Лоррэн Кальтенбах

Мария София: тайны и подвиги наследницы Баварского дома

© Л. Кальтенбах, 2021

© О. А. Федотова, перевод, 2022

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2022

* * *

Одетте Кальтенбах, моему «Плезиозавру».

Квебекцу Бернару Ландри из Вершера и Мосси Ноага Уэдраого из Тензиенго, под чьей сенью я выросла…

Благодарности

В Риме: Кристиану Массе, послу Франции; Клеру Раулину, советнику-посланнику посольства Франции; Жану-Шарлю Скокару, начальнику отдела безопасности дворца Фарнезе; Анне Кротофф-Губерти, заместителю генерального секретаря Французского института Рима; доктору Марко Грилли, секретарю префектуры секретных архивов Ватикана; доктору Раффаэлю Питтеллу и Винченцо Де Мео из Государственного архива Рима.

В Неаполе: Джиджи Ди Фьору.

В Гаэте: Монике Марцулло из ассоциации Pro Loco Gaeta; Лоренцу Марандоле, администратору Centro Guide Turistiche, и Линде Контрерас.

В Аричче: Сюзанне Жирадин.

В Милане и Каннах: Меррику Каттету.

В Мюнхене: доктору Клаудии Клаусс и профессору Фолькеру Клауссу; доктору Бенита Бернингу, нотариусу архива архиепархии Мюнхена и Фрайзинга; господину Мартину Баару из прихода св. Бонифация.

В Аугсбурге: сестре Бенедикте Хинтерсбергер («Приорин») и сестре Элеоноре Вайс из доминиканского монастыря Святой Урсулы.

В Брюсселе: отцу Люку Терлиндену и Клод-Анне Шрейден из прихода Сент-Бонифас.

В Париже: Фредерику Миттерану, бывшему министру культуры и коммуникаций; Альберту Тоскани; Эрику Менсион-Риго, профессору социальной и культурной истории Университета Париж-Сорбонна; Фабрису д’Альмейду, профессору современной истории Университета Пантеон-Ассас; Эрику Ансо и Адриану Гетцу, преподавателям Университета Париж-Сорбонна; Бруно Нугайреду; Аньес Видали; Жоэлю Верону-Дюрану; Валери Дюмейж; Доминику Миссику; отцу Бруно Хорайсту из прихода Магдалины и Ксавье Лефевру из прихода Сент-Огюстен; сотрудникам дипломатических архивов Министерства иностранных дел, Национального архива (Париж и Пьерфит) и архива Парижа; Муниру Мускильо и Гийому Винару.

В Гарреваке: Кину, Каролине и Пьеру-Александру.

И везде Клементине и Маржолене Портье-Кальтенбахам.

Пролог

Память предков – это архив народов и генеалогия мира. Так пускай же у каждого будет своя память, пусть каждый сохранит имя и историю своих отцов. Он должен завещать их потомкам как свое главное богатство.

Жак Буше де Пертес. Мнение мсье Кристофа [1]

Живым мы обязаны уважением, мертвым мы обязаны только правдой.

Вольтер. Эдип

В начале был Гарревак

Элен, моя прабабушка, долгое время не знала, что Дэзи была тайной племянницей Сисси. В детстве она смотрела на свою кузину без удивления, не пытаясь разгадать ее секрет. Единственное, что она хотела знать, – это дату и время ее прибытия на близлежащую станцию Ревель. Для нее не существовало ни хорошей прогулки, ни достойного времяпрепровождения, ни солнца в Гарреваке без той, что была ее самой близкой и лучшей подругой.

Гарревак – это старинный фамильный замок на юге Франции, расположенный посреди равнины, которая граничит с холмами Пюилорана и простирается до Монтань-Нуара; край, где дует теплый южный ветер, земля обетованная, где живут в свое удовольствие и наслаждаются всеми возможными гастрономическими изысками. В этом уголке юго-запада люди все еще налегают на фуа-гра, добавляя его во все блюда, в закуски, в пироги, в мясной фарш, в птицу с трюфелями. Я до сих пор слышу, как мои тети со свойственной им словоохотливостью и сочным акцентом заявляют, что все это никогда не вредило ни их фигуре, ни их здоровью. Что касается замка с его розовыми фасадами и острыми крышами – он совсем не изменился. Он все такой же, каким его знали Элен и Дэзи. Конечно, он уже мало похож на цитадель времен религиозных войн. Однако под его уютным обличием кроются крепостные стены XV века и следы сражений виконта Тюренна. Его остов так же стар, как и величественный дуб, растущий перед ним и по праву занимающий первое место среди прочих деревьев парка. Вот уже полтысячи лет эти двое приглядывают друг за другом, как фарфоровые декоративные собачки, на земле Лорагуэ.

По стечению обстоятельств, связанных с наследованием и превратностями любви, этот дом попал в руки католиков. Однако в жилах моих кузин все еще течет старинная кровь еретиков. Наша семья, альбигойский[2] род с незапамятных времен, приняла Реформацию 1550 года. Она должна была вскоре завладеть землями Гарревака. Каждая провинция, каждая епархия по-прежнему были очагом гражданской войны. И, как мы склонны весьма часто забывать, эти годы религиозного противостояния ввергли Францию в хаос и непоправимую неразбериху, описанную Аленом Пейрефитом в его книге «Зло по-французски» (Mal français).

Мои кузины ухаживают за этим замком так же, как они баловали бы крепкого старика, и даже с еще большей любовью, ведь его долгая история слилась с их собственной. Это задача не из легких: пятисотлетний дом требует постоянного ремонта. Три зимы назад, чтобы заручиться поддержкой государственных органов и любителей старых зданий, они создали ассоциацию и попросили меня возглавить ее. Казалось, мои покойные близкие напоминали мне о себе с небес. Они привили мне дух семьи, то звено, что объединяет и связывает воедино поколения, судьбы, радости и несчастья. И к тому же это предложение моих дорогих отступников напоминало своего рода покаяние. Это гугенотское руководство успокоило бы наших предков, которые лежат в глубине парка, под сенью лиственной ограды.

Наша ассоциация ставит перед собой цель инвентаризировать выцветшие пергаменты, по которым можно проследить историю рода и которые слишком долго томились в замковой башне. В XIX и XX веках наши предшественники ограничивались лишь тем, что принесли в салоны несколько украшений, подписанных королевским секретарем. В остальном же наши предшественники, похоже, проявляли некоторое безразличие к этим свидетельствам семейного прошлого. Несомненно, древние письмена доступны лишь палеографам. Факт остается фактом: если вам улыбнулась удача и вы владеете документами предков, охватывающими более двадцати поколений, то ваш святой долг – вернуть их к жизни, прежде чем они станут жертвой плесени или мышей. Вы желаете этого, так как вы вдобавок убеждены, что все эти накопленные воспоминания представляют собой некую таящуюся глубоко внутри нас область, которую еще предстоит открыть.

Подписание нашего устава «1901» и экзальтация от нескольких бокалов шардоне подтолкнули меня извлечь Дэзи из тьмы забвения.

В конце концов она тоже была частью истории замка. Хотя наши предки благочестиво хранили ее тайну, раскрыть ее по прошествии 150 лет уже не казалось мне угрозой для священных прав общественной морали. Напротив, я собиралась способствовать отпущению грехов и успокоить благотворным бальзамом некоторые покаянные души, погребенные в забвении.

Далекие воспоминания

Именно дочь Элен, моей бабушки по отцовской линии, рассказала мне о существовании таинственной племянницы Сисси[3]. И, по правде говоря, именно ради нее я собиралась приступить к этому исследованию.

Бабушке было девяносто семь лет, когда она впервые подробно рассказала мне об этом. Таковы протестанты (каждый кокетлив по-своему): они любят похваляться рабами на галерах и своими пасторами, сожженными на кострах. Куда реже они тщеславно распространяются о мирской суете. Хотя моя бабушка рассказала мне все о наших мучениках времен гугенотов, я не знала ни об одном из ее многочисленных воспоминаний о жизни фаворитки. Она родилась в 1900 году, прожила свой век с неиссякаемой энергией, а затем угасла, как свеча, накануне своего столетия.

За два года до ее смерти мне пришла в голову хорошая идея взять интервью у моего «Плезиозавра». Мы встретились в «Ростане», парижском кафе, расположенном напротив Люксембургского сада. Я прибыла первой и старалась учуять запах ее «Калеш» – этих духов марки «Гермес», у которых такой пьянящий и тяжелый аромат, что я задавалась вопросом: не приведет ли это однажды к краху этого очаровательного остатка затонувшего мира? Вдруг появилась она, все такая же безупречная, с напудренным носом и тростью Дерби в одной руке, а в другой – с лакированной сумочкой, в которой в любое время года лежали футляр для пудры и пара шелковых или лайковых перчаток. Бабушка была маленьким шедевром цивилизации. Она обладала живым и игривым умом, врожденной склонностью к озорству, отвращением к педантизму и прежде всего простотой женщин того мира, о котором говорил Барби д’Оревильи, – той простотой, которая передается по наследству, которая очень мудра и глубока, в которой смешиваются и примиряются между собой искусство и естественность. Это ни в коей мере не мешало бабушке давать волю ее инстинктам доминирования. Она умела испепелить взглядом тех, кто не проявлял достаточно поспешно положенную вежливость. Официанты кафе быстро это поняли. Они стояли навытяжку и подавали ей бумажные салфетки, необходимые для моей работы мемуаристки.

Восемьдесят лет назад эта старушка, морщинистая, как перезрелое яблоко, испытала на себе исступленную атмосферу Монпарнаса в «ревущие 20-е». Она носила Mitsouko, ожерелья до пояса и шляпку «клош», надвинутую на бледные глаза. Она проводила послеобеденное время, рисуя обнаженную натуру в студии Гранд Шомьер или делая наброски углем, запечатлевая посетителей Кафе дю Дом или «Ля Куполь». Это было сразу после Первой мировой войны; ее мать Элен, кузина Дэзи, только что скончалась после продолжительной болезни в замке Гарревак. Не зная, как утешить ее, отец позволил ей поступить в Академию Джулиана на улице Берри, которая затем переехала на улицу Драгон. И вот так случилось, что в этом мире всевозможных приличий и условностей, в Париже, все еще застрявшем в XIX веке, эта молодая кальвинистка обрела свободу и могла сколько ей было угодно посещать различные злачные места, куда забредали Фицджеральды, Фуджита, Кислинг и Ман Рэй.

Ее истории были тем более привлекательны, что она была одарена исключительной памятью, упорядоченным умом, который методично классифицировал воспоминания, фамилии, имена и даты: смерть опекунов ее бабушки на набережной Вольтера в Париже, во время большого наводнения 28 января 1910 года; испанский грипп в 1918 году; пение «Тэ Дэум» в Нотр-Дам, через шесть дней после перемирия[4]; визит в Лондон с соболезнованиями Диккенсам[5] в память о молодом Седрике, погибшем в битве при Льюз-Вуде; поездка в Соединенные Штаты, чтобы вручить американцам копию статуи Призывника из Политехнического института; спуск по Потомаку на борту «Сильфиды», яхты Вудро Вильсона, по пути в Вест-Пойнт, на ужин в доме Макартура, где она сидела рядом с генералом Першингом[6]; импровизированное возвращение на военно-морском судне в компании короля и королевы Бельгии; уроки акварели с будущей герцогиней Кентской; вечера в отеле «Ламберт» с князем Чарторыйским; добрые дела ее отца с Коко Шанель и принцессой Гика (она же Лиана де Пуги); обморок в объятиях Сименона в Дельфзиле, на борту корабля «Острогот»… И подумать только, что она собиралась меня покинуть, не рассказав мне всего этого.

В разгар этого фейерверка, достойного краткого описания в журнале L’Illustration, речь зашла о тайной дочери сестры императрицы Сисси. Несмотря на великолепие своего происхождения, эта маленькая полуфранцузская, полубаварская католичка совсем не привлекла моего внимания. Дэзи осталась в XIX веке, это было поколение моей прабабушки Элен: в нем не было того аромата воспоминаний, что исходил от свидетельницы «ревущих 20-х», сидевшей прямо передо мной во плоти. Поэтому я довольствовалась тем, что подвела итог жизни этого загадочного ребенка на нескольких свободных листах бумаги. С тех пор они затерялись в моих переездах. Это не имело значения, думала я, так как была уверена, что сохранила в памяти основную информацию. Дэзи была плодом любовной связи между королевой Неаполя и нашим кузеном, Эммануэлем де Лаваис (произносится как Лава-и-с), французом, поступившим на службу в папские зуавы в Риме в начале 1860-х годов. На следующий день после своего рождения девочка была доверена отцу. Однако связь с августейшей матерью никогда не прерывалась, поскольку мать и дочь тайно встречались каждый год в Поссенхофене, в Баварии. К сожалению, Дэзи очень рано умерла от туберкулеза. Насколько я помню, парижская пресса была поражена присутствием государыни на похоронах безвестной девушки в церкви Магдалины. Последнее воспоминание – День всех святых: Элен, моя прабабушка, а позже и моя бабушка никогда не забывали прийти и положить цветы на могилу своей кузины. Таково было содержание моих воспоминаний…

Я поделилась этой информацией десять лет спустя на сайте, посвященном Габсбургам. Мы летели в Тулузу с моим братом и его дочерями на семейный юбилей в Гарреваке. Чтобы привязать моих племянниц к этому дому, я с избыточным красноречием рассказывала историю Дэзи, убежденная в том, что это ярче запечатлеется в их очаровательных головках, чем суровый рассказ об отмене Нантского эдикта. Проверяя в интернете имя королевы Неаполя, я поняла, что у меня есть больше информации о тайном ребенке, чем у поклонников баварских принцесс, которые все еще задавались вопросом о ее существовании или считали ее отпрыском какого-то бельгийского графа (того самого Армана де Лаваиса!). Поэтому я оставила сообщение, которое ушло в архив, ибо почти пятнадцать лет спустя можно найти его следы на нескольких франкоязычных сайтах, посвященных Виттельсбахам. Этим я заслужила несколько писем от лихорадочных незнакомцев, как будто бы я держала в руках истинную личность Железной Маски или окончательное доказательство существования Несси, лохнесского чудовища.

Загадка запретной любви королевы Неаполя, отложенная в сторону более чем на столетие, казалось, возродилась живее, чем когда-либо. Ведь Дэзи не была ни исторической химерой, ни персонажем вымышленной легенды. Она существовала. Ее история создавалась в тишине подпольной жизни. Ее приютили, приняли в семью опекуны-благотворители, которые запретили себе упоминать о ее происхождении кому бы то ни было. О ней практически ничего не было известно. Тьма, которая окружала ее колыбель, распространилась на всю ее жизнь, а затем покрыла собой и ее гробницу. Если эта мгла когда-либо и рассеивалась, то не более чем наполовину. В начале XX века графиня Мария Луиза фон Лариш-Валлерзе, еще одна племянница великой императрицы Елизаветы, конечно, раскрыла ее существование, но эта смутная свидетельница, вовлеченная в драму Майерлинга, пролила на нее лишь слабый свет и дала крайне неполную информацию.

«Королева-воин» Марселя Пруста

Прежде чем начать рассказ о Дэзи словами «В некотором государстве…», как это сделал бы уважающий себя сказочник, мне пришлось обратиться к источникам и окунуться в архивы в поисках покоящихся там документов того времени, и для начала попытаться через полуторавековую пропасть дотянуться до ее родителей, чтобы воскресить ту страсть, в которой они так и не посмели признаться обществу.

По пути мне предстояло встретиться с моей главной героиней, Марией Софией Баварской, которую нужно было возвести на ее законное место. Мать Дэзи, теперь уже давно позабытая, когда-то пользовалась громкой славой и известностью. Принцесса по рождению, королева в замужестве и героиня романа по характеру, она вдохновляла Александра Дюма, Альфонса Доде, Габриэле д’Аннунцио, а также Марселя Пруста, который воскресил ее в своем романе «В поисках утраченного времени» и окрестил «королевой-воином».

Если время и отодвинуло ее фигуру в полутень, превратив в одну из тех, что встречаются на фоне других, более выдающихся биографий, то это произошло потому, что правду об этой женщине можно было бы узнать только благодаря сотрудничеству с Францией. Немцы описали ее баварское детство, итальянцы – годы, проведенные ею по обе стороны Альп, и связи тех лет – каждый из них внес свою хронологическую лепту и свои откровения. Однако работа по объединению всех этих разрозненных событий и источников, напоминающая собирание пазла, не могла быть выполнена без ключевых персонажей, Эммануэля и Дэзи. За вычетом тогдашних страстей и тех лет, которые королева Неаполя провела во Франции, ее судьба была обречена остаться в полумраке, где больше тени, чем света, в том пространстве неопределенности, где биографы мало чем рискуют.

Поэтому мое исследование было направлено прежде всего на то, чтобы завершить и пролить свет на портрет этой необыкновенной женщины, сестры знаменитой Сисси, которая всю свою жизнь была прикована к памяти двух дорогих ее сердцу людей. Говоря проще, она должна была помочь мне найти ее дочь, нашу двоюродную сестру. Благодаря нескольким разрозненным данным, нескольким проблескам света, посеянным то тут, то там, я надеялась приблизиться к забытому лицу Дэзи, найти захоронение и в свой черед прийти и возложить цветы на ее могилу.

Конечно, я не могла предвидеть результат. Мне пришлось отправиться в долгое путешествие, чтобы докопаться до истоков этой истории, погрузившись в 1840–1860 годы, в этой мелкой, старомодной Европе, где по итогам Венского конгресса некоторые народы, раздробленные и подавленные, начинали отстаивать свое право на жизнь.

Часть I

Героиня Гаэты

Эта доблестная женщина, эта королева-воин, которая сама стреляла на валах Гаэты и всегда была готова рыцарски прийти на помощь слабым.

Марсель Пруст. В поисках утраченного времени

Она приближалась мужественным шагом, прелестная в свои девятнадцать лет, стянутая, как в корсете, в чудный корсаж, улыбаясь из-под перьев своей шляпы. Не моргая от свистящих пуль, она устремила на солдат свой взгляд, опьяняющий, как колебание знамен.

Габриэле д’Аннунцио. Девы скал

Сколько раз у ледяных стен осажденной Гаэты наш незабвенный Танкреди говорил мне о вас.

Джузеппе Томази ди Лампедуза. Гепард

Разразившаяся катастрофа

Осень 1860 года, Тирренское побережье.

Мария София садится в седло, уже верхом провожает глазами светящийся след бомб, которые падают на лачуги, поднимая огненные вихри. Не теряя своей прекрасной уверенности, она обжигает крестец своего коня ударом хлыста. Что ей до опасности! Она покидает королевскую крепость и, не скрываясь, пересекает город. Она пообещала доставить белье и корпию[7] французским монахиням, которые ухаживают за ранеными в церкви Благовещения[8].

Вот уже несколько дней артиллерия противника не ограничивается стенами цитадели, она яростно бьет и по домам. В осажденном городе черная грязь, вызванная непрекращающимися дождями, усугубляет ужас от взрывов, крушения стен и обрушающихся кровель. Жители беспорядочно мечутся, напуганные бомбардировками. Однако их угасающие силы возрождаются при виде этой бесстрашной всадницы, этой богини-воительницы, рысью прокладывающей себе путь. Эта женщина – их суверен![9]

Изгнанные из Неаполя краснорубашечниками Гарибальди, король и королева Обеих Сицилий укрылись со своим двором в морской крепости Гаэта. Они защищают свой последний город в отчаянной борьбе. Через месяц после их прибытия в этот последний оплот начались 102 дня ужасной осады, 75 из которых прошли под вражеским огнем. Итальянцы против итальянцев! Осаждающие – шестнадцать тысяч пьемонтцев под командованием безжалостного генерала Энрико Чальдини – установили свои батареи на грозные позиции подле монастыря капуцинов и Святой Агаты, чтобы вытеснить одиннадцать тысяч человек, последние остатки королевских войск[10].

В это утро Франциск II не сопровождал свою жену, поднявшуюся на стены цитадели, чтобы поднять дух войск и осмотреть укрепительные работы на набережной[11]. Ни физически, ни морально король не чувствовал себя пригодным для войны. Он не мог сомкнуть глаз. Всю ночь напролет волны бились о скалы с неумолимостью свирепого зверя. А хуже всего то, что его обращение к государям Европы не возымело никакого эффекта. Никто не придет на помощь его осажденной королевской семье. Все канцелярии в виде ответа присылали пустые пожелания или холодное сочувствие. Только один голос в его поддержку раздался в Тюильри, голос императрицы Эжени. Она считает ужасным отказать тонущему человеку в спасательном канате[12]. Но ее не послушали…

Мужество покидает монарха, он дрожит всем телом, руками охватив голову. Он больше не может выносить ни крики чаек, ни порывы ветра, жалобно стонущие в коридорах старого замка. Он проклинает злой рок и свою потерянную жизнь, которой он так неумело распорядился. Вот он сидит тут, как в мышеловке, хотя мог бы бежать в Испанию, в Севилью, если бы его жена, королева, не разубедила его в интимной беседе: «Если вы должны упасть, то падайте величественно, как владыка, приносящий себя в жертву!»

Из них двоих в Гаэте именно она была душой сопротивления и истинным мужчиной, настоящая амазонка! Здесь она перевоплотилась в солдата, отказавшись от роскошных кринолинов в пользу одежды для верховой езды и просторного калабрийского плаща. В этом одеянии ее образ и стал известен всему миру! Международная пресса следит за агонией Королевства Обеих Сицилий[13]. Очарованная этой молодой женщиной и ее безумной храбростью, жена Луи-Наполеона Бонапарта выразила горячее желание увидеть лицо этой удивительной правительницы Неаполя. Так как все фотографы бежали из Гаэты, пришлось специально выслать на место одного из представителей этой профессии. Таким образом, героиня смогла послать Его Императорскому Величеству портрет, на котором она изображена в полувоенной форме, надеваемой ею для смотра солдат и батарей: венгерская шляпа с перьями, длинная блуза-туника с кожаным поясом, брюки в турецком стиле и мягкие сапоги[14].

Вдали от итальянского побережья, посреди Атлантики, другая императрица, бежавшая на Мадейру от тирании венского двора, беспрестанно говорит о своей сестре с дамами, сопровождавшими ее в курортной жизни[15]. С тех пор как пьемонтцы бомбардируют Гаэту, Сисси больше не радуется тому, что ее окружает. Океану цвета гиацинта, мягкому, бледному оттенку банановых деревьев, зарослям глициний и магнолий, всем красотам этой земли обетованной больше не удается облегчить ее сердце. Она следит за помощниками командира, посланными императором Францем Иосифом, которые приносят известия о пленнице. Мария София должна была приехать к ней на португальский остров[16]. Почему она упорно продолжает оставаться в ловушке со своим жалким супругом? Почему она отказывается сдаться? Потерять корону! Для императрицы это не самое большое несчастье. Рисковать жизнью ради человека, которого никогда не любила, кажется ей куда худшим выбором[17]: «Привезли ли письмо? Известий снова нет! Почему сестра не пишет?»

Это ожидание превращается в пытку… Но у Марии Софии почти нет времени писать. С рассвета до ночи она на валах, пробуждая своим присутствием доблесть войск, разделяя их усталость и чуть ли не их сражения. Мы видим ее в зеленой шляпе с перьями, пробирающуюся между батареями, бросающую вызов врагу посреди зажигательных бомб, поджигающую фитиль пушек огнем своей восточной сигареты, произносящую речь перед толпой с белым флагом Бурбонов. Когда она проходит рядом с ними, канониры оставляют свои пушки и бросаются на колени, чтобы поцеловать край ее платья.

«Это Мадонна пушечных ядер!» – кричат артиллеристы. Все в ее присутствии становятся львами.

В свои девятнадцать лет она сражается с мужественной доблестью, оставаясь при этом милосердной сестрой для больных и раненых. Однажды она подменяла монашку, убитую на ее глазах осколком бомбы[18]. С тех пор она каждый день посещает один из трех госпиталей, собственноручно подносит стакан воды бедным страждущим, утешая их, помогая им, перевязывая их раны своей царственной рукой. Зрелище этой человеческой резни поистине устрашающе. Здесь мало лекарств и еще меньше хлороформа. Солдаты лежат, прижавшись друг к другу, некоторые на матрасах, большинство на подстилке из соломы или на голом камне. То тут, то там виднеется то раздробленный череп, то рана, которая уже даже не рана, а нечто бесформенное и безымянное, смесь костных осколков, пульсирующих мышц и лоскутов ткани. Сепсис повсюду, гной проступает со всех сторон, как если бы его посеяли хирурги, которые работают без передышки под звуки пушечной пальбы и ампутируют ноги, руки и ступни со всей возможной скоростью. Из глоток этих порубленных, изувеченных людей раздаются хрипы, проклятия и даже вой. Но как только появляется молодая женщина, все они приподнимаются с криком: «Да здравствует королева!» И весь секрет этой великой солдатской любви заключается в том, что она сама любит их. Марии Софии только они и нравятся.

Около четырех часов она возвращается верхом на королевскую батарею. Артиллеристы Чальдини следят за ее прибытием в подзорную трубу. Как только они замечают королеву, канонада усиливается, как будто бы они целились в нее лично. Можно даже увидеть, как вражеские ядра летят в море и поднимают фонтаны рыб, падающих к ее ногам![19] Она поднимает их с улыбкой. «Я обязана сделать все, что в моих силах, ради тех, кто сражается и страдает за наше дело», – ответила однажды Мария София швейцарскому солдату, призывавшему ее спрятаться в укрытие.

Есть что-то рыцарское в героической натуре этой женщины, опоздавшей на четыре века, которая в лучшие годы Средневековья бесстрашно выступала бы во главе своих солдат с мечом в руке, как Орлеанская дева[20]. Мужество – это редкость, и перед лицом опасности многие люди оказываются бессильны. Большинство жителей, мужчины, женщины и дети, бросают свои дома, чтобы попасть на борт «Дагомеи» – последнего из еженедельных пароходов. Несколько иностранных полномочных представителей, которые последовали за государями в их изгнание[21], покидают это место. 20 ноября свекровь Марии Софии, вдовствующая королева Мария Тереза, в сопровождении семи детей, включая графа Кальтаджироне, которому нет еще и четырех лет, также отправляется в путь, чтобы укрыться в Риме, под защитой папы.

Франциск II уговаривает свою супругу присоединиться к ним. Это пустая трата времени, ведь в жилах молодой женщины течет знаменитая кровь Виттельсбахов. Она останется, чтобы дать всем пример стойкости и мужества. Всем тем, кто хочет оградить ее от опасности и оберегать ее, она отвечает: «Будьте спокойны! Раз мужчинам не хватает мужества, пускай хотя бы женщины проявят его!»[22]

Пьемонтцы бросили в колодцы туши мертвых животных, чтобы заразить воду. В начале декабря сыпной тиф, дизентерия и голод начали опустошать город[23]. Более восьмисот больных борются с недугами, стоны разносятся со всех сторон. Десятки людей умирают каждый день.

Среди жертв оказался также и исповедник Марии Софии[24]. Кладбища находятся за стенами, и никто не знает, что делать с трупами, которые вывозят на мусорных повозках в импровизированные братские могилы.

Седьмого января пушечное ядро разрушило помещение над туалетной комнатой королевы, в то время как из-за другого снаряда обломки попали в окна гостиной, где она находилась. Чальдини официально потребовал, чтобы на крыше был поднят черный флаг, как над госпиталями, чтобы она не стала мишенью для бомб[25]. В действительности же он всеми силами старался подставить правителей под пули, явно надеясь на их смерть.

«Ваше Величество хотели увидеть снаряды? Ваши пожелания исполнены!» – говорит испанский посол Бермудес де Кастро государыне.

«Я бы хотела получить небольшое ранение», – бесхитростно отвечает она.

Знававшая щедрость неаполитанского королевского дворца с его мраморными лестницами, роскошными комнатами, наполненными шедеврами искусства, с его террасными садами с видом на самую прекрасную панораму в мире, привыкшая к сказочным резиденциям, Каподимонте, Казерте или Ла Фаворит, отныне она будет довольствоваться сырым казематом, примыкающим к бастиону Фердинанда! Это новое жилище довольно велико, но оно одновременно служит вынужденным убежищем для всех министров и администрации. Доски и импровизированные перегородки образуют множество комнатушек, разделенных узким коридором, по которому снуют штабные курьеры под руководством лакеев без ливреи.

Сухопутные и морские батареи беспрерывно извергают огонь, опустошение и смерть. Вражеский флот теперь использует электрические приборы, чтобы освещать свои мишени и продолжать бойню по ночам. В самом начале осады французская эскадра встала на якорь перед крепостью, держа вражеский флот на расстоянии[26]. Она защищала город от бомбардировок со стороны моря и позволяла марсельским фелукам снабжать его продовольствием и боеприпасами. Но лондонский кабинет министров добился ухода французов, напомнив Наполеону III о священном принципе нейтралитета, который он так яро исповедовал[27]. С тех пор по ночам небольшие барки пытаются прорвать блокаду, организованную пьемонтскими крейсерами. Своего рода героическое головокружение охватило осажденных, которые больше не считаются с жизнью. Случались эпизоды самопожертвования, граничащие с фанатизмом, как, например, у солдат, которые покидают крепость, чтобы принести себя в жертву и умереть в бою. Бомбардировки становятся все более интенсивными и жестокими, они теперь обрушиваются даже на больницы и церкви, чтобы подавить моральный дух осажденных[28].

В Неаполе были организованы прогулочные поездки, чтобы понаблюдать за резней в Гаэте. Эти не самые гуманистические туры осуществляются английской компанией. Два корабля, «Темза» и «Принцесса», отправляются поочередно каждый вечер в полночь из столицы. За четыре дуката любители острых ощущений могут отправиться поглядеть на то, что Пьер-Жозеф Прудон[29] называет «возвышенным ужасом канонады»[30].

В Мюнхене царят суматоха и смятение. 2 февраля происходит стихийная демонстрация. Все администрации и магазины закрываются, а население Баварии стекается к церквям, чтобы помолиться за Ее Величество королеву Марию Софию, рожденную на этой земле[31].

Три дня спустя, 5 февраля 1861 года, примерно в три или четыре часа пополудни наносится смертельный удар… Получив секретную информацию от предателей, Чальдини сосредоточивает огонь своих пушек на самом крупном пороховом хранилище Гаэты. Склад боеприпасов Сент-Антуан взрывается[32], а вместе с ним и бастион Денте ди Сего, и все близлежащие дома, создавая брешь в укреплениях шириной от тридцати до сорока метров. Гул пожара доносится до Неаполя. Осаждающие аплодируют, наблюдая за этим зрелищем с башни Мола и из штаба на вилле Капозеле. Более трехсот артиллеристов и гражданских лиц убиты, насчитывается четыре сотни раненых. На месте бастиона осталась лишь огромная пропасть, заполненная трупами, человеческими останками и ранеными. Бросая вызов опасности, Мария София тотчас же спешит туда. Она бродит, как призрак, среди дымящихся руин. Нет ничего более ужасного. Ничего более отвратительного. С этого дня только одно чувство позволяет ей взглянуть на людей без порицания и на небеса без сомнения – и это надежда на правосудие…

После короткого перемирия для извлечения изувеченных из пропасти Чальдини отказывается предоставить дополнительную передышку, которая позволила бы оказать помощь другим жертвам, оставшимся в живых. Сардинский генерал возобновляет пальбу и обстреливает носилки[33]. В этот же вечер старый баварский солдат[34], который был тяжело ранен, просит встречи с королевой. По настоянию несчастного один из его товарищей идет за горничной Марии Софии. Государыня поспешно одевается, и ее ведут к постели умирающего.

«Ваше Величество, – говорит он, – я умираю за ваше дело, я подумал, что вы не откажете мне в последней просьбе. Я оставил жену и ребенка в нашей стране. Я бы хотел оставить им те небольшие деньги, которые откладывал из своей зарплаты, но я не уверен, что они дойдут до них. Я прошу вас не оставить их».

«Я обещаю вам это. Сегодня утром будет отдан приказ на этот счет. Если вы умираете, сдержав свое слово, рассчитывайте на то, что и я сдержу свое», – говорит она, вложив свою руку в руку солдата.

Она прислушивается к последнему вздоху храбреца, закрывает ему лицо и уходит только после того, как отданы все необходимые распоряжения для исполнения последней просьбы усопшего. Сколько еще смертей потребуется, чтобы спасти ее собственную жизнь? При одной только этой мысли она приходит в отчаяние.

Габриэле д’Аннунцио в своей книге «Девы скал» назовет ее «Баварской орлицей», а также опишет это великое бедствие, эту жуткую осаду, Гаэту, переполненную солдатами, лошадьми и мулами, и железный град, который иссекает ее, разбивает, опрокидывает, поджигает, все гуще и оглушительнее, прерываемый лишь короткими перемириями, заключенными ради того, чтобы похоронить уже разлагающиеся трупы. Лампедуза добавил в своем «Гепарде», что в Гаэте уже ничего не спасти, кроме чести, то есть отнюдь немногое…

Через восемь дней после страшного взрыва город сдался[35]. В декабре Франциск сообщал Наполеону III, что он хочет умереть на площади: «Пав с мужеством, с честью, я останусь достойным имени, которое ношу»[36].

Но что в этом толку! Город теперь представляет собой лишь кучу обломков. Артиллерия выведена из строя. Боеприпасов больше нет, как и еды. Тысяча пятьсот человек заболели сыпным тифом. Король довел сопротивление до того крайнего предела, которого требовало достоинство его короны. Теперь он намерен действовать как правитель и как отец, а не как полководец, избавив войска, готовые пролить всю свою кровь до капли, от последних ужасов осады.

На время переговоров Чальдини отказался приостановить боевые действия. В течение трех дней он продолжал засыпать площадь снарядами и бомбами. В осажденном городе каждый продолжал выполнять свой долг. Читаются молитвы. Месса совершается на импровизированных алтарях. Сражаются уже только с одной-единственной целью: умереть. Человек умирает просто, безвестно; жертвы останутся почти полностью безымянными. Последним мучеником пьемонтской свирепости станет семнадцатилетний артиллерист, служивший на Трансильванской батарее[37]. Его останки так и не будут найдены.

Наконец-то! Соглашение подписано. В заливе Гаэты вновь воцарились тишина и спокойствие. После пятимесячной обороны и семидесяти тысяч пушечных выстрелов государи складывают оружие, но на почетных условиях. Они могут уйти с военными почестями, вызвав восхищение Европы.

Вечером после подписания капитуляции Франциск до поздней ночи благодарит своих офицеров. На следующий день, 14 февраля, утро пасмурно. В семь часов, до того как пьемонтцы короля Виктора Эммануила вступят во владение городом, Их Величества покидают свой каземат и проходят вдоль строя неаполитанских солдат. Эти мужчины, в слезах, оборванные, измученные усталостью, в последний раз присягают своему государю. Франциск II проводит смотр своих войск, ведя под руку жену, у которой на устах грустная и нежная улыбка. В полях бьют барабаны, порванные, окровавленные флаги склоняются к земле. Исхудавшая Мария София останавливается на каждом шагу, чтобы ответить этим добрым малым, которые хотят попрощаться с ней и поцеловать ее руки. Затем государи и их свита спускаются к морю по крутой тропе.

Они поднимаются на борт «Чайки», французского парохода, отделенного от других судов эскадры контр-адмирала Ле Барбье де Тинана[38]. Разъяренный Чальдини предложил им покинуть крепость на корабле, переименованном в «Гарибальди»! Это был старый Veloce[39], спущенный на воду несколькими месяцами ранее с верфей Кастелламаре-ди-Стабия в честь дня рождения монарха, который в июле предыдущего года под этим последним названием был первым предательским кораблем эскадры Бурбонов[40].

Музыка играет «Гимн королю» Паизиелло[41]. Послед– ние жители Гаэты машут из окон белыми платками. Послы, министры, несколько генералов и офицеров, королевские слуги и полдюжины французских офицеров поднимаются на борт корабля, который останется в гавани более часа, а потом около 9 часов утра наконец поднимет якоря.

Франциск II раскидывается на стуле, с сигарой во рту, с надменным видом Прометея европейских монархий. Его не мучают сомнения. С вершины скал Гаэты он защищал не только свой трон и независимость своего народа, но и дело всех государей на континенте. Позволив ему пасть, они дали обрушиться дамбе, сдерживавшей революционный потоп. Завтра, уверен он, этот потоп захлестнет все, положив начало еще более грозным конфликтам…

На другом конце капитанского мостика, небрежно опираясь о пушечный ствол, королева стоит рядом с маркизой де Ренди[42] и герцогиней Сан-Чезарио[43]. Она выглядит крайне удрученной, покидая эту землю, которая пять месяцев освещалась ее присутствием и которая останется пропитанной ее славой и ее жертвой.

С берега слышны крики сицилийских солдат: «Viva il Re!» – последнее прощание тысяч мужчин королевской армии, армии отныне военнопленных[44]. Мы видим, как они срывают свои погоны, ломают шпаги и бросают их на землю. На памятнике мыса Орландо белый флаг Бурбонов только что был спущен, и теперь поднимают зелено-бело-красный триколор с Савойским крестом. Впервые по щекам Марии Софии текут крупные слезы. Она уединяется на корме корабля, прислонившись к перилам и созерцая зубчатые скалы Гаэты. О чем она думает? О своей потерянной короне? О людской дикости? Нет! Она с грустью вспоминает франконские леса, где прошло ее детство…

Род Виттельсбахов

Как и ее сестра Сисси, Мария София Амелия была воспитана в Баварии с такой простотой, как если бы ей предстояло жить жизнью добропорядочной представительницы буржуазии. Она принадлежала к династии Виттельсбахов, еще более древней, чем династия Капетингов, и с 1180 года рождавшей на свет баварских герцогов; род, богатый художниками, поэтами, неврастениками и даже сумасшедшими.

Она была шестым ребенком и самой любимой из пяти дочерей королевского шурина, герцога Максимилиана Иосифа, которого признают самым необычным и красивым принцем в Европе. Он был неотразимым и вызывающим симпатию человеком, готовым странствовать по свету от страны к стране, от страсти к страсти. Генерал кавалерии, он имел большую склонность к искусству и литературе, чем к военной науке. Максимилиан Иосиф объездил весь мир, пересек пустыню на верблюде, играл на цитре с вершины пирамиды Хеопса. Двери его дома были открыты для всех баварских художников и интеллектуалов. Он собирал книги и сам публиковал их под псевдонимом «Фантазус». В числе его произведений – рассказы о Египте, Сирии и Нубии, вызвавшие большой ажиотаж в Европе, и коллекция песен и мелодий из Верхней Баварии, и наконец, «Лукреция Борджиа» – подражание драме Виктора Гюго.

Отец большого семейства, он старался жить по возможности отдельно от своей жены и детей. Город наводит на него скуку, светская жизнь и протокол тяготят его[45]. Он никогда не бывает так счастлив, как в грубой вареной коже своих баварских бриджей, когда он пьет пиво, смеется, сквернословит, поет в тавернах. Наконец, как и все люди, которые не пренебрегают никакими радостями жизни, он имеет несколько любовниц и внебрачных детей. По правде говоря, Максимилиан – один из тех людей, которые покоряют своей харизмой, если наблюдать за ними на расстоянии, не страдая от их выходок[46]. Его жена встает на его сторону. Скромная и набожная герцогиня Людовика довольствуется ролью неизменно внимательной, благоразумной и умелой матери, которая следит за их многочисленным потомством.

Когда дети были маленькими, с наступлением весны семейство переезжало в Поссенхофен, к юго-западу от столицы Баварии. Там малыши резвились в чудесном парке с очаровательным зверинцем. Смеясь, они по собственной прихоти погружались в знакомую лазурь Штарнбергского озера, плавали на лодке, распевая хором под ритм весел. Сестры скакали галопом на лошадях по зеленым аллеям, с развевающимися на ветру волосами и слетающими шляпками. Они не боялись ни бога, ни дьявола. Затем барышни возвращались на занятия, следуя за своими гувернантками в учебный зал, неся в подоле фартука несколько свежевылупившихся птенцов, с которыми они отказывались расстаться[47]. Семейная жизнь протекала в открытой, веселой и непринужденной атмосфере.

Зимой братья и сестры возвращались в Мюнхен, в большой дворец на Людвигштрассе, который с утра до вечера оглашался звуками легкомысленной болтовни принцесс. В центре двора располагался конный манеж. Там барышни практиковались в верховой езде. Они сами правили своими экипажами в баварской столице, а иногда гуляли пешком. Мюнхен был очаровательным и хорошо знакомым городом. Многие артисты, художники и иностранцы придерживались здесь самых богемных привычек. Любая личность, любой образ жизни, казалось, могли тут развиваться совершенно свободно. Никто не судачил друг о друге и не беспокоился больше, чем полагалось, о жизни других людей. Ни народ, ни князья не думали следить за нравами или за плодами человеческого разума. Каждый, кому было что сделать или сказать, мог найти возможность выразить себя. Мюнхен был крайне приветливым городом…

Большая итальянская свадьба

После великолепной свадьбы Елизаветы Людовике оставалось пристроить еще четырех дочерей, и эта задача облегчалась великолепием императорской свадьбы Сисси. Хотя второго Франца Иосифа в Европе было не найти, и речи не могло быть о том, чтобы принять в семью какого-нибудь посредственного и неизвестного зятя, – пусть другие девушки влюбляются в каких-то ничтожеств.

Герцогиня сама вела переговоры, которые должны были привести к браку Марии Софии с потомком Бурбоно-Анжуйской ветви, герцогом Калабрии, старшим сыном короля Неаполя и Обеих Сицилий, который предполагал с помощью этого союза избавить свою династию от дипломатической изоляции. Сисси также живо участвовала в этом, так как император Франц Иосиф благоволил семейной связи с Южной Италией.

Этот принц был хорошей партией. Королевство его отца включало в себя, помимо самого большого острова в Средиземном море, юг итальянского полуострова, а значит, Апулию, Калабрию и Базиликату[48]. Это была довольно странная страна, в которой любовь к наукам и прогрессу существовала бок о бок с суеверным и фанатичным традиционализмом. Неаполь, который когда-то считался итальянскими Афинами, храмом лирической песни и вкуса, изюминкой европейского «Гранд тура», прославился созданием первой итальянской железной дороги, однако туннели здесь были запрещены, так как считались «аморальными». Современность – прекрасная вещь, пока она не вступает в спор с религией! На каждой станции была часовня, а по воскресеньям поезда не ходили. Если они выезжали в субботу, то останавливались на станции, чтобы можно было услышать и мессу, и вечерню. Факт остается фактом: исключительное будущее, казалось, лежало перед Марией Софией…

Она наблюдала за свадебными хлопотами с некоторой пассивностью, которая наряду с желаниями и надеждами несла привкус подспудной тревоги, смутного ощущения опасности. Брак был заключен по доверенности в Мюнхене, вечером 8 января 1859 года. Когда король и королева Баварии прибыли в часовню королевского дворца, артиллерийский залп возвестил народу о радостном событии. Ведомая Людвигом, еe старшим братом, Мария София прошествовала к алтарю, одетая в парчовое платье с длинным шлейфом из белого бархата, украшенное кружевами и флердоранжем. Ее фату удерживала бриллиантовая корона[49]. Леопольд Бурбон-Сицилийский, граф Сиракуз, представлял наследника Королевства Обеих Сицилий, в сопровождении Его Превосходительства графа Людольфа и М. Бьянкини, приставленного к этой миссии. Все, что знала юная Виттельсбах о своем суженом, была миниатюра на слоновой кости, принесенная ей уполномоченным представителем Неаполя в день помолвки[50]. Архиепископ благословил кольца и прочитал проповедь. Пропели Te Deum, прозвучала последняя молитва, и гости отправились в апартаменты для семейного праздника, который длился до самой ночи.

В честь этого благословенного дня неаполитанский двор распорядился о помиловании семидесяти девяти политических заключенных, приговоренных к тюремному сроку или к отправке на галеры. Их приговоры заменили на бессрочную ссылку. Они были отправлены в Соединенные Штаты за счет государства, со всеми должными предосторожностями.

Пять дней спустя Мария София покинула Мюнхен вместе со своим братом Людвигом, несколькими фрейлинами, Ниной Риццо, камеристкой, посланной неаполитанским двором исполнять обязанности гида, своей любимой канарейкой, с которой она не могла разлучиться, а также с роскошным гардеробом, изготовленным Фове, одним из самых знаменитых модных домов Парижа[51]. Ее поезд прошел через Лейпциг, Прагу и вскоре Вену, где была запланирована длительная остановка, во время которой ее сестра Елизавета должна была подготовить ее к этому союзу по расчету. В отличие от большинства девушек, выросших за толстыми стенами замка и хорошо защищенных наряду с другими семейными сокровищами, маленькие Виттельсбахи росли как дикая трава. Никто не удосужился укротить их нрав или научить их покорности и подчинению. С такими молодыми женщинами могло случиться все что угодно. Выйдя замуж, они, следуя зову жизни, казалось, могли в равной степени стать любовницами, святошами, впасть в депрессию или в бунтарство.

Сисси, которая в течение пяти лет задыхалась под гнетом Венского протокола, читала ей длинные лекции о придворной жизни, о ее нелепом рабстве, помпезных мелочах, таящих многочисленные ловушки. Она рассказала ей о трудностях супружеской жизни, о важности взаимных уступок и о притирке характеров. И в заключение добавила: для того чтобы выжить, ей придется предаться запретным удовольствиям, хотя бы ради бунтарства или хвастовства. Она предложила ей первую сигарету, и они вместе, как две сообщницы, наслаждались, следя за восхитительными клубами дыма над их головами, которые, разворачиваясь, устремлялись к потолку.

На следующий день дамы отправились в Триест. Впоследствии Елизавета рассказывала об этих радостных днях: «Казалось, что судьба, зная о печальном будущем Марии, хотела подарить ей несколько дней беззаботного веселья. Я знала, что свекровь у моей бедной сестры будет не лучше моей. И поэтому я решила доставить ей как можно больше удовольствия во время ее венских каникул»[52].

Они прибыли в прибрежную столицу[53] Австрии под порывами ледяного ветра. Церемония приветствия была проведена во дворце губернатора, в соответствии со старым протоколом испанского двора, вплоть до статьи, предписывающей смену наряда невесты. В приемных покоях[54] на ковер был положен шнур, чтобы обозначить символическую границу между баварской и неаполитанской территориями. Мария София была «передана» графом Рехбергом, уполномоченным министром Мюнхена, герцогу Мареска ди Серракаприола, чрезвычайному уполномоченному короля Обеих Сицилий[55]. Она также была представлена той, что должна была стать дражайшей подружкой невесты, герцогине Сан-Чезарио[56], дочери неаполитанского либреттиста и дворянина.

В три часа императрицу и принцессу усадили в королевскую шлюпку, которая должна была доставить их на фрегат «Фульминант»[57], украшенный по случаю праздника цветами и задрапированный пурпурным бархатом. Сисси провела на борту целый час, прежде чем сойти на берег. Затем корабль отплыл в Бари, где король, королева Мария Тереза, молодой жених и его сводные братья и сестры готовились к встрече с новой герцогиней Калабрии. Мучительное путешествие стоило королю Фердинанду, отцу жениха, болезни, от которой он вскоре умер.

Принцессе говорили, что ее муж очень некрасив. Когда она увидела, что он идет к ней навстречу в своем великолепном красно-белом мундире гусарского полковника, она решила, что это вовсе не так[58]. На узкой лестнице королевского корабля она протянула ему руку и сказала с очаровательной непринужденностью: «Добрый день, Франциск».

Тогда принц взял ее за обе руки и поцеловал в лоб, прежде чем ответить с такой же простотой: «Добрый день, Мария».

И пока шли последние приготовления к высадке, молодожены – одна, не говорившая по-итальянски, и другой, не владевший немецким, – начали как могли узнавать друг друга.

С этого дня им предстояло привыкать к общению на французском языке[59].

Затем последовал визит к королю Фердинанду, прикованному к постели. Он обнял ее со слезами на глазах и словами: «Как же ты прекрасна, дочь моя!»[60]

В Интендантском дворце, где ожидали жениха и невесту, Франциск не переставал говорить каждому, кто в свою очередь к нему подходил: «Боже, как она прекрасна!»

Увы, церковное бракосочетание было омрачено усиливающейся болезнью короля Фердинанда, состояние которого только ухудшалось. Он умер 22 мая 1859 года, оставив своему сыну гнетущее наследие непопулярности. Незадолго до смерти он дал своей невестке совет никогда не доверять их общему родственнику в Турине Виктору Эммануилу, королю Пьемонта и Сардинии.

Франциск II был коронован с большой помпезностью в Казерте, под звуки кантаты Саверио Меркаданте. В тот день молодая пара, в возрасте двадцати трех и восемнадцати лет, преждевременно взошла на трон, находящийся на краю бездны. Действительно, вот уже несколько недель как на севере полуострова армии Наполеона III и Виктора Эммануила сражались с армиями Австрийской империи. После сражения при Турбиго, Мадженте, Сольферино и Сан-Мартино конфликт должен был вскоре завершиться присоединением Ломбардии к королевству Пьемонт-Сардиния, заложив тем самым первый акт объединения Италии.

Дыхание Рисорджименто

В самом деле, идея независимости и объединения неуклонно набирала силу в Италии. К 1859 году той страны, какой она была при Наполеоне I, в ее доунитарном состоянии, больше не существовало. Венский конгресс разделил ее на россыпь городов, княжеств, государств и герцогств, часть из которых пребывала в ежовых рукавицах могущественной Австрии, гаранта статус-кво 1815 года.

На юге неаполитанское королевство молодого Бурбона было самым крупным из них. В центральных клерикальных государствах – которые разрезали полуостров на две части, с сотней лье береговой линии на Адриатике и пятьюдесятью на берегу Генуэзского залива – в роли временного правителя выступал папа Пий IX. На северо-востоке австрийцы занимали Милан и богатые провинции Ломбардии и Венето. Герцогства Пармы, Модены и Тосканы также находились под их контролем[61]. На северо-западе Савойский дом с возглавляющим его королем Виктором Эммануилом, прозванным «Галантуомо» («Честный человек»), правил Сардинией, Лигурией и Пьемонтом. Этот монарх поклялся объединить Италию под своим скипетром.

Двадцать миллионов итальянцев были распределены, как стада, среди местных князей или мелких тиранов, большинство из них пребывали в упадке и оставались глухи к мировым потрясениям. Но революционная волна, потрясшая Францию в 1848 году, докатилась и до этих краев[62]. От Будапешта до Милана, повсюду мужчины и женщины требовали реформ. Они решили, что пришла «Весна народов», весна свободы. «По одной революции в день!» – как выразилась в то время газета Le Charivari. В Риме папа Пий IX был лишен своей временной власти; была провозглашена республика, во главе которой стояли триумвиры, в частности Джузеппе Мадзини, самый старинный, самый убежденный и умеющий убеждать других сторонник итальянского единства. В Венеции народ также восстал, чтобы породить недолговечную Республику Сан-Марко. Ее кровавое уничтожение австрийскими оккупантами стало поворотным пунктом. Рисорджименто[63] – так отныне будет называться движение за объединение территорий и возрождение Италии. Однажды все пообещали друг другу, что свет свободы прогонит кривляющиеся тени прошлого. Грезы Данте и Макиавелли, мечта Петрарки и Леопарди, трепет двадцати столетий, и вот единство завоевало все умы[64]…

Это единство? Мог ли Фердинанд, покойный свекор Марии Софии, стать его душой и стержнем? По мнению некоторых, он упустил шанс потому, что не видел спасения для своей монархии вне абсолютизма, террора и доносов. Во время волнений 1848 года он приказал бомбардировать Мессину, поднявшую восстание. Начиная с этой даты его прозвали «bombardatore», «король-бомба» и даже «католическим Нероном», бичуя таким образом этот крестовый поход против своих собственных подданных. После его смерти в Неаполитанском королевстве остались сто восемьдесят тысяч подозреваемых под наблюдением, запертых в своих провинциях или лишенных своих либеральных профессий. Подземелья были переполнены заключенными, которые гнили заживо, скрюченные на соломенных подстилках, измученные, закованные в кандалы. По крайней мере так считали его противники, и среди них господин Гладстон, канцлер казначейства Ее Величества королевы Виктории, который без колебаний описал этот неаполитанский режим перед Коммунами как «абсолютное отрицание бога»[65]. Для других почтенных умов все это было лишь клеветой. Отец Франциска был достойнейшим и лучшим из королей. Англиканская Англия бичевала его лишь потому, что стремилась пошатнуть самых преданных сторонников временной папской власти.

Как бы то ни было, ловушку ему подготовил другой монарх, тонкий и проницательный, несмотря на суровую внешность, – Виктор Эммануил в Пьемонте-Сардинии, с помощью своего советника Кавура, самого искушенного европейца своего времени. Этот король любил говорить, что Италия – как артишок, предназначенный для поедания лист за листом. И действительно, в результате последовательных присоединений, начавшихся с маленького королевства у подножия Альп, он стал править всем полуостровом; все это благодаря странному сочетанию «войн королей» на севере и «войны народов» на юге.

На севере, чтобы потеснить австрийское господство, Виктор Эммануил опирался на Наполеона III. Бывший соратник карбонариев, французский император имел давнюю мечту: перевернуть страницу Венского конгресса и изменить карту Европы. Его страна оказалась между тремя великими державами, которые победили его дядю, Наполеона I. На востоке Пруссия Бисмарка стремилась превратить германскую федерацию в новую Германскую империю. На западе королева Виктория горделиво восседала во главе ведущей промышленной державы мира. На юге, от Милана до Праги, простиралась огромная империя Габсбургов. Луи Наполеон надеялся захватить господствующее положение Австрии на полуострове, укрепив таким образом французский ренессанс. Чтобы покорить Южную Италию под управлением молодого Франциска, в качестве «козыря» пьемонтский король избрал Гарибальди. Только человек, дорожащий до исступления свободой своей страны, только защитник аграрной реформы и перераспределения земель мог сплотить народные силы Меццоджорно[66].

Чтобы обеспечить монархическое решение итальянского вопроса, Виктор Эммануил идет на договор с этим революционером, дабы впоследствии иметь возможность присвоить его победы. После развязывания революции приходит время ее обуздывать. Когда придет срок, ему будет достаточно выдать себя за миротворца, пришедшего восстановить порядок.

Вот как Гарибальди, лидер авантюристов и простой кондотьер, изгнал наших молодоженов из Неаполя. Франциск и Мария София вот уже тринадцать месяцев как покинули трон, когда «Пьемонте» и «Ломбардо», два корабля «Экспедиции Тысячи»[67], пришвартовались на территории их королевства, в Марсале на Сицилии, под защитой английского флота. Дабы соблюсти приличия, «герой двух миров», который зачислился в корпусе пьемонтских альпийских охотников, заранее подал в отставку. Первый этап захвата был по существу актом пиратства, нарушением территории, без ультиматума, без объявления войны.

Прибытие краснорубашечников в Сицилию стало сигналом к беспрецедентному подъему необузданных волнений. От победы в Калатафими до завоевания Палермо, повсюду мятежники умножали свои подвиги и были приняты как освободители. Отряды повстанцев, picciotti, с энтузиазмом объединялись, чтобы расширить свои батальоны. Опасаясь разграбления, аристократы открывали перед захватчиками дворцы своих предков. Королевские войска, напротив, явно не справлялись с ситуацией, совершая как мелкие промахи, так и стратегические ошибки. Говорили даже, что некоторые генералы короля Обеих Сицилий вместо того, чтобы вести своих солдат на подавление мятежников, продались за несколько тысяч дукатов[68]. И действительно, неравенство сил было таково, что, казалось, только всеобщее предательство армии могло объяснить этот крах.

Еще в мае Гарибальди издал указ о свержении короля Неаполя и провозгласил себя диктатором Сицилии, а затем объявил, что хочет пересечь пролив и продолжить свой путь до самого Рима! 21 июня он захватил столицу острова. В этот день жители Палермо вдохнули полной грудью воздух свободы, крича: «Долой Франциска! Долой неаполитанцев!» – и атаковали ударами булыжников и молотков статуи молодого монарха и его отца, которые город воздвиг на набережной Военно-морского флота. Менее чем за час они были разнесены в щепки, а их обломки побросали в море[69]. Весть об этом триумфе разнеслась по всему миру, вызывая всеобщий энтузиазм по поводу переворота, совершенного авантюристом. Жорж Санд, Виктор Гюго, Эдгар Кинэ, Чарльз Диккенс, Карл Маркс и Фридрих Энгельс поддерживали поход того, которого они считали рыцарем человечества, лучшим из людей. Везде, до самого Иркутска в далекой Сибири, простые люди отмечали подвиг генерала-освободителя и молились, чтобы «Гарибальдов» пришел и помог им завоевать, в их черед, землю и свободу[70]. Что касается Александра Дюма, то он поспешил в Палермо, чтобы организовать пропаганду для своего нового друга.

Эпопея «Гепард» Джузеппе Томази ди Лампедуза, экранизированная Лукино Висконти, в один прекрасный день воссоздаст мастерски выполненную картину этих потрясений: труп гниющего сторонника Бурбонов[71] под лимонным деревом, которое парит над этим воспоминанием; удары краснорубашечников, потускневших под сицилийским солнцем; церковь, чувствующая угрозу своей временной власти; молодой аристократ, полный энергии и оппортунизма, который присоединяется к гарибальдийцам; и, наконец, задумчивость принца, созерцающего упадок своей касты, одновременно в высшей степени бескорыстного и готового к компромиссу, дабы сохранить свое спокойствие[72].

Королевство Франциска II Бурбона было готово упасть, как спелый плод.

Последние часы Неаполя

Завоевав Сицилию, Гарибальди пересек море и высадился в Калабрии для похода на Неаполь[73]. Люди, деньги и оружие, которые прислал ему Кавур, позволили за несколько недель сформировать армейский корпус из четырех дивизий.

Сестра Сисси наблюдала, разъяренная и бессильная, за неотразимыми атаками кондотьеров. Сожженные дома, череда убийств[74], анархия и все сопутствующие бедствия. И как только пресса могла представить этого разбойника в виде друга народа, искупителя Италии? В то же время в ее глазах этот пират, волосатый и заросший бородой, обладал по крайней мере откровенностью и бескорыстием фанатика. Для нее настоящим злодеем с самого начала был Виктор Эммануил, кузен из Турина. «Галантуомо» – честный человек! – заявлял, что он «не одобряет экспедицию Тысячи и стремится предотвратить ее»[75]. Ложь! Этот предатель касты поднимал знамя революции и готовил восстание народа против своего короля. Мария София была уверена, что этот разгневанный народ желает только, чтобы им хорошо управляли, а не чтобы он сам управлял собой. И это увлечение национальным единством было лишь одной из книжных идей, порожденной теми, кто умел читать книги, и прежде всего написанные языком Данте и Макиавелли. Неаполитанцы ничего в этом не смыслили. Поднимая из глубин идеи и людей, этот пьемонтский монарх служил своему собственному делу и делу буржуазии, движимой своей гордостью и амбициями. Королева поклялась себе, что однажды он и вся его династия будут страдать от наказания, которое они заслужили.

К тому времени она чувствовала поднимающееся в городе глухое волнение. Во время ее последних поездок в карете неаполитанская улица, обычно выставляющая себя напоказ, была очень сдержанной.

На лестнице, установленной напротив Королевской аптеки[76], она даже заметила двух рабочих, которые, насвистывая и веселясь, тщательно стирали бурбонские лилии, ранее украшавшие аптечную мастерскую[77]. Фракционеры, казалось, сидели в засаде повсюду. Лаццарони[78], представляющие собой особую, не поддающуюся определению фауну столицы, поклоняющиеся святому Януарию, покровителю Неаполя, были равно способны и на героические поступки, и на самые скверные шаги…

Воспользовавшись французским флагом, Александр Дюма, автор романов «Три мушкетера» и «Граф Монте-Кристо», пришвартовал свою шхуну в гавани, чтобы раздать оружие и красные рубашки восставшим. Писатель ликовал, события омолодили его, вернув на тридцать лет назад, в июльские дни 1830 года, когда он сражался против Бурбонов во Франции. Теперь его сиротская вендетта должна была осуществиться против государей Неаполя. В прошлом, по возвращении из египетской кампании, его отец не понаслышке узнал тюрьмы Бурбонов в Таранто. Он вышел оттуда калекой, глухим на одно ухо, с почти потерянным глазом, а затем умер от пережитого в тюрьме жестокого обращения. Его сын-писатель обещал себе поклониться этому ненавистному Неаполю вместе с Гарибальди, который казался ему столь же доблестным, как Арамис, Портос или д’Артаньян.

Мария София ждала мужественных решений. По ее мнению, инстинкт народа диктует ему желать того, кто защитит его от беспорядков, твердо ведя за собой. Франциску следовало подавить повстанцев, но не дай бог, чтобы он превзошел их в жестокости. «Мерзавцы» были тут как тут, они дожидались первых признаков ослабления власти, чтобы водрузить триколор над городом! Но что означала эта геометрическая эмблема, эти «выходки французов»? И чего хорошего можно было ждать от этой «безвкусной кучи цветов»?[79]

Перед лицом грозящей опасности муж вскоре привел ее в ужас своими повадками семинариста, рядящегося в генерала, то говоря о своем падении с некой отстраненностью, то, наоборот, с горечью, то снова с надеждой и кажущейся готовностью приложить усилия для защиты. Зрелище этого аморфного человека, неуверенного ни в чем, вызывало у Марии Софии одновременно и крайнюю степень ужаса, и нечто похожее на жалость. Годом ранее[80] ей уже представился случай обнаружить трусость Франциска. Во дворце Каподимонте паре пришлось столкнуться с гневом полка швейцарской гвардии на службе Неаполя, который боялся роспуска. Молодой Бурбон, охваченный паникой, отправился взывать к небесам в комнате своей покойной матери. Вдовствующая королева Мария Тереза, вторая жена и вдова Фердинанда II, спасалась бегством, как бегут от эшафота. Марии Софии пришлось в одиночку противостоять трем сотням пьяных, громогласных мужчин, осаждающих ворота дворца. Ее муж определенно не был создан для того, чтобы встать лицом к лицу с Историей…

И вот теперь, 5 сентября 1860 года, он узнал, что Гарибальди одерживает одну победу за другой в окрестностях Салерно, менее чем в десяти лье от его дворца. Салерно был одной из трех точек, где Франциск считал, что он еще может собрать некоторые войска. Вокруг него все было в смятении. Армия Бурбонов снова капитулировала со всех сторон. Более двухсот генералов, чиновников и великих сановников смирились и продались захватчикам.

Перед лицом всего этого вероломства король попросил о помощи французскую и английскую эскадры, стоявшие на якоре в заливе. Напрасно. Наполеон III, который публично осуждал Гарибальди, тайно передал Кавуру свое согласие на этот переворот в обмен на Ниццу и Савойю. Англичане также не собирались помогать ему. Они выступали за объединение Италии, видя в этом самый надежный способ вести там торговлю и свести к минимуму влияние Франции на малые государства полуострова. Франц Иосиф также отказался защищать трон своего шурина. Его финансы не позволяли ему бросить свою страну в бой.

Мария София предложила остаться в Неаполе и закрыться в замке Сант-Эльмо на холме Вомеро, чтобы сопротивляться, обстреливая город, как сделал бы ее покойный свекор, «король-бомба». Увы, ее муж слушал только Либорио Романо, своего министра внутренних дел, который уже готовил переход Меццоджорно от Бурбонов к Савойе. По ночам этот Иуда тайно отправлялся на шхуну Александра Дюма, который служил ему посредником в переговорах с Гарибальди. Именно этот Романо посеял противоречия между ней и мужем, заявив о необходимости избежать кровопролития и ужасов войны в столице. Он убедил Франциска II искать убежища на севере, в крепости Гаэта, где он сосредоточил какое-то количество швейцарских гвардейцев и те немногочисленные войска, которые еще оставались ему верны. По его словам, эта крепость, возвышающаяся на скалистом выступе, была неприступна. Она смогла противостоять варварам, лангобардам и сарацинам. Захваченная французами в 1799 году и Жозефом Бонапартом в 1806 году, с тех пор она была расширена и укреплена.

6 сентября 1860 года придворные вместе с роскошными и нарядными лакеями покинули двор[81]. Молодой Бурбон в последний раз принял своих министров, уделив несколько любезных слов каждому из них, а затем, примерно в четыре часа пополудни, он покинул свой дворец по тайной лестнице с Марией Софией и свитой[82], чтобы добраться до моря через королевской док. Он ушел в военной форме и взял с собой только серебряную посуду, несколько картин и драгоценных предметов, а также ряд реликвариев. Королева, в свою очередь, была одета в простое дорожное платье, на голове у нее была большая соломенная шляпа, украшенная цветами. Она оставила весь свой гардероб. Покидая придворных дам, она бросила им: «Torneremo, torneremo presto!»[83]

Они погрузились в «Мессаджеро», небольшое канонерское судно, которым командовал старик, верный покойному королю Фердинанду. Государь приказал остальным фрегатам следовать за ним. А может быть, это была «Парфенопа» под командованием капитана Роберто Паска, который развернул на палубе отряд морских пехотинцев, другие корабли отказались подчи– ниться[84]. Их люди сошли на берег, а их офицеров заверили, что они будут приняты в состав сардинского флота.

В шесть часов корабль отчалил, увозя в Гаэту последнего царствующего потомка Генриха IV и Людовика Святого. Путешествие было мрачным. У беглецов не было почти ничего из еды. Мария София удалилась в каюту и уснула на диване. Франциск, беспокойно пройдясь по палубе, подошел, чтобы накинуть на нее пальто, а затем вернулся назад и стал наблюдать за стройными башнями крепости, которые уже показалась вдали, как цитадель, выстроенная посреди моря.

Вскоре вся королевская семья была заперта за этим последним валом Гаэты[85]. И хотя единственный законный король неаполитанских государств начал организовывать свою оборону, оставив Неаполь в руках дерзкого кондотьера, Виктор Эммануил сам вошел в город в окружении флагов с савойским крестом, трехцветных шарфов, криков, песен и буйства южной толпы. Он сразу же потребовал всеобщего избирательного права, права освятить свершившийся, хотя и незавершенный, факт итальянского единства.

Часть II

Римское изгнание

Бессмертие было обещано Святой Церкви; а нам, как социальному классу, – нет!

Джузеппе Томази ди Лампедуза. Гепард

Христианский Рим постепенно спускается в катакомбы, из которых он вышел.

Рене де Шатобриан. Путешествие в Италию

Простая остановка?

Прошло пять месяцев. Покинутое государями Европы древнее южное королевство пало[86]. Франциск и Мария София только что оставили не только свою крепость, но также – и навсегда! – свою страну. Они плыли в направлении Папской области, славные разведчики в одиссее, которая вскоре приведет миллионы их бывших подданных на путь изгнания.

В Неаполе, услышав новость о капитуляции, снова ликуют. Радостный шум, кимвалы, барабаны, все эти звуки наполнили столицу королевства Обеих Сицилий. Надо отметить, что новые муниципальные власти вывесили объявление, приглашающее жителей принять участие в большой демонстрации. Те, кто забывает кричать о своем энтузиазме или недостаточно выразительно размахивает носовым платком, оказываются освистаны или даже получают пощечины[87].

На этот раз революционные демонстрации проходят также и в Риме. Толпа всю ночь марширует по Форуму и пытается осветить древние памятники трехцветными бенгальскими огнями. Сторонники итальянского единства кричат на улицах, неся факелы: «Да здравствует Виктор Эммануил! Да здравствует Гарибальди! Да здравствует Италия! Да здравствует независимость!» Папские карабинеры с трудом унимают драки, которые разгораются то тут, то там.

Через четыре дня пьемонтский король откроет во дворце Кариньян в Турине заседание первого национального парламента[88]. Через некоторое время он провозгласит себя королем Италии и королем Неаполя «по милости божьей и воле народа» на глазах у ошеломленной Европы, наблюдающей за тем, как он захватывает корону, еще даже не упавшую с другого лба. Сколько бы ни пытались официальные протесты во Франции, России, Пруссии, Австрии, Испании и Баварии бросить тень на этот государственный переворот, попирающий священные законы королевского суверенитета, «Галантуомо» может отныне воскликнуть: «L’Italia fara da sè!» («Италия сама разберется!»). Ему больше не нужно оглядываться ни на английские интриги, ни на французские слабости, чтобы построить единство своей страны. В любом случае, Великобритания быстро возьмет на себя дипломатическое признание этого нового королевства Европы. Франция пойдет по ее стопам в июне 1861 года, так же как и Швеция, Голландия и Португалия. Испания и Австрия, заклятые враги этой новой Италии, за ними не последуют. Россия, принципиально настроенная против любых либеральных движений, поступит таким же образом[89].

Предвидя ошибку, которую совершил Наполеон III, поставив в Европе силу выше закона, императрица Евгения поручила Пьеру Реалье-Дюма[90] предложить от ее имени защиту Франции свергнутому королю, если не для его государства – это делать было уже поздно, то по крайней мере для королевских персон. Ее муж, император, подтвердил это приглашение через своего посла при Святом Престоле в куда более оскорбительных выражениях. Он сказал Франциску II, что ему больше не следует надеяться на возвращение своей короны и что его дальнейшее присутствие в Италии только усугубит беспорядки на полуострове. Неаполитанскому королю не понравилось это вмешательство, и он ответил эмиссару:

«[В Риме] у меня остался единственный дом, последнее убежище после великого крушения. В вопросах, которые касаются лично меня и в которых он [Наполеон III] не играет непосредственной роли, мне кажется, что только я один могу компетентно судить о том, каким образом мне стоит себя вести»[91].

Франциск II, по сути, является не только королем Неаполя и Обеих Сицилий. Он носит также титул римского князя[92], и ему принадлежит дворец Фарнезе. Никто не может помешать ему отправиться на покой в папский город. Более того, он не намерен оставаться там навсегда. Через две недели свергнутых государей ожидают в Триесте, откуда они отправятся на свое окончательное место жительства. Подразумевается, что это будет замок Банс, недалеко от Лихтенфельса, в Северной Баварии, который принадлежит герцогу Максимилиану, отцу королевы[93].

А между тем «Чайка» только что причалила к Террачине, порту Папской области, которая граничит с Неаполем. Их Величества и около сотни человек высаживаются на набережной под враждебные крики патриотов, демонстративно-радостно размахивающих трехцветными хоругвями. Его Святейшество послал дворецкого и главного квартирмейстера встретить августейших изгнанников. Их ждут несколько карет и эскорт драгун, которые должны обеспечить их безопасность, пока они не достигнут Рима. Так начинается это странное путешествие в Вечный город, где Мария София встретит свою любовь. На данный момент все, чего она хочет, это отдохнуть под защитой Папы…

Пий IX действительно был слугой не только бога, но также и Бурбонов. После «Весны народов» 1848 года и вплоть до французской интервенции генерала Удино убежище он нашел именно в Гаэте[94]. Он намеревается принять королевского сына с таким же великим гостеприимством, какое тот ранее оказал ему в его несчастье. Более того, продолжающаяся революция угрожает его временной власти. Если некоторые сторонники единства, в частности, неогвельфы отождествляют «итальянскость» с католицизмом и мечтают объединить страну под эгидой либерального папы, то светского Кавура, человека Виктора Эммануила, обвиняли в том, что в качестве религии он исповедует одну только любовь к отечеству. Он не республиканец, и его излюбленным способом отвлечь внимание от политических свобод всегда будет нападение на свободы религиозные. Его Рисорджименто превратится в военную машину против церкви. На завоеванных территориях он будет разорять духовенство, изгонять верующих из монастырей и превращать монахинь в нищенок. Предоставляя убежище Бурбонам, побуждая их вернуть свою корону и сохраняя иностранные державы и европейское общественное мнение в состоянии, благоприятном для этой цели, Пий IX надеется укрепить свой престол.

Он запланировал поселить государей в Квиринале, гигантской резиденции с превосходными садами и великолепной оранжереей из апельсиновых деревьев. Он больше совсем не пользуется этим дворцом, который напоминает ему о кровавых столкновениях 1848 года[95]. С 1850 года он поселился в Ватикане.

С тех пор как Виктор Эммануил забрал себе все владения королевской четы[96], Святой Отец намерен проявить великодушие: личная охрана, лошади, ливреи, содержание королевской семьи и ее свиты – все это гостеприимство обойдется папской казне в две тысячи пятьсот франков в день.

В Риме большое количество сторонников Бурбонов несут ночной дозор. Так как конвой задержался, многие потеряли терпение и ушли. Однако дипломатический корпус и некоторое количество дам и неаполитанцев все еще были на месте. Примерно в час ночи три почтовые кареты наконец прибыли на площадь Пьяцца дель Квиринале. Из первой вышла королевская чета. Прием был трогательным. Королева-мать, граф и графиня Трапани, дядя и тетя несчастного Франциска II, ждали их тут. Кардинал Антонелли, государственный секретарь Его Святейшества по иностранным делам, приветствует их от имени Святого Отца. Франциск просит разрешения пройти в комнату маленького Дженнаро, его младшего сводного брата. Измученную и непрерывно кашляющую Марию Софию без промедления доставляют в бывшие апартаменты Папы Римского, выходящие на площадь Монте-Кавалло[97]. Бедняжка так много пережила за последние несколько недель в своем каземате.

На следующий день, около четырех часов пополудни, поприветствовать их прибывает Пий IX. Он встречает королей, королев, князей и княжон, кланяющихся ему на пороге большой лестницы. Он по-отцовски поднимает с колен Марию Софию в алом платье и ведет государей на балкон, где их приветствует огромная толпа, кричащая: «Да здравствует Пио Ноно!

Да здравствует Франциск II, король Обеих Сицилий! Да здравствует Мария София, вечная королева!»

«Однажды утром я проснулся и узнал, что я знаменит», – сказал в свое время лорд Байрон. В тот первый день изгнания молодая Виттельсбах тоже открыла для себя, что ее героизм стал огромной сенсацией для всего мира.

Муза легитимизма[98]

В Риме она действительно нашла много своих старых последователей, но также и новых энтузиастов. Сто шестьдесят лет превратили осаду Гаэты в дату, затерявшуюся в потоке событий итальянского объединения. Но весной 1861 года в глазах всего мира она уступает первенство разве что только осаде Севастополя, эпизоду Крымской войны, ужасы которого подробно описал Лев Толстой[99]. Двадцатилетняя героиня только что стала живой легендой!

Все католики и консерваторы Европы воздают ей должное за ее мужество и величие духа. Евгения де Монтихо[100], безутешная оттого, что не смогла помочь ей, отменяет обычные празднества в Компьене, и ей потребуется время, чтобы возобновить прежние пышность и блеск жизни императрицы. Царь Александр II, страстный поклонник Марии Софии, жалует ей императорский и военный орден Святого Георгия[101]. Король Баварии приказывает изобразить ее портрет на фресках в его королевском дворце. Во всем мире общественность запускает подписки для отправки подарков этой молодой женщине, носящей тройной ореол – королевской власти, красоты и несчастья, и прежде всего представительницы слабого пола, которые превозносят Марию Софию как новый образец женственности. Она получает шкатулку с золотом, серебром и драгоценностями от парижских дам; браслет из золота, жемчуга и гранатов от дам из Бордо; серебряную статуэтку Жанны д’Арк от бургундских дам; триптих с изображением Мадонны из Лиона; чеканную шкатулку из Тулузы; небольшой реликварий в виде золотой и серебряной лилии, содержащий частичку мощей святой Радегонды, королевы Франции, от анжуйских дам; корону из золотых листов, переплетенных с бриллиантовыми лилиями, от дам из Неаполя; второй золотой лавровый венок от немецких княжон; диадему в виде башни от английских дам[102]. Американская женщина-скульптор Харриет Хосмер[103] вскоре изваяет ее мраморную статую в натуральную величину. А Мария Луиза Лефевр-Демье по ее подобию смоделирует статуэтку, которая чуть позже окажется в каждой гостиной, в то время как в витринах будет выставлен ее портрет, на котором изображена женщина с великолепными чертами лица, в сапогах со шпорами, фетровой шляпе, с хлыстом в руке, придерживающая свою юбку-амазонку и напоминающая героинь Фронды. Мария София сияет в зените славы, ее фотографии продаются тысячами – гораздо больше, чем портреты Гарибальди! Ее лицо выставлено напоказ и продается, как томики «Бирлишон и Маделонетт»[104], ерничает газета Le Charivari, добавляя, что «триста пятьдесят восемь тысяч девятьсот шестьдесят четыре портрета королевы Неаполя с пятьюдесятью двумя тысячами различных ракурсов» недавно были… извергнуты Везувием[105]!

С каждым днем растет восхищение неотразимой баваркой. Все ее любят и приветствуют. Она конкурирует с Сисси и императрицей Евгенией в заголовках международной прессы. Надо сказать, что она и правда прекрасна, она самая красивая из Виттельсбахов после своей сестры Елизаветы. Это высокая, темноволосая молодая женщина ростом 1 м 70 см, свежая, как цветущая яблоня, редкой красоты. Мужчины, увидев, как она скачет на своем черном коне по улицам Рима с голубой вуалью, которой она любит укутывать голову, все как один влюбляются в нее. По их словам, ей достаточно всего лишь нанести визиты к европейским дворам, чтобы добиться вооруженного вмешательства государей и вернуть свое королевство.

В сравнении с ней ее муж, непочтительно прозванный «Чичилло», «Франческьелло» или «Лаза» (так называл его отец из-за его неумеренной любви к лазаньям), – это маленький, невзрачный человек с размытыми чертами лица, с зыбкой и неопределенной фигурой. Его темные глаза, немного затуманенные, как и его улыбка, несут оттенок грусти. Он выглядит очень молодым, но это болезненная молодость, преждевременно состарившаяся, тусклая и унылая. За ним не известно ни одного, даже невинного, флирта до брака. Его любимым чтением были жития святых, а любимым развлечением – коллекционирование священных изображений. С тех пор как он появился на свет, его жизнь была одной длинной чередой испытаний и невзгод. Его мать Мария Кристина Савойская умерла при родах. Его отец Фердинанд II почти сразу же женился повторно на герцогине Марии Терезе Австрийской, его детство было если не совсем одиноким, то по крайней мере лишенным нежности и сердечной заботы. Надменная, деспотическая и ревнивая женщина, его мачеха, могучая австрийка, пожертвовала бы им ради своих двенадцати детей. В довершение всего в юности молодой человек получил богословское образование, считавшееся необходимым для христианского короля. Вместо того чтобы развить его личность, благородные заповеди религии усугубили его нерешительность и наполнили угрызениями совести[106]; отсюда эта непримиримая мрачность его черт, которая поражает с первого взгляда.

Супругов каждый день видят вместе на улицах и набережных Рима. Увы, они кажутся глубоко наскучившими друг другу. В Корсо Франциск был замечен сидящим в своей карете, прямой и жесткий, как деревяшка, он не говорил и не обращал внимания на свою супругу, которая стояла рядом с ним. Его жена откровенно зевала. В другой вечер, это было на вилле Боргезе, королева полулежала в своей карете, улыбаясь, ее глаза сияли красотой, Франциск же вздыхал от скуки. Злые языки говорят, что его внимание привлекла некая молодая женщина в Квиринале вскоре после его прибытия. Говорят, что он посылал ей нежные записки и назначал встречи на вилле «Дория»… но продолжения этой истории не последовало. И неудивительно. Сама его женитьба до сих пор не увенчалась супружеским актом. Шепчут, что, взволнованный и растерянный, оказавшись впервые в супружеских покоях в Бари, он в первую очередь бросился на свою молитвенную скамеечку и принялся молиться. Его жена ждала его, но тщетно. Медицинская проблема – фимоз, если верить слухам, препятствовала полноте их союза. Каков бы ни был точный характер этих неудобств, ни стыд за то, что он не похож на остальных, ни потребность в получении неизвестного ему удовольствия, ничто, похоже, не могло помочь печальному Франциску решиться на операцию, которая могла бы восстановить его в супружеских правах.

Мария Тереза, вдова Фердинанда II, живущая вместе с ними, без колебаний поручает своей служанке шпионить не только за Марией Софией, но и за ее сестрой Матильдой. Озорная Spatz («воробышек») действительно теперь замужем за графом Трани[107], сводным братом Франциска. Свергнутая королева так боялась, что ей будет скучно одной в Италии, что они вместе с Сисси устроили так, чтобы их младшая сестра вышла замуж за князя Людовика (Луиджи) Обеих Сицилий, второго сына «короля-бомбы»[108].

Франциск II молчит, сбитый с толку, стоит только его мачехе рассердиться из-за пары благочестивых предостережений прелата[109] по поводу неподобающих для дам верховых прогулок сестер Виттельсбах, их слишком частых появлений на Корсо или новых парижских нарядов, которые поступают каждую неделю, тогда как вдовствующая королева неизменно носит одно и то же черное платье. В Риме военные действия возобновились в первый же день. Австрийка заняла почетное место за обеденным столом, а молодая королева потребовала, чтобы ей накрыли в другой комнате.

Две королевы враждовали друг с другом на всех фронтах, и прежде всего в политике. Молодая Виттельсбах происходила из страны, где король при вступлении на престол объявил, что он «счастлив называться конституционным королем». Как однажды сказал принц Наполеон, баварцы – это прежде всего «старое демократическое гнездо, которое хранит своих королей, как мы храним подвеску на цепочке от часов»[110]. Говорят, что накануне «Экспедиции Тысячи» Мария София при поддержке Карло Филанджери[111] и Леопольда Бурбонского, дяди короля, добивалась от Франциска предоставления неаполитанцам конституции. Мария Тереза же, которая постоянно вмешивалась в политику, мстительно выступала против этих советов. Властная мачеха, жестокая, туповатая, непримиримо зацикленная на божественном праве, намеревалась управлять монархом, его невесткой и королевством, а также навязать свои столь узкие и ложные взгляды. Склонная попирать авторитет своего пасынка, она без предупреждения входила в его кабинет, говорила с ним на «ты», обращалась с ним как с маленьким мальчиком и называла его «Лаза» в присутствии его министров. Франциск же был чересчур послушным и отказывался замечать это. У его мачехи была только одна идея: добиться его низложения в пользу своего любимого сына, Луиджи, графа Трани. Уже во время агонии «короля-бомбы» она пыталась добиться для своего старшего сына вице-королевства Сицилии. На этом пути молодая баварка была для нее самым большим препятствием, поэтому между двумя женщинами была объявлена открытая война. Австрийка умножала свои атаки и ловко использовала каждую возможность публично унизить и оскорбить Марию Софию. Теперь отсутствие наследника доставляет ей чрезвычайное удовольствие, так как это приближает к трону ее возлюбленного Луиджи.

Помимо этого соперничества за власть темперамент двух женщин, их возраст, образование – все делает их антагонистами. Вдовствующая королева нетерпима к любым формам удовольствия, ее дни наполнены набожностью и благотворительностью. Она живет в окружении реликвий, воскового Иисуса, святых мощей, обрамленных в блестящие оклады, четок, освященных веточек, флаконов, наполненных святой водой, зубов и волос распятых миссионеров и еще множества всякой религиозной чепухи[112]. Ее невестка, напротив, использует встречу с Римом, чтобы воскресить радостную и милую жизнь, которую она вела до тех пор, пока на ее голову не возложили корону. Она хотела бы заполнить свой новый дворец собаками, канарейками, попугаями, смехом, молодостью и весельем и насладиться вихрем светской жизни и даже (почему бы и нет?) позволить молодым римлянам восхищаться ею. Мария София едва ли стала бы уклоняться от мужского взгляда, не переставая удивляться своей власти над мужчинами. Она активно занималась спортом, фехтованием, верховой ездой и не стеснялась купаться в Средиземном море, что до крайности возмущало ее свекровь. Говорят даже, что порой вечерами слышен звон бьющейся посуды, недостойный почтенного Квиринала[113].

Восстание на Сицилии, осада Гаэты со всем ее величием и ужасами перенесли молодую баварку в мир, достойный ее мечты. Прибыв в Рим без короны, она чувствовала себя царствующей, как никогда прежде. Она привыкла к почестям, подаркам и аплодисментам. Вероятно, это были последние отзвуки юношеского тщеславия…

Увы, ветер скоро сменится. Скоро она почувствует всю горечь судьбы павшей королевы, вышедшей замуж за ходячий труп.

Символ, который должен быть разрушен

В то время как французы, англичане и пьемонтцы надеялись, что он тут только проездом, Франциск II, для которого обстоятельства создали своего рода пьедестал, больше не вспоминает об отбытии из Рима. Этот город стал его Кобленцем![114] Он учредил тут правительство в изгнании с министрами без полномочий, с губернаторами без провинций[115]. Он посещает встречи, на которых разрабатываются самые фантастические планы, в частности, высадка на Сицилии корпуса добровольцев с Мальты и австрийцев из Тосканы с целью захвата власти. Первые несколько месяцев все «эмигранты» были объединены вокруг него, и при малейшем движении в их прежнем королевстве они, казалось, предвидели предстоящую реставрацию. Все они помнили об эфемерной Партенопейской республике, провозглашенной в 1799 году в Неаполе генералом Шампионне. Французские войска взяли Гаэту, а затем и столицу. Король Фердинанд IV, прадед Франциска, вынужден был бежать на британском корабле, но в конце концов вернул себе и корону, и власть. Поэтому неаполитанские роялисты действуют сообща, чтобы добиться признания международного сообщества в надежде ускорить – по их мнению – неизбежный крах объединенной Италии[116].

К сожалению, постепенно верх берет хитросплетение разнонаправленных интересов, ярость быстро растущих аппетитов и притязаний. Вокруг королевской четы начали появляться всевозможные заговоры: сторонники сводных братьев Франциска II во главе с вдовствующей королевой Марией Терезой, абсолютисты, предпочитавшие вечное изгнание появлению парламентской монархии, и даже «мюратисты», которые хотели бы вернуть себе корону Неаполя, чтобы возложить ее на голову Люсьена Мюрата, сына Иоахима и двоюродного брата французского императора. Мария София, тоже не чуждая интриганства, не уступает, поддерживая контакты со всеми, кто считает Савойю своими врагами. Говорят, что она стала истинной вдохновительницей сопротивления. Однажды она скажет:

«Если бы мой муж, вместо того чтобы остаться в Риме, пересек границы королевства и встал во главе повстанцев, объединив разрозненные группы в единую армию, мы бы вернулись победителями в королевский дворец в Неаполе»[117].

Она посещает тайные собрания в аптеке Ваньоцци на Кампо-де-Фьори, в двух шагах от дворца Фарнезе. Задняя комната служит вербовочным пунктом для «легитимистского бандитизма»[118]. Несколько сорвиголов и горстка бродячих донкихотов готовы противостоять новому королевству Италии посредством партизанской войны и мечтают повторить подвиги роялистов из Вандеи времен Французской революции. Несмотря на отрицания, известно, что правительство в изгнании поддерживает экстремистов этой неаполитанской шатии[119], многие из которых окажутся под огнем пьемонтских взводов.

В конце концов, к несчастью, поддержка короля и королевы ослабла, в то время как некоторые европейские государства начинают признавать власть узурпатора в Неаполитанском королевстве. Нетерпеливые посетители, прежде переполнявшие обширные салоны Квиринала на волне патриотизма, теперь отменяют свои визиты.

Начинаются атаки, организованные теми, кто заинтересован в нападении на королеву, ставшую иконой, живым символом неаполитанского легитимизма. Виктор Эммануил как никто другой хочет, чтобы неаполитанские правители покинули Италию. Кавур, его министр, направил Святому Отцу ноту с протестом против пребывания Бурбонов в Риме. Предполагалось, что они тут только проездом, а теперь они прижились! Эта нота получила горячую поддержку со стороны Франции и Англии. Оставаться здесь, у ворот их древнего королевства, – все равно что давать их протесту некоторую надежду; все равно что дать своим бывшим подданным предлог для сопротивления Савойскому дому, чья экспансия уже завершена на три четверти. Виктор Эммануил аннексировал Королевство Обеих Сицилий, обобрал герцогиню Пармскую и герцога Тосканского и забрал у понтифика часть государств церкви. Единственное, чего недостает, – это Рима и его окрестностей! Узурпатор предложил молодому Бурбону вернуть конфискованное имущество в обмен на его отказ от любых претензий на престол Обеих Сицилий и отъезд из Италии.

«Моя честь не продается», – презрительно ответил свергнутый король.

Тогда общественность принялась развенчивать поэтическую легенду о стойкой королеве. Стали высмеиваться костюмы амазонки и по-детски солдафонский вид героини валов Гаэты, которую, по словам недоброжелателей, теперь видят только верхом, на охоте, стреляющей из пистолета и предающейся всевозможным эксцентричным развлечениям. Некоторые говорят, что она избивает своих слуг стилетами; другие – что она гоняет на полной скорости в своей повозке по узким переулкам Трастевере, не обращая внимания на детей, играющих на тротуаре. Общество возмущается ее слишком частыми прогулками и поведением на балу у принца Торлонии[120], где она, как говорят, танцевала до полуночи; «демократическими» взглядами, которые совершенно не подобают христианской королеве! Некоторые «galantuomini»[121], возможно, бросали ей оскорбления в церкви Святого Петра[122].

В конце августа 1861 года в борьбу вступает лондонская газета «Таймс», опубликовав недостойное заявление с критикой этой демонессы, которая якобы развлекалась, стреляя по кошкам из пистолета в садах Квиринала. Согласно публикации, Мария София всадила пулю в тело бедного кота, который карабкался по стене. По несчастному стечению обстоятельств, это животное было единственным утешением сестры кардинала, так что – опять же по данным «Таймс» – на нее была подана жалоба в Ватикан. Пий IX с присущей ему прямолинейностью немедля вооружился пером и написал бывшей королеве крайне гневное письмо.

Порнографические фотографии

А вот и самая мерзкая, самая одиозная атака – порнографические фотографии. Ничего подобного еще не было доселе придумано против чести государыни. Разве что отвратительные судебные процессы санкюлотов 1793 года против Марии-Антуанетты превзошли этот позор.

Антонио Диоталлеви и Костанца Ваккари, бывший папский солдат и его жена, распространили фальсифицированные фотографии, на которых нагая Мария София резвится с папским зуавом или разнузданно нежится в ванне. Считается, что существует около шестидесяти экземпляров этих фотографий. Пятнадцать были отправлены в Турин, десять – в Париж и около тридцати – в Рим, в частности, Франциску II и кардиналу Антонелли. Скандал в Европе был грандиозным. Виновных поймали, судили и, ко всеобщему удивлению, отпустили!

Чьими пешками они были? Виктора Эммануила? Это наиболее вероятно. Его пьемонтцы через «Национальный комитет» создали в Риме густую сеть пропагандистов, агитаторов и шпионов, которые культивируют ненависть к католическому Риму, к Бурбонам (как и к Габсбургам, если уж на то пошло) – ко всем тем, кто рассматривается как оплот реакционеров. Эти фракционеры, вероятно, даже рассматривали возможность физического нападения на государей Неаполя[123]. Три попытки покушения на убийство или похищение уже были пресечены[124].

А не страдала ли Мария София, напротив, от соперничества между министрами понтифика?[125] Возможно…

Если только виновником не был граф Гойон, адъютант Наполеона III, командовавший французской оккупационной дивизией в Риме? Мы никогда не узнаем точного ответа на этот вопрос. Однако позже будет установлено, что у этого генерала был роман с Костанцой Ваккари и что он использовал ее, чтобы быть в курсе всего, что происходило при неаполитанском дворе Квиринала и в мире Бурбонов.

Королева Неаполя однажды сказала генералу Кателино[126]: «Я бы предпочла умереть в Абруцци среди храбрецов, чем жить в Риме».

Ей приходилось терпеть позор, ироничные взгляды, насмешки, шуточки, которые постепенно появились у всех на устах, а самое главное – страх быть разоблаченной. Ведь если эти фотографии и являлись грубым монтажом, то сам характер атаки был выбран удачно. Костанца, беспощадный соглядатай, и ее муж попали прямо в цель. На каждую новую статью об этом деле сердце королевы откликалось глухими непрерывными ударами, как будто похоронный колокол возвещает о смерти ее возлюбленного. Мария София и в самом деле недавно влюбилась в зуава[127]. Она похоронила эту любовь, как личную тайну, в самой глубине своего сердца. Его зовут Эммануэль. И это имя стало для нее высшей радостью, безграничным счастьем, целым будущим, промелькнувшим среди череды разочарований и отчаяния.

Эммануэль де Лаваис-Шатобур был одним из знатных добровольцев, прибывших для подкрепления папских сил и восполнения дезертирства французского экспедиционного корпуса[128]. С момента окончания франко-сардинской войны против Австрии столицу католицизма официально защищал Наполеон III, который в то же время являлся главным союзником нового королевства Италии. Однако ни для кого не секрет, что императору хотелось держаться как можно дальше от этого Рима, на который претендовали сын герцогов Савойских и все ненавистники Ватикана. Недавно он обнародовал свои идеи по «римскому вопросу» в анонимном памфлете «Папа Римский и Конгресс»[129]. По его мнению, власть Папы Римского должна быть ограниченной отеческой властью: «Чем меньше его территория, тем более великим будет государь!» Таково его мнение.

Папа отовсюду чувствовал угрозу со стороны пьемонтского соседа, который уже захватил большую часть его территории[130] и который с едва скрываемой жадностью стремился насильно завладеть остальным. Повсюду агенты и войска Виктора Эммануила разжигают восстание против законной власти Пия IX. Настал суровый час не только для понтифика, но и для католиков всего мира, для которых Рим остается постоянным оплотом света, святым и вечным городом.

И теперь множество великодушных защитников религии поднялись, чтобы помочь достойному преемнику святого Петра, как некогда Готфрид Бульонский и святой Людовик поднялись на освобождение Иерусалима. Со всех сторон дворяне-католики продолжают стекаться в Рим, чтобы записаться в священную фалангу папских зуавов. Они принадлежали к старейшим и наиболее почитаемым семьям Европы, перед ними открывалась легкая и счастливая жизнь. Однако по первому зову старика все они решают покинуть свои старые замки, прекрасную провинциальную жизнь, роскошные особняки, соблазны Парижа или другой столицы, семьи, друзей, иногда даже колыбель ребенка. И все клянутся защищать независимость августейшего главы Римской церкви, который вынужден терпеть столь яростные нападения, ограбления и преследования…

Часть III

Парижский зуав

Три гравюры, одна из которых изображает Папу Пия IX, другая – кардинала Антонелли, третья – королеву Софию Неаполитанскую […], были единственными предметами, которые указывали на политические и религиозные взгляды маркизы.

Александр Дюма. Дело совести

Дворян […] беспокоят или восхищают вещи, которые не интересуют ни вас, ни меня ни в малейшей степени, но которые жизненно важны для них, поскольку связаны с наследием воспоминаний, надежд и страхов их класса.

Джузеппе Томази ди Лампедуза. Гепард

От Дня святого Варфоломея до дела Каласа

Моя двоюродная сестра приехала за мной на вокзал Тулузы. Мы возвращаемся в Гарревак по небольшим извилистым дорогам, усаженным столетними платанами. Мои глаза ищут силуэт зонтичных сосен. В прошлом говорили, что это дерево было доброй приметой для гугенотов во время гонений. Пастухи в «Пустыне», которые перемещались, рискуя жизнью, знали, что в его окрестностях они смогут найти «дружественный» дом, кров и пищу…

Уже почти наступил Новый год. Деревни, через которые мы проезжаем, спящие, безмолвные, производят впечатление безмятежного одиночества. Снаружи, однако, погода сырая и мрачная, ветер свистит, деревья покрыты инеем. Кажется, что вся природа дрожит.

Когда я открываю дверь замка, меня обволакивает уютное тепло дома. Мастера-строители XV века действовали мудро, воздвигая стены толщиной более метра. К тому же старинный калорифер, который распределяет жар по терракотовым воздуховодам, помогает обмануть зимнюю стужу. Это Генрих, отец Элен, установил его ради спокойствия тех, кто страшится зимы в сельской местности. Мой предок с присущей ему изобретательностью объединил в этом доме все современные удобства.

Пока я поднималась по старой винтовой лестнице, чтобы поставить чемодан в свою комнату, мне пришла в голову мысль, что Эммануэль де Лаваис-Шатобур также поднимался по этим ступеням. Что касается его дочери, скрываемого ребенка, то она, конечно, оставалась с другими ангелочками в детской на третьем этаже, рядом с классом и комнатами энергичной миссис Кокри, воспитательницы из Южной Африки. Мои предки испытывали священный ужас перед юго-западным акцентом и тщательно следили за тем, чтобы их потомство ни при каких обстоятельствах не переняло солнечных интонаций, присущих этому региону. В результате в Гарреваке Элен, моя прабабушка, а также ее братья и сестры говорили в основном на английском.

Перед ужином я захожу в зал с обоями Дюфура в технике гризайль, изображающими Психею и Купидона[131], рядом с будуаром, где моя прабабушка Элен умерла 30 декабря, в канун Нового, 1921 года.

Моя кузина указывает мне на секретер из палисандра и розового дерева в стиле ампир, переполненный семейными фотографиями. Урожай обилен. Я нахожу несколько портретов Дэзи в разном возрасте, на одном из которых она в костюме баядерки, на другом – в бальном наряде, вдохновленном одеждой гусар, с доломаном[132] и кивером, на третьем, который у меня уже есть, она одета в платье с турнюром из шелкового бархата, с длинными узкими рукавами и воротником с белой тесьмой.

У меня впереди всего одна короткая неделя для продолжения моих исследований.

Каждое утро, вставая, я через окно приветствую старый дуб. Зима может раздеть его, помять его кору, но этот пятивековой старик похоронит нас всех. После душа я надеваю свою боевую одежду: джинсы, старый полосатый свитер и резиновый байкерский плащ цвета хаки, чтобы уберечься от пыли. Наряженная таким образом, я спускаюсь на кухню приготовить себе горячий кофе. Потом с моей двоюродной сестрой мы снова поднимаемся на вершину одной из башен замка с нашим строительным фонарем. Наверху нет отопления. Она установила там шаткий стол и два едва ли более прочных стула. Нам приходится разбираться в большом и разнообразном архиве. Я поклялась быть дисциплинированной, отбросить старые пергаменты и сосредоточиться на письмах 1860–1890-х годов.

В этих письмах могут содержаться намеки на зуава или его дочь.

Вскоре я пришла к выводу, что нашими предками владело эпистолярное безумие. Письма исчисляются сотнями, все они трудночитаемы, некоторые из них трогательны, но не представляют интереса для моего расследования, кроме разве что тех, в которых бабушка Элен постоянно и, казалось бы, загадочно расспрашивает своего сына Генриха о «немке» (заметны следы поражения при Седане!): «Ее ждать? Как она поживает?»…

Когда нам надоедает дрожать на чердаке, мы спускаем документы на кухню или в другое место и продолжаем осмотр за чашкой чая. У моей кузины талант к разбиранию старинных почерков. Она занимается чтением, пока я разжигаю камины.

После нескольких дней этих хождений туда-сюда столовая и гостиные заполнены архивами всех эпох. И в этом новом порядке вещей мы неумолимо удаляемся от Эммануэля и Дэзи. Наше исследование становится хаотичным и дрейфует в зависимости от того, что мы находим. Мы перескакиваем от бомб, заложенных 11-й танковой дивизией вермахта для того, чтобы подорвать замок, ко временам эпидемии чумы в XVI веке и к письмам герцога Роханского; от войн за независимость в Америке до еврейского подростка, спрятанного здесь во время оккупации; от некоей Госид де Мелон, которую я представляю в облике моей сестры, вышагивающей по башне Нажака в тюрьмах Революции, к старой Маргарите, бабке-гугенотке, которая спрятала протестантского священника в своей постели… Пока в одно прекрасное утро я не слышу восклицание моей кузины: «Ура! Я нашла!»

– Что там у тебя?

– Эммануэль! Иди посмотри! Вот…

На ее коленях лежит фиолетовый муаровый альбом, принадлежавший моей прапрабабушке Матильде, матери Элен. Она указывает на фотографию веселого молодого человека в форме папских зуавов. Сомневаться не приходится! Эта фотография размером с визитную карточку находится напротив портрета мадам де Лаваис-«матери», сделанного Надаром. Мы нашли возлюбленного королевы. Мы торжествуем!

Бабушка говорила, что он был красив, и она не ошибалась. В нашем далеком родственнике есть что-то гораздо более соблазнительное, предприимчивое, мужское, чем в скучном Франциске. Кажется, жизнь улыбается ему. Его поза расслаблена, непринужденна, лицо сияющее, довольное, как будто есть какая-то тайная причина его радости, словно любовь заставляет его лелеять солнце живых[133].

Каким таинственным образом у моих предков, добрых кальвинистов, оказался кузен – папский зуав? XIX век был тем временем, когда католики и протестанты еще не вступали в союз друг с другом. Для двух супругов, в частности, не было возможности соединиться без полного соответствия в религиозных взглядах. Если только он не любил молодую девушку до безумия, протестант никогда не женился бы на «папистке», и наоборот. И все же у Эммануэля есть гугенотская кровь!

Лаваис (Lavaÿsse) – важная фамилия в деле Каласа, знаменитом суде над этим протестантом, который был казнен колесованием в 1762 году за преступление, которого не совершал, и реабилитирован под давлением со стороны Вольтера. Эта история, вдохновившая великого мыслителя на его «Трактат о терпимости», стала легендой, но кто помнит ее подробности?

Жан Калас был протестантом, как и его жена, и все его дети, за исключением одного, который отрекся от «ереси». Еще один из сыновей, по имени Марк-Антуан, однажды проиграв деньги, выбрал именно этот день для осуществления своего плана.

Протестантский друг его семьи и его собственный по имени Гобер де Лаваис – вот оно! – молодой человек девятнадцати лет, сын известного тулузского адвоката, накануне прибыл из Бордо[134]. Он отужинал с семьей Калас. Когда он уже собирался уходить, молодой Пьер Калас и он сам, спустившись вниз, нашли Марка-Антуана в рубашке повешенным на двери[135]. Капитул[136] узнал, что мальчик желает перейти в католичество.

Распространился слух, что отец задушил и повесил своего сына только по этой причине, и ради спасения чести молодого человека он и его гость сделали его самоубийство похожим на убийство.

Лаваиса протащили с позором по улицам Тулузы, бросили в кандалы на пять месяцев, а затем приговорили к колесованию, после чего приговор был снят с него одновременно с матушкой Калас, ее сыном Пьером и их служанкой-католичкой[137].

Эммануэль – правнук брата Гобера, Жана-Муаза де Лаваиса, мужа Гийметты де Буффар де ля Гарриг (фамилия, указывающая на то, что этот солдат и я – потомки одного и того же человека, уцелевшего в Сен-Бартелеми), и внук его сына, Жана де Буффар-Мадьяна, участника переговоров по Парижскому договору между Людовиком XIII, Ришелье и гугенотами, положившему конец осаде Ла-Рошели[138].

Пожалуй, для папского зуава эти истории скорее чреваты судимостью[139]. Как наш род еретиков мог произвести на свет такого ренегата, отступника, Навуходоносора, как этот молодой человек?

Тень эмиграции и Шатобриан

Если со стороны отца возлюбленный королевы-воина не был предрасположен считать Рим подлинным источником света Христова, то со стороны матери, Жозефины де ла Селль де Шатобур (которая в семейном альбоме располагается напротив зуава), это была совсем другая история. Конечно, в XVI веке один из рода де Ла Селль женился на гугенотке и даже сражался на стороне Гаспара де Колиньи, но все это в прошлом. По материнской линии Эммануэль стал отпрыском католической и роялистской Бретани, страны традиций и веры, страны мученичества, процессий и епископов в митрах; земли шуанов[140] и маркиза де Шаретт, преданным заветам своего столетия. Эммануэль был сыном той самой Бретани, которая обеспечит батальоны зуавов, готовых отдать себя на заклание во имя Святого Отца.

На следующий день после штурма Бастилии его дед и его двоюродный дед, пажи короля[141], были одними из первых, кто откликнулся на призыв принца Конде. Они присоединились к армии беженцев из Вормса, на берегу Рейна[142]. Этот отряд собирался сражаться на стороне австрийцев, которые, как предполагалось, становились их нанимателями до тех пор, пока царь Павел I не принял командование на себя.

«Совесть и честь» – таков был девиз тех, кто оставил свое имущество, своих родителей и свою страну. Ведь обратной стороной медали наряду с восторгом этих молодых людей, устремившихся к приключениям, были страдания, слезы матерей и бледность невест. Старший из этих бретонских дворян, Поль-Франсуа, был женат на Бенинье, сестре Франсуа Рене Шатобриана; Шатобуры предоставят автору «Замогильных записок» свои рекомендательные письма для полка Конде[143]. Что касается младшего сына, Эммануэля Фелисите Мало, деда нашего зуава, в гарнизоне в Аббевиле, он только что женился на молодой даме Бишье де Рош[144].

Шатобуры оставили свои земли в Секардэ[145] и вступили в партию контрреволюции, чтобы вызволить Людовика XVI и спасти страну, а вовсе не из воинственного духа. Суть их характера была противоположной. Члены «Идеального Союза», они принадлежали к аристократическому и роялистскому масонству, в то же время открытому для Просвещения[146]. В остальном они, вполне в духе XVIII века, были прежде всего художниками, друзьями поэтов и хорошего вкуса, совершенствовались в искусстве миниатюрной живописи.

Вдали от жены и для того, чтобы отвлечься от своих сожалений, лейтенант Эммануэль Фелисите Мало предавался живописи настолько, насколько это позволяли военные действия. В отряде его прозвали «художником французов». Как только войска становились лагерем, он брал кисти, коробки с красками и писал портреты, для которых у него был большой выбор моделей: от принца Конде до простого солдата, искавшего подарок для нежно любимой невесты, которую он оставил на родине. Его произведения пользовались большим спросом. Однажды его – наряду с его третьим братом, который остался во Франции, – назвали гениальным художником. Даже сегодня их работы занимают почетное место в самых престижных коллекциях, в частности в коллекции королевы Англии[147].

Жена Эммануэля Фелисите Мало, мужественная и преданная, вскоре решила разделить тяготы и опасности эмиграции, присоединившись к мужу в Берлине. Там она родила Жозефину, мать нашего зуава, а затем хотела последовать за мужчинами под ледяное небо России. Она села на корабль вопреки словам мужа и погибла во время кораблекрушения[148], добавив свое имя к бесчисленным спискам жертв революции.

На следующий день после этой драмы братья Ла Селль де Шатобур поселились в Санкт-Петербурге. Вернуться во Францию? Как они могли это сделать, если законы их страны предлагали своим блудным сыновьям на выбор лишь гильотину или нищету? Они решили стать портретистами царской семьи и русского дворянства в манере Виже Ле Брюн, которая также знала, как извлекать выгоду из своего таланта благодаря сильным мира сего, чтобы жить без забот[149].

На берегах Балтики с точки зрения общественных устоев они могли бы подумать, что находятся во Франции, так много там было их соотечественников, которые пытались жить в соответствии со своими старинными правами старшинства, воссоздавая симулякры французского образа жизни. Однако оба они каждый день боролись с тоской по дому. «Как я завидую судьбе тех, кто никогда не покидал свою родину и у которых нет приключений, о которых можно было бы кому-нибудь рассказать», – написал однажды Шатобриан. Привыкшие к ровному бретонскому климату, два изгнанника никак не могли привыкнуть ни к жаре короткого петербургского лета, ни к суровым зимам и ледяной мантии, которая покрывает Неву на шесть месяцев. Непостоянство погоды, патриотические тревоги, желание снова увидеть родную землю, страх умереть вдали от своей страны – это изгнание было горьким и мучительным.

И тут случилось несчастье. 14 апреля 1806 года дед Эммануэля умер от билиарной лихорадки. Ему было сорок лет. Он только что узнал о своем исключении из списка эмигрантов и о возвращении своего имущества. Только старший из братьев, Поль-Франсуа, сможет вернуться. В Бретани он воссоединится со своей женой, Бенинь де Шатобриан, которая провела самые мрачные дни революции в борьбе за освобождение своих сестер и невестки, заключенных в Ренне в тюрьму Бон Пастер[150], – эпизод, который прославленный автор «Аталы» опишет позже в предисловии. Что касается матери Эммануэля, сироты без отца и матери, она будет отправлена вместе со своими братьями и сестрами в Аббевиль, в Сомме, где ее воспитает бабушка Бишье де Рош.

Родственник Жюля Верна

Будущий возлюбленный Марии Софии Эммануэль родился тридцать лет спустя, в 1837 году, во Франции в эпоху правления короля Луи-Филиппа I, круговорота современной жизни, первых поездов, роста городов и спекуляции. Его родители, Шарль и Жозефина Лаваис-Шатобур, осуществляют несколько выгодных сделок. У них во владении имелись земельные участки, выкупленные у герцога Галлиеры и располагавшиеся на перекрестке улиц Габриэль и Матиньон. На одном из приобретенных участков вскоре выстроят зал «Вантадур» и пройдет премьера драмы Виктора Гюго «Рюи Блаз». Сами они ведут существование между замком Камальдул на окраине Парижа[151], отдыхом в курортных городках Люксей-ле-Бен и Киссинген[152], и своей квартирой на Фобур-Сент-Оноре, недалеко от их кузенов, моей семьи. Они проживают в том месте, которое однажды станет восьмым округом Парижа. А тогда этот район находился на этапе перестройки. Только что открыли первую железнодорожную станцию в Париже, расположенную недалеко от площади Европы и улицы Сен-Лазар. Луксорский обелиск недавно занял свое место на площади Согласия. Строительство Триумфальной арки завершилось быстрее, чем строительство церкви Магдалины, которое еще не закончилось из-за призрачной деятельности Мальзерба, Тронше, Шово-Лагарда[153] и других адвокатов Людовика XVI и Марии-Антуанетты.

Маленькие Лаваисы[154] учатся то в колледже Станисласа, то в Королевском колледже Версаля[155] и прогуливаются между теплицами зимних садов. Они растут в обществе прекрасных дам и уважаемых господ, увешанных золотом, в тот период, когда богатые аристократы занимают место аристократов по рождению, во Франции, которая не знает горя, но, по словам Ламартина, скучна. По всей вероятности, именно поэтому Эммануэль чувствует себя слишком молодым чужестранцем в эпоху этой буржуазной пошлости орлеанистской монархии с ее конформизмом, многочисленными условностями, благоразумием и морализмом, который не имеет никакого веса. Единственной живой верой, по-видимому, является поклонение деньгам и уважение к внушительному состоянию, которое завоевывают самыми грязными биржевыми махинациями.

В годы Французской революции семейные невзгоды только усилили эту веру. Со старым режимом и Бурбонами его связывали положение в обществе, религия и беды, которые случились с его родными: его мать Жозефина осталась сиротой, его бабушка погибла в кораблекрушении, и этот загадочный дедушка, которому он обязан своим именем, умер, не увидев родины. За спиной молодого человека, бодрого и внешне по-детски веселого, стоят жгучие воспоминания. Его терзают муки этого потока эмигрантов, который когда-то хлынул за границы Франции.

Его мечты зарождаются как будто в ответ на мечты Жюля Верна, который скоро будет изображать искателей приключений в цилиндрах, улетающих на Луну в ракете, обтянутой бархатной парчой. Благодаря тому что Жюль с Эммануэлем – родственники, они пересекаются в Париже или на берегах реки Лауры, в Шантеней[156], у Франциска в усадьбе Ла Селль де Шатобур. Кто такой Франциск? Это сын Шарля, брат двух эмигрантов из Петербурга. А еще художник, последний, кто остался во Франции и уцелел в годы революции благодаря протекции Лазара Гоша, который нанял его в качестве личного секретаря. Именно в этой третьей усадьбе хранится знаменитый портрет прославленного генерала[157], так же как и единственный пастельный портрет Шатобриана, который можно увидеть в музее Сен-Мало[158].

Родившийся в год падения Бастилии, его сын Франциск женился на своей двоюродной сестре из Аббевиля, сестре матери Эммануэля. Спустя три года он овдовел.

Второй раз он женился на Каролине Аллотт де ла Фюи, тете отца научной фантастики.

Именно он зажег первые искры плодовитого воображения Жюля, познакомив его с отрывками «Натчез», или «Атала»[159]. Также именно он изобразил братьев Верн в стиле двух маленьких лордов Фаунтлерой[160]. Наконец, именно Франциск ввел отца Филеаса Фогга, Михаила Строгова и капитана Немо в общество на пятничных фуршетах у его старой подруги, мадам де Баррер, на улице Ферм-де-Матюрен. Именно после того, как Верн встретится там с Виктором Гюго и Александрами Дюма, отцом и сыном, он начнет писать короткие драматические сочинения.

Что касается Эммануэля, то в образе этого дяди он ценит вовсе не писателя, рассказавшего о берегах реки Месшасебе, стадах карибу или гигантских пирогах, выточенных из стволов секвойи, и другие грезы, выдуманные Шатобрианом, не коренного жителя, который тоже вернулся из Америки. Нет! Он дорог ему как племянник автора «Гения христианства», защитника мудрости и красоты христианской религии, пострадавшего от смятения революции. Франциск для него – последний представитель утраченной формы цивилизации, человек, который в молодости еще носил парик Армии Принцев, кружевное жабо и трость с рукояткой; это портретист по династическому призванию, обученный Изабейем[161], который в любом месте готов установить свой переносной мольберт, как некогда его дед в бивуаках армии Конде.

Нет! Жюль и Эммануэль созданы для разных приключений. Один написал «Осаду Рима», изобразив молодого, сильного, меланхоличного капитана[162], который «с надеждой плывет к неизвестным берегам». У другого герой «Замогильных записок» «с грустью покидает родные берега»[163]. Первый скоро завоюет мир своими рассказами о необыкновенных приключениях. В 1861 году он закончил свой первый рассказ о путешествии и вскоре отправил его в издательство некоему Этцелю. Второй, без сомнения, лихорадочно следит за развитием «римского вопроса». Пьемонтские войска уже вторглись в области Марке и Умбрия. И мы были свидетелями того, как Франция одобрила этот грабеж под предлогом дипломатического кризиса. Пятнадцатого февраля le Journal des débats объявил о сдаче крепости Гаэта и бегстве королевской семьи в Рим. В то же время пошли слухи, что Наполеон III готовит план эвакуации французских войск с папской территории сроком на четыре месяца. Эммануэль, безусловно, возмущен[164].

Скоро ему исполнится двадцать пять лет. Он, как и его брат Адольф, мог бы стать брокером. Перед молодым человеком, которого привлекает возможность занять видное место, эта профессия открывает широкие перспективы. Для обучения механизму биржевых операций ему достаточно разбираться в нескольких действиях арифметики. В остальном прежде всего он должен быть светским человеком, появляться в салонах, где встречаются банкиры и капиталисты, и любить этот спектакль щекотливых положений, где правит случай. Нет, это вовсе не тот хлеб, которым может довольствоваться Эммануэль! Он по-своему разделяет чувства Мюссе, переполненного презрением к жизни и мечтающего о московских снегах или пирамидах[165] в лучах солнца. У Лаваиса есть тяга к приключениям, которая тайно терзает ностальгирующие души. Он жаждет странствий, путешествий и великих сражений, и до сих пор он жил довольно благоразумно в их ожидании. Но на этот раз ему представляется случай, которым невозможно пренебречь.

Что было дальше? Это можно представить благодаря мемуарам, которые оставили нам многие добровольцы Папы Римского…

Часть IV

Встреча

Эй! Какого черта! Иногда нам нужно выпускать пар! Если бы Бог хотел сделать нас невозмутимыми, он бы влил нам в вены воду вместо крови!

Жюль Верн. Михаил Строгов

Человек сомневается, и Бог ведет его.

Жак-Бенинь Боссюэ. Диссертация по псалмам

Все в Рим!

Нужно спасти священный город и защитить Его Святейшество, главу Римской церкви. Нет, эту крепость нашего бога еретикам не свергнуть! Почти на каждом корабле в Рим стекаются добровольцы из разных стран – французы, бельгийцы, ирландцы, испанцы, голландцы и, господи, даже квебекцы…

Прибыв в Париж, Эммануэль направился в отель для иностранных миссионеров, расположенный в доме № 127 по улице дю Бак, напротив часовни Чудотворного медальона. Это одно из пристанищ для провинциалов, прибывающих в Вечный город[166]. Альфред, сын Нальберта, хозяина этого заведения, сам предложил свои услуги папе Пию IX.

На площади он подслушивает разговор двух крепких, полных решимости мужчин, которые говорят, что в случае угрозы правительство применит Кодекс Наполеона[167] во всей его строгости. Говорят, если французы без позволения императора поступят на военную службу за границей или примкнут к воинским соединениям, то они лишатся гражданства[168]. К тому же поступил секретный циркуляр графа Персиньи, министра внутренних дел, в котором он призывает командующих без колебаний «дефранциировать» молодых католиков, соблазнившихся римской авантюрой. Ну и что же! Они считали себя подданными папы Пия IX задолго до того, как оказались подданными Луи Наполеона. Они будут там, где угодно богу, пойдут туда, куда направит их папа, и будут оставаться там столько, сколько потребуется!

Двое молодых людей оповестили Лаваиса, что, если он хочет присоединиться к ним, ему достаточно связаться с депутатом Анатолем Лемерсье[169], который отвечает за вербовку, а затем зайти в Комитет денария святого Петра[170], расположенный в доме № 47 на улице Университе. Перед отъездом нужно уладить некоторые формальности.

Эммануэль покинул столицу в апреле 1861 года. Он прошел через Большой базар Марселя, оставил свой багаж в отеле «Рим»[171] и затем направился в порт Де ля Жюльет, чтобы купить билет на морском вокзале Валери. Сто двадцать франков туда и обратно! На следующий вечер пароход увозит его далеко за пределы страны. Он остался на палубе, чтобы полюбоваться светом маяков на французском побережье. В пропахших краской узких проходах корабля ему встречается множество людей – англичан, венгров, поляков, французов и швейцарцев. Целые полчища бродяг и воров, пришедших сюда, чтобы пополнить войско Гарибальди. Все они были в красных рубахах революции, несмотря на то, что солдатам папы было запрещено носить свою униформу. Кровь вскипала в его жилах, когда он слышал их богохульства в отношении бога и понтифика. Море было неспокойным, и корабль сильно раскачивало, так что некоторые пьяные солдаты могли устроить рыбам обильный пир. Пора спать. Матросы повытаскивали из трюмов множество матрацев, подушек и одеял, и в мгновение ока все судно стало походить на одно большое общежитие.

По прошествии двух ночей и одного дня трудного плавания корабль наконец-то причалил в порту морского города Чивитавеккья. После долгого ожидания на палубу поднялся мужчина в униформе, который собрал у пассажиров паспорта и выдал им взамен маленькие красные билеты. Этот талон позволяет получить обратно свои документы на суше у начальника полиции, похоже, единственного человека, наделенного правом решать, опасны ли вы для папского государства или нет. Выполнив все эти формальности, Эммануэль сел на поезд до Святого города. Дорогой он всматривался в туманный горизонт, пытаясь рассмотреть купол ватиканского собора.

За этот год Пий IX выдал указ своему министру, энергичному и набожному прелату монсеньору де Мероду, собрать армию добровольцев. Возглавить ее понтифик поручил французскому генералу Луи де Ламорисьеру, который был в запасе с тех самых времен, когда принц Наполеон снял с него все полномочия на следующий день после государственного переворота 1851 года. Эммануэль жаждал повстречаться со знаменитыми «древними старцами», получившими такое прозвище потому, что они были пятнадцатью бойцами, которые первыми пришли на помощь папе[172]. Одним из них был бретонец родом из Иль-и-Вилен, Атанас де Шаретт, барон де ля Контри, крестоносец и вместе с тем великолепный предводитель «папских мушкетеров». По отцу он внучатый племянник генерала Вандейских войн, а по матери – внук герцога Беррийского и правнук короля Карла Х[173]. На вид ему около тридцати лет, ростом выше среднего, светловолосый, европейской внешности, немного надменный, но приветливый и, похоже, превосходный наездник. Теперь больше не говорят о его храбрости. Несколько месяцев назад он был ранен в битве при Кастельфидардо, которая привела к потере папских территорий Марке и Умбрии. Там добровольцам пришлось сражаться в неравной битве против войск знаменитого Чальдини[174] – соотношение сил было один против четырех не в их пользу. Две трети солдат пали в бою или были серьезно ранены.

Говорят, что Атанас, прямо как во времена рыцарей, сошелся в рукопашной с одним пьемонтским капитаном[175] и нанес ему великолепный удар саблей. Сражающиеся солдаты на время остановили бой, чтобы понаблюдать за этим потрясающим поединком. И говорят, что с тех пор Чальдини всякий раз злится, когда слышит его имя или имена его братьев, которые заперлись в Гаэте вместе с правящей верхушкой Неаполя[176]. Теперь этот славный де Шаретт, преисполненный духом высшей нравственности, свойственной дворянскому сословию, пришел, чтобы искать смерти в бою за бога и за его веру.

Люди в светском платье стали в Риме большой редкостью. Эммануэлю попадались солдаты в униформе, горцы в накидках, дамы в пестрых нарядах, множество священнослужителей из разных стран в рясах разного покроя. Были деревенские священники, приехавшие сюда в паломничество, миссионеры из далеких стран, мелькали папские прелаты, чьи амбиции, возможно, состояли в том, чтобы однажды облачиться в пурпурные одежды князей католической церкви. Рим – это город, где 365 дней в году можно по утрам услышать мессу в любой церкви! Но, несмотря на это, со своими 220 тысячью душ он больше напоминает большую деревню с великим прошлым, чем столицу. Он отвратительно грязен. В некоторых проулках одежда жильцов просто свисает из окон[177], дороги завалены мусором, и в любой момент, если вы не успеете отскочить в сторону, вас могут окатить выплеснутыми на улицу помоями. На стенах красовались надписи: «Да здравствует король Виктор!», «Да здравствует Гарибальди!», «Да здравствует Верди!», «Да здравствует единство!». В ожидании зачисления в войско Эммануэль поселился в отеле «Минерва»[178] недалеко от Пантеона, куда стекаются легитимисты со всего мира.

По решению муниципалитета с отеля была сорвана вывеска на французском языке, что явно показывало отношение римлян к иностранцам. Что ни говори, а экспедиционного корпуса Луи Наполеона не было на завоеванной земле! И зуавов больше нет. Друзья Эммануэля посоветовали ему быть осторожнее. Один бельгийский волонтер только что был варварски убит итальянскими «патриотами» около Колизея[179].

Пришло время прибыть в призывной пункт, расположенный в доме № 43 по улице Кремона. Там ему присвоили регистрационный номер 850, который он теперь должен был всегда носить на своем обмундировании и на каждой вещи из своего снаряжения. На площади он встретил № 849 – Альфонса Аликс д’Ениса[180], молодого парижанина родом из департамента Ла-Манш, обладателя необычайно густой черной бороды. Аликс последовал примеру своего отца и деда, которые когда-то взялись за оружие, дабы защитить закон и религию в Вандее[181].

Они оба подписали контракт на шесть месяцев, и им, как и большинству обеспеченных добровольцев, предоставили униформу[182] за их собственные деньги. За двести франков они получили винтовку Минье и клинковый штык, и за пятьсот франков им выдали широкие серые штаны, гимнастерку рядового с красным сутажным узором[183], патронную сумку, портупею, а также эти клятые гетры и краги, которые было очень тяжело подгонять под себя, – казалось, они были созданы специально для того, чтобы солдаты болью отмаливали свои грехи. Сапоги предназначались только офицерам.

Прежде чем вернуться в свою восьмую роту, оба парижанина совершили долгую прогулку, чтобы посетить руины Колизея, в котором первых христиан скармливали свирепым львам, а также посмотреть на колонну Траяна и на замок Святого Ангела. В середине своей экскурсии они зашли в кафе «Нуво»[184] на улице Корсо.

Эммануэль был в том возрасте, когда дружба возникает очень быстро. Люди встречаются, завязывается разговор, они начинают нравиться друг другу, поверяют друг другу свои мысли. Он быстро обнаружил в своем товарище душу крестоносца. Альфонс верит, что католицизм восстановит свое былое моральное господство. В упадке религиозного влияния он видит великое свидетельство и огромное зло нового времени. Его приводит в ярость этот скептицизм, свойственный образованному классу, который увлекает за собой молодежь, ведя ее к безверию. Он проявляет пламенную, живую веру, которую, похоже, ничто не сможет пошатнуть. Кажется, он ждет исключительно радости, наград и славы и не готов увлекаться поверхностными суждениями. Лаваис чувствовал себя куда менее стойким в своей добродетели и в своей вере, которая была гораздо менее чистой и гораздо менее благой. Конечно, он тоже стремится к спасению, но столь же сильно ему хочется быть счастливым и наслаждаться удовольствиями сего мира. Голос в глубине его души спрашивал, будет ли он по прибытии в Рим преисполнен столь же героической и старомодной преданности[185]…

К счастью, вид Ватикана вскоре развеял его сомнения. Приблизившись к собору Святого Петра, он был ошеломлен несравненным величием этого гигантского храма. Многие месяцы этот собор был его пламенной мечтой! И вот он здесь, наконец-то видит его воочию! И, стоя на коленях у могилы первого из апостолов, он даже пролил слезу. Подумать только, скоро его, как и всех новобранцев, представят публике и он получит благословение верховного понтифика…

Казармы не вызывали особого ужаса. Его новое жилье казалось спартанским по сравнению с его прекрасной квартирой на Фобур-Сент-Оноре, которая была его обычным прибежищем в Париже. Кажется, в некоторых бараках не хватает соломенных матрасов. Монсеньор де Мерод должен был сделать восемьсот гамаков для добровольцев папы, но здесь не было ни единого![186] Зуавы спят на голой земле, подложив под голову скрещенные руки вместо подушки. На войне как на войне! Эммануэль не привередлив. Он с нетерпением ожидает первых экспедиций. Он уже видит, как ест из солдатского котелка, как спит на соломе в хлеву, посреди красивой римской деревни, с ее очаровательными холмами, кипарисами, похожими на большие темные свечи. Вполне достаточно, чтобы удовлетворить скромный поэтический ум.

На следующий день в три часа пополудни Эммануэль и Альфонс встретились с молодым капелланом Даниэлем[187], чтобы принести присягу на Евангелии в Латеранской базилике, матери всех церквей в мире:

«Я клянусь Всемогущим Богом быть послушным и верным моему повелителю Понтифику римскому, нашему Святейшему Отцу – папе Пию IX и его законным преемникам. Я клянусь служить ему с честью и преданностью и пожертвовать своей жизнью ради защиты его величественной и священной особы, для поддержки его суверенитета и защиты его прав. Я клянусь, что не буду принадлежать ни к какой-либо секте, ни гражданской, ни религиозной, ни к какому-либо тайному обществу или корпорации, чьей целью прямо или косвенно является оскорбление католической религии и развращение общества. Я также клянусь Богом, самым добрым и самым великим, что у меня нет никаких связей, прямых или косвенных, с какими бы то ни было врагами религии и Понтификов римских. […] Да поможет мне Бог и его святое Евангелие, данное Господом нашим Иисусом Христом. Да будет так».

Никто уже не узнает, почему Эммануэль сразу же приглянулся своему капитану Гиацинту де Гесбриану, которого все называли «старый змей». Офицер представил его своим товарищам из восьмой роты, месье Сен-Шерону, Талуэ, Турнемиру, Экзеа, Ренжерве, Рошевиру, Ля Турфондю, и многим другим аристократам, пылающим молодостью и страстью, которые жаждали отомстить за засаду в Кастельфидардо и показать врагу, чего стоят благородные храбрые люди и христиане. Все указывало на то, что Пьемонт не замедлит совершить свое преступление. Эти люди шумно готовились к битве!

Но их ждало разочарование. На протяжении нескольких лет боевые действия были редкостью и ограничились всего лишь несколькими стычками…

Что делать с этими тысячами иностранных добровольцев, стоящих с оружием в руках, ожидая боя? Чем занять войска? Зуавам было скучно. По вечерам в казармах, как и в лагерях, можно услышать песни и ссоры, которые вносят некоторое оживление в эту безнадежную монотонность. Священники могли сколько угодно проповедовать целомудрие, но из-за безделья многие из защитников престола и понтификата больше не могут служить истинными образцами добродетели. Это касалось прежде всего соотечественников Эммануэля. Бретонцы – славные парни, но пьяницы еще те! Возвращаются ночью под хмельком. Шумят на улицах, и количество жалоб на них все увеличивается. Впрочем, ничем не занятая армия предлагает только споры о расквартировании и ссоры между офицерами…

Чтобы устранить этот беспорядок, было решено держать бойцов в боеготовности постоянными учениями. Для этого периодически устраивают тревоги, за ними следуют еще тревоги, марши и последующее возвращение в лагерь, патрули и бесконечные рекогносцировки. И даже если они пришли сюда не за званиями, каждый день неизбежны построения, неизменно звучит горн в шесть часов утра, все так же долги часы тренировок, вахты и прочая рутина. Здесь рыцари чистят свои башмаки, бароны натирают до блеска свои патронные сумки, графы приносят мясо из мясной лавки, маркизы носят воду для своего отряда, а виконты убирают метлами клозет. В первые месяцы такая солдатская жизнь вполне приемлема. Но в конце концов ее поэзия начинает приедаться[188]. Некоторые добровольцы идут просить окончательного увольнения со службы.

И поэтому, дабы избежать сокращения личного состава, рекрутов решили приобщить к делу. В Риме зуавов обязали присутствовать на всех папских мессах и крупных торжествах. По воскресеньям на эспланаде собора Святого Петра они выстраиваются плотными рядами среди красных мантий, волочащихся за прелатами, среди швейцарских гвардейцев, крестов, митр, сверкающих красками и драгоценными камнями, а облаченный в белые одежды папа проходит мимо них под звон колоколов, чтобы выйти на улицу и благословить мир[189].

Однажды Эммануэль вздрогнул, когда понял, что юная красавица, которую он ясно разглядел вдалеке, оказалась прославленной героиней Гаэты. Она выделялась на фоне своего неприметного окружения.

Другие члены неаполитанского двора в сравнении с ней выглядели как ворох опавших листьев. Он смотрел только на нее. Казалось, она затмила собой горизонт. В тот момент он даже не мог предвидеть, какое сильное впечатление это на него произведет. Он невольно отпрянул.

Говорят, что правители Королевства Обеих Сицилий порой посещают военные лагеря[190]. Поговаривают даже, что иногда они заходят в палатки, чтобы воодушевить зуавов. Самые счастливые из них получили от королевы фотографии, подписанные ее рукой. Прибудут ли Их Величества в Ананьи? Неизвестно.

Эммануэля вместе с другими семьюстами бойцами мобилизовали в этот маленький унылый городок для проведения строительных работ, чтобы подготовиться к празднику Тела и Крови Христовых. Именно там, в Сабинских горах, неподалеку от неаполитанской границы, бойцов обучали маневрам и дисциплине. Все были вовлечены в работу: одни распиливали доски, напевая песни, другие занимались вырубкой деревьев, а кто-то плел гирлянды из плюща и цветов, чтобы соорудить в нише алтарь в форме скалы, покрытой мхом, сохранив при этом ее готический стиль, и чтобы она могла вместить раздачу хлеба и вина для Святого Причастия.

На следующий день после празднества произошел большой скандал. Французская жандармерия в Риме сообщила всем заинтересованным, что зуавы лицемерно отказывались приветствовать французский флаг. Когда проносили трехцветное знамя, никто не снял головного убора[191]. Хотя к тому времени, когда прибыли первые добровольцы, отношения Луи Наполеона с оккупационной армией были прекрасными. Будь то солдаты папы или солдаты императора, французы братались взахлеб в остериях. Но, увы, отношения стали прохладными с тех самых пор, как Париж запретил экспедиционному корпусу общаться с зуавами либо действовать с ними заодно.

Забот благочестия, возложенных на добровольцев папы, было недостаточно, чтобы занять войска, посему правительство понтифика решило поручить им подавление разбоев, которые свирепствовали в окрестностях. Банды, орудующие у ворот Рима, состояли главным образом из крестьян и нищих рабочих, то есть людей, которые, находясь в подчинении землевладельцев и власть имущих, привыкли видеть, что законы работают не для них, а иногда и против них[192]. Пьемонтцы обвиняют эту толпу преступников в том, что их подкупили изгнанные правители, что они помогают Бурбонам и разжигают партизанскую войну, нападая на отряды патриотов. Это было верно в отношении тех сорвиголов, которые часто встречались с Марией Софией в Риме, и в отношении некоторых групп бойцов, оставшихся от разбитой армии изгнанного короля, поощряемых духовенством южных регионов. Однако большинство этих разбойников не были партизанами, преданными какой-либо политической идее, а были всего лишь простыми уголовниками – предшественниками каморры. Сегодня они могут сражаться против Виктора Эммануила, крича: «Да здравствует Франциск II!», а завтра так же поступят с Франциском II, воюя против него и выкрикивая: «Да здравствует Виктор Эммануил!» Разбой – это их ремесло, а преданность Бурбонам – лишь повод, да и то только тогда, когда это им выгодно[193]. Вооруженные ружьями и длинными острыми кинжалами, они нападают на богатых путешественников, похищают людей, вымогают товары и деньги. Они без зазрения совести запугивают противника, добивают раненых солдат и пленников – естественно, после того как вволю поиздеваются над ними.

Эммануэль участвовал в этих экспедициях, которые приносили ему отличный дополнительный доход в размере пяти су в день, пятисот экю за каждого пойманного или убитого бандита, или даже тысячи, если речь шла о главаре шайки. Долгое время его отряд был расквартирован на границе Абруццо, одного из самых диких регионов Италии, состоящего из горных хребтов, неприступных ущелий и скалистых амфитеатров. В этом регионе скрывается порядка сорока банд висельников, жестоких и безжалостных. Бои ведутся жестокие, а сложный рельеф местности предоставляет врагу множество укрытий, делая его зачастую просто неуловимым. Нужно привыкать к усталости, лишениям, а также к очень трудным дневным и ночным патрулям. Приходится тащить на себе все обмундирование, а это примерно шестьдесят фунтов, с пачками патронов, палаткой и шестами, одеялом, провизией на несколько дней и дополнительной посудой. Приходится ночевать среди полчищ насекомых, которые не дают нормально уснуть, истязая кожу своими укусами. Солдат донимают и свирепствующие вокруг эпидемии, в частности, брюшной тиф. Эммануэлю повезло, он избежал болезни. Он закончил эту кампанию «перлюстрации»[194] только лишь жалобой на сильный кашель, который периодически проявлялся, вызывая у него боль в груди.

Свидетельство Марии Луизы фон Лариш-Валлерзе

Эммануэль познакомился с Марией Софией в Риме. Когда именно? Либо вскоре после приезда Матильды, сестры Марии Софии, то есть где-то начиная с июня 1861 года[195], либо между началом октября и концом декабря того же года[196], в период, когда зуавы по сути поселились в Риме и многие из них использовали свободное время, чтобы как можно лучше познакомиться с христианским городом, который они пришли защищать.

При каких обстоятельствах они познакомились? Помнится, бабушка упоминала о каком-то светском мероприятии. Не могу сказать, было ли это в Опере во время очередного бала или на прогулке. Правда в том, что королева действительно укрылась в Риме в сопровождении свиты, состоящей из ста двадцати человек. Кроме того, присутствие Франциска II в Святом городе привлекло также большое количество офицеров неаполитанской армии и некоторые патрицианские семьи из Королевства двух Сицилий[197]. Этот блестящий город раскрывает широкие возможности. Добавьте к этому то, что почти каждый день сестры Виттельсбах выходили на торжественную прогулку на холм Пинчо и к вилле Боргезе, неизменно в сопровождении огромного ньюфаундленда, под взгляды толпы, в своих красивых платьях, напоминая полотна маккьяйоли[198]. Вечерами этих дам можно было повстречать на улице Корсо, в ложе принца де Торлониа в театрах «Аполлон» и «Арджентина»[199] или на концерте Листа, приехавшего исполнить Моцарта и Бетховена в Вечном городе[200]. «Сора София», как ее прозвали римляне, всегда была рада поболтать с людьми…

Остальное поведает графиня Мария Луиза фон Лариш-Валлерзе. Именно она в последние годы своей жизни, в 1936 году, обнародовала некоторые тайные истории семьи[201].

Кто же эта женщина?

Она родилась от морганатического брака герцога Людвига Баварского и певицы Генриетты Мендель. По линии отца она приходится племянницей королеве Неаполя и императрице Австрии. Последняя прониклась к ней любовью, сделала ее своей наперсницей и выдала замуж за австрийского офицера, графа Лариша. Она оказывала ей покровительство, которое, возможно, продлилось бы до конца жизни их обеих, если бы в 1889 году не случилась Майерлингская трагедия, в результате которой до срока оборвалась жизнь единственного сына Сисси, эрцгерцога Рудольфа. Марию Луизу обвинили в том, что она сыграла решающую роль в роковой связи наследника престола с молодой Вечерой[202]. Она с возмущением защищалась. В течение многих лет она сетовала на то, что ее пригвоздили к позорному столбу словно злого гения Габсбургов. Императрица Елизавета, которая до этого одаривала ее своей добротой, безжалостно изгнала несчастную со двора. Она стала самой очерненной женщиной Европы. Это происшествие явилось началом ее упадка. С тех пор изгнанница стала разглашать многочисленные похождения Виттельсбахов и к тому же без каких-либо колебаний рассказывала более или менее точно все, что ей было известно о семейных тайнах.

Часто достоверность ее мемуаров вызывала сомнения, и считалось, что она публиковала эти произведения в своих личных целях. Но все же я решила воспользоваться старой книгой принца Рауля де Брольи[203], истинного знатока Италии, который со всей свойственной ему осторожностью цитирует обычный короткий отрывок из рассказа о любовных похождениях королевы неаполитанской, написанный скандально известной графиней. Привожу только один фрагмент, так как, насколько мне известно, это свидетельство никогда полностью не переводилось на французский язык.

Так о чем же нам рассказывает эта графиня?

«Во время своего пребывания в Риме Мария София могла найти настоящую поддержку только лишь в дружбе со своей сестрой Матильдой, которая была замужем за графом де Трани. К великому негодованию Марии Терезы, обе сестры сбегали так часто, как только могли, чтобы часы напролет ездить верхом. Они встречают одного офицера из папских зуавов, графа «Армана де Лаваиса», бельгийца по происхождению. Он стал сопровождать их во время ежедневных поездок верхом. Матильда была несчастна в браке, поэтому она радовалась этому лучику света, вошедшему в жизнь ее сестры. Этот граф стал часто захаживать в палаццо Фарнезе, и там, в небольшой комнатке, расположенной под самой крышей, две принцессы и красивый капитан с узкой короткой светлой бородкой проводили вместе долгие часы. Они коротали время, свободно общаясь, без какого-либо этикета, и выкуривали огромное количество сигарет, что было категорически недопустимо для женщин».

В этом красивом повествовании, дышащем легкостью и древностью, я должна теперь правильно отделить факты от лжи. Нет! Отца Дэзи зовут не Арман, а Эммануэль. Родным языком Марии Луизы был немецкий, поэтому не удивительно, что она вполне могла спутать имя Арман со словом «amant»[204].

Нет, Эммануэль не был бельгийцем. Именно с французом Ее Величество каталась на лошади по римской сельской местности, чтобы насладиться красотой пейзажа. Возможно, эта путаница возникла из-за того, что как раз отряд франко-бельгийских стрелков, сформированный в 1860 году, стал основой будущего полка папских зуавов. По прибытии ирландские добровольцы сформировали батальон Святого Патрика. А вот что касается французов и бельгийцев, их объединили в один корпус под общим названием «франко-бельгийцы»[205].

Нет, Лаваис не был ни капитаном, ни даже офицером. На фотографии замка Гарревак Эммануэль носит гетры, краги и винтовку, а не сапоги и саблю, которые входят в обмундирование офицеров. Он простой солдат. К тому же я сверила это с томами матрикулов, опубликованных, кажется, в L’Avant-Garde, журнале бывших зуавов, выпущенном по инициативе Атанаса де Шаретта, одного из славных «старцев» – Vieux Antiques.

Любовники дворца Фарнезе

На чердаках дворца Фарнезе проходят тайные встречи родителей Дэзи? Возможно, но либо по вечерам в глуши дворца, погрузившегося в полусон, либо днем, когда шумят слуги и стучат молотки, когда в памятнике Возрождения, который считают самой красивой резиденцией Рима, кипит работа.

В частности, будущие апартаменты Марии Софии с видом на Тибр тогда только начали строить[206].

До тех пор старинное здание, доставшееся Франциску II от его предков, служило резиденцией для министров или школой изящных искусств Королевства Обеих Сицилий. В годы своего правления король проводил там время только один раз в году, в знак уважения к отцу. В первые дни изгнания за зданием недостаточно бережно ухаживали, чтобы поддерживать его в хорошем состоянии. Дворец был разграблен во время революционных событий 1849 года. Его ветхое состояние не оставляет сомнений в неминуемом разрушении. Подземные помещения забиты мусором, многие карнизы, особенно в галерее Карраш, залиты водой и гниют на глазах. Крайне разрушенные, потолки вот-вот осыплются. Все очень просто: по приезде в Рим писательница Луиза Коле, любовница Альфреда де Мюссе и Гюстава Флобера, опишет эти места «такими же мерзкими, как район Неаполя». Все: стены, коридоры, лестницы, подлежит реконструкции, за исключением королевских покоев, которые еще предстоит построить[207]. Масштабы строительства таковы, что Франциск II рассматривает идею повременить с ним некоторое время. Пий IX отговорил его от этой мысли, дабы эта потеря не была добавлена ко многим другим. В остальном кардинал Антонелли позаботится о том, чтобы этот дворец можно было продать только Папскому государству, совершенно не желавшему его приобретать[208]. Идея заключается в том, чтобы сорвать планы Наполеона III, так настойчиво предлагающего обедневшему королю выкупить свои римские владения, чтобы он не оставался в Италии вечно.

Таким образом, Франциск II собирается занять свои покои на Квиринальском холме и оставить свое семейное жилище министерствам финансов, войны и военно-морского флота[209], а также некоторым слугам и верующим, которые хотят найти общую крышу над головой.

Между тем известны две вещи. Во-первых, зимой 1861 года Франциск ускорит работы в Фарнезе. В силу того что Франция требует от папского правительства отстранения бывшего короля Неаполя, кардиналы планируют вежливо предложить Франциску поскорее покинуть Квиринал (который принадлежит папе) и переселиться в свой собственный дом. Во-вторых, и у Марии Софии имеются свои привычки. Она держит там своих собак и попугаев[210]. Кроме того, во время строительства великолепная дворцовая терраса, выходящая на улицу Виа Джулия, по-прежнему служит ложей для наблюдения за конными скачками или скачками на ослах во время карнавала или ночных вечеринок на реке Тибр.

Мне нужно было больше узнать об этом. А между тем наступало лето. Так как Фарнезе стал штаб-квартирой дипломатического представительства Французской Республики в Италии, я решила отправить письмо нашему послу со слабой надеждой получить разрешение приехать туда. Через пять дней мне позвонили из Рима…

Прежде чем отправиться в Италию, мне необходимо было найти доброго человека, который сможет продолжить перевод показаний графини Лариш. В Германии я купила ее книгу. Однако я решила убить двух зайцев сразу: найти переводчика в тех самых местах, где Мария София провела свое детство.

В лучах палящего солнца только начавшегося августа я еду в знойный Мюнхен к своим друзьям Клаусс. В это время замок Виттельсбахов выглядит на итальянский манер. Его архитектура порождает иллюзии. Домовый храм скопирован с Палатинской капеллы в Палермо, арочный портик – с Лоджии Ланци во Флоренции. Некоторые церкви изобилуют роскошными украшениями. Самые занятые люди – те, которые работают ради воды и хлеба. Как в Венеции, голуби привычно слетаются и едят с рук. Все напоминает о том, что Италия рядом. Я проезжаю мимо королевского дворца, где одним январским вечером 1859 года Мария София вышла замуж по доверенности, а затем мимо Английского сада, который она проезжала галопом в компании своих сестер. Я рада видеть эту яркую вселенную, в которой прошло ее детство. Невозможно не любить это замечательное место с его особым очарованием.

В поисках глотка свежести мы отправляемся по Баварии с ее озерами, ярусными елями и полями с запахом подстриженного сена. Мы купаемся в Штарнберге – этой мекке ностальгирующих душ, напротив замка Поссенхофен, в том месте, где загадочно под часовней был найден труп короля Баварии Людвига II. Хотя до сих пор день был ясным, над вершинами гор начинают скапливаться тучи. Внезапный раскат грома, а затем молния во все небо – признаки начала свирепой, бесконечной летней грозы. Мы не заметили, как уже бежали под ливнем, чтобы укрыться в ближайшей таверне. Мы утешаемся бутылкой золотистого вина и баварскими колбасками со сладкой баварской горчицей. Именно там, среди выкриков «Прозит!» и звона пивных кружек мои друзья терпеливо помогут мне перевести часть страниц моей промокшей книги.

Через три дня я в Риме.

Обеспокоенная мыслью о том, что мои шаги совпадают с шагами Эммануэля, под пристальным наблюдением carabinieri я делаю четыре круга вокруг посольства, словно индеец вокруг тотема. Множество вооруженных людей, укрывающихся от солнечных лучей под брезентом своих джипов, охраняют Фарнезе по широкому периметру. На следующий день при входе во дворец, который мог бы побороться за титул замка Спящей красавицы, те же самые люди тщательно обыскивают мою сумку. Накануне 15 августа во дворце пустынно. Меня сопровождают Жан-Шарль Скокар, начальник службы безопасности, у которого есть все ключи от здания, и заместитель генерального секретаря французского института в Риме. Я уже знакома с этим зданием, я изучила его планировку так, что сегодня утром могла бы с закрытыми глазами, не спрашивая дороги, пройти по нему самостоятельно.

Облик этого места полностью совпадает с описанием, которое я несу в своих чемоданах. Этот визит мне помогает полностью увидеть картину постоянных встреч моих любовников.

Именно Матильда, графиня де Трани, сестра Марии Софии, отвечает за назначение встреч в подходящие дни и часы. Эммануэль приплывает ко дворцу на лодке по притоку, впадающему в Тибр. К жилому зданию действительно примыкает в конце великолепного сада длинный ряд пристроек, параллельных сгнившему причалу. Кроме того, у берега зарастает второй участок, меньший по размеру и заболоченный. Таким образом, сцена действия состоит из двух участков, разделенных улицей Виа Джулия.

Как только Эммануэль причаливает, Мариетта, верная горничная королевы, тайком проводит его через служебные помещения, а затем через сады к первому портику дворца. Именно там, слева, под аркой, за старыми обломками, уложенными в стиле пиранезийских руин, сто шестьдесят лет спустя все еще скрывается крошечная черная дверь, ведущая на винтовую лестницу, о которой говорила графиня Лариш. Полицейский, открывая мне заветную дверь, подтверждает, что этот проход, когда-то оборудованный для удобства передвижения и обслуживания дома, ведет на чердак, а значит, и в комнату, где встречались родители Дэзи.

Пройдя мимо портика, за которым скрывается эта неприметная лестница, мы попадаем во внутренний двор. Его обширные лоджии служат отличными наблюдательными постами для Мариетты, которая остается на страже и охраняет место свиданий от посторонних глаз.

Итак, когда вы входите во дворец Фарнезе не через реку и с улицы Виа Джулия, а, как и следует, через город, вам придется пересечь весь внутренний двор, прежде чем вы сможете обнаружить укромный уголок влюбленных.

По словам графини, во время этих встреч опасная ситуация возникнет единственный раз, когда Эммануэль, чаще всего одетый в штатское, потеряет свою шляпу, которая скатится с винтовой лестницы с дьявольским шумом. Дьявольский шум? Был ли это цилиндр или головной убор папских резервистов, как те, что я видела сегодня утром в римском музее Risorgimento? Размер и жесткость этой любопытной шляпы с цилиндрической тульей, украшенной желто-белой кокардой цветов Ватикана, вполне объясняют шум, о котором сообщила Мария Луиза фон Лариш-Валлерзе.

Тем не менее я не буду останавливаться на подобных пустяках. С другой стороны, интересно описание этой женщиной внешнего облика молодого человека. Описывая мужчину со светлой бородой, она не ошибается или ошибается незначительно. На портрете, найденном в замке Гарревак, Эммануэль кажется светлым шатеном или блондином с ясными глазами. Он следует «имперскому» стилю, то есть носит усы и бородку, которые были в моде во времена Второй Империи. А в его военном досье, найденном в Государственном архиве Рима, Лаваис четко описан как шатен ростом метр восемьдесят, с овальным лицом и серыми глазами.

Рассматривая его фотографию через лупу, я замечаю, что Эммануэль позирует перед панорамной декорацией с изображением базилики Святого Петра, а корпусом вальяжно прислоняется к искусственной балюстраде, притворяющейся вытесанной из камня. На снимке оттиснуто клеймо братьев Алессандри, открывших первое фотоателье в Риме в 1856 году, и самое главное – указан адрес «via del Babuino». В 1865 году, через три года после рождения Дэзи, это клеймо будет изменено, а само ателье переедет на Корсо.

Один из братьев Алессандри принадлежал к духовенству, и эти сеньоры официально стали личными фотографами Папы Римского и его двора. Среди их заказчиков можно найти высокопоставленных священнослужителей, а также правителей Неаполя, находящихся в изгнании, так что мне не пришлось долго искать фотографии королевы, сделанные по тому же адресу, перед той же балюстрадой из картона, что и на фото Эммануэля. Мария София обожала фотографироваться[211].

Благодаря работам Алессандри перед моими глазами возникает ясный портрет моих любовников – такими, какими они встретились и полюбили друг друга. Легко представить, как юная Виттельсбах устала от того, что больше не может отличить верного друга от льстеца, измучилась этой ужасной подлостью, которой пронизан римский воздух, и поддалась чувствам к этому идеалисту, этому загадочному авантюристу, одному из тех людей, для которых честь не пустой звук. Моя бабушка описала мне нашего двоюродного предка как молодого человека, полного смелости и благородства. Ему всего двадцать пять лет, ну какие в этом возрасте расчеты? Лаваис щедр, кристально чист, почти наивен, полон всепоглощающей энергии.

До тех пор его сердце не попадало в ловушки любви. Но с первого взгляда на героиню Гаэты он словно каменеет от восхищения, не в силах вспомнить, чтобы когда-нибудь испытывал к кому-либо подобные чувства. Ей всего двадцать лет, и ее юная натура, высокий рост и камейный профиль возвышают ее в его глазах до подлинного идеала красоты. Он очарован этой властной и одновременно нежной женщиной, каждое движение которой для него загадка. Своими дикими манерами «героиня Гаэты» напоминает ему амазонку – «l’Amazone du Bocage», совсем недавнюю музу Шатобриана и французских легитимистов. Речь идет о тетке Франциска II[212], герцогине де Берри, жене убитого герцога, матери графа Шамбор, чудо-ребенка, наследнице Франции. В свое время она тоже поразила весь мир, бросив вызов Вандее, чтобы надеть на голову своего сына украденную у нее корону.

Далее, по нашим предположениям, у кузена появится привычка сопровождать сестер Виттельсбах в сельскую местность Рима. Часть территории за воротами города еще кишела грабителями, что делало дороги небезопасными. Однако молодой француз – прекрасный наездник, и в их распоряжении довольно хорошие лошади, которых можно взять внаем на виа Лаурина. В доме своих родителей, в Камальдуле, он часто скитался по горам и долинам, по берегам реки Йер, по оврагам и лесам. Эммануэль – не книжный червь, как его братья, он живой, вся его жизнь – это движение и свобода. Он обожает охоту за непредсказуемость, эмоции и достижение успеха своими усилиями. Здесь они нашли новых друзей. Мария София предпочитает охоту на лис, потому что здесь главное – ловкость и скорость. Трое молодых людей – будущие любовники и юная Матильда (Шпатц – «воробушек») – часто отправляются в дневное время в сопровождении охраны Фарнезе, чтобы отыскать след рыскавшего ночью зверя и проследовать за ним до его норы. Галопом они скачут к зеленеющим горам Лацио, спускаются по склонам с террасами, преодолевают разные препятствия, пересекают маленькие участки римских дорог или следы высохшего горного потока. А после охоты королева извлекает из складок своего наряда фляжку марсалы, которую они выпивают долгими, жадными глотками.

Они никогда не торопятся возвращаться домой, бесцельно бродя по изобилующим дичью землям Кастель-Порциано, недалеко от храма Сивиллы в Тиволи или у подножия гробницы Цецилии Метеллы на Аппиевой дороге. Порой они добираются до Кастель-Фузано, где когда-то жил Плиний[213]. Все эти места располагают к мечтаниям. В жаркие часы божественная тишина нарушается только пением цикад. Они наслаждаются этими пейзажами, которым зарождающаяся любовь, кажется, придает особое очарование. Действительно, в первый день Шпатц приметила бесконечное кокетство и улыбки своей сестры во время любезной беседы, веселой, как луч солнца, и преисполненной радости жизни. Если бы не это, Эммануэль молча страдал бы от любви, когда до счастья можно дотянуться рукой. Их тянет друг к другу таинственная сила. Они созданы, чтобы любить друг друга любовью, которая навсегда изменит их жизнь, любовью, которую они чувствуют всем сердцем, разумом и каждой своей клеточкой. Так оно и есть! До этого момента стремления молодого француза заключались в том, чтобы страдать за церковь и умереть за бога. В одно мгновение это пламя преданности, вспыхнувшее в двадцатилетнем возрасте, обратится на «королеву-воина». Что касается Марии Софии, то эта любовь овладеет ею целиком. После неудачного брака зуав станет ее обожаемой наградой и безумием сердца. Она проведет свои дни, ожидая посланий от Эммануэля и витая в мечтах о предстоящей встрече. Такой станет ее жизнь…

Карнавальная ночь?

Мария Луиза фон Лариш-Валлерзе утверждает, что ребенок их греха родился 24 ноября 1862 года. Это раскрывает факт, который остался незамеченным.

Дело в том, что существует действительно очень важная наука – математика! 266 дней беременности с момента зачатия до родов, средняя продолжительность беременности, вполне подтверждают тот факт, что Дэзи зачали во время римского карнавала – благоприятного времени для любовных ночей…

Традиционно этот праздник длится восемь дней и заканчивается в «Марди Гра», так было и в интересующее нас 4 марта 1862 года. За несколько дней до этого, 20 февраля, агитаторы «Национального комитета» и гарибальдийцы, скопившиеся в Риме, вывесили на городских стенах яростную декларацию с призывом бойкотировать мероприятие в знак протеста против всех Бурбонов, зуавов и других подручных архиепископа Мероде, планирующих заполонить Корсо. Они призывали людей отпраздновать карнавал и выступить с протестом на нем, месте древнего возвеличивания Родины. Но броские слова этих революционеров не разрушат обычный радостный образ жизни римлян и солдат папы. Напротив, все они будут обязаны принять в карнавале активное участие[214].

Эти празднества служат поводом для больших торжественных приемов и грандиозных балов у итальянских принцев и знатных иностранцев. Главный лозунг этого события – праздник, будь то принцессы Роспильози, Сциллы или Палермо, графини Монтебелло или Бетюна, или посольства. Кроме того, в начале этого года дамы из Парижа с дочерями собираются в Риме, чтобы вывести своих дочерей в свет[215]. Вы только подумайте! Город полон господ из самых знаменитых семей, баловней фортуны. Такое скопление женихов! Почтенная графиня Сегюр, всегда стремящаяся просветить юных девиц и посвятившая свой последний роман папским добровольцам[216], видит в папском зуаве воплощение мужского идеала. Этим все сказано!

По вечерам весь народ ужинает в тратториях спагетти, мясом и вином. Официальные мероприятия карнавала проходят в основном на Корсо, в то время как улицы Рипелла, Бабуино и знаменитая Виа Джулия под террасой Фарнезе не так популярны в этом театре на открытом воздухе. Каждый день в два часа пополудни раздается пушечный выстрел, возвещающий о начале празднования. Центральная артерия исторического района, все окна которой украшены тканями, наполняется открытыми экипажами, выстраивающимися друг за другом в два параллельных потока, от Пьяцца-дель-Пополо до Пьяцца Венеция. Множество повозок и пешеходов, арлекинов и полишинелей смешаются в кошмарной кутерьме конфетти и драже, рассеянной в воздухе муки или красивых букетов, предназначенных для женщины, чье внимание нужно завоевать. Эти римляне, эти такие серьезные люди, такие мудрые на вид, сходят с ума, говорил Стендаль, как только их отпускают с цепи![217] Солдаты и священники, короли и королевы, любой, кто выходит на арену, знает, что ему все позволено, и он должен поддержать все с юмором[218]. Наконец, в последний день празднество длится до самой ночи. Вдруг загораются moccoletti, и каждый вооружается одной или несколькими из этих маленьких свечей, превращая улицу в чудесное движущееся зарево. Все думают о том, чтобы погасить чужую свечу и сохранить свою собственную. Знатный сеньор и крестьянка из Абруцци веселятся бок о бок, невзирая на сословное неравенство. Каждый ищет каплю любви и поэзии, скрываясь под своей маской. В эти дни счастливой круговерти сердца забывают о привычной осторожности, чаще попадают на крючок «mazzo di fiori»[219], и многие чувства рождаются из этого беспорядочного сближения стольких людей, которые, кажется, только и живут ради удовольствия.

Мария София тоже, по-видимому, мечтала о тайной, чудесной встрече с человеком, которого выбрало ее сердце. Она воспользовалась веселой суматохой, чтобы найти Эммануэля. Возможно, они пробрались до террасы дворца Фарнезе через обломки строительной площадки, чтобы посмотреть гонки на Виа Джулия. Каждый день выпущенные на свободу полустепные берберийские лошади состязались здесь в скорости. Возможно, они застали и волшебный момент moccoletti…

Во всяком случае, она отдалась душой и телом любви, этой прекрасной мечте всей ее жизни. Она совершила этот поступок без какого-либо угрызения совести, полностью уверенная, как и все влюбленные, что никогда не пожалеет о таком большом счастье.

К тому времени прошел месяц с тех пор, как Эммануэль вернулся к гражданской жизни. Он покинул ряды зуавов за неделю до того, как началось дело с фото порнографического характера[220]. Тем не менее после своего шестимесячного срока, закончившегося в ноябре 1861 года, он только что «сложил оружие»[221]. Почему красивый доброволец сократил эту новую обязанность? Имеет ли его неожиданный отъезд какое-либо отношение к поддельным снимкам? Есть ли его лицо на некоторых этих снимках? Возможно! Они никогда не были обнародованы, никто о них не знает. Изображения, которые используются сегодня для иллюстрации этого неоднозначного факта, датируются 1890 годом, то есть почти через тридцать лет после разразившегося скандала[222]. Кроме того, известно, что один из сотрудников ателье братьев Алессандри, Белисарио Джоджа[223], был обеспокоен ходом расследования. Кто знает, не подделал ли этот художник-ретушер фотографию этого парижского заказчика, приближенного к государыне? Лаваис, гордо скачущий на своей лошади рядом с сестрами Виттельсбах, вероятно, был замечен всеми шпионами.

Уверенно можно утверждать лишь одно: наступает кризис. Несколькими неделями ранее в прессе появилась информация о том, что Святой Отец вернулся в ярости после ужина, на который были приглашены король и королева Неаполя[224]. Мария София промолчала все время, хотя Пий IX неоднократно пытался обращаться к ней с вопросами. Почему она молчала? Был ли Лаваис уволен по приказу папского правительства? Априори, нет. В его военном досье указано, что он был «освобожден», а не «уволен». Возможно, существует и другое объяснение. Юная героиня Гаэты решила распрощаться с этим папой, с этим королем и с Италией. Что касается Эммануэля, то он, возможно, догадывается, что ходят слухи и он не сможет долго продержаться в воинских рядах.

В потоке непрекращающихся нелестных высказываний о ней, клеветы, порожденной делом о порнографических изображениях[225], почти убежденности в том, что ее роман будет бесстыдно раскрыт, Мария София, вероятно, чувствовала себя беззащитной перед таким количеством жестоких недоброжелателей. Чем она может им ответить? Ничем, кроме слабого свидетельства ее невиновности. Возможно, завтра они разрушат ее любовь, но забудут, что она замужем уже три года и что ее брак до сих пор не консумирован[226].

А между тем на карнавальном вечере в театре Аполлона король, подстрекаемый анонимностью благодаря своей маске, не стеснялся подавать руку женщине своих грез, той, с которой он познакомился в Квиринале[227]. Однако этого никто не замечает!

Как можно дальше терпеть эти ловушки и политическое насилие? Есть единственное спасение от этого зла: Марии Софии нужно разорвать его на части и сжечь. Я думаю, что она приняла серьезное решение покинуть своего мужа, Рим и эту страну! Конечно, все складывается против того, чтобы она вернула себе свободу. Она замужем, она – королева и является олицетворением неаполитанского легитимизма. На мой взгляд, она достаточно сильна, чтобы дать отпор социальным и религиозным законам. В остальном же ее честь не подвержена риску, ведь ее репутация уже испорчена! В течение нескольких месяцев она была в восторге от скандальной хроники ее жизни. Сейчас сплетничают о том, что она и ее муж больше не пытаются изображать гармонию в семейной жизни. Пресса не раз упоминает о ее намерении бежать и присоединиться к Сисси в Венеции. Уже даже писали, что она уволила свою прислугу![228] Зачем и дальше поддерживать видимость в глазах всего мира?

Часть V

Несчастная любовь

Даже в самом полном блаженстве всегда скрыто жало тревоги, которое побуждает нас не упускать ни единого быстролетного мига счастья; тяжелая скорбь, напротив, бременем своим усыпляет: глаза, утомленные слезами, невольно смыкаются, а это означает, что и в несчастье мы не оставлены милостью провидения[229].

Франсуа Рене де Шатобриан. Атала

И эта грусть по отнятой усладе,

Грусть, что на нас наваливает груз,

Былую радость растворяя в яде,

Грусть по ушедшим дням мне жестче уз

Сжимала грудь[230].

Джакомо Леопарди. Первая любовь

Бегство в Баварию

Мария София не встретится со своей сестрой-императрицей в городе дожей. Она уедет из Рима вместе со своей младшей сестрой Шпатц, ее фрейлинами, герцогиней де Сан-Чезарио, маркизой де Ренди и принцем Сан-Антимо Руффо[231]. Ее видели в Порто д’Анцио в конце апреля. С приближением лета она кажется все более напряженной, потерянной, бледной.

Наконец, спустя четыре месяца в прессе анонсировали прибытие в Марсель в семь часов вечера испанского фрегата[232], который доставит молодую королеву и ее подданных. Ее Величество дала понять, что хочет сохранить строжайшее инкогнито, чтобы избежать демонстраций, которые не могли не состояться. Виттельсбахи проезжают весь город, добираясь до железной дороги, где они забронировали два вагона, чтобы вернуться в Баварию. После прибытия на вокзал Сен-Шарль около десяти часов вечера дам сопровождают в зал хранения багажа, чтобы избавить их от общественного любопытства в салоне первого класса. Бедная герцогиня де Сан-Чезарио взяла на себя все расходы. Приняв ее за городскую даму, уполномоченные по вопросам безопасности отстранили герцогиню от государыни, из-за чего она с трудом смогла присоединиться к делегации[233].

Лион, Страсбург, Женева… 7 июля 1862 года путешественники прибыли в Мюнхен. Там Марию Софию ожидал восторженный прием. Население не устает приветствовать ее, из-за чего ей приходится несколько раз выходить на балкон королевского дворца рука об руку с королем Баварии, счастливым и гордым славой своей молодой родственницы и преданностью своего народа[234].

Но вот в немецкой газете Neue Augsburger Zeitung высказывают удивление по поводу неожиданного приезда императрицы Елизаветы в Поссенхофен. Позднее об этом рассказывает графиня Лариш…

В мгновение ока герцогская обитель превращается в голубятню, полную птиц, несущих ценные новости. Сисси и австрийский император собственной персоной[235], а также герцог Баварский Максимилиан, четверо его братьев и сестер Виттельсбах[236] внезапно собрались вместе. Суматоха царит на берегах Штарнберга; хаотичное, тревожное возбуждение, похожее на то, что заставляет бабочек лететь на свет, который сожжет их крылышки. Мария София заглянула к врачу герцогской семьи во время своей остановки в Мюнхене. Доктор Генрих Фишер обнаружил, что Мария София ждет ребенка, и от этого у нее перехватило дыхание. Флегматичный отец Виттельсбах ограничился фразой:

– Ну, полно, такое случается. Ничего нового!

Увы, его дочь сообщила о своем бесповоротном решении больше не возвращаться в Рим. Если она родит бастарда, если к тому же она бросит своего мужа, узурпатор Виктор Эммануил будет потирать руки. Тогда у Бурбонов не останется никаких шансов снова занять трон Неаполя. Это печальное событие ставит под сомнение будущее Италии, интересы императора Франца Иосифа, уже и так подавленного триумфом пьемонтского короля, могильщика австрийской Италии[237], уязвляет интересы Его Святейшества. Единственный выход из этой ситуации – замять дело, скрыть беременность и добиться от королевы, чтобы она вернулась в святой город как можно скорее после родов, как будто ничего не произошло.

А до тех пор необходимо срочно успокоить европейскую прессу, которая уже распространяет слухи и с растущим подозрением комментирует странствия беглецов. Уже в августе Людвиг Вильгельм, старший брат Виттельсбахов, отец графини Лариш, мобилизован, чтобы сопровождать свою сестру в Бад-Зоден, маленький отдаленный городок с населением в тысячу пятьсот душ, расположенный на южных склонах Таунуса. Она проведет там пять недель на лечении. Железистые воды этого курорта известны способностью исцелять простудные заболевания, пневмонии, коклюш и плевриты. Дело сделано! Королева Неаполя внезапно стала слишком слаба, чтобы терпеть римскую духоту. Такова будет официальная версия[238].

Затем следует длинный дипломатический балет, чтобы преодолеть ее сопротивление. Она должна вернуться в Рим!

Ее муж послал к ней принца Пиньятелли Данти[239]. Злые языки говорят, что неаполитанский монарх был бы не сильнее опечален, чем обычно, когда снова увидел бы эту прекрасную незнакомку в Квиринале на берегу озера Альбано[240]. Римляне разглядывают его каждый раз, когда он появляется в театре. Большинство бы ничего не заметили, если бы он все так же нервно не теребил свои усы. Тем не менее Франциск глубоко тронут отъездом своей жены. Папа сказал о нем:

– Бедный молодой человек, он очень переживает.

В Римской курии все жалеют этого несчастного, который собирается переехать холостяком в свои новые апартаменты во дворце Фарнезе[241]. Через несколько недель, 31 декабря 1862 года, покинутый муж напишет в своем дневнике: «Год, который подходит к концу, был печальным и тревожным»[242].

Король и королева Баварии, император Франц Иосиф, герцог и герцогиня, его родители, Маттео Эустакио Гонелла, апостольский нунций Баварии, и другие священники, спешащие из Ватикана, разные эмиссары прибывали в штаб-квартиру беглянки в Аугсбурге. Те же вестники и гонцы курсируют между дворцами Мюнхена и Вены. Герцог Макс и его дочь Елена едут на поезде в Австрию, чтобы убедить Сисси предпринять последнюю попытку уговорить Марию Софию. Одна немецкая журналистка однажды заявит, что в период с июля по октябрь 1862 года поездки императрицы с целью убедить свою сестру вернуться в Рим обошлись в добрые полмиллиона флоринов[243].

Две урожденные Виттельсбах уже виделись на острове Уорт, у короля и королевы Баварии[244], а затем в Пассау на берегу Дуная. Но окончательный разговор с Елизаветой состоится в октябре в скромном городке Траунштайн по пути из Мюнхена в Зальцбург. Под видом поездки со своим братом Людвигом в паломничество в Альтеттинг, где поклоняются черной Мадонне, Мария София прибывает в этот поселок без своих подданных и сопровождающих, за исключением принца Сан-Антимо Руффо и Мариетты, ее верной горничной, главная задача которой – одеть и раздеть госпожу, которая уже на седьмом месяце беременности! Две сестры три дня остаются затворницами в отеле Виспауэр. Сисси собирается использовать еще раз все свои силы, чтобы напомнить младшей сестре о ее обязанностях, уговорить ее потерпеть, напоминая о своих собственных трудностях, с которыми пришлось столкнуться: непримиримость, с которой она сама была встречена в Вене, диктатура ее свекрови, эрцгерцогини Софии, месяцы изгнания в чужие земли, на Мадейру, затем на Корфу[245], и в конце концов этот чудесный компромисс с ее мужем и удовлетворение ролью, что она сыграла при императоре, который все лето был к ней столь внимателен.

Она беспокоится о Марии Софии. Она знает ту средневековую жестокость, с которой столкнулись некоторые принцессы из тех, что вышли замуж, но рискуют заглядываться на других. Действительно, из всех предрассудков нет более сильных и распространенных, чем те, что касаются неравенства полов. Женщина, которой не дано самой изобрести для себя даже веретена и прялки, является существом второго сорта и должна находиться под пристальным наблюдением отца, а затем мужа. Мужчины, включая священников, могут кичиться наложницами, содержанками или любовью на стороне. Любое несовпадение взглядов жены наказуемо. Однажды Сисси увидит, как ее собственный муж ополчился на Луизу, невестку их сына Рудольфа, жену Филиппа Саксен-Кобург-Готского, которая имела предосудительное знакомство с красивым кавалером. Франсуа Жозеф и король Бельгии Леопольд II, отец грешницы, запрут ее в больнице для душевнобольных, где несчастную будет ждать обитая войлоком клетушка в палате для особо буйных.

Но для Марии Софии не имеют значения риск, публичные слухи, судьба Италии или интересы Австрии. Она испытала разочарование в семейной жизни со своим унылым государем, а затем жестокость страсти. Теперь она отказывается играть эту отвратительную комедию, терпеть этот фиктивный брак, в который и так никто не верит. В результате она заявляет, что жизнь противится правилам, любовь – лжи, счастье – лицемерию и политическим препятствиям. Она никогда не вернется в Рим. Она предпочитает нарушить рамки дозволенного. Она находится в этом бунтарском возрасте. Ей двадцать лет, а будущее кажется печальным и несчастным. Она не хочет отказываться от надежды…

Роды в Аугсбурге

Сисси уезжает в Вену, убежденная, что дальнейшие попытки уговорить сестру бессмысленны и надежды нет. В свою очередь горничная Мариетта собирает чемодан Марии Софии и вызывает кучера на железнодорожную станцию. Королеву ждут в монастыре Святой Урсулы в Аугсбурге. На месте доминиканцы, которые заботятся о строгом соблюдении правил, тем не менее соглашаются на присутствие доктора Фишера.

В гостиных по всей Европе женщины шепчут друг другу на ухо тысячи сплетен по этому поводу. Они обсуждают, комментируют, преувеличивают. Разве у этой чудачки, королевы Неаполя, не было особой привычки отправляться на охоту на рассвете со своими прекрасными терьерами, вместо того чтобы спокойно оставаться в своем дворце со своим супругом? Европейская пресса, которая уже поднимала шум о состоянии здоровья Марии Софии и ее бронхов, ослабленных из-за пороха из пушек Гаэты, вскоре раскроет тайну их разногласий с Франциском.

Говорят, что Марии Софии, похоже, не придется возвращаться в Рим, и ее намерение надеть вуаль бесповоротно; в монастыре она не брала одеяний монахинь, поэтому появлялась только в своем черном шелковом платье; в другом месте ее высочество вряд ли будет следовать правилам. Наиболее осведомленные утверждают, что епископ Грасселини, папский комиссар по особым делам, еще дважды посещал бывшую королеву, которая твердо настаивала на том, что ни семья, ни советы кардинала не смогут поколебать ее решимость отделить свою судьбу от Франциска II.

Аугсбургский монастырь стал самым посещаемым местом в королевстве в ущерб другим местам, за исключением разве что Дьюринджера, хозяина отеля «Три мавра»[246], который облюбовали толпы эмиссаров. Увы, в ответ на все увещевания матери Марии Софии, герцогини, Максимилиана Баварского, ее сестер, а также короля[247] и королевы о необходимости помириться с мужем Мария София отвечала лишь одной фразой:

– Я никогда не вернусь к нему, потому что была слишком несчастна с ним.

Она даже отдала приказ доставить весь свой багаж обратно в Аугсбург.

Десять дней спустя Дэзи издала свой первый крик. Марии Софии исполнился 21 год.

Зачатая, скорее всего, в карнавальный вечер, дочь зуава рождается во время одного из самых известных праздников в итальянской литературе. В ноябре 1862 года Джузеппе Томази ди Лампедуза организовал незабываемый бал Понтелеоне, на котором Дон Фабрицио, благородный принц Салины по прозвищу Гепард танцевал с Анжеликой под восхищенными взглядами своего племянника Танкреда…

Адская канцелярия

Какая муха укусила эту королеву?

Поскольку «римский вопрос» доминирует в европейской политике, все канцелярии пребывают в напряжении. Перед лицом конфликта интересов между короной Неаполя и Святым Престолом посольства Мюнхена и Рима, разумеется, незамедлительно информируют столицу обо всех действиях правителей Обеих Сицилий. Чтобы проверить это, я решаю обратиться к нашим дипломатическим архивам в центре Ла-Курнев, недалеко от Парижа.

Мои догадки подтвердились. Наполеон III следил за этим вопросом с таким большим интересом, что решил согласиться на требования Пьемонта. Он потерял своего брата в Форли, они оба были вовлечены в заговоры в пользу итальянского единства; он – бывший любовник графини Кастильоне[248], кузины Кавура, становится заложником обстоятельств, колеблясь между своими юношескими обязательствами и католической Францией, которая обвинила его в том, что он отказался от временной власти папства. За несколько дней до бегства короля и королевы из Гаэты[249] ему удалось поговорить в Шамбери с Чальдини, генералом, которому предстояло стать могильщиком крепости. Французский император разрешил Пьемонту войти на папскую территорию как орде разбойников[250]. Он даже использовал слова Иисуса, обращенные к Иуде: «Что делаешь, делай скорее!»[251] Явившаяся пастушке Мелани Кальват на горе Ла Салетт Святая Дева объявила об этом предательстве[252]: «Пусть он (викарий моего сына, верховный понтифик Пий IX) с подозрением относится к Наполеону: сердце у него двойное…»

С тех пор как Луи Наполеон остался равнодушным свидетелем грабежей Пьемонта, с тех пор как его правительство хотело лишить французского титула тех, кто умер за правое дело, тех, кого Франция до сих пор официально поддерживала, католики – духовенство, дворянство и скромные верующие, еще вчера бывшие столпами имперского режима[253], отступили на Авентин. Для них нет более древней, законной и святой власти на земле, чем власть наместника Иисуса Христа, и ее подрыв означает разрушение социального порядка, угрозу гарантии независимости католических сознаний во всем мире. Рим – это не город, как все другие, а идеал небесной власти на земле. Вот почему каждое воскресенье французские священники призывают своих прихожан готовиться к новому крестовому походу: «Надо избавить французский флаг от позора! Мы не можем отказаться от Святого Отца!»

Люди собирают денежные средства, выделяя «денье святого Пьера». Говорят, что в Париже, в доме нунция, видели сундук, наполненный деньгами, золотом и банкнотами, готовый к отправке в Рим. Вот ответ католиков императору! Императрица Евгения лично пригрозила своему супругу поселиться в Риме, если он откажется защищать престол.

Противоборствующий клан, клан сторонников Рисорджименто, также настроен решительно и готов на все, чтобы добиться вывода французских оккупационных сил из Рима. В конфиденциальной депеше, отправленной из Италии 24 сентября 1862 года, императора уведомляли, что в анонимном письме из Неаполя говорится о новом заговоре против его персоны. Убить Наполеона III, восстановить Францию 1848 года, захватить Европу, а вместе с ней и Италию! Таков замысел. Заговорщики прибыли во Францию, чтобы выполнить свой план. Уже четыре года назад итальянские патриоты из тайного общества карбонариев, видевших в нем помеху итальянскому единству, поклялись наказать его. Революционер Феличе Орсини бросил бомбу под имперскую машину и залил улицу Ле Пелетье кровью – в результате взрыва погибли 12 человек и более 150 получили ранения. Луи Наполеон вышел целым и невредимым, но политически был потрясен. Что касается Евгении, его жены, ее нашли на тротуаре окровавленной, но невредимой. Таким образом, за «римским вопросом» следят так же пристально, как за молоком на огне.

Впрочем, что знает Париж о бегстве королевы? Политические реляции посольств, отправленные министрам иностранных дел Эдуарду Тувенелю, а затем Эдуарду Друэну де Люйс[254], указывают на то, что отъезд Марии Софии в Баварию был неожиданным. Летним курортным местом отдыха, предоставленным королевской семье, была вилла Фарнезе в Капрарола, к северу от Рима, в провинции Витербо. Правда, Франциск II подвергся нападению «ветряной оспы», иначе говоря, ветрянки, но его состояние, довольно тяжелое весной, больше не вызывает беспокойства.

Все лето французские власти верят в легенду о лечении Марии Софии. Никто не удивляется тому, что король Неаполя отправляется один, чтобы отдохнуть во дворце Корсини-Феоли у озера Альбано[255], и проводит время, играя в карты со своим председателем совета министров Пьетро Уллоа[256]. Народ утверждает, что Ее Величество королева страдает той же болезнью, что и ее сестра, императрица Австрии. Кто знает, может быть, ее грудная клетка и легкие, еще более чувствительные и уязвимые, заставляют ее бежать от мира и его забот.

Тем не менее за прошедшее лето посланники императора, как и посланники королевы Виктории, начинают подозревать, что отъезд ее баварского высочества, скорее всего, имеет более романтические причины. В Лондоне уже наслаждаются обсуждением вероятности скандального развода и предполагаемого союза с принцем Шлезвиг-Гольштейна. Английский парламент негодует. Франциск II, этот глупый король, этот король-рогоносец, этот обманутый суверен, больше не имеет ни малейшего шанса вернуть свою корону.

Некий Гришелли, называющий себя бароном Римини, бывший тайный служащий Наполеона III[257], считает себя более осведомленным, чем его британские коллеги. Он, со своей стороны, утверждает, что существуют и другие связи помимо простой галантности между Марией Софией и принцем де Таксис, мужем ее сестры Элен. Недавно он видел, как они шли бок о бок по крепостным стенам Аугсбурга после обеда. Они продвигались вперед среди других посетителей. Он видел, что неаполитанская государыня идет скандально близко со своим кавалером.

Между тем господин маркиз де ла Валлетт, посол Франции, непреклонен в одном: свергнутый король узнал о решении королевы удалиться в монастырь только из статьи в La Gazette d’Augsbourg, которая была опубликована по просьбе герцога Луи, брата Его Величества. Принц и императрица Австрии вместе с немецкой горничной, сопровождавшей королеву (вероятно, Мариетта), похоже, доверяли друг другу. Она назвала имя третьего предполагаемого воздыхателя королевы. Нарушителем спокойствия может быть принц Николя де Нассау, который этим летом усердно ухаживал за королевой в замке Бибрих[258]. Она считает, что, несомненно, в этом следует искать причину по меньшей мере необычного поведения Ее Величества. Вместе с тем один из хорошо информированных коллег утверждает, что в течение восемнадцати месяцев суд Рима знал о намерении королевы расторгнуть ее брак и что кардинал Антонелли, государственный секретарь по иностранным делам Пия IX, специально отложил свой отъезд в Германию, ожидая, что королева вернется к своему решению. Развод представляется катастрофой. Секретарь папского посольства говорит, что королеве сообщили о тех испытаниях, которые придется пройти Его Величеству в этом деле, и советовали смириться. Несомненно, именно поэтому она сильно поссорилась с Его Святейшеством папой во время ужина перед его отъездом. Одно можно сказать наверняка: все встревожены и говорят, что дело Бурбонов Неаполя проиграно, если королева не вернется в Рим.

Принц Шлезвиг-Гольштейна, де Таксис или Нассау, его превосходительство посол Испании Бермудес де Кастро, генерал де Кателино и даже скульптор Харриет Хосмер – чего только не нафантазировали о возможных любовниках Марии Софии!.. Каждый приписывает королеве любовников, которых у нее никогда не было, о нежности или влечении к которым она никогда не думала. Если верить слухам, то все последние месяцы она с намеренной небрежностью проявляла интерес к тому или иному на публике, чтобы лучше защитить личность отца Дэзи.

Что касается желания королевы расторгнуть брак, то в первые недели после ее прибытия из Гаэты эмиссарам Ватикана пришлось предупредить ее о том, какие тяготы ей предстоят. Если она рискнет сослаться на отсутствие интимной близости со своим законным мужем, то канонический процесс о признании брака недействительным заставит провести расследование, определив, осталась ли она невинной, как Ева до грехопадения. Однако папа Пий IX, который только что утвердил догму Непорочного Зачатия, хорошо знает, что королева Неаполя не осталась чистой от всех грехов и забеременела от любовника.

Помимо Виттельсбахов, царствующих особ Австрии и Баварии, Пий IX – один из немногих, кому доверяют. Догадались ли посланники Виктора Эммануила, что королева ждет ребенка? Возможно. По крайней мере они подозревают ее в прелюбодеянии. Через неделю после рождения Дэзи вышла Le Corriere della Marche, одна из желтых маленьких газет стоимостью три цента, которые продаются в провинциях, с абсурдными домыслами[259] о том, что военный совет Франции осудил на двадцать пять лет каторжных работ великого господина Бельгии, бывшего капитана зуавов, который якобы был любовником королевы и зарезал служанку Ее Величества[260], чтобы избавиться от опасного свидетеля[261].

В этих безумных измышлениях пьемонтцы, однако, идут по верному следу. Французы, со своей стороны, еще далеки от понимания тайны королевы. В начале декабря 1862 года чрезвычайный посланник французской миссии в Мюнхене все еще не догадывается, что если королева и заперлась на два месяца, то только для того, чтобы скрыть свой заметно округлившийся живот.

Он сообщает своему начальству, что «суровое заключение, которому королева подвергалась в первые дни своего пребывания, немного ослабло». «Королева по совету своих врачей теперь часто ездит на машине со своим братом, герцогом Людвигом». Последний, находившийся в то время в гарнизоне в Аугсбурге в составе четвертого полка де Шево-Ле, оказал большое влияние на принятие королевой решения развестись с королем Франциском. Даже ходят слухи, что Ее Величество соглашается видеться наедине со своей невесткой Генриеттой, певицей, от которой остальные члены семьи предпочитают держаться подальше. «Такое отношение заставляет друзей короля Неаполя опасаться, что королева Мария София, которая очень романтична, в конечном итоге сделает что-то такое, что подорвет ее репутацию».

Народ понимает, что никакая причина, никакая болезнь не могут удержать королеву за стенами монастыря. Если она снова фланирует по улицам Аугсбурга, то это потому, что за десять дней до этого, 24 ноября 1862 года, она родила Дэзи. Ее беременность не давала ей возможности гулять на публике в течение долгих недель. Свидания с братом наконец компенсируют ей вынужденное затворничество. Тем не менее она отказывается возвращаться в Мюнхен. Мюнхен – это первый город на пути в Рим. И по-прежнему упорно отказывается от идеи воссоединиться со своим мужем. Она предпочитает стать монахиней[262]. Ее мать Людовика, сестра Сисси и особенно королева Мария Баварская прилагают все возможные усилия, чтобы убедить ее отказаться от мысли о затворничестве в монастыре Святой Урсулы.

Мария София покинула монастырь 13 января 1863 года, через семь недель после родов, и отправилась в замок Бидерштейн[263], позаботившись о том, чтобы пятьсот учениц Доминиканской школы получили серебряную медаль с надписью: «На память от Ее Величества королевы Марии неаполитанской ученицам монастыря Святой Урсулы, Аугсбург, 3 января 1863 года». На лицевой стороне украшения, которое получат сестры, золотом нанесено изображение Мадонны и младенца Иисуса с надписью: «Спаси Марию! Спаси наши души!»

Голгофа Эммануэля

Наш кузен знает все о мучениях своей возлюбленной. Шпатц является свидетелем тайной переписки между любовниками[264]. Их разгоряченные души, должно быть, по-прежнему наполнены страстью, и в них кипит любовь. Возможно, Эммануэль посоветует своей возлюбленной не обращать внимания на обстоятельства и продолжать идти по тому пути, который они выбрали. Никто и никогда не разлучит их. Они были созданы друг для друга. Разве это рождение, этот первенец не является свидетельством благословения бога?

Вот так полный любви и надежды бывший зуав решает покинуть Рим и отправиться в долгое путешествие в Баварию, чтобы найти Марию Софию и познакомиться с их ребенком.

Графиня Лариш приводит подробности этой безумной эпопеи по дороге в Аугсбург. Его поездка по железной дороге; шпионы на вокзале, которые не спускают с него глаз и следуют за ним до пристани; паровоз, свистящий при отправлении; его безразличные соседи, неподвижно глядящие на мелькающие пейзажи; внезапное появление в его купе тревожного союзника, предупреждающего его о том, что его остановят прямо на границе; его бегство другим поездом, чтобы скрыться от этого преследования; затем его дни и ночи, когда он шел посреди зимы без остановки, без компаса, ориентируясь только по звездам; страх перед полицией короля Баварии, который, как он знает, преследует его; неуверенность в безопасности мест, где он останавливается, когда ему приходится делать передышки на фермах или в темных зарослях лесов; его дрожь, когда его одолевает холод; его мысли о том, как набраться смелости и веры в то, в чем его госпожа клялась ему столько раз.

Крестьянин открывает ему дверь. Бедный Эммануэль, обливающийся потом, ослабевший, с больными легкими, входит в дом, хватаясь по пути за предметы и ища опоры, чтобы избежать головокружения, прежде чем упасть на стул в оцепенении. Швабский фермер, охваченный жалостью, понимает, что жизнь или смерть этого бродяги в его руках: у него жар. Он предлагает ему выпить, а затем помогает прилечь. Его сон, глубокий, как обморок, будет долгим.

Ночь прошла, и начался день, когда он снова открыл глаза. Проходит некоторое время, пока он поймет, что происходит. Затем он окончательно приходит в себя.

В любой другой ситуации Эммануэль с ужасом отбросил бы мысль об обмане своего благодетеля. Но в этих обстоятельствах риск сказать правду слишком велик. С помощью трех слов немецкого языка, которым научила его Мария София, он объясняет доброму самаритянину, что едет навестить друга, служащего в доме герцога Людвига в Баварии.

Сострадательный крестьянин верит ему и провожает в Аугсбург. Там Эммануэль бродит из церкви в церковь до ночи, чтобы не быть замеченным, а потом ему удается заполучить аудиенцию у брата Марии Софии в его резиденции на улице Максимилианштрассе[265], недалеко от базилики Святых Ульриха и Афры.

Увидев его в поношенном свитере и с отросшей бородой, Людвиг подумал, что видит покойника. Эммануэль с тревогой спрашивает о здоровье той, кого он любит, а затем обращается к солдату, к мужчине, который отказался от своего права наследования в майорате, чтобы жениться на крестьянке Генриетте Мендель. Он понимает его и сострадает. Он хочет снова увидеть Марию Софию. Он просто должен увидеть ее снова. Могут ли у него отобрать дочь? Неужели позволительно ему так страдать без надежды и утешения?

Увидеть королеву? Разумеется, нет. В этом вопросе Людвиг непреклонен. Государственные дела не должны осложняться сердечными делами. Пребывание государыни в Баварии – это вопрос высокой политики, в котором никто не позволит себе ни малейшей уступки.

Брат Марии Софии – который не умеет скрывать свои эмоции – тронут благородством Лаваиса, его прошлым служением Святому Отцу и его несчастной судьбой. По правде говоря, он сочувствует и понимает бунт своей сестры против этого мира, который не испытывал жалости к ней все двадцать лет. Прежде всего он чувствует, что отречение не может быть единственным выходом. Он знает юную королеву активной, готовой на любые безумства, вплоть до того, чтобы пожертвовать всем: собой, своей честью и короной Неаполя. Ее разлучили с любимым человеком. Завтра ей придется отдать плод их любви какой-нибудь наемной кормилице. Если она узнает, что вдобавок ко всем страданиям де Лаваис арестован, все будет еще ужаснее: ее не только никогда не увидят в Риме или даже в Мюнхене, но она может сбежать и выбрать существование вне закона. Здесь требовалось действовать, найти компромисс, чтобы избежать катастрофы.

С наступлением темноты он со всеми предосторожностями сопровождает француза в небольшой дом своего друга, профессора Макса Хаттлера в районе Пфаффенгасхен, в четверти часа ходьбы от монастыря Святой Урсулы. По словам графини Лариш, здесь спрятали Дэзи. Этот бывший священник и учитель философии однажды станет редактором газеты Bayerischen Kurier. Под его покровительством новорожденное дитя отдали на попечение баварки по имени Мехтильда. По словам графини, эта женщина была сестрой некоего Филиппа, конюха из конюшен Марии Софии.

Перед ребенком, который спит в своей кроватке, улыбаясь во сне, Эммануэль падает на колени, не в силах произнести ни слова. Затем с большой ловкостью и легкостью, как будто бог вложил в него умение обращаться с младенцами, он берет девочку в кружевах на руки. Он остается с ней на всю ночь.

На следующее утро Хаттлеру не без труда удается убедить его покинуть королевство, утверждая, что он не сможет долго обманывать бдительность полиции. Он предлагает ему новое пальто и настаивает на том, что проводит Эммануэля до Гауптбанхофе, вокзала Аугсбурга, откуда первый же поезд увезет француза, обуреваемого самыми грустными мыслями, которые когда-либо занимали его ум.

Шантаж ради возвращения в Рим?

Проходят недели. Разносятся самые разнообразные сплетни. Женевская газета даже упоминает о тайном пребывании королевы в Париже[266]. Затем мы узнаем, что, ко всеобщему удивлению, она возвращается в Рим. Мария София оставляет дочку, которой уже почти пять месяцев. Перед отъездом ей разрешили увидеться с дочерью один раз, только один раз, в маленьком доме в Пфаффенгасхене. Она пролила все слезы и ощутила все страдания матери, которую внезапно заставляют разорвать самую священную из привязанностей.

13 апреля 1863 года в половине восьмого вечера в сопровождении нескольких родственников и четырехсот человек эскорта Мария София причалила к Чивитавеккья на борту испанского парохода «Консепсьон». Франциск II, прибывший на побережье за час до этого, встреченный двадцатью одним выстрелом из пушек, поднимается на борт. Супруги обедают и проводят часть вечера на фрегате, а затем около половины одиннадцатого отправляются на украшенный в их честь иллюминацией вокзал. По прибытии в Рим все неаполитанские иммигранты и несколько семей из высшей римской аристократии ждут их на набережной. Марию Софию, которую зрители находят похудевшей, назавтра в полдень ожидает Святой Отец, который позволил ей немного отдохнуть, прежде чем дать ей аудиенцию.

Какие причины ослабили ее волю, остававшуюся непоколебимой в течение последних девяти месяцев?

Графиня Лариш утверждает, что, поддавшись уговорам своих близких и убедительному тону прелата Якоба фон Тюрка, который вскоре станет капелланом королевской семьи и духовником Людвига II Баварского, ее тетя согласилась бы вернуться в святой город в единственном случае: если бы она могла во всем признаться своему мужу. Тогда она написала бы Эммануэлю, умоляя его забыть обо всем и больше никогда не писать ей. В свою очередь, Франциск II только взял на себя обязательство больше не принуждать Марию Софию к совместной жизни с королевой-матерью и согласился отослать некоторых людей, в том числе горничную, которая так часто шпионила за его женой по поручению вдовствующей королевы Марии Терезы[267].

Я не в силах поверить в эту историю. Независимо от того, разоблачил ли он их сам или кто-то ему рассказал[268], Франциск II, безусловно, знает все о неверности своей жены и ее родах. Конечно, он не упоминает об этом в своих личных заметках, да и может ли монарх доверить эту государственную тайну своему личному дневнику[269]?

Для меня возвращение королевы представляется, скорее всего, результатом компромисса, связанного с Дэзи[270].

Можно предположить, что не без стараний Габсбургов и Виттельсбахов в Ватикане знали, что новорожденного ребенка забрали у Эммануэля. Ни один из них не приветствовал бы инициативу сделать незнакомца, а тем более француза, хозяином и хранителем тайны, затрагивающей интересы Вены, Мюнхена, Святого Престола и неаполитанской короны. По моему мнению, переговоры были между двумя одинаково настроенными сторонами. Кроме того, известно, что вокруг королевы соперничали два клана: один, который принадлежал герцогу, ее брату, и настраивал ее на развод; второй – ее фрейлине герцогине Сан-Чезарио, которая заклинает королеву вернуться домой. Переговоры продолжались четыре месяца, и, похоже, здесь было много перипетий. Регулярно в начале 1863 года пресса объявляла о возвращении Марии Софии в Рим, чтобы затем публиковать опровержения, ссылаясь на рецидивы состояния ее здоровья. Кроме того, многие думают, что между сторонами, возможно, были переговоры о том, вернется ли она через Женеву или через Париж – город Лаваиса!

На мой взгляд, либо королева решает сама пожертвовать своей свободой в пользу долга, при гарантии того, что ребенок будет воспитан Эммануэлем. Либо ее советчики предлагают ей эту сделку. Если она проявит добрую волю, малышка будет отправлена к своему отцу, который тогда сможет любить ее, защищать и сделать счастливой. В противном случае Дэзи превратится в потерянную маленькую девочку в приюте для сирот или где-нибудь еще. Несчастный ребенок станет ее вечным раскаянием, как и Эммануэль, лишенный дочери только из-за ее упрямства. Королева возвращается в Рим, а Дэзи оказывается под опекой родного отца – на мой взгляд, такова была суть сделки.

По словам графини, Мария София получила новое письмо от Эммануэля. Из него она узнала, что Лаваис видел Дэзи в Пфаффенгасхене. Расстроенная, она, должно быть, мысленно обратилась к своей совести. Обмирая душой, она уговаривала себя, воображая, что это маленькое существо призвано поддерживать слабую связь между разлученными родителями и, кто знает, может быть, поддерживать несбыточную надежду, мечту о счастье, как волшебная тень.

Если Мария Луиза Лариш избегает упоминания этой сделки, если она описывает возвращение Марии Софии в Рим как вынужденное, совершенное только ради того, чтобы облегчить совесть мужа, которого она всегда презирала, – это все было сделано по личным причинам. После трагедии в Майерлинге ей пришлось покинуть королевский двор и город. Дав волю своему гневу, своей болезненной фантазии и своей потребности в деньгах, она опубликует в 1936 году книгу, которая наконец должна была раскрыть все тайны ее собственного загадочного рождения[271]. Она будет выдавать себя за сестру Дэзи (ребенка по имени Виола). По официальной версии, являвшаяся плодом любви брата Виттельсбаха и простолюдинки, по ее собственной версии, она, таким образом, оказывалась «королевской дочерью». Конечно, это все вызывает сомнения и относится скорее не к истории, а к мыльной опере. Во-первых, Мария Луиза, как известно, была старше маленькой Лаваис. Во-вторых, она слишком похожа на Генриетту Мендель, ее мать-певицу. Более того, даже если представить, что королева родила двух дочерей, – она вряд ли бы согласилась разлучить их. Чтобы убедиться в таком сохранении связей, достаточно вспомнить, как она сама постоянно поддерживала отношения со своими сестрами, со всем родом Виттельсбахов, разбросанным по всей Европе, и всегда приезжала при первой же возможности. Наконец, если бы эта Виола существовала, я думаю, моя семья знала бы об этом, и графиня никогда бы не перепутала имя Эммануэля, ее предполагаемого отца, с именем Арман. Тем не менее есть одна интересная деталь. В поддержку ее утверждений наш Пиноккио публикует свою фотографию вместе с молодой девушкой, которая совсем не похожа на нее (разнояйцевые близнецы?). Эта девушка на фото носит кулон в форме луны, платье из шелкового атласа, украшенное бисерной вышивкой, и воротник с рюшами. Наша давняя кузина появляется с той же самой драгоценностью, в том же самом наряде, с теми же самыми украшениями, которые перешли ко мне от моей бабушки. Снимок, предъявляемый графиней, и тот, что есть у меня, были сделаны одним и тем же фотографом Людвига II Баварского Йозефом Альбертом.

По моему мнению, графиня придумала развязку, которая соответствовала бы ее легенде. Не могло быть никакой сделки и разлуки детей! Мария София родила не близнецов, а только одну девочку по имени Дэзи. Она оставила ее с огромным сожалением, о чем свидетельствует ее признание жене дипломата Эдуарда Эрве сразу по возвращении в Рим: «Как вы счастливы, мадам, и как я вам завидую. Скоро вы станете матерью. Ах, если бы я могла! Но нет, у меня нет ничего на свете, кроме любви моих лошадей и моих собак»[272].

Вернувшись в Италию к Пасхе в 1863 году, королева будет жить очень одиноко. Большую часть времени она проводит в Аричче, во дворце принца Киджи[273] в стиле барокко, который столетие спустя использует Лукино Висконти, снимая сцены интерьеров для фильма «Леопард», особенно сцену встречи Анжелики и Танкреда, а также тех, кто бродит по запутанным лабиринтам необитаемых комнат дворца Доннафугата.

В этой части Лацио, куда переезжает множество богатых и знатных семей, чтобы насладиться вкусными блюдами местной кухни, Мария София оказывается достаточно далеко от Рима, вызывающего у нее тошноту, и вдали от своего неаполитанского окружения, к которому ее больше не тянет. Каждый день в одиночку или в сопровождении доезжачего она совершает длительные прогулки верхом по лесу Марино вдоль озера Альбано. Ей нравятся чистый воздух и прозрачные воды этого сапфирового озера в окружении зеленых склонов, которые напоминают ей о Штарнберге. Тем не менее всех, кто встречает ее на пути, не могут не поразить грусть и глубокая подавленность, запечатленная на ее лице. В те редкие моменты, когда она возвращается в Рим, она не выходит в свет. Она скачет одна под высокими соснами в парке виллы Памфили на правом берегу реки Тибр, но только не в те два дня, когда он открыт для публики.

Месяцы проходят без каких-либо улучшений в ее состоянии[274]. Меланхолия Марии Софии не поддается никаким лекарствам. В октябре 1863 года пресса сообщает о любопытном плане поездки в Париж. И ничего не происходит… Она не будет присутствовать на рождественских религиозных торжествах со своим мужем. Начиная с весны 1864 года и до 1867 года в прессе будут регулярно появляться сообщения о ее окончательном отъезде из Вечного города.

Трагедия

Увы! Страсть Эммануэля и Марии Софии – из тех историй проклятых влюбленных, которые начинаются с чувства вины и заканчиваются отчаянием. Королева теперь блуждает по жизни, как потерянная душа. Что касается Эммануэля, то он скоро смертью искупит свой грех. Через пять лет после рождения Дэзи бывший зуав скончается в Каннах, как указано в ведомственных архивах Приморских Альп:

«Ратуша Канн, округ Грасс: 18 апреля 1868 года, в два часа ночи, засвидетельствована смерть Шарля Феликса Эммануэля Лаваиса, холостяка, умершего в возрасте тридцати двух лет; родился и проживал в Париже, сын Шарля Жозефа де Лаваиса, помещика, и Лауры Жозефины де ла Шатобур. По заявлению, сделанному тридцатилетним Леоном Жюлем де Лаваисом, доктором медицины, проживающим в Париже, который сказал, что является братом покойного, и Шарлем-Антонином Буттурой, пятидесятилетним доктором медицины, проживающим в Каннах, который подтвердил его слова. Установлено в соответствии с законом, Луи Проспер».

Как и Эдгар По, сестры Бронте, де Мопассан и многие другие, Эммануэль стал жертвой смертельной волны туберкулеза. Примерно в это время люди начинают догадываться, что заболевание заразно и передается от человека к человеку. До этого момента инфекционный характер болезни не был очевиден, потому что иногда она сводила человека в могилу за несколько дней, а иногда ей требовались для этого годы. Для современников туберкулез – это «дитя» безумной городской жизни, переутомления и плохой гигиены цивилизованного человека. Таким образом, чтобы справиться с туберкулезом, мы стремимся укрепить, обогатить человеческую «почву» с помощью солнечных ванн и активностей на открытом воздухе. К этому добавляют несколько ингаляций, баночек, мазей с йодом и антисептики, которые, несмотря на некоторые преимущества, несут в себе множество недостатков. Иногда именно легкие не могут выдержать их раздражающее действие; часто желудок не справляется с этими препаратами. На страдающих чахоткой окружающие смотрят со страхом, если они хотят продолжить лечение, поэтому человека с ярко выраженными симптомами обычно считают уже потерянным. Когда поражение легких настолько сильное, как в случае с Эммануэлем, то это всего лишь вопрос времени…

Почему Канны? Во-первых, потому что это небольшой прибрежный городок, вновь открытый английскими аристократами, о котором широко узнают благодаря возникновению железнодорожной линии Марсель – Канны. Недавняя аннексия округа Ницца и визит Наполеона III и императрицы Евгении также привлекают к нему внимание. Он стал по преимуществу аристократическим городом, уголком предместья Сен-Жермен, выпавшим из туманного Парижа на берег самого солнечного залива.

Прежде всего, по мнению специалистов, из всех зимних курортов именно этот обладает самыми разнообразными и ценными преимуществами с медицинской точки зрения. Под защитой горного массива Эстерель нам нечего бояться леденящего северо-западного ветра, мистраля. Известно даже о случаях выздоровления или улучшения состояния при легкой форме туберкулеза. Вы останавливаетесь в Каннах, и благодаря волшебному климату вскоре ваше дыхание становится «подобно бархату».

Кто убедил бывшего зуава провести зиму в этом более мягком климате? Его младший брат Леон, врач госпиталя «Божон», а затем парижского муниципального департамента здравоохранения, который присутствовал в день его смерти? Второй, подписавший свидетельство о его смерти, доктор Шарль-Антонин Буттура? Если только это не была Мария София, которая посоветовала отцу своей дочери обратиться к специалисту по респираторным заболеваниям.

Сын бывшего итальянского консула доктор Буттура часто гостил в Неаполе и в Риме. В начале 1860-х годов он даже проходил там практику во французской оккупационной армии. Ветеран военного госпиталя Дю Валь-де-Грас, добрый и простой человек с ясным и мягким взглядом, всегда готовый прийти на помощь. Он равно готов служить и богатым иностранным семьям, и самым обездоленным, всегда предан больным, будь то в больнице или дома на улице Феликс-Фор. У него есть эта редкая способность успокаивать и распространять своего рода умиротворение среди окружающих. В Каннах его личные заслуги принесли ему должность муниципального советника и подарили доверие и симпатию самого выдающегося общества: Жан-Жака Ампера, Проспера Мериме, Виктора Кузена и даже герцога Алансонского, будущего зятя Марии Софии, который за девять месяцев до смерти Лаваиса поселился в Поссенхофене у Виттельсбахов. Некоторые называют Буттуру семейным врачом герцогов Орлеанских[275].

Позднее я узнаю, что Эммануэль останавливался в отеле де ла Пэ на бульваре де ла Гар (ныне бульвар Эльзаса), в пятистах метрах от набережной. Здание безупречно-белого цвета с двумя квадратными башнями все еще возвышается над улицей Луи-Брайля. Здесь бывший зуав проведет свои последние месяцы.

В то время внутренняя часть города еще не соответствовала восхитительной красоте окрестностей. Его спасают только прекрасные английские виллы и бульвар Императрицы (в будущем – Круазетт), украшенный небольшими садами из финиковых пальм и экзотическими растениями. На этой набережной по утрам можно было увидеть, как больные занимаются плаванием, как будто море должно вернуть им силы, бодрость и здоровье. Песчаные ванны также рекомендуются для лечения ревматизма. Тем не менее я с большей радостью представляю, как наш кузен катается на машине, восхищаясь всем, любуясь роскошными зданиями, такими как вилла Александра со своим минаретом; отправляется на пароходе, чтобы осмотреть Леринские острова или полюбоваться регатами яхт-клуба. В конце 1867 года можно было встретить бедного Эммануэля, который еле тащился по улице д’Антиб к продавцу книг Рободи, кашлял, задыхался, кутаясь в плед, в Café de l’Univers. Мопассан однажды сказал о Каннах, что это была больница мира, цветущее кладбище аристократической Европы, что нужно проклясть эту очаровательную и грозную землю смерти…

Последняя встреча?

Мария София знает наверняка, что ее возлюбленный находится при смерти. 14 марта 1868 года, за пять недель до кончины Эммануэля она отправляется на борту парохода «Грефф», предоставленного мужем Сисси, императором Францем Иосифом. Ее вызывала императрица, сестра, которая ждала в королевском дворце Офен, в Венгрии, рождения дочери Марии Валери, эрцгерцогини Австрии. Она должна была передать роженице реликвию от Святого Отца и подержать ребенка у крестильной купели вместе с Матильдой, графиней де Трани. Обе стали крестными родителями новорожденной.

Узнав о прибытии во Францию героини Гаэты, императрица Евгения направила герцога Бассано в Марсель. Главный камергер дворца, который проводит зимний сезон в окрестностях Ниццы, находится в нескольких часах езды, чтобы поприветствовать августейшую путницу и поздравить ее. В порту Ла Жолиетт этот длинный, как жердь, человек, известный своей исключительной внимательностью, ждет недалеко от беспорядка, царившего на пристанях. Он смотрит на буй и ожидает корабль, чтобы прикрепить к нему цепь, смотрит вдаль, в русло; он ждет. Австрийский военный корвет скоро появится…

Корвет появляется на горизонте! Если в своих прежних поездках в Баварию, Австрию или Швейцарию Мария София всегда проезжала через город Марсель, то 16 марта 1868 года именно в Вильфранш-сюр-Мер – иначе говоря, в Ниццу – она прибыла инкогнито под псевдонимом герцогини де Кастро. В 11 часов утра Жюли де Ротшильд, волшебным образом избежавшая изменения курса, пригласит ее к себе, в трех милях от моря, чтобы поприветствовать в своей каюте. В полдень обе подруги сошли на берег и позавтракали в доме баронессы, на вилле Массинги, на холме в Карабасель. В два часа дня королева отправляется на вокзал вместе с герцогиней Сан-Чезарио и ее оруженосцем, принцем Сан-Антимо Руффо[276]. До Марселя она едет вдоль побережья по железной дороге. Была ли эта остановка в Каннах связана с желанием увидеть своего зуава? Я склонна в это верить. Пройдя тридцать миль, она смогла остановиться на маленьком вокзале приморского городка с красивым навесом-маркизой над железнодорожными путями, а затем прошла четыреста метров, отделяющих ее от отеля. Может быть, она спешила приехать во Францию для душераздирающего прощания…

Я представляю себе это мрачное воссоединение: Мария София появляется у постели больного, меланхолично улыбается ему, сдерживает слезы, заключает его в объятия, молча, не слыша ничего, кроме тяжелого дыхания умирающего. Эммануэлю наконец-то больше не нужно воображать и воскрешать в памяти ее лицо. Она здесь, перед ним! Эта несравненная красавица, пришедшая облегчить его последние страшные минуты. Несмотря на то, что в глубине души она оставила трагическую и страстную любовь в прошлом, она не может не искать в его глазах сияния любви и вечной надежды. И вот я вижу эту женщину двадцати семи лет, с разбитым от волнения сердцем, возвращающуюся в Марсель.

Продолжение истории тем временем проясняется. Она прибывает на вокзал Сен-Шарль, откуда должна проследовать дальше, в Лион. Здесь ее встречает эмиссар с поклоном и данью уважения от императрицы Евгении. Мария София просит герцога Бассано быть переводчиком и передать слова признательности Их Величествам, но этим дело не ограничивается. Требуется объяснить изменение маршрута и неожиданный заход корабля в Вильфранш-сюр-Мер, ставший достоянием прессы. И объяснения даны: господин Лунд, командир корвета «Грефф», бросил якорь в бухте Ангелов, поскольку «море штормило, и он счел, что лучше будет сократить путь…»

Через две недели после родов Сисси Эммануэль умирает в Каннах ночью. Он умирает под прекрасным огромным небом, усыпанным звездами, с тонким полумесяцем, который напоминает ему о последнем поцелуе.

В Буде на публике королева держится гордо и невозмутимо. Она боится ужасных новостей и до сих пор не знает о них. Отдельные газеты готовы сочинять новости, пусть и сомнительные, лишь бы сообщить их первыми. Они утверждают, что бывшая государыня в плохом настроении после новостей о приезде в Венгрию ее зятя Франсуа-Жозефа от маркиза Пеполи. Этот дипломат прибыл, чтобы вручить императору письма, в которых он был аккредитован как чрезвычайный посланник и полномочный министр молодого королевства Италии. Суд, а затем и Венская пресса немедленно отреагировали, назвав нелепыми выдумками предполагаемые жалобы Ее Величества королевы: «Она не занимается политикой!» Действительно, в эти дни Марию Софию не заботит будущее Рима, Неаполя или обеих Сицилий. Она присутствовала на праздновании крещения среди высокопоставленных особ, и на ней была военная медаль за оборону Гаэты. Ее мельком видели на торжественном приеме в Национальном театре Пешта. С тех пор она жила затворницей в уединении со своей сестрой Елизаветой, поглощенная тревогами о том, какое будущее ожидает Дэзи.

По словам Марии Луизы фон Лариш-Валлерзе, всего через несколько недель в замке Гаратсхаузен[277] на берегу баварского Штарнбергского озера Мария София узнает о смерти своего возлюбленного. Макс Хаттлер, человек, некогда давший ему приют в своем доме в Пфаффенгасхене, прибудет с ужасной вестью. Профессор все это время был на связи с отцом Дэзи.

Начиная с этого дня, по словам графини, Мария София уже никогда не будет прежней. Эммануэль де Лаваис останется мечтой, очарованием и главным несчастьем в ее жизни. И ее скорбь тем горше, что до самой своей смерти она будет чувствовать себя виноватой в том, что привела его к погибели.

Часть VI

Плод греха

Когда хотят оказать ребенку большую честь, ему дают имя старшего в семье – например, имя деда.

Франсуа Рене де Шатобриан. Путешествие в Америку

Три снимка придворного фотографа

Кто позаботится о бедной сироте – дочери королевы Неаполя? Мне нужно побольше узнать о Дэзи. Чтобы перейти к этой части моего расследования, я достаю три фотографии в картонных рамках, полученные от бабушки.

На их обратной стороне тисненная золотом надпись: Jos Albert, München. Königlich Bayer und Königlich Preuss. Hof-Photograph, in München, Carlstraße 21. Подпись дополнена двумя монограммами. Все указывает на то, что эти снимки были сделаны Йозефом Альбертом, одним из лучших немецких портретистов XIX века, в его мюнхенском ателье. Надпись «Hof-Photograph» и королевские печати означают, что он гордился громким титулом официального фотографа королевских дворов Баварии и Пруссии. Фактически этот художник работал для Людвига II и был свидетелем всей эволюции его фантастических строительных проектов. Первые два портрета изображают Дэзи, каждый – под разным углом. Я долго рассматриваю нашу кузину, задерживая взгляд на ее локонах, разметавшихся по бледному лбу, немного тяжелых глазах, ее ясном и грустном взгляде. Очевидно, что губы ее – не губы ребенка, ей, должно быть, шестнадцать или семнадцать лет. Есть ли у этой девушки хоть малейшее сходство с королевой Неаполя? Конечно, телосложение ребенка зависит не только от его отца и матери. Хотя многое зависит от наших родителей, мы не являемся их абсолютной копией. Однако в данном случае существует множество деталей, подтверждающих ее родство с сестрой Сисси: переносица, узкие ноздри, изгиб надбровных дуг, контур подбородка, почти незаметные скулы, очертания рта, тонкая верхняя губа – целый набор примет. С другой стороны, волосы и взгляд, похоже, достались ей от отца.

На третьей фотографии изображена пожилая незнакомка, чья осанка, строгая прическа и выражение лица напоминают гувернантку. Только брошь в форме цветка на лацкане украшает ее наряд. Имя написано в нижней части снимка пером. К сожалению, каракули, выведенные то тонкими, то толстыми штрихами и старыми чернилами, почти невозможно разобрать. Предположим, что эта женщина – баварка, во что можно поверить, тогда надпись должна быть написана стилем Deutsche Kurrentschrift, готической скорописью, поэтому ее трудно расшифровать. Что касается имени, его я, кажется, разобрала: «Мэйфликт» или «Марфлик», и внезапно поняла, что речь идет о… Мехтильде! Что до отчества, то оно начинается определенно с буквы К. Увы, на этом мои таланты Шампольона[278] были исчерпаны.

Сегодня у меня есть доказательства этого. Знаменитая Мехтильда, которая зимой 1862–1863 годов ухаживала за младенцем в маленьком домике в Пфаффенгасхене, не ограничилась тем, что присматривала за малышкой в первые ее дни. Всю свою жизнь она сопровождала Дэзи и была связующим звеном между матерью и дочерью и даже – по словам Марии Луизы Лариш – между матерью и Эммануэлем.

То, что она сестра некоего Филиппа, конюшего королевы, как утверждает графиня, кажется мне сомнительным. Был некий Джеймс «Филлис», а не «Филипп», который обучал королеву Неаполя принципам своего искусства. Этот человек, бесспорно, самый известный наездник того времени, стал знаменит тем, что более или менее неплохо написал трактат о выездке в соавторстве с Жоржем Клемансо, писавшим о лошадях в свое время. Он состоял на службе у зятя Марии Софии, императора Франца Иосифа, но, несмотря на французское гражданство, имел английское происхождение. Так вот, Мехтильда – баварка…

Одно можно сказать со всей определенностью. Маленькая француженка с немецкой гувернанткой? Вот уж кому не стоит выходить на улицы Парижа в 1860-х годах. Поначалу это обычное дело в хороших французских семьях, где приветствуют обучение языкам, а также врожденную дисциплинированность и кротость этих фройляйн, которые воспитывают детей. По крайней мере так продолжается какое-то время, поскольку вскоре после франко-прусской войны 1870 года те же самые люди станут считаться врагами в доме, подлыми, исполненными ненависти, безжалостными противниками, которые втираются в семьи, чтобы лучше проводить свою грязную подрывную работу.

Кроме того, неужели Дэзи и ее гувернантка жили только в Париже? Еще слишком рано говорить об этом.

Имя «Посси»[279]

Пока у меня нет никаких серьезных зацепок в судьбе нашей кузины, ничего решающего, ничего конкретного. Я могу опираться только на воспоминания моей бабушки, которая сказала: «Дэзи умерла от туберкулеза раньше своей матери, которая присутствовала на ее панихиде в церкви Магдалины».

Всю ночь я просматривала прессу XIX века: Journal des débats, Gil Blas, La Croix, L’Univers, Le Gaulois, Le XIXe, Le Constitutionnel, Le Figaro и даже антиклерикальный Petit Parisien, изобилующий сплетнями. Нигде я не нашла статей о присутствии королевы Неаполя на похоронах молодой девушки в Париже. Мои обращения в Католические епархиальные архивы ничего не дали. С пустыми руками я вернулась в церковь Магдалины, где отец Бруно Хорайст любезно разрешил мне просмотреть старые записи о смерти. Как только мне кажется, что я приближаюсь к ней, Дэзи ускользает от меня.

Назавтра, после бессонной ночи, я с самого утра встречаюсь с моей сестрой Клементиной и кузиной де Гарревак в буфете театра «Картушери» в Венсене. «Жизнь есть сон» Кальдерона начинается через три четверти часа. Я говорю им: «Что касается Дэзи – это провал. Я до сих пор не знаю, когда она умерла!»

Моя сестра Клементина начинает смеяться: «Эта дата есть в ежедневнике Элен, он у меня дома!»

У меня вновь затеплилась надежда. Я нашла хотя бы крупицу. Время нанести все три удара приближается. Простите меня, Росаура, Сигизмундо и злой герцог Астольфо[280]. Моя сестра, самая горячая и просвещенная любительница парижской сцены, будет смотреть на вас за нас двоих. Что до меня, то, едва занавес поднимается, я возвращаюсь к ходу своих мыслей, прежде чем задремать в кресле.

После спектакля я еду к Клементине, чтобы просмотреть драгоценный документ. Это красивая кожаная записная книжка, очень толстая, со вставками из тонкого золота и названием «День за днем. Тексты и мысли». Элен купила ее на улице Сены в книжном магазине Фишбахера в 1883 году. Она не записывала в нее ничего о церемониях или светских развлечениях; только важные события жизни. И вот среди несколько дат рождений, смертей, свадеб и крещений я натыкаюсь на три строки, написанные ее рукой: «6 января, смерть Дэзи де Лаваис на двадцать третьем году жизни – 1886 год, 9 часов. Эта Скорбящая возопила, и Господь ответил ей и избавил ее от всех ее бед (Псалом XXXIV)».

Ну наконец-то! У меня есть дата смерти Дэзи – за пять месяцев до смерти Людвига II Баварского на озере Штарнберг и за три года до трагедии в Майерлинге, когда погиб Рудольф, сын Сисси. Мне осталось только установить место ее кончины, чтобы заполучить свидетельство о смерти! И вот все ведет меня в 8-й округ, вотчину Лаваисов. До отъезда в Рим Эммануэль, его родители и брат Адольф жили на улице Фобур-Сен-Оноре, 124; его брат Альбер жил всего в нескольких шагах отсюда. И их младшая сестра Лаура, вышедшая замуж за артиллерийского офицера и переезжавшая с мест военных действий в гарнизонные города, – ее крестили в церкви Магдалины, и она вышла замуж в семейном доме.

Вот как я быстро нахожу первое сокровище, официальное свидетельство о смерти тайной племянницы императрицы Сисси:

«Лаваис-Шатобур. Акт № 39. Год 1886, 7 января, одиннадцать часов утра, свидетельство о смерти Марии Луизы Матильды Генриетты Лаваис-Шатобур, в возрасте двадцати двух лет и десяти месяцев, без профессии, рождена в Мюнхене (Бавария), которая умерла по адресу: улица Матюрен, № 47, 6 января текущего года в девять часов утра, дочь покойного Шарля Феликса Эммануэля де Лаваиса-Шатобура, мать неизвестна, незамужняя. Смерть подтверждаем мы, Иеремия Кастлер, вице-мэр, государственный регистратор 8-го округа Парижа, кавалер ордена Почетного легиона, офицер Академии, согласно заявлению Жоржа Адриана Соль де Маркэн, сорока двух лет, домовладельца, проживающего в Париже по адресу: улица 49, друга покойной, и Анри Жинесте-Нажака, сорока семи лет, домовладельца, проживающего в Париже по адресу: авеню д’Антен, № 18, друга семьи, кои поставили подпись рядом с нашей после прочтения».

Наконец-то я узнала истинную личность Дэзи. За этим прозвищем, которое происходит от «day’s eye» (намек на ромашки и маргаритки, которые открываются утром и закрываются вечером), скрывается Мария Луиза Елизавета Матильда Генриетта де Лаваис-Шатобур. Мария, как Мария Гогенцоллерн, королева Баварии, жена короля Максимилиана II и мать королей Людвига II и Отона I Баварского. Луиза – как и ее бабушка по материнской линии, урожденная Людовика Вильгельмина Баварская. Елизавета – как Сисси, ее тетя, императрица Австрии. Матильда – как графиня де Трани, которую близкие называли Шпатц и которая присутствовала в Риме при зарождении чувств между возлюбленными. И, наконец, Генриетта – как оперная певица Генриетта Мендель, морганатическая жена Людвига, брата, с которым Мария София совершала прогулки по Аугсбургу и который не только открыл дверь Эммануэлю, но и стал отцом графини Лариш.

Результаты моего расследования подсказывают мне, что порядок и количество имен немного отличаются. В этом списке недостает Софии – как София Шарлотта Огюст, которую называют «Соферль», младшая дочь Виттельсбахов, которая после разрыва помолвки с Людвигом II Баварским стала герцогиней Алансонской, прежде чем героически погибла в ужасном пожаре на Благотворительном базаре в 1897 году.

«Матильда, Мария, София, Генриетта, Елизавета, Луиза де Лаваис» – вот что многие назвали бы словом, которое только недавно утвердила французская Академия: «прослеживаемость». Этот ребенок – дочь папского зуава, носившего регистрационный номер 850. Она родилась в Баварии у неизвестной и якобы незамужней матери в то время, когда там скрывалась низложенная знаменитая «королева-воин». Она носит имена королевы Баварии и семейства Поссенхофен, а не ее предков Лаваиса или Шатобура.

Она умерла, если верить свидетельству о смерти, в возрасте двадцати двух лет и десяти месяцев! Тем не менее графиня Лариш всегда утверждала, что она родилась 24 ноября 1862 года в Аугсбургском монастыре, то есть более чем за три месяца до даты, указанной в парижском регистрационном документе. Неужели она ошибается? Я сомневаюсь в этом, поскольку французский дипломат видел Марию Софию на улицах Аугсбурга еще в декабре 1862 года.

Возможно, это несоответствие просто говорит о том, что Эммануэль указывает днем рождения своей дочери день, когда он взял на себя опеку над Дэзи? На самом деле, безусловно, все хотели замести следы: Эммануэль, церковь и особенно дом Виттельсбахов, во главе которого стоял король Максимилиан II, который по крайней мере частично влиял на гражданское состояние общества Баварии.

Самым большим сюрпризом в этом документе стало то, что мой прапрадед Анри Жинесте-Нажак, отец Элен, подписал свидетельство о смерти Дэзи. В тот день его сопровождает мой прапрадядя Адриан Соль де Маркэн, брат Матильды, матери Элен[281]. Как они оказались ответственными за эти тяжелые формальности? Возможно, дело в том, что жизнь Дэзи была отмечена трауром и безысходностью…

Семейная кровь

Какое ужасное стечение обстоятельств! Восстанавливая этот росток на генеалогическом древе, я понимаю, что эта несчастная девочка потеряла свою бабушку по отцовской линии в четыре года, своего отца – в пять лет, своего деда – в семь лет, первого дядю – в десять лет, второго – в четырнадцать, третьего – в шестнадцать. В семнадцать лет исчезает ее тетя Лаура, жена артиллерийского офицера. Что касается последнего брата зуава, то он умрет на два года раньше нее. Эта семья – кладбище. Моя бабушка, кстати, говорила мне, что ее собственные бабушка и дедушка долгое время не боялись оказаться тринадцатыми за столом, но стали суеверны после обеда у Лаваисов. Их двоюродный брат, который сидел ближе всех к выходу из столовой, умер ночью.

В этой семье умирает много людей, причем умирают молодыми. Однако в 1880-х годах такая смертность в семье не являлась чем-то небывалым. Франция времен Дэзи уже не состоит из редких крестьян, рассеянных по сельской местности.

Страна подверглась масштабной промышленной перестройке, которая привела к массовому переселению в города, в условия опасной для здоровья скученности. На заре революции Пастера врачам приходилось иметь дело со вспышками холеры и брюшного тифа, с сифилисом, туберкулезом и многими другими городскими болезнями, которые ежегодно уносили множество жизней.

Последняя важная информация из свидетельства о смерти: Дэзи проживала по адресу: улица Матюрен, дом 47, 8-й округ Парижа. Поскольку это недалеко от моего дома, я отправляюсь туда, чтобы узнать, где умерла дочь королевы. Я с трепетом осознаю, что окна квартиры этой девушки, происходящей из семьи эмигрантов армии Конде, выходят на площадь часовни Покаяния, где когда-то с разницей в девять месяцев головы и еще неостывшие тела Людовика XVI и Марии-Антуанетты без всякого почтения были брошены и засыпаны негашеной известью меж земляными грядками. Здание на углу улицы Паскье построено из хорошего камня, имеет строгие линии. Оно никогда не станет гордостью улицы, но не лишено известной элегантности.

Часть VII

Защитники

Бывают моменты, когда наша судьба… внезапно отклоняется от своей основной линии, как река, которая внезапно меняет направление, следуя изгибам русла.

Франсуа Рене де Шатобриан. Замогильные записки

Воспоминания бабушки

Если все умерли, кто же присматривает за Дэзи по этому адресу? Я не могу поверить, что ее оставили без опекуна и отдали под присмотр одной только гувернантки-иностранки. Кто взял на себя ответственность за девочку после смерти Эммануэля, когда братья и сестры зуава неумолимо проследовали за ним в могилу? Ответ может быть найден в записях, которые я сделала больше двадцати лет назад, слушая свою бабушку.

Глядя на кладовую, где томятся вещи с четырех моих переездов, я проклинаю свое безделье.

Чтобы достать эти бумаги, мне пришлось бы рыться в куче неустойчивых, грязных и пыльных картонных коробок. Вот уже два месяца я нахожу предлоги, чтобы не делать этого. Любопытство однако начинает побеждать мою лень. Чудом, наудачу, прежде чем штурмовать руины, я открываю ящик старого секретера. Надо верить в удачу! С 1997 года там меня ждали записи с пивоварни Ростана…

Человек самонадеян, он считает, что может легко запомнить то, что доверяет мозгу; он неизменно считает себя обладателем надежной памяти, и она ужасно нас подводит. Перечитывая записи моих бесед с бабушкой, я впервые удивляюсь тому, что Дэзи была похоронена не на кладбище Мадлен, как я заявляла в социальных сетях, а восемьюстами метрами дальше, в Сент-Августин, церкви, которая могла бы стать некрополем Наполеона III, не окажись торжество императора таким кратким.

Встреча моих возлюбленных? Я расшифровываю на своей бумаге надписи «бал, светский праздник». Туберкулез? Именно во время боев на подступах к Абруццо Эммануэль подхватил его. Поездка в Баварию к возлюбленной только усугубила ситуацию.

Самая важная информация впереди…

После отъезда из Баварии Дэзи будет скрыта от всех глаз, в том числе от представителей семьи Лаваис. Тишина и тайна окружают этот отъезд, чтобы защитить интересы дворов Мюнхена, Вены и неаполитанского короля. Уезжают ли ребенок, гувернантка и Эммануэль в провинцию или за границу, подальше от инквизиторских взглядов? Никаких намеков на этот счет. В любом случае, по словам моей бабушки, только гораздо позже, когда его организм уже подтачивает болезнь, он решается раскрыть свою тайну. Уверена, что, готовясь отправиться в последний путь, он был охвачен сильной тревогой в связи с тем, что Дэзи останется одна в этом мире; он собирается созвать свою семью и сообщить правду. Его мать была уже слаба[282], поэтому он поручает сестре заботу о малышке[283]. И, по словам бабушки, он отправит письмо, где просто сообщает об этом: «Я хочу доверить тебе судьбу очень юной девушки, моей дочери!»

Лаура де Лаваис недавно вышла замуж за уважаемого Эмиля Берто[284], и этот союз радует семью. Окончив политехнический институт, этот щедрый и гостеприимный бургундец из всех вариантов выбрал для службы конную артиллерию, подразделение, которое привлекает самых энергичных военных, поскольку в нем сочетаются престиж всадника и уважение к оружейной науке. За исключительную храбрость Эмиль был награжден орденом Почетного легиона, медалью Ее Величества королевы Англии, а также медалью Сардинии «За воинскую доблесть». Он проявил себя во время Крымской войны и кампаний в Италии, в битвах при Мадженто и Сольферино. У него остался шрам над правым глазом. Он настоящий солдат, не способный на интриги, человек доблести и безупречной честности.

Эммануэль знает, что может рассчитывать на благоразумие Берто и их бдительную заботу. Они не осядут в Париже с его бесконечными сплетнями и пересудами. Они с Дэзи будут переезжать из гарнизона в гарнизон. Эта кочевая жизнь позволит им уклониться от тысячи вопросов и тысячи хлопот из-за тайны происхождения малышки. Они станут одной семьей, и Лаура расскажет ей об отце, которого она знает лишь потому, что он умирал у нее на глазах.

Признание Дэзи

Продвигаясь в своих исследованиях судьбы Берто в архивах Главной канцелярии Почетного легиона, я нахожу письмо от зятя Эммануэля. Вдовеющий к тому времени уже четыре года, Берто в прошении указывает на то, что желает получать ежегодное жалованье в тысячу франков, связанное с его титулом «командор», и проживает по адресу: улица Матюрен, 47. Таким образом, квартира с видом на часовню Покаяния принадлежит ему![285] Также важно, что в конце письма упоминается: подтверждающий этот знак отличия документ хранится у нотариуса Эрнеста Полетнича. Его бюро располагается в доме 116 по улице Фобур-Сент-Оноре, то есть менее чем в ста метрах от бывшей квартиры Эммануэля[286].

Три дня спустя в Национальном архиве я погружаюсь в грязные, источающие прогорклый запах документы этого чиновника, который, как я и предполагала, управляет всеми делами семьи Лаваис. Я нападаю на золотую жилу…

Читая «протоколы», касающиеся наследования, я понимаю, что за год до своей смерти – и, без сомнения, одновременно с признанием – Эммануэль привел в порядок свои дела, чтобы защитить свою дочь. В то время закон полностью игнорирует непризнанного ребенка. Еще одна сложность заключается в том, что Гражданский кодекс не допускает признания незаконнорожденных детей. Это как раз случай Дэзи, дочери холостого мужчины и замужней женщины. Такие дети воспринимаются как вызов святости домашнего очага и семейного уклада. Поэтому законник предпочел скрыть адюльтер родителей плотной завесой. Он стремился стереть все следы прелюбодеяния из юридической документации и из памяти. Но это построение лишало Дэзи всех наследственных прав. Более того, даже «признанный» – следовательно, не являющийся незаконнорожденным – внебрачный ребенок считается «нерегулярным преемником» и не может стать наследником по праву. Даже при наличии завещания он может получить только часть наследства, ограниченную правами возможных законных детей, а также правами других наследников и кредиторов умершего[287]. Таким образом, по закону Эммануэль не имеет права признавать свою дочь. Несмотря ни на что, он сделал это 16 мая 1867 года. Никто никогда не узнает о придуманной для регистратора истории и о матери ребенка.

«Лаваис, акт № 609 от 16 мая 1867 года 11 часов утра, к нам, заместителю мэра 8-го округа Парижа, представителю службы регистрации актов гражданского состояния, явился Шарль Эммануэль де Лаваис, собственник, тридцати одного года, проживающий по адресу: улица Фобур-Сент-Оноре, 124, не женат, который сообщил нам, что он признает себя отцом ребенка женского пола, родившегося в Мюнхене, Бавария, который был внесен в реестр актов прихода Сент-Бонифаций (как недавно родившийся), 1867 года, 22 февраля, как дочь Шарля Феликса Эммануэля де Лаваис-Шатобур и неназванной матери. Указанное признание, направленное на подтверждение при необходимости заявления о рождении ребенка, составлено от имени пришедшего, без подтверждающей подписи, было передано нам в присутствии Анри Эдуарда де Лаваиса, собственника, тридцати восьми лет, проживающего по адресу: улица Тенар, 9, и Франсуа Сернье, рантье, шестидесяти девяти лет, проживающего по адресу: улица Камбасерес, 3, кои засвидетельствовали нам личность пришедшего человека и поставили свои подписи рядом с его и нашей, после прочтения».

Дэзи теперь официально дочь Эммануэля. Ребенок, которому четыре года и пять месяцев, но для имперской канцелярии – на три месяца меньше. 22 февраля, дата предполагаемого крещения, похоже, действительно была выбрана в качестве даты рождения…

Квадратура Святого Бонифация

Загадкой остается эта запись в «реестре актов прихода Святого Бонифация». Мария Луиза фон Лариш-Валлерзе всегда утверждала, что капеллан фон Тюрк[288] тайно крестил девочку в Аугсбургском монастыре, в спальне Марии, а крестными стали ее бабушка, герцогиня Людовика, и королева Мария, мать будущих королей Людвига II и Отона I Баварского. Тем не менее поисковые системы, которые сортируют миллиарды страниц в порядке релевантности, без колебаний направляют меня в Бельгию: «Сен-Бонифас – это католическое религиозное здание, расположенное на рю де ля Пэ, 23, в Икселе».

Неужели в Икселе, иными словами – в Брюсселе, через обряд святого крещения Дэзи стала чадом Божьим? Вот что объяснило бы, почему графиня Лариш всегда ошибалась, говоря о любовнике «из старой бельгийской семьи». Предположение заманчивое. Отъезд Дэзи, несомненно, был организован Ватиканом или каким-то верховным прелатом. На протяжении всех веков Святой Престол обладал практическим чутьем, которое делало его главным центром дипломатии и крупнейшим разведывательным центром на планете.

Если только Эммануэль с дочерью не встретил старого полкового товарища. В восьмой роте папских зуавов служили большей частью французы, но также и несколько бельгийцев. Наш родственник мог использовать отношения, которые он завязал в рядах валлонов, чтобы спрятаться в Бельгии. В Париже бедняге приходилось ежедневно обманывать свое окружение, придумывать правдоподобные истории, скрывать Дэзи, вести бесконечную двойную жизнь. Он никогда бы не смог открыто радоваться своей дорогой крошке и лишил бы ее той радости, которую находит любимая дочь в отцовских объятиях. Добавим, что Лаваис, по всей вероятности, потерял французское гражданство из-за циркуляра министра Персиньи от 1 мая 1862 года.

В таком случае Эммануэль пробыл бы за границей до 1867 года, а затем, после четырех лет вдали от родных, зная, что он обречен, вышел из тени, чтобы вернуться во Францию и поделиться своей тяжелой тайной. Люк Терлинден, аббат Иксельский, доверяет меня заботам очаровательной прихожанки. После нескольких часов исследований эта дама заявляет официально: нет никаких следов крещения Лаваис или Шатобур в указанную дату!

Тем временем абсолютно случайно я обнаружила, что такой монастырь существует в Мюнхене, недалеко от площади Кенигсплац, – это община Сен-Бонифаза с буквой «z». Если до сих пор я не вела поисков в Баварии, то другие делали это до меня. В 1980-х годах Брижит Сокоп, биограф графини Лариш осталась ни с чем в Аугсбургском монастыре. Монахини сказали, что слухи об этом рождении уже давно ходят среди сестер общины Святой Урсулы. С другой стороны, они подтвердили, что нет никаких письменных свидетельств крещения. Поэтому я с уверенностью подтверждаю тот факт, что Дэзи крестили либо тайно в Аугсбурге, без записи в реестре, либо в другой стране по инициативе ее отца. В этом отношении Бельгия была правдоподобным местом, учитывая заблуждение графини Лариш.

Новая церковь, новое расследование! В 1863 году этим мюнхенским Сен-Бонифазом руководит человек замечательной эрудиции. Этот настоятель, высокий, худой, с изможденным лицом, заведующий кафедрой восточных языков в университете, – епископ фон Ханеберг. Его называют первым священником Баварии. Пий IX отчаянно пытается привлечь его в Рим, чтобы назначить главой библиотеки Ватикана. К сожалению, король Баварии категорически отказывается расстаться с этим кладезем знаний. Он слишком привязан к этому священнослужителю, как, впрочем, и все Виттельсбахи. Действительно, десять лет спустя мы увидим, как Сисси в сопровождении дочери Марии Валерии и сестры, герцогини Алансонской, преклоняет колени в молитве перед могилой этого великого человека в кафедральном соборе в Шпайере. Но та, кто ближе всех к этому прелату, – королева Баварии Мария де Гогенцоллерн, крестная мать Дэзи. Действительно, именно Ханеберг повлиял на ее обращение в католицизм[289], несмотря на противодействие прусского дома, ни один из членов которого так и не вернулся в лоно римской церкви. Государыня полностью ему доверяет. Возглавляемый им бенедиктинский монастырь, расположенный в самом центре Мюнхена, получил в качестве дара бывший монастырь Андекс, расположенный в десяти километрах от Поссенхофена. Там был создан Институт Святого Николая, приют для брошенных мальчиков, у которого будет и «отделение» для девочек из дома бедных детей Сент-Мари-д’Индерсдорфа, недалеко от Аугсбурга. Убежище для брошенных или находящихся в опасности детей? Вот что возбуждает мой интерес… но я осторожно отношусь к своим шансам получить в руки старинные документы. Мюнхен неплохо сохранился во время войны по сравнению с такими городами, как Дрезден, Гамбург или Берлин, заваленные семьюдесятью пятью миллионами тонн обломков. Тем не менее здание, которое меня интересует, было сильно повреждено в результате двух бомбардировок в 1944 и 1945 годах. Фотографии, сделанные на следующий день после этих рейдов, изображают апокалипсис, и это оставляет мне мало надежды.

Аллилуйя! Несмотря ни на что, мне пишут из Сен-Бонифаза, что их записи не были погребены под руинами. Похоже, что разрушения, оставленные Первой мировой войной, привели к тому, что все архивное сообщество в межвоенный период разработало план спасения, создав «хранилища-убежища» для защиты наиболее ценных разделов общих архивов. Документы, которые меня интересуют, хранятся где-то в Мюнхене.

Через неделю я вернулась в Баварию. Только вчера отпраздновали Новый год, и гражданские и религиозные учреждения столицы Баварии все еще закрыты. Я использую эту заминку, чтобы отправиться в путешествие на поезде в Аугсбург. «Парпайо»[290] пришли в волнение, узнав, где Меланхтон написал основополагающий текст о лютеранстве и свободном рассмотрении религиозных материй[291], но правнучка Элены де Жинесте была еще более взволнована мыслью о знакомстве с родным городом Дэзи.

Первые четверть часа я дремлю в своем вагоне, потому что зимний туман полностью скрывает от меня пейзаж. Мне так хотелось бы увидеть эту швабскую страну, по которой бродил Лаваис посреди зимы, надеясь найти своего ребенка и свою Дульсинею. Вскоре солнечный луч рассеивает влажное ватное облако. Я обнаружила, что мое путешествие проходит по самой плоской стране в мире. Сельский ландшафт далеко простирает свои покрытые белым инеем поля. Равнина, равнина без конца, кое-где виднеются кусочки лесов и несколько баварских шпилей, закрученных в тюрбан или вытянутых, как минареты, которые создают смутное ощущение близости славянских стран и европейского Востока.

Аугсбург тоже один из городов, пострадавших в результате сильного пожара в конце Второй мировой войны, но он был неплохо «реанимирован». Этот город, насчитывающий два тысячелетия, остается архитектурной школой под небом. От эпохи Возрождения до барокко здесь можно шаг за шагом, будто листая учебник, проследить все причудливые колебания общественного вкуса на протяжении веков. Увы, на фасаде отеля в стиле рококо на Максимилианштрассе, куда стекались эмиссары, пришедшие убедить Марию Софию вернуться в Рим, остались только терракотовые статуи «Трех мавров», которые когда-то смотрели с лепных фронтонов[292]. Если перейти улицу и сделать еще несколько шагов до дома 86, обнаруживается табличка с надписью «Резиденция герцога Людвига» – брата моей «королевы воинов», куда Лаваис приехал, чтобы отстоять свои интересы. Оказавшись перед этим домом, я вдруг понимаю, что если Мария София и приезжала в Аугсбург, то только для того, чтобы сблизиться со своим старшим братом – одним из немногих, кто уважал ее желание развестись. Наконец, спустившись вниз по улице, я добираюсь до Шваллеха, одного из каналов Леха, притока Дуная, который омывает нижний город. И вот я перед доминиканским монастырем Святой Урсулы. Я всегда представляла себе одинокое затворничество Марии Софии в огромном монастырском ансамбле с внушительными зданиями, множеством сводчатых потолков и большим готическим монастырем. Ошибка! Монастырь Святой Урсулы гораздо более gemütlich[293], более изысканный, почти буколический. Это смиренная обитель на берегу канала, что течет мимо с легким журчанием.

Я преодолеваю небольшой деревянный мостик, затем робко толкаю монастырские ворота. Доминиканка приветствует меня улыбкой ангельской доброты. Когда я произношу: «Eine Schwester der Kaiserin von Österreich» («одна из сестер Сисси»), я вижу, как светлеет ее лицо: «Maria von Neapel!» («Мария Неаполитанская»), – отвечает она мне без колебаний. Она знает, о чем я пришла поговорить с ней. Она на мгновение замирает, берет пальто, а затем отправляет меня на экскурсию по помещениям. «Alles Kaputt!» – объясняет сестра Элеонора. В ночь на 26 февраля 1944 года были разрушены шестнадцать церквей Аугсбурга в результате обстрелов англичан. Здесь осталась только башня часовни. И это чудо! Но зданию, где королева жила у монахинь, не повезло. К счастью, оно было полностью реконструировано. Прежде чем уйти, я показываю хозяйке фотографию Дэзи и сообщаю ей, что она умерла в Париже от туберкулеза. «Dreiundzwanzig? Schrecklich!»[294] Умереть в двадцать три года, действительно, это душераздирающе…

Есть время, чтобы бросить взгляд в сторону Пфаффенгасхена, где профессор Хаттлер и юная Мехтильда получили младенца! Если я хочу добраться в Мюнхен до вечера, мне нужно без промедления вернуться на вокзал. Через несколько дней именно в Archiv des Erzbistums, архивах архиепископии Мюнхена и Фрайзинга, я найду старые записи церкви Сен-Бонифаз. В большом каталоге крещения 1863 года пронумерованы в хронологическом порядке. Я перелистываю страницы до февраля месяца, когда натыкаюсь на № 100, № 101, № 102… и так до № 110, после которого замечаю, что в нижнем колонтитуле на полях появилось «внештатное» крещение, добавленное, как оказалось, красными чернилами. Речь идет о «№ 110… с половиной»! Имена ребенка? Мария, Людовика (Луиза), Элизабет, Мечильда (Матильда), Генриетта [295]. Отец? Некий «де Лаваис-Шатобур», имя матери? Раздел пуст. Дата и место рождения? Ничего не записано. Крестный и крестная? Тайна… Из четырнадцати требуемых упоминаний десять не названы. Это единственное рождение во всем реестре, которое было обработано бюрократией неполно и не совсем в «общепринятом порядке». Кто исполнил это таинство? Епископ фон Ханеберг собственной персоной, самый престижный прелат страны! Какие выводы можно сделать из этого документа? Во-первых, что до 22 февраля вопрос о возвращении ребенка отцу, возможно, не стоял на повестке дня и что в любом случае младенец оставался в Баварии по крайней мере до трех месяцев; во-вторых, что это таинство, возможно, было лишь административно оформлено задним числом, а само событие тайно состоялось в Аугсбурге в день родов. Нет ничего невозможного в том, что, прежде чем передать ребенка Мехтильде для большого путешествия, было решено оформить его рождение законно, выдать официальный листок бумаги, который должен быть вручен родителю. Кроме того, я слышала, что в это счастливое время большинство джентльменов все еще могут путешествовать по Европе, показывая на границе только свои визитные карточки. Возможно, это было не так просто для одинокой гувернантки, уезжающей за границу с плетеной колыбелью под мышкой. Конечно, это всего лишь предположения…

Последняя информация. Я не знаю, стоит ли это рассматривать как благодарность за добрую и верную службу, но спустя несколько недель после крещения Дэзи мы видим, как король Максимилиан, королева Мария, наследный принц и будущий Людвиг II, а также делегация из двадцати шести лиц от королевской семьи и двора совершили большое паломничество в монастырь Андекс, расположенный недалеко от Поссенхофена, дабы почтить Ханеберга.

Отдаленная вилла

После столь долгого решения загадки Святого Бонифация мне нужно вернуться к парижским хлопотам нашего зуава.

16 мая 1867 года, чтобы признать свою дочь, Эммануэль дает свой прежний адрес в предместье Сен-Оноре, 124, представителю мэрии. Теперь я знаю, что он только что разместился там, поскольку до этого момента, по словам моей бабушки, его родители, проживающие в этом здании, не знали о существовании внучки. Через шесть дней после признания отцовства зуав, кстати, покупает дом вдали от Парижа и любопытных глаз, в очаровательном и тихом городке Везине, вилла расположена по адресу: Рут-де-ла-Круа, 23. Он поселил там ребенка и гувернантку. У возлюбленного Марии Софии больше не было постоянных мест обитания ни в Париже, ни в окрестностях Парижа. Если мы сопоставим эту информацию с повторяющимися ошибками графини Лариш, можно по идее рассмотреть мысль о том, что Дэзи, конечно, не была крещена в Бельгии, но, с другой стороны, немыслимо, чтобы Эммануэль и ребенок надолго поселились там.

Эрнест Полетнич сохранил в своих архивах трогательную опись нового жилого дома в Везине[296], который должен был быть обустроен в кратчайшие сроки. На первом этаже находятся кухня, столовая из красного дерева с сервизом знаменитого гиеньского фарфора и лампой. В прихожей – деревянный сундук и старый буфет; затем большая и малая гостиные с серо-голубым кабинетом Людовика XIII, жардиньеркой из сливового дерева, украшенной вишневыми цветами, мраморными столиками; имеется картина с изображением утки, стулья и большое кожаное кресло. Наверху одна из четырех спален превращается в гардеробную. Остальные три занимают ребенок, зуав и гувернантка. Скорее всего, спальня, предназначенная для Дэзи, – та, что украшена двумя маленькими низкими креслами и несколькими креслами из вишневого дерева, обитыми тканью в персидском стиле разных цветов, с небольшим инкрустированным комодом. В списке также есть деревянная шкатулка, белая с золотом, покрытая голубыми камнями. Может быть, это подарок «королевы воинов», ее матери?

Вторая фуга, или Королева в отчаянии

Совпадение? В тот самый момент, когда зуав беспокоится о том, что будет после его неизбежной смерти, европейские СМИ узнают, что здоровье королевы Неаполя, находящейся в Риме, вызывает серьезные опасения. Заголовки утверждают, что ее состояние плачевно и ухудшается с каждым днем. «Могли ли тревоги, боли, мрачные дни изгнания стать причиной проблем для этого энергичного характера, этого непревзойденного рвения, этого железного темперамента?» Журналисты сокрушаются: «Вот невинная жизнь, которую революция подвергает опасности!»

Некоторые утверждали, что у Марии Софии были боли в груди, как во время ее бегства в Баварию. Для других Ее Величество стала жертвой перемежающейся лихорадки. Большинство же клюет на крючок официальных объяснений: «Консилиум обсуждал, какой климат лучше всего подходит для больной». Mémorial diplomatique информирует о том, что выбор был остановлен – о сюрприз! – на «городах Ницца или Канны». Интересный слух, та же газета намекает, что «в определенных римских кругах» утверждают: этот отъезд «может быть окончательным».

В ночь на 7 мая 1867 года, за неделю до того, как Эммануэль предъявил свою дочь имперской администрации, Мария София в сопровождении своего брата и верного сообщника Людвига отправляется в плавание на военном корабле «Вулкан», который везет ее в Марсель. Прибыв через два дня во Францию, она просит совершить паломничество в базилику Нотр-Дам-де-ла-Гард, а затем возвращается в Цюрих, где ей нужно встретиться с Матильдой. Согласно L’Univers, все, кто видит ее в Швейцарии, поражены «болезненным выражением ее черт», глубоко измененных страданиями. Но что еще более примечательно, так это «благочестие, с которым она посещает богослужения в церквях» гельветов.

Эта женщина, которая до сих пор никогда не проявляла религиозного рвения при посещении церквей, эта женщина, о которой нам говорят, что она находится на грани истощения, почти мертва, будет путешествовать по Европе, повсюду возжигая свечи перед святыми образами, и проедет более шести тысяч километров, если мы будем придерживаться только тех пунктов, которые называет пресса: Рим, Марсель, Цюрих, Будапешт, Поссенхофен, Цюрих, Шаффхаузен, Мюнхен, Бад-Ишль, Марсель, Ницца, Вильфранш-сюр-Мер. Это правда, что весной и летом 1867 года у нее будет много семейных обязанностей: коронация Сисси в Венгрии (8 июня 1867 г.), смерть супруга их сестры Елены (26 июня 1867 г.), их двоюродной сестры эрцгерцогини Матильды, заживо сгоревшей во вспыхнувшем бальном платье (6 июня 1867 г.), а также брата Франсуа-Жозефа в Мексике (19 июня 1867 г.). И тем не менее это длинный путь для умирающего.

Для меня этот внезапный отъезд за месяц до коронации старшей сестры также связан с состоянием здоровья Эммануэля. Мехтильде пришлось избавить королеву от последних «событий»: прогрессирующий туберкулез Лаваиса, печальные перспективы и его намерение, приведя в порядок дела, отправиться в Канны на лечение в последний раз. Расстроенная этими новостями и их печальными последствиями для Дэзи, с ужасом ожидая роковой минуты, она поспешно покинула Рим, чтобы поскорее увидеть Дэзи и своего зуава; возможно, также она хотела поскорее оказаться среди своих братьев и сестер, единственных людей, с которыми она может разделить свои тревоги, страдания и возмущение.

Удалось ли ей встретиться с Эммануэлем в это время? Опять же графиня Лариш всегда утверждала, что двое влюбленных снова встретились в Париже. Если она говорит правду, то эта встреча могла состояться в том же году, до отъезда зуава на Лазурный Берег. Мария София могла бы изъявить желание посетить Всемирную выставку, которая открывалась как раз в это время[297]. С 1 апреля по 31 октября 1867 года десять миллионов любопытных и многие коронованные особы прибыли в Париж, чтобы принять в ней участие: королева Португалии, принц Оскар от Швеции, король Леопольд II Бельгии и королева Мария Генриетта, царь Александр II, султан Абдул-Азиз, принц Уэльский, король Людвиг II Баварский, эмир Абд аль-Кадир, король Вильгельм I, король Пруссии и прочие. Никто бы не удивился, встретив очередное Ваше Величество или еще одно Высочество на улицах столицы. Что также известно, так это то, что после шести месяцев скитаний королева завершает свой путь, остановившись неожиданно в доме баронессы Жюли де Ротшильд в Прегни, на берегу Женевского озера. Едва прибыв, как сообщает пресса в Швейцарии, на месяц[298], эти дамы немедленно уехали, поскольку баронессе внезапно захотелось отправиться на отдых в свой особняк Массиньи[299], недалеко от Канн, где проживает Эммануэль. Простое совпадение?

Примерно 9 ноября 1867 года – наконец-то! – молодая королева отправилась в австрийское военное ведомство, чтобы вернуться в Италию. С ее возвращением Рим успокоится. Длительное отсутствие этой супруги, которую не заботит, что о ней скажут, еще больше раззадорило прессу. Ее появление возродило надежды легитимистской партии. Они рассчитывают, что Ее Величество всеми силами поддержит дело своего мужа и его сторонников в Неаполе и Палермо.

Несчастная страна! За время отсутствия путешественницы ни одна катастрофа не обошла ее стороной. Сначала по полуострову прокатилась волна холеры. Зараза распространялась, следуя прихотливому маршруту, миновав некоторые районы Рима и отдельные поселки. С другой стороны, она обрушилась как гром среди ясного неба на восхитительный город Альбано, который любят Бурбоны Неаполя. Это было в августе. За сорок часов эпидемия охватила двести человек и убила сто тридцать[300]. Очень скоро паника стала всеобщей. Местные жители покидали свои дома, не зная, куда им бежать среди трупов и больных, которые корчились на полу с пеной у рта[301]. Одной из жертв была Мария Тереза, гадюка – свекровь Марии Софии, которая заразилась холерой, ухаживая за своим последним сыном Дженнаро[302], и умерла после шестнадцати часов страданий. Храбрый Атанас де Шаретт немедленно подоспел, чтобы поддержать своих зуавов, которые мужественно пытались облегчить жизнь населения и захоронить умерших. А затем отход части оккупационных войск Наполеона III[303] вселил смелость в революционные орды, которые не переставали бродить по региону с безумными воплями: «Взять Рим или умереть!». Вечный город оказался в осаде, охваченный паникой: пустынные улицы, пушки на площадях, повсюду баррикады, патрули зуавов, которые днем и ночью маршируют по асфальту, не говоря уже о драках и взрывах. Бочонок с порохом был помещен в подземные залы казармы Серристори[304], защищающей Ватикан. Важным эпизодом для будущего моего расследования была также кровавая драка на прядильной фабрике в Трастевере: около десяти гарибальдийцев были убиты штыками и ружейными прикладами зуавов[305]. Беременная женщина, некая Джудитта Тавани Арквати, с двумя пистолетами в руках прошла туда с остальными. Наконец, за шесть дней до возвращения Марии Софии[306] и при соучастии итальянского правительства восемь тысяч краснорубашечников попытались повторить «Экспедицию Тысячи» и войти в святой город. Люди Гарибальди были отбиты тремя тысячами зуавов, которые объединились с оставшимися французскими солдатами[307] вокруг деревни Ментаны. Это великолепная победа, но папские войска оплакивают около сотни убитых и раненых. Лишенная возможности находиться у постели Эммануэля королева будет заботиться о его бывших соратниках[308]. «Вот моя первая дочь милосердия», – скажет Пий IX, встречая ее со своими солдатами[309]. Несколько раз в неделю она пешком посещает госпитали, особенно в Сан-Спирито[310], в нескольких шагах от Ватикана, где лежат больные с гангренами[311]. Ее забота, ее слова, ее улыбки исцеляют. Она превосходна в помощи раненым. Тем не менее сестра милосердия, видевшая ее в это время, будет поражена тем, насколько «Мария София грустна, безмолвна, растерянна […]. Ее взгляд, кажется, неотрывно направлен в прошлое». Бедная королева…

Благодарные зуавы отправят ей во дворец Фарнезе великолепный букет, перевязанный лентами, на каждой из которых они написали название госпиталя[312].

Семейная опека

Пять месяцев спустя, 18 апреля 1868 года, несмотря на свечи, зажженные в церквях юной Виттельсбах, ее возлюбленный умер вскоре после того, как ему исполнилось тридцать два[313]. Леон де Лаваис, брат зуава и медик, оплачивает гонорар доктору Буттуре, счет в отеле «экономкласса», несколько просроченных счетов изготовителя рам и портного Камбулив на площади Мадлен. Он отправляет тело покойного в Париж. Семейный совет немедленно созывается мировым судьей 8-го округа[314]. Дедушка Дэзи, ее дяди и тетя отказываются от своей доли наследства в пользу сироты. Решается вопрос о выборе, гарантиях надежности и платежеспособности будущих опекунов. Опекунами назначаются старый отец Эммануэля (который теперь проводит большую часть времени в Максили, Кот-д’Ор) и Адольф, брат – биржевой агент. Однако, как было решено Эммануэлем, Дэзи и ее гувернантка отправляются в Лион. Берто, зять зуава, служит там капитаном 17-го артиллерийского полка. Лаура, его жена, воспитывает двоих детей, дочь и сына, они проживают на улице Милосердия, недалеко от площади Белькур[315].

Часть VIII

Парижанки

Вполне возможно, что в словарях отметят как важнейшие даты из ее жизни день взятия Гаэты и посещение вечера у Вердюренов. Веер, положенный ею на кресло, чтобы лучше аплодировать Вентейлю, заслуживает большей известности, чем веер, сломанный г-жой фон Меттерних, когда освистывали Вагнера.

Марсель Пруст. Пленница

Матери достаточно увидеть улыбку своего ребенка, чтобы убедиться в реальности высшего блаженства.

Франсуа Рене де Шатобриан. Гений христианства

Смерть в палаццо Фарнезе

Двумя годами позже, в одну ненастную ночь с грозой и проливным дождем, в палаццо Фарнезе и его лабиринте темных комнат единственный лучик света пробивался сквозь тьму огромной комнаты. На кровати уже окоченевший ребенок: единственная дочь королевской четы Неаполя, отнятая у них за несколько часов загадочной болезнью. Размытая полумраком и убитая горем толпа смотрела на преклонившую колени женщину. Это Мария София. Скульптор делает слепок с маленькой девочки, черты которой уже искажены смертью. Мать вздрагивает в испуге, когда слышит звук льющегося на глаза гипса. Все убеждают ее смириться с этим ужасом, обещая, что усопшая не останется без ресниц[316]. Весь день она держала маленькое тельце у себя на коленях и разговаривала с ним.

После десяти лет брака под давлением императора Франца Иосифа и папского двора Франциск, который все еще отказывался покидать Рим[317], наконец согласился на операцию, чтобы исправить свой физический изъян.

Королева беременна. Наконец-то!

В салонах, когда женщин не было рядом, мужчины рассказывали друг другу нескромный анекдот:

«Королева и ее сестра, императрица Австрии, поделились друг с другом своими маленькими несчастьями. Зашел разговор о наследнике, и императрица сокрушалась, что у ее сестры его нет.

– У тебя будет наследник, – сказала ей сестра, – при условии, что ты примешь мой подарок и, главное, что ты поклянешься мне использовать его.

– Клянусь! – воскликнула королева.

А подарком оказалась чудесная двуспальная кровать!»

Но оставим эти великие умы в покое. Конечно, радости неаполитанцев не было предела, тем более что принцесса Пьемонта, невестка и племянница узурпатора Виктора Эммануила, тоже забеременела[318]. Все верные подданные Бурбонов с нетерпением ждали рождения дофина. Ведь рождение мальчика добавляло легитимности династическим притязаниям его семьи.

Поклонники прежнего королевского рода организовали сбор средств, чтобы осыпать Марию Софию более щедрыми подарками, чем те, которые итальянцы предложат принцессе Маргарите[319]. Знатные дамы неаполитанского общества подарили своей экс-королеве прекрасный комплект одежды синего цвета («Пусть это будет принц!»). Жюли и Адольф де Ротшильды доставили огромную коробку с изображением их герба, с колыбелью внутри, тоже синего цвета, наверху которой были закреплены корона и звезда.

«Я надеюсь, что его звезда будет лучше моей», – сказал Франциск II, увидев этот подарок.

Марию Софию эта своеобразная конкуренция рожениц не заботила. Конечно, она ни за что не отказалась бы от амбиций вернуть свою корону и былую роскошь своей жизни в Неаполе. Однако, на мой взгляд, это дитя помогло бы ей вырваться из глубокой тьмы, в которой она была заживо погребена после смерти Эммануила. Завтра она сможет избавиться от своих мрачных мыслей, заглянуть в будущее и вкусить радости законного союза. Оставив позади разбитые мечты, проклятую любовь и ее радости, потерянные навсегда! Оставив позади прошлое…

Сисси отправилась в поездку, чтобы присутствовать на ее родах вместо будущей крестной матери, императрицы Марии Анны[320]. Она путешествовала по Риму в ландо вместе с Франциском II, затем поселилась в палаццо Фарнезе. Мария Кристина Пия появилась на свет[321] 24 декабря, в канун Рождества, как и ее тетя Елизавета[322]. Последняя всю ночь поддерживала свою сестру и хлопотала в коридорах дворца в простом неглиже[323]. Именно она около трех часов ночи пошла будить акушера Фрелиха и баварскую повитуху, которых она вызвала перед отъездом из Вены[324].

Мария Кристина Пия родилась пухленькой и с миловидным личиком.

Принц Пиньятелли Данти организовал пышное крещение, на котором присутствовали такие персоны, как кардинал Патрици, двадцать два принца и принцессы королевской семьи, герцог Алансон, герцог Пармский, великий герцог Тосканский, послы из Австрии и Баварии, четырнадцать кардиналов и несколько знатных особ из Неаполя. Именно герцогине Сан-Чезарио выпала честь держать новорожденную перед купелью. Широко известная в Париже, где часто бывала[325], она разделяла с королевой ее переживания об осаде Гаэты и последовала за ней в ее бегстве в Аугсбург[326]. Эта женщина была почти на сорок лет старше Марии Софии и была для нее авторитетом. Пий IX, крестный отец ребенка, послал за вышитой золотом шубой с гербами королевы и камеей, окаймленной рубинами.

Судьба отказала Бурбонам в наследнике мужского пола, даровав его тем, кто обогатился на их разорении. Кажется, она решительно отказалась от справедливости в пользу большинства. Невестка Виктора Эммануила родила сына, которого павшие король и королева с горечью называли «принцем Неаполитанским»! Однажды он взойдет на трон Италии под именем Виктора Эммануила III. Однако при рождении Марии Кристины Пии всеобщей радости, казалось, не было предела.

Тем более что Неаполя больше нет в прежнем Неаполе! Он теперь в Риме. Казалось, что все представители народа Обеих Сицилий собрались в Вечном городе, чтобы поздравить счастливых родителей. Поезда, прибывавшие на вокзал Термини, были забиты делегациями из каждой неаполитанской провинции, которые правительство Пьемонта пропустило, не сумев сдержать этот бурный поток посетителей[327]. В старом королевстве рождение принцессы было праздником для всего народа. Все Палермо пестрело королевской символикой и прокламациями Бурбонов. Шелковые платки с портретами павших государей продавались повсеместно[328]. В Неаполе кардинал Сфорца закрыл собор для королевской семьи узурпаторов и отказался благословить наследника Савойи[329]. Партия легитимистов была взволнована, как и во времена Гаэты, она распространяла сотнями тысяч прокламации, призывая население не забывать о верности, которую сердца всех жителей Обеих Сицилий, безусловно, сохранили своему законному правителю[330].

Скорбя о невосполнимой потере Эммануэля, Мария София преисполнилась надежды. Дочь вырвала ее из оцепенения и горя. Она хотела верить, что наконец-то оправится и больше не будет страдать. А затем несколько неожиданных радостей разгоняют ее мрачные мысли. Она смогла восстановить свою спортивную фигуру и была рада возможности продемонстрировать ее знаменитой Харриет Хосмер. Увлеченная мужественными героинями, эта американская женщина-скульптор, прожившая в Риме более тридцати лет, известна тем, что создала великолепную статую Зенобии, королевы Пальмиры[331], – одной из завоевательниц, сломившей раболепное смирение, навязанное ее полу. Теперь она взялась за свою новую модель: Мария София! Ее современная Зенобия в натуральную величину, с пушечными ядрами Гаэты, лежащими у ее ног[332].

Художница была очарована грацией и красотой кареглазой баварки, поражена ее сходством с Людвигом II, двоюродным братом королевы, живущим только любовью к искусству. Она не скрывала того, что эта прекрасная королева[333] пробуждает в ней самые нежные мысли. Марии Софии, в свою очередь, понравилась эта необыкновенная художница[334]. Укрывшись от сплетен в ее студии на Виа Маргутт[335], королева чувствовала себя необычайно уютно. Как и она сама, Харриет – Хэтти для своих близких друзей – потеряла своих близких[336]. Как и она, Харриет воспитывалась как мальчик, занималась греблей, верховой ездой, стрельбой, лазала по деревьям. Она была свободным и независимым человеком, женщиной, которая отказалась подчиняться мнимой морали условностей и невежества, которые создают женскую закрепощенность. Раньше она виделась с Жорж Санд. А сегодня она вознесена на пьедестал среди удивительных иностранных мастеров; это художники и ученые, завсегдатаи кафе Greco[337]: поэты Роберт и Элизабет Браунинг, писатели, такие как Натаниэль Готорн, Джордж Элиот или Теккерей, автор «Воспоминаний Барри Линдона», а также дамы из «мраморного стада»[338], группы американских женщин-скульпторов, ваявших в неоклассическом направлении[339] которые приехали в Рим, чтобы окончить свое обучение. Большинство из них возмущали общественность своим образом жизни, например, жили одни или сожительствовали вне брака, имели отношения сексуального характера с другими женщинами, ваяли обнаженные тела или побуждали мужчин позировать перед ними без одежды. Мария София чувствовала себя спокойнее в этой декадентской атмосфере, чем среди старух, которые выражали свое отвращение при ее появлении, в приходах, церквях и в других святых и угрюмых местах.

Увы, возрожденное счастье молодой матери длилось недолго, потому что здоровье дочери стало стремительно ухудшаться. К постели Марии Кристины Пии вызвали лучших врачей, в том числе прекрасного доктора Фишера… Все напрасно! В марте начали замечать первые язвы, первые гнойнички на нежном теле ребенка. Целую неделю Мария София не выходила из комнаты новорожденной. Днем без отдыха, ночью без сна, она оставалась там, в кресле, в помятой одежде и с растрепанными волосами до того самого 28 марта 1870 года. В тот день она поручает уход за своей дочерью герцогине Сан-Чезарио и решает позволить себе небольшую передышку в своей комнате, чтобы причесаться. Возвратившись, она увидела, что изможденное лицо малышки стало белым как мел. Мария Кристина Пия только что испустила дух.

По Риму поползли слухи об отравлении. В некоторых газетах упоминалась холера. По правде говоря, ребенок, которого доверили безответственной английской медсестре, рекомендованной Жюли де Ротшильд и приверженной методам закалки холодными ваннами и коньяком, не прожил и трех месяцев.

Ее тело деликатно облекли в белое полотно на глазах у Марии Софии, шатающейся, на грани обморока. На следующий день в 20.30 гроб предали земле за главным алтарем неаполитанской церкви на улице Виа Джулия, в паре шагов от дворца. Жизнь героини Гаэты снова была разрушена.

Эта смерть навсегда подорвала отношения между супругами. Франциск стал еще более замкнутым и молчаливым, почти полностью посвятив себя молитвам и религиозным обрядам. Мария София повела себя, как и все Виттельсбахи перед лицом страданий: замкнулась в безмолвном отчаянии. «Мы из несчастливого рода», – говорили Поссенхофены.

Жить в палаццо Фарнезе? Все равно что обитать в гробнице. Без сомнения. Занавески и портьеры в королевских покоях были сняты, мебель накрыта, а ковры сначала выбиты, а затем свернуты и крепко завязаны веревками. Через неделю после трагедии пресса объявила об отъезде короля и королевы после Пасхи во дворец Шенбрунн, предоставленный им императором Австрии. Далее их дороги разошлись[340].

Франко-прусская война

Четыре месяца спустя началась франко-прусская война.

Какой бы сильной ни была любовь к Франции молодого короля Людвига II, его королевство, Бавария, было вынуждено следовать за своим конфликтным соседом Пруссией. Людвиг, Карл Теодор, Максимилиан, три брата Марии Софии и Сисси присоединились к своим войскам, чтобы выступить против Франции. Этот конфликт ускорил ход событий. Капитуляция Седана, падение Наполеона III и создание Третьей республики, равнодушной к судьбе Пия IX, предоставили пьемонтскому королю полную свободу действий. В Риме больше не было французских гарнизонов. Семьдесят тысяч человек из армии Виктора Эммануила двинулись к папскому государству. У тех получилось выставить только тринадцать тысяч солдат, включая три тысячи зуавов. На рассвете 20 сентября 1870 года все иностранцы и большая часть римской аристократии покинули город. Художница Харриет Хосмер, которая ни за что не хотела пропустить этот исторический день, осталась дома, на улице Виа дель Бабуино, но она приняла меры предосторожности и повесила на своем окне американский флаг, чтобы избежать грабежей, прежде чем пойти на мессу Папы Римского. Пий IX вел службу в слезах[341]. Он приказал своей армии сопротивляться до последнего, чтобы продемонстрировать решительность, а затем поднять белый флаг на куполе собора Святого Петра.

Итальянская пехота встала в строй. Войска вошли в город через пролом возле ворот Пиа[342]. Одиннадцать солдат папы пали до полной капитуляции.

Виктор Эммануил прибыл через девять месяцев и поселился в Квиринале, в бывших апартаментах Франциска и Марии Софии. 3 февраля 1871 года Рим официально стал столицей нового итальянского государства. В этом городе, где тысячу лет правил только один властитель, теперь стали сосуществовать два правителя по разным берегам Тибра.

С помощью «Закона о гарантии» папу заверили в том, что он будет пользоваться всеми необходимыми свободами и уважением к своему духовному авторитету. Ему даже была предоставлена выплата в качестве компенсации за нанесенный ущерб. Пий IX, однако, погрузился во внутреннюю борьбу. Конец благословениям Urbi et orbi на лоджии Сен-Пьер! По указу Non Expedit[343] («Это нецелесообразно») он потребовал от католиков не участвовать в выборах; этот бойкот тяжело сказался на первых десятилетиях молодой Италии.

Что касается последних папских зуавов, сначала они считались военнопленными, а затем были отправлены обратно в свои страны. Солдаты уезжали поездами, иногда провожаемые оскорблениями граждан. Французских офицеров направили в порт Чивитавеккья, где они отбыли на судне «Ориноко». Но ничто не могло преуменьшить их заслуг, даже оскорбления со стороны врага. Побежденным же итальянским офицерам, которые считались наемниками и которых революция сделала герцогами, сенаторами, послами короля Пьемонта, но не благородными людьми, пришлось разделить непристойные унижения, которые претерпевал наместник Христа. Единственная победа заключалась в том, что прославленный флаг папских зуавов, пронзенный пулями Ментаны, не попал в руки врага. Один из них[344] обернул его вокруг своей груди под униформой и ждал выхода в открытое море, где его товарищи поделятся с ним оставшимися пятьюдесятью лоскутками, которые они сохранили в целости и сохранности как реликвию чести.

По прибытии в Тулон их ждал неприятный сюрприз – встреча со старыми врагами, группой краснорубашечников, пришедших добровольцами в легион. Французское правительство приняло этих революционеров с распростертыми объятиями – их, иностранцев! – с их формой и их лидером, пока торговалось с зуавами, детьми страны, счастливыми служить ей. Офицеры, как и солдаты, были заключены в Тарасконе, где они оказались без денег, без багажа, без всего, пока им наконец не позволили защищать родную землю, захваченную прусскими уланами. Для всех этих бывших солдат папы по-настоящему Франция была рождена свершившимся в Толбиаке актом веры[345]. И именно актом веры она должна быть спасена. Вот почему в своем подавляющем большинстве они предложили свои услуги родине и сформировали базу западных добровольцев-легионеров, которая через несколько недель объединилась в Луаньи и Ле-Мане с армией Луару, ринувшись за храбрым Атанасом де Шареттом и его знаменем Святого Сердца, с криками «Да здравствует Франция! Да здравствует Пий IX!»[346]

Сен-Манде

А что же происходило с «королевой-воином»? Она надолго останавливалась в Баварии, а также в Шенбрунне, Бад-Ишле, в замке Штаремберг. Франциск II с горестным смирением признался своим посетителям: «Я очень беден, так как живу щедростью своих невесток».

Фактически после долгого пребывания у Сисси и Франца Иосифа пара уехала в Англию к другой сестре Виттельсбах[347] в Буш-Хаус, недалеко от Хэмптон-Корта, на юго-западе Лондона. Королева Виктория предоставила эту резиденцию герцогу Немурскому, сыну короля Луи-Филиппа, поскольку границы Франции закрылись для него, как и для всех принцев Орлеанских[348]. Фердинанд, младший из его сыновей, носивший титул герцога Алансонского, стал зятем Марии Софии. София, «Соферль», последняя из дочерей Виттельсбахов, вышла замуж за этого сына Франции после неудачной помолвки с Людвигом II Баварским. Бедная девушка должна была выйти замуж за своего двоюродного брата. Все было готово к торжеству. Она отобрала себе придворных, переехала в мюнхенскую резиденцию, а затем этот мечтатель и мизатроп решил расторгнуть помолвку. Поэтому свадьба с внуком Луи-Филиппа была организована в Поссенхофене в строжайшем уединении, чтобы избежать присутствия монарха-вагнерианца. Союз был благословлен в присутствии графа Парижского, герцога Шартрского и принца де Жуанвиля… монсеньором фон Ханебергом – епископом, крестившим Дэзи!

В первые дни этого брака молодожены жили в Неаполе, а затем в Риме, где их очень тепло встретили в палаццо Фарнезе, и между ними установились такие отношения, которые события, время и общность чувств сделали очень близкими.

После падения Второй империи и отмены закона об изгнании Фердинанд, пылкий патриот, вернулся во Францию, страну, которую он почитал с тех пор, как покинул ее в возрасте четырех лет. Он с головой окунулся в новую жизнь в качестве офицера 12-го артиллерийского полка[349]. Не имело значения, если некоторые были удивлены, увидев, как принц Франции служит республике. Он был в долгу перед своей страной, которая терпела невыразимые страдания. К бедствиям, которые принесла война с чужаками, прибавились проблемы гражданской войны. Коммуна была разгромлена[350], французская кровь лилась рекой.

Фердинанд, София и двое их детей проживали на авеню де ла Дам-Бланш в Венсене. Примерно в феврале 1872 года[351] король и королева Неаполя навещают их, поселившись сначала в Гранд-отеле возле Оперы под псевдонимом герцога и герцогини де Бустра, затем в Доминичи, на улице де Кастильоне. Вскоре Франциск и Мария София решают поселиться поблизости от родителей. Они переезжают в Сен-Манде на виллу Нев, которую они арендовали у господина Пани, бывшего продавца реклам в газеты на улице Лафайет. Этот коттедж, расположенный на авеню Домениль, 19, на высоте улицы Эрбийон, в этой части, идущей вдоль леса, окружали элегантные строения и изящные ограды, позволяющие увидеть округлые ступени. Здесь, в двухстах метрах от укреплений, не было ни назойливых торговцев, ни фабрик, ни заводов, только лишь длинные и широкие песчаные дорожки и сады со всех сторон. Абсолютное спокойствие леса в нескольких минутах ходьбы от большого города сделало это место пристанищем для людей, которые избегали шума или внимания, так как слишком сильно пострадали от одного или другого.

Это был одноэтажный каменный дом, украшенный наверху небольшим бельведером, буржуазное жилище, скорее милое и уютное, чем роскошное[352], с маленьким английским садом, миниатюрным прудом и искусственными камнями. Позади, со стороны улицы Эрбийон, были конюшня и сараи, в которых находились четыре лошади, карета для путешествий и городской экипаж. Дом был красиво оформлен: с красно-золотой гостиной, бильярдной, столовой, украшенной охотничьими картинами, а наверху, в дополнение к спальням, была библиотека, отделанная черным деревом. Там Франциску было чем заняться. Пятилетняя аренда была предоставлена на очень выгодных условиях, от которых арендодатель также выиграл, а именно: 18 000 франков в год в течение первых трех лет, затем 20 000 франков в течение оставшихся двух лет[353].

Под этой крышей собрались также несколько верных придворных: граф де Латур-ан-Вуавр[354], первый оруженосец и личный секретарь короля, баронесса де Менси, одна из фрейлин королевы, и мисс Машен, ее компаньонка. Конечно, была еще Мариетта, игривая горничная, которая пела, как зяблик, с вечера до утра; а также конюх де Безия[355], карлик монарха, человечек с лицом желтым и морщинистым, как у черепахи, и с пронзительным озорным взглядом Вольтера.

Во Франции они также встретили своих друзей Жюли и Адольфа де Ротшильдов и часть родственников: принцев Орлеанских, графов Акуила и Трапани, принцессу Салерно, королеву Кристину[356], инфантов Испании. В нашей стране никогда не было столько королевских высочеств-арендаторов, как во времена Республики[357]. А еще был их дорогой Атанас де Шаретт, который сменил поля битв на роскошную квартиру на авеню Монтень[358]. После окончания войны он оправлялся от ран; пуля прошила навылет его бедро во время боя при Луаньи. Адольф Тьер предложил ему, как и Гарибальди[359], звание генерал-майора французской армии; имена кондотьеров и папских солдат были опубликованы рядом в министерском постановлении[360]. Но прославленный зуав предпочел остаться в распоряжении папы и графа Шамбора, претендента на престол Франции, который благородно предпочел изгнание и горечь короне, восстановленной ценой сделки с духом революции[361].

После седанского разгрома, патриотической травмы от потери Эльзаса-Лотарингии и разрушительных последствий Парижской коммуны герои «старой гвардии» стали одними из столпов союза «Национального обета»[362]. Их работа была посвящена проекту строительства одного из самых красивых даров, которые когда-либо предлагались богу[363]. Возведение базилики Сакре-Кер на Монмартре, известной как Национальный обет[364], должно было стать жестом искупления, знаком ослепительного протеста против кощунственных нападок, совершенных в Риме против прав церкви, но также и залогом возобновления союза Христа с франками. «Gallia poenitens et devota! – Кающаяся и преданная Франция!» – вот что однажды будет выгравировано на главном фасаде этого храма. Для всех католиков, которые объединились в своей любви к богу и Отечеству, эта будущая базилика, высший призыв к божественному милосердию, должна была служить громоотводом, который защитил бы Францию от молний божьего гнева. А до тех пор каждое последнее воскресенье месяца Атанас де Шаретт[365] участвовал в ночной службе Святого Причастия во временной часовне, расположенной на вершине холма.

В Париже было все, что так нравилось Марии Софии. Конечно, это город художников, ученых, поэтов и мечтателей, но для нее это прежде всего был город любви, город Эммануэля. В первый же день она, должно быть, почувствовала, что Париж станет для нее второй родиной. Возможно, есть города более привлекательные красотой своих пейзажей и мягким климатом, но нет ни одного, чье очарование было бы столь сильным. Ни один великий город с его широкими и светлыми улицами, просторными проспектами и дорогами не имеет такого влияния на сердца людей. Ни один не пользуется настолько абсолютным и непреодолимым авторитетом, чтобы диктовать свою моду и привычки всему миру[366]. И наконец, Париж – это город свободы, «место, где лучше всего слышно, как гудит огромный механизм прогресса», как писал Виктор Гюго. Мария София знала, что здесь сможет освободиться от сковывающей ее тьмы, чтобы вести более непринужденную и простую жизнь. Что она не будет чувствовать здесь непрерывной слежки, шпионажа, подозрительных и недобрых взглядов за спиной.

Если она последовала за своей сестрой к востоку от столицы, то, безусловно, ради близлежащих лесов, цветущей сельской местности, шелеста листвы и пения птиц, которые очаровывают пешехода или всадника[367]. Вместе с тем могла быть и другая причина. Это место тогда являлось центром военного дела. Пороховая мастерская, Форт-Неф, казармы, редуты Гравелла и Фазаньи и огромные пустые пространства сделали его оплотом артиллеристов; таких артиллеристов, как герцог Алансон, его зять, а также Берто, защитник Дэзи.

Эмиль далеко не всегда жил на улице Матюрен. Во время франко-прусской войны он принадлежал к особому составу артиллерии. А в Сен-Манде и Венсене – его «убежища». Вскоре он был назначен в Ла-Рошель, затем директором военной школы в Дуэ, а потом начальником мастерских по производству оружия в Нормандии. Факт остается фактом: когда Мария София прибыла в Париж, его по-прежнему приписывали к конноартиллерийским полкам, и до его выхода на пенсию восточный Париж останется местом его забот и связей. Между тем Мария София начала сближаться со своей спрятанной дочерью. Ведь в глубине души она хранила вечный траур: смерть долгожданного ребенка.

Тайная жизнь?

В выпуске Petit journal от 8 сентября 1872 года я наткнулась на заметку, где утверждалось, что в этот период она упала с лошади, причем с печальными последствиями[368]. Инцидент привел к выкидышу! Le Rappel и La France указывали, что этот несчастный случай, произошедший во время ее пребывания в Баварии, лишил Бурбонов принца. Ожидаемый ребенок был бы мальчиком!

Поскольку я знаю о монашеском целомудрии ее мужа, взыскующего радостей духовных, я задумалась о ее жизни в Париже. Мог ли это быть роман на стороне? Ей тридцать лет, она прекрасная женщина. Как и во всех видах спорта, в интрижках есть свои опасности, но это чувство опасности не лишено известной привлекательности, особенно если вы замужем за целомудренным молодым человеком. Она вполне могла так думать. Добавлю, что это все было додумано мной.

Как же разгадать секрет ее интимной жизни? Я повсюду искала намеков на этот роман, что постепенно стало напоминать чтение колонки полезных советов в журналах. По совету рассказчика Франка Феррана я взяла интервью у Фредерика Миттерана. Наш бывший министр культуры очень любезно ответил, что никогда не слышал о романе королевы Неаполя в Париже. Я стучалась в двери самых выдающихся ученых Сорбонны, специалистов по XIX веку, но так и не получила новых результатов.

Познала ли она в Париже чувственную любовь, соприкосновение плоти, долгие ночи удовольствия, которых была лишена жена и королева? Думаю, она держала поклонников на почтительном расстоянии. Ведь было очевидно, по крайней мере для ее сестер, что после смерти Марии Кристины Пии она ко всему испытывала безразличие и некое отвращение к жизни. Небеса так много раз распахивали перед ней двери счастья, только чтобы немедленно их закрыть. Если на публике было больше невозможно сохранять простое и молчаливое достоинство в несчастье, то наедине она давала волю своим чувствам и курила, пока зубы не испортились.

Я думаю, что эта женщина цеплялась только за одну надежду – быть ближе к их общему с Эммануэлем ребенку. Это то, что дало ей смелость вернуться в колею. В отличие от ее старшей сестры, странствующей императрицы Адриатики и Эгейского моря, материнский инстинкт был в ней очень силен.

И небо ответило на ее молитвы! Надо сказать, что воссоединение не должно было быть сложным в организации. Достаточно было передать записочку Мехтильде, а точнее «Мари». Так Берто переименовали баварскую гувернантку для удобства, как это часто бывает в отношении слуг, а также потому, что немецкие имена резали слух французам, оскорбляя усопших, и бередили старые раны.

Маленькая Лаваис снова появилась в жизни Марии Софии, как луч солнца в темной комнате, когда приоткрывают ставни. После стольких потерянных надежд «королева-воин» наконец может обнимать ребенка от любимого мужчины. Ее дочь воскресила в ней тысячу чувств, которые она считала мертвыми и похороненными. Она снова погружалась в воспоминания об Эммануэле, о времени, когда они были так счастливы и так влюблены. Она больше не сожалела о потерянной любви, несмотря на боль и пустоту. Прекрасная Виттельсбах проводила часы, несомненно, самые сладкие в ее жизни, как обычный человек.

Это воссоединение с ребенком делало ее такой счастливой, что ей хотелось разделить с кем-то это счастье. Отныне ту, которую она представляла другим как «очаровательную малышку моих друзей», стали каждый год принимать в Баварии на берегу озера Штарнберг, в вотчине Виттельсбахов. Как там отнеслись к девочке? Без сомнения, со сдержанной настороженностью. Безусловно, некоторые из родственников находили эту связь неразумной. Однако что-то мне подсказывает, что на любое неосмотрительное замечание «королева-воин», должно быть, реагировала бурно и вела себя как прежняя гордая монархиня.

Бабушка рассказала мне, что Берто часто брал на себя обязанность сопровождать Дэзи в Мюнхен. Во время одного из таких многочисленных визитов она вместе с Мехтильдой отправилась к фотографу Альберту, чтобы сделать портреты, которые хранила моя прабабушка Элен.

Графиня Лариш, навещавшая свою тетю в Сен-Манде, также вспомнила первый день, проведенный со своей таинственной двоюродной сестрой. Это было во второй половине 1870-х годов.

Однажды весенним днем королева объявила, что собирается нанять экипаж, чтобы навестить «ее юную подругу». Удивительно, но Мария София предпочитала крытую коляску вместо открытых даже летом. Проехав кладбище Пер-Лашез и оставив позади парк Бют-Шомон, они продолжили свой путь к деревне, расположенной за пределами Парижа. Путь длинный, очень длинный…

Во время путешествия королева хранила молчание. Молодая Валлерзе рассеянно рассматривала пейзажи, ее почти не тревожили запахи конского пота и кожаной обивки. Вдруг ее тетя лаконично начала: «Ее зовут Дэзи», – как будто наблюдая за реакцией племянницы. Она продолжила, сказав, что эта барышня живет с ее тетей[369]. «Ее отец умер, он был моим очень хорошим другом; мне очень нравится эта девочка, – добавила она с легкой дрожью в голосе. – Она будет рада познакомиться с вами. Ведь она ребенок, которому очень одиноко. Надеюсь, вы станете ей хорошей подругой. Вот увидите, она восхитительна, но очень застенчива».

Прибыв в пункт назначения, Мария София попросила кучера подождать их, затем уверенным шагом направилась к крыльцу. Кажется, место ей хорошо знакомо. Дверь открылась в тот же момент. Женщина лет пятидесяти, в которой можно узнать баварку, поклонилась, обратившись к ней «Ваше Величество» и поцеловав руку. Эта дама, причесанная на прямой пробор, была одета в строгое серое платье с белыми манжетами и воротником. Именно так выглядит Мехтильда на фото! Она повела их в очаровательную гостиную, расширенную верандой. Дэзи вскоре присоединилась к ним.

Графиня Лариш разглядывала почти прозрачную кожу, волосы цвета меди, темно-зеленые глаза и нежный цвет лица этой девочки в сиреневом платье, которую королева поцеловала и назвала «моя дорогая». В комнате Дэзи они, одинаково увлеченные, говорили о Лоэнгрине, Тангейзере и вообще о Рихарде Вагнере. Юная Лаваис прекрасно говорила на языке Гете. На комоде дочь Генриетты Мендель заметила рамку с двумя фотографиями. На первой был изображен улыбающийся солдат в форме зуавов – конечно же, это снимок братьев Алессандри, который я храню у себя. На второй, кажется, тот же человек, но фото было потрепанным и выцветшим, как будто ему тысяча лет.

У графини будет и другая возможность лучше узнать кузину. Она будет вспоминать об их пребывании в Штарнберге, в замке Гаратсхаузен, и грациозную француженку, игравшую менуэты Моцарта на фортепиано. Затем, много позже, она будет вспоминать бриллиантовую брошь в форме ромашки, которую Дэзи прислала ей на свадьбу с графом Ларишем, и дни, проведенные вместе в замке Миттерзилль в Австрии.

Враг у ворот

Примерно в 1875 году король и королева решили поселиться в самом центре Парижа, в восьмом округе. Можно сказать, что их жизнь и жилье обходились им слишком дорого в Сен-Манде[370]. Политический мир исполнен несправедливости. Несмотря на дипломатические претензии Европы, Виктор Эммануил совершенно не хотел возвращать их состояния бывшим правителям. Уже в Риме Франциск от отчаяния начал увольнять некоторых своих слуг, ведь в то время как многие предали его, эти слуги по крайней мере действительно бросили все, чтобы последовать за ним. После изгнания он получал доход только за счет аренды дворца Фарнезе и споров с итальянским правительством за возвращение части частных владений, захваченных во время аннексии, в частности приданого Марии Софии и королевы Марии Кристины Савойской[371]. Затем после двадцати лет задержки казна Неаполя подарила ему полмиллиона франков – часть состояния его матери[372].

Спустя несколько лет после Коммуны столица по-прежнему представляла собой странное зрелище. Если рухнувшие дома на улице Рояль были восстановлены, то в других местах здания были все еще разрушены и разворочены. Что касается обращенного в ничто Тюильри, от билетной кассы в л’Эшель до павильона Марсана, все, что осталось от этого символа монархии, – это своего рода призрачный памятник с обугленными стенами и почерневшими колоннами. Наконец, огромная активность наблюдалась на шумной строительной площадке авеню де л’Опера.

Большинство новых зданий Османа поднялись до пятого этажа, но некоторые еще только начинали строиться.

Даже больше, чем в молодости Эммануэля де Лаваиса, четырехугольник, образованный церковью Магдалины, парком Монсо, Триумфальной аркой и Елисейскими полями, демонстрировал топографию восхождения по социальной лестнице. За величественными воротами предместья Сент-Оноре прятались дома, полные мебели и слуг. На улицах мелькали красивые экипажи, запряженные пестрыми першеронами с блестящими ухоженными шкурами в лакированных сбруях; безупречно обходительные джентльмены в цилиндрах и ослепительные женщины, которые знали тысячу способов провести время, переходя от магазина к магазину, от парикмахера к модистке, а от модистки к ювелиру. Герцог Омальский[373], граф Греффуль, герцог Грамон, баронесса Эрланже, графиня Потоцкая нередко бывали там. Время от времени можно было заметить в толпе бутоньерку Робера де Монтескью. Это восхитительный мир преимущественно цивилизованного Парижа, величественный мир, состоявший из старой аристократии, богатых баронов и нескольких благородных императриц.

Королева поселилась в пятистах метрах от улицы Матюрин, 47, где проживала Дэзи, и чуть дальше от дома ее бывшего возлюбленного. Королевская чета перевезла свои вещи на улицу Буасси-д’Англа, между площадью Согласия и будущим бутиком Hermès, который вскоре откроет свои роскошные двери в бывшей часовой мастерской. Пара жила там изгнанниками в отеле «Вильмон»[374], в двух больших номерах с одиннадцатью комнатами каждый.

На этой узкой улочке Франциск и Мария София укрылись от адского грохота карет и экипажей на улицах Рояль и Сент-Оноре в одном из самых посещаемых домов. В зависимости от сезона и года они встречали там бывшего правителя Египта Исмаил-пашу или принцессу Долгорукую, которая однажды будет популяризирована в кино под именем Катя, морганатическую вдову большого поклонника Марии Софии, царя Александра II. Великие мира сего приезжали со всех уголков земли и останавливались в этом месте. В то время почтовые кареты незаметно заезжали под арку здания, сворачивали во двор и останавливались перед широкой лестницей.

Местные жители, кажется, считали, что Их Неаполитанские Величества прежде всего были озабочены тем, чтобы о них не говорили, настойчиво отдавая предпочтение жизни в тени. По правде говоря, королевская чета не пыталась ни слишком выделяться, ни скрываться. Восемь месяцев в году они жили в столице, раз в месяц посещали Оперу. Они часто останавливались в Шантийи: их можно было увидеть на скачках на трибуне герцога Омаля, их родственника. Они также регулярно посещали ипподромы Отей и Лоншан, где королева держала своих лошадей под псевдонимом «Граф д’Изола». Личный тренер Ее Величества? Монсеньор Мак Ормик. Его цвета? Красный сюртук, синие манжеты, красно-синий колпак.

Нрав Марии Софии, ее красота, статус героини поневоле сделали ее одной из величайших королев этого праздного и чрезвычайно богатого мира. Кроме того, она всегда присутствовала на всех патриотических мероприятиях, на всех благотворительных праздниках, на всех выступлениях, связанных с ее бывшим королевством[375].

В своем романе с ключом[376] Альфонс Доде проанализировал влияние изгнания на падших королей. Он описал с жестоким реализмом крах и упадок, которые вторгаются в побежденные королевства, которые достигли Франции, чтобы потревожить покой усопших. В этом произведении Мария София, которая предстает под очень прозрачной маской королевы Иллирии – героини осады Рагузы, живущей в Сен-Манде, олицетворяет монархическую честь, королевское достоинство, завоеванное, но никогда не униженное. Она единственная в этой книге, кто избежал катастрофы.

Надо сказать, что ее гордость подталкивала ее к тому, чтобы быть самой величественной из неаполитанцев Парижа. «Королева-воин» презирала апатичную отрешенность некоторых королей в изгнании. Она считала, что у обездоленных принцев остаются обязанности. Они должны «играть» веру в будущее под страхом оскорбления своего достоинства, даже если разум подсказывает, что завтрашний день не сулит никаких надежд: «Разве папы не пребывали в Авиньоне на протяжении восьмидесяти лет?» – как любил напоминать ее муж.

Кроме того, я полагаю, что она испытывала странное торжество, глядя свысока на своего заклятого врага, тревожного Чальдини[377]. Пьемонтский генерал, который в Гаэте имел виды на престол, стал послом Королевства Италии во Французской Республике. Рассказывали, что он управляет своей канцелярией на улице Сен-Доминик деспотически, как если бы командовал пехотным отрядом. Каждый раз, когда она видела его ужасную черную вьющуюся козлиную бородку, ей снова мерещились дымящиеся стены ее доблестной крепости и истерзанные тела в пороховых складах Сент-Антуана. Через неделю после отъезда из Гаэты она узнала, что жертвы взрыва были извлечены из-под руин: триста деформированных трупов всех полов и возрастов, триста тел, раскиданных вдоль улицы[378]. Ужас!

Этот убийца, который стрелял по безоружным, получил от короля преступников отвратительный титул герцога Гаэты в награду за все свои преступления. И его боевые подвиги не ограничивались агонией Неаполитанского королевства. Чальдини пролил и французскую кровь в Кастельфидардо, напав, как дикий зверь, на небольшую армию папы, который не мог ничего другого, кроме как защищать римское государство. Перед нападением он имел наглость объявить своими братьями по оружию Атанаса де Шаретта и Эммануэля де Лаваиса[379]:

«Я веду вас против кучки иностранных пьяниц, которых жажда золота и грабительский пыл принесли в нашу страну. Сражайтесь, неумолимо истребляйте этих продажных убийц».

И это говорилось о цветущей европейской молодежи?!

Говорят, что в Пезаро он истребил восемьсот человек, обстреляв город через два часа после поднятия белого флага. И чтобы доказать, что он приехал только с целью защиты населения, он якобы отправил телеграмму, в которой приказал: «Опубликуйте, что я расстреляю всех крестьян; я начал сегодня»[380].

Чальдини лишил верховного понтифика его самых красивых провинций, Марки и Умбрии, и почти свел границы папских государств к садам Ватикана. Наконец, именно он под видом борьбы с разбоями предал сожжению жителей неаполитанских городков Понтеландольфо и Казальдуни. Говорят, что тридцать несчастных женщин, укрывшихся у подножия креста, были безжалостно убиты на месте. И именно этого дикаря Париж терпел как посла-подхалима короля-вора! Королева была убеждена в том, что он прибыл также, чтобы следить за ними, за ней и ее мужем.

В конце концов он стал жертвой дорожного происшествия возле ее дома. Першероны, запряженные в его повозку, понесли на проспекте Габриэля. Их пытались остановить сторожа и несколько пешеходов, но лошади упали, кузов сломался, а посол повалился на землю перед Елисейскими садами. Один из дежурных офицеров маршала Мак-Магона поспешил перевезти его в здание президента республики, где ему оказали первую помощь. Осколки стекла ранили его лицо, и он истекал кровью. Тем не менее он был доставлен в отель поздно вечером.

Итак, он спасся[381]. Какая жалость… Героиня Гаэты предпочла бы не без удовольствия созерцать его труп на дороге. Надо сказать, что Чальдини и сам стремился к провокации. Несколько раз он останавливался в отеле «Вильмон». Это чудовище даже посмело вызывающе выразить ей свое почтение[382]. Пока бог не наказал его, Мария София не упускала ни одной возможности продемонстрировать ему свою ненависть и презрение. Факт оставался фактом: с таким врагом в Париже она стала осторожнее, тайком навещая Дэзи…

Соседи Марселя Пруста

В сущности, они с мужем ведут жизнь размеренную и тихую, на первый взгляд неотличимую от жизни обычных буржуа.

Каждое утро в семь часов Франциск отправлялся на Елисейские поля и шел в кафе за пределами укреплений, в конце авеню дю Буа-де-Булонь. Никакое ненастье не могло заставить его отказаться от своего утреннего распорядка. В девять часов он возвращался, чтобы присутствовать на утренней мессе в храме Магдалины, растворившись в толпе сдержанных и целомудренных прихожан. Злые языки говорили, что он все больше и больше искал утешения в религии. Он наткнулся на одну ужасную страницу в записках Виктора Гюго В изгнании[383], где автор страстно утверждал, что бывшее правительство Неаполя использовало процедуры инквизиции и пытки. Он описывает «огненное кресло» – своего рода гриль, куда помещали страдальцев, и другой инструмент, раздавливающий конечности обвиняемых, от которых добивались признания; наконец, железный круг, сжимаемый с помощью винта, из-за которого глаза выпучивались и почти вылезали из орбит.

«Это происходило в стране Тиберия, а делал все это молодой человек, Франциск II», – заключал Гюго.

С тех пор король стал вести жизнь святого, пока другие ходили в Ла-Трапп, чтобы совершить покаяние и искупить свои грехи.

Однако, как и у всех поверженных монархов, у него были обязанности. Из уважения к прежнему сану, а также из чувства долга перед теми, кто оставался ему предан, он должен был играть роль короля в изгнании. Он активно переписывался с прелатами, ответственными за беатификацию его матери Марии Кристины Савойской[384]. По пятницам он принимал у себя представителей французской знати, папских зуавов и прежде всего своего дорогого Шаретта, который со своей стороны боролся за канонизацию Людовика XVI и которого Франциск возвысил до звания кавалера Большого креста королевского ордена Франциска I.

После получения аудиенции гость следовал по изъеденной червями деревянной лестнице за старым слугой в ливрее Дома Бурбонов синего цвета Франции с серебряными пуговицами и гербом Обеих Сицилий. Это ветеран неаполитанской армии. Его грудь покрыта медалями, завоеванными на поле боя. Он мог говорить по-французски, но нужно было знать неаполитанский или итальянский, чтобы понять его. Слуга вел гостя по маленькому темному коридору. Это вам не великолепный дворец Казерты! В прихожей теснилась груда чемоданов, потому что Франциск считал, что еще отправится в путь накануне возвращения в свою страну после долгого отсутствия. Справа была небольшая банальная и унылая комната, обставленная только диваном и несколькими стульями, которая соединялась с королевской гостиной и кабинетом. Семейные фотографии в золоченых рамках стояли на каминной полке и на столах. Можно было заметить портрет Пия IX.

По другую сторону коридора находилась спальня королевы. Если гость попросил бы о встрече с ней, консьерж отеля «Вильмон» ответил бы: «Королева не принимает». Годы в Риме оставили неизгладимые шрамы. Она избегала светских людей, их любезности, их чрезмерно цветистых комплиментов и не любила оставаться с ними надолго. В Англии или Германии она с радостью принимала таких друзей, как Харриет Хосмер[385]. Художница зашла так далеко, что рассказала об их отношениях и сообщила корреспонденту на следующий день после того, как побывала в Гаратсхаузене у «прекрасной королевы»: «Она была музой моей жизни!»[386] Но там, в Париже, королева виделась лишь с несколькими близкими друзьями, включая Жюли и Адольфа де Ротшильдов, которые разделяли спортивные вкусы своей августейшей подруги и чья сдержанная манера хотя бы на время исцеляла тревогу павших государей[387].

Она писала в своем ежедневнике на немецком языке, завтракала и читала Journal des débats, потом Le Figaro – по ее словам, единственную в мире газету, которая могла поведать ей новости о свадьбах, смертях и местах отдыха ее родственников. Время от времени можно было увидеть ее под руку с мужем под колоннадой на улице Риволи или на улице Бургонь, за дворцом Бурбонов. Пара прогуливалась. Франциск с его черными усами, характерным носом Бурбонов и легкой итальянской походкой оставался человеком без особого королевского достоинства, и большинство из тех, кто его встречал, вряд ли подозревали, что они виделись с последним абсолютным монархом Европы. Стройный и высокий стан королевы, напротив, всегда вызывал восхищение. Даже сняв с нее корону, природа оставила ей ее внушительное великолепие. Строгое платье, хотя и отличалось неповторимой элегантностью, ничуть не напоминало модные наряды современниц. Она была вся в черном, но в изящно сделанном со вкусом платье из индийского льна с широкими лентами из матового атласа, мушкетерскими перчатками и черным как смоль капюшоном. Единственное ее украшение – брошь в виде подковы.

Однажды Лукино Висконти предложит Грете Гарбо воплотить ее образ в кино[388]. Как и шведская актриса, Мария София – недоступная звезда, одна из тех женщин, за которыми нужно наблюдать издалека. Но раньше парижане сравнивали ее именно с Роуз Керон, обладательницей великолепного сопрано вагнеровского репертуара.

В хорошую погоду можно было увидеть ее, всегда в одни и те же часы[389], верхом на лошади на углу проспекта Габриэль. Ее лошади Гаэта, Палермо, а также Партенопа содержались в конюшне на улице Матиньон. Она скакала по Елисейским полям, в процессии экипажей, тильбюри, карет, торжественно катящих по главной аллее. Она объезжала Булонский лес, за ней следовала Джуно, ее датская борзая. Каждые два дня она проводила два часа на манеже, который был зарезервирован для нее. Она содержала там Нарцисо, чья бабушка выиграла приз Дианы, и навещала других своих скаковых лошадей. Кажется, нет зрелища прекрасней – гордое животное, прирученное ее тонкой и изящной рукой. Она считалась лучшим наездником школы Сомюра.

К вечеру она возвращалась, и камердинер ожидал ее на площади Согласия, в конце улицы Буасси д’Англа, чтобы позаботиться о ее лошади. В конце маршрута, у подножия Елисейских полей, она вступала в царство торговцев сладостями, владения английских, швейцарских или немецких бонн и гувернанток, сидящих на складных стульях или расположившихся на скамейках рядом с корзинками, полными лакомств. Так было заведено среди этого особого племени, растящего своих потомков в пределах восьмого аррондисмана. Толпа малышей в накидках, обшитых бархатными лентами, наслаждалась свежим воздухом. Одни катили обручи на палочке, другие крутили волчок под молчаливым присмотром своих гувернанток.

Среди этих детей был и мальчик с бледным лицом и темными глазами, молодой Пруст, который потом именно здесь узнает[390] боль первого любовного разрыва – с Марией де Бенардаки, прототипом его Жильберты Сван. Марсель часто бывал в приходе Магдалины у аббата Ле Ребура, как Франциск II[391]. Он проживал на бульваре Мальзерб, 9, ровно на полпути между резиденциями Дэзи и королевской четы. Каждое утро, чтобы попасть на занятия в Кап-Карпентье, на улице Лаборд, затем в лицей Кондорсе на улице Авр, он проходил мимо часовни Покаяния[392], под окнами дочери королевы. Без сомнений, Марсель и Дэзи встречались, видели друг друга мельком, не вблизи, но по соседству, здесь или где-то еще, перед афишной колонной Морриса на бульваре Мальзерб, у кондитерской Ladurée или даже в аптеке Леклерк на углу улицы Виньон. А поскольку молодые люди игнорировали официальные представления и приветствия, можно представить, как эти двое переглядывались друг с другом, улыбаясь и даже не поприветствовав друг друга.

Кроме того, каждый вечер после уроков Марсель выбирал улицу Буасси д’Англа напротив отеля «Вильмон», чтобы по ней пройти на Елисейские поля для встречи со своими школьными друзьями. Среди них был и Жан де Тинан, внучатый племянник адмирала Ле Барбье де Тинана, который спас короля на своем корабле «Чайка» на следующий день после капитуляции Гаэты. Все свое детство, всю юность писатель встречал Марию Софию, королеву легенд и баллад, эту необычную и поэтическую фигуру, едва тронутую временем, которая в его глазах олицетворяла одну из самых очаровательных форм грации и величия. Повзрослев, этот художник последних отблесков того мира, которому было суждено исчезнуть, дорожил Германтами и Гепардами гораздо больше, чем Вердюренами и другими Седарами[393]. Он относился к бывшей королеве с религиозным трепетом и защищал ее с упорством влюбленного. В романе «В поисках утраченного времени» он сделал ее кузиной Паламеда, барона де Шарлюс. Последний сказал о героине Гаэты: «Есть только одна королева Неаполитанская, возвышеннейшее существо, она не имеет даже собственного выезда. Но, сидя в омнибусе[394], она подавляет своим величием все экипажи, и я готов тогда опуститься перед ней на колени прямо в грязь»[395].

Предположительно сын герцогини Баварской, этот персонаж, наделенный множеством талантов и постыдных страстей, вечно мечется между женским и мужским, воплощение своего времени, прототипом которого стал Робер де Монтескью, но с которым Марсель Пруст делится и своими чертами, – спасен от унижения со стороны Вердюренов великодушным и мстительным жестом неаполитанской королевы. Став свидетельницей оскорбления барона, она протянула руку обиженному и увела его, бросив взгляд на разошедшегося буржуа, посмевшего пойти против ее родственника:

«У вас нехороший вид, дорогой кузен, – сказала она г-ну де Шарлюс. – Обопритесь на мою руку. Будьте уверены, что она вас всегда поддержит. Она для этого достаточно сильная. – Затем, гордо устремив глаза вперед (перед ней, как мне рассказывал Ски, находились тогда г-жа Вердюрен и Морель), продолжала: – Вы знаете, что некогда в Гаэте ей уже удалось сдержать разбушевавшуюся толпу. Она сумеет послужить вам оплотом». Так, уводя под руку барона… удалилась пресловутая сестра императрицы Елизаветы».

Как и Пруст, королева часто бывала в Ульгате[396], который однажды, соединившись с Кобургом, превратится в Бальбек в романе «Под сенью девушек в цвету»[397]. Пристрастие к морским купаниям стало весьма популярным, и, как и многие парижане, она сбегала из столицы, как только начинала бушевать жара. Ульгат – это по большей части аристократический пляж. Там можно было увидеть зонтики и ряды плетеных кресел, где матери, укрытые от солнца, любовались замками из песка, которые инфантильно самонадеянная детвора любила противопоставлять непобедимой силе приливов. Каждое утро в восемь часов г-н Зуст-Лоран, директор Гранд-отеля, запускал купальную машину[398] «королевы-воина», и лошади везли Ее Величество к синим волнам для ежедневного купания. Днем, если ее не было на ипподроме Кабура, она целыми часами скакала галопом по зеленым и затененным дорожкам. В это время король бродил пешком по сельской местности, беседуя с графом Латур-ан-Вуавром. Желая уединения, он держался подальше от людей и был признателен купальщикам за то, что те уважали его свободу. Однако известно, что он согласился спонсировать вместе со своей женой лодку простого рыбака. Во время визита к бедному лодочнику король прибыл с непокрытой головой, а Мария София была в королевском синем наряде и шляпе, украшенной черными перьями, и королевская чета с трогательной грацией смешалась с простым народом. Франциск очень бегло говорил по-французски, Мария София тоже, но с легким иностранным акцентом и красиво приглушенным голосом.

Счастливая мать

При кажущейся монотонности своего существования прекрасная Виттельсбах попала в водоворот двойной жизни, потому что, даже если она не смогла найти счастья как королева, женщина и жена, то в качестве матери она была полностью удовлетворена. Она предалась тайным радостям, встречаясь с Дэзи в свободные моменты своей упорядоченной жизни, избегая мест, где светский парижанин любил быть увиденным. Мехтильда и Мариетта, две баварки, вероятно, занимались организацией этих тайных моментов счастья. И, конечно же, путем маленьких уловок они пытались сократить промежутки между двумя свиданиями.

С 1880 по 1884 год Мария София предпочитала морские купания на побережье Нормандии. Совпадение ли это? Ведь с 1880 по 1884 год покровитель Дэзи руководил строительством для артиллерии в этом регионе[399]. Королева охотно проводила дни в седле, и это, безусловно, было лишь развлечением, но кто знает, не была ли лошадь средством передвижения, чтобы втайне добраться до своей дочери, где бы та ни находилась? Я обнаружила в Гарреваке фотографию Дэзи, сделанную Валерианом М. Острогой в Трувиле, то есть всего в пятнадцати километрах от отеля, где останавливалась королева. Этот поляк, известный анархист, близкий к Бакунину, действительно прикрывал свою подпольную деятельность почтенной деятельностью фотографа… После того как Эмиль Берто покинул Нормандию, Мария София уехала из Ульгата, чтобы отправиться в Кот-д’Опаль в Императорский павильон в Булонь-сюр-Мер.

Благодаря Марии Луизе фон Лариш-Валлерзе мы также знаем, что королева виделась со своей дочерью в загородном домике близ Парижа[400]. Вероятно, это был дом в Везине. После смерти Эммануэля Дэзи и семья Берто сохранили этот маленький уголок свежести и зелени, до которого можно легко добраться с вокзала Сен-Лазар[401]. В этой деревне есть ипподром. А главное – он находится в получасе верховой езды от Булонского леса, куда королева отправлялась летом каждый день. Может быть, Мария София встречалась с Дэзи в забронированном ею манеже? Эта мать, живущая лишь лошадьми, жеребятами и полным галопом, несомненно, хотела передать в своему ребенку любовь к верховой езде[402].

Можно, не опасаясь ошибиться, предположить, что девушка, бывшая persona grata в Мюнхене и на берегу озера Штарнберг, также и в Париже или где-то еще встречала своих тетушек Виттельсбах, то есть тетю Шпатц-«воробушка», Софию, герцогиню Алансонскую, и почему бы не «графиню Гогенемскую», она же Сисси, которая иногда останавливалась в Доминичи, а еще чаще в Бристоле, в пригороде Сент-Оноре, в огромных квартирах, где обычно живал принц Уэльский. В Париже императрица всегда жила скромно: шопинг, прогулки с Марией Софией в саду Тюильри. Часто эти дамы ездили на экипаже до авеню Марбеф, где содержались лошади Елизаветы. Они долго прогуливались по лесу, а затем возвращались, чтобы поужинать со своей семьей, то у одной, то у другой.

В конце концов, возможно, Дэзи сопровождала их неаполитанские величества в скромную таверну, открытую одним из бывших подданных Франциска II, где последнему подавали суп из моллюсков, макароны, приготовленные с помодори, и другие его любимые национальные блюда[403]. Бабушка говорила мне, что король знал все об отношениях между матерью и дочерью. Отношения Франциска II с Дэзи были пронизаны добротой и молчаливой сдержанностью. Он был очень приветлив с Эмилем Берто. Король свидетельствовал о постоянном стремлении поддержать и быть угодным своей жене. По-своему, он, наверное, всегда любил ее, даже если это была лишь платоническая любовь. С годами павшая королева сжилась со своим величавым и печальным образом. Супруги часто путешествовали по отдельности, но продолжали встречаться в Париже или где-то еще. Они преодолели множество страданий и тысячу мелких разногласий и образовали невеселую, но мирную пару. Уступчивость Марии Софии, одержимость Франциска его обязательствами и сила привычки теперь обеспечили им существование без страстей и без бурь.

Тайна зуава Адемолло

Все те годы Мария София соблюдала осторожность, так что многим казалось, что она основательно замкнулась в себе. Она казалась подозрительной, готовой забаррикадироваться, едва почувствовав приближение любопытных или разговорчивых. Она всегда пыталась не переходить им дорогу. Она просто позволяла им вынюхивать, не обращая на них внимания. Может быть, она опасалась проговориться первому человеку, который попытается хоть немного приоткрыть ее секрет? Прежде всего она боялась стать жертвой шантажиста. Ее опасения были небезосновательны…

Вся пресса заговорила о самоубийстве загадочной «графини С.»[404] Перед смертью эта парижанка рассказывала о себе потрясающие истории, например, о том, как ее долгое время преследовали головорезы по заказу бывшей королевы Неаполя, которая хотела вернуть обратно компрометирующую ее переписку[405]. Но известно, что эта женщина часто жила фантазиями и что этот жест был обусловлен ее крахом после панамского скандала.

А вот история с картиной кажется более серьезной. После Мюнхена, Аугсбурга, Рима, Ариччи, Неаполя, затем Гаэты лихорадка странствий охватила меня, и я поехала в Милан, в музей Палаццо Мориджа, посвященный единству Италии. И вот, прогуливаясь по залам, я остановилась перед гигантской фреской. Опасаясь, что мне померещилось, я сфотографировала ее. Я отправила ее без комментариев своему двоюродному брату де Гарреваку, который сразу же перезвонил. Я обратилась к охраннику выставки и показала ему фотографию Эммануэля в униформе зуавов. Он позвонил управляющему музея. Вскоре мы уже вчетвером обсуждали фреску и в итоге пришли к вопросу: мог ли Эммануил стать моделью для художника, служащего королю-узурпатору?

Карло Адемолло, не особо известный художник, а до этого – солдат в рядах пьемонтцев, был выбран правительством для иллюстрации великих эпизодов Рисорджименто. Раньше Виктор Эммануил иногда путешествовал с ним, и все считали его королевским художником-баталистом.

Холст перед моими глазами – прекрасный образец пропаганды. На нем изображено памятное событие Рисорджименто, уже упоминавшееся на этих страницах. Это знаменитое кровопролитие на прядильной фабрике за три дня до нападения на казармы Серристори, когда от атаки зуавов – ненавистные! – гибнет беременная женщина, Джудитта Арквати, ставшая мученицей итальянского единства и символом борьбы за «освобождение» Рима.

В сцене, воспроизведенной Адемолло, более двадцати пяти персонажей, в числе которых зуав, который выделяется среди всех. Он не только самый «проработанный», самый заметный из главных героев, но прежде всего единственный, расположенный на переднем плане. Красивый мужчина! Этот доброволец является, так сказать, точной копией Эммануэля, но с более светлыми волосами и повязкой на глазу, что придает ему еще большую привлекательность авантюриста или пирата. Я просмотрела все старые коллекции фотографий папских добровольцев в течение года и нигде не видела зуавов, сходство которых было бы столь разительным.

Эпизод, увековеченный художником, произошел в 1867 году, спустя долгое время после ухода нашего двоюродного брата из войск Ватикана, когда он уже лечился в Каннах. Что касается самой работы, то она была написана еще позже, в 1880 году[406]. Тем не менее Карло Адемолло, получавший жалованье от короля молодой объединенной Италии, мог попытаться воспроизвести лицо покойного возлюбленного королевы. Между прочим, во всех биографиях этого художника указано, что он всегда ревностно заботился о воспроизведении красивых мужчин и женщин, которые действительно существовали. Кто знает, возможно, ему в руки попал портрет Эммануэля, сделанный братьями Алессандри.

Выбор Адемолло не мог быть случайным. Хотела ли Италия или «титулованный» шпион Чальдини послать предупреждение королеве Неаполя и ее сторонникам? Возможно. Мария София к моменту завершения картины уже на протяжении десяти лет была парижанкой. В Меццоджорно после двадцати лет унитаризма часть селян оставалась верной Бурбонам. Направленные на юг комиссары воспринимались как оккупанты, а итальянский язык считался языком колонизаторов (подавляющее большинство жителей полуострова говорили на местных диалектах). Вспыхнули жестокие протесты против призыва на военную службу и macinato – конфискационного налога на помол зерновых, который должны были выплачивать мельники. Савойский дом обвинили в доведении сицилийского народа до крайней нищеты, в конфискации частной собственности Франциска II и Государственного казначейства без прибыли для страны, а также собственности монастырей, которые во времена Бурбонов собирали большие пожертвования. Неаполитанская газета была закрыта за то, что опубликовала обращение к королю Франциску II с требованием его возвращения, подписанное одиннадцатью тысячами человек[407]. Да! На юге Италии помнят о манифесте короля Франциска в Гаэте: «Мы вместе оправимся от наших невзгод […], узурпации не вечны». Да! Власть по-прежнему хрупка, и для молодой Италии Бурбоны продолжали оставаться угрозой.

У «королевы-воина» были основания для осторожности, потому что этот холст Адемолло выглядит как предупреждение.

Часть IX

Прощание

…я знаю окно, откуда виден где-то на третьем или даже на четвертом плане, за беспорядочно нагроможденными крышами нескольких улиц, фиолетовый колокол, иногда красноватый, а иногда также в самых тонких «оттисках», какие дает от него атмосфера, черновато-пепельный, являющийся ни чем иным, как куполом церкви Сент-Огюстен, и придающий этому парижскому виду характер некоторых римских видов Пиранези.

Марсель Пруст. По направлению к Свану

Я вижу ее, хрупкую белую тень, как она, повиснув на моей руке, идет вперед.

Она склоняется к мому плечу, как лилия, раненная косой, кашель разрывает ее грудь, ее голос затихает от боли, ее печальный и очаровательный лоб склоняется, пытаясь опереться на руку.

Эмиль Берто. Поэма памяти Дэзи

Элен, дорогая кузина

Чем больше места Дэзи занимает в жизни Марии Софии, тем осторожнее становятся они во время свиданий. Она не могла себе позволить, чтобы чужаки разгадали тайну рождения ее дочери или ее странных перемещений между Францией и Баварией. Нужно было прятать ее, как хрупкое и драгоценное сокровище, держать ее на безопасном расстоянии от парижского общества, которое посещало те же салоны, те же приемы, те же приходы, что и она, и в котором слава и позор сменяли друг друга за один сезон; мир, в котором новое лицо – это сюрприз, возбуждающий любопытство, расспросы и пересуды. По мнению королевы, чем меньше людей знало о секрете, тем лучше. Таким образом, есть только несколько важных свидетелей жизни Дэзи. Среди них мои предки.

Они были самыми близкими людьми для Лаваисов. Они всю жизнь были друзьями. Они развивались в отдельном круге, в мире протестантизма – уникальном мире, в котором все семьи побывали в бегах. По всем этим причинам они с самого начала знали о тайне Дэзи. Что может быть лучше, чем гнездо еретиков, чтобы спрятать католичку, дочь Ее Величества королевы и солдата папы?

Это был целый рой «безбожников», метавшихся между Парижем и Лораге: потомки мадам Терсон де Паллвиль, сестры отца Эммануэля; мой дед, старый полковник Соль де Маркэн; его жена Полин де Буффар-Мадиан, дочь бывшего эмигранта из полка Конде. Современниками зуавов были эти двое кузенов: Адриан Соль де Маркэн и его сестра Матильда, вышедшая замуж за Анри де Жинесте-Нажака, близкого родственника Гарревака. Во Франции все было довольно просто после прихода Реформации: все кальвинисты женились друг на друге. Это меньшинство – всего лишь обширный семейный круг.

С самого первого дня Матильда и Анри стали надежной и доброй семьей для зятя Эммануэля. Эмиль Берто усыновил их в первые дни своего брака с Лаурой де Лаваис, во время нахождения в Тулузе[408]. Скромного происхождения (его отец Жан был клерком в коммерческом суде в Кот-д’Ор) бургундский офицер обнаружил, что эти протестанты не обладали высокомерием знати и некоторых буржуазных католиков, развлекаясь тем, что оскорбляли людское тщеславие.

Анри, мой прапрадед, – чисто протестантский предприниматель, как вскоре его опишет Макс Вебер. Он был прирожденным организатором, предпринимателем и тружеником, страстным любителем прогресса, эклектиком, которому нравилось заниматься всем: архитектурой, изобразительным искусством, агрономией, химией и т. д. Часть года он посвящал своей винокурне в Лораге, которая поставляла алкоголь братьям Гет для их ликеров на основе мятного масла. Он путешествовал по Европе в поисках инноваций, пересек Средиземное море, чтобы управлять собственностью, принадлежавшей его тестю полковнику Соль де Маркэну. По возвращении он воссоединился со своим кругом общения и общественной жизнью в Париже, а затем отправился с семьей в путешествие по Италии, которое продлилось два месяца.

Тайный ребенок был усыновлен Жинесте. Она потеряла свою тетю-благодетельницу Лауру. У нее не было двоюродных братьев или сестер. Дочь Берто умерла. У Эмиля остался только один мальчик. Братья зуава умерли, не оставив потомства, только у Евгении осталась маленькая Габриэль[409]. Выросшая в одиночестве Дэзи очень часто виделась с Жинесте. В Париже они жили на авеню д’Антан (ныне авеню Франклина Д. Рузвельта), недалеко от Елисейских полей. Каждое воскресенье они ходили на службу в храм Святого Духа в двухстах метрах от ее дома. Но больше всего она обожала пребывание в Гарреваке.

Гарревак – это дом, где жили настоящие «примерные девочки»[410], прославленные своей бабушкой, графиней Сегюр[411]. Старинный дом манил Дэзи, как шкатулка, полная сокровищ, забытая на траве какой-то старой феей. Замок утратил башню во время революции, но эти места, полные жизни, трогали ее душу. Там знали и любили ее отца. Там была свобода, простая деревенская жизнь. Там не вели себя, как в Париже. Там были другие жесты, другие способы пить, есть, ходить, дышать, спать. Это правда, что никто так самозабвенно, как сельские жители, не придаются играм и детским забавам. А еще эта семейная атмосфера, этот энтузиазм, это веселье…

Кучер Теофиль ездил встречать ее и Мехтильду на станции Ревель, а затем они возвращались в замок в старом маленьком экипаже. Их приветствовал радостный лай большой цепной сторожевой собаки и все кузены, Элен, Люси, Каролин и малыш Феликс, но особенно старшая, моя прабабушка, которая была ровесницей Марии Кристины Пии, своей родственницы, которую она никогда не знала.

Дэзи следовала за Элен почти с материнским интересом. Вместе они шли смотреть, как забивают гусей, затем как птицу жарят на вертеле. Повар Мария занималась приготовлением пиршества, способного соперничать с обедом Пантагрюэля: изобилие фуа-гра, оленина и соус к ней, отбивные а-ля Вильрой, артишоки в шампанском, пюре из каштанов по-мазамски, мороженое Монте-Карло и, конечно же, традиционный немецкий пирог.

Две кузины весело пели на местном диалекте с садовником Франклином или с крестьянками с небольших окрестных ферм, которые по очереди приходили в замок стирать. Они шутили с каменщиками и землекопами, которые сновали всюду. Фактически граф вел бесконечные ремонтные или строительные работы в замке. Гарревак всегда стоял в свежей штукатурке, щебне и строительных лесах. Они встречали Корветто, архитектора-«безбожника», Бюлера – генерального подрядчика, осуществлявшего новую кампанию Османа в области зеленых насаждений, Леруа, гениального дизайнера французских садов, не говоря уже обо всех мастерах винокурни. Дэзи любила этот весело гудящий улей, в котором роились самые разные персонажи.

Каждый день эти барышни гуляли по парку верхом на осликах или пешком, разыскивая сморчки и считая испуганно ныряющих в заросли кроликов. Они махали издалека коровам, которые выглядывали через соломенный забор, ели свежие фрукты, собранные с кустов, а затем возвращались вдоль реки, где умиротворенно крякали утки.

По возвращении кузины шли к Матильде, хозяйке дома, окруженной своими кошками, с которыми графиня охотно болтала. Их можно было повстречать повсюду, лежащих в молчаливой задумчивости как в гостиных, так и в садах. Они были настоящими хозяевами дома. Вскоре настал благословенный час живописи. Мать Элен, художница в душе, которой множество разнообразных объектов представлялись достойными кисти, следила за успехами девочек. Дэзи была очень одаренной и, как достойный потомок Шатобуров, настойчиво рисовала цветы в «миниатюрном» формате[412], как и ее предки!

Последняя воля Дэзи

Неужели именно Дэзи заразила младшую сестру Элен? Может быть. Анри отправился в Лондон, чтобы попытаться спасти свою дочь. Каролин, третий ребенок Жинесте, скончалась после жестоких страданий на пятнадцатом году жизни, через четыре месяца после своей кузины Лаваис.

А Дэзи, сколько лет она болела туберкулезом? Заразилась ли она от своего отца Эммануэля? Вполне возможно. Графиня Лариш вспоминала, что заметила первый подозрительный кашель своей двоюродной сестры в Баварии, ближе к концу 1870-х годов. Мы также знаем, что около 1884 года Дэзи навестила ее в замке Миттерзилль, недалеко от Зальцбурга. Утомленная юная парижанка проводила большую часть времени в кресле, свернувшись калачиком под пледом, никогда не жалуясь, потому что она унаследовала терпеливость своей матери. В конце концов она покинула Австрию с Мехтильдой, чтобы добраться до туберкулезного санатория в Сан-Ремо на севере Италии, популярного среди немцев.

На последних фото она очаровательная, но очень худая и хрупкая. Кроме того, с октября 1884 года, за год до своей смерти, она уже точно знала, что серьезно больна, поскольку в свои 22 года посчитала целесообразным написать завещание:

«Из-за череды смертей, которые происходили в моей семье, и возможности внезапно умереть я решилась изъявить свою последнюю волю. Я завещаю своему двоюродному брату Эммануэлю Берто[413], моему законному наследнику, передать сорок тысяч франков мадемуазель Мехтильде Кель, моей домработнице, в знак признательности за ее заботу и преданность и десять тысяч франков моей двоюродной сестре мадемуазель Габриэль де Лаваис. Мой дядя, полковник артиллерии Эмиль Берто, получает пожизненное право распоряжаться моим состоянием[414], которое я оставлю после своей смерти его сыну, за исключением двух вышеупомянутых сумм. Написано от руки в Верноне 1 октября 1884 г.»

Мадемуазель Кель – таково было официальное имя Мехтильды, баварки, которой Виттельсбахи доверили присматривать за ребенком их семьи.

Я нашла ее последние пожелания в архивах Эрнеста Полетнича, нотариуса предместья Сент-Оноре, но самый трогательный документ обнаружился у моей бабушки, которая сохранила его. Это послание Дэзи для Элен, душераздирающее письмо, которое заставляет вздрогнуть, потому что показывает страшную картину ее болезни. Чувствуется, как дрожала ее рука в попытках писать разборчиво. По ходу письма предложения и слова, которые выводит больная, корчатся, деформируются, а вместе с ними и строки. В сентябре 1885 года, за три месяца до смерти, началась ее долгая агония:

«Моя дорогая Элен!

Хотя я очень устала, я хотела бы поблагодарить вас за ваш любезный прием. Вы не можете себе представить, какое удовольствие он мне доставил. Я провела весь день, собирая красивые цветы, а моя комната очень светла. Но особенно меня порадовала новость о том, что вы проведете зиму в Париже и, возможно, приедете туда на Рождество. Сейчас мне кажется, что мне стало чуть лучше. Ваше дорогое присутствие исцеляет меня. До скорой встречи, моя дорогая Элен. Поцелуйте за меня мою тетю, Люси, Каролин и малыша. Обнимаю вас всем сердцем. Пусть моя тетя будет спокойна, мы сохраним ее корзинку.

Дэзи.

N.B.: По моему почерку вы можете судить, как сильно дрожит моя рука…»

Элен хранила это письмо всю свою жизнь…

Печальное прозрение

Три месяца спустя[415] бывшие государи Неаполя возвращались в Париж Восточным экспрессом[416] после пребывания в Мюнхене. Парижане устраивали роскошные обеды и наряжались на Рождество. Магазины по-прежнему соревновались в элегантности и моде, готовясь к празднованию Нового года. Товары, обычно спрятанные в кладовых, перебрались на витрины. Лавки кондитеров предлагали взорам покупателей нугу, засахаренные каштаны и дюжины бутылок отборных ликеров. Книготорговцы выставляли стопки «Матиаса Шандора» – последнего романа Жюль Верна, который раскупали для новогодних подарков. И все же столица была печальна и мрачна, столбик ртутного термометра опустился до двух градусов. Низкое небо, казалось, касается грязных улиц. Город засыпало наполовину талым снегом. Ветер заставлял прохожих кутаться в меха и поднимать воротники пальто.

Через неделю после прибытия Их Величеств длинная очередь экипажей теснилась перед отелем «Вильмон». По данным газеты Le Matin, Его Величество Франциск II и королева Неаполя «приняли множество посетителей с изысканной приветливостью». Через четыре дня Дэзи умрет. Я представляю, как Мария София приветствует своих гостей с тем блеском роскоши, которая подобала тогда властителям Неаполя, – с остекленевшим взглядом и застывшей улыбкой, как будто не в себе, одинокая под грузом своей боли. В тот вечер, конечно, ее бледность выдавала ее тайную трагедию.

За четверть века она вооружилась непобедимым духом самопожертвования. Сидя на троне, она больше не принадлежала себе, но проклятой большой истории, которая выбрала ее и больше не сводила с нее глаз. Ее лишили личного выбора, собственных желаний, ее тайных устремлений. Ей были недоступны радости, которыми наслаждались другие женщины. Эту роль нужно было играть вечно, эту искусственную судьбу нужно было терпеть все время. Горе, всегда одно горе – вот ее удел.

Судьба упорствовала. В пятистах метрах от нее умирала Дэзи. «Держать осанку», ничего не менять в своем существовании, оставаться вдали от умирающей, как бы сильно ни хотелось оказаться рядом и не покидать ее ни днем, ни ночью. Какое насилие для материнского сердца! В двадцать лет она была вынуждена отказаться от дочери. Сейчас ей сорок пять, и более никто не мог контролировать ее поведение. В тот же вечер она вместе со всеми, кто последовал за ней, пошла по улице Буасси д’Англа, при свете фонарей пересекла бульвар Мальзерб под окнами молодого Пруста, прошла по улице Паскье до часовни Покаяния. Там она осталась у постели Дэзи, рассказала ей о ее отце, об их безумной страсти, прежде чем прошептала ей все слова материнской любви и веры, которая была в ней в эти минуты. Именно она была рядом со своей дочерью и проводила ее до смертного порога.

6 января 1886 года, в 9 часов утра, измученная усталостью Мария Луиза Елизавета Матильда София Генриетта де Лаваис-Шатобур испустила последний вздох на руках матери.

Королева обняла ее в последний раз, всей душой молясь небу, чтобы однажды она снова увидела свое любимое дитя во славе божьей, как только она сама оставит эту землю изгнания и страданий. Затем она покинула дом Берто и перешла на улицу Паскье. По дороге к отелю «Вильмон» это была уже не гордая фигура, прославленная Прустом, но жалкий и отчаянный призрак матери, которая не сумела спасти ни одного из своих троих детей, ни девочек, ни мальчика, который погиб в результате падения с лошади.

Бедная Дэзи! Смерть поразила ее в расцвете сил. Судьба орошала ее путь печалями и слезами и с пеленок закрывала перед ней многие пути к счастью. Однако ее короткая жизнь была наполнена любовью. Обычно детей, рожденных вне брака, ждала ужасная судьба. Как только они рождались, их выбрасывали, как бесполезных маленьких котят. Дэзи была утешением и надеждой Эммануэля, ангелом, принесшим краски в существование Марии Софии. Берто и Жинесте тепло ее приняли, любили и лелеяли, как своего собственного ребенка. Что касается Мехтильды Кель, баварской экономки, то она сопровождала ее с неутомимой преданностью. Эта смерть венчала жизнь, полную мужества и печали, но жизнь, которая до самой могилы была наполнена заботой и нежностью.

Похороны

Эмиля Берто не было в Париже. После выхода на пенсию он часто бывал в своем родном краю – в Сен-Жан-де-Лон, в Кот-д’Ор. Официальные формальности не могли быть выполнены слугой, к тому же иностранцем, и на следующий день после смерти Дэзи именно Анри де Жинесте-Нажак и его зять Адриан Соль де Маркэн направились в церковь Святого Августина по улице Сент-Оноре. К сожалению, приходской священник отец Ксавье Лефевр сказал мне, что документы, относящиеся к этому периоду, утрачены.

Похороны состоялись 8 января, за клиросом в часовне Пресвятой Богородицы. У подножия алтаря руки доброхотов уже возлагали венки для церемонии, назначенной на следующий день. Старый священник Тюильри готовился приветствовать все бонапартистское общество на службе, посвященной годовщине смерти Наполеона III, скончавшегося тринадцатью годами ранее.

Адриан, Анри, Матильда и Элен да небольшая горстка протестантов ютились на скамейках, чтобы присутствовать на службе в храме без верующих. Органист начал нерешительно и отстраненно играть. Все повернулись, чтобы посмотреть, как мужские руки несли гроб, накрытый черным полотном. В тот момент они увидели королеву Неаполя и Обеих Сицилий. В глубокой задумчивости она скользнула как тень за одну из редких колонн. Был странный, болезненный, трагический контраст между скромностью этих похорон и присутствием этой королевы, по крайней мере для взрослых, Анри, Матильды и Адриана, которые знали ее секрет, и их охватило острое сострадание.

Снаружи в ту пятницу, 8 января, соседние улицы словно лишились жизни. Те, кто был в Париже из великих мира сего, пренебрегли холодом и в тишине собрались на авеню Марсо. Огромная толпа в траурных одеждах, которую едва могла вместить церковь Сен-Пьер-де-Шайо, отправилась в полдень на заупокойную службу по сыну самого известного из папских зуавов, барона Атанаса де Шаретта. Его сын умер в возрасте двадцати одного года от брюшного тифа, заразившись в драгунском полку в Туре. Все ветераны помнили его ребенком. Через две недели после его рождения в Риме его мать[417], полная радости и счастья, внезапно ослабев, оставила его сиротой[418].

Генерал получил три тысячи писем с соболезнованиями. Все слои общества, все любящие церковь и Отечество, хотели выразить свою поддержку решительному солдату папы и герою войны 1870 года. Там были лучшие фамилии Франции. Прибыл папский нунций от Леона XIII. Приехали все те бывшие зуавы, которые смогли отправиться в Париж. Для остальных организовывали мессы в провинции. Собралось множество военных, генералы де Галифе, де Брие, де Рошбуэ и многие другие офицеры хотели выразить свое сочувствие горю отца. После отпевания траурная процессия пришедших почтить генерала тянулась более часа.

Кто мог поверить в это? Ни героиня Гаэты, ни ее муж не пришли отдать долг верному Шаретту. Однако свет не забыл об этих парижанах. Пресса отметила их отсутствие и сообщила своим читателям, что их представляли герцоги Немурские, Алансонские и граф Латур-ан-Вуавр. Единственной другой знатной парой, которая отсутствовала, были граф и графиня Парижские, накануне вернувшиеся в свой дворец в Э. Но на это никто не жаловался – ведь они засвидетельствовали свое почтение, заказав службу по сыну прославленного солдата.

Куда же делась королевская чета Обеих Сицилий? Первая полоса Le Figaro[419] гласит, что в тот день буря разогнала пешеходов и такси перестали ходить, омнибусы остановились на обочинах дорог, и на всем бульваре Мальзерб был только одинокий прохожий, темную одежду и круглую шляпу которого обелили снежинки. Молчаливый прохожий, который шел, спрятав руки в карманы, а за ним следовала великолепная черная борзая. Кто же это? Король Неаполя!

Два часа дня.

В той газете не уточняется, что по бульвару Мальзерб Франциск Бурбонский пошел к церкви Святого Августина, где он ждал королеву, которая не могла не пойти попрощаться со своей дочерью.

Я представляю, как павшая королевская пара медленно возвращалась с похорон; королева, изможденная, задыхающаяся, с красными глазами, повторяла стих Евангелия от Луки о Марии, обратившейся к Спасителю, пригвожденному к кресту[420]. Она тоже пережила муки своего ребенка и чувствовала, как «меч пронзает ее душу».

Увы, упиваться горем было некогда! Через неделю Франциск дал традиционный торжественный ужин 16 января. Он собирался отпраздновать свое пятидесятилетие. Марии Софии пришлось вернуть на свое исхудавшее лицо подобие улыбки, сыграв роль самой любезной и надежной жены, спутницы в этой деликатной и важной задаче – искусстве приема. Горе, всегда одно горе[421].

Улицы Парижа были завалены сугробами. Трамваи рассыпали соль, и их движение восстанавливалось – за большие деньги. На соседних улицах скрипели механические подметальные машины. Серое небо, леденящий холод, тротуары, покрытые льдом. Через несколько часов лицеисты Кондорсе, в том числе молодой Марсель Пруст, вышли толпой под окна монархов, чтобы пройти к Елисейским полям, созерцать падающие снежинки и кататься на санях.

Для королевы отныне этот район Мадлен будет не чем иным, как заброшенным гнездом.

Часть Х

Возмездие

[Она] в теперешней своей гнетущей жизни хранила рубцы своего почти исторического разочарования.

Джузеппе Томази ди Лампедуза. Гепард

Она в отместку сделает, может быть, в такой-то вечер, в таком-то месте такую-то вещь…

Марсель Пруст. У Германтов

Подавленность

Мария София пережила свою дочь почти на сорок лет. Неумолимый фатум завершит свою работу. Сестра императрицы Австрии и герцогини Алансонской, двоюродная сестра Людвига II Баварского, тетя эрцгерцога Рудольфа увидит, как одна падет под кинжалом анархиста Луиджи Лучени[422], другая погибнет в огне на Благотворительном базаре, третий – на озере Штарнберг, а последний – в охотничьем домике в Майерлинге.

Смерть герцогини д’Алансон во время пожара на улице Жан-Гужон произведет на нее особенно неизгладимое впечатление.

4 мая 1897 года огромный деревянный шатер, возведенный в самом роскошном и оживленном районе Парижа, внезапно превратился в адский костер. Пожар вспыхнул в четыре часа пополудни, то есть в то время, когда там собралась многочисленная уважаемая публика. Менее чем за три минуты пламя, вырвавшееся из кинопроектора, достигло фризов декораций и, пробежав по расписным холстам, молниеносно охватило все здание. Охваченные паникой мужчины, женщины и дети бросились к выходу с криками, бранью, толкаясь и падая друг на друга, образуя, таким образом, непроходимые баррикады для тех несчастных, которые остались позади[423]. Очень скоро горящая конструкция обрушилась на посетителей и знатных дам-покровительниц. Среди них была и сестра Марии Софии, стоящая за прилавком доминиканских послушниц. Подобно капитану, который последним садится в шлюпку, герцогиня Алансонская пожертвовала собой, чтобы помочь младшим выбраться из огня.

«Сначала наши гости! […] Долг превыше всего!» – воскликнула она.

Час спустя Базар-де-ла-Шарите представлял собой устрашающее зрелище из беспорядочно разбросанных груд скорченных, лежащих вповалку почерневших тел.

Мария София, чьи конюшни находились в пятистах метрах от отеля, поспешила вместе со Шпатц, графиней де Трани, в дом Софии, на Фридланд-авеню, 32[424]. Они прошли сотню шагов по вестибюлю в тисках мрачного опустошения. Многим дамам из аристократии, приехавшим узнать что-либо, они могли только печально и скупо отвечать: «Мы ничего не знаем!»

Наконец, в одиннадцать часов вечера прибыл священник с новостями, которых все с таким нетерпением ждали. Была уверенность, что их сестре удалось спастись; она должна была находиться среди раненых. Но где именно? Полиция этого не знала. Виттельсбахи поспешно уехали на машине, но вернулись через час в отчаянии. На следующий день тело герцогини, хотя и почти полностью обугленное, было опознано ее стоматологом в Промышленной палате[425]. Он знал, что один из ее зубов был золотым и отсутствовал один коренной зуб. Сцены опознания тел журналисты описывали с ужасающей точностью. Указывалось, что обожженные челюсти невозможно было открыть, и судмедэксперты были вынуждены делать широкие надрезы на обожженных щеках для осмотра зубных протезов. Кошмар! Жуткие описания попали в прессу, как и учет голеней, килограммов плоти и обугленных внутренностей[426].

Число жертв было значительным: сто двадцать шесть погибших и более двухсот раненых, в основном женщин. Никогда с тех пор, как стоит мир, за один день из Парижа не отправлялось столько телеграмм, как это было 5 мая, на следующий день после трагедии. В тот день насчитали 98 тысяч личных сообщений и 252 тысячи слов из объявлений в прессе. Весь благотворительный Париж был в трауре. Повсюду в 8-м округе Парижа, на рю де Берри, рю де Бассано, авеню Монтень, рю де Буасси д’Англа, рю де ла Виль-л’Эвек, рю Рояль, на площади Вандом, в предместье Сент-Оноре… везде, везде эта драма внезапно обрушилась на роскошные особняки, которые были обычным прибежищем роскоши и ее радостей. Вокруг отеля «Вильмон» можно было наблюдать, как привозят и увозят тела на усыпанных цветами катафалках, тянулись процессии траурных машин, был слышен скорбный звон колоколов. Местные жители, охваченные ужасом, замерли в оцепенении. На похоронах герцогини Алансонской в церкви Сен-Филипп-дю-Руль всеобщая паранойя достигла своего апогея. Движение было заблокировано. Поскольку внутренняя часть церкви была полностью затянута черными драпировками, были приняты специальные меры против пожара. Пожарные в полном обмундировании стояли от одного конца здания до другого с помпами и шлангами наготове.

В следующем месяце видели, как Мария София больше часа провела в молитве на улице Жан-Гужон[427]. Тем не менее сейчас она должна испытывать облегчение от того, что покинула этот проклятый район.

Она избывала свою горькую участь на бульваре Майо, 126 в Нейи, в особняке покойного герцога Гамильтона, пэра Шотландии, поклонника Харриет Хосмер[428], но прежде всего великого спортсмена из Жокей-клуба, чьи цвета когда-то торжествовали на гоночных трассах ипподромов. Здесь, на окраине города, где царят тишина и спокойствие, она окажется вдали от шумихи, которая намечается в 8-м округе в преддверии Всемирной выставки 1900 года.

Когда леди Дуглас Гамильтон, единственная наследница этого особняка, объявляет ей, что хочет его продать, королева решает построить себе очень скромную виллу на участке № 94 напротив высоких деревьев Ботанического сада[429]. Ей нравится называть этот новый дом своим «Неаполитанским дворцом»[430].

Большую часть времени в ее благоухающем саду ее уединение нарушают только Доре и Туссен Лувертюр – ангорские кошки ее соседа Мориса Барреса[431], которые любят прогуливаться со свойственной им высокомерной грацией в ее цветниках, или приглушенные мелодии Габриэля Форе или Клода Дебюсси, когда денди и прототип барона де Шарлю, Робер де Монтескью[432] дает концерты в прилегающем павильоне. Однако, когда эти два прославленных соседа принимают у себя лучших людей города, случается, что спокойствие этого места нарушается треском выхлопов Panhard или Dion-Bouton[433]. Марсель Пруст, Рейнальдо Хан, Сара Бернар, маркиз де Клермон-Тоннер, принц и принцесса Радолин, а также Ида Рубинштейн, Жан Кокто или Франсуа Мориак – все они пройдут мимо ограды этой королевы печального и нежного очарования. Любопытство, которое она им внушает, неизменно почтительно, тень былого величия окутывает ее повседневность.

Именно по утрам ее легче всего заметить. Завсегдатаи Булонского леса иногда встречают эту благородную и респектабельную даму, увенчанную копной седых волос, с тонкой фигурой и старомодными манерами, гуляющей с борзыми.

Когда героиня Гаэты проходит мимо, столь величественная в своем несчастье, что кажется, будто она все еще сидит на своем троне, вокруг раздается восхищенный шепот. Эта женщина, обремененная горем и неудачами, похоже, нашла утешение в уважении и всеобщем преклонении перед одним из самых достойных несчастий, которые когда-либо были известны.

Она потеряла Эммануэля, любовь всей своей жизни, родителей, мужа, троих детей и четырех братьев и сестер. Сисси, по сути, была убита через шестнадцать месяцев после пожара в Базар-де-ла-Шарите! Она видела, как смута унесла ее королевство и вместе с ним ее состояние, а также несравненное общество старого времени. Все полагают, что она скромно и печально замкнулась в себе. Плохо же они ее знают.

Мария София – женщина-воин, которая никогда не сдается, сильная от природы, подобно «Жану Барту», льву из Ботанического сада – еще одному королю в изгнании! – которого она часто навещает[434]. Спустя сорок лет после падения Гаэты она все еще горит желанием заняться неаполитанским делом, и эту страсть не охладили ни раны, ни возраст. В 1882 году она похоронила Гарибальди, определенно раздраженная дифирамбами Виктора Гюго, который оплакивал «красного дьявола», провозгласив: «Скорбит не Италия и не Франция, а человечество!»

Десять лет спустя ее враг Чальдини скончался в одиночестве в Ливорно. Говорят, что его племянник без его ведома пригласил священника, но тот не выказал ни капли раскаяния, готовясь предстать перед богом; ни одного сожаления о своих преступлениях в Меццоджорно!

Итальянские страдания

После смерти Виктора Эммануила в 1878 году его сын Гумберт I стал верховным правителем Обеих Сицилий[435]. Но в глазах изгнанной королевы гордая Италия, рожденная в результате скандального переворота, скрывает под своей мантией рану, которая постепенно разъедает тело нации: страдания юга! После объединения страны все деньги из бюджета уходят на север. Там строятся дороги, каналы, железные дороги, школы, крупные сооружения. Север богат, роскошен. Меццоджорно погряз в бедности и невежестве. Прежде Франциск II, возможно, не спешил предлагать своим подданным конституцию, но он гарантировал малым мира сего отцовскую защиту.

Долгое время Мария София злилась на людей, которые так хорошо умели возносить свои жалобы богу, но были неблагодарны к тем, кто готов был о них позаботиться. Эта обида с годами исчезла. Теперь она полна сочувствия к своим бывшим подданным, к этой проклятой земле, лишенной плодов и урожаев будущего, этой бесплодной, как и она сама, земле. И ей невыносимо представлять свой народ без работы и без хлеба, видеть те тысячи ожесточенных горемык, которые, чтобы не умереть от голода, едут в Америку или куда-то еще, чтобы пополнить ряды современных рабов.

Эксплуататоры итальянской нищеты? Мария София ввязалась в схватку, причем самого худшего сорта. Именно она даст ход делу гнусного Воззы. В Сен-Дени, у ворот Парижа этот генуэзский старьевщик и его семья[436], не знающие жалости к людям, занимаются своим преступным промыслом. Они привезли с полуострова вагон мальчиков, взятых внаем на два года у доверчивымх и безденежных родителей[437]. Эти Тенардье[438] изготовили фальшивые записи актов гражданского состояния на имя Леграса, мастера-стеклодува и директора завода по обработке хрусталя в Сен-Дени, чтобы допустить в мастерские этих детей, большинство из которых не достигли тринадцатилетнего возраста, как того требовало трудовое законодательство[439].

На этой фабрике, где работало более восьмисот человек, им приходилось ежедневно гнуть спину по десять часов как подмастерьям[440]. Прибыльная живая сила, которой Возза помыкает без пощады, по своему усмотрению. Он получает тысячу франков оплаты в месяц для своих постояльцев. Что достается им из этой суммы? Ничего! Он селит их на пустыре, в грязном бараке без света и воздуха, в каморках чуть больше, чем спальня, среди зловония нечистот. В этом грязном помещении их постелями служат три железные кровати, точнее, три подстилки, покрытые навозом. Чтобы накормить их, Возза отправляет их подбирать отходы на парижском рынке Авеню де Пари. Эти голодные, исхудавшие, истощенные мученики пожирают капустные кочерыжки, стручки фасоли, все, что поток уносит в канализацию. Их мучители не боятся обречь их на болезни и смерть от голода, страданий и жестокого обращения и смотрят с полным спокойствием и цинизмом, как они угасают. Трое из них умрут[441].

Когда этот случай становится достоянием общественности, это вызывает единодушный крик ужаса. Но именно «королева-воин» подаст жалобу, инициирует расследование комиссара Ребондена и возьмет под свою защиту всех обездоленных работяг, которые живут в тени базилики Сен-Дени[442].

Страдания этих детей, больных туберкулезом, пробудили в ней душераздирающие воспоминания. У нее, пораженной до глубины души агонией своих дочерей, вызывает ужас мысль об этих маленьких телах, лишенных воздуха, оставленных томиться в удушливой атмосфере стекольного завода Legras. Вместе с несколькими женщинами из неаполитанского сообщества она возглавляет борьбу против этого общества, которое, защищая интересы индустрии, без колебаний отрывает ребенка от семейного очага и жертвует бесчисленные человеческие жизни Минотавру. Вскоре в Плен-Сен-Дени были проведены обыски, в результате которых открылись душераздирающие свидетельства об условиях эксплуатации детей из рабочего класса и, в частности, детей, привезенных из Италии. Этот скандал на стекольном заводе в Леграсе пять лет спустя вдохновил Олимпию Де Гаспари на Il Racconto del piccolo vetraio («Историю маленького стекольщика»)[443], которая сыграла в итальянской коллективной памяти ту же роль, что и «Без семьи» Гектора Мало.

К тому времени, согласно переписи населения города Нейи-сюр-Сен в 1901 году, среди пятнадцати слуг, состоящих на службе Ее Величества, появляется маленький Луиджи Капоруссо лет четырнадцати[444]. Идет ли речь о маленькой жертве, спасенной из лап палача Возза? Возможно! В любом случае, если этот мальчик и мечтал когда-либо о доброй фее, прозябая на своем пустыре, то его детское воображение, конечно, не могло и представить, что он окажется под защитой королевы Неаполя, где он должен был сделать свои первые шаги, ошеломленный и потерянный.

Затем Францию наводнили тысячи маленьких итальянцев. Основная часть этой армии рабов была доставлена из провинций Казерта и Базиликата. Уже в те дни, когда она жила на улице Буасси д’Англа, королева часто сталкивалась с ними под колоннадой улицы Риволи. Это была армия сорванцов, которые под видом уличных музыкантов просили милостыню у прохожих, предлагая им засохший цветок, извлеченный из какой-нибудь кучи мусора. Они уезжали утром из своего логова в Мобере, получив плату в семьдесят пять сантимов и каплю вина перед отъездом. Вечером королева видела, как они возвращались в свои лачуги, пересчитывая гроши, сокрушаясь, если их не хватало, и, наоборот, веселились и радовались, если их было достаточно, потому что этих бедняжек били, когда они не приносили требуемую сумму. Мария София всегда держала свой кошелек открытым для всех этих несчастных.

Конечно, она не забывала о нуждающихся в своей стране. Там, в Италии, она основала мастерские и работные дома, а в Париже стала владелицей магазина, которым управляла одна из ее последовательниц – Эмилия Боккардо[445]. Этот маленький белый магазинчик находился на улице Сен-Рош, 3, недалеко от будущей «Анджелины», которую любимый кондитер Сисси скоро откроет напротив сада Тюильри[446].

Между прочим, именно в этой чайной комнате Мария София встретится с Габриэле д’Аннунцио и поблагодарит его за то уважение, которое он воздал ей в своих «Девах скал»[447].

Тем временем на улице Сен-Рош в магазине Ouvrages Calabrais королева продавала подушки, украшенные вышивкой, кружева ручной работы, пледы и столовые дорожки, которые по образцам, присланным из Парижа, изготавливали женщины ее бывшей страны. Череда стихийных бедствий[448] натолкнула ее на идею создания благотворительного производства, которое обеспечило бы работой этих бедных женщин. Прибыль полностью распределяется между ними – по крайней мере официально! И каждый день Мария София приходит проверить, насколько успешно идут продажи. Она сама организует с королевским мастерством показ изысканных кружев, желая дать своим протеже все преимущества. Она даже выставила на продажу подушку для ног с ее собственной вышивкой на сюжет Воскресения[449], которая получила приз на конкурсе женского искусства[450]. Если случайный покупатель, зайдя в магазин, внезапно обнаруживал там Ее Величество, она скрывалась в задней комнате или, сидя в стороне, изображала покупательницу и наблюдала безмолвно за заключением сделки. Иногда она раздает покупателям букеты фиалок цвета двух Сицилий[451]. Распорядительницам было приказано разговаривать с ней на людях без особых знаков уважения, которые позволили бы узнать ее. Только ее портрет над кассой, между двумя неаполитанскими флагами, выглядел безобидной политической демонстрацией…

Положение ее народа подогревало ее негодование. Она с горечью думала обо всех тех, кто приложил немало усилий, чтобы лишить ее короны, и в первую очередь о Викторе Эммануиле. За несколько бурных дней он осквернил монархию и обратил народные страсти против законной власти. Он изгнал ее, растоптал и поставил вне закона. Он захватил ее собственность с жаждой и яростью революционера. Тот самый человек, который называл себя избранником единодушного голосования, тот самый человек, который утверждал, что единство основывается на согласии, не использовал ничего, кроме чрезвычайных законов, произвольных исключительных мер и преследований для своих новых подданных. По мнению Марии Софии, «неаполитанцы» выстрадали эту революцию, и каждый день заставлял их ненавидеть ее еще больше. Первые писатели – Верга или Де Роберто[452] – дистанцировались от этой Италии, порожденной кознями политиков. Да, это единое, атеистическое, хищное государство распространилось, как холера, обезглавило народы, повергло их в страх и поставило их добровольно или силой под власть одного короля и под одним флагом. В этой работе объединения, вопреки гению и традициям Италии, он превратил Неаполь с его прославленным прошлым в столицу префектуры. Его приспешники проникли повсюду, управляя древним королевством Бурбонов по своему произволу и ведя его к гибели. Теперь там каждый день вспыхивали голодные бунты. Повсеместно пробуждались сепаратистские устремления. Стоит ли удивляться, что несчастья столь велики, когда монархия, которая должна быть естественным связующим звеном, терпит неудачу в своем предназначении?

Для павшей королевы Виктор Эммануил и его сын Гумберт I зашли слишком далеко в своих разрушениях и сделали прощение невозможным. В стране, оставшейся на дрейфе, кто знает, может быть, Бурбоны, столь порицаемые в прошлом, вновь обретут признание. Это был не первый случай, когда в этих краях появлялся государь, о котором едва ли думали несколько месяцев назад. В 1894 году весть о неожиданной смерти «Франческьелло» в Арко в Тироле за три недели до его пятьдесят девятого дня рождения вызвала в Неаполе большое волнение[453]. Тот, кто был или казался слабым, находясь на престоле, этот бедный король, этот молодой человек, у которого не было и года счастья, умер, окруженный сочувствием своих бывших подданных, которые, после того как очернили его, казалось, тосковали по нему. Он по крайней мере любил свой народ! Увы, его набожность предопределила его своего рода фаталистическую покорность. Он предпочел вечную ссылку использованию любой власти для наказания подстрекателей и лжесвидетелей. Его единственная вина состояла в том, что он был слишком гуманным, слишком мирным, слишком добродетельным.

Этот несчастный человек был рожден командовать ангелами, а не людьми. Тем не менее он прошел по жизни, претерпев скитания, предательства, интриги и смерти (его дочери, а также восьми его сводных братьев и сестер), так и не отрекшись от своего достоинства и своего звания.

Героизм его вдовы Марии Софии совсем иного, не столь эфемерного свойства. Она мечтает не столько о реставрации монархии, сколько о мести. Да! О возмездии для тех, кто морит голодом ее народ и заставляет его проливать столько тайных слез. Она не афиширует это из страха перечеркнуть самые славные страницы своего прошлого. Когда ее спрашивают о пьемонтских королях, она довольствуется ответом, что высший суд вынесет свой приговор: «То, как они с нами обращались, – плохое предзнаменование. Однажды Савойя в свою очередь может пострадать от изгнания».

Под этими благопристойными словами она скрывает свои сокровенные чувства, ведь этому божественному правосудию героиня Гаэты всегда была готова помочь своими руками. И это желание, без сомнения, никогда не было таким сильным, как сегодня. Когда больше не надеешься на счастье для себя, тогда можно задаться целью принести счастье другим. Она хочет, чтобы ее бывшее королевство освободилось от своих оков, она хочет, чтобы преступления Савойи были наказаны. И для «королевы-воина» пробил заветный час: она наконец примет участие в восстановлении справедливости.

Выстрелы в Монце

29 июля 1900 года. Убийца находится менее чем в полутора метрах от короля Италии. Все произошло так быстро, что адъютант не успел даже встать. Два карабинера бросились к террористу, сбили его с ног и надели на него наручники, а другие бросились им на помощь, чтобы оградить преступника от народного гнева.

Гумберт I, сын покойного Виктора Эммануила, прибыл в Монц 48 часов назад, чтобы отдохнуть. Вечером он присутствовал на вручении призов на соревнованиях по гимнастике[454] в Палестро. В 22 часа 45 минут он вышел из выставочного зала и сел в свою карету. Когда дверь закрылась, к нему бросился мужчина и сделал несколько выстрелов из револьвера.

Король ранен! Было видно, как он упал на спину в объятия своего первого помощника. В него попали три пули, в том числе одна – в область сердца. Пока кучер стегает лошадей, граф Авогардо и генерал Понцо Валья укладывают государя на скамью, придерживая его голову. Часть публики следует за каретой монарха, которая на полной скорости направляется к королевской вилле. Но помощь не нужна, лицо уже покрыто смертной бледностью. Сын узурпатора выдыхает с последним стоном.

Невозможно описать оцепенение, опустошение, гнев населения Монца, обычно такого спокойного и счастливого. Некоторые из них собираются на подступах к дворцу, где только что была усилена охрана. Остальные толпятся перед тюрьмой Санто-Стефано, крича: «Смерть! Смерть!»

Рота пехоты с большим трудом сдерживает возмущенных людей. В течение нескольких часов после нападения все муниципалитеты и даже самые скромные деревни объял траур. В каждом гарнизонном городе были произведены залпы из ста пушек. На следующий день в киосках расхватывают газеты, слышен плач. В Риме царит огромное волнение. На площади Квиринала тысячи людей останавливаются, чтобы обсудить трагическое событие. Двери дворца закрыты. Личная квартира короля была опечатана. В Пантеоне рабочие уже строят катафалк под куполом.

Мужчина, вырванный из рук толпы и заключенный в тюрьму, сообщил, что его зовут Анджело Бреши. Он мастер-ткач. Приехал из Америки, где останавливался в Паттерсоне, гнезде анархистов. Он утверждал, что у него нет сообщников и что он действовал только из ненависти к институту монархии и стремления отомстить за жертв восстания в Милане. Фактически 6 мая 1898 года в этом городе вспыхнули волнения против подорожания хлеба, во время которых войска открыли огонь по толпе, убив 80 человек и ранив 450, в том числе многих пожилых людей, женщин и детей. Тем не менее в Монце полиция продолжает активно искать молодого блондина, сопровождавшего убийцу. Предположительно, в вечер преступления этот человек, тоже вооруженный, ждал короля у одного из двух выходов. Револьвер был найден в траве парка, где проходило мероприятие. В депеше из Нью-Йорка утверждается, что бывший итальянский депутат, проживающий в Паттерсоне, сказал, что знал о заговоре с целью убийства Гумберта. Что касается последнего, заговор был разработан в офисе американской анархистской газеты Les Questions sociales. Все уверены, что нападение в Монце – это не изолированный жест фанатика. Речь идет о согласованной акции, подобной тем, что происходят повсеместно с наступлением новой эры анархизма, эры бомб и стратегии «пропаганды делом». Бреши нанес удар, как это уже пытался сделать Акчарито[455], как Казерио, убивший Сади Карно, как Анджолилло, убивший испанского министра Кановаса, и как Лучени, заколовший австрийскую императрицу. Это новое цареубийство – всего лишь очередная вооруженная рука всех Кропоткиных, Бакуниных и других Малатеста, которые повсюду в мире призывают к «перманентному восстанию словом, письменным словом, кинжалом, пистолетом и динамитом»[456].

По воле судьбы король Гумберт остался умирать в одиночестве, вдали от всех своих родственников. В день нападения его жена, королева Маргарита, находилась в Альпах на отдыхе. Принц Неаполитанский, ее единственный сын и наследник престола, совершал путешествие на Восток со своей женой, дочерью князя Черногории, в полном покое и счастье. Ужасная новость стала для него сюрпризом во время мирного круиза по Ионическому морю. В Пирей, недалеко от Афин, была отправлена телеграмма, но он уже уехал в неизвестном направлении. Говорят, что торпедный катер отправился ему навстречу, и есть надежда, что он узнает о катастрофе как можно скорее.

В это же время в Париже зрители и любопытные на Всемирной выставке стекались к итальянскому павильону, расположенному недалеко от Дома инвалидов. Новость распространилась со скоростью лесного пожара в этом фальшивом соборе, покрытом арками и статуями, вдохновленном Дворцом дожей и базиликой Святого Марка.

Я представляю себе Марию Софию в Нейи, которая только что проснулась под звуки пения птиц и открыла свежие газеты. Пробежав первые полосы газет с сообщениями об убийстве короля Италии, ее глаза обращаются к окну, в глубины неба, ее лицо ожесточилось. Она вспоминает зиму 1869 года, когда неаполитанские дамы в надежде на рождение мальчика прислали ей голубое платье, которое должно было украсить последнюю монархиню Бурбонов. Вопреки всем ожиданиям у нее родилась дочь – Мария Кристина Пия. Только ее соперница Маргарита Савойская смогла подарить дофина своим сторонникам. Этому наследнику сейчас 30 лет. Через несколько часов эмиссары пришвартуют его корабль. Неужели бывшая государыня позволила своему сердцу заколебаться? Радость можно пресечь вспышкой болезненной жалости. Не думаю, что она долго предавалась сомнениям. Именно на своей яхте Yela молодой Виктор Эммануил III узнает, что он сирота и что он король. Сорок лет назад на борту «Чайки» она сама видела падение своей короны. Каждому свой черед! Этот маленький принц грелся в неаполитанском дворце, который его дед украл у Бурбонов. Можно стремиться к тому, чтобы спать в чужой кровати, но не следует ожидать, что вы будете спать там спокойно.

Неизвестно, не нарушалась ли глубокая тишина бульвара Майо в Нейи 30 июля 1900 года хлопком пробки от шампанского. Однако можно подозревать, что Мария София, направляясь в Булонь-сюр-Мер, следила за новостями о таинственном незнакомце.

Королева анархистов

Этот мужчина примерно тридцати лет находился в Монце в день нападения. Ему удалось пересечь границу в ночь на 30 июля. По крайней мере так указано в конфиденциальной записке Главного управления Службы общей безопасности в Париже. Эта служба Министерства внутренних дел именует его «Доктор А. I.»[457]. Анджело Инсонья был близким другом бывшей королевы Неаполя, важной фигуры «бурбонского» легитимизма. На что он существовал – неизвестно. Он заставил свою семью поверить, что был служащим государыни, доверие которой он завоевал, когда писал биографию Франциска II[458], но он писал своей жене иногда из Неаполя, иногда из Брюсселя или Монако, иногда из Парижа. Известно, что он редактировал одну из газет в Соединенных Штатах. Этот странный Инсонья – человек из анархистских кругов, близкий к их главным лидерам[459].

Мария София решилась на противоестественный союз, военную уловку, чтобы нанести решающий удар по своему противнику. Впечатленная смелостью либертарианцев, она долго размышляла о том, чтобы воспользоваться их услугами. Старая королева заинтересована не столько в мести за свою сестру, императрицу Австрии, сколько в мести за себя. Совершенствуя закон талиона, она в свою очередь хочет стать женщиной, свергающей действующую власть.

Именно она спасала и даже укрывала различных анархистов, включая Эррико Малатесту, которому она якобы помогла сбежать в 1899 году, – специалиста по мелиниту и нитроглицерину, дьявольскую фигуру, объединяющую собой различные движения итальянского анархизма. Именно королева могла вдохновлять, поддерживать и финансировать заговор в Монце. По крайней мере так полагал Джованни Джиолитти, министр внутренних дел Италии на момент убийства, например, Бенедетто Кроче – философа и будущего основателя итальянской либеральной партии.

Наконец, именно она всеми силами помогала армии кондотьеров, которые пересекали Италию, сея ужас, в надежде, что успех их действий создаст искру и подожжет Италию народным восстанием. Воспарив на крыльях великой неаполитанской мечты, которая преследует ее, она была легкой добычей нескольких негодяев.

Один инженер якобы получил от нее 120 тысяч франков на пулеметные машины, которые должны были поддержать революционное движение в Милане[460]. Что касается Бруно Тедески, ее бывшего капеллана, далекого от христианских добродетелей[461], то он, как говорят, присвоил средства, которые она предназначала для создания газеты Бурбонов в Неаполе. Опозоренный своей любовницей, этот отрекшийся священник описывал королеву как воплощение в одном лице Макиавелли, Екатерины II и Мазарини, своего рода «моральную мозаику, в которой суровые краски смягчены ореолом Жанны д’Арк и благотворительностью святого Винсента де Поля».

В 1900 году эта выдающаяся наездница, которая, кажется, посвятила все свои вознаграждения Зеленому Дракону, Калембуру, Пафосу, Вильне, Турену, Потиньеру, Розе-Розе, Балаезу, Маленькому Монстру, Пранзе, Максиму и Консьержу[462], эта любительница скачек, давно известная в гильдии владельцев лошадей, внезапно объявляет о том, что выставила свой конный завод на продажу[463]. В качестве объяснения она весело заметит одному их своих знакомых: «Когда потерял свою корону, нет смысла вдобавок проигрывать скачки»[464].

Тем не менее внезапная ликвидация ее конюшен, несомненно, имеет целью только одно: нерв войны! Героиня Гаэты, вероятно, ищет дополнительные деньги для успеха своих восстаний.

Конспиративные места? Торговля ее отважного соотечественника Станислава Романини, по профессии – мирного бакалейщика, всего в нескольких шагах от ее дома.

Два раза в неделю этот тосканец[465] осуществляет поставки для Ее Величества[466].

А все слуги королевы[467] запасаются макаронами и итальянским вином в его лавке. Расположенная на улице Женераль-Анрион-Бертье, 2, эта лавка стала центром внимания агентов Бурбонов и их временных союзников.

Второй адрес? Ouvrages Calabrais, на улице Сен-Рош. Полиция обнаруживает, что доходы этого магазина, дающего рекламу в самых престижных периодических изданиях, направляются на финансирование анархистской пропаганды. Продавщица Карлотта – дочь опасного активиста.

Третьим и последним пристанищем была собственная вилла государыни. Ее обширный парк со служебным входом, тянущийся до улицы Шарль-Лаффит, создавал идеальные возможности для тайных посещений. Там были замечены мужчины, которых не видывали в приемных европейских дворов. Некоторые газеты утверждают, что однажды летним вечером 1900 года, через несколько дней после убийства короля Гумберта, полицейские окружили дом и провели обыск. Слишком поздно! Перелетные анархисты, вовремя предупрежденные, успели покинуть временное гнездо.

Вскоре бакалейщик Романини потеряет свою торговлю и будет сослан, несмотря на обращение по его делу депутатов-социалистов к председателю Совета Вальдеку Руссо [468], [469].

L’Aurore[470] сможет нанести серьезный удар по правительству, которое перешло границы «реакционизма» и выдвинуло надуманное обвинение против этого храброго торговца, который был виноват разве что тем, что являлся социалистом, префект полиции оставит в силе постановление о высылке. Станет также известно по дипломатическим каналам, что как император Австрии, так и правительство Французской Республики напрямую попросили Марию Софию хранить молчание.

Несколько лет спустя, после приема, устроенного принцем Радолинским в посольстве Германии в честь Марии Софии, граф Торниелли, новый посол Италии в Париже, не скроет своего возмущения перед своим немецким коллегой и графом Ортенбургом, министром Баварии в Париже: «Вы только что чествовали женщину, которая участвовала в сговоре с анархистами!»

В конце тридцатых годов Шарль Малато, журналист газеты L’Aurore, сын коммунаров и убежденный анархист, который всегда отрицал наличие каких-либо связей с королевой, откажется от своих заявлений. За шесть месяцев до смерти, в возрасте восьмидесяти лет, он признается, что часто посещал бульвар Майо. В газете Le Peuple[471] он подробно опишет дом Марии Софии, сад перед домом, большой салон на первом этаже с неаполитанским убранством и бычьими рогами на стене – от злого глаза. Он вспомнит свои обеды с Марией Софией, во время которых за блюдом пасты он и прославленный Малатеста вместе затевали сговоры. Королева, которая была активной сторонницей Дрейфуса[472] и часто обвиняла своих гостей анархистов в «умеренности», однажды сказала ему, что она ни на что не претендует сама. Она считала себя старой и непоправимо обделенной. У нее не было детей, она не признавала за собой никаких прав. Ее единственным стремлением было стать крестной матерью… республики: «Я хочу, чтобы те, кто сверг меня, в свою очередь были изгнаны. Когда в конце осады Гаэты я увидела, как пьемонтцы поднимают свой флаг на башне Орландо, я почувствовала в своем сердце нечто такое, что заставило меня пообещать себе, что я не умру, пока не отомщу. Династия Савойи, которая, когда я приехала в Италию молодой, уверенной в себе, опутала меня своими интригами и ложью, я ей этого не прощу»[473].

И никогда она не скажет своим товарищам-революционерам, что ее поступок, возможно, имел отношение еще и к настоящему дворянину, который когда-то имел безумие обожать ее глупой любовью. К человеку, который пожертвовал всем ради нее.

Единственный способ очистить от горечи свою память об Эммануэле де Лаваисе и сделать ее навсегда драгоценной и священной, несомненно, состоял в том, чтобы предложить своему покойному возлюбленному все, что она должна была ему в качестве мести и компенсации. У нее не было времени показать ему, как сильно она любила его при жизни, – она доказала это ему в смерти, отомстив тем, кто когда-то топтал их и поил оскорблениями. Она хранила в себе рану от печально известных фотографий, которые разоблачили и осквернили их любовь.

Время не властно над мстительностью женщины, потому что память ее служит сердцу, а в нем воспоминания не меркнут.

Эпилог

Мы были Гепардами, Львами; те, кто заменит нас, будут шакалами и гиенами…

И все мы, гепарды, шакалы и овцы, будем продолжать считать себя солью земли.

Джузеппе Томази ди Лампедуза. Гепард

После нападения в Сараево 28 июня 1914 года на наследника Франца Иосифа[474] эрцгерцога Франца Фердинанда французские власти не решились беспокоить эту семидесятитрехлетнюю гражданку Италии. Во время Первой мировой войны Мария София в основном жила в Швейцарии, у подножия Юры. Она примет сторону двойной монархии своего зятя, но мы увидим, как она будет оказывать помощь гражданским лицам, интернированным в Бельгию, а также неаполитанским заключенным, запертым в Мюнхенской военной школе.

По окончании войны ее состояние пошатнется, поскольку часть имущества Франциска II была инвестирована в австрийские фонды. За несколько месяцев до смерти своего соседа Мориса Барреса она продаст свою виллу в Нейи и в глубоком отчаянии покинет Францию, которую она так любила, не переставая писать своим последователям о горячем желании вернуться в столицу в последний раз.

С 1923 года вдова брата Карла Теодора принимала ее в Мюнхене, в правом крыле[475] бывшего дворца ее отца, где она жила в окружении старых слуг и сицилийского секретаря, служившего ей более двадцати лет[476]. Неподалеку жила Шпатц – герцогиня Трани, последняя живая сестра, поселившаяся в отеле Vier Jahrezeiten на Максимилианштрассе. Каждый октябрь, в день ее рождения, последователи присылали ей посылку из Неаполя с пастой, сыром из Казерты и банками помидоров San Marzano. Ее бывшая столица стала портом для эмиграции и экспорта товаров, предназначенных для Леванта и колоний итальянских эмигрантов в Новом Свете. Это уже не был Неаполь прошлых лет, Неаполь мечтателей и влюбленных, который вдохновлял Vedi Napoli e poi muori («Увидеть Неаполь и умереть»). Дым заводов застилал чистое небо, а корабли и человеческий муравейник, теснившиеся в его доках, набитых грузами, теперь нарушали великолепие прекрасной Парфенопы…

1923 год, дата возвращения Марии Софии на другой берег Рейна, останется в памяти немцев как «бесчеловечный год» с бессильной Веймарской республикой, головокружительной инфляцией и прекращением пассивного сопротивления в оккупированном Руре, что вызовет взрыв негодования в националистических кругах и даст сигнал к реальному отделению Баварии. 9 ноября, около полудня, на высоте Фельдхеррнхалле – на полпути между резиденцией Марии Софии и дворцом Матильды – полиция открыла огонь по первым рядам путчистов, вышедших из пивного зала «Бюргербройкеллер». Пойманный в ловушку оратор из пивной, носивший свастику, через десять лет превратится в фюрера и сделает родовое гнездо Виттельсбахов столицей нацизма[477].

А пока каждый день в пять часов пополудни сестры будут пить чай и читать прессу, комментируя конец славной империи Габсбургов, переход от краснорубашечников Гарибальди к чернорубашечникам Муссолини. Их мир тоже исчез, словно снесенные театральные декорации. Хрупкость королевств, непостоянство фортуны, вечный крах вещей… Все это было не ново для этих старых дам. Когда они думают о своей молодости, то слышат только шепоты затонувшего мира…

В интервью газете Corriere della Sera незадолго до своей смерти в ночь на 19 января 1925 года, в возрасте восьмидесяти трех лет свергнутая королева Королевства Неаполя и Обеих Сицилий, которая всю жизнь искала счастья, вспоминала свое детство в Поссенхофене, своих сестер и свою жизнь такими словами: «Из нас пятерых я была более всех склонна наслаждаться жизнью!»[478]

Мировая пресса воздаст должное «королеве-воину». Газета «Нью-Йорк Таймс» посвятит целую страницу этой «сестре милосердия»[479]. Сначала она была похоронена рядом со своими родителями в семейном склепе в замке Тегернзее, а затем в 1938 году перезахоронена возле своего мужа, на Виа Джулия в Риме, в двухстах метрах от дворца Фарнезе, в церкви Святого Духа неаполитанцев. Только 10 апреля 1984 года их останки вместе с останками их дочери Марии Кристины Пии были репатриированы в базилику Санта-Кьяра в Неаполе – некрополь Бурбонов Сицилийских.

Матильда, графиня Трани, последняя из восьми братьев и сестер Виттельсбахов, хромая и почти ослепшая, умерла через пять месяцев после своей сестры в июне 1925 года.

Через месяц Джузеппе Томази ди Лампедуза, автор «Гепарда», впервые приехал в Париж и остановился в отеле «Вильмон», приюте павших государей. Вскоре после этого настала очередь и Лукино Висконти почувствовать прустовскую атмосферу[480] заведения на улице Буасси д’Англа[481].

Разведенная графиня Лариш в 1897 году вышла замуж за Отона Брукса, одного из самых известных интерпретаторов Вагнера в Мюнхенской опере. Овдовев и разорившись, она работала горничной, пока ее не обнаружил американский журналист, который увез ее в США. Там ее выдали замуж за некоего Мейера, богатого фермера. Мужчина был жестоким, и этот третий брак оказался недолговечным. Смерть настигла ее в возрасте восьмидесяти двух лет в доме престарелых в Аугсбурге – городе, где родилась Дэзи[482]. Через одиннадцать лет после смерти тети и за четыре года до своей собственной смерти графиня опубликует книгу, в которой она раскрыла существование этого ребенка, дочери некоего бельгийского графа по имени «Арман де Лаваис».

Старшая гувернантка Дэзи умерла после ее смерти. 17 февраля 1886 года женщина, постоянно и преданно сопровождавшая ребенка, которого скрывали, отправилась к господину Полетничу, чтобы получить свою долю наследства. Поскольку ей претила погоня за богатствами этого мира, она решила закончить свои дни в обстановке, которая ясно говорила о честности, домашнем счастье и скромных амбициях. Мехтильда Жозефина Кель, родившаяся в Мюнхене 10 марта 1839 года, дочь покойного Луи Келя и Вальбурги Шпет, не вернулась на берега Изара в Баварии и закончила свою жизнь на берегу реки Соны. Она умерла 15 мая 1909 года, в возрасте семидесяти лет, в Сен-Жан-де-Лосне, в доме Эмиля Берто[483]. Она унесла свои секреты на небеса и никогда не проговарилась, сколько лет несчастные любовники продолжали свой разговор на расстоянии.

9 октября 1911 года генерал де Шаретт, который жил pro Deo et pro Patria – за бога и Отечество, в свою очередь, отдаст свою прекрасную душу Господу, понимая, что его битва проиграна. Папа Римский никогда не восстановит свои государства. Ла Гез[484] и его предвыборная борьба будут продолжать втягивать французов в яростную схватку. И в огромном отступничестве его сограждане, подобно европейцам, неумолимо освободятся от той всеобщей веры, которая почитала Святого Отца и короля как двух единственных наместников бога для управления миром. Героя из числа «стариков» будут чествовать как великого деятеля легитимизма и католицизма. Его портрет в форме зуава будет воспроизведен на апсиде базилики Сакре-Кер на Монмартре, а также на витражах нескольких церквей во Франции[485].

Через восемь лет после смерти Дэзи, 14 июня 1894 года, в замке Гарревак состоится свадьба Элен. Прежде чем она произнесет торжественное «да», ее отец Анри де Жинесте-Нажак, учитывая, что его дочь уже не ребенок, сообщит ей настоящее имя матери юной Лаваис. Моя прабабушка на всю оставшуюся жизнь сохранит не только последнее письмо Дэзи, но и стихотворение, которое дядя Берто посвятил ей. И она будет неизменно украшать цветами могилу своей любимой кузины до своей собственной смерти в 1921 году.

За два года до смерти Элен, по удивительному стечению обстоятельств, ее дочь Одетта Кальтенбах, мой «Плезиозавр», в последний раз встретится с членом семьи Виттельсбахов. В 1919 году несколько европейских чиновников были репатриированы из США в Европу на американском военно-морском судне «Джордж Вашингтон», поскольку судоходные компании больше не осуществляли трансатлантические перевозки из-за забастовки докеров. На борту океанского лайнера Елизавета, королева Бельгии, возвращавшаяся из своего государственного визита в Америку с Альбертом I и юным принцем Леопольдом, взяла под свое крыло самую младшую из путешественников – мою бабушку, восемнадцатилетнюю дочь Элен[486]. Во время десятидневного перехода эта государыня, которая была двоюродной сестрой Дэзи и любимой племянницей Марии Софии[487], никогда бы не заподозрила, что она и ее протеже связаны общей семейной тайной. Вернувшись в Париж, бабушка свято будет хранить листья ананаса, который Ее Величество подарила ей в Понта-Делгада, во время остановки на Азорских островах. В память об этой благодетельнице, но прежде всего из любви к своей больной матери, которой вскоре предстояло умереть в Гарреваке. Она в свою очередь присматривала за могилой молодой Лаваис.

«Каждый год мы с моим отцом отправлялись в часовню Лаваис», – рассказывала она мне, как будто для этого паломничества нужно было специально куда-то ехать.

Поскольку Элен была похоронена на Монпарнасе, недалеко от ресторанов Dôme и la Coupole, где моя бабушка топила свое сиротское горе, ведя жизнь художника и ночной совы, я пришла к выводу, что последний приют Дэзи должен находиться в одном из двух некрополей столицы – на Пер-Лашез или на Монмартре. Королева Неаполя знала, где именно, но ее больше не было с нами, и она уже не могла сообщить мне эту информацию. Когда-то великую даму можно было видеть идущей туда на горестное свидание с дочерью в День всех святых[488], с венком из бессмертников или со скромным букетом в руке.

Поэтому, сама не зная почему, я отправилась на Пер-Лашез. Возможно, именно там мне хотелось найти ту, которую я искала с самого начала своего расследования. Это кладбище – одно из самых красивых в мире, и я забавлялась, представляя, как спящая могильным сном Дэзи толкает локтем своего соседа Марселя Пруста.

В архиве очаровательная дама поискала на своем компьютере фамилию Лаваис. Из этого ничего не вышло. Она была заинтригована моей просьбой и отправилась на поиски старых, потрепанных, написанных выцветшими чернилами конторских книг. Более чем за сто лет древесные черви, эти насекомые-ксилофаги, сделали из них свою кладовую со съестными припасами. Они сожрали несколько томов, превратив их в кружева. Слава богу, том за 1886 год был цел и невредим. В колонках за январь я с умилением увидела маленькие витые буквы, которыми было нацарапано имя «Лаваис». Поскольку ссылки и нумерация этих древних справочников устарели, пришлось провести хитроумные преобразования, чтобы найти место захоронения на сорока четырех гектарах, раскинувшихся вокруг нас.

Новый адрес дочери королевы Неаполя отыскался на «улице» Орнано. Что касается соседства, Дэзи почивала недалеко от могилы Марии Валевской, что вызвало в памяти историю еще об одном романе, одном карнавальном вечере и кровном ребенке Наполеона I.

Прежде чем отправиться к ее могиле, я вышла с кладбища, чтобы купить белых роз на авеню де Менильмонтан. Затем я снова отправилась по дорожкам того Парижа, где живет часть гения Франции. У меня было такое чувство, будто рядом со мной, торжествуя, шла моя мама! Нам обеим, возможно, хотелось, чтобы дочь последней королевы Обеих Сицилий не оказалась в конце концов в контейнере или в общей безымянной могиле, защитить ее последнее убежище от процедуры отчуждения собственности, которая так часто угрожает заброшенным захоронениям.

В верхней части узкой, тихой аллейки, окутанной забвением, я увидела нарядную часовню. На стройном здании не было ни следов глупого тщеславия, ни пышных титулов, ни гордых надписей – ничего, кроме имен и фамилий. Вход был закрыт железными воротами с отверстием в форме звезды, через которое я могла видеть плиты из плотного известняка, прикрепленные к внутренним стенам часовни.

Они были там, наши дорогие родственники: Шарль, отец Лаваиса, чьи предки пострадали в Варфоломееву ночь и в деле Каласа; Жозефина де Ла Селль де Шатобур, сирота из Санкт-Петербурга, чья мать погибла во время кораблекрушения; Эдуард, биржевой маклер, альтернативный опекун ребенка; Лаура, жена доброго Берто; Леон – врач, который закрыл глаза зуаву в Каннах вместе с доктором Буттурой… Эммануэль, любовь Марии Софии, тоже был там. Эммануэль, бок о бок с ней скачущий верхом по сельским окрестностям Рима, посетитель дворца Фарнезе, скорбящий любовник, который принес в жертву все, что у него было, чтобы найти ее в Аугсбурге, в Баварии.

Наконец, встав на цыпочки, я увидела справа от себя табличку с именем некой «Матильды де Лаваис, родившейся в Мюнхене и скончавшейся 6 января 1886 года». Матильда! Так вот каким было ее первое имя для всех тех, кто не называл ее Дэзи. Она получила его от Шпатц – графини Трани, наперсницы несчастных влюбленных.

Бедная королева! Сколько раз она приходила к стенам этой часовни, чтобы размышлять и молиться перед белыми и легкими костями своей дочери и своего возлюбленного?

Теперь скандала, шума прессы, мук болезни – всего этого больше не существует. Марии Софии больше нечего бояться – ни за зуава, ни за Дэзи. Здесь, в Париже, на кладбище Пер-Лашез, они принадлежат вечности и наслаждаются покоем, который она дарует любящим сердцам.

Стихотворение в память о Дэзи

Стихотворение, написанное Эмилем Берто 29 апреля 1886 года, в Страстную пятницу, спустя четыре месяца после смерти Дэзи, и сохраненное Элен де Жинесте.

Играющий на улице органщик

Все повторяет бодрый свой рефрен.

Настал час, ожидаемый час,

Когда из знакомого окна

Монетка, которую бросила ее рука,

Прозрачная, белее воска,

Падет в сопровождении улыбки,

Что легче утреннего ветерка.

Вот твой обол, но не ищи ребенка

Здесь – выше, музыкант, подъемли взгляд.

Пусть за припевами последует молитва.

Улыбка и дитя – на небесах.

Чтобы крошки склевывать,

рассыпанные ею,

Слетались птицы к этому окну.

И не боялись маленькой хозяйки,

Решаясь залететь в ее светелку,

Чтоб сесть доверчиво

На хрупкое плечо.

И вот здесь просо есть, но нет ребенка.

Она далеко; чтоб найти ее.

Напрасно клювами стучать в окно.

На небо, птицы, вы должны подняться.

Ее я вижу хрупкой белой тенью,

Когда, повиснув на моей руке, она идет вперед

И на мое плечо склоняется,

Как лилия, раненная косой,

И кашель разрывает ее грудь,

И голос глух от боли,

И нежный грустный лоб склоняется,

Ища в руке опоры.

Ее душа вернулась в небеса,

Подобно ангелу, спешащему навстречу

Другому ангелу, что ждет его с надеждой[489],

Летит над морем к нам,

Вчера мне показалось, что я вижу их вместе:

Веселые, беспечностью лучатся,

Как! Встретились они… и навсегда!

А утром преданные руки

Портреты их цветами окружают.

Их бедная собака, что чует все встревоженной душой,

Скулит со мною рядом;

По комнате туда-сюда снует,

Ложится, грустная, в изножии кровати.

О, жизнь вам грезилась такой красивой,

Когда двоих приветствуя улыбкой,

летящих вместе на одних крылах,

Одна фортуна ожидала вас.

Моя Дэзи, я тоже очень скучаю по вам. О! Если бы я могла хоть раз поцеловать вас! Я вас поцеловала всего дважды, прежде чем вы ушли. Я с таким нетерпением ждала, чтобы вас увидеть. Я мечтала умереть, обнимая вас, и именно я сопровождала вас до вашей могилы. О! Если бы бог пожелал, чтобы я похоронила себя рядом с вами, чтобы больше ничего не видеть и не слышать, кроме вас, моя Дэзи. Бог этого не хотел. Дэзи, у меня есть обязанности, которые я должна выполнить, прежде чем я поцелую вас; прошу его дать мне силы, энергию; мне кажется, что с вами я могла бы сделать все, а без вас мне так тяжело! Моя Дэзи, у вас хватило сил. Научите меня исполнять свой долг и говорить: «Господь дал, Господь взял, имя Господа благословенно»[490].

Краткие генеалогические пояснения

Династия Виттельсбахов

1. Людвиг (1831–1920) отказался от своих династических прав, чтобы жениться на актрисе Генриетте Мендель, которая стала баронессой фон Валлерзе. Он открыл свои двери для зуавов в Аугсбурге. Также был отцом графини фон Лариш-Валлерзе, которая раскрыла существование Дэзи в 1930-х годах.

2. Элен, известная как Нене (1834–1890), после того как уступила сестре Елизавете титул императрицы Австрии, вышла замуж за принца династии Тур и Таксис. Во время бегства королевы Неаполя в Аугсбург она пытается убедить свою сестру вернуться в Рим.

3. Елизавета, известная как Сисси (1837–1898), вышла замуж за Франца Иосифа I, императора Австрии. Она и ее муж поддерживали идею брака «королевы-воина» с наследником Обеих Сицилий. В 1862 году императрица предприняла целый ряд поездок, чтобы убедить свою младшую сестру, затворившуюся в монастыре в Аугсбурге, присоединиться к мужу.

4. Карл Теодор, известный как Гакель (1839–1909), женился на Софии Саксонской, а затем на инфанте Марии Жозефе из Португалии, которая принимала королеву Обеих Сицилий в Мюнхене в последние годы ее жизни. Известный офтальмолог, он был отцом Елизаветы, любимой племянницы Марии Софии и будущей королевы Бельгии (1909), которая после Первой мировой войны отправилась с официальным визитом в Соединенные Штаты.

5. Мария София, королева Обеих Сицилий (1841–1925), вышла замуж за Франциска II, короля Обеих Сицилий.

6. Матильда, известная как Шпатц (1843–1925), вышла замуж за Луи (Луиджи) Бурбона-Сицилийского, графа Трани (сводного брата Франциска II, короля Обеих Сицилий). Именно она стала свидетельницей зарождения романа между Марией Софией и зуавом во время их пребывания в Риме и была их тайным посланником и поверенным.

7. София, известная как Соферль (1847–1897), после неудачной помолвки с королем Людвигом II Баварским вышла замуж за Фердинанда д’Орлеана, герцога Алансонского, внука короля Луи Филиппа и Марии-Амели, двоюродной бабушки Франциска II. Пара была близка к свергнутым правителям Обеих Сицилий в годы их изгнания в Париже. Мария София жила в Париже, когда Соферль погибла во время пожара на Базар-де-ла-Шарите в 1897 году на улице Жан-Гужон в 8-м округе.

8. Максимилиан Эммануэль, известный как Мапперль (1849–1893), женился на Амели де Саксен-Кобур-Кохари, внучке Луи-Филиппа.

От трех братьев де Ла Селль де Шатобур, миниатюристов времен революции, до зуава Эммануэля де Лаваис-Шатобур

Эти три художника происходят из семьи, в которой росло семеро детей из Иль-и-Вилен в Бретани.

1. Старший, Поль де Ла Селль де Шатобур (1752–1816), был мужем Бениньи де Шатобриан, сестры автора «Гения христианства». Он отправился в ссылку в Санкт-Петербург одновременно со своим младшим сыном Эммануэлем. Эти два эмигранта получат от Франсуа Рене де Шатобриана рекомендательные письма для вступления в полк Конде.

2. Второй, Шарль де Ла Селль де Шатобур (1758–1837), которого во время революции защищал Лазар Хош, был отцом Франциска, который женился на своей кузине Полине (умершей в 1816 году), а позже на Каролине Аллотт де ла Фюи (сестре матери Жюля Верна). Франциск часто принимал в своем доме Эммануэля, для которого он был последним представителем утраченной формы цивилизации.

3. Третий, Эммануэль Фелисите Мало де Ла Селль де Шатобур (1770–1806), умерший в Санкт-Петербурге, был женат на Эжени Бишье де Рош, пропавшей без вести во время кораблекрушения в 1800 году. У них было трое детей: Эдуард, Полина (которая выйдет замуж за своего кузена Франциска, сына Шарля де Ла Селль де Шатобур) и Жозефина, родившаяся в Берлине во время эмиграции и ставшая женой Шарля де Лаваиса. Жозефина и Шарль были родителями Эммануэля Феликса де Лаваиса-Шатобура – отца Дэзи и возлюбленного Марии Софии.

Примечания

1

Perthes Jacques Boucher de. Opinion de M. Cristophe. Sur les prohibitions et la liberté du commerce. Partie 1. Treuttel et Wurtz, 1831.

2

Альбигойцы – христианское движение XII–XIII вв., признававшее изначальный дуализм мира, управляемого в равной мере силами добра и зла, объявленное ересью и уничтоженное католической инквизицией.

3

Сисси – уменьшительное имя герцогини Амалии Евгении Елизаветы Баварской (1837–1898), супруги австрийского императора Франца Иосифа I.

4

Перемирие – соглашение о прекращении военных действий в Первой мировой войне, заключенное в 1918 году между Антантой и Германией.

5

Сэр Генри Филдинг Диккенс и его жена Мэри.

6

Главнокомандующий американскими экспедиционными силами.

7

Корпия (нем. Korpie, от лат. corpere – «щипать») – выдернутые из старого чистого холста нити различной длины, употребляемые для перевязки ран.

8

Герцогиня де Галло и принцесса де Сцилла, живущие в Париже, создали благотворительную организацию, которая собирала белье для помощи раненым из гарнизона Гаэты. – См. Le Chroniqueur de Fribourg du 10 janvier 1861.

9

Суверен (от фр. souverain – «высший», «верховный») – лицо, которому без каких-либо ограничительных условий и в течение неопределенного срока полностью принадлежит верховная власть в государстве.

10

Эти цифры варьируются от 11 000 до 20 000 человек.

11

Оборона местности ведется двумя подразделениями. Наземный фронт со 179 огнестрельными орудиями поручен генерал-лейтенанту де Ридматтену; морской фронт со 142 орудиями отдан под командование генерал-лейтенанта Сигриста.

12

Выражение, использованное герцогом Грамонским, послом при Святом Престоле, по отношению к государям Неаполя, запертым в Гаэте (см. Le Gaulois du 3 juillet 1899).

13

Charles Garnier, Journal du siège de Gaète, Édouard Dentu Éditeur, 1861. В то время Шарль Гарнье был корреспондентом агентства Havas и единственным представителем европейской прессы в Гаэте. Под покровительством генерала Пьетро Уллоа он обосновался возле Филипштадтской батареи, в казематах, где для него было устроено что-то вроде подземного бомбоубежища.

14

Le Confédéré du 2 janvier 1861.

15

Сисси находилась на Мадейре с ноября 1860 года по май 1861 года.

16

Le Monde illustré du 24 novembre 1860.

17

Jean des Cars, Sissi, impératrice d’Autriche et reine de Hongrie, Perrin, 1983, collection «Tempus».

18

La Gazette du Valais du 21 février 1861.

19

Этот эпизод произошел в то время, когда она поднялась на вершину батареи Фердинанда в компании барона Феликса фон Шумахера. В то время как она созерцала битву, пьемонтский снаряд, упавший в море у подножия укрепления, поднял клокочущий фонтан брызг и выбросил на эспланаду батареи, у самых ног Марии Софии, три или четыре красивые серебристые рыбы. См. Charles Garnier, Journal du siège de Gaète, op. cit.

20

Le Gaulois du 20 octobre 1868.

21

За государями последовали апостольский нунций Пьетро Джанелли, российский министр, князь и министр Волконский, министр Австрии и дипломатический персонал Бразилии, России и Пруссии.

22

L’Ami de la religion et du Roi: journal ecclésiastique, politique et littéraire, A. Le Clère, octobre 1860.

23

Согласно газете Le Chroniqueur de Fribourg от 2 марта 1861 года, королевская чета довольствовалась (по крайней мере пока не кончилась провизия) пищей простых людей, то есть плохой говядиной и картофелем в масле, приправленным луком.

24

Аббат Андреас Эйхольцер.

25

Чальдини выделил четыре черных флага, которые должны были указывать на здания, заслуживающие пощады: три госпиталя и покои королевы. Мария София отказалась от этой милости. См. Gigi Di Fiore, Gli ultimi giorni di Gaeta. L’assedio che condannò l’Italia all’unità, Rizzoli, 2012.

26

В начале осады в порту Гаэты находилось семь французских военных кораблей: «Бретань», «Фонтенуа», «Сен-Луи», «Империал», «Александр», «Прони» и «Декарт». Наполеон III даже добился заключения перемирия между двумя враждующими королями. 19 января 1861 года этот флот покинул залив, за ним последовали и другие иностранные суда. Вражеские корабли под командованием адмирала Персано тут же заменили их.

27

На праздник Непорочного зачатия, 8 декабря 1860 года, французский вице-адмирал де Тинан вручил королю письмо от Наполеона, в котором сообщалось о скором отбытии французского флота.

28

22 января бомбардировка продолжалась не менее восьми часов, и прозвучало 20 000 выстрелов.

29

Пьер-Жозеф Прудон (фр. Pierre-Joseph Proudhon; 1809–1865) – французский политик, публицист, экономист, философ-мютюэлист и социолог.

30

Charles-Ferdinand Lapierre, Deux hivers en Italie, Collection XIX, 2016.

31

La Gazette du Valais, 14 février 1861.

32

В этом бастионе хранилось семь тонн боеприпасов.

33

Le Constitutionnel du 11 février 1861.

34

Швейцарские газеты того времени заявляли, что этот солдат был не баварцем, а швейцарцем.

35

Роберто Паска, капитан «Парфенопы», одного из немногих кораблей, последовавших за Франциском II в Гаэту, подпишет капитуляцию от имени короля.

36

Это письмо Франциска II от 13 декабря 1860 года было опубликовано in extenso в журнале в газете «Фигаро» от 18 июля 1884 года.

37

Имя этого артиллериста – Карло Джордано.

38

Женатый на дочери маршала Эксельманса, А. Ле Барбье де Тинан должен был по указанию Наполеона III наблюдать за событиями в Италии. Часть периода осады он стоит со своим флотом на рейде близ Гаэты. Наполеоновская Франция, даже будучи соучастницей захватчиков, повела себя наиболее галантно, послав в конце осады «Чайку» спасать павших государей.

39

В некоторых источниках говорится, что первоначально корабль назывался «Бурбон».

40

10 июля 1860 года капитан Амилькаре Ангиссола передал Veloce графу Карло ди Персано в порту Палермо в качестве подарка для Гарибальди, хотя всего лишь 41 из 144 офицеров и членов экипажа покинули своего короля.

41

L’Inno al Re («Гимн королю», на французском языке), сочиненный Джованни Паизиелло в 1787 году, был национальным гимном Королевства Двух Сицилий с 1816 по 1860 год.

42

Маркиза Ренди Караччиоло была дочерью князя Торелла Караччиоло и фрейлиной героической королевы. После Гаэты она последовала за Марией Софией в ее различных путешествиях по Европе, в частности, в Париж, где жила по адресу: авеню Боске, 2, в седьмом округе. Четверо ее старших сыновей вместе с королем Франциском II до самого конца защищали Гаэту.

43

La Presse du 24 février 1861.

44

Тех, кто отказался присягнуть на верность Виктору Эммануилу, ожидало тюремное заключение на острове в Неаполитанском заливе, в крепости Фенестрелле или в лагере Сан-Маурицио-Канавезе.

45

Jean des Cars. Sissi, impératrice d’Autriche et reine de Hongrie, op. cit.

46

Marguerite Bourcet. Un couple de tragédie. Le destin brisé du duc et de la duchesse d’Alençon, Perrin, 1939.

47

Там же.

48

По словам короля Фердинанда II, это королевство было расположено «между соленой водой и святой водой». Оно включало в себя, помимо Сицилии, весь юг Итальянской Ботты и было ограничено на севере «святой водой», т. е. папскими землями.

49

Jean-Paul Garnier, Naissance de l’Italie. Le dernier roi de Naples, Librairie Arthème Fayard, 1961.

50

Официальная помолвка Софии состоялась 22 декабря 1858 года.

51

Знаменитый дом моды Фове располагался в доме 4 на улице Менар, недалеко от Парижской биржи.

52

Блог Патрика Жермена. URL: http://blogpatrickgermain.blogspot.com.

53

Триест в прошлом – вольный имперский город, столица Австрийского Приморья, обособленная свободная территория.

54

Сейчас резиденция префектуры и правительственного комиссариата Триеста, на площади Объединения Италии.

55

Никола Мареска Доннорсо, герцог Серракаприола (1790–1870), дипломат и политический деятель, который был в том числе премьер-министром Королевства Обеих Сицилий.

56

Франческа Марулли, герцогиня Сан-Чезарио, была дочерью маркиза Сальза.

57

«Фульминант» отправился в плавание в сопровождении другого корабля, «Танкреди».

58

L’Action française du 30 janvier 1925.

59

Jean-Baptiste-Charles Paya. Les Cachots du pape, A. Faure, 1865.

60

Jean-Paul Garnier. Naissance de l’Italie. Le dernier roi de Naples, op. cit

61

Massimo Scaglione. Les Grandes Batailles du passé. Solferino, 1859, archives INA, 4 juin 1976.

62

Эта волна протеста началась, скорее всего, в Палермо на Сицилии с баррикад 12 января 1848 года.

63

Этот термин, появившийся около 1775 года, был популяризирован в 1847 году в первом номере журнала Сезара Бальбо и Камилло Бенцо ди Кавура: «Il Risorgimento».

64

Frederic De Roberto. Les Princes de Francalanza, Stock, 1993.

65

Jules Gondon. La Terreur dans le royaume de Naples. Lettre à l’honorable M. Gladstone, membre du Parlement britannique, en réponse à ses deux lettres à Lord Aberdeen, Librairie Auguste Vaton, 1851.

66

Меццоджорно – Южная Италия.

67

Название «Экспедиция Тысячи» получила военная кампания корпуса волонтеров во главе с революционером Джузеппе Гарибальди, а затем и регулярных сардинских войск в 1860–1861 годах.

68

Как, например, генерал Франческо Ланди (1792–1861) в битве при Калатафими. Позже с него сняли это обвинение.

69

Henri Durand-Brager. Quatre mois de l’expédition de Garibaldi en Sicile et en Italie, Édouard Dentu Éditeur, 1861.

70

René-Marie Berthier, Bakounine. De la révolution démocratique à la révolution sociale, Éditions du Cercle d’études libertaires Gaston Leval, 1991.

71

В романе Джузеппе Томази ди Лампедуза король Фердинанд II указан как крестный отец Кончетты, старшей дочери князя Салины.

72

Центр марксистских исследований/Фонд Габриэля Пери. La Pensée: revue du rationalisme moderne, Éditions sociales internationales, janvier 1961.

73

Его войска пересекли Мессинский пролив в ночь на 20 августа и продолжили свой марш вдоль побережья.

74

В частности, репрессии против сицилийских крестьян в Бронте, которые проводились Нино Биксио, правой рукой Гарибальди, в августе 1860 года.

75

В заметке, опубликованной в Journal officiel 18 мая 1860 года.

76

Эта аптека называлась Real Formacia Ignone.

77

Jean-Paul Garnier. Naissance de l’Italie. Le dernier roi de Naples, op. cit.

78

Презрительное название нищих, попрошаек, бездомных в Южной Италии.

79

Выражения «выходки французов» и «безвкусная куча цветов» использованы Джузеппе Томази ди Лампедуза в романе «Гепард» (Le Guépard), Feltrinelli, 1958.

80

7 июля 1859 года.

81

Alexandre Dumas. Mémoires de Garibaldi. L’Inventaire, NFC, 1994.

82

Франциск II покинул Неаполь в сопровождении своей свиты, состоящей из принца Никола Бранкаччо ди Руффано, графа Франческо де ла Тур, маркиза Империали, герцогини Сан-Чезарио, герцога Сан-Вито, Эмануэле Караччиоло, маршала Риккардо де Сангро, принца Сан-Северо, адмирала Леопольдо дель Ре, маршала Джузеппе Стателла, маршала Франческо Феррари и семнадцати дворян-телохранителей.

83

«Мы вернемся, мы скоро вернемся!»

84

Тем не менее были также другие суда: «Дельфино», где хранились личные архивы короля и личные архивы и багаж королевской семьи и двора, «Прочида» и испанское судно «Колон», на борту которого находился дипломат Сальвадор Бермудес де Кастро.

85

По прибытии, на следующий день в семь часов утра, Франциск и Мария София были приняты королевой-матерью Марией Терезой с ее детьми, графами Трапани и Казерте и отцом Боррелли, все они прибыли в крепость за некоторое время до этого.

86

По правде говоря, капитуляция Гаэты еще не означала окончательного поражения Бурбонов. Это произойдет во время эпизода с крепостью Мессина на Сицилии, а также с возвышающейся в самой северной части королевства крепостью Чивителла дель Тронто, недалеко от Адриатики. Эти опорные пункты сдадутся 15 и 20 марта, более чем через месяц после того, как король и королева покинули Гаэту.

87

Charles Garnier. Le Royaume des Deux-Siciles, mémoire, Imprimerie Victor Goupy, 1866.

88

Парламент, избранный 400 тысячами избирателей из 21 миллиона жителей полуострова.

89

Испания и Бавария ждали до 1865 года, чтобы согласиться с новым положением дел, и Австрия склонилась перед победоносной революцией только после катастрофы в Садове в 1866 году.

90

Пьер Поль Анри Реалье-Дюма (1834–1898) в то время возглавлял кабинет Шарлеманя де Мопа, бывшего министра полиции и администратора департамента Буш-дю-Рон.

91

La Civiltà cattolica anno decimoquarto, volume II, Della Serie quarta, Roma, Coi Tippi della civiltà cattolica, 1862.

92

Франциск II был также герцогом Пармы, Пьяченцы, Кастро, великим князем Тосканы.

93

В то время бельгийская и швейцарская пресса также говорила о возможном отступлении в императорский замок По или в Люцерн, где Феликс фон Шумахер, адъютант Франциска II, занимался приобретением великолепного поместья по поручению монарха.

94

Пий IX отправился в изгнание в Гаэту 24 ноября 1848 года. Римская республика была провозглашена в феврале 1849 года. Именно совместное вмешательство Австрии и Франции обеспечило восстановление временной власти Пия IX. Летом 1849 года французы взяли под контроль Вечный город. Папа Римский вернулся в Рим 12 апреля 1850 года и окончательно восстановил свои полномочия.

95

Во время революционных событий 16 ноября 1848 года толпа ворвалась в дворцовый комплекс и притащила пушку, которую направила на дворец. Завязалась драка с папской швейцарской гвардией. Епископ Джованни Баттиста Пальма, секретарь по латинской письменности, был убит, сраженный пулей через одно из окон Квиринальского дворца.

96

Король Виктор Эммануил также забрал себе наследство, оставленное Фердинандом II его детям.

97

Неаполитанский суд, в свою очередь, разместится в крыле Маника Лунга, к югу от дворца.

98

Легитимизм – термин, обозначающий приверженность «законной» династической власти королей, признание исторического права династий на решение основных вопросов государственного устройства, верность любой, даже свергнутой монархии.

99

Лев Толстой. «Севастопольские рассказы», 1855–1856 гг.

100

Урожденная графиня де Монтихо – последняя императрица Франции, супруга Наполеона III.

101

До революции 1917 года российские учителя говорили своим ученикам, что кавалеры Святого Георгия должны были гордиться тем, что королева Неаполя находится в их рядах.

102

La Gazette du Valais du 6 mars 1862.

103

Харриет Гудхью Хосмер (1830‒1908) считается самой значимой американской женщиной-скульптором XIX века.

104

Le Charivari du 20 décembre 1861. «Бирлишон и Маделонетт» – это название серии небольших книг, относящихся к промышленной и эксцентричной литературе, которые обладали искусством возбуждать любопытство своими вычурными названиями.

105

Le Charivari du 16 décembre 1861.

106

Raoul de Broglie. Le Palais Farnèse, Éditions Henri Lefebvre, 1953.

107

Граф Трани уехал в конце апреля 1861 года в Марсель на борту французского военного парохода «Брандон»; оттуда он отправился в Мюнхен, чтобы жениться на сестре своей невестки, бывшей королевы Неаполя. См. La Gazette de France du 1er mai 1861.

108

Матильда, герцогиня Баварии, родившаяся 30 сентября 1843 года, вышла замуж за принца Луи Мария, графа Трани (рожденного 1 августа 1838 года), 5 июня 1861 года.

109

Прелат – исторический термин, применявшийся к кардиналам, архиепископам и другим лицам, занимающим высокие должности в структурах римско-католической церкви.

110

Maurice Betz. Portrait de l’Allemagne, Éditions Émile-Paul Frères, 1940.

111

Карло Филанджери (1784‒1867), князь Сатриано, был сыном Гаэтани Филанджери, которого считают итальянским Монтескье.

112

Louise Colet. L’Italie des Italiens. Italie du Sud, Édouard Dentu Éditeur, 1862‒1864.

113

Квиринал – самый высокий из семи холмов Рима, находится севернее исторического центра города.

114

Кобленц – древний город в Центральной Германии.

115

Это правительство было распущено в 1866 году (см. Jean-Marc de La Sablière, La Saga des Farnèse, Robert Laffont, 2020).

116

Simon Sarlin. Le Gouvernement des Bourbons de Naples en exil et la mobilisation européenne contre le Risorgimento entre 1861 et 1866, mémoire de thèse sous la direction de Gilles Pécout, Luigi Mascilli Migliorini, École pratique des hautes études, section des sciences historiques et philologiques, 2010.

117

Fulvio Izzo. Maria Sofia, regina dei briganti. Dall’assedio di Gaeta all’attentato a Umberto I, Napoli, Controcorrente Edizioni, 2012.

118

Еще один вербовочный пункт, как говорят, находится на виа Кондотти; железные и свинцовые кольца с девизом Франциска Бурбонского будут служить в качестве условных знаков. См.: Jean-Paul Garnier, Naissance de l’Italie. Le dernier roi de Naples, op. cit.

119

Среди этих авантюристов были полковник д’Эквилли, который передал в прессу из Гаэты фотографию Марии Софии в калабрийском пальто; эльзасец Эмиль-Теодуль де Кристен, который, как говорили, был родственником императора Луи Наполеона; Эдвин фон Калкрейт, безвестный пруссак; Теодор Фридрих Клитше, сын принца, а также Луиджи Алонзи, известный как Кьявоне, на рассказы о котором изведено немало чернил.

120

Этот бал состоялся 7 июня 1861 года.

121

Сторонники короля Виктора Эммануила.

122

Le Chroniqueur du 27 avril 1861.

123

В частности, утверждается, что в пасхальный вечер 1861 года этот комитет хотел покуситься на жизнь короля Неаполя. Говорят, что его бойцы изготовили оружие, ввезли в Рим зажигательные устройства и приказали сжечь театр Алиберти и несколько сеновалов.

124

Эти попытки имели место, помимо пасхальных торжеств 1861 года, в декабре 1860 года и январе 1862 года, согласно La Gazette de France от 10 июня 1863 года.

125

Вероятно, М. де Мерод и кардинал Антонелли.

126

Анри де Кателино (1813–1891) был французским бригадным генералом. По просьбе Папы Пия IX он создал военное подразделение, известное как «Крестоносцы Кателино», которое просуществовало всего несколько месяцев и было прикреплено к папским зуавам.

127

Зуав (фр. zouave, от Zwāwa) – изначально название военнослужащего частей легкой пехоты французских колониальных войск, которые были сформированы в 1860 году французским дивизионным генералом Луи де Ламорисьером для защиты Папской области.

128

Пятнадцать тысяч французских солдат были размещены на берегах Тибра для защиты Папы и его государства.

129

Он увидел свет 22 декабря 1859 года.

130

В сентябре 1860 года Пьемонт присоединил Романию к своей территории.

131

Речь идет о гризайльных обоях, созданных Луи Лаффитом по мотивам романа Лафонтена «Любовные похождения Психеи и Купидона», которые были сделаны на мануфактуре Жозефа Дюфура в 1815 году. Замок Гарревак – одно из двух мест во Франции, где хранится полный и оригинальный набор из двенадцати картин.

132

Доломан – часть гусарского мундира, короткая однобортная куртка, расшитая шнурами.

133

Здесь у автора отсылка к строчке Альфонса де Ламартина «Солнце живых больше не согревает мертвых».

134

Voltaire. Traité sur la Tolérance à l’occasion de la mort de Jean Calas, chapitre premier.

135

Les Annales politiques et littéraires du 19 décembre 1897.

136

Капитул – коллегия духовных лиц, состоящая при епископе в римско-католической и англиканской церкви.

137

François-Alexandre Gaubert de Lavaysse. Mémoire, Louis Cellot, 1765.

138

Договор от 5 февраля 1626 года.

139

Тем более что Эммануэль де Лаваис является прямым потомком Филиппа де Лаваиса, реформистского священнослужителя в Кармаинге, родившегося в конце XVI века.

140

Шуаны – крестьяне – участники роялистских восстаний, лояльные власти короля противники революционных движений.

141

В частности, Эммануэль де Шатобур. Родившийся в Ренне 18 октября 1762 г., с 1773 г. он был пажом королевской палаты. Офицер в полку инфантерии Конде с 1778 по 1791 год, он вышел в отставку в 1791 году и эмигрировал с принцем де Конде.

142

После Французской революции 1789 года страну охватила атмосфера паники, заставившей как дворян и аристократов, так и крестьян бежать в другие места и страны.

143

Выдержки из четвертой главы книги «Замогильные записки», Берлин, март 1821 г.: «Один из моих шуринов, виконт де Шатобур (он женился на моей сестре Бенинье, которая осталась вдовой графа де Кебриак), дал мне рекомендательные письма для офицеров моего полка». См.: Шатобриан Ф. Р. де. Замогильные записки. – М., 1995.

144

Он женился незадолго до своего отъезда, а затем оставил жену в Мотте-Буле, на севере округа.

145

Читателям «Замогильных записок» известно название замка Ла-Секарда, земли, расположенной в коммуне Мезьер, примерно в пяти километрах от Сент-Обен-дю-Кормье, главного города кантона Иль-и-Вилен.

146

Daniel Kerjan. Annuaire 1760–1940. Rennes: les francs-maçons du Grand Orient de France. 1748‒1998: 250 ans dans la ville, Presses universitaires de Rennes, 2005.

147

Коллекция Елизаветы II, королевы Англии, а также коллекции Прадо, Национального музея в Стокгольме и Русского музея в Санкт-Петербурге, где хранится книга с более чем 160 эскизами братьев Шатобур (см. Chronique d’histoire et de littérature de la Bretagne, in Annales de Bretagne, tome 42, numéro 3–4, 1935. p. 442–483).

148

Она умерла 24 декабря 1800 года в возрасте около 28 лет.

149

Rémy Chamousset. Les Émigrés français en Russie 1789–1815, mémoire de Master 1: «Sciences humaines et sociales», sous la direction de M. Gilles Bertrand, année universitaire 2010–2011.

150

См. петицию, написанную ее рукой 27 термидора II (14 августа 1794 г.)

151

Владение в Камальдуле находится в Йере (94).

152

La Presse thermale et climatique, du 3 janvier 1861.

153

Церковь Мадлен находится недалеко от улиц, названных в честь ранее упомянутых адвокатов.

154

Считалось, что в роду было 8 сыновей (а возможно, и больше): Шарль, Адольф, Эдуард, Альбер, Эммануэль, Эжен, убитый на дуэли, Леон, доктор медицины, Лора. См. Jules Villain, La France moderne, Imprimerie de Firmin, Montane et Sicardi (Montpellier). Date d’édition: 1906–1913.

155

В 1888 году эта средняя школа будет называться лицеем Гоша в память о бывшем генерале Лазаре Гоше, родившемся в Версале.

156

Франциск Ла Селль де Шатобур владеет недвижимостью в Плесси-Селье в Шантеней. В 1838 году сам Пьер Верн планирует купить загородный дом для отдыха в Шантеней, на улице реформ, 29 бис, напротив церкви Сен-Мартен. Именно отсюда летом 1839 года одиннадцатилетний Жюль Верн совершил легендарное бегство и отправился в Индию на трехмачтовом судне в качестве посыльного.

157

Миниатюра 1795 года. См. Henri Jouin. Exposition universelle de 1878 à Paris. Notice historique et analytique des peintures, sculptures, tapisseries, miniatures, émaux, dessins, etc. exposés dans les galeries des portraits nationaux au Palais du Trocadéro, Imprimerie nationale, 1878.

158

Этот портрет Франсуа Рене де Шатобриана 1786 года хранится в историческом музее Сен-Мало. Кроме того, в 1795 году в Нанте Шарль создал первую известную миниатюру. Его картины были на выставке Парижского Салона в 1804, 1808 и 1812 годах. Примерно в 1806 году он переехал в Нант, где в 1825 году получил награду за одну из своих работ. Ему приписывают около двух десятков работ.

159

«Натчез» – ранний неоконченный роман Франсуа Рене де Шатобриана, впервые опубликованный в Брюсселе в 1827 году. Отрывки из него публиковались отдельными повестями «Атала» (1801) и «Рене» (1802). «Атала» станет первым настоящим литературным успехом писателя.

160

Gilbert Prouteau. Le Grand Roman de Jules Verne. Sa vie, Stock, 1979.

161

См. Émilien Maillard. L’Art à Nantes au xixe siècle, E. Monnier, 1888.

162

Jules Verne. Le Siège de Rome. Nouvelle datant de 1854, publiée à titre posthume par Le Cherche-Midi éditeur, in San Carlos, et autres récits inédits, 1993.

163

Extrait des Mémoires d’outre-tombe de François-René de Chateaubriand.

164

В действительности, согласно Конвенции 1864 года последние французские войска оставили Рим 15 декабря 1866 года. Преследуемый запоздалыми угрызениями совести, Наполеон III санкционирует формирование в Антибе корпуса французских солдат под командованием генерала д’Орель де Паладина – «антибского легиона», которым командует полковник д’Аржи и который позже назовут «римским легионом». Среди добровольцев будет и знаменитый Эстерхази, чье предательство станет почвой для дела Дрейфуса.

165

Мюссе А. де. Исповедь сына века. – М.: Время, 2018.

166

Нальберт сдает в аренду комнаты и апартаменты недалеко от религиозных учреждений по очень умеренным ценам. Также довольно популярно другое место для семей и молодых католиков – отель «Ватикан», расположенный в доме № 4 по улице Вье-Коломбье (6-й район Парижа), которым владеет месье Дюре.

167

Кодекс Наполеона – гражданский кодекс Франции 1804 года, закрепляющий основные завоевания буржуазной революции. Далее приводится ст. 21 Кодекса.

168

Циркуляр от 4 марта 1861 года.

169

Анатоль Лемерсье (1820‒1897) избирался от департамента Шаранта и был временным мэром города Сент. Он был ярым противником режима Наполеона III и защитником папской власти, хотя и оставался ревностным республиканцем.

170

Именно в Генте в 1859 году была возрождена идея денария святого Петра. Денарий святого Петра (лат. Denarius Sancti Petri) первоначально был ежегодной данью Папскому Престолу, которая взималась в Англии с VIII века вплоть до 1543 года. При понтификате Пия IX этот термин используется для обозначения добровольного вклада верующих в пользу папства. Он был признан и институционализирован папой Пием IX 5 августа 1871 года в энциклике Saepe venerabilis.

171

Расположен на Кур Сен-Луи в Марселе.

172

«Вместе с Атанасом де Шареттом 18 мая 1860 года в Рим прибыло еще шесть французов и четыре бельгийца. В призывном пункте их включили в состав будущего корпуса франко-бельгийских стрелков. Еще четверо молодых бойцов, которые уже были зачислены в иностранный полк, захотели присоединиться к своим соотечественникам» (ср. Henri Méhier de Mathui-SIEULX, Zouaves pontificaux [1914], Hachette Livre BNF, 2016).

173

В действительности, он был сыном графини де Вьерзон, самой младшей дочери Шарля Фердинанда д’Артуа, герцога Беррийского, которую родила Эми Браун (1783–1876), с ней у него был роман до женитьбы на принцессе Каролине Сицилийской.

174

Битва при Кастельфидардо произошла 18 сентября 1860 года в регионе Марке. Пьемонтская армия участвовала в неравном сражении с войсками понтифика, в результате которого последние понесли поражение (менее 10 тыс. плохо вооруженных солдат папы против почти 39 тыс. пьемонтцев). В итоге королевство Италии аннексировало Марке и Умбрию.

175

Этот гомерический поединок произошел недалеко от фермы Гросетт. Шаретт победил, но раненый офицер укрылся на ферме. Впоследствии этот офицер проявил благородство, защищая зуавов, которые лежали в полевом госпитале, когда пьемонтские солдаты хотели их убить.

176

Два младших брата Атанаса, Фердинанд (1837–1917) и Урбен (1839–1925). Они попали в осаду в Гаэте, но Франциск II умудрился вырвать их из рук Чальдини, забрав их с собой на усадьбу Ла-Мюэтт (ср. François Le Chauff de Kerguenec, Zouaves pontificaux, Imprimerie Oudin, 1890).

177

O. Leruth, L’Affaire du marquis Alfred de Trazegnies d’Ittre (1832–1861), université de Liège, faculté de philosophie et lettres, Département des sciences historiques, année académique 2004–2005.

178

Отель «Минерва», которым управлял француз Жозеф Сове, часто посещали Стендаль и Жорж Санд.

179

Месье Альфред де Лимминге был убит в ночь на 19 апреля 1861 года (ср. Le Petit Courrier de Bar-sur-Seine, le 3 mai 1861).

180

Альфонс Аликс д’Енис (1840–1902) стал приходским священником в Суази-су-Монморанси, затем был приходским священником в городе Вильнев-Сен-Жорж, апостольским администратором в епархии Гваделупы (в городе Бас-Тер) и помимо этого капелланом Почетного легиона. Не исключено, что он знал Эммануэля еще до отъезда. Но можно утверждать наверняка, что они были зачислены в ряды армии в один и тот же день, 18 мая 1861 года.

181

Это то, что нам известно из работы Édouard Terwecoren (s.j.), Collection de précis historiques, littéraires, scientifiques. Mélanges littéraires et scien-tifiques, Imprimerie de J. Vandereydt, 1861. Помимо этого в книге упоминается: «В газете l’Union за май написано: отъезд в Рим продолжается с особым рвением, достойным всяческой похвалы. Нам стало известно, что месье Альф. Аликс д’Енис и Емм. де Шатобур присягнут на верность Святому Отцу».

182

Этот мундир, адаптированный к римской жаре, был выбран виконтом де Бекдельевр (1826–1871), который был курсантом Особой военной школы Сен-Сир (1848). Эта униформа не вызвала восторга у папской курии, которая заявила: «Это поистине французская идея – нарядить защитников Папского Престола как мусульман!» (ср. Quentin Chazaud, «Les zouaves, légendes de l’armée d’Afrique», Guerres & Histoire, n° 14, août 2013).

183

Офицеры, которые в большинстве своем были французами, носили черный сутаж.

184

Папские зуавы часто собирались в этом кафе. Также для этих целей у них была еще одна небольшая забегаловка на улице Кондотти, известная как «Кафе де ля Констанс». И более того, в 1862 году их командир монсеньор де Мерод организовал для них специальный центр: Клуб офицеров понтифика на улице де л’Арко. Ср. Le Temps du 13 avril 1862.

185

Альфонс Аликс д’Енис, регистрационный номер 849, подписавший контракт на воинскую службу в тот же день, что и Эммануэль де Лаваис, станет почетным капелланом папских зуавов. Двадцать лет спустя он даст последнее отпущение грехов главе дома Капетингов, графу де Шамбор, изгнанному и умершему во Фросдорфе. Ср. L’Univers du 7 août 1902.

186

François Le Chauff de Kerguenec. Zouaves pontificaux, op. cit.

187

Жюль-Франсуа Даниэль (1825–1879) был капелланом папских зуавов, а затем и добровольцев с запада.

188

Henri Le Chauff de Kerguenec. Souvenirs des zouaves pontificaux – 1861–1862, Oudin, 1890–1891.

189

Marguerite Bourcet. Un couple de tragédie. Le destin brisé du duc et de la duchesse d’Alençon, op. cit.

190

В частности, в Неттуно весной 1861 года.

191

Le Siècle du 18 juin 1861.

192

Jean-Pierre Viallet. Réactions et brigandage dans le Mezzogiorno péninsulaire (1860–1869), dans Recherches régionales Côte d’Azur et contrées limitrophes, XXIIIe année, 1982, tome IV.

193

Maxime Ducamp. Naples et la Société napolitaine sous le roi Victor-Emmanuel, Revue des Deux-Mondes, XXXIIe année, seconde période, tome 41, 1862.

194

Слово, которое использовалось в те времена зуавами. Происходит от латинского perlustratio, что в переводе означает «дозор, обозрение, осмотр».

195

Супруги Трани прибыли из Марселя на испанском судне 11 июня 1861 года, согласно Correspondance de Rome n° 148 du 13 juin 1861.

196

После длительного пребывания в Ананьи 8-я рота, к которой принадлежал Эммануэль, начиная с октября будет пребывать в Марино близ озера Альбано, в регионе, где часто встречаются Бурбоны Неаполя. Например, с весны 1861 года Франциск II арендовал дворец Феоли в Альбано, бывшую резиденцию Карла VI Испанского (ср. Le Temps du 29 avril 1861).

197

Среди этих семей были Барлуцци, Боэзи, Джентилуччи, Алессандрони, Фиданза и др.

198

Сложившаяся во Флоренции в 60-х годах XIX века группа итальянских художников, отличавшихся свободой композиции и лаконичной манерой письма яркими цветовыми пятнами.

199

Однажды вечером, после празднования Пасхи, она появилась в театре в полностью пурпурном наряде, в котором она выглядела великолепно. Улыбнувшись, он сказал себе, что она надела гарибальдовскую одежду в надежде сплотить вокруг себя молодую Италию. (Ср. Jean-Paul Garnier. Naissance de l’Italie. Le dernier roi de Naples, op. cit.)

200

Nicolas Dufetel, «Italia und Germania». Les séjours italiens de Liszt (1837–1839 et 1861–1886), Études germaniques, vol. 251, n° 3, 2008.

201

Она рассказывает об этом в своей книге: Die Heldin von Gaeta – Tragödie einer Königin, Herbert Eisentraut, Leipzig, 1936.

202

В 1889 году 17-летняя баронесса Мария фон Вечера и кронпринц Австрии Рудольф совершили двойное самоубийство в охотничьем замке Майерлинг. Обстоятельства трагедии семьи долго держали в секрете.

203

Raoul de Broglie, Le Palais Farnèse, op. cit. Рауль де Брольи (1904–1982) был помощником хранителя музея в Конде. Когда-то он был студентом Национальной школы хартий.

204

Amant – с фр. «любовник». – Прим. пер.

205

Этим батальоном командовали генерал – маркиз Жорж де Пиноман, который погиб в бою, и командир Луи де Бекдельевр (впоследствии он был повышен до звания полковника после Кастельфидардо).

206

По поручению Франциска де Бурбона полную реставрацию здания должен был провести принц Пиньятелли, который, в свою очередь, поручил работы архитектору Антонио Чиполле, занимающемуся реставрацией дворца с 1859 года. С июня 1861 года последний начал обустройство новых королевских апартаментов.

207

Simon Sarlin. Antonio Cipolla, architecte du palais Farnèse, Mélanges de l’École française de Rome – Italie et Méditerranée modernes et contemporaines, 122–2, 2010, p. 347–370.

208

Из-за недостатка денег Франциск II добился от папы подписания только двух указов (от 16 апреля и 10 июня), позволяющих ему свободно распоряжаться имуществом, большую часть которого составлял дворец Фарнезе. Официально была сделана только одна оговорка из-за архитектурной ценности дворца Фарнезе. Его Франциск II мог продать только Апостольской палате, то есть Папской налоговой службе (см. Le Gaulois du 1er mars 1910). Другие его владения были освобождены от пожизненных выплат – рабства, которое обязывало свергнутого короля отдавать часть прибыли другим потомкам Фарнезе.

209

Именно здесь была квартира адмирала Роберто Паски, подписавшего капитуляцию Гаэты, министра военно-морского флота в правительстве Франциска II в изгнании.

210

ASN, Archivio Borbone, b. 1618, fo 892–893: Camillo Trasmondo au prince Ruffano, Rome, 3 mai et 17 juin 1861.

211

В Неаполе ее фотографом будет француженка Агриппина Грийе, а в Риме – немец Густав Реглер.

212

Мария Каролина Бурбонская, принцесса Неаполя и Сицилии, была старшей сестрой «Фердинанда-бомбы», Фердинанда II, короля Обеих Сицилий.

213

Jean-Paul Garnier. Naissance de l’Italie. Le dernier roi de Naples, op. cit.

214

François Le Chauff de Kerguenec. Souvenirs des zouaves pontificaux, op. cit.

215

Henry d’Ideville. Journal d’un diplomate en Italie: notes intimes pour servir à l’histoire du Second Empire, Rome, 1862–1866, Hachette, 1872–1873.

216

La comtesse de Ségu. Après la pluie, le beau temps, Hachette, 1871.

217

Stendhal. Promenades dans Rome, Delaunay. 1829.

218

В Париже журнал L’Illustration однажды опубликует гравюру с изображением бывшего короля Неаполя Франциска II и его семьи, бросающего конфетти народу на Корсо (см. L’Illustration du 3 mars 1866).

219

Букет цветов.

220

Эммануэль покинул ряды зуавов 26 января 1862 года. Для многих авторов настоящий «публичный» скандал с фотографиями порнографического характера должен был разразиться в самом начале февраля. Тем не менее во французской прессе, в частности, в издательстве Charivari от 14 декабря 1861 года, появилась информация о существовании этих снимков еще в декабре 1861 года.

221

Ministero delle Armi. Matricole Corpi Esteri, Reggimento Zuavi, vol. 1635 alla matr. n. 850, archives d’État de Rome. Контракты обычно заключались на шесть месяцев или два года, и повторные контракты были привычным делом: 843 зуава заключали контракт один раз, а 76 – дважды (см. Jean Guenel. La Dernière Guerre du pape. Les Zouaves pontificaux au secours du Saint-Siège, Rennes, PUR, 1998).

222

Gigi Di Fiore. L’Ultimo Re di Napoli. L’esilio di Francesco II di Borbone nell’Italia dei Savoia, UTET, 2018.

223

Белисарио Джоджа (1829–1906), художник, специалист по жанровым сценам, будет выставлять свои работы в Риме, Флоренции, Париже и Лондоне. По любопытной случайности Папа Лев XIII наградит его Большим крестом Святого Григория за художественное переписывание на листе пергамента буллы Ineffabilis Deus, le dogme de l’Immaculée Conception, proclamée le 8 décembre 1854, par son prédécesseur Pie IX (см. L’Univers du 24 décembre 1883).

224

См. le Journal des débats du 5 janvier 1862.

225

Через два дня после закрытия карнавала, 6 марта 1862 года, супруги Костанца Ваккари и Антонио Диоталлеви, будут арестованы папскими жандармами за их постыдные рассылки.

226

Консумация (лат. consummatio, «довершение») – термин, употребляемый иногда для одной из составляющих брака, а именно первого осуществления брачных отношений (полового акта).

227

Jean-Paul Garnier. Naissance de l’Italie. Le dernier roi de Naples, op. cit

228

e Jura, volume 11, n° 10, 7 mars 1861.

229

Перевод с французского М.А. Хейфеца (1913). В кн.: Шатобриан. Атала. Рене. Повести. – М.: Камея, 1992.

230

Пер. А. Наймана.

231

L’Opinion du Midi du 4 juillet 1862.

232

Le Vasco-Nunez.

233

Комиссара звали М. Марсаль. Le Temps du 6 juillet 1862.

234

Le Chroniqueur du 20 juillet 1862.

235

Император Франц Иосиф прибыл 13 июля 1862 года в Поссенхофен. Сисси вернется 14 августа 1862 года в Вену.

236

Сисси, Элен, Матильда и Карл Теодор.

237

Франц Иосиф, император Австрии, должен позаботиться о своих интересах в Венето, регионе, находящемся под властью Австрии, который все еще избегает движения Рисорджименто 1859–1860 годов. Наполеон III, ошеломленный потерями в своей армии, предпочел сократить свои усилия по поддержке Кавура и Виктора Эммануила II.

238

В начале августа бывшая королева уезжает из Поссенхофена на воды Зодена. Затем она отправляется в замок Таксис в Регенсбурге. Примерно в сентябре она снова отправляется в Поссенхофен, где встречается со своей матерью и сестрой Сисси.

239

Он же хранитель дома короля Франциска II.

240

Jean-Paul Garnier. Naissance de l’Italie. Le dernier roi de Naples.

241

Франциск II занял свои покои во дворце Фарнезе примерно в начале ноября 1862 года. Le Temps du 14 novembre 1862.

242

Alfonso Scirocco. Dizionario biografico degli Italiani, volume 49, 1997.

243

Brigitte Sokop. Jene Gräfin Larisch, Wien, Köln, Weimar 1985.

244

15 июля 1862 года король и королева Баварии собрались на обед на острове Уорт, на озере Поссенхофен, император и императрица Австрии, а также королева Неаполя (Le Moniteur universel du 20 juillet 1862).

245

Jean des Cars. François-Joseph et Sissi. Le devoir et la rébellion, Perrin, 2017.

246

Старинное заведение в Аугсбурге, отель «Три мавра» был преобразован в 1723 году в великолепное здание в стиле рококо Иоганном Баптистом Гунезрайнером, мастером-строителем из Мюнхена. В XIX веке именно семья Дьюринджеров взяла на себя управление, осуществив капитальный ремонт в 1844 году, который послужил основой для всемирно известного роскошного отеля. 18 императоров и 38 королей останавливались в «Трех маврах» с момента его открытия, не считая Гете и Моцарта. В эпоху нацистов Адольф Гитлер останавливался там во время своего пребывания в Аугсбурге.

247

Король и королева приезжали к Марии Софии два раза в неделю, по средам и субботам. (Gigi Di Fiore. L’Ultimo Re di Napoli: l’esilio di Francesco II di Borbone nell’Italia dei Savoia.)

248

Вирджиния Олдойни, ставшая графиней Кастильоне в результате брака (1837–1899), итальянская шпионка, была любовницей Наполеона III, находившегося на службе в период с 1856 по 1857 год.

249

4 сентября 1860 года.

250

На самом деле это нарушение границ территории было санкционировано Наполеоном, чтобы пьемонтцы могли как можно скорее завоевать Неаполь, чтобы остановить гарибальдийскую революцию.

251

Евангелие от Иоанна 13, 21–32.

252

19 сентября 1846 года.

253

Arthur Hérisson. Les Catholiques français face à l’unification italienne (1856–1871): une mobilisation internationale de masse entre politique et religion, thèse soutenue le 23–11–2018 à Paris I, dans le cadre de l’École doctorale d’histoire de l’université Paris I-Panthéon-Sorbonne (Paris), en partenariat avec Centre d’histoire du XIXe siècle (Paris).

254

Эдуард Тувенель подал в отставку из-за трудностей, возникших у католиков по «римскому вопросу» (15 октября 1862 года). Его сменил Эдуард Друэн де Люйс на посту в министерстве иностранных дел.

255

Дворец Феоли – это бывшая резиденция Карла VI в Испании. L’Opinion nationale du 29 avril 1861.

256

Пьетро Уллоа также является министром внутренних дел и юстиции. То горестное лето он проводит в Альбано с Франциском де Бурбоном, который возвращается в Рим, в Квиринал, только по пятницам. L’Opinion du Midi du du 4 juillet 1862.

257

Этот корсиканский секретный агент, близкий к префекту полиции Пьетри, был вынужден уйти в отставку после покушения Орсини на императора в 1858 году.

258

24 августа 1862 королева Неаполя, которая обитает в Зодене, действительно провела целый день при дворе Нассау, в замке Бибрих в Висбадене.

259

Эта новость вскоре будет опубликована в L’opinione, The Monitore Toscano и la Correspondance de Rome.

260

Речь идет о дочери графа Жозефа Стателлы из семьи принцев Кассаро, генерал-лейтенанта и адъютанта Его Величества короля Франциска II, умершей через несколько дней после отъезда королевы в Баварию примерно в июле 1862 года. Графиня Стателла Берио будет возражать: «Все мои дочери живы. Благодарю бога, что могу заявить, что это повествование во всех отношениях неверное, это клевета». Французские военные власти также будут опровергать это официально.

261

Le Chroniqueur de Fribourg du 24 décembre 1862.

262

После публикаций в Le Confederate du 28 décembre 1862 журналы, итальянские и английские распространяют следующую мысль: королева покинет монастырь Аугсбург только при условии, что папа одобрит ее развод с королем Франциском, и все хорошо к этому отнесутся, она вернется в Рим, и Франциск не выскажет никаких возражений. Что касается причины развода, то она, само собой разумеется, будет из тех, по которым церковь признает аннулирование священного брака.

263

Этот замок, окруженный очаровательными садами и расположенный в конце набережной мюнхенского Английского сада, принадлежит герцогу Максу Баварскому.

264

Шпатц, графиня Трани, прибыла в Аугсбург 20 октября 1862 года, затем она отправилась в Рим через Женеву, а затем в Марсель в сопровождении своего мужа. Le Journal de Genève du 25 octobre 1862.

265

Старший брат Марии Софии входил в состав четвертого конного полка, находившегося в гарнизоне в Аугсбурге. На табличке, расположенной в настоящее время по адресу: Максимилианштрассе, 87, указано место, где он проживал со своей женой Генриеттой Мендель. Именно по этому адресу, расположенному в пятистах метрах от монастыря, где Мария София родила Дэзи, родилась и графиня фон Лариш-Валлерзе.

266

Le Journal de Genève du 19 février 1863 упоминает об этом слухе. В L’Écho des vallées du 15 janvier 1863 сообщают, что королева Неаполя, возможно, проведет два месяца в Ницце, прежде чем вернется в Рим.

267

Jean-Paul Garnier. Naissance de l’Italie. Le dernier roi de Naples.

268

Напомним, что сводный брат Франциска граф де Трани находился в Баварии за месяц до родов Марии Софии. Там он нашел Шпатц, свою жену. Информация из Le Journal de Genève du 25 octobre 1862.

269

В своих личных записках от 31 августа 1862 года он выражает сожаление по поводу того, что его жену удерживает в Германии состояние ее здоровья. L’Ultimo Re di Napoli. L’esilio di Francesco II di Borbone nell’Italia dei Savoia.

270

Марсельеза Нина Риццо, услуги которой стоили целое состояние, шпионила за ней (Jean-Paul Garnier, Naissance de l’Italie. Le dernier roi de Naples).

271

Marie-Louise von Wallersee Larisch. Sissi’s vergessene Schwester. Die Heldin von Gaeta, Leipzig, 1936.

272

Henry d’Ideville. Journal d’un diplomate en Italie, Journal d’un diplomate en Italie.

273

Le Mémorial diplomatique от 28 июня 1863 года.

274

La Gazette du Valais от 27 августа 1863 года сообщает, что она сильно страдает и что ее и без того болезненное состояние продолжает ухудшаться.

275

Journal des villes et des campagnes du 11 mai 1886.

276

Le Courrier du Gard du 20 mars 1868.

277

Покинув свою сестру Сисси, Мария София приехала погостить несколько дней на виллу Леони на берегу озера Штарнберг. В том же году в замке Гаратсхаузен был ее брат Людвиг, отец графини Марии Луизы фон Лариш-Валлерзе.

278

Жан-Франсуа́ Шампольо́н – французский востоковед-египтолог, сумевший расшифровать надпись на знаменитом Розеттском камне и тем самым сделавший возможным чтение египетских иероглифов.

279

Прозвище дано от названия замка Поссенхофен.

280

Персонажи пьесы Кальдерона «Жизнь есть сон».

281

Однако эти господа представились как «друзья» покойной и ее семьи, поскольку в гражданском праве, как и в каноническом праве, признание отцовства ограничивается до четвертой степени родства.

282

Лаура Жозефина де ла Селль де Шатобур умерла 29 августа 1867 года, вскоре после того, как Эммануэль и Дэзи вновь появились в Париже.

283

По словам моей бабушки, он передал письменное завещание своей сестре.

284

В личном деле Эмиль Берто описан так: рост 1 м 62 см, каштановые волосы, овальное лицо, открытый лоб, красные глаза со шрамом над правым глазом.

285

Эмиль Берто, кстати, оставит этот дом надолго после смерти Дэзи (см. Bulletin municipal officiel de la Ville de Paris du 4 août 1891).

286

Бюро нотариуса Полетнича находилось по адресу: дом 116 в предместье Сент-Оноре. Лаваисы жили в доме 124.

287

Jean-Louis Halpérin, «Chapitre 2: Les retouches du droit familial», Histoire du droit privé français depuis 1804, PUF, 2012, p. 207–244.

288

Якоб Риттер фон Тюрк (1826–1912), о котором ходят слухи, что он был родным сыном Людвига I Баварского, был тогда первым капелланом монастыря Святого Ульриха в Аугсбурге. Он станет придворным капелланом королевской семьи и духовником короля Людвига II.

289

Она перейдет в католичество в 1874 году к сильному неудовольствию императора Вильгельма и Бисмарка.

290

Презрительная кличка, которую католики давали кальвинистам. – Прим. пер.

291

Филипп Меланхтон (1497–1560) – немецкий религиозный философ-гуманист, теоретик Реформации, сподвижник, друг и оппонент Лютера и Кальвина. В тексте речь идет о его «Аугсбургском вероисповедании», по-новому трактовавшем вопросы религиозных таинств, веры и греха, свободы воли.

292

Это скульптуры авторства Эргота Бернхарда Бендля. Сообщается, что он создал их примерно в 1725 году.

293

Уютный. – Прим. пер.

294

«В двадцать три? Ужасно!» – Прим. пер.

295

Это те же самые имена, которые были указаны моим прапрадедом в свидетельстве о смерти. Там нет дополнения к имени София в том виде, в каком оно фигурирует в документах господина Эрнеста Полетнича, касающихся Дэзи.

296

Исполнено 14 сентября 1868 года.

297

Всемирная выставка 1867 года, также называемая Всемирной выставкой искусства и промышленности, проходила с 1 апреля по 3 ноября 1867 года на Марсовом поле, в Париже. Там были представители сорока одной страны.

298

Le Figaro du 8 septembre 1867.

299

Эта вилла была расположена на холме Карабасэль.

300

Le Chroniqueur du 17 août 1867.

301

Paul Huguet. Les Victoires de Pie IX sur les Garibaldiens, en 1867, et les soldats du pape devant l’histoire, R. Ruffet, 1868.

302

Молодой граф де Кальтаджироне умрет вскоре после своей матери.

303

Согласно Конвенции от 15 сентября 1864 г., Италия обязалась уважать папское государство и учредить свою столицу во Флоренции, колыбели итальянского языка. Взамен Франция обещала вывести свои войска в течение двух лет. Но если пьемонтцы больше не могли действовать официально, они поддерживали преследование Гарибальди и его краснорубашечников.

304

22 октября 1867 года.

305

25 октября 1867 года. Этими зуавами командовал некий Луиджи Росси. Джудитта была беременна четвертым ребенком, ее муж и 12-летний сын будут убиты одновременно.

306

3 ноября 1867 года.

307

В частности, антибский легион или римский легион, своего рода легион, служащий папе, сформированный из французских добровольцев и «уполномоченный» военным министром Наполеона III. Злосчастная публикация отчета генерала де Фэйли, радостно сообщающая, что новые «охотничьи ружья сотворили чудо» в бою против националистов, заставит итальянцев говорить, что «Ментана убила Мадженту». В то же время символ франко-французского раздора, Виктор Гюго раскритикует эту «резню» патриотов и французское предательство в своем стихотворении «Ментана», однако Сен-Сир-л’Эколь засчитывает эту «победу», чтобы получить пятьдесят второе поощрение.

308

В частности, два француза: Шуто, раненный бомбой в ногу, которую немедленно ампутировали, и Бержерон, раненный в руку пулей (см. L’Univers du 7 janvier 1868).

309

La Liberté, 23 avril 1880.

310

С 1861 года в армии зуавов есть несколько машин скорой помощи и комнаты в Оспедале Сан-Спирито, который стал военным госпиталем с корпусом постоянных врачей и медсестер. Следует подчеркнуть роль доктора Винченцо Винченти, корсиканского врача (1826–1893). Он станет главным хирургом в военном госпитале Сан-Спирито. После взятия Рима, сам будучи ранен, он оставался там некоторое время и лечил зуавов, а затем уехал в Шаретте во Франции, где он отвечал за машины скорой помощи добровольцев с Запада.

311

La Croix du 5 septembre 1884.

312

Другие госпитали, меньшие по размеру, также принимали больных и раненых в Риме: Сан-Онофрио, госпиталь Бельгийских братьев на Плацца Пиа, испанский госпиталь, больница братьев Святого Иоанна Божьего, лазарет Св. Терезы недалеко от Квиринала (см. Жан Генель. «Служба здравоохранения, заболеваемости и смертности в Папском полку зуавов в Италии (1861–1870)», История медицинских наук, том XXIX, № 3, 1995 г.).

313

Эммануэль де Лаваис родился в Париже 3 апреля 1836 года.

314

20 мая 1868 года.

315

Элен и Эммануэль Берто. Юная Элен умрет преждевременно.

316

Marguerite Bourcet. Un couple de tragédie. Le destin brisé du duc et de la duchesse d’Alençon, op. cit. 2. François avait déclaré sol.

317

В 1862 году Франциск торжественно заявил, что он никогда не покинет итальянскую землю добровольно. Однако в 1869 году он получил от короля Пруссии письмо из Потсдама от 3 июня, в котором предлагалось предоставить ему королевские апартаменты в Берлине (см. Le Gaulois du 11 juillet 1869). Обнищавший Франциск II серьезно рассматривал это предложение. В самом деле, если бы он согласился, итальянское правительство должно было бы выплачивать ему фиксированную пенсию, которая приравнивалась бы к той выплате, на которую бывший король мог претендовать на основании частного права (см. Le Siècle du 28 juillet 1869).

318

Об этой беременности принцессы Маргариты Савойской было официально объявлено 21 апреля 1869 г. (см. Frédéric Le Moal, Victor-Emmanuel III, Perrin, 2015).

319

La Presse du 18 novembre 1869.

320

Сисси была прислана вместо себя супругой императора Австрии Фердинанда I, которая убедила своего мужа отречься от престола в 1848 году в пользу его племянника Франца Иосифа. Эта женщина также являлась сестрой матери Франциска II.

321

Ребенок родился в половине шестого утра.

322

Елизавета (Сисси), императрица Австрии и королева Венгрии, родилась 24 декабря 1837 года.

323

Jean des Cars, François-Joseph et Sissi. op. cit.

324

Gigi Di Fiore, L’Ultimo Re di Napoli…, op. cit.

325

La Liberté du 5 janvier 1870.

326

Она работала над возвращением Марии Софии в Рим и выступала против ее брата, который высказался за разлучение супругов.

327

Pierre-Sébastien Laurentie, Adrien Camusat de Riancey, Henry Camusat de Riancey, Lettres sur Rome, Collection XIX, 2016.

328

La Gazette du 12 février 1868.

329

Frédéric Le Moal, Victor-Emmanuel III, op. cit.

330

Le Gaulois du 28 janvier 1870.

331

В 1859 г.

332

Эта статуя, которую называли шедевром Хосмер, венцом ее творения, где Мария София позирует с пушечными ядрами у ног, исчезла. Не ясно, была ли эта работа заказана королевой или стала личной инициативой художника или другого спонсора. Создав ее в 1869 году, Харриет Хосмер в последний раз видела статую в 1891 году в Касл-Ашби, в доме Уильяма Комптона, маркиза Нортгемптона.

333

Harriet Hosmer, Letters and Memories, Cornelia Carr, 1913.

334

Это выражение использовал друг Харриет, британский художник и скульптор Фредерик Лейтон, чтобы описать ее.

335

Это мастерская под номером 5 согласно Guide Baedeker: «L’Italie centrale et Rome», volume 2 de 1869.

336

Она осталась без матери, а затем потеряла и сестру.

337

Cosmopolitan Art Journal, vol. 3, n° 5 (dec. 1859).

338

Так их насмешливо назвал писатель Генри Джеймс.

339

В эту группу входили такие женщины, как Энн Уитни, Эмма Стеббинс, Эдмония Льюис, Луиза Лендер, Маргарет Фоули, Флоренс Фриман и Винни Рим.

340

Мария София уехала вечером 16 апреля 1870 года. Она отправилась морем в Анкону. В Триесте ее ожидал императорский поезд, который должен был доставить ее в Вену. Франциск покинул Рим 21-го числа того же месяца.

341

Fondazione Roma / Arte Misei, Strenna dei romanisti. Natale di Roma, 2011. Ab U.c. MMDCCLXIV.

342

Атанас де Шаретт охранял ворота Сен-Жан-де-Латран.

343

Указ Non Expedit был принят 29 февраля 1868 года. Только после заключения Латеранских соглашений 1929 года отношения между папством и итальянским государством были урегулированы.

344

Капитан де Фумель.

345

После битвы при Толбиаке, в которой Хлодвиг одержал победу над алеманами в 496 году, король франков, женившийся на христианке по имени Клотильда, обратился в никейскую веру вместе со своими солдатами. Хлодвига крестил епископ Реймса Реми.

346

Alain Pichon. Les Zouaves pontificaux, Éditions Hérault, 2017.

347

В 1870-х годах Мария София регулярно ездила в Соединенное Королевство. Она пребывала на острове Уайт с конца сентября до начала ноября 1874 года. Она посещала Лондон в июне 1875 года. Накануне 1876 года она снова вернулась в Англию и уехала только в начале июня того же года. Наконец, в середине осени 1877 года она встретилась со своей сестрой-императрицей в Нортгемптоне, куда дамы отправились охотиться на лисиц.

348

Члены дома Орлеанов были изгнаны с национальной территории законом от 26 мая 1848 года. Но в 1870 году вторая империя пала, и 8 июня 1871 года этот закон об изгнании был отменен.

349

23 февраля 1883 года указом Жюля Греви он был исключен из армии, как и герцог Шартрский.

350

Генерал Атанас де Шаретт отказался позволить своему «легиону» участвовать в подавлении Парижской коммуны не из сочувствия ее делу, а потому, что он не был готов воевать против других французов.

351

Они установлены на втором этаже Гранд-отеля, сообщает газета. La Liberté du 23 février 1872.

352

Он был построен примерно в 1860 году и стоил 150 000 франков, включая землю.

353

La Liberté du 12 novembre 1874.

354

Который жил на улице Тронше, 28, в восьмом округе Парижа, очень близко к отелю де Вуйемон.

355

Бывший капитан Неаполитанского флота.

356

Мария Кристина Фердинанда де Бурбон, принцесса Обеих Сицилий (1829–1833), является тетей Франциска II и сестрой «короля-бомбы».

357

В 1870-х годах король и королева Ганновера, король Франциско де Асис, дон Карлос и герцогиня Мадридская, королева Кристина, их королевское высочество принц Оранский, граф и графиня Трапани, граф и графиня Казерты арендовали себе жилье на постоянной основе в Париже (см. Le Constitutionnel du 2 avril 1877).

358

Он проживал на авеню Монтень, 27, затем в 1885 году переехал на улицу Галиле, 39, в восьмом округе Парижа.

359

Во время войны в 1870 году Национальная оборона следила за тем, чтобы отряды бывших противников не оказывались бок о бок на поле боя. Джузеппе Гарибальди возглавил армию Вогезов, чтобы обеспечить защиту дороги в Лион от прусских армий. Он принял участие в битве при Дижоне и Шатийон-сюр-Сен.

360

Это назначение произошло 27 января 1871 года. См. Jacques de Faye. Histoire du général de Sonis, Bloud et Barral, 1891.

361

После падения империи законный претендент сделал невозможным восстановление, отказавшись отдать белый флаг своих предков.

362

Резиденция Национального комитета обетов какое-то время располагалась на улице Матюрен, 47, в здании, где умерла Дэзи.

363

Это собрание депутатов, избранное в феврале 1871 года, которое проголосовало за возведение базилики Святого Сердца Иисуса раскаявшейся и верной Францией.

364

Генерала де Шаретта изобразили на мозаиках апсиды церкви Монмартра, справа от Иисуса Христа.

365

Очень набожный генерал де Шаретт вел службу как можно чаще и читал молитву несколько раз в день.

366

La Ville lumière: anecdotes et documents historiques, ethnographiques, littéraires, artistiques, commerciaux et encyclopédiques, Direction et administration, 1909.

367

Ежедневно около 9 утра она занималась верховой ездой.

368

Ровно через три года после потери этого мальчика Сисси, оставшаяся в Сассто-ле-Мокондюи, в свою очередь, упала с… Зуава – своего коня. Вероломная графиня Лариш заставила людей поверить в то, что, если императрица оставалась прикованной к постели во время своего пребывания в Приморской Сене, то это произошло не из-за этого несчастного случая, а из-за мучений во время тайных родов («дело Занарди-Ланди»). Между двумя эпизодами существуют тревожные рифмы: падение с лошади, потерянный ребенок, зуав, маленькая девочка, спрятанная у Марии Софии; падение с лошади по имени Зуав и тайный ребенок, «обнаружившийся» у Сисси.

369

Дэзи действительно жила с Лорой Берто де Лаваис, сестрой зуава. С другой стороны, графиня Лариш ошибалась, утверждая, что последняя скорбит, потому что только что потеряла мужа. На мой взгляд, речь может идти о скорби по ее брату, биржевому маклеру Адольфу де Лаваису, который умер 16 июля 1877 года.

370

Из публикации в La Liberté от 20 декабря 1875 года мы знаем, что королевская чета прекратила аренду своего дома в Сен-Манде. Мы также помним, что арендная плата в Сен-Манде, предоставленная Франциску, была снижена до 1875 года (18 000 вместо 20 000 франков) в связи с проведением многочисленных работ.

371

Франциск II действительно испытывал трудности с 1870 по 1884 год, когда умерла императрица Мария Анна, вдова Фердинанда I, из Австрии, которая также была его тетей по материнской линии. По завещанию Марии Анны ее состояние было разделено между королем Неаполя и другими наследниками.

372

В 1881 году.

373

Герцог Омальский проживал на улице Фобур-Сент-Оноре, 129.

374

Этот отель, открытый в 1830 году госпожой Сесиль Вильмон, принимал высокопоставленных гостей. Так, например, король Голландии в 1863 году, монсеньор Марески, секретный агент папы, в 1872 году, принц Меншиков в 1874 году, граф Випфен, посол Австро-Венгрии, в 1876 году, принц Швеции Оскар, принц и принцесса Меншиковы в 1880 году, принцесса Долгорукая, вдова царя Александра II, в 1883 году, бывший правитель Египта Исмаил-паша в 1884 году, граф Вальбом, министр Португалии, в 1886 году, граф Торниелли, посол Италии в Испании, и лорд Литтон-Бувер, посол Англии, в 1888 году, принцесса Лиза Трубецкая в 1891 году. Джузеппе Верди сочинял здесь «Дона Карлоса», а Поль Бурже жил во время войны 1914 года. В 1930-х годах «Вильмон» стал культурным центром под влиянием Роберта и Мари, двух литературных последователей Альберта Делле Донна, нового владельца с 1919 года. С того момента Макс Жакоб, Жан Кокто, Жак и Раиса Маритен, Феликс Юсупов, Луиджи Пиранделло, Поль Моран, Анна де Ноай, Роберт Деснос, Морис Сакс, Морис Ростан, Леон-Поль Фарг, Альфредо Пина и Фрэнсис Пикабиа стали частыми гостями в «Вильмоне».

375

По тем же причинам она однажды стала покровительницей известного скульптора калабрийского происхождения Франческо Ла Монака (1882–1937). Он познакомился с королевой примерно в 1914 году. Она заказала у него репродукции религиозных сюжетов и серебряные фигурки танцовщиков Дягилева, предназначавшиеся царю и его жене по случаю годовщины их серебряной свадьбы. Когда разразилась война, этот заказ был прерван. Осталось только изображение Тамары Карсавиной.

376

Доде А. Короли в изгнании. – М., 1964.

377

Генерал Чальдини был послом Королевства Италии во Французской Республике с 1876 года до своей отставки в 1882 году.

378

Gigi Di Fiore. Gli ultimi giorni di Gaeta. L’assedio che condannò l’Italia all’unità, op. cit.

379

Jules-Paul Tardivel. Vie du pape Pie IX: ses œuvres et ses douleurs, J. N. Duquet, 1878.

380

Jules-Paul Tardivel. Vie du pape Pie IX: ses œuvres et ses douleurs, op. cit.

381

L’Avenir républicain du 8 septembre 1878.

382

Le Moniteur universel du 9 juillet 1880.

383

Victor Hugo. Actes et paroles. Pendant l’exil, Michel Lévy frères, 1875.

384

Епископ де Чезаре, затем отец Корнальго.

385

Американская художница провела целую неделю с королевской четой в Гаратсхаузене. Стоит отметить, что она иногда приезжала в Мюнхен по работе, в частности, в мюнхенские Королевские литейные цеха.

Осенью 1876 года она также наткнулась на королевскую чету в Англии.

386

Harriet Hosmer. Letters and Memories, London, John Lane at the Bodley Head, 1913.

387

Даже если Мария София устраивала несколько званых обедов, то она не принимала никого. Она делала исключение лишь для барона и баронессы де Ротшильд в их великолепном отеле на авеню де Монсо, 47, восьмой округ Парижа.

388

Помимо Висконти попытку экранизировать «В поисках утраченного времени» предпринимал Джозеф Лоузи с Гарольдом Пинтером. Королеву Неаполя должна была сыграть сама Каллас.

389

В 8 утра, затем в 14 часов.

390

Летом 1886 года, через несколько месяцев после смерти Дэзи.

391

Как и барон де Мако, графиня де Пуртале, маркиз де Масса, принц де Саган, графиня Греффуль и маркиза де Контад.

392

Часовня, которую посещали Бурбоны и генерал де Шаретт каждый год 21 января.

393

В «Леопарде» Джузеппе Томази ди Лампедуза Дон Калоджеро Седара, отец Анжелики, – богатый выскочка, мэр Доннафугаты.

394

Многоместная повозка на конной тяге, вид городского общественного транспорта. – Прим. пер.

395

Пруст М. В поисках утраченного времени. Полное издание в 2 томах. Том 2: Содом и Гоморра. Пленница. Беглянка. Обретенное время / Перевод А. А. Франковского. – М.: АЛЬФА-КНИГА, 2009.

396

Особенно с 1880 по 1884 год.

397

Марсель Пруст впервые посетил Кобург примерно в десять лет со своей бабушкой, а Ульгат, находящийся в трех километрах от него, примерно в 13 лет со своими родителями. Достаточно сказать, что он посещал эти станции в те же годы, что и «королева-воин». Повзрослев, между 1907 и 1914 годами, он продолжал часто бывать в Ульгате, так как регулярно посещал флориста этого города, господина Лероссиньола.

398

Популярное в XVIII и XIX веках приспособление для купания на морских пляжах, позволявшее мужчинам и женщинам купаться, сохраняя правила приличия тех времен. Представляло собой крытую повозку с деревянными или брезентовыми стенками. Купальные машины были необходимой частью пляжного этикета, они скрывали купальщиков от посторонних глаз. – Прим. пер.

399

Полковник Берто руководил артиллерийскими строительными мастерскими в Верноне. Королева вполне могла сделать остановку на поезде по пути в Ульгат или из него. Как вариант, Мехтильда и Дэзи могли легко съездить на море на несколько дней.

400

Если этот павильон не является бывшей собственностью Эммануэля де Лаваиса в Везине, то, возможно, тот дом находится в Аржантее. В самом деле, в мае 1894 года в прессе было много шума по поводу смерти семнадцатилетнего юноши Анри Фуке, молодого подмастерья, который случайно проник в жилище отставного офицера по имени Берто, который жил один с единственной служанкой. Адрес этого павильона – авеню де Шанзи в Аржантее. См. Journal des débats politiques et littéraires du 23 mai 1894 и Le Cri du Peuple du 3 juin 1894.

401

Последний налог на дом Эммануэля де Лаваиса был оплачен через четыре года после его смерти отцом зуава.

402

Кстати, в то время в парке в Везине был ипподром и проходили скачки.

403

Возможно, речь идет о ресторане Паоло Броджи «В городе Неаполь», расположенном на улице Лаффит, 24, или о «Галлиани», расположенном по адресу 10–12 Passage des Panoramas.

404

Согласно записям актов гражданского состояния Парижа, за титулом «графини С.», которая жила на улице Гамбиж, 3, в Париже, скрывалась вдова некоего Станисласа Сюрро де Сирей, урожденная Лео де Вальфор-Кенель, из Бельгии.

405

Le Gaulois du 23 février 1892.

406

В том же году он нарисовал La breccia di Porta Pia – сцену прорыва ворот Порта Пиа в память о взятии Рима войсками Виктора Эммануила в 1870 году.

407

Это Crociato, католическая газета Неаполя, с которой связались по поводу публикации этого обращения к королю Франциску II с требованием его возвращения (см. L’Univers du 28 janvier 1881). Неаполитанская газета La Discussione преследовалась за публикацию статьи, в которой редакция выразила свои пожелания Его Величеству королю Франциску по случаю годовщины его рождения (см. L’Univers du 11 octobre 1886).

408

В то время он проживал на бульваре д’Аркол, 32, в Тулузе.

409

Ее отец, брат Эммануэля, долгое время жил в Алжире, где руководил железными дорогами. Когда он умер, маленькая Габриэль в основном росла в Кот-д’Ор, а затем в семье своей матери, Борн-де-Мартинекур. У Габриэль был старший брат Шарль Мари Роже де Лаваис, который умер 7 ноября 1881 года в семье Берто в Верноне в возрасте 22 лет.

410

Барон де Гарревак был прадедом Камиллы и Мадлен д’Эгуэвив де Малар – этих «примерных девочек» 1858 года. Обе сестры регулярно останавливались в Шато-де-Верфей со своими родственниками по отцовской линии. Они похоронены в тридцати километрах от Гарревака на городском кладбище, как и их брат Луи Наполеон, крестный сын Наполеона III и императрицы Евгении, крещенный в Тюильри.

411

Графиня де Сегюр, урожденная Софья Федоровна Растопчина, – французская писательница русского происхождения. Одна из прославивших ее детских автобиографических книг называлась «Примерные девочки».

412

Это мы узнали от графини Лариш из ее мемуаров.

413

Сын полковника Берто, Эммануэль Жан Ахилл родился 28 декабря 1864 года в Тулузе. На момент смерти Дэзи он находился в Венсене в качестве сержанта артиллерийского полка. Когда Эмиль умер в 1897 году, он все еще был парижанином и жил по адресу: улица Агессо,1, в восьмом округе Парижа. Он умер неженатым 22 сентября 1935 года в Сен-Жан-де-л’Он. Его младшая сестра Анн Лор Элен родилась 18 июня 1866 года в Лионе и умерла раньше Дэзи, 27 января 1884 года в Верноне, в доме своего отца, который тогда руководил военной строительной мастерской на авеню Капуцин.

414

Согласно декларациям о праве на наследство № 822 от 28 июня 1886 г. и № 1174 от 19 сентября 1888 г., после ее смерти состояние Дэзи было определено следующим образом: она была владелицей (в полной или совместной собственности) дома в Везине и дома, расположенного по адресу: улица Фобур-Сент-Оноре, 86, в четырехстах метрах от отеля «Вильмон». Она получала годовой доход в размере 9000 франков, владела акциями компании Mokta El Hadid, которая управляла железными рудниками в Алжире, и акциями страховой компании Le Soleil. У нее также были некоторые другие ценные бумаги в Caisse des Dépôts et Consignations. (См. Documents DQ 8 1797 et DQ8 1827 des Archives de Paris.)

415

Франциск и Мария София переехали в отель «Вильмон» примерно 16 декабря (см. Le Gaulois и Le Figaro du 16 décembre 1885).

416

Этот знаменитый поезд стал называться Восточным экспрессом только в 1891 году.

417

Незадолго до ее смерти Атанас де Шаретт, ее муж, заставил ее поцеловать свой меч. См. Adéodat et Emmanuel Dufournel, officiers aux zouaves pontificaux, Desclée de Brouwer et Cie, 1898.

418

22 января 1865 год.

419

Le Figaro du 9 janvier 1886.

420

Графиня Лариш упомянула именно этот стих.

421

Издание Gaulois от 16 января 1886 года сообщало, что в том году день рождения короля в отеле «Вильмон» был отмечен приемом «в самом тесном кругу».

422

Незадолго до своего убийства Сисси должна была отправиться в путешествие с королевой Неаполя и герцогом Алансонским в Париж, чтобы увидеть портрет герцогини, погибшей на Благотворительном базаре, который мастер только что закончил. Но ей пришлось отказаться от этого визита, так как она была вынуждена уехать на юг из-за сильных неврологических болей.

423

Jules Huret, La Catastrophe du Bazar de la Charité, 4 mai 1897.

424

В середине 1880-х годов она жила по адресу: 9 avenue Kleber, Paris 8e.

425

О смерти герцогини Алансонской было объявлено в ратуше 8-го округа Парижа только через неделю после катастрофы, 11 мая 1897 года.

426

Michel Winock. «L’incendie du Bazar de la Charité», L’Histoire n°2, juin 1978.

427

Le Moniteur universel du 10 juin 1897.

428

Cosmopolitan Art Journal, vol. 3, n°5 (dec. 1859), p. 214–217.

429

Участок № 63, раздел AI обновленного кадастра 1938 года коммуны Нейи-сюр-Сен.

430

С 1911 года она будет обходиться пятью слугами: Лизой Ферри (родилась в 1881 году), Жозефиной Лансиа (1876 год) и Кретано Массала (1881 год). Баварский консьерж Йорг Хофманн (родился в 1873 году в Мюнхене) находится там со своей женой Урсулой (родившейся в 1873 году в Роттахе в Баварии) и их маленьким сыном Георгом (родившимся в 1904 году в Мюнхене): см. Архивы Hauts-de-Seine / Перепись города Нейи-сюр-Сен 1911 года / стр. 281.

431

С 1896 года до своей смерти в 1923 году французский писатель, журналист и политик Морис Баррес жил на бульваре Майо, 100, в Нейи.

432

Робер де Монтескью-Фезенсак живет в Павильоне муз на бульваре Майо, 96, в Нейи.

433

Panhard и Dion-Bouton – одни из первых в мире компаний, начавших серийный выпуск автомобилей.

434

Journal Le Soleil du 20 avril 1910.

435

В 1878 году Франциск II не преминул опубликовать протест против воцарения Гумберта I в части, касающейся бывшего Неаполитанского королевства (см. Le Gaulois du 29 janvier 1878).

436

Мария, его жена, Доменико и Оноре, его сыновья.

437

Большинство этих детей были родом из Фонтана Лири и Роккасекка.

438

Тенардье – главный отрицательный персонаж романа Виктора Гюго «Отверженные», «воплощение хищнического эгоизма, человеконенавистничества и лицемерия».

439

Возраст этих детей был от 11 до 18 лет. Французский закон от 2 ноября 1892 года предусматривал, что дети не могут быть приняты на работу на фабрики до достижения 13-летнего возраста. Предприниматели обошли это, потребовав от родителей жертв предоставлять свидетельства о рождении старших братьев.

440

Их работа заключалась в том, чтобы набирать жидкое стекло и относить его из печи к рабочему.

441

Три маленькие жертвы – это Антонио Капуано, Бенуа Скаппаличи и Феликс Приоли (или Фрайоли, согласно газетам).

442

Она будет делать постоянные пожертвования на благотворительность в хоспис в Плен-Сен-Дени, где будут принимать маленьких итальянцев. См. Giovanni Ansalado. Intervista alla Regina Maria Sofia, Corriere della Sera, ноябрь 1924 г.

443

Эта работа, опубликованная в 1903 году, также будет адаптирована для кино Джорджо Капитани с Массимо Серато в 1955 году.

444

Мы знаем, что когда арестовали семейную пару Возза, в живых осталось двенадцать подростков. В 1901 году «королеве-воину», которая все еще живет на бульваре Майо, 126, в Нейи-сюр-Сен, прислуживает, в частности, Луиджи Капоруссо, 14 лет. Он самый молодой и единственный несовершеннолетний среди всего персонала.

445

Эмилия Доменика Боккардо родилась в Палермо 29 ноября 1876 года. Она была дочерью покойных полковника Боккардо и Виттории Риструччи. Вышла замуж в Париже 22 января 1910 года в ратуше 1-го округа, затем в церкви Сен-Рош за Артуро Мария Марчеллино Гаспаре Ламберто Баттистелла, родившегося 24 сентября 1870 года в Кодройпо (Италия). До этого брака Эмилия была любовницей капеллана королевы Бруно Тедески, которому она родила двоих детей. Разъяренный любовным романом Эмилии и Артуро, прелат обвиняет двух влюбленных в ограблении его квартиры в Нейи. Он будет приговорен к шести месяцам тюремного заключения без отсрочки исполнения приговора и 25 000 франков в качестве компенсации ущерба и процентов за клевету. См. Le journal от 7 октября 1910 г.

446

Антон Румпельмайер (1832–1914), австрийский кондитер, известный как Антуан Румпельмайер, работал в Ментоне, Каннах, Ницце и Экс-ле-Бене, где Сисси познакомилась с его продукцией и присвоила ему звание Хофцукербекера («Придворного кондитера»). В 1903 году он открыл магазин на улице Риволи, 226, в Париже, который будет носить имя «Анджелина» – вдовы его сына Рене и станет местом встречи высшего парижского общества.

447

Книга Габриэле д’Аннунцио «Девы скал» (Le Vergini delle rocce) вышла в 1895 году и была переведена на французский язык в 1897 году Кальманном-Леви. Писатель находился в отпуске и жил в отеле Meurice, когда встретил королеву Неаполя в чайной «Анджелина».

448

В 1883 году на острове Искья в Неаполитанском заливе произошло ужасное землетрясение. Среди жертв было много представителей римской и неаполитанской аристократии, которые отправились на водный курорт Казамиччола. Услышав эту новость, как писали газеты, Мария София упала лицом вниз на землю (см. Le Figaro du 8 août 1883). Еще одно землетрясение, на этот раз в Калабрии, убьет 5000 человек в 1905 году.

449

Le Gaulois du 23 mai 1906.

450

Этот конкурс организован газетой Le Gaulois (см. Le Gaulois du 12 juillet 1906) во Дворце Глас, нынешнем театре Ронд-Пойнт Елисейских Полей на авеню Франклина Д. Рузвельта в Париже.

451

La Liberté du 9 juillet 1906.

452

В романе «Вице-короли» («Les Vice-Rois»), опубликованном в 1894 году, Федерико де Роберто предполагает, что национальное объединение позволило остаться у власти наименее добродетельным представителям старой системы. Что касается Джованни Верги, он также описывает постунитаристское разочарование в своем самом известном романе «Семья Малаволья» (I Malavoglia), опубликованном в 1881 году.

453

Когда Франциск II умер в Арко, Мария София была в Париже. Она только что вернулась в отель де Вуймон, где ожидала неминуемого возвращения мужа (Le Gaulois du 3 décembre 1894).

454

Организовано компанией Forti e liberi.

455

В апреле 1897 года король Италии уже был жертвой попытки анархистского нападения.

456

Цитата Петра Кропоткина в издании Le Révolté du 25 décembre 1881.

457

Note de la Sûreté générale intitulée «L’ex-reine de Naples et les anarchistes italiens», 1913. Référence F/7/13068, archives nationales (Pierrefitte).

458

Angelo Insogna. François II de Naples, Delhomme et Briguet, 1897.

459

В частности, Малатеста, Малато и Чианкабилья.

460

Gil Blas du 31 janvier 1913.

461

У него было двое внебрачных детей от Эмилии Боккардо, управляющей магазином Calabrian Works.

462

Жокеями Марии Софии последовательно были господа Фрост, Люк, Лейн, Гуч, Уэйр, Крикмир, Чайлдс и Брукбэнкс.

463

Le Gaulois du 24 octobre 1900.

464

Le Gaulois du 26 juillet 1901.

465

С. Романини родом из Кьюзи. Он приехал во Францию в 1898 году и был компаньоном некой Марии Чиолины, владелицы винного магазина (см. Enrico Tuccinardi et Salvatore Mazzariello. Architettura di una chimera. Rivoluzione e complotti in una lettera dell’anarchico Malatesta reinterpretata alla luce di inediti documenti d’archivio, Universitas Studiorum, 2014).

466

Enrico Tuccinardi et Salvatore Mazzariello. Architettura di una chimera. Rivoluzione e complotti in una lettera dell’anarchico Malatesta reinterpretata alla luce di inediti documenti d’archivio, op. cit.

467

В 1901 году среди слуг «королевы-воина» были Джози Мерк (36 лет), Луиджи Капоруссо (14 лет), Катрин Абботи (29 лет), Регис Клодио (23 года), Мартин Оливер (39 лет), Бенджамин Дуглас (35 лет), Луиджи Палумбо (29 лет), Антонио Оливьеро (31 год), Луиджи Тальяферро (22 года), Джованни Тальяферро (62 года), Эмилия Крисак (60 лет) и Йозеф Крисак (71 год), оба из Аугсбурга, Ольга Стоякович (25 лет) и Тереза Шорер (52 года) из Мюнхена.

468

Le ХІХ e siècle du 10 septembre 1901.

469

Префект полиции приказал ему покинуть страну до 7 июня 1901 года.

470

L’Aurore du 5 juin 1901.

471

Charles Malato. Mémoires d’un libertaire. De Paris au néant par le Crématorium, Le Peuple du 19 mars 1938.

472

Там же. Le Peuple du 18 mars 1938.

473

Там же. Le Peuple du 20 mars 1938.

474

Этот наследник – племянник Марии Софии. Франц Фердинанд (1863 – убит в 1914) был сыном сводной сестры Франца II, Марии Аннонсиады Изабель Филомены Сабази де Дез Сицилес (1843–1871), которая вышла замуж за брата императора Франца Иосифа.

475

Левое крыло здания было продано Deutsche Bank.

476

Речь идет о неком Барчеллоне родом из Катании.

477

Der Hauptstadt der Bewegung, столица движения.

478

Джованни Ансаладо. Интервью с королевой Марией Софией, art. cit.

479

Stuart M. Emery. Maria Sophia of Naples. Recalls the Siège of Gaeta and Garibaldi’s exploits, february 1.

480

Отель Вильмон был увековечен Марселем Прустом в романе «По направлению к Свану»: «Здесь написано «Отель Вильмон»? Что она могла там делать! С кем? Что там произошло?»

481

Ivo Blom. Reframing Luchino Visconti. Film and Art, Sidestone Press, 2018.

482

Графиня вернулась в Аугсбург в 1929 году и сначала проживала по адресу: Арнульфштрассе, 17, в районе Пферзее.

483

Через двенадцать лет после полковника артиллерии Эмиля Берто.

484

Так вандейские роялисты презрительно называли Французскую Республику в революционный период с 1793 по 1796 год.

485

В частности, в церквях Сен-Фильбер-де-Гран-Лье, Сен-Этьен-де-Мер-Морте, Сен-Жерве-де-Венде и Сен-Мадлен в Анжере.

486

Моя бабушка была в составе французской делегации, которая приехала в Вест-Пойнт, чтобы поблагодарить великого союзника.

487

Елизавета, герцогиня Баварская (1876–1965), королева Бельгии, была дочерью герцога Карла Теодора Баварского, а имя Елизавета получила в честь своей тетки, более известной как австрийская императрица Сисси.

488

1 ноября, День всех святых во Франции, как и во многих других странах, – день поминовения усопших родственников, предков, близких.

489

Аллюзия на его собственную дочь Анну Лор Элен Берто, родившуюся 18 июня 1866 года в Лионе и умершую за два года до Дэзи, 27 января 1884 года в Верноне.

490

Из Ветхого Завета: Иов 1:21.

Content

Лоррэн Кальтенбах
Мария София: тайны и подвиги наследницы Баварского дома

Благодарности

Пролог

В начале был Гарревак

Далекие воспоминания

«Королева-воин» Марселя Пруста

Часть I Героиня Гаэты

Разразившаяся катастрофа

Род Виттельсбахов

Большая итальянская свадьба

Дыхание Рисорджименто

Последние часы Неаполя

Часть II Римское изгнание

Простая остановка?

Муза легитимизма

Символ, который должен быть разрушен

Порнографические фотографии

Часть III Парижский зуав

От Дня святого Варфоломея до дела Каласа

Тень эмиграции и Шатобриан

Родственник Жюля Верна

Часть IV Встреча

Все в Рим!

Свидетельство Марии Луизы фон Лариш-Валлерзе

Любовники дворца Фарнезе

Карнавальная ночь?

Часть V Несчастная любовь

Бегство в Баварию

Роды в Аугсбурге

Адская канцелярия

Голгофа Эммануэля

Шантаж ради возвращения в Рим?

Трагедия

Последняя встреча?

Часть VI Плод греха

Три снимка придворного фотографа

Имя «Посси»

Семейная кровь

Часть VII Защитники

Воспоминания бабушки

Признание Дэзи

Квадратура Святого Бонифация

Отдаленная вилла

Вторая фуга, или Королева в отчаянии

Семейная опека

Часть VIII Парижанки

Смерть в палаццо Фарнезе

Франко-прусская война

Сен-Манде

Тайная жизнь?

Враг у ворот

Соседи Марселя Пруста

Счастливая мать

Тайна зуава Адемолло

Часть IX Прощание

Элен, дорогая кузина

Последняя воля Дэзи

Печальное прозрение

Похороны

Часть Х Возмездие

Подавленность

Итальянские страдания

Выстрелы в Монце

Королева анархистов

Эпилог

Стихотворение в память о Дэзи

Краткие генеалогические пояснения

Династия Виттельсбахов

От трех братьев де Ла Селль де Шатобур, миниатюристов времен революции, до зуава Эммануэля де Лаваис-Шатобур

Примечания