Роско Паунд

Масонство и закон

Роско Паунд: Масонство и закон

Натан Роско Паунд родился 27 октября 1870 г. в городе Линкольн, штат Небраска. Его отец Стивен Босуорт Паунд был сыном фермера из Нью-Джерси, потомка первопоселенцев – йоркширских квакеров, переехавших на жительство в Новый Свет. Отец Стивена сочувствовал ему в стремлении сделать карьеру юриста, а не продолжать свое фермерское дело, и поэтому выделил сыну средства на обучение в Нью-Йорке. Став судебным поверенным, Стивен Босуорт начал вести общую практику с известным нью-йоркским юристом и политиком Лайманом Шервудом, постепенно разбогател, открыл частную практику в Висконсине, затем переехал в Небраску, где был избран окружным судьей, и осел окончательно в г. Линкольн, женившись на дочери местного фермера-квакера Лауре Биддлком, которая была директором публичной библиотеки, регентом местной церковной общины и руководительницей небраскинского отделения общественно-благотворительной организации «Дочери Американской революции», объединяющей женщин-прямых потомиц участников Войны за независимость США[1].

Роско был старшим сыном в семье. Его имя означает на кельтском корнуольском наречии «лань». Первое имя, которым он никогда не пользовался в жизни, – дань квакерской традиции. Дед Роско Паунда по матери, Иоав Стаффорд Биддлком, был сыном Сары Рид – правнучки квакерских мучеников Лоуренса и Кассандры Саутуик, которые из-за своих религиозных убеждений вынуждены были сперва бежать из английского Стаффордшира в Салем, Массачусетс, а затем – после заключения в тюрьму, бичевания и обещания продать их детей в рабство на Барбадос – в Шелтер-айленд, Нью-Йорк, где вскоре и умерли в 1660 г. вследствие невыносимых погодных и бытовых условий жизни[2].

Сестра Роско – Луиза Паунд (1872–1958) – была известной американской преподавательницей филологических дисциплин, фольклористом, профессором Университета Небраски и автором ряда прозаических произведений и драматических постановок, первой женщиной, выбранной председателем Американской ассоциации современных языков; кроме того, ее энтузиазм нашел применение в мире большого спорта, она неоднократно побеждала в соревнованиях по теннису, фигурному катанию, лыжам и баскетболу, также она стала первой женщиной, чей портрет появился в Спортивном зале славы Небраски[3]. Младшая сестра Оливия стала учительницей латинского языка в местной школе.

С раннего детства Роско Паунд демонстрировал склонность к естественным наукам и изучению иностранных языков. Впрочем, по всей видимости, избалованный домашним образованием и компанией ученых друзей своих родителей, он не сумел полноценно обучаться в обычной школе, откуда его пришлось забрать на полностью домашнее обучение в 12 лет по причине «неуправляемости»[4]. С легкой душой родители уже в 14 лет устроили его учиться в Университет Небраски, и в 18 лет способный ботаник Паунд закончил курс бакалавриата, а год спустя – магистратуру.

В этом возрасте в сознании Паунда произошел важный перелом и, определенно в тесной связи с обстановкой, в которой ему довелось расти и развиваться, он увлекся правом и принялся усиленно изучать юриспруденцию, сперва самостоятельно, а с 1889 г. – в Гарвардском университете. Впрочем, финансов на это обучение его семье хватило лишь на год, и обычной ученой степени по юриспруденции Паунд так и не получил – только почетные степени в гораздо более зрелом возрасте[5]. Он возвратился в Небраску, не имея формального юридического образования, сдал экзамен на должность судебного поверенного и приступил к юридической практике в окружных судах штата. Одновременно с этим он продолжил исследования как ботаник в университете, где постепенно начал еще и вести семинары на юридическом факультете.

Тогда же, параллельно с преподаванием и обучением в аспирантуре, Паунд принял участие в «ботаническом описании штата Небраска», полевом исследовании, продолжавшемся с 1892 по 1903 гг. Одним из результатов этого масштабного предприятия стало появление на ботанической карте штата вновь открытого лишайника «роскопаундия».

Работая в тесном сотрудничестве с другим ботаником – Фредериком Клементсом – с которым он даже планировал написать совместную докторскую диссертацию «Фитогеография Небраски», Паунд в 1899 г. совершенно оставил карьеру в естественных науках и, передав все наработанные материалы Клементсу, приступил к систематическому изучению права. Его научное наследие в области ботаники осталось представленным одной статьей в журнале «American Naturalist» № 27 за 1893 г., но в ней, вполне возможно, находится ключ к пониманию дальнейших достижений Паунда на ниве юриспруденции.

Его статья называется «Симбиоз и мутуализм» и посвящена описанию явления живой природы, на которое внимание ученых было обращено в полной мере лишь в 1980-е гг., а Паунд стал, таким образом, его первооткрывателем, «предтечей» или, как указывают современные биологи, «визионером».

В наше время в биологической науке мутуализм (от лат. «mutuus» – взаимный) рассматривается как вид симбиоза, явления, при котором различные живые организмы сосуществуют, образуя единую экосистему путем взаимополезного сожительства, когда каждый из организма представляет самим своим существованием необходимое условие существование другого организма. Рассматривая случаи мутуализма и паразитизма на примере целого ряда растений, водорослей, мхов и лишайников, Паунд утверждает, на несколько десятилетий опережая свое время, что даже при условии нанесения каждым из элементов мутуальной экосистемы необходимого для его выживания ущерба другому элементу, в общем и целом, процесс мутуального взаимодействия является положительным фактором для обоих элементов как целостной системы. «Организмам не дано помогать друг другу из милосердия», – пишет Паунд, далее указывая, что наносимый ими друг другу ущерб является лишь своего рода платой за общее успешное выживание в ходе эволюции[6].

Впоследствии он вместе с Клементсом в ходе работы над диссертацией изучал гораздо более обширные и сложные экосистемы, занимаясь систематизацией растительных и микробиологических элементов природы Небраски. Потом он лишь эпизодически возвращался к биологии на протяжении своей долгой и успешной юридической карьеры. Но примечательно, что описанные выше на примере растений идеи нашли отражение в его трудах по социологии права. Ведь действительно, фактически любое явление живой природы может, – а в умелых руках и должно – проецироваться на жизнь общества, где основополагающие принципы во многом остаются неизменными, а меняются лишь обстоятельства и действующие лица.

Рассуждая о социальной философии Карла Краузе, Паунд с готовностью и энтузиазмом применяет и разворачивает метафору цветущего сада: «В сообществе растений в чистом поле природа стремится заставить все формы жизни приспособиться к условиям существования. В саду садовник стремится приспособить условия существования к тем формам жизни, которые он решил здесь культивировать. Точно так же у дикарских нецивилизованных народов люди приспосабливаются, кто как может, к враждебным внешним условиям. С развитием общества и цивилизации люди стали создавать искусственную окружающую среду, приспособленную к их потребностям и способствующую их постепенному прогрессу». В ней, помимо мыслей Краузе, определенно видится и его собственное врожденное отношение к окружающей реальности как к непаханому полю или ждущей своего садовника оранжерее – месту творчества и борьбы с дикой природой сильного и целеустремленного человека-созидателя.

В 1898 г. Паунд стал доктором биологии (PhD), и тогда же его практических и теоретических знаний в области права оказалось достаточно, чтобы он начал читать полноценные курсы на юридическом факультете Университета Небраски, чем и занимался с 1899 по 1907 гг., параллельно работая в апелляционной комиссии Верховного суда Небраски.

Примечательно, что в годы работы в университете Небраски Паунд вместе с другим преподавателем Джорджем Кондрой основал 24 апреля 1903 г. при университете академическое общество «Иннокентиев»[7]. В него должны были приниматься третьекурсники, поставившие себя целью развитие студенческих научных обществ, пропаганду высокой нравственности и здорового образа жизни, а также рекламу самого университета. Состав общества ограничивался тринадцатью людьми (с послевоенных времен туда стали принимать женщин), и для вступления в него Паундом был подробно разработан изысканный «рыцарский» ритуал в духе католического Средневековья. Название ордена происходит от популярной народной легенды о числовом символизме в истории папства: среди Римских Пап встречаются 23 Иоанна, 14 Климентов и т. д. Также в их числе 13 Иннокентиев, чье имя означает в переводе с латыни «невинный». Эмблемой ордена стала алая голова Мефистофеля над скрещенными трезубцами, отмеченная клеймом в виде цифры «13». Герб призван олицетворять зло бренного мира, которому противостоит орден. Общество Невинных существует в Линкольне с отделениями по всей Небраске до сих пор, ежегодно совершая благотворительные автобусные туры по штату.

Этим не ограничивалась внеклассная деятельность энергичного профессора правоведения. На следующий год после получения Паундом докторской степени университет впервые собрал собственную футбольную команду, которая немедленно стала любимым детищем Паунда. Он играл в ней около трех лет, тренировал ее, судил ее матчи, создал футбольный фан-клуб и группу поддержки из болельщиков и чирлидеров, с которыми вместе ездил на все матчи команды, выполняя функции администратора команды и организатора графика соревнований. Отдельно следует упомянуть множество сочиненных Паундом песен, кричалок и девизов, которыми до сих пользуется футбольная команда Университета Небраски-Линкольн «Nebraska Cornhuskers». Сохранив с молодости увлечение спортом, Паунд и после 50 лет спокойно пробегал милю за пять минут и не терял живого и, как обычно, методичного интереса к спортивным событиям. По воспоминаниям современников, на университетских банкетах его не раз специально сажали рядом с приглашенными знаменитостями из мира спорта, потому что никто, кроме декана Паунда, не помнил наизусть результаты всех матчей по бейсболу и футболу за последние несколько лет.

Однако главным делом его жизни было и оставалось правоведение. В 1903 г. он возглавил юридический факультет Университета Небраски, активно публиковался и читал курсы как приглашенный профессор права в университетах Северо-запада и Чикаго. Его резкий взлет на юридический Олимп страны произошел в 1906 г., когда на ежегодной конференции Американской ассоциации адвокатов Роско Паунд выступил с программной речью «Причины общественного недовольства системой отправления правосудия», где указал на недостатки современной ему американской, еще совершенно викторианской, системы судебной практики и изложил свои предварительные соображения относительно возможных путей реформы американских судов и системы правоприменения. Большинство его комментариев были теми теоретическими черновиками, впоследствии превратившимися в стройную систему «социологии права», которую неустанно пропагандировал и разрабатывал Паунд до конца жизни[8].

Главной целью атак Паунда на систему правосудия стали чрезмерная зависимость окружных судов от рамок юрисдикции штатов и округов, мешавших преследованию преступников и отправлению правосудия; пересечение и дублирование функций различных типов судов, что также замедляло судебную процедуру и могло затягивать ее на годы; недостаточное государственное финансирование судов, приводившее к отсутствию в них профессионально образованного и опытного персонала (Паунд хорошо знал это на собственном опыте); ригоризм и консерватизм судебной системы, базировавшейся на сухой букве законов, написанных американскими судьями XVIII века на основе Римского и Франкского права под влиянием английских толкований прецедентного права XVII века, равнодушной к реальной жизни и отношениям между людьми в XX веке.

Получив признание в профессиональной среде и накопив преподавательский опыт, Паунд был в 1911 г. принят в штат юридического факультета Гарвардского университета профессором, и уже в 1916 г. стал его деканом. Это время и этот пост ознаменовали расцвет его карьеры, славы и плодотворной деятельности на ниве правоведения. Успех и слава его упрочились после громкого слушания в Верховном суде США по вопросу о конституционности закона об ограничении и перспективах запрета детского труда в 1917 г., где Паунд играл ключевую роль. Когда Паунд занял место декана, переданная ему предшественником команда состояла из секретарши мисс Мэй Маккарти и факультетского секретаря Ричарда Эймса. К 1928 г. на факультете обучалось ежегодно более 1500 студентов силами 32 преподавателей. Правда, почти втрое нарастив количество студентов, Паунд ужесточил требования к их подготовке, и при нем лишь две трети обучавшихся, по статистике, получали степень бакалавра.

В 1921 г. вместе с крупным теоретиком права Феликсом Франкфуртером Паунд произвел инспекцию, анализ и написал доклад об усовершенствовании системы уголовного производства в Кливленде, на долгие годы ставший «образцом социологической методологии и теоретической базы» для юристов страны. В теоретической части доклада, во-первых, выстраивалась хронологическая таблица различных систем судопроизводства как в указанном регионе, так и в стране в целом, их положительные и отрицательные стороны, а также делался вывод о необходимости применения в реалиях нового века обновленной методологии организации судопроизводства и ведения судебной процедуры. На основе этого доклада Паунд впоследствии развивал свою теорию социологии права, во многом характеризующую американскую юридическую мысль в первой половине XX века[9].

В основе теории Паунда лежала «теория интересов», а именно основанная на популярной в его время «философии прагматизма» (детище философов и обществоведов Уильяма Джеймса, Джона Дьюи и Джорджа Сантаяны) концепция, рассматривающая общество и государство как совокупность интересов – «публичных», «индивидуальных» и «общественных» – многочисленные и разнообразные связи между которыми и формируют общественные отношения, испытывающие острую необходимость регулирования по причине извечной необходимости, преследующей человеческое общество с начала времен, «наращивать блага и сокращать неоправданные траты»[10]. Прагматизм в области социологии отстаивал точку зрения на общество и государство как на область разумного и осознанного консенсуса между интересами отдельных людей, групп и структур, служащего гарантией общественной безопасности и процветания общества. В значительной степени эта концепция базировалась на уже к тому времени полуторавековом авторитете теории общественного договора французских просветителей. Но эта теория была сформирована на основе правовой концепции «естественного права», неотъемлемого врожденного права любой человеческой личности. Новшеством американских социологов права XX века и, в первую очередь, Паунда стало введение в понятие естественного права категории прагматизма, а именно, соотнесения прав личности, группы, общества и государства с внешними условиями времени и места правоприменения[11]. Будучи своего рода Эйнштейном правоведения, Паунд постоянно говорит об относительности правовых норм, пусть не на уровне законодательства, где с середины XIX века господствовало позитивное законотворчество, а на уровне судебной процедуры и прецедентов, формирующих основу правоприменительной практики в англо-саксонском праве[12]. Он пишет: «Путем медленного и болезненного развития обычая на основе опыта с последующим сознательным формулированием правил, специально придуманных для этой цели, люди отбирают из огромной массы возможных запросов те, которые, по их мнению, более всех прочих соответствуют требованиям всеобщей безопасности, потом определяют их, сравнивают с другими признанными ими интересами и изобретают для них средства действия. Этот процесс признания, разграничения и защиты интересов, осуществляемый политическим обществом, называется законотворчеством, а правила и стандарты поведения, а также правила и принципы принятия решений, устанавливаемые таким образом, называются законом». Право, таким образом, рассматривается им как «орудие социальной инженерии», в большей степени средство социального контроля, чем самодовлеющая догма[13].

Разработке этой теории посвящены его работы «Сфера применения и задачи социологической юриспруденции» (1912), «Дух общего права» (1921), «Теория социальных интересов» (1921), она помещена им в исторический контекст и рассмотрена как новый этап становления американской законодательной системы в книгах «Уголовное правосудие в Америке» (1926), «Эра созидания американского законодательства» (1938), «История и системы общего права» (1940).

В духе этой концепции баланса социальных интересов Паунд выполнял свою часть работы, трудясь в рамках программы «нового курса» президента Рузвельта[14], призванной способствовать преодолению последствий Великой депрессии. Это был тот максимум, которого удалось достичь академическому ученому Паунду в приближении к «большой политике», всегда бывшей его тайной мечтой и целью на дальнюю перспективу. Вслед за многими своими предшественниками в сфере американского правосудия он рассматривал политическую карьеру как вполне возможную, что вполне соответствовало его темпераменту. Впрочем, тот же самый темперамент и стал основным препятствием на пути реализации политических планов Паунда.

Вообще политические взгляды Паунда вряд ли можно охарактеризовать однозначно, и это вполне соответствует его разносторонней, вечно кипящей, деятельной и неугомонной натуре. Верный республиканец на протяжении всей жизни, он, тем не менее, постоянно критиковал позицию своей партии по разным вопросам, и это в конечном итоге привело к существенной коррекции партийного курса на Республиканском конгрессе 1946 г. Он вложил огромный труд и всю свою энергию, а также энергию и труд своих университетских воспитанников в «новый курс» политического противника – президента-демократа Ф. Д. Рузвельта – и при этом, конечно, голосовал против него на выборах 1936 г. Десять лет спустя, в том же 1946 году, Паунд, по приглашению правительства Китайской Республики, отправился в Пекин, чтобы осуществить необходимые реформы и полностью реорганизовать систему судопроизводства в стране. Вернувшись год спустя в США для того, чтобы официально уволиться с поста декана юридического факультета Гарварда с титулом почетного профессора, Паунд к 1947 г. оказался в гоминьдановской столице Нанкине в звании советника министерства юстиции в правительстве Чан Кайши. Только в 1949 г. он окончательно возвратился на родину, переполненный гневом и раздражением в адрес правительства своей страны, которое, по его мнению, ничего не делало для поддержки прогрессивного правления китайских националистов и тем самым играло на руку коммунистическому Китаю, победившему в войне на континенте[15]. Естественно, в этом случае он метал полемические молнии в адрес президента-демократа Г. Трумена – и с 1953 г. продолжил их метать по тому же поводу в адрес его преемника, президента-республиканца Д. Эйзенхауэра.

Вероятно, именно этот извечный дух противоречия и политической неопределенности, вызванной доминированием в душе Паунда-юриста собственных принципов над принципами любой групповой идентичности, порожден, вероятно, самый противоречивый и сомнительный эпизод его биографии, могший своими последствиями радикально изменить ход его размеренной биографии академического ученого и политического консультанта. Речь идет о непродолжительном, но оставившем в истории следы «флирте» Паунда с руководством нацистской партии и немецкого государства в 1930-е гг.

Перед историком всегда – при исследовании любого исторического феномена – стоит непростая задача: «отстраниться от последствий», поместить себя и свое сознание в контекст времени и места, попытаться взглянуть на событие, личность, сопутствующие обстоятельства глазами не человека нашего времени, а современника события, не имеющего представления о том, «чем все закончится» и как будет осмыслено то или иное событие последующими поколениями. Одной из самых острых продолжает оставаться в наше время тема нацизма в Европе и всего, что с ним связано: Холокост, Мировая война, концлагеря, идеология ненависти, всемирное торжество общей победы над мировым злом и т. д. Однако ни про что из перечисленного не знали и с большой долей вероятности не могли знать те образованные люди 1920–1930-х гг., которые впоследствии вынуждены были «отмывать» свои биографии от подозрений в связях с нацистами. Здесь не время и не место пространно рассуждать на эту тему, но достаточно будет сказать, что от обвинений в этих связях до конца своей жизни не могли избавиться ни бывший английский король Эдуард VIII, ни писатели Дж. Р. Толкин и П. Г. Вудхаус, ни кутюрье Коко Шанель и Хьюго Босс, ни бизнесмены – создатели брендов «Ikea», «Coca-Cola», «Nestle», «Siemens» и др.

До прихода нацистов к власти в Германии множество общественных мыслителей и деятелей бурлящей Европы 1920-х гг. делали выбор в пользу нацизма при наличии лишь двух общественных движений, ставивших себе целью слом имперского «старого режима» и перекройки цивилизованного мира в современном буржуазно-интеллигентском духе. При этом коммунистическая идеология уже успела провести первые эксперименты в России и Германии, чьи кровавые результаты разнеслись по всему миру, тем самым побуждая интеллектуалов выбирать «прогрессивный», как им виделось, нацизм в качестве идеалистической модели нового справедливого будущего. Не стоит забывать, что словосочетание «новый мировой порядок», в наше время ставшее расхожим мемом в составе популярных конспирологических теорий, впервые было написано в качестве заголовка статьи о счастливых перспективах «нового человека – труженика и воина» в нацистской Германии авторства знаменитой духовидицы и специалиста по оккультным наукам Алисы Бейли в теософском журнале. Оставили после себя благожелательные отзывы о нацизме лидеры профсоюзного движения нескольких стран, руководительницы английского и американского суфражизма, русские эмигранты в разных странах, французские писатели-символисты и многие другие. Что же касается США, то как во время Первой мировой войны, так и в начале Второй мировой войны их позиция первоначально определялась политикой невмешательства и намерением американского Конгресса избежать вовлечения в европейские события, сохранив человеческие, финансовые и военные ресурсы страны для осуществления собственной внешней политики по собственной инициативе. Хорошо известно, что лишь внешние события и враждебные действия в отношении США вынудили их руководство оба раза вступать в мировые войны, все же признав их делом, касающимся их страны.

4 июля 1934 г. Паунд прибыл во Францию вместе с первой женой Люси Миллер, откуда пара планировала совершить небольшой европейский тур. Заранее зная о его программе, германское посольство в лице полномочного посла барона Курта фон Типпельскирха прислало Паунду рекомендательное письмо для пересечения германской границы и облегчения общения с местными властями. После посещения Страстного фестиваля в баварском Оберамергау (Passionspiel) Паунды 12 июля оказались в Мюнхене, где посетили торжественный банкет в свою честь, где присутствовали министр юстиции Ганс Франк (будущий рейхсляйтер, генерал-губернатор оккупированной Польши), декан местного юридического факультета Метцгер (будущий автор нацистского Уголовного кодекса) и вице-президент Академии немецкого права Лютгебрюне (адвокат нацистской партии в деле о «Пивном путче» 1923 г.). Вскоре, уже в театре, на постановке «Парсифаля», в министерской ложе, к ним присоединились государственный советник Йозеф Бюлер (будущий участник Ванзейской конференции, утвердившей для нацистской партии цель «окончательного решения» «еврейского вопроса») и доктор Хруст. На следующий день Паунд читал в местном университете лекцию о новых тенденциях в американском праве[16].

Впоследствии расследование американских спецслужб подтвердило, что Паунд был намеренно выбран нацистами объектом влияния в силу его всем известной германофилии и положения как виднейшего американского и влиятельного международного ученого в области права. Начиная с тех времен, когда он занимался ботаникой, Паунд привык к доминированию немецких специалистов в науке XIX века, как естественной, так и гуманитарной, к немецким философии и литературе, немецким физике и правоведению, причем, философию и правоведение этой страны он отлично знал и часто использовал в качестве предмета противопоставления «нашей англо-саксонской системе», чьи недостатки он неутомимо критиковал большую часть жизни.

Особая же роль в «разработке» Паунда, судя по всему, была отведена юристу и правоведу Антону-Герману Хрусту (1907–1982), обучавшемуся в 1930–1932 гг. на юридическом факультете Гарварда в качестве иностранного студента по обмену. Затем он снова приехал в США в 1934 г., а через пару лет решил переехать в эту страну насовсем. Забегая вперед, следует сказать, что подозрения в работе на германскую разведку привели к его задержанию и изоляции ближе к концу II Мировой войны. По ее окончании Хруст успел поработать в комиссии, готовившей Нюрнбергский трибунал, отсидеть небольшой срок как осужденный тем же трибуналом, после чего в 1946 г. устроился на работу в Университете Нотр-Дам и благополучно проработал там до старости, оставив после себя весомый пласт работ по корпоративному праву[17].

4 августа 1934 г. в англоязычной парижской газете «Paris Herald» вышла статья «На австро-германской границе все спокойно, говорит после поездки декан Паунд». В интервью корреспонденту «Paris Herald» Паунд рассказывает, насколько радостно австрийцы после первой кровавой, но неудачной попытки аншлюса Австрии 25 июля 1934 г. готовятся неизбежно принять новую германскую власть, а также насколько германский народ «устал от внутренних дрязг», как он «искренне радуется покою, признавая Гитлера своим лидером», который наконец «даровал ему свободу от всяких потрясений и вызывающих их движений». По возвращении в Бостон 17 сентября 1934 г. Паунд получает в германском посольстве диплом почетного доктора права Берлинского университета, за чем следует торжественный банкет в «Рице».

Паунда критиковали коллеги, осуждала пресса, и многие использовали выражение «агент вражеской пропаганды». В связи со скандальной церемонией Паунд обменялся письмами с несколькими своими коллегами, где призывал их не верить пропаганде, а лучше узнать у него, «как именно обстоят дела» в Германии. От отрицал гонения на евреев и прочие жестокости режима Третьего Рейха вплоть до начала Второй мировой войны, но не делал публичных заявлений на эту тему, ограничиваясь личной перепиской[18].

Кроме личного прогерманизма и типичного для академического ученого и американца того времени невнимания и недоверия к не-американским источникам информации, Паунд руководствовался в своем поведении интересами одного конкретного человека – доктора Хруста, которого поставил себе целью спасти от преследования американскими властями и дать ему реализоваться как способному правоведу и талантливому политологу. На протяжении всего пер иода заключения Хруста декан Паунд не уставал предпринимать усилия и дергать за все известные ему нити для того, чтобы немецкий ученый вышел на свободу и вошел в штат преподавателей Гарварда. Он в этом не преуспел. Оставим истории право судить Паунда за эти поступки, помня, что он был не один такой и что внешние обстоятельства зачастую слишком настойчиво формируют личность человека, в иных обстоятельствах могущего себя повести абсолютно иначе. Достаточно будет сказать, что описанные выше эпизоды не оказали никакого влияния на последующую биографию Роско Паунда, который остался порывистым и противоречивым, но узко-специализированным кабинетным ученым до старости.

Следует вспомнить, что Китай он также посетил в судьбоносное и непростое время, когда два существовавших государственных образования – гоминьдановский Китай Чан Кайши и коммунистический Китай Мао Цзедуна вступили в июне 1946 г. в фазу военного разрешения конфликта, а покинул его – когда Гоминьдан потерпел поражение, а вместе с ним была похоронена и вся работа Паунда по выстраиванию государственной судебно-правовой системы[19]. В 1949 г. Паунду было уже 79 лет, и более он не предпринимал никаких попыток заняться практической политикой.

После отставки с поста декана юридического факультета в 1937 г. Роско Паунд ни на день не оставлял преподавания в Гарварде и – пользуясь свободой, обеспеченной его профессорским статусом – в других университетах США. Кроме права, он брался читать курсы политологии и социологии, истории новейшего времени и – периодически – других естественных и гуманитарных предметов, от вполне ожидаемой ботаники до, внезапно, поэтики Лукреция[20]. Оставив пост декана, Паунд одним из первых получил звание «неприкрепленного профессора» (roving professor), наделяющее носителя правом вести курсы на разных факультетах университета в зависимости от потребности и их желания. Такое звание лучше отражало бескрайнюю широту его научных интересов и позволяло активнее реализовать весь спектр его инициатив. Паунд довольно свободно владел французским, немецким, итальянским и испанским языками, читал на латинском, греческом, древнееврейском, санскрите и русском. В 76 лет он взялся учить китайский. В изучении языков, как и в карьере юриста, ему помогала отличная память, которую он привык демонстрировать с детства, когда в воскресной школе хвастался умением после одного прочтения пересказать наизусть целую главу из Библии.

До самых последних дней жизни декана Паунда можно было встретить в библиотеке университете или других учебных помещениях – по описаниям современников, человека среднего роста, полного, с ярким румянцем на пухлых щеках и быстрыми поблескивающими глазами под неизменным зеленым пластмассовым «бухгалтерским» козырьком на лбу, вечно с сигарой во рту. Он пережил двух своих жен, и последние годы провел в составлении библиографии своих трудов и дополнении уже изданных работ под непосредственным наблюдением Мэй Маккарти, ставшей ему и наперсницей, и сотрудницей, и хранительницей его наследия[21].

Данные о масонской карьере Паунда будет проще привести в полном объеме из официального некролога, выпущенного Великой ложей Массачусетса:

«Брат Паунд был принят в масонство в ложе «Ланкастер» № 54 в г. Линкольн, Небраска, в 1901 г. и возведен в степень Мастера в 1905 г. Аффилирован в ложах «Эванс» в Эванстоне, Иллинойс, в 1909 г. и «Бельмонт» в Бельмонте, Массачусетс, в 1912 г. В 1922 г. он сыграл важную роль в учреждении «Гарвардской» ложи при Гарвардском университете, став ее членом-учредителем, равно как и ложи «Бивер» в Бельмонте в 1923 г. Не посещая масонские собрания так регулярно, как всем хотелось бы, в свои последние годы, Паунд многократно участвовал в торжественных масонских мероприятиях, в особенности запомнился в этой связи 50-летний юбилей «Гарвардской» ложи в 1962 г. В декабре того же года он присутствовал на Квартальной ассамблее Великой ложи Массачусетса, заняв в процессии положенное ему место старейшего Бывшего заместителя великого мастера.

Он занимал в Великой ложе Небраски пост Великого оратора в 1906–1908 гг., а в 1949 г. был удостоен звания Почетного бывшего великого мастера масонов Небраски. В Массачусетсе он впервые прославился серией лекций на масонские темы, прочитанных в гарвардском Братстве Акации. В марте 1915 г. Роско Паунд стал Заместителем великого мастера Массачусетса, и здесь же он занимал пост Великого представителя Великой ложи Небраски при Великой ложе Массачусетса с 1929 г. до самой смерти. В 1934 г. он был награжден медалью Генри Прайса, в 1939 г. – нью-йоркской Ежегодной премией за особые заслуги, а в 1953 г. – Ветеранской медалью за свою работу в Братстве. В Массачусетсе он долгие годы возглавлял Комитет по признанию иностранных великих лож.

В степени Шотландского устава Роско Паунда приняли в 1903 г. в долине Линкольна, Небраска, Южной юрисдикции Устава для США. Будучи аффилированным членом организаций Шотландского устава в Бостоне, Массачусетс, он в 1913 г. был удостоен почетного 33-го градуса. В 1952 г. Паунда наградили медалью Гургаса Верховного совета Северной юрисдикции Шотландского устава для США «в знак признания его особых заслуг перед масонством, человечеством и страной».

Брат Паунд был всемирно признанным и уважаемым масонским ученым, специалистом в областях юриспруденции и философии. Его исследования и мастерство в масонской юриспруденции оказали существенную помощь в проведении реформ и новой редакции Конституций и Общего регламента Великой ложи Массачусетса в 1918 г. В 1953 г. Верховный совет Северной юрисдикции собрал и издал масонские сочинения и речи Роско Паунда, во введении к которому В.Д. Великий Мастер Мелвин М. Джонсон писал о его деятельности, что она «наглядно показала всем нам, что нет никого среди живых или мертвых, кто превзошел бы его в познаниях и способности применять эти познания в жизни».

Действительно, общая библиография трудов Роско Паунда занимает 193 страницы, не считая неопубликованных рукописей и дневников»[22].

Масонское наследие Паунда представляет собой скорее продолжение его деятельности в профанском мире, чем отдельную сферу применения его труда. В своих лекциях по масонской философии и масонской юриспруденции, по символизму и истории Братства в Америке и в мире он излагает лишь слегка адаптированные для масонского Братства концепции своего видения юриспруденции и социологии своего времени. Широчайшая эрудиция и глубокий аналитический ум позволяют ему проводить параллели между идеями различных авторов прошлого и современного ему настоящего, обобщать опыт поколений и представлять слушателям как готовые системы мировоззрения, так и провоцирующие на собственные размышления прецеденты и «кейсы». Паунд прожил долгую жизнь, и примечательно, как адаптировалась его мысль, его манера изложения к сменяющим одно другое поколениям слушателей. Не минула эта участь и сами его взгляды – прекраснодушные и идеалистические в начале карьеры, более скептические и пессимистические в ее конце.

Достаточно одного примера для иллюстрации этого. В своих лекциях по масонской философии Паунд иронически проходится по философам эпохи европейского Просвещения, убежденных в том, что их время является венцом и завершением цивилизации, что в цивилизованном мире больше не осталось неизученных уголков и нерешенных проблем, неурегулированных общественных конфликтов и незалеченных идеологических разломов: «В этом духе конечности и завершенности, в полной уверенности в том, что его время заполучило ключ к разуму и имеет право провозглашать законы на все времена и всем народам, Престон и составил свои догматические лекции…». И тут же, говоря о своем времени и господствующей в нем идеологии, он допускает торжественную коду: «Единственной универсалией является цивилизация в человеческом обществе. Перефразируя известное высказывание, “Бог – это то бесконечное, что требует от нас цивилизации”… мы говорим о современной философской системе, которая… признает наличие в человеке духовной составляющей как элемента, предполагаемого цивилизацией и ею развиваемого. В ней есть Бог. К ней могут приобщиться все люди, она ими порождаема и для них предназначена, если они желают стать агентами вселенской человеческой культуры… все стадии и преходящие формы человеческой культуры сливаются в общую и постоянно развивающуюся человеческую цивилизацию, которая представляет собой реальность как вне нас, так и внутри нас самих». Это было сказано в 1915 г., на заре новейшей истории мира, которому суждено было переродиться в крови, кошмаре, смерти и страданиях бесчисленных масс людей.

Последующая жизнь определенно скорректировала взгляды Паунда. Он мирно скончался 1 июля 1964 г. в Кембридже, Массачусетс, был там же и похоронен, став после смерти частью пейзажа Гарварда, сыгравшего столь определяющую роль в его жизни и в чьей жизни он сам сыграл роль, не менее определяющую. Наследие Роско Паунда неоценимо как для юриспруденции, так и для масонства, оставаясь до сих пор актуальным, поскольку излагаемые и анализируемые им идеи не имеют срока давности ни по какому суду.

Е. Л. Кузьмишин, к.и.н.

Литература

Адыгезалова Г. Э. Правовая концепция американской социологической юриспруденции XX века (Роско Паунд, Толкотт Парсонс и Гарри Бредемейер). Дисс… канд. юр. наук, Ростов-н/Д: Кубанский гос. Университет, 2004.

Дубовицкий В. Н. Социология права: предмет, методология и методы / В. Н. Дубовицкий, Минск: Право и экономика, 2010.

Касьянов В. В., Нечипуренко В. Н. Социология права, Ростов н/Д: Феникс, 2001.

Frederickson M. E., Bronstein J. L. From Lichens to the Law: Cooperation as a Theme in the Diverse Career of Roscoe Pound // The American Naturalist, Volume 188, Number 5, November 2016 [URL:] https://www.journals.uchicago.edu/ doi/10.1086/688598.

Hill M. R. Roscoe Pound and American Sociology: A Study in Archival Frame Analysis, Sociobiography and Sociological Jurisprudence, 1989 / Sociology Theses, Dissertations, & Student Research [URL:] http://digitalcommons.unl.edu/sociologydiss/46.

Innocents Society [URL: ] https://innocents.unl.edu/

Krohn M. Louise Pound: The 19th Century Iconoclast who Forever Changed America’s views about Women, Academics and Sports, Clearfeld: American Legacy Historical Press, 2008.

Kroncke J. J. Roscoe Pound in China: A Lost Precedent for the Liabilities of American Legal Exceptionalism // Brooklyn Journal of International Law, # 38 (2012) [URL: ] https://brooklynworks.brooklaw.edu/bjil/vol38/iss1/3

Masotti L. H., Weinstein M. A. Theory and Application of Roscoe Pound’s Sociological Jurisprudence: Crime Prevention or Control? 1969 [URL:] https://repository.law.umich.edu/mjlr/ vol2/iss2/11

Memorial // Proceedings of the M. W. Grand Lodge of Massachusetts, P. 1964–207, 07/10/1964

Rees P. Nathan Roscoe Pound and the Nazis, Boston College Law Review, # 60, 1313 (2019) [URL: ] https://lawdigitalcommons.bc.edu/bclr/vol60/iss5/2

Roscoe Pound of Harvard Dies; Headed Law School 20 Years; His ‘Social Interests’ Theory Infuenced the New Deal – Scholar in Many Fields // The New York Times, July 2, 1964 [URL:] https://www.nytimes.com/1964/07/02/archives/roscoe-pound-of-harvard-dies-headed-law-school-20-years-his-social.html

Sayre P. The Life of Roscoe Pound, Iowa City: College o. Committee, State University of Iowa, 1948.

Sheppard S. The History of Legal Education in the United States: Commentaries and Primary Sources, 2 vols., Pasadena: Salem Press, Inc., 1999.

Лекции по масонской философии

Предисловие

Эти лекции впервые были прочитаны в Гарвардском капитуле Братства Акации[23] в 1911–1912 учебном году, за исключением лекции о Краузе, которая впервые была прочитана перед Великой ложей штата Небраска в 1903 г. и опубликована в составе протокола этого собрания данной организации за указанный год. Впоследствии все пять лекций в исправленном и дополненном виде снова зачитывались перед Великой ложей штата Массачусетс в 1914 г. и были опубликованы в составе ее протоколов за тот год. Также в этом исправленном и дополненном виде они публиковались в нескольких номерах журнала «The Builder» за январь-май 1915 г., и эта публикация служит основой настоящего издания.

Из вышесказанного следует, что в своем первоначальном виде все эти лекции, кроме одной, предназначались студентам, только что прошедшим обучение общим основам философии в рамках программы колледжа. Вне всякого сомнения, читатель, не прошедший подобной подготовки, может найти их немного сложными для понимания, но мы полагаем, что сложность постижения составляет одну из частей самого предмета, которому они посвящены. Общедоступного пути в науке нет, как нет в ней и царского пути. Плоды учения, не стоящего ничего, стоят не более, чем такое учение. Важнейшие проблемы природы реальности, образа жизни и взаимоотношений между человеческой личностью и вселенной не могут излагаться простыми словами, равно как и их решения, более чем стоящие времени, затраченного на их постижение, не могут подаваться читателям в виде чего-то наподобие пищевых полуфабрикатов, полупереваренной пищи для ума, рассчитанной на то, что слабый их рассудок не будет способен воспринять и переварить идеи Краузе или Пайка в несокращенном и первоначальном виде.

С другой стороны, серьезно изучающий масонство человек не нуждается в особом обучении некому философскому научному аппарату ради восприятия этих идей, если он намерен научиться размышлять критически и глубоко. В основном, ему нужно лишь увязать масонское мышление этих Мастеров философии Цеха с общими тенденциями развития мысли их времени и их стран, чтобы понять проблемы, встававшие перед цивилизацией тех времен и стран в их связях с этическими и социальными проблемами современности. Так он сумеет, возможно, сделать масонские сочинения этих Мастеров и через них – само масонство своей личной силой, а следовательно, своей сильной стороной в обществе. Таково должно быть основание пусть даже излишне пространного рассмотрения мной в каждом из случаев философской среды, в которой жили великие мыслители Цеха.

В помощь усердному исследователю, желающему сделать нечто большее, чем просто пробежаться по верхам, я предлагаю библиографию к каждой лекции. Кроме источников к лекции о Краузе, чьи работы еще не переведены на английский язык, все цитируемые работы вполне доступны обычному масону. А если они кажутся ему сулящими тяжкий труд по изучению, то ему следует поразмыслить о том, сколь тяжек был труд Престона и сколь тяжким бременем он был снабжен, а между тем сколь многого он достиг. Из пяти частей полноценного масонского образования, которые суть ритуал, история, философия, символизм и право, – философия, наука об основах масонского учения, занимает вовсе не последнее место. Проблемы, которые она ставит, носят наиважнейший характер и так же подвержены изменениям, как сама жизнь. Ее изучение само по себе станет вознаграждением вдумчивому исследователю. Никакая другая наука не предложит ему столь перспективного поля для исследований.

Роско Паунд

Кембридж, Массачусетс

30 августа 1915 г.

Лекция 1

Престон: масонство и образование

Знающий дхарму пусть ничего не дает гуру заранее; но, готовясь к последнему омовению, с дозволения гуру, надо преподнести, что он может, в качестве платы гуру за обучение.

Законы Ману, II, 245

Мнения философов о сфере и предмете исследования философии всегда разделялись. Равно как и мнения масонских ученых по поводу целей и задач масонства. Поэтому нет никакой возможности дать достаточное и исключительное определение масонской философии, пользуясь простым и эффективным методом редактора Диккенса, который брался писать о китайской метафизике, прочитав в энциклопедии статьи о Китае и о метафизике и соединив усвоенные оттуда данные в своей статье. Для начала будет достаточно сказать, что в том смысле, в котором это слово использовали масонские философы, философия есть наука об основах. Возможно, было бы вернее рассуждать о философии масонства как об упорядоченном масонском знании или как о системе масонского знания. И уже имеется хорошо организованное и определенное ответвление масонского учения, концентрирующееся на основах и основополагающих вопросах, и эти основополагающие вопросы можно назвать проблемами масонской философии, поскольку ответвление масонского учения, занимающаяся ими, обычно называется философией масонства. Эти основополагающие вопросы суть следующие:

1. Каковы суть и цель масонства как института? К чему оно стремится? Ради чего оно существует? Естественно, для философа эти вопросы непременно включают в себя и другие вопросы, вытекающие из вышеуказанных. Каким должно быть масонство? Для чего оно должно существовать? Какова должна быть его цель?

2. Каковы (а также каковы должны быть) взаимоотношения масонства с другими человеческими учреждениями, в особенности имеющими сходные с ним цели? Каково его место в рациональной схеме человеческой деятельности?

3. Каковы основополагающие принципы, управляющие масонством в достижении им намеченной цели? Здесь также содержится для философа вопрос о том, какими эти принципы должны быть.

Четверо прославленных масонских ученых пытались дать ответы на эти вопросы и в процессе работы над этой темой создали для нас четыре системы масонской философии. Это Уильям Престон, Карл Христиан Фридрих Краузе, Джордж Оливер и Альберт Пайк. Из этих четырех систем масонской философии две – интеллектуальные, если мне будет позволено воспользоваться таким термином. Они основаны лишь на разуме и апеллируют лишь к нему. Это системы Престона и Краузе. Две другие, опять же если мне будет дозволено использовать этот термин, – системы духовные. Они проистекают не от рационализма XVIII века, но напротив, от интерпретации мистических идей герметических философов XVII века. Как я постараюсь продемонстрировать впоследствии, это характеризует их все, хотя наиболее ярко проявляется в одной.

Итак, у нас есть четыре системы масонской философии. Две из них – системы интеллектуальные. Первая из них – это система Престона, и ключевым ее словом является Знание. Вторая – система Краузе, и ее ключевым словом является Нравственность. Две другие – духовные системы. Первая из них – система Оливера, ее ключевой слово – Традиция. Вторая – система Пайка, ее ключевое слово – Символизм. Если сравнивать две рациональные системы масонской философии между собой, то по внутренней самоценности система Престона уступает системе Краузе. Философия масонства Краузе обладает высочайшими ценностью и значением сама по себе, но с другой стороны, интерес к философии масонства Престона, помимо его особого места среди масонских философов своего времени, основан на том обстоятельстве, что его философия есть философия наших американских ритуальных наставлений, а посему является единственной философией, с которой с большой вероятностью ознакомлен средний американский масон.

Престон, в отличие от Краузе, не опередил свое время, чтобы наставлять как современников, так и грядущие поколения. Он во всех смыслах был человеком своего века. Поэтому для лучшего понимания его работ нам нужно больше узнать о нем как о человеке и о его времени. Соответственно, я планирую разделить эту лекцию на три части: 1) Человек; 2) Время; 3) Философия масонства Престона как продукт первого и второго.

1. Итак, человек.

Уильям Престон родился в Эдинбурге 7 августа 1742 г. Его отец был клерком или стряпчим, то есть носителем низшего ранга в судейской профессии, а также, насколько известно, человеком способным и неплохо образованным. Как бы то ни было, он отправил Уильяма учиться в школу в Эдинбурге, уровень которой определяется хотя бы тем фактом, что мальчику при поступлении в нее было шесть лет, хотя его считали подающим большие надежды. Там он сделал немалые успехи в изучении латыни и начал учить греческий. Но все это относится к его детским годам. Отец его вскоре умер, и Уильяма забрали из школы еще до достижения им двенадцати лет. Отец успел распорядиться оставить его на попечение Томаса Руддимана[24], известного лингвиста, и Уильям стал при нем секретарем. Позднее Руддиман отдал его в ученики к своему брату-печатнику[25], и Уильям в 14–15 лет освоил азы типографского дела. После смерти опекуна и явно ничего не унаследовав от отца, Уильям поступил учеником в другую типографию и трудился там в качестве работника до 1752 г. В этом году, с согласия своего Мастера, он отправился в Лондон. Ему было всего восемнадцать, но в кармане у него было рекомендательное письмо к королевскому печатнику, поэтому работу он нашел без труда. И нужно сказать, на этой работе он оставался практически всю оставшуюся жизнь.

Способности к печатному делу Престон проявил сразу и довольно немалые. При этом он не только хорошо печатал книги, но и старался прочитывать их во время работы и размышлять над их содержанием. Из весьма разнообразных книг, проходивших через королевскую типографию, он вынес со временем неплохой литературный стиль и прослыл среди авторов, чьи рукописи он принимал в работу, достойным ценителем литературы и ее авторитетным критиком. Он также устроился в несколько периодических изданий корректором и редактором, и продолжал заниматься этим родом деятельности всю оставшуюся жизнь. Таким образом он познакомился с сочинениями Гиббона, Юма, Робертсона[26] и другими авторами этого ранга, а наличие в описи наследства Престона подписанных экземпляров их сочинений свидетельствует о том, с каким уважением они относились к, казалось бы, простому печатнику.

Не успел Престон достигнуть совершеннолетия, как его приняли в масоны в лондонской ложе, состоявшей из шотландцев. Эта ложа пыталась получить патент на ведение работ от Великой ложи Шотландии, но эта организация довольно прозорливо отказалась вторгаться на территорию Лондона, и шотландцы обратились за признанием к Великой ложе «Древних», которая и выдала им патент. То есть Престон стал масоном в организации своего главного соперника – Дермотта[27], который, в свою очередь, стал масоном в регулярной ложе Великой ложи «Новых»[28]. Согласно английским масонским законам, дозволяющим одновременное полноценное членство в нескольких ложах, Престон почти сразу же вошел в число членов другой ложи – подчиненной первой по времени создания Великой ложе «Новых». Что-то в ней настолько привлекло его, что он сумел убедить руководство и братьев своей ложи уйти из Великой ложи «Древних» и присоединиться к Великой ложе «Новых». Он связал с этой великой ложей свою судьбу и вскоре стал в ней одним из самых непререкаемых авторитетов. Не следует при этом забывать, что вот этому великому Престону было двадцать три года и он был рядовым работником типографии.

В двадцать пять он стал Мастером вновь учрежденной ложи, и бремя новой должности заставило его погрузиться в размышления о сути масонского учреждения. Стоит процитировать его собственные слова на этот счет: «Впервые удостоившись чести избрания Мастером ложи, я почел за благо во всей полноте ознакомиться с общими законами общества, дабы мне исправнее исполнять свой долг и побуждать других к его исполнению. Способы, к коим я прибег в этих целях, возбудили в некоторых обладателях поверхностных познаний совершенное неприятие того, что они сочли нововведениями, а в иных, кто был образован поболее, – зависть к влиянию и власти, каковые чувства, по идее, масонство призвано искоренять. Однако невзирая на эти нестроения, я претворял свои намерения в жизнь».

Мало кто удивится, прочтя, что претензии двадцатипятилетнего печатника были встречены в штыки более старшими масонами. Но на данном этапе самое страшное, что пришлось претерпевать Престону, – это лишь то, что старики качают при нем головами. В отличие от кабинетного философа и непреклонного академического сухаря Краузе Престон был борцом. Вполне вероятно, что это его убежденный догматизм, пронизывающий все его лекции, его агрессия и непреклонность в стремлении к цели создали ему столько врагов, а не предполагаемые его нововведения в масонский уклад. Не следует также забывать, что перед ним стояли три серьезных препятствия, а именно необходимость зарабатывать себе на хлеб трудом по двенадцать часов в день, молодость и малый стаж членства в братстве. То, что в те годы Престона не подавили и не покарали, а напротив, он добился своего и повел людей за собой, – более чем явно свидетельствует о его недюжинных способностях.

В задуманных Престоном предприятиях ему помогали три его особых качества: 1) неутомимость и усердие, с которыми он доставал и читал всё имевшее хоть малейшее отношение к масонству после двенадцатичасового рабочего дня шесть дней в неделю; 2) потрясающая память, в мельчайших подробностях хранившая все прочитанное; 3) способность заводить друзей, заражать их своим энтузиазмом и заручаться их помощью и сотрудничеством. Последней из перечисленных способностей он пользовался вовсю, ведя постоянную оживленную переписку со всеми образованными масонами за границей и не упуская ни одной возможности побеседовать с масонами-соотечественниками. И в его лекциях отчетливо видны результаты плодотворного общения со всеми значимыми масонами его времени.

Очень своевременным и смелым шагом для этого юного Мастера новой ложи стало решение переписать, а точнее, написать наставления цеховых степеней. Первоначально новопосвященным зачитывали Древние Заповеди[29], и отсюда со временем произошла традиция также рассуждать о них и подчеркивать некоторые места в форме устного наставления. Придание этим наставлениям стройной системы и отведение им определенного места в ритуале были долгожданным и логичным шагом в развитии масонской обрядности. Но при этом шаг этот был все же такой ширины, что легкость, с которой он был сделан, поражает не менее его последствий.

Приступив к составлению своих «лекций», Престон собрал вокруг себя своего рода клуб, состоявший из его друзей, которые должны были слушать его и высказывать замечания. Замысел Престона состоял в том, чтобы этот клуб собирался регулярно, дважды в неделю, чтобы заслушивать, обсуждать, критиковать и усваивать его наставления. Наконец, в 1772 г., то есть спустя семь лет, он сумел заинтересовать своим начинанием офицеров великой ложи и произнес речь, опубликованную в первом издании «Иллюстраций масонства», перед собранием братьев, куда входили ряд руководителей великой ложи и великих офицеров. По окончании речи он объяснил достойному собранию свою систему. Слушателям его лекции понравились, и пусть они и не выдали ему немедленно официального разрешения, лекции были введены в масонский обиход, что и обеспечило им вскоре всеобщее признание и официальный статус. Его ученики стали ходить из ложи в ложу и пересказывать там его наставления, еженедельно возвращаясь на собрания своего клуба с новыми вопросами и предложениями. Итак, к 1774 г. система Престона приобрела законченный вид, и он учредил нечто вроде школы масонского наставления, получив на это дозволение великой ложи и начав насаждение своей системы обучения по всей Англии.

Это сделало его одним из самых выдающихся масонов своего времени, так что его даже кооптировали в прославленную Ложу «Древности», одну из четырех старейших лож – основательниц Великой ложи в 1717 г., которая внесла в список своих Бывших Мастеров сэра Кристофера Рена. Вскоре его избрали Мастером этой ложи, и он им оставался много лет, благодаря чему ложа заняла особое место в английском масонстве, которое сохраняет и до сих пор.

Однако масонская карьера Престона не была лишь чередой непрерывных триумфов. В 1779 году его взгляды на масонскую историю и масонскую юриспруденцию привели к конфликту с Великой ложей. Трудно выделить точные факты в массе противоречивых литературных свидетельств, которые породил этот конфликт. Откровенно говоря, происшедшее видится мне примерно следующим образом.

Великая ложа в свое время ввела правило, запрещавшее ложам проводить публичные шествия. Ложа «Древности», однако, постановила в день Святого Иоанна 1777 года отправиться как организованная группа в церковь Святого Дунстана, что стояла в нескольких шагах от храма ложи. Некоторые из членов воспротивились этому нарушению постановления Великой ложи и, как следствие, из общего числа ее членов там присутствовали только десятеро. Эти десять человек облачились в ризнице церкви, сидели на одной скамье во время службы и проповеди, а затем в перчатках и фартуках прошли через улицу обратно в храм ложи. Это мероприятие вызвало спор в ложе на ее следующем заседании, и в ходе дискуссии Престон выразил мнение, что Ложа «Древности», которая по возрасту старше самой Великой ложи и принимала участие в ее учреждении, имеет определенные неотъемлемые привилегии, и что она поэтому сохраняет свое право проводить процессии, как это было в 1694 году, до появления какой-либо великой ложи. В этом месте неплохо заметить, что эти разногласия могут напомнить нам о недавнем деле Бр. Питтса против Великой ложи Мичигана[30]. Но великие ложи в то время были слишком молоды и горячи, чтобы счесть целесообразным проигнорировать такое мнение, высказанное к тому же первым масонским ученым своего времени. Ну и в конечном итоге за свои мнения и действия Престон был исключен из Великой Ложи, а Ложа «Древности» вследствие этого разорвала связи с Великой ложей «Современных» и вошла в состав вновь созданной (или «возрожденной») Великой Йоркской ложи. Этот раскол сумели уврачевать лишь в 1787 году.

После примирения с Великой ложей «Современных» Престон, восстановленный во всех своих званиях и должностях, немедленно и деятельность свою возобновил в полном объеме. Среди прочего он собрал общество масонских ученых, первое в своем роде. Оно получило название Ордена Хародим[31] и было составлено из самых прославленных масонов своего времени. Престон впервые зачитывал в этом обществе свои лекции, и через последующие издания они попали в Америку, где стали основой наставлений символических степеней. К сожалению, после заключения в 1813 году союза между объединившимися великими ложами его лекции заменили на наставления Хемминга, которые, по мнению большинства критиков, значительно им уступают. Но Престон в то время уже тяжко болел и, судя по всему, не принимал фактически никакого участия в событиях, приведших к заключению этого союза, равно как и в самом его заключении. Он умер в 1818 г. в возрасте 76 лет после продолжительной болезни. Жизнь, проведенная в упорном ежедневном труде, позволила ему отложить деньги, и после смерти он оставил на масонские нужды около 800 фунтов, еще 500 фунтов – на дела масонского вспомоществования сиротам (которым он всегда искренне сочувствовал, сам став сиротой в 12 лет) и еще 300 фунтов – на учреждение фонда Престонской лекции, которая должна была проводиться путем ежегодного зачтения назначенным Великой ложей лектором одной из лекций Престона по печатному тексту слово в слово. Эти лекции проводятся до сих пор, напоминая нам о том, что Престон был непоколебимо убежден в важности дословного, точного воспроизведения текста его наставлений, – что отнюдь не характерно для наших наставлений в ложах. Также важно отметить, что большой популярностью, кроме самих лекций, пользовалась книга Престона «Иллюстрации масонства», выдержавшая более двадцати изданий в Англии, четыре или пять – в Америке и два – в Германии. Итак, довольно о человеке. Поговорим о времени.

Для верного понимания философии масонства Престона очень важно знать три удивительные отличительные черты периода первых трех четвертей XVIII века в Англии: 1) это было время интеллектуального успокоения; 2) это было время чрезмерной утонченности и формализма в Англии и во всем мире; 3) это был так называемый «век Разума», когда интеллект считался самодостаточным, а знание основная масса людей считали панацеей.

1) По контрасту с семнадцатым веком восемнадцатый стал временем отдохновения. Общество перестало непрестанно бурлить, не возникало новых столкновений непримиримых идей, и время просто шло. На поверхности царила полная гармония. Впрочем, как показали события конца этого века, то была скорее гармония компромисса, чем гармония истинного примирения – перемирие, но не мир. Но люди, в общем и целом, перестали на некоторое время дискутировать на основополагающие темы бытия и обратили внимание на детали и форму. Некая общая теологическая философия была наконец принята более или менее всеми людьми, ранее от всего сердца порицавшими друг друга по мельчайшим поводам. В области политики «виги» и «тори» стали просто названиями для двух групп людей, которые согласились принять, пусть и с небольшими вариациями, корпус правил и учений, впоследствии совокупно названный «принципами Английской революции». Политические идеи были зафиксированы. Люди получили представление об общественном договоре, из которого путем абстрактных рассуждений можно было вывести любой аспект общественных и политических прав и обязанностей, и сочли, что таким же образом можно выработать образцовый законодательный свод – подлинный компас законности для всякого судьи и никогда не подводящее руководство по праведной жизни для всякого частного лица. В литературе и искусстве также повсеместно и всеми мирно признавались существующие каноны. Так называемый «классический» стиль был принят как конечное и единственно возможное средство художественного выражения. Другими словами, основными тенденциями были примирение и конечность. Например, Блэкстоун, подлинный представитель своего века, умиротворенно полагал законодательную систему своего времени, перегруженную архаикой, почти созревшую для движения законодательной реформы, осуществленного следующим поколением, абсолютно совершенной по сути. Он считал, что пятисот лет развития и совершенствования законодательства оказалось абсолютно достаточно для его «завершения», после чего осталось уточнить лишь несколько мелочей. В том же духе создатели наших биллей о правах полагали, что закладывают воспроизводимую политическую модель на все времена. Действительно, абсолютная философия права из наших учебников, причинившая столько бед реформаторам общества прошлого и настоящего, рождена в XVIII веке. В этом духе конечности и завершенности, в полной уверенности в том, что его время заполучило ключ к разуму и имеет право провозглашать законы на все времена и всем народам, Престон и составил свои догматические лекции, которые мы используем в качестве масонских наставлений.

2) С точки зрения современности, XVIII век был определенно периодом власти формализма. Это было время формальной утонченности во всех сферах человеческой деятельности. Это было время формального стиха и торжественной декламации, классической школы в искусстве, утратившей дух в попытках точно воспроизвести художественные формы античности, детально проработанного и сложного придворного этикета, формальной дипломатии и «министерств волокиты»[32] в каждой государственной и общественной службе, формальной тактики на поле боя, где эффективность действий войск в полевых условиях всегда уступала парадной торжественности, а солдаты шли в бой разодетыми как на бал. Наша традиция буквального, точного и неизменного воспроизведения ритуала идет именно от тех времен, и именно Престон насадил ее в наших ложах, по крайней мере, в том, что касается его наставлений.

3) Третье обстоятельство, а именно то, что XVIII век был временем чисто интеллектуальной философии, естественным образом определило рамки философии масонства Престона. В те времена разум стал центральной идеей всех философских теорий. Знание считалось «универсальным растворителем». Поэтому когда Престон нашел в старинных наставлениях мысль, что масонство, наряду с прочим, является корпусом знаний, а в древних заповедях – историю этого знания и его передачи из поколения в поколение из глубокой древности, неизбежностью стало превращение им знания в главный элемент всей его системы. О том, что он был полностью поглощен этой идеей, свидетельствует наше американское наставление степени Подмастерья, несмотря на все сокращения, которые оно претерпело с течением времени, остающееся совершенно престоновским. Ограничения по времени не позволяют нам зачитывать все лекции Престона в их первоначальной и полной форме. Но достаточно нескольких цитат из варианта Уэбба, то есть сокращенной их версии, чтобы всё стало понятно. Цитаты взяты из «Руководства» Уэбба, но каждая сверена с первоначальным вариантом у Престона.

«Земная и Небесная Сферы суть два искусственных шарообразных тела, на закругленной поверхности коих представлены страны, моря и различные части света, плоскость неба, пути передвижения планет и прочие детали…

Сфера с изображенными на ее поверхности частями земли именуется Земной Сферой, а с изображенными созвездиями и прочими небесными телами – Небесной Сферой.

Главное средство использования Сфер, помимо того, что они служат картами, позволяющими различать внешние части земли и положение неподвижных звезд, состоит в том, чтобы представлять и объяснять явления, возникающие от ежегодных обращений и ежедневных вращений земли вокруг своей оси. Они суть достойнейшие средства исправления ума, ибо даруют ему самые верные идеи о любых вопросах и предположениях, равно как и позволяют ему их разрешать».

Много раз говорилось уже, что эти сферы на наших колоннах – чистый анахронизм. Они происходят от намерения Престона включить в лекции обучение астрономии, которая тогда как раз начинала занимать ведущее место среди наук о природе. В особенности отметьте, как четко в лекции указывается цель наставлений: они предназначены для «исправления ума, ибо даруют ему самые верные идеи о любых вопросах и предположениях, равно как и позволяют ему их разрешать». Другими словами, эти сферы – не символы, они предназначены не для нравственного совершенствования. Они покоятся на колоннах, совершенно неуместно притом, только лишь для того, чтобы обучить членов ложи основам географии и астрономии. Необходимо помнить, что Престон, по двенадцать часов трудившийся ежедневно над корректурой и набором шрифта, смотрел на это совершенно иначе, чем современный масон. То, что мы сейчас считаем школьными азами, мало кому было известно в то время. Для него обучение значению географической и астрономической сфер было очень серьезным делом.

Вспомните почтительные рассуждение об архитектуре в нашем наставлении степени Подмастерья. В нашей версии это подлинный неурезанный Престон, пусть его текст и сокращают довольно часто в других ритуалах. Вы же помните, как там все расписано, как подробно описывается каждый ордер, в каких подробностях, какие там везде пропорции, нам предлагается повествование об истоках каждого из них, прилагается художественная критика, рассказывается легенда об изобретении Коринфского ордера Каллимахом. Истоки всего этого – в Древних заповедях. Но в руках Престона они превратились в настоящее сокровище – трактат об архитектуре. Масон, несколько раз прослушавший это наставление, становился ученым человеком. Он получал всю полноту знаний, положенных ученому человеку его времени в области архитектуры.

Точно так же он приводит в кратком изложении Евклида: «Геометрия занимается изучением свойств и способностей величин в целом, рассматривая преимущественно длину, ширину и толщину, от точки к линии, от линии – к поверхностям, а от поверхностей – к телам. Точка есть фигура, не имеющая измерений, или же неделимая частица пространства.

Линия есть точка, продолженная в пространстве, фигура с одним свойством, а именно с длиной. Поверхности суть фигуры о двух измерениях, а именно с длиной и шириной. Тело есть фигура с тремя свойствами, а именно длиной, шириной и толщиной».

Но достаточно. Вы уже, конечно, поняли общий принцип. Если превратить наставления в выжимки из всего предоставляемого основными отраслями науки, масонскую ложу можно сделать школой, где все люди – задолго до создания системы общественных школ и открытых университетов – могли бы получать знания, за счет чего – и лишь за счет чего – они затем могут добиться в жизни всего. Если все люди будут обладать знаниями, считал Престон, все общественные проблемы будут решены. Обладая знанием, способствующим дальнейшему дедуктивному развитию, человеческий разум далее отринет потребность в правительствах и силе как средстве управления – и настанет эра совершенства. А ведь тогда было время частных школ, доступных далеко не всем и каждому. Бесценное сокровище – знание было недоступно простым людям, которые в нем нуждались больше всех. Поэтому для Престона масонский Орден был, во-первых и в-главных, источником распространения и пропаганды знания. Ради этой цели он ухватился за возможность составить эти лекции и стремился с их помощью свести в единый свод все современные ему научные знания.

В наше время, когда знание стало слишком обширным, чтобы его можно было всё вместить в какую-то одну схему, и слишком многоликим, чтобы его можно было сформулировать в какой-то степени детальности хотя бы на краткое время жизни современных текстов, недостатки схемы Престона становятся, конечно, очевидны. И сама суть его схемы наглядно демонстрируется его лекциями. Вот, например:

«Обоняние есть чувство, посредством коего мы различаем запахи, разные оттенки коих сообщают нашему уму разные мнения. Животные и растительные тела, равно как и все прочие тела, будучи подвержены воздействию воздуха, постоянно испаряют со своей поверхности субстанцию высокой тонкости, равно в состоянии жизни и роста и в состоянии гниения и разложения. Эти испарения, попадая в ноздри вместе с потоком воздуха, становятся средством усвоения запаха всех тел».

Этот урок из физики XVIII века, заставляющий современных нас улыбнуться, до сих пор торжественно зачитывают в наших нынешних ложах, будто он до сих пор имеет какой-то практический или символический смысл. А на самом деле он означает всего лишь, что Престон писал учебник основ физики и физиологии.

Он четко обосновывает свою теорию далее: «На ум полагаемся мы во всех своих познаниях, так что же может быть более достойным предметом изучения для вольного каменщика? Путем анатомирования и наблюдения мы знакомимся с телом, и лишь путем такого же анатомирования ума сможем мы узнать основы его работы и подлинные способности».

Заметьте: всякое познание проистекает от ума. Поэтому вольный каменщик должен изучать свой ум как орудие обретения знания – единственной своей подлинной цели.

В наше время эта концепция видится нам узколобой и неадекватной цели. Но основания этой его философии масонства становятся нам совершенно ясны, если мы помним, что это был за человек и что за время. Лекции Престона нужно рассматривать, постоянно помня, что это лекции печатника, сына образованного отца, которого забрали из школы, когда ему не было еще двенадцати, тем самым приговорив к жизни, посвященной надергиванию любых доступных знаний из рукописей, которые ему положено было набирать в типографии, долгими ночами после тяжелого рабочего дня, когда появлялось свободное время. О них нужно думать как о сочинении труженика, в основном, самоучки, при этом равного выдающимся ученым своего времени, с которыми он свел знакомство, подготавливая к печати их труды и читая их корректуры, из которых и черпал он свой неугасавший энтузиазм в деле просвещения в тот век, который впоследствии назвали Веком Разума. Нам нужно их рассматривать как труд человека, исповедовавшего кардинальные добродетели своего времени – интеллектуализм, самодостаточность разума, знание как главную и первоочередную потребность ума, за счет которой он существует и развивается, и конечность поиска знаний.

Итак, как же Престон отвечал на три вопроса масонской философии?

1. Для чего существует масонство? Каковы цель и задачи Ордена?

Престон ответил бы: для распространения Света, то есть для распространения знания среди людей. Он сказал бы, скорее всего, что это промежуточная цель. Он наверняка согласился бы с Краузе в том, что основная цель, программа-максимум состоит в совершенствовании людей, в том, чтобы сделать их лучше, мудрее и, как следствие, счастливее. Но средство достижения этого совершенства, по его мнению, – именно в знании. Посему, сказал бы он, превыше всего масонство существует ради пропаганды знания. В первую очередь, масон призван совершенствовать свой ум, изучать вольные науки и искусства, постепенно становиться ученым человеком.

2. Каковы взаимоотношения масонства с прочими видами человеческой деятельности?

Престон не дает прямого ответа на этот вопрос в своих сочинениях. Но из них вполне можно понять, что он ответил бы нечто вроде того, что государство стремится сделать людей лучше и счастливее путем сохранения порядка; церковь стремится к той же цели путем усовершенствования нравственности людей, грозя им сверхъестественными санкциями; а масонство должно стремиться делать людей лучше и счастливее путем обучения и распространения среди них знания. Помните, что это было задолго до того, как государство взяло на себя функцию общественного образования.

3. Как масонство намерено достигнуть своей цели? Какими принципами оно руководствуется в этом деле?

Престон ответил бы, что посредством символов и наставлений масона сперва побуждают учиться и приобретать знание, а затем непосредственно обучают полноценной системе организованного знания. Обе эти идеи подкреплены прямыми цитатами из его сочинений. В первом случае, идея подкреплена и наставлениями, и заповедями. Например: «Изучение вольных искусств, ценной ветви образования, столь действенно шлифующей и украшающей ум, рекомендуется к вашему сведению со всею искренностью». Посмотрите, как он рассуждает о каждой из наук, рассматривая ее значение и даруемые ею преимущества:

«Грамматика учит нас верному сорасположению слов соответственно оборотам или диалекту каждого народа в особенности, а также совершенству произношения, которое позволяет нам говорить и писать на каком-либо языке верно, сообразно разуму и правильному использованию. Риторика учит нас говорить многословно и бегло на любую тему, не только лишь излагая смысл, но и пользуясь всеми преимуществами, даруемыми силою и изяществом, умно захватывая внимание слушателя силою аргументов и красотой выражения, будь то для того, чтобы побудить или попросить, обличить или похвалить».

Для иллюстрации второго положения хватит одной цитаты: «Орудия труда и приспособления архитектуры избраны были братством того ради, чтобы лучше впечатать в память работников мудрые и серьезные истины». Другими словами, цель даже самих символов есть лишь обучать «мудрым и серьезным истинам». Здесь стоит обратить особое внимание на слово «серьезным»: это явный камень в огород тем братьям, кто демонстрировал увлечение мистицизмом и, пользуясь словами Престона, «бормотал на пустом жаргоне герметических философов».

Наконец, чтобы лучше понять его собственное мнение о том, чем он занимался, и, соответственно, какими должны были быть, по его мнению, масонские наставления, давайте прочтем, что он пишет в лекции степени Подмастерья: «Эта лекция содержит регулярную систему науки [а под «наукой» он понимал знание], показанную как основанная на самых ясных принципах и утвержденную на прочнейшем основании».

Нет нужды особо выделять, что мы не можем принять философию масонства Престона как достаточную для современного масона. Еще меньше готовы мы принять в подробностях, да даже и в общих чертах, его амбициозную систему охвата всех знаний в мире и создания полной и исключительной схемы обучения вольным наукам и искусствам в трех лекциях. Нет причин удивляться тому, что англо-американское масонство столь недалеко продвинулось в области масонской философии за всю свою историю, коль скоро это фактически все, что было нам дано в качестве основания, и все, что за всю свою жизнь слышали на эту тему подавляющее большинство масонов. Этот философский свод дается нам сверху как официальное знание, препятствующее подробному изучению этой темы, и сама цель его теряется для многих из нас за фасадом множества давно устаревших элементов. Однако, я полагаю, мы оказываем Престону плохую услугу, сохраняя неизменным буквальный текст его лекций за счет утраты основополагающей их идеи. В его время они обучали; в наше время – уже нет. Предположим, что в наши дни некий человек такого же неутомимого усердия, как у Престона, предпринял бы попытку создать новый комплект наставлений, задавшись целью соединить все известные знания и представить кандидатам их основы в том виде, в котором их понял бы обычный человек, не ученый. Говоря словами Престона, предположим, что такие наставления написаны в результате семилетнего труда и деятельной помощи сообщества критиков, чтобы лечь в основу регулярной системы современного знания, показанной как основанная на самых ясных принципах и утвержденной на прочнейшем основании. Если хотите, предположим, что эта система ограничена лишь знаниями о масонстве. Не будет ли таким образом идея Престона (в наш век общественных школ) реализована лучше и вернее, чем в нашей нынешней пустой и напыщенной болтовне, и не оправдает ли само себя его представление о ложе как о центре знаний?

Позвольте привести вам два примера. В дни Престона была огромная всеобщая неудовлетворенная потребность (от которой сам он невыразимо страдал) в общественном образовании и тем самым в предоставлении народу средства получения знаний как таковых. В наши дни точно такая же потребность существует в получении знаний особого рода. Общество четко разделяется на классы, не понимающие нужд один другого и посему абсолютно не испытывающие один к другому сочувствия. Можно ли представить себе более достойную тему для масонской лекции, чем та, которая предусматривала бы изложение основ общественной науки и брала бы на себя труд по распространению верного знания о ней среди всех масонов? Предположим, такая лекция была бы составлена так же, как наставления Престона, опробована на публике в ложах раз за разом, как наставления Престона, и после выслушивания дружеской критики и внесения исправлений, преподавалась бы всем нашим Мастерам в качестве плода нескольких лет усердного труда. Разве не стали бы наши ложи в таком случае действительно маяками – сеятелями подлинного Света в общества, сделав тем самым огромный шаг к цели усовершенствования рода людского?

И снова: что бы ни происходило сейчас на Континенте, наше время – это эра универсализма и интернационализма. Мыслящий мир все более и более настойчиво проверяет на прочность узкие местнические границы, глядя на все происходящее уже с позиций всемирного, универсального мировоззрения. Искусство, наука, экономика, братские организации и союзы трудящихся, даже спорт, – всё становится интернациональным. Участившиеся международные конгрессы и конференции по любым темам и вопросам только подчеркивают слом всех локальных политических границ. Всемирное социологическое движение пропагандирует широкие гуманистические взгляды, побуждая людей больше думать об обществе, а следовательно – о всемирном обществе, меньше фокусировать взгляд на личности и отдельной местности.

Масоны должны возглавить это всемирное движение к универсальности. Но что знает средний занятой масон, – и сколь часто он вообще задумывается, – о движении интернационалистов или хотя бы о движении пацифистов, чьи представители во множестве роятся вокруг него? Между тем каждый масон просто обязан об этом знать, и мало того – он должен проникнуться этими идеями всей душой. Каждая ложа призвана стать центром просвещения, откуда человек выходил бы наполненным новыми идеями социальной справедливости, космополитического правосудия и интернационализма.

Разумеется, Престон заблуждался: знание не есть единственная цель масонства. Но с другой стороны – он был прав. Знание есть одна из целей, по крайней мере, промежуточных, и оно отнюдь не в наименьшей степени является верным средством достижения человеком совершенства. Заблуждения Престона были заблуждениями его века: ошибочная вера в завершенность и конечность достижений его эры, ошибочное представление о формальной и детальной системе как единственном средстве преподавания. Ну а что в таком случае сказать о еще большей ошибке, которую мы делаем сейчас, зачитывая его наставления – урезанные и обессмысленные настолько, что уже ничего не значат для слушателя, – с мрачной торжественностью представляя их как систему масонской науки? Помните, что он рассматривал их как представляющие систему всеобщего знания, а не систему всего лишь знаний о масонстве. Будь мы ведомы его духом, понимай мы со всей очевидностью коренную идею его философии и имей хоть половину его рвения и усердия, мы, вне всякого сомнения, смогли бы превратить наши наставления и, чрез них, наши ложи реальной силой в обществе. Конечно, нам пришлось бы столкнуться в открытом бою с буквалистами и формалистами, которыми во все времена полнились наши ложи, и быть обвиненными в нововведениях. Но в этом обвиняли и Престона. И он действительно был в них виновен в том смысле, что ввел свои лекции на место ранее зачитывавшихся готических конституций. Престон сталкивался с теми же буквалистами и формалистами и писал свои лекции им в пику. Не хотелось бы верить, что у нашем Ордене со временем исчезло место всякой инициативе и что не родится новый Престон, чтобы водворить свое понятие Знания на место цели Братства и представить современным вольным каменщикам то знание, которое они заслужили.

Лекция 2

Краузе: масонство, нравственность и право

За исключением тех случаев, когда он пишет про Древние Заповеди и цитирует более ранние материалы, Престон – настолько во всем и всегда автор XVIII века, что его трудно понять, не имея представления об образе мышления англичан XVIII века. В случае со следующим рассматриваемым нами масонским философом все обстоит совершенно иначе. Он творил в основном русле философской мысли своего времени. Но это русло, наряду с руслом масонской мысли этого периода, было прорыто еще в XVII веке. Поэтому для лучшего понимания его философии масонства недостаточно простого рассмотрения человека и его времени, нам нужно начать несколько ранее.

Начало XVII века было временем бурной умственной деятельности. Пробуждение Реформации положило начало эре свежей и живой религиозной мысли. Политические идеи – предвестники концепций XVIII и XIX веков – приобретали свою первичную форму. Падение схоластики освободило философию от цепей Аристотеля. Гроций уже готовился освободить юриспруденцию от теологии. Конринг собирался вывести Право из-под эгиды Юстиниана[33]. Вследствие этого возникла новая теория государства и права. Правоведы стали возвращаться к юристам классического Рима и их концепции природного закона, основанного на разуме и применимого к людям – не как к гражданам, не как к членам цивилизованного общества, а просто как людям, а философская школа, проистекшая из этого истока и лишь укреплявшаяся в течение последовавших двух веков, породила великое множество талантливых авторов, которые выстроили систему международного права, начали все набирающее силы движение за гуманизм в ведении войн и за водворение мира во всем мире, поощряли общественный интерес к правовой и политической философии, итогом чего стали демократические идеи нашего времени, гуманизация и рационализация права в XIX веке. Возрождение масонства, свершившееся в следующем веке, имеет свои корни в том периоде. «Всегда существовала, – пишет сэр Генри Мэйн[34], – тесная связь между Естественным Законом и гуманизмом». В такое время, когда сам воздух, кажется, наполняют идеи общечеловеческого братства и законных прав человека, возникает потребность в организации всех людей, трудящейся во всеобщее их благо. В начале века она возникала неоднократно, и не следует сомневаться в том, что сочинения Андреа и вся сомнительная история с розенкрейцерами были тому симптомом, а не причиной. Но взросление этой идеи затянулось. В XVII веке она покоилась под спудом алхимии и мистицизма, ввергнутая в это узилище эрой невежества и предрассудков. В XVIII веке ее развитие задерживал всепоглощающий интерес к политической философии. И лишь в первое десятилетие XIX века исследователи начали впервые реалистично оценивать перспективы этой идеи. Тогда впервые идея всеобщей организации рода людского была оценена при помощи научного метода, связана с конкретными целями и вошла в философскую систему человеческой деятельности неотъемлемой составной частью. Наверное, ни какая другая тема так идеально не подходит в качестве начальной для повествования о масонской философии, как жизнеописание этого ученого и достойного человека и вольного каменщика, первого масонского философа своего времени и лучшего из философов права, сослужившего ценнейшую службу всему человечеству и нашему Цеху.

Карл Христиан Фридрих Краузе, один из основоположников литературной традиции нового масонства и основатель целой школы законодательной мысли, родился в Айзенберге близ Лейпцига в 1781 году. Образование он получил в Йене, где затем некоторое время преподавал, пока не переехал в Дрезден в 1805 году. В тот же год его приняли в каменщики, и сразу же с очень характерными для него энтузиазмом и энергией он погрузился в философское критическое осмысление этого нового для себя учреждения, достав и перечитав все уже написанные к тому времени книги о масонстве. В качестве итога своих исследований он составил и прочел в своей дрезденской ложе двенадцать лекций, впоследствии опубликованных в 1809 г. под заголовком «Высшее одухотворение истинных символов масонства» (Hohere Vergeistung der echtüberlieferten Grundsymbole der Freimaurerei). Год спустя он опубликовал первый том своего главного труда «Три древнейших профессиональных документа масонского братства». Эта книга, словами д-ра Маккея, «одна из самых ученых книг, выходивших в масонской печати», к сожалению, увидела свет не в лучшие времена. Границы публичного обсуждения масонского символизма не были тогда еще установлены, а свобода каждого отдельного масона в самостоятельном его толковании, столь пылко отстаивавшаяся в более поздние времена Альбертом Пайком, не была знакома немецким масонам того времени. Вследствие этого ему была суждена та же судьба, что и многим другим выдающимся масонским ученым. Его судьба, как и судьбы Престона и Далько, Круцификса и Оливера, предостерегают нас о том, что искреннее невежество, ревностная предубежденность и благонамеренная нетерпимость часто встречаются даже среди самых бескорыстных и доброжелательных искателей Света. Сам слух о выходе книги Краузе в свет уже вызвал настоящий фурор. Невероятные усилия предпринимались для того, чтобы воспрепятствовать этой публикации, и когда они пропали втуне, несомненно могшее найти себе лучшее применение рвение современников нашло себе цель в его изгнании из братства. Он не просто был исключен из своей ложи, но и много лет спустя гонения, вызванные изданием им этой масонской книги, не утихали и в конечном итоге воспрепятствовали его общественному признанию как ученого, и он так и не занял вполне им заслуженное место среди мыслителей своего времени. Конечно, многие говорили, что он далеко опередил свое время, и его не могли понять современники, не входившие в узкий круг его ближайших друзей и учеников. Но вне всяких сомнений, скандал, окружавший издание им работы по масонской истории и символизму, в конечном счете привел к тому, что ему так и не удалось получить профессорскую кафедру. К счастью, он был не из тех, кто склоняется под ударами судьбы и гонениями. Как писал поэт, «я не прошу счастья, я сам себе счастье»[35].

Не сломленный враждебностью окружающих к его учению, не поколебленный очевидным успехом своих преследователей, он непреклонно продолжал работать, читать лекции в университете Геттингена, разрабатывать свою систему политической и правовой философии, которой и прославился, а также преподавать ее.

Рёдер[36] описывает то глубокое впечатление, которое производили его лекции на слушателей, и то почтение, с которым народная молва ставила его много выше почтенных посредственностей, занимавших кафедры в университете, где он трудился простым доцентом. Читая отчеты о прочитанных им лекциях и переворачивая честные, искренние и исполненные терпимости страницы его книг, наполненных верой в способность человека к совершенствованию, рвением в раскрытии и описании условий человеческого прогресса, мы не можем не испытывать чувства, что перед нами человек, поистине «приуготовленный в сердце своем и сотворенный природой»[37], которого не исторгнет из нашей среды никакое суждение ложи. Он умер в 1832 году не старым еще человеком, в 51 год.

Краузе не оставил нам полного или хотя бы систематического изложения общих положений своей философской системы. Нельзя также сказать, что он заслужил признание в мировой философии в целом, хотя ряд историков философии отводят ему в ней достойное место. Он посвятил свои лучшие труды, в основном, довольно узкой сфере масонской философии – в юности, когда был переполнен энтузиазмом, и философии права – в зрелости, когда обратил на нее свое внимание, и за это его будут помнить. Во второй из этих сфер он даже пользуется в наше время некоторой известностью, потому что его идеи сохранили актуальность. Двое его способных и усердных учеников, Аренс[38] и Редер, почти полвека трудились над систематизацией и распространением его учения. Великая работа Аренса, изданная через пять лет после смерти его учителя, выдержала 24 издания на 7 языках. Так постепенно Краузе стали признавать основателем школы политической и правовой философии, а его ученики, не только своими сочинениями, но и беседами с коллегами на конгрессах, постепенно систематизировали и кодифицировали его идеи. Вплоть до пробуждения воинского духа в Германии и сдвига точки роста в немецкой юриспруденции в сторону законотворчества, приведшего к смене основного русла правовой мысли, влияние его учения было чуть ли не подавляющим. Вне Германии, особенно в тех землях, где философия права – все еще непаханое поле, у него еще есть неплохие и даже радужные перспективы, и Краузе провозглашают там «властителем новейших и широчайше распространенных мыслей». При рассмотрении социально-философских и социологических движений последних полувека так, конечно, уже нельзя сказать. Но верным будет сказать, что до появления великих деятелей социально-философской школы правовой мысли последнего десятилетия имя Краузе было величайшим из имен в современной мировой философии права. Его масонские работы, правда, подвержены пороку некритичной всеядности, характерному для всех масонских авторов вплоть до самого последнего времени, и это вело его к абсолютной и непоколебимой вере в традиционную историю, к принятию за подлинные – определенно сфабрикованных документов и за факты – явного околоисторического вымысла и недвусмысленного подлога. Таковы, например, его филологические и исторические исследования, в которых он подвергает подробному изучению так называемые «Манускрипт Лиланда» и «Йоркские конституции», наставление степени Ученика, а также его диссертация о формах организации и управления масонским Орденом: их следует читать с крайней осторожностью, помня о легковерности автора. Но невзирая на эти недостатки, которые искажают объективность восприятия подавляющего большинства сочинений масонских авторов, его работы бесценны для нас.

В те времена и в среде того народа, который в XIX веке был столь равнодушен к философии, что грозило лишить Закон и Правительство, Юстицию и Политику всякого фундамента, отличного от слепой и субъективной личной воли, учение, помещающее их на более прочное, стабильное основание, ищущее для них постоянное место в мироздании и особую определенную цель в общем плане человеческого прогресса, не могло не привлечь к себе внимание. Но для масона система правовой философии Краузе имеет еще большую ценность, которая несколько иного рода. Дело не только в том, что его труды по философии права, созданные, в основном, по окончании его масонских исследований и написания масонских книг, предлагают нам множество крайне важных и полезных примеров практического применения масонских знаний. И не только в том дело, что он невероятно действенно доказывает нам возможность социального, политического и правового применения принципов, заложенных в наших наставлениях. Его величайшее достижение, главный повод к вечной нашей ему благодарности, есть органическая теория права и государства, в которой он разрабатывает наследие XVII века – понятие всеобщей организации человечества, – превращая его в практическое учение в поисках возможности объединить государство со всеми прочими группами и организациями, вне зависимости от их размера, первоначальной цели и истоков основания, в гармоническую систему человеческой деятельности, а также отводит особое место и особую цель нашему всемирному братству в этом военном лагере на битве за прогресс человечества. Позвольте привести вам несколько ключевых идей его масонской и правовой философии в их взаимосвязи.

Закон – это всего лишь «скелет общественного порядка, покрытый плотью и кровью морали». У примитивных народов это всего лишь средство поддержания мира и регулирования жизни, архаичное лекарство для предотвращения, насколько это возможно, войны всех против всех. Со временем его перехватывает в свое владение государство, становящееся способно подавить насилие там, где ранее возможно было лишь немного его ограничить. Сделав это, оно ставит перед собой следующую по значимости цель и переходит от установления порядка к творению правосудия. Это государство делает по сей день. Но превыше всего этого, считает Краузе, есть и более достойная и высшая цель, а именно, пользуясь его словами, «совершенствование человека и общества». Один закон сам по себе не способен осуществить это. При верном его понимании это всего лишь одно из средств, которые надлежит применять гармонично, каждое – в своей отдельной сфере, во имя общей цели. Государство организует и поддерживает только одно из этих средств. Нравственность, религия, наука, искусство, промышленность и коммерция, – все они, по его мысли, являются соратниками, также нуждающимися в организации. Но государство, то есть политическая организация, исполняет обязанность поддержания и совершенствования правосудия, а также имеет другую функцию – приписывать другим формам организованной человеческой деятельности средства совершенствования своей деятельности. Оно призвано «служить посредником между личным и общественным уделом». Так оно становится одним из органов универсального общественного организма. Он рассматривает общество людей как органическое целое, сотворенное из множества различных институтов, каждый из которых управляет некой важной сферой человеческой жизни, а все они вместе с наступлением эпохи зрелости рода людского должны войти в состояние высшего единения. Все они относительно независимы. Но с высоты птичьего полета и ввиду общей цели все они видятся составными частями единого механизма. Все они работают ради одной цели и движутся в одном направлении, и направление это – к реализации предназначения рода людского, которое состоит в совершенстве. Это не просто прекраснодушные рассуждения идеалиста. Краузе предпринимает попытку вдохнуть новый дух в эти фазы человеческой деятельности, эти различные институты, развивающиеся как органы в общественном теле. Он внушает нам, что наш мир не испытывает упадок, а напротив – переживает свою юность. Человечество, утверждает он, лишь начинает обретать понимание своей общественной цели. Познав ее, осознав, сколь высокое совершенство ожидает нас, он призывает род людской стремиться к этому идеалу путем гармонического развития наших институтов, осознанного усовершенствования окружающей нас реальности.

Его убежденность в том, что совершенство есть общественная цель человека и что ему надлежит превыше всего осознанно стремиться к этому совершенству, идет вразрез с основным направлением европейской общественной мысли второй половины XIX века. Под влиянием позитивистов и механистической социологии тогда повсюду царил общественный, политический и юридический пессимизм. Считалось, что обществом управляет всегда одно и то же стандартное действие раз и навсегда зафиксированных социальных законов, за функционированием которых нам следует лишь наблюдать, как за действием, например, закона притяжения при наблюдении движения небесных тел, и точно так же, как мы не в силах повлиять на второе, не должны мы пытаться оказать влияние и на первое. Социальная философия Краузе, напротив, дала нам веру в действенность одного-единственного усилия; она согласуется с самыми прогрессивными тенденциями общественной и политической мысли нашего времени.

Философия масонства и философия права Краузе требуют разделения понятий естественного порядка, общественного порядка и нравственного порядка. Это разделение можно пояснить на следующем примере.

Ученые говорят нам, что природа демонстрирует непрестанную и неустанную борьбу – борьбу за выживание (и эти термин и понятие были изобретены задолго до Краузе), в которой все личности, народы и виды принимают участие вне зависимости от своей воли. Даже придорожный сорняк не только воюет с таким же точно сорняком за место под солнцем, но еще и вынужден бороться с прожорливыми насекомыми, ненасытными травоядными животными и людскими орудиями труда и машинами. То есть обычное состояние жизни при начальных природных условиях – это конфликт. Но стоит взглянуть на разбитый поблизости сад с искусственными условиями – и контраст просто поразителен! Экзотические растения, не могшие в природных условиях прожить самостоятельно и минуты в чужой земле и в непривычном климате, под постоянной угрозой конкуренции со стороны более жизнеспособных местных растений, здесь расцветают и прекрасно приживаются. Заботливо рассаженные, чтобы не мешать расти одно другому, заботливо обихаживаемые, чтобы полностью исключить враждебное влияние местной растительности, снабжаемые наилучшей почвой, водой – как только иссякает природный запас влаги, эти растения, свободные от заложенной в них природой врожденной необходимости заботиться о себе самостоятельно и бороться за выживание, всю свою энергию тратят они на свое совершенствование и развитие, производя на свет такие свои разновидности и сорта, о которых вряд ли имели хотя бы какое-то представление их грубые и дикие предки. Конечно, не всякая борьба за существование может быть исключена в саду. Но в любом случае, ее бремя значительно облегчено. Вместо того, чтобы каждое растение вело войну за свое выживание с каждым другим растением, здесь садовник ведет войну с природой за выживание всего сада. Он укрывает растения, спасая их от от холода, поливает – спасая от засухи, опрыскивает – спасая от насекомых, и надеется снизить накал конкурентной борьбы между растениями и сорняками. Вместо того, чтобы оставить каждое растение расти как ему вздумается, он собирает и отбирает семена, подготовляет почву и сеет в нее семена ради получения наилучшего результата. Вся его работа идет наперекор природе, она и может осуществляться только в непрерывной борьбе с природой, ценой недреманной бдительности и неизменного усердия. Стоит лишь на миг потерять бдительность – и насекомые, жара и сорняки непременно победят, и искусственный порядок сада падет.

Точно так же общество и цивилизация суть искусственный порядок, поддерживаемый ценою бдительности и усердия в противостоянии природным силам. Как и в саду, главным условием в обществе должно стать исключение борьбы за существование путем устранения или смягчения ведущих к ней условий. И наоборот, в дикарском примитивном обществе, как в сообществе растений в чистом поле, главным условием является интенсивная и непрекращающаяся борьба, война за выживание. В сообществе растений в чистом поле природа стремится заставить все формы жизни приспособиться к условиям существования. В саду садовник стремится приспособить условия существования к тем формам жизни, которые он решил здесь культивировать. Точно так же у дикарских нецивилизованных народов люди приспосабливаются, кто как может, к враждебным внешним условиям. С развитием общества и цивилизации люди стали создавать искусственную окружающую среду, приспособленную к их потребностям и способствующую их постепенному прогрессу.

Таким образом, общественный и нравственный порядок в некотором смысле искусственны; они установлены в противовес естественному порядку, и они поддерживаются – и в принципе поддерживаемы – лишь путем борьбы с природой и подавления природных инстинктов и примитивных страстей. Неоднократно говорилось, что Природа нравственно индифферентна. Нравственность – это концепция общественного, а не природного бытия. Образ действия, преследуемый членом цивилизованного общества, был бы смерти подобным для дикаря; в свою очередь, образ действия дикаря был бы смерти подобен для цивилизованного общества. Дикарь, подобно любому дикому животному, беспрестанно ведет войну за выживание. Цивилизованный человек соединяет все свои силы и энергию с силами своих соратников в стремлении ограничить и исключить эту войну.

Следовательно, общественный порядок есть порядок искусственный, установленный и поддерживаемый сотрудничеством большого количества отдельных личностей на протяжении ряда поколений. Подобно тому, как сад нуждается в бдительности и усердии со стороны садовника, дабы тот был в состоянии предотвращать попытки восстановления естественного порядка, общественный порядок требует постоянной борьбы с природным окружением, равно как и с другими обществами и личностями, в тех случаях когда их интересы и потребности вступают в конфликт. Следовательно, в дополнение к инстинктам сохранения самого себя и своего вида требуется и инстинкт, или интуиция, сохранения и поддержания общественного порядка. Считаем ли мы его благоприобретенным в ходе постепенного эволюционного развития или вселенным в человека при сотворении, он лежит в основании права и правосудия, порождая в качестве нравственной привычки «то направление воли и образа поведения, которое подразумевает отказ от причинения вреда жизни и интересам других и, насколько это возможно, предотвращает такое вмешательство со стороны других»[39].

Однако самого факта осознания отдельными личностями, что благополучие и даже просто существование общества требует от каждого некоторого ограничения своей деятельности в связи с деятельностью других, недостаточно, чтобы удерживать всех и каждого в рамках, предусмотренных правом и правосудием. Более примитивные и могучие эгоистичные инстинкты на деле обычно побеждают. Поэтому частные войны были обычным делом в архаичных обществах. Конкурирующие виды деятельности отдельных личностей невозможно было привести к гармонии, и они оставались во власти каждой личности индивидуально. Но мир, порядок и безопасность жизненно необходимы цивилизации. Каждый индивид должен быть освобожден от необходимости охранять свои интересы от нападения со стороны, чтобы тем самым получить свободные время и силы для выполнения со всей своей энергией иных задач. По мере развития цивилизации это осуществляется путем замены сил индивида силами общества, чем и был положен конец частным войнам всех со всеми. Исторически право выросло из общественного решения данной проблемы.

Как мы уже видели, поддержание существования общества и его благосостояния зависит далеко не только от наличия закона. Даже в своей первичной и скромной ипостаси средства сохранения мира закон не был первым и главным. Зародыши законодательных институтов мы видим в древних религиях, потому что религия и нравственность держали человека в рамках нормы, пока закон был еще в состоянии эмбриона. Начав развиваться как одно целое, религия, нравственность и закон постепенно разошлись разными путями и превратились в три регулирующих и контролирующих учреждения, посредством которых поддерживаются право и правосудие и становится возможным существование общества. Их цель во многих смыслах едина, они работают во многих смыслах в одной и той же сфере, и у многих народов они все еще представляют собой одно целое, более или менее. Но у просвещенных народов в наше время они представляют собой три великие системы, каждая – со своей собственной целью, своей сферой деятельности и своими методами; каждая из них старается сдерживать атавистические тенденции к ведению частной войны и творению зла, и каждая играет свою роль в поддержании искусственного общественного порядка путем отстаивания права и правосудия. Религия управляет людьми в качестве регулирующего учреждения, действующего властью сверхъестественной санкции; нравственность – санкции личной совести, укрепленной общественным мнением; закон – санкции силы организованного общества. Каждое из учреждений имеет возможность применять свою санкцию систематически и эффективно для поддержания общества, и для этого ему необходима управляющая им и поддерживающая его жизнь организация. Соответственно, мы видим, что Церковь придает регулятивную и обязывающую силу религии, а государство покровительствует закону и стоит за ним, охраняя его. Но что же стоит за третьим из этих великих учреждений? Что это за организация (и где она находится), которая придает систематичность и эффективность регулирующей силе нравственности?

Она здесь, полагает Краузе, в масонском Ордене. Всемирный, почитающий всякую искреннюю веру, но не требующий от своих членов верности ни одной из них, учащий покорности государству, но не связывающий себя ни с одним из них, – он как на равных себе смотрит на религию и закон, стоя между ними на прочном основании универсальной нравственности как совокупности чувств всего человечества, защищает нравственность силой традиции и заповеди, организует ее поддержание властью могучей санкции людского осуждения. Таким образом, он считает, что масонство отважно трудится рука об руку с церковью и государством над организацией условий общественного прогресса; что все общества и организации, локальные или международные, стремящиеся соединить энергии людей в любой сфере – будь то наука, искусство, труд или коммерция, – заняты тем же самым; что все эти сферы вместе и каждая из них в отдельности подобны трем колоннам общественного порядка; что Религия, Закон и Нравственность, Мудрость, Сила и Красота способствуют усовершенствованию человека.

Но в стремлении к человеческому совершенству мы должны преодолевать жесткие рамки общественного порядка. Нравственность, как мы уже видели, является институтом человека общественного. Тем не менее, у нее есть и свои собственные возможности, превосходящие основополагающие условия общества. Существует нравственный порядок, развившийся из общественного порядка и стоящий над ним, и общественный порядок, стоящий над порядком естественным. Естественный порядок поддерживается инстинктами сохранения самого себя и своего вида. Эти инстинкты, в случае если они ничем не ограничены, не принимают во внимание существование других и за основное правило принимают борьбу за выживание. При общественном порядке люди уже обучились соотносить действия с их целями, поддерживая собственное существование без препятствования другим в том же самом. При нравственном порядке люди обучились не просто жить, давая жить другим, но и жить, помогая другим в ведении более полной и совершенной жизни. Если жизнь каждой личности полна и совершенна, и она живет, не просто не мешая другим жить такой же полной и совершенной жизнью, но и помогая им такую жизнь обрести, достигается всеобщее совершенство. Тогда человек «и ногами, и руками, и душой прям и ровен, о четырех прямых углах, сработан без изъяна» и идеально вписывается в нравственный порядок как Совершенный Камень[40]. Инстинкт поддерживает естественный порядок. Закон же призван поддерживать общественный порядок. Масонство, по большей части, нашло себя в поддержании и созидании нравственного порядка. Постоянно напоминая нам о нашем природном долге по отношению к себе самим и долге перед нашей страной как воплощением общественного порядка, а в особенности о долге перед нашими ближними и пред Богом, оно способствует достижению совершенного нравственного порядка.

Краузе не верит, впрочем, в то, что закон и государство должны ограничивать сферы своей деятельности и целеполагания исключительно поддержанием общественного порядка. Они поддерживают право и правосудие с целью сохранения общества. Но они сохраняют общество именно с целью освободить энергии людей, чтобы те создавали и поддерживали нравственный порядок. И конечная цель здесь, по Краузе. – совершенствование человека. Если каким-либо своим действием, нацеленным на поддержание общественного порядка, они вредят нравственному порядку, они действуют вопреки своим конечным целям. Закон и нравственность – не одно и то же; однако цель у них одна, а различия лежат, в основном, в сферах, где они способны эффективно действовать, и в средствах этого действия, а не в самих идеях. Законодатель никогда не должен забывать о конечной цели, а посему обязан помогать, а не мешать организации и гармоническому развитию человеческой деятельности любого рода.

«Закон, – учит он нас, – есть сумма внешних условий жизни, измеренных разумом». Постольку, поскольку совершенство может быть достигнуто путем ограничения внешних действий человека, за счет чего каждый имеет возможность вести полную жизнь без препятствий со стороны других людей, закон эффективен. Более того, внешние условия жизни, измеренные разумом, косвенно являются условиями более полной и совершенной жизни нравственного порядка, поскольку люди должны быть свободны, чтобы беспрепятственно пользоваться своей энергией максимально, а затем постепенно дойти до ее использования в целях помощи другим в ведении более полной жизни. Но здесь заканчиваются возможности закона. Ему положено поддерживать общественный порядок, но нравственный порядок остается вне его рамок. Создание и поддержание нравственного порядка зависит от внутренних условий. А они – вне границ закона. Тем не менее, коль скоро закон готовит почву для созидания нравственного порядка, нравственность облегчает закону выполнение его задач. Чем тщательнее каждая личность, по своей доброй воле, измеряет свою жизнь разумом, тем скорее закон перестает быть исключительно регулятивной и ограничительной силой, обретая более возвышенную роль организованной свободы человека. В этом – одна из главных функций символов Цеха. Размышляя над нашими символами, человек рано или поздно обязательно осознает идею жизни, измеряемой разумом. Двадцатичетырехдюймовая линейка, отвес, уровень, наугольник и циркуль, чертежная доска ясно и образно донесут до него идею измерения и ограничения.

В жизни дикаря ничто не измеряется. Он может убивать столько, сколько ему потребно, по своей прихоти или теша нездоровую любовь к убийству, убивать больше, чем ему объективно необходимо, даже при наличии риска для собственного будущего. Его действия мало или никак не связаны одно с другим. Он не сеет в одно время года то, что пожнет в другое. И уж точно не сеет и не строит он ничего такого, что лишь последующие поколения смогут сжать или населить после его смерти. Его действиями управляют сиюминутные нужда или желание. И напротив, действия цивилизованного человека взаимосвязаны, соотносятся одно с другим и в большинстве своем составляют разумную и гармоничную схему деятельности. Еще более это верно в отношении образа действий, который называется нравственным. Его главной отличительной чертой является уверенность. Мы знаем сегодня, что будет завтра. Беспринципный человек может сдержать слово, а может не сдержать, выплатить долг или не выплатить, хранить или не хранить верность в семейных отношениях или политических предпочтениях. Человек же, чье поведение нравственно, уверен в себе, как и мы – в нем. Мы твердо верим в его непоколебимую верность праведному и упорядоченному образу жизни. Поэтому мы и говорим о «прямоте» в поведении, имея в виду простоту и неуклонность прямой линии; вся наша этическая система основана на подобных фигурах речи.

Неумеренность, неопределенная и неизмеримая, безнравственна; умеренность, подразумевающая приверженность определенной и признанной середине, нравственна для нас. Человек общественный, в отличие от дикаря, а еще более – человек нравственный, в отличие от того, кто лишь старается не нарушать закон, измеряет и выверяет свою жизнь, а символы Цеха служат неизменным руководством для слабых и несмысленных по тому, как перестать походить на дикарей и беспринципных людей.

Аллегория нерукотворного дома, в стены которого все мы призваны улечься живыми камнями, предлагает нам еще более вдохновляющие темы для размышлений. Мы видим здесь воплощение органической концепции общества и человеческой деятельности, которую так пламенно отстаивал Краузе. Общественный и индивидуальный прогресс, утверждал он, неразделимы. На пути прогресса человечества невозможны никакие препятствия, нельзя сделать ни шагу назад. Общественный порядок преследует цель поддержания бытия личности и народа лучше, чем естественный порядок, но этим он и ограничивается, в то время как нравственный порядок достигает цели совершенствования общества как целостной системы. Полнота жизни общества есть полнота жизни как его элементов, так и целого, а прогресс человечества есть гармонизация интересов каждого с каждым и со всеми вместе. Природа расточительна. На свет производятся мириады семян, для того лишь чтобы выросла пара растений. По мере общественного и нравственного развития человека все реже возникает необходимость жертвовать личностями. Совершенное государство, следовательно, есть такое, где благополучие каждого гражданина и всех граждан вместе суть одно и то же, где интересы государства и гражданина суть одно и то же, где чувства каждого находятся в гармонии с чувствами каждого другого. В наше время всемирной организации, когда строки Краузе звучат явно пророчески, его убеждения могут во многом утешить нас, особенно когда он пишет, что органическое не может не стать гармоническим, а ныне ошибочно и неосознанно конфликтующие между собой организации в конце концов станут работать вместе, безошибочно и осознанно, во имя общей цели.

Как пишет его достославный ученик, «человеческое общество есть лишь большая связка органических институтов, федерация отдельных организаций, служащих средством реализации фундаментальных целей человечества», и мы можем со всей определенностью надеяться на «единство там, где сейчас царит раздор»[41], и более всего надеяться на работу по объединению того всемирного Братства, которое своей миссией избрало организацию нравственности и доведение ее до сведения каждого человека как реалии нашего времени.

Итак, подводя итоги, как же Краузе отвечает на три вопроса масонской философии?

1. Для какой цели существует масонство? Чего оно хочет добиться?

Краузе отвечает, что подобно всем прочим человеческим институтам оно стремится как к конечной цели к усовершенствованию человека, но его промежуточной целью является организация универсального нравственного чувства рода людского, создание санкции людского осуждения.

2. Каковы взаимоотношения масонства с другими людскими институтами, особенно с управлением и религией, государством и церковью?

Краузе отвечает, что все они так или иначе стремятся к усовершенствованию человека, и каждый из этих институтов стремится организовать человеческую деятельность в определенной сфере. Но делается это ими ввиду общей для них цели. Посему, считает он, все эти организации должны работать в сотрудничестве и гармонии между собой ради реализации великих задач, которые у них одни на всех. В этом духе он толкует хорошо известные призывы наших Заповедей, касающиеся отношений масонов к правительству и религии своей страны.

3. Каковы основополагающие принципы, управляющие масонством в достижении намеченной им цели?

Краузе отвечает: масонство имеет дело с внутренними условиями жизни, управляемой разумом. Посему его основополагающие принципы суть измерение и ограничение: измерение разумом и ограничение разумом, – и они преподаются масонством как основные средства достижения совершенства.

Таковы в кратком и сжатом изложении взаимоотношения масонства и философии права и управления в изложении того, кто оставил след в истории и того и другого. Мы можем думать что угодно о некоторых его идеях, расходиться с ним по множеству вопросов, полагать внутри себя, что перед нашим Орденом стоят другие цели, но мы не можем не испытывать воодушевления о того, сколь возвышенную цель поставил перед нами он, мы не можем не вдохновляться этим высоким устремлением, высоким предназначением, будучи представителями одного из ведущих «органических обществ», составляющих «большую связку» организаций, работающих над усовершенствованием человека.

Лекция 3

Оливер: масонство и религия

Философия Краузе, в основном, занимается взаимоотношениями масонства и философии права и управления. Философия масонства Оливера больше занимается взаимоотношениями масонства и религии. Чтобы лучше это понимать, мы должны уяснить, в первую очередь, что Краузе был профессиональным философом, а основным делом его жизни была философия права, и точно так же Оливер по профессии был священником. Как и к Престону, к Оливеру его общие философские представления пришли уже в готовом виде. Он плыл по течению философской мысли своего времени. Он не прорыл нового русла и не изменил направление течения, в отличие от Краузе. Поэтому здесь, как и при разговоре о Престоне, мы будем рассуждать об Оливере в три этапа: 1) Человек, 2) Время, 3) Масонская философия как продукт первых двух.

1. Человек.

Джордж Оливер родился в Пепплвике, графство Ноттингем, 5 ноября 1782 года. Его отец был священником государственной церкви, а его мать была дочерью сельского сквайра. Поэтому с рождения он получил преимущество в том, что воспитывался в культурной и даже утонченной атмосфере. Он получил образование в Ноттингеме и добился таких успехов, что в 21 год уже стал заместителем директора начальной школы в Кейсторе, графство Линкольншир.

Шесть лет спустя он стал директором начальной школы Короля Эдуарда в Грейт-Гримсби. В 1813 г. он принял поставление в малые чины[42], продолжая преподавать. В 1815 г. он выдержал экзамен перед своим епископом и заслужил годовое содержание, и тогда же он был принят в Колледж Троицы в Кембридже на так называемое «десятилетие»[43]. За десять лет он должен был подготовиться к получению ученой степени. В 1836 г. он стал доктором богословия, а в период обучения его постепенно переводили с малых церковных приходов на все более крупные, пока он не стал ректором Вулверхэмптона и пребендарием соборной церкви. В 1846 г. лорд-канцлер выделил ему более соответствовавшее его положению содержание, позволившее жить свободно и даже довольно широко. Он умер в 1866 г. в возрасте 84 лет.

С 1811 г. Оливер был неутомимым исследователем древностей и плодовитым их описателем. В особенности его интересовали церковные древности, и его сочинения вскоре принесли ему славу ученого антиквара. Здесь уместно будет привести перечень его самых важных работ, особенно в связи с приводимым далее пространным списком масонских сочинений: это даст нам лучшее представление о его усидчивости и плодовитости. Я привожу здесь только самые значительные из его работ.

1. «История и древности соборной церкви в Беверли»

2. «История и древности соборной церкви в Вулверхэмптоне»

3. «История монастырской церкви в Гримсби»

4. «Древние памятники Гримсби»

5. «История гильдии Святой Троицы в Слифорде»

6. «Друидические находки близ Линкольна»

7. «Путеводитель по храму друидов в Ноттингеме»

8. «Находки из области быта древних британцев между Линкольном и Слифордом»

К этому следует добавить множество статей и заметок по археологии, опубликованные в 1811–1866 гг. При этом нужно помнить, что их автор все то время, пока писал книги и статьи, был преподавателем, а в свободное время готовился принимать чины, потом получал ученую степень, потом исполнял обязанности ректора большого прихода, мирового судьи, наместника епископа Линкольна и распорядителя церковного фонда своей епархии. Это довольно немало для одного человека. Но сюда следует добавить еще и его масонскую карьеру и литературную деятельность, принесшую чуть ли не больше плодов.

Оливер принял масонское посвящение в девятнадцать лет. Это утверждение, шокирующее для уха современного масона, требует пояснения. В те времена действовало масонское правило, гласившее, что «волчонок», то есть сын масона, мог претендовать на посвящение по особому разрешению до достижения совершеннолетия. Права и обязанности волчонка так никогда и не были досконально прописаны в законодательстве. Известно только, что он имел право на прием в обход очередности кандидатов. В Англии и Франции его могли принять в Братство по достижении восемнадцати лет. Конституции хранят на этот счет молчание, но общепринятым был обычай испрашивать для такого посвящения особого разрешения (диспенсации). Трудно сказать, насколько этот обычай был популярен в Америке, но есть свидетельства следования ему в XVIII веке, например, в случае Джорджа Вашингтона, которого приняли в двадцать лет. В любом случае, Оливер стал масоном таким путем в девятнадцать, и принял его в Братство сам его отец в ложе «Св. Петр» в Петерборо в 1801 г.

Отец Оливера был ревностным и образованным масоном, ритуалистом буквалистской школы, то есть представителем тех кругов, которые считают дословное и безукоризненное знание ритуала unum necessarium (единственно необходимым) в масонстве. Соответственно, Оливер получил с этой стороны наилучшую из возможных подготовку, что необходимо, как считаю лично я, не только просто для масонской работы, но и особенно – для изучения масонства, и по причине отличных знаний в области масонского ритуала и активности в работе он довольно успешно и быстро продвигался по цеховой лестнице.

В 1809 г. Оливер учредил ложу в Гримсби, где работал директором начальной школы, и вскоре, в первую очередь, его усилиями, ложа стала большой и процветающей. Он пробыл ее Мастером четырнадцать лет. Потом он побывал Провинциальным великим Стюардом (1813), Великим Капелланом (1816) и Заместителем великого мастера Линкольншира (1832), и в этой последней должности проработал восемь лет. Нужно помнить, что в Англии пост Провинциального великого мастера отводится представителям дворянства. Также заслуживает внимания тот факт, что Великая ложа Массачусетса наградила его почетным титулом своего Бывшего заместителя великого мастера.

Список масонских сочинений Оливера невероятно длинен. Он был, наверное, самым плодовитым из масонских авторов и оказал наибольшее влияние на своих современников и потомков. Начал он с публикации ряда масонских проповедей, но потом, как можно предположить, в качестве своего рода восстания против традиции механистической ритуалистики, в которой был воспитан, он обратил внимание на историю и, следовательно, философию Цеха.

Его первая работа широко известна – «Древности вольного каменщичества, со включением иллюстраций пяти обширных периодов каменщичества от сотворения мира до освящения Храма Царя Соломона». Она была опубликована в 1823 г.

Далее последовали:

2. «Звезда на Востоке» – его первое философское сочинение, призванное продемонстрировать связь масонства и религии.

3. «Знаки и символы» – изложение истории и смысла всех масонских символов, известных в его время.

4. «История инициации» – двенадцать лекций о древних Мистериях, где Оливер пытался отследить общие корни масонской инициации и древних посвятительных систем; в отношении этой работы нужно сказать, что последние антропологические и социологические исследования в области первобытных тайных обществ показали, что он гораздо больше приблизился к истине, чем принято было считать ранее.

5. «Теократическая философия масонства» – дальнейшее развитие его идей о взаимоотношениях масонства и религии.

6. «История вольного каменщичества с 1829 по 1840 годы» – запланированная как приложение к «Иллюстрациям масонства» Престона, которые он редактировал в 1829 г.

7. «Изъяснение исторических ландмарок и прочих свидетельств масонства» – его величайший труд, монумент его обширнейшим познаниям и усердным исследованиям.

8. «Откровения Наугольника» – немного масонской художественной литературы.

9. «Золотые отрывки из ранних масонских авторов» – объемная хрестоматия в пяти томах.

10. «Символ Славы» – его лучшее рассуждение о цели и задачах масонства.

11. «Зерцало Иоаннова Масона» – где он рассуждает о причинах посвящения лож двоим Святым Иоаннам.

12. «Происхождение и регалии степени Царской Арки».

13. «Словарь символического масонства» – первый в длинном ряду подобных словарей.

14. «Учреждения масонской юстиции».

Еще он опубликовал «Книгу ложи» – справочник по ритуалу, сродни «руководствам», так широко распространенным в наше время. Также он был постоянным автором английских и даже американских масонских журналов. Вероятно, никто из писателей-любителей не может похвастаться такой библиографией, особенно принимая во внимание, сколько из перечисленных выше оказались в ряду подобных книгами поистине выдающимися.

К несчастью, взгляды Оливера на масонское законодательство не совпадали с теми, которые доминировали в английском масонстве 1840 г. В результате когда в том году Великая ложа приостановила членство в Братстве д-ра Круцификса[44], одного из выдающихся масонов века, и он устранился от активной деятельности, Оливер также навлек на себя гнев масонских властей, когда своим авторитетом Заместителя провинциального великого мастера узаконил публичную демонстрацию в защиту Круцификса, в которой приняли участие многие достойные братья. Провинциальный великий мастер лишил его поста, и он также устранился от активной деятельности в Братстве. Но вскоре английские масоны дошли до понимания веса и верности мнения Оливера в том, что касается свободы убеждений и мнений отдельного масона относительно масонских законов. Четыре года спустя чуть ли не все масоны королевства подписали петицию о вручении Оливеру памятной гравированной пластины за его заслуги перед Цехом. Но справедливость для Оливера не восторжествовала, как она это сделала для Престона, возможно, по той причине, что Оливер был совершенно не тем человеком, который стал бы ее требовать по отношению к себе, в отличие от Престона, который бы сделал это без всякого стеснения. Вследствие этого Оливер выпал из активной масонской жизни на последний двадцать один год своей жизни. И то, что это ни в коей мере не могло быть следствием какого-то особенного его личного упрямства, как мне кажется, становится неоспоримо ясно при одном лишь взгляде на его портрет, буквально излучающий благодушие и благожелательность. Да и все мемуаристы в один голос подтверждают такое впечатление, складывающееся под влиянием его портрета. Все современники в один голос подчеркивают его обаяние, великодушие, любезность и готовность помочь чем угодно. Все писавшие о нем свидетельствуют, что он был в высшей степени непритязателен, скромен и легок в общении. Не стоит удивляться тому, что такие люди, как Краузе и Оливер, страдали от зависти, которую обширные знания рождают в душах тех, кто полагает единственной и наивысшей доблестью дословное знание ритуала наизусть. Широта кругозора, которую такие знания неизменно приносят с собой, угрожает самому бытию буквализма, которому обучались многие из достойнейших членов и наших лож тоже, и которому они обучали сами как сути нашего Цеха. Но печально и не способствует прославлению человеческой природы в целом, что заносчивый, гордый и сварливый Престон в конце концов добился справедливости, в Краузе и Оливеру было в ней отказано.

Подводя итог описанию личности Оливера, скажем еще раз, что все свидетельства подтверждают мнение о нем, складывающееся при взгляде на его портрет. Он был сердечным человеком, ревностным и увлеченным историком, обладавшим глубокой и искренней верой и продуманными религиозными убеждениями. Нужно помнить об этом при рассмотрении его масонской философии.

Итак, довольно о человеке. Поговорим о времени.

2. В те годы, когда Оливер писал свои труды, повсеместно доминировала философия романтизма. В Англии в этот период ведущие умы занимали себя более религиозными, чем философскими и научными, проблемами, и романтизм там был особенно силен. Мыслители поколения после Канта оспаривали его критическую философию на том основании, что ей не хватало жизненности. Они утверждали, что живое единство духа разрушают его анализ и стремление к разделению. Они указывали на религиозную веру, с одной стороны, и художественное выражение и творчество, с другой стороны, как на методы, в отличие от критической философии способные объективно отражать жизнь. Другими словами, Век Разума, когда трудился и творил Престон, окончился, и, по крайней мере, на некоторое время люди перестали ждать от разума, интеллекта и знаний решения всех своих проблем, воспылав надеждой на то, что называли духом. В особенности наполнено энтузиазмом было молодое поколение, старавшееся вывести все понятия из духа и не осознававшее при этом, что они всего лишь пытаются обрести новый Философский Камень. С помощью идеи духа они надеялись установить совершенное единство всех феноменов, сломать существовавшее в их время разделение между наукой, религией и искусством, примирить все противоречия. Эта концепция знания с полным правом может именоваться романтической. Теперь она стоит перед нами в полной красе – возвышенная и далекая. Она побуждает наш энтузиазм или наше рвение стремиться к себе, оказывает на нас влияние скорее посредством экзальтации, чем посредством перспективы трезвого и ясного осознания. То, что целое поколение мыслителей довольствовалось такой формой для своего идеала знания, теперь довольно трудно объяснить даже с использованием аргумента реакции на чрезмерную рационализацию предшествующего века. Возможно, всеобщее волнение, в которое привела мир Французская революция, также следует принимать во внимание, равно как и Золотой Век поэзии, сопровождавший описываемое философское движение, и о нем также ни в коем случае нельзя забывать. Действительно, связи между философами-романтиками, поэтами-романтиками и музыкантами-романтиками были очень тесны. Не случайно в то же время развивается и то, что можно назвать романтическим масонством. Это будет особенно верно при разговоре о взглядах Оливера на взаимоотношения масонства и религии.

Один из самых типичных представителей немецкого романтизма в философии утверждал, что любое разделение между поэзией, философией и религией – наносное и лишнее. Он полагал, что коль скоро поэт воспринимает философию как продолжение поэзии жизни, которая обретается во всех вещах, философ воспринимает поэзию как интуитивно воспринимаемую иллюстративную форму мысли, движущую всеми вещами. Однако, писал он, религия представляет собой фазу все того же поиска единства. Позвольте привести здесь его слова, столь во многом повторяющие убеждения Оливера: «Допустим, что задача мысли состоит в демонстрации нам единства всех вещей. Тогда может ли философское устремление отличаться, по своей сути, от религиозной жажды, также стремящейся преодолеть противоречия и нестабильность жизни?»[45].

Романтическая философия пришла в Англию, в первую очередь, с помощью Самуэля Тэйлора Кольриджа (1772–1834), творившего в те же годы, что создавал свои главные труды Оливер, а умер он за шесть лет до издания самой важной и значимой работы Оливера. Связи между этими авторами настолько явны и важны, что мне простительно будет отступление в область биографии Кольриджа.

Сам Кольридж пишет, что в молодости был учеником рационалистов XVIII века. Но у него вызывали отторжение их столь характерные для XVIII века попытки свести душевные феномены к элементарным функциям посредством анализа, найти механистические законы для объяснения всех элементов сознания. Если бы это было возможно, пишет он, это разрушило бы единство и деятельность ума. Тогда он впервые соприкоснулся с немецкой романтической философией и начал сам мыслить в новом для себя направлении. Он был романтиком по духу. Он был одержим идеей Абсолюта, в котором все противоположности и различия конечного мира сливаются и исчезают. Он был более поэтом и проповедником, чем мыслителем, и редко выходил за рамки интуитивного постижения и пророчества. Поэтому более чем прав один из его критиков, написавший, что он вел свое поколение через фантазии к ортодоксии, и от этой ортодоксии – к еще более суровой ортодоксии. Говорят, что движение английских католиков XIX века, пьюзиитов, которое привело Ньюмена и еще многих английских ученых богословов в лоно Римской церкви[46], было порождено идеями Кольриджа. Как можно охарактеризовать философию тех места и времени, которые относятся к периоду жизни и творчества Оливера?

1. Воображение и умопостроения были главными средствами выражения мысли. Поэзия считалась единственной реальностью. Энтузиазм замещал научную базу.

2. Рациональность на некоторое время ушла в тень. Убеждения, интуиция и вера считались самодостаточными.

3. Точно так же традиция также более не нуждалась в подкреплении доказательствами. Это четко прослеживается в так называемом Оксфордском движении и вообще католической реакции в Англии. Прослеживается это и в государственных институтах Англии, которые Диккенс высмеял в образе мистера Подснепа[47].

4. Примирение христианства с философией стало общепризнанной ключевой проблемой. Кольридж, например, считал ее решение своей главной задачей.

Все эти черты можно заметить и в масонских сочинениях Оливера. Недостатки его исторических сочинений, например, которые заложили мину замедленного действия под всю популярную историю масонства в целом, суть всецело недостатки, порожденные романтизмом. Буйное воображение и энтузиазм визионера зачастую уносили его далеко. Заодно со своими наставниками в философии он отбросил прочь критический метод и утратил вместе с этим способность различать между тем, что действительно имело место, и тем, что, как бы он хотел, имело место в истории. С одной стороны, в масонской философии, где допустимы полностью умозрительные конструкции, это наделяло его даже определенными преимуществами. Милль[48] пишет о Кольридже, что у того был один их самых плодовитых умов в то столетие. И Оливер тоже более, чем кто-либо другой, побуждал своих современников мыслить на темы масонской философии. У него легкий приятный стиль. Его приятно и даже увлекательно читать. Множество читателей, которых оттолкнул бы многомудрый, но очень тяжелый стиль Краузе, знакомятся с работами Оливера с радостью. Он придал форму и направление масонским умопостроениям, которые актуальны до сих пор.

Возвращаясь к философии Оливера, нужно отметить три важных ее аспекта: 1) его теорию о связях масонства и религии; 2) его теорию о масонстве как чистой допотопной традиции, дошедшей до нас и 3) его теорию о первоначально христианской сути нашего учреждения.

Давайте рассмотрим их по очереди.

1. Я уже упоминал о том, что примирение религии с наукой и объединение религии со всеми прочими видами человеческой жизнедеятельности было излюбленной темой романтической философии. Естественно посему, что священника привлекло это направление мысли и что ревностный церковник и переполненный энтузиазмом масон, от Престона, чью книгу он редактировал, усвоивший, что масонство есть знание, превратил эту проблему в дилемму о взаимоотношениях масонства и религии с намерением примирить их между собой. И способ, избранный для этого Оливером, был довольно остроумным. Религия и масонство, писал он, идентичны по своим целям, и сходны в них со знанием. И то и другое является проявлением духа, Абсолюта, то есть Бога. Бог же является нам посредством Откровения, и при этом явлении мы постигаем Его и себя самих, а также мы постигаем Вселенную посредством религии. Далее, Бог является нам через Традицию, и так мы постигаем Его и себя самих, а также Вселенную – через масонство. Наконец, Бог является нам посредством разума, и таким образом мы постигаем Его, себя самих и Вселенную через знание, или, как мы сами привыкли это называть, через науку. Так же, как и романтики, он стремился вбросить всё содержание жизни в единое взаимосвязанное Целое, которое он нашел в Боге, или Абсолюте. Соответственно, масонство для него было одним из способов приближения к Богу, а два других способа – это религия и наука. Если триадой Краузе были Закон-Религия-Нравственность, действовавшие посредством Государства-Церкви-Масонства, то триада Оливера – это Откровение-Традиция-Разум, и их развивают, передают в поколениях и истолковывают Религия-Масонство-Наука.

2. Теория Оливера о масонстве как системе передачи традиции во многом имеет своим истоком Хатчинсона. О нем также следует сделать небольшое отступление.

Уильям Хатчинсон (1732–1814) был английским юристом и, видимо, первым английским масонским философом. В 1774 г. Хатчинсон, с дозволения Великой ложи, которая настаивала на своем праве цензурировать все масонские публикации, издал свое главное масонское сочинение, озаглавленное «Дух масонства». Оливер писал, что эта книга стала «первой действенной попыткой объяснить с рациональной и научной точки зрения подлинную философию Ордена». Учение Хатчинсона гласило, что Утраченное Слово воплощает утраченную вследствие искажений иудейской веры религиозную чистоту. Он считал, что легенда степени Мастера воплощает Новый Закон Христа, занимающий место Ветхого Закона иудаизма, который разложился и умер. Путем несложных упражнений в «народной этимологии» он произвел имя Хирам (или Хурам) от греческого «хейрамен» («мы нашли»), а слово «акация» – от греческой альфа-привативум и слова «какия» («зло»), что давало ему значение «свобода от зла», то есть «свобода от греха». Таким образом, пишет он, Мастер вольный каменщик «воплощает человека, по христианскому учению, спасенного от могилы порока и поднятого верой к спасению». Хатчинсон оказал большое влияние на Хемминга – составителя символических наставлений для Великой ложи «Древних», а влияние последнего совершенно очевидно в Америке – особенно в толковании символа Пламенеющей Звезды в наших наставлениях.

Ясно, что Оливер позаимствовал направление мысли у Хатчинсона. Но Хатчинсон отождествлял религию и масонство. Этого Оливер, священник государственной церкви, допустить и в мыслях не мог. Вместо этого он хотел объединить их, сохраняя их различия между собой, но сделав равноправными частями высшего единства, средствами выражения того, что в пределе, пусть и не непосредственно, суть одно. Это он сделал, как мы видели раньше, считая и то и другое разными путями к Богу. Эта концепция породила теорию о масонстве как теле традиции.

Коротко говоря, теория Оливера состоит в следующем. Он считал, что масонство является корпусом традиции самой зари человеческой истории, как она отражена в Писании. Согласно его наполненным энтузиазмом умопостроениям, эта традиция была преподана Сифом его потомкам, и они следовали ей, тем самым создав чистое и первоначальное допотопное масонство. От них оно перешло к Ною и его потомкам, а при рассеянии человечества по земному шару разделилось на чистое (pure) масонство и дикое (spurious) масонство. Чистое масонство через Патриархов дошло до Соломона и от него – к членам нашего нынешнего Цеха. Но среди язычников чистая традиция подверглась загрязнению и разложению и приобрела форму Мистерий и других посвятительных ритуалов древности. Соответственно, писал он, в масонстве пред нами предстает традиционная наука нравственности, сокрытая в аллегориях и раскрывающаяся в символах.

3. Снова беря основные положения у Хатчинсона, Оливер полагает, что Древние Заповеди, требующие хранить верность Святой Церкви, дают ему право утверждать, что изначально масонство было строго христианским учреждением. Конечно, он полагал, что христианство предсказано и отчасти открыто в Ветхом Завете и что учение о Троице, в частности, весьма точно там описано. Точно так же он считал, что древнейшие из масонских символов тоже преподают учение о Троице и что масонский термин «Великий Архитектор Вселенной» недвусмысленно указывает на Христа. Для его системы это было необходимо. Ибо если религия, что в его случае означало, само собой, христианскую религию, и масонство должны быть соединены вместе, то они должны были стать двумя разными проявлениями одного и того же Бога. Может быть лишь один Бог, и этот триединый Бог, Бог его религии, дает познать Себя через Откровение, Традицию или Разум. И толкование Оливером Откровения определило толкование им и прочих двух путей. Держа это в уме, мы сможем легче принять его философию, даже не принимая эту конкретную доктрину. Ведь нужно всего лишь постулировать некую более всеобщую и обобщенную религию, чем исповедовал он, религию, стоящую над сектами, конфессиями и догмами, чтобы утверждать, что такая религия действительно ведет к Богу так же, как масонство и разум. Более того, индуист и магометанин также могут предложить свои толкования Откровения и присовокупить свои голоса к голосам поддержки этих трех способов постижения Абсолюта. Маккей укоряет Оливера за сектантство и узколобость, но перспективы у его масонской философии настолько обширны, что его не в чем упрекнуть, на самом деле. В 1840 г. все же было еще рано требовать от священника заходить еще дальше в своих умозрительных построениях.

Итак, каковы же ответы Оливера на три основополагающих вопроса масонской философии?

1. Какова цель масонства? Для чего существует наше учреждение?

Оливер ответил бы, что оно едино в целях с религией и наукой. Все три элемента являются способами, приводящими нас к постижению Абсолюта. Они суть средства познания Бога и трудов Его.

2. Как масонство намерено достигнуть этой цели?

Оливер ответил бы, что оно это делает путем сохранения, передачи в поколениях и интерпретации традиции незапамятных времен, чистой традиции, взятой из самой колыбели человечества.

3. Каковы основополагающие принципы, которыми руководствуется масонство в достижении этой цели?

Оливер бы ответил, что основополагающие принципы масонства в основе своей суть принципы религии, основополагающие принципы мира нравственности. Но в масонстве они предстают в традиционной форме. Так, например, терпимость в масонстве есть форма того, что в религии называется благодеянием; всемирность в масонстве есть традиционная форма того, что в религии называется любовью к ближнему.

Как говорилось ранее, философия масонства Краузе рассуждала о взаимоотношениях масонства, закона и управления. Философия Престона – о масонстве в связи со знанием. Философия Оливера занимается взаимосвязями масонства и религии. Ни первый ни второй и помыслить не могли о таком влиянии на умы позднейших масонских философов, как у Оливера. И в общем и целом, его влияние на них было здравым и положительным. Один его критик сказал, что «всё, что он мог дать, – это трансцендентные фантазии, которые пролили новый свет на старые вещи для многих сомневающихся и ищущих юношей, но в которых не было семени новой жизни»[49]. В некотором смысле это так. Масонская философия Оливера – очевидный продукт трудов христианского священника, прочитавшего и осмыслившего Хатчинсона, в век торжества романтической философии. Но все равно неверно, что у Оливера нет новой жизни. Кроме Краузе, никто другой так великолепно не выбрал и не продемонстрировал всем нам как масонам глобальной цели нашего учреждения. Я не могу перестать думать о том, какая огромная беда, что его философия доходит до новых поколений масонов лишь в форме велеречивых кусочков, проскальзывающих в виде цитат в обращениях великих лож и в масонской прессе, вместо того, чтобы ее преподавали им целиком.

Лекция 4

Пайк: масонство, метафизика и проблема реальности

Итак, теперь перед нами предстает совершенно иной тип масонской философии. Для Престона масонство – это традиционная система передачи знания, а его цель – распространять знание. Отсюда и его убеждение, что масонство призвано стать системой образования. Для Краузе это система организованной нравственности, а его цель состоит в том, чтобы поставить организованное человечество под знамена вселенской нравственной идеи гуманизма. Отсюда его уверенность в связи масонства с законом и управлением. Для Оливера это способ приближения к Богу, а его цель – в приближении всех нас к Абсолюту посредством следования чистой традиции. Поэтому он и пишет о связи масонства и религии.

Пайк же преподает нам метафизику масонства. Для него масонство – это способ изучения первопринципов, а его цель – раскрыть и передать нам знание вселенского первопринципа, дарующего нам постижение Вселенной и отчасти – власть над ней. Поэтому он пишет, в основном, о взаимоотношениях масонства с основополагающими проблемами бытия. Отчасти такие мысли были для него неизбежны – как для человека, мыслившего и писавшего в стране, испытывавшей на себе влияние трансцендентальной философии. Отчасти это было вполне ожидаемо от представителя той профессии, чьи философские представления, насколько вообще можно о них говорить обобщенно, были всецело гегельянскими. Отчасти его идеи произросли из огромного объема прочитанной Пайком философской литературы древней эпохи и его склонности к мистицизму. Таким образом, его философия масонства, как обычно, является производной от Человека и Времени, и мы рассмотрим эти ее стороны по порядку, чтобы затем представить их анализ.

Человек.

Альберт Пайк родился в Бостоне 29 декабря 1809 г. Родители его были бедны. Он обучался в общественной бостонской школе, и интересно, кстати, для сравнения его времени с нашим, что невзирая на то, что он прошел вступительные испытания для приема в Гарвардский колледж, он не смог в нем обучаться, поскольку в те времена для начала обучения необходимо было внести авансом оплату двух первых лет обучения, либо оставить на эту сумму залог в виде векселя. Он вместо этого стал школьным учителем и преподавал в школах Массачусетса с 1825 по 1831 гг. В 1831 г. он отправился на Запад в составе торгового каравана, следовавшего от Сент-Луиса до Санта-Фе, затем побывал в Мексике, а мы помним, что в те времена это путешествие было сопряжено с опасностями и невзгодами, потому что проходило, в основном, по пустыне, населенной одними лишь индейцами. По возвращении он пересек равнину Стейкед-Плейнс, Индейские территории и наконец осел в городе Ван-Бурен, штат Арканзас, где вновь открыл школу.

Политическая атмосфера в Арканзасе в те времена была очень напряженной. Территория была поделена между партией Конвея[50], официально – демократической[51], но на деле представлявшей собой нечто вроде старинного клана, и партией Криттендена[52], официально – вигами, но по сути – также семейно-родовой фракцией. Нередки были кровопролития, и вообще можно сказать, что между этими группировками велась как внешняя политическая борьба, так и обычная война на основе кровной мести. Этот полученный в молодости опыт наблюдения за вендеттой и междоусобными войнами на фронтире[53] следует учитывать при прочтении многих более поздних работ Пайка.

Пайк был вигом и публиковал в партийном органе с типографией в Литтл-Рок статьи такого неизгладимого воздействия на публику, что вскоре стал знаменитостью. Лидер вигов Криттенден через некоторое время посетил Пайка прямо в классе его сельской школы и пригласил в Литтл-Рок работать редактором партийной газеты. Пайк с радостью воспользовался данным ему шансом и постарался извлечь максимум пользы из этой возможности: работая в газете, он начал изучать право. В 1834 г. он выдержал экзамен на адвоката, принят в адвокатскую коллегию и довольно быстро вырос в юриста первой величины в масштабах Арканзаса. Среди его ранних достижений была подготовка первой пересмотренной версии административных уложений штата.

На книге не проставлено его имя, но современные архивные изыскания подтверждают, что он играл ведущую роль в ее составлении. По всеобщему согласию, эта книга является образцом для составления документов подобного рода.

В самом начале Мексиканской войны Пайк вступил в действующую армию и принимал участие в сражении при Буэна-Виста. Отвага, проявленная им еще в период политических столкновений на территориях, снова получила несколько поводов проявиться в полную силу и за время кампании в Мексике еще более возросла. Пайк счел своим долгом подвергнуть критике действия военного командования губернатора Роуна[54], что в конечном итоге привело к дуэли. Она прошла на Индейских территориях, стрелялись от линии, но к счастью, обошлось без кровопролития, и дуэль закончилась примирением. Не будет чрезмерным допущением сказать, что наверняка следы и этого опыта можно найти в позднейших работах Пайка.

С 1853 по 1857 гг. у Пайка была юридическая практика в Новом Орлеане. Там он занялся методичным и подробнейшим изучением Римского права и основ французского права, которое повсеместно доминировало в юридической среде Луизианы. В 1857 г. он возвратился в Арканзас и впоследствии вошел в состав верховного суда этого штата.

В самом начале Гражданской войны он сделал свой выбор в пользу Юга. И поскольку он обладал определенным влиянием в индейской среде, его отправили на Индейские территории формировать иррегулярные воинские части. В этой работе он был, по обыкновению, неутомим и рьян, но никакие, даже самые самоотверженные, усилия не смогли привести к формированию сколь-либо дисциплинированной и эффективной военной силы из огромной массы индейцев, которую ему удалось собрать. Ряд событий, связанных с деятельностью этих частей, оставили грязное пятно на его биографии, по мнению большинства позднейших исследователей, совершенно незаслуженно. По правде говоря, этот его опыт ничем не отличался от такого же опыта британских офицеров во время Революционной войны и войны 1812 года, когда они также пытались использовать воинства своих союзников-индейцев. Как бы то ни было, для Пайка это поручение окончилось неудачей. И в его позднейших наставлениях этот опыт также оставил вполне отчетливые следы.

После Гражданской войны он занимался юридической практикой в Мемфисе. В 1868 г. он отправился в Александрию, штат Вирджиния, а в 1870 г. переехал за реку, в Вашингтон, где еще двадцать один год занимался юриспруденцией. Он умер в 1891 г.

Альберт Пайк был человеком широчайших и самых разнообразных познаний. Он был сильным и успешным юристом в области общего и гражданского права. Он недаром потратил время на изучение Римского права и оставил после себя рукопись трехтомного труда по его основам, который теперь хранится в библиотеке Верховного суда Соединенных Штатов. Но у него было множество научных интересов и вне сферы его основной профессии. Среди его бумаг обнаружили рукопись перевода Зенд-Авесты и Риг-Веды в двадцати двух томах, снабженные многочисленными сносками и комментариями.

Более того, он оставил в истории след и как поэт. Несколько его стихов, в особенности одно поразительно сильное стихотворение о битве при Буэна-Виста, до сих пор включают в школьные хрестоматии, а в свое время он вообще был модным литератором. Пролистывая его не-масонскую биографию, мы видим за ее сроками то образованного уроженца Новой Англии, то пионера освоения Юго-Запада и жителя фронтира, то военного – ветерана двух войн, то способного юриста в двух крупных системах современного права, некогда судью верховного суда, – а вместе с тем и талантливого самоучку, человека культуры и знания, написавшего наряду с трактатом о Римском праве, имевшем непосредственное отношение к его основной профессии, множество стихов определенной художественной ценности и переводы великих книг восточной философии и религии.

Но сферой, к которой Пайк приложил больше всего сил, остается, конечно, масонство. Его деятельность в масонстве протекала еще столь недавно, а его статус как масонского ученого и писателя столь хорошо известен всем нам и неоспорим, что вряд ли мне стоит сейчас тратить время на какое-то схематическое их описание. Однако я должен вам напомнить, что он стал Державным великим командором Южной юрисдикции Шотландского устава для Соединенных Штатов в 1859 году и посвятил оставшиеся тридцать два года своей жизни, со все возраставшим рвением, работе в этом уставе. За исключением Краузе никакой другой ум такого масштаба не работал над вопросами, которые ставит перед нами масонство. А Краузе, даже будучи великим ученым и философом, прожил свою жизнь в покое и высокой культуре немецких университетских городов, в то время как Пайк успел пожить и в застойном Бостоне, и на буйных территориях Арканзаса, был вынужден под давлением общественного мнения стреляться на дуэли, сражался в двух войнах и командовал индейцами. Более того, масонский опыт Краузе вообще не идет ни в какое сравнение с опытом ветерана американского масонства. Соответственно, нам нечего сомневаться в том, что Альберт Пайк обладал несопоставимо большим жизненным опытом, любезно предоставленным ему самой природой, чем любые другие масонский опыт и масонские познания, которыми владели все иные мыслители, занимавшиеся проблемами масонской философии.

Теперь о времени.

В начале своей карьеры Пайк впервые соприкоснулся с политической философией XVIII века, которая считалась классикой политической американской мысли, потому что это была философия создателей наших Конституции и Билля о правах, которая была заложена в основание всех наших политических и общественных институтов при их создании.

Также в этот период при изучении юриспруденции он соприкоснулся с философией права среднего американского юриста общего права XVIII века.

Позднее в своих многоплановых философских исследованиях он соприкоснулся с доминировавшим в XIX веке метафизическим методом, во главу угла ставившим концепцию Абсолюта, который безраздельно правил в английской философской литературе, равно как с методом объединения всех вещей посредством апелляции к некому абсолютному первопринципу, каковой метод также пользовался широчайшей популярностью весь тот век. В то же время происходило постепенное нарастание внимания к материализму вследствие крушения религиозных догм и триумфального шествия естественных наук, и эти процессы оказали настолько сильное влияние на его мышление, что он обратился в своего рода реакционера, а именно – в мистика. Действительно, мистицизм довольно часто становится прибежищем не склонных к умеренности идеалистов. Например, лидера новой школы, провозглашающей себя наследницей философии Гегеля, неоднократно обвиняли в попытках «протащить» мистицизм в столь прозаическую сферу, как философия права. Но мистиков создает природа, и природа сделала Пайка одним из величайших из них. Поэтому мы можем быть уверены в том, что реакция на материализм лишь усилила и катализировала действие того элемента, который в любом случае был бы отчетливо представлен в его мышлении и печатных работах. Каждая из перечисленных выше точек соприкосновения Пайка с американской философской мыслью XIX века нуждается в более подробном описании.

Американская политическая философия первой половины XIX века была составлена из английского права и французских умопостроений. Еще до Революции в Декларации прав Континентального Конгресса колонисты опирались на права англичанина по своду общего права, утвержденные английскими законодателями и английскими судьями в противоборстве с королями династии Стюартов в XVII веке.

Но уже Декларация независимости вместо этого опиралась на понятие «естественного права человека», предполагаемого свода вечных, вселенских, неотъемлемых прав, извлеченных посредством Разума из самой Природы Человека в некоем абстрактном мире. Под влиянием английских мыслителей XVII века и континентальной философии после Гроция французские авторы XVIII века разработали эту теорию естественных прав и вывели ее на совершенно новый уровень, а создатели нашего законодательства были прекрасно знакомы с их трудами. Но также они были прекрасно знакомы с сочинениями Блэкстоуна и Коука[55] – библией английского права. Естественно, они совместили общую теорию французских мыслителей и точные детали английских законников и пришли к выводу, что права англичанина согласно общему праву, описанные англичанами в своих законодательных сводах, и есть природные, то есть естественные права человека, содержащиеся в книгах по французской политической философии. Поэтому в нашем Билле о правах они изложили, раздел за разделом, первые и предписали для их соблюдения четкие и определенные меры, действуя властью вторых. Это возымело серьезные последствия для всей американской философии права, которую Пайк впитывал во время обучения перед допуском в адвокатскую палату.

В столкновениях между английскими судьями и Стюартами судьи утверждали, что стоят между правами и свободами простого англичанина и агрессивными неподотчетными действиями Короны. Когда же мы переняли теорию о врожденных неотъемлемых естественных правах и скрестили ее с теорией английских законников, в результате появилась доктрина, согласно которой Закон стоит, или, по крайней мере, должен стоять точно так же между индивидом и обществом, и что функция его состоит в обеспечении прав и свобод индивида и его защите от агрессивных неподотчетных действий организованного общества. Эта идея посреднической функции закона, который здесь становится примирителем частного – с целым, человека – с обществом, которую все законники прошлого века считали первой строкой своего символа веры, довольно четко просматривается во всех наставлениях Пайка и в поздний период привела его к обобщению о Равновесии, или Эквилибриуме, как Высшей Реальности. Ведь если закон есть посредничество, гармонизация и примирение, а Вселенная управляется законом, то основополагающий принцип Вселенной есть посредничество и гармонизация, которые мы привычно называем именно Равновесием. В старости Пайк усвоил метафизический метод философов XIX века и с его помощью вновь подтвердил все то, к чему вело его всю жизнь изучение классической американской политической и правовой философии, а также работ французских авторов-мистиков.

Поколение, последовавшее за Гегелем, пыталось объяснить Вселенную как реализацию идеи. История была развитием этой идеи в человеческом опыте. Философия была логическим развитием той же идеи. Отсюда становится ясно, что конечной целью был поиск той самой единственной основополагающей идеи, проявлением которой был мнимо сложный феноменологический миропорядок. А задача философа была в том, чтобы соединить и примирить все различия в Абсолюте, достижимом посредством идеи. Следы этого постепенного перехода от политической и правовой аналогии к метафизическому основанию заметны в «Морали и догме» то тут то там, а ведь можно сказать, что эта книга дошла до нас в более или менее первозданном виде, несмотря на внесение в нее в разное время многочисленных второстепенных правок.

Также в конце жизни Пайку пришлось столкнуться с материализмом, который столь высоко задрал голову и говорил столь «гордо и богохульно»[56], что на протяжении последней трети жизни Пайка успел создать собственную догматику и начал войну с отступниками. Если нам кажется, что Пайк, мистик по своей натуре, иногда полагается скорее на интуицию, чем на рассудок, строит здание Знание на фундаменте самодостаточной Веры, находит реальность в оккультном, демонстрирует уверенность в наличии неразрывной связи между знаком и означаемым, вопреки не терпящей возражений метафизике его же наставлений, где он больше спорит и демонстрирует, чем пророчествует, – нам обязательно следует принять во внимание раздражение идеалиста и мистика при наблюдении механистической Вселенной позитивистов, «экономической этики» и «философии брюха» мыслителей-материалистов, которые навязывало всему окружавшему его миру новое поколение.

Теперь поговорим о масонской философии Пайка.

Пайк не оставил нам какого-то единого компендиума своих философских воззрений. Поэтому, как и в случае с Оливером, у нас нет возможности просто и быстро получить сведения о его мыслях на тот или иной счет. Исследователь масонской философии Пайка должен прочесть и подробно изучить сотни и сотни страниц «Морали и догмы». По ее прочтении и осмыслении в голове его сама по себе сложится описанная там философская система. Но никто из исследователей все равно не сможет ткнуть пальцем в то или иное предложение в книге и провозгласить, что именно здесь излагается основа философии Пайка. Первое, что следует помнить при чтении «Морали и догмы», – это что нужно четко различать, где там Пайк, а где – нет.

Ведь он сам предупреждал нас: «В ходе подготовки данного труда к публикации Великий Командор выступал в роли как автора, так и составителя, поскольку около половины данной работы составляют выдержки из трудов величайших и красноречивейших писателей, мыслителей и философов. Возможно, для всех было бы полезнее, если бы он привел больше выдержек и меньше собственных пассажей. Тем не менее, около половины труда принадлежит ему самому; включая в свою работу высказывания и мнения других авторов, он постоянно дополнял, изменял и приукрашал их, зачастую несколько перемешивая цитаты – прямые и косвенные – с собственными словами».

Надо сказать, что автор несправедлив к себе в этом случае. В некотором смысле вся книга – его. Он всё сам прочел и переварил. Он всё усвоил. Он сделал этот материал частью себя и встроил в свою систему. Но именно по этой причине тексты Пайка и отрывки из «Морали и догмы» так часто обманчивы. Ему как автору можно в конечном итоге приписать практически любую философскую идею и концепцию, если пойти по пути выискивания цитат. А также можно опровергнуть практически любой его пассаж практически любым другим его же пассажем, если только скользить по поверхности и не отделять материал, который он адаптирует или использует для иллюстрации развития мысли человечества на ту или иную тему от догматических положений его собственной философии. «Мораль и догму» следует читать и интерпретировать как единое целое. Как писал Иммануил Кант о своих сочинениях, это книга для продумывания, а не пролистывания[57].

Перед тем, как углубиться в масонскую философию Пайка, нужно отметить три его вклада в масонскую науку. Во-первых, Пайк был апостолом свободы интерпретации. Он к месту и не к месту всегда повторял, что нет такого непогрешимого авторитета, который своим словом ex cathedra мог бы запретить каждому отдельно взятому масону так или иначе истолковывать тот или иной древний символ Цеха. Напротив, настаивал он, каждый отдельный масон, вместо того чтобы получать уже переваренное и готовое масонство из рук и из уст другого масона, должен создать свое личное, собственное масонство для самого себя путем исследований и размышлений над символами и практической работы над ними. Он отстаивал право и обязанность каждого масона развиваться самостоятельно. Он отстаивал то масонство, которое строит внутри себя каждый масон – сам для себя – на твердом фундаменте зрелых личных убеждений. Этот масонский протестантизм, как мы его имеем полное право называть, особенно примечателен у того, кто был настолько пропитан французскими масонскими сочинениями.

Во-вторых, он дал нам исконные толкования символов, которые пришли в масонство через труды философов-герметистов. Хатчинсон и Престон, даже Оливер, откровенно говоря, вовсе не понимали этих символов. По правде говоря, Престона вообще интересовало не то, чем эти символы были в действительности, а как именно их можно использовать в качестве инструментов практического образования в его время и в его местности. Закономерно, что и Престон, и Оливер зачастую придавали абсолютно неадекватные объяснения и невежественные толкования древним символам. А Пайк изучил их истоки и становление. Он усвоил их дух и осознал их место на лестнице эволюции человеческого духа. Поэтому он смог заменить грубый символизм конца XVIII века подлинной наукой о масонских символах.

В-третьих, он не только дал символам толкование, но и обогатил символизм Цеха за счет своего подробнейшего ознакомления с древней и новой литературой о символизме и мистицизме. Так он донес до нас мысль, что наука о масонских символах есть лишь ветвь гораздо большей сферы, что она не самодостаточна, что всякий серьезный масонский ученый должен изучить гораздо больше трудов, чем хранится в стенах даже самой полной и богатой масонской библиотеки.

Мне остается изложить вам то, что является, как я полагаю, ключом к пониманию масонской философии Пайка. Начать определенно стоит с того, что в Америке XIX века философию считали, явно вследствие влияния Герберта Спенсера[58], соединением всего знания. Далее, метафизический метод первой половины XIX века, когда формировалось мировоззрение Пайка, пытался объяснить всё «умозрительным метафизическим путем через духовный логический принцип». Но так уж сложилось в истории, что фактически вся Античность шла по тому же пути поиска Единого – однако это было другое Единое. Ранние греческие философы искали один-единственный первоэлемент, к которому может быть сведена вся Вселенная. Ионические философы искали эти элементы в воздухе, огне, воде или, по словам одного из них, в «первобытной слизи». Восточные мыслители в основном искали абсолютное слово, которое призвано было стать ключом ко всему сущему. И другие философы древности тоже искали принцип Абсолюта. Путем огромного труда Пайк свел воедино все то, что думали и писали мыслители античности и древнего Востока, а также все то, что думали и писали мистики с тех времен и до наших, а затем, взяв за основу мысли философов античности и Востока, принялся вырабатывать собственную систему.

Пайк исходит из триады. Эта мысль выводится им из древней концепции о том, что число три воплощает завершение и совершенство. Единичность, двойственность, множественность, нечетные и четные числа, – вот, собственно, и вся древняя система нумерологии. А триада была воплощением совершенства в его простейшей форме; это был архетип и символ совершенства. Он находит триаду повсюду в мыслях древних авторах и во всех системах оккультной и даже мистической философии. Он находит ее во всех масонских символах и в каждом из наших наставлений. И соответственно, он стремится показать, что, по своей сути, во все времена и во всех формах это одна и та же триада. Мудрость-Сила-Красота; Ум-Усилие-Гармония; Разум-Воля-Действие; Нравственность-Закон-Порядок; Вера-Надежда-Милосердие; Свобода-Равенство-Братство, – все эти триады он считает одной и той же триадой, принимающей различные формы. Есть плодотворный пассивный принцип, который оплодотворяет и питает энергией активный творческий принцип, порождая некий плод. Он показывает, что Осирис, Исида и Гор воплощают этот процесс у древних египтян, а затем демонстрирует, как вся Вселенная сводится к этому процессу в любой античной мифологии и в идеях любого философа. В «Морали и догме» он приводит все возможные случаи применения этого принципа к политике, нравственности и религии. Он видит его в любом виде человеческой духовной деятельности и приводит сему крайне многочисленные и глубокомысленные иллюстрации.

Но сама по себе эта идея была бы пустотелой и привела бы к одному лишь плюрализму. И он мыслит далее, полагая, что три этих элемента суть эманации, «истечения», а скорее проявления Абсолюта. И эту идею он снова подвергает испытанию применением ко всему, что было передумано и написано мистиками за все время. В Абсолюте мы находим Единство. Но как объединить в нашем опыте множество, бесконечность проявлений Абсолюта? Может ли здесь вообще быть некий единый Принцип? Пайк считает, что он есть, и что этот объединяющий принцип есть Равновесие, или Эквилибриум. Итог действия творческой активной энергии в отношении плодотворного пассивного реципиента есть гармония, равновесие, баланс. Затем он применяет эту идею равновесия ко всем сферам знания. Здесь будет достаточно одной пространной цитаты.

«Это Тайна Вселенского Равновесия:

Равновесия во Боге между Беспредельной Божественной Мудростью и Беспредельной Божественной Силой, из которого проистекает стабильность Вселенной, неизменность Божественного Закона и принципов Истины, Справедливости и Праведности, являющихся его составными частями…

Равновесия между Беспредельной Божественной Справедливостью и Беспредельным Божественным Милосердием, порождающего Беспредельное Божественное Равенство, нравственную гармонию, или красоту, Вселенной; именно за его счет оказываются способны существовать пред Совершенным Богом несовершенные Его твари…

Равновесия между Необходимостью и Свободой, между деяниями Божественного Всемогущества и деяниями свободной воли человека, в силу какового грехи и низменные пороки, злые слова и мысли оказываются преступлениями и прегрешениями, справедливо наказуемыми по закону Воздаяния, или причинно-следственных связей, хотя ничто во Вселенной не может быть сотворено или осуществиться помимо воли Бога; вне этого Равновесия были бы невозможны сосуществование Свободы и Необходимости, свободной воли твари и всемогущества Творца, существование религии и законов о том, что есть добро, а что – зло, что есть заслуга, а что – проступок, существование справедливости и людских законов вообще…

Равновесия между Добром и Злом, Светом и Тьмой в мире, убеждающего нас в том, что все сущее есть творение Беспредельной Мудрости и Беспредельной Любви, что нет и не было восставших демонов Зла или какого-то Первопринципа Зла, сосуществующего и вечно противящегося Богу, то есть Первопринципу Света и Добра; обретая знание этого Равновесия, мы оказываемся способны глазами своей веры увидеть, что существование Зла, страданий, греха и горя в мире находится в полном соответствии с Беспредельной Добротой и Беспредельной Мудростью Всемогущего; симпатия и антипатия, притяжение и отталкивание, всякая природная сила, противоположности, существующие в человеческой душе и во всех сферах и мирах Вселенной, в их взаимодействии и всех возможных видах противодействия, – все это ведет к гармонии и вечному движению, которое есть жизнь Вселенной и души…

Равновесия между Властью и действиями личности, на котором основывается свободное правление, подразумевающее утверждение нерушимой свободы – при повиновении общему для всех закону, равенства – при подчинении авторитету и братства – при подчинении мудрейшим и лучшим; Равновесия между активной энергией Воли Настоящего, выраженной в результатах народного голосования, и пассивной неизменностью и нерушимостью Воли Прошлого, выраженной в законах и уложениях государства, писаных и неписаных, в обычаях и традициях, поседевших от времени и освященных им…

Равновесия, наконец, в нас самих, добиться воцарения какового в сердце каждого своего посвященного вечно стремится масонство, какового оно требует от каждого своего Ученика и каждого Князя (в противном случае, просто недостойных своих званий), Равновесия между духовным и Божественным, с одной стороны, и материальным и собственно человеческим, с другой стороны, внутри них самих, между умом, разумом и нравственным чувством, с одной стороны, и чувствами и страстями, с другой стороны, каковое Равновесие порождает гармонию и красоту праведной жизни».

Итак, мы получили представление о концепции Равновесия. Профан спросит: «И что теперь?». Пайк ответил бы, что этот объединяющий вселенский принцип и есть тот Свет, который искали все люди во все времена, Свет, который мы все ищем в масонстве. Отсюда вытекают и ответы Пайка на наши три основных вопроса масонской философии.

1. Какова цель масонства? Для чего существует наша организация?

Пайк ответил бы, что непосредственная наша цель есть поиск Света. Но «Свет» в этом случае означает постижение основополагающего принципа Вселенной и приведение самих себя к Гармонии, к состоянию предельного единства, которое одно лишь реально. А конечная цель поэтому состоит в том, чтобы прийти к Абсолюту, толкуемому согласно личной вере каждого из нас, но всеми признаваемому высшим Единством, в котором все сущее сливается вместе и обретает полное примирение и соединение. То есть мы наблюдаем здесь чисто философский вариант того же самого, что у Оливера было чисто религиозным.

2. Каковы взаимоотношения масонства с прочими человеческими учреждениями и в особенности с государством и религией?

Он был ответил, что масонство стремится истолковать их нам, придать им в наших глазах больше жизни и человечности, помочь им эффективнее исполнять их функции путем демонстрации им высшей реальности, проявлениями которой все они являются. Масонство учит нас тому, что существует один лишь Абсолют, а всё, что не есть этот Абсолют, относительно, всё это лишь его проявления, посему веры и догмы, как политические, так и религиозные, суть лишь разные толкования. А масонство учит нас создавать для самих себя свои собственные толкования. Оно учит нас спасаться самим путем поиска высшего и конечного Первопринципа, постигнув который, мы обретем реальность. Другими словами, это вселенский институт, лишь локальными и временными фазами существования которого являются все духовные, нравственные и общественные институты.

3. Как масонство намеревается достигнуть этой цели? Он бы ответил, что посредством системы аллегорий и символов, переданным нам братьями из древности, которые нам надлежит изучать и над которыми размышлять, пока они не раскроют каждому из нас по отдельности свой Свет. Масонство хранит эти символы и являет нам эти аллегории. И долг каждого из нас – воспользоваться этим чудесным наследием древности самостоятельно.

По Пайку, масонство не должно давать нам уже переваренную пищу. Оно питает нас твердой пищей, которую каждый должен переварить сам. Но как же обилен этот пир! Ведь это не что иное, как история всех людских поисков реальности. И овладев ею, считает он, мы овладеем Вселенной.

Лекция 5

Масонская философия XX века: масонство и цивилизация

Все мы давно уже переросли убеждение, что масонство призвано следовать одной лишь цели и заниматься одним лишь предметом, ограничивая себя одной лишь ветвью философии. Если все мы верно понимаем наше учение, гласящее, что потолком масонской мастерской служит «облачный полог, или усеянное звездами небо», то ясно, что все происходящее под этим объемистым пологом должно нас интересовать и нас касаться. Наше Братство состоит, или должно состоять, из всех людей и служить всем людям; это Братство всех времен и на все времена. Оно не может ограничивать себя понятиями или потребностями какого-то одного народа или одного временного периода. Его высшей и конечной инстанцией может считаться лишь философия, максимально отстраненная от какого-либо конкретного времени, народа и особенно какой-то конкретной личности. Посему не возбраняется масонству иметь и – помимо наставлений и заповедей на все времена – особые наставления и заповеди на каждое время, и чтобы никто особенно не настаивал на их соблюдении в иные времена. Истина, в конце концов, относительна. То, что считается основополагающей истиной в одно время, нельзя закатать в пилюлю или таблетку, чтобы потчевать ею всех и всегда. Если наш Цех действительно вечен, то он должен сохранять актуальность в каждое конкретное время, как и во все времена; однако он также должен содержать в себе и такие традиции, которые применяются ныне, но не применялись вчера, и не будет нужды применять их завтра. Мы – Цех работников. Наша слава – в свершении полезного труда. Наши обычаи и традиции – не просто наше сокровище, которое хранится нами ради одной лишь его красоты и древности. Они суть орудия, которые нам вручили, чтобы мы ими работали. Посему мы имеем полное право задаться вопросом: как мы можем развивать и применять традиции, хранителями которых стали, для того, чтобы поставить их на службу дню сегодняшнему?

Воистину поспешит и насмешит людей тот, кто бросится составлять «философию масонства» после таких творцов, как Краузе, Оливер и Пайк. Но доселе я всеми силами старался показать, как их философия масонства выросла из реалий их времени и философских учений их времени, того времени, когда они мыслили и писали. Престон, например, писал в так называемый «Век Разума», когда Знание считалось единственной потребностью человека. Краузе писал, когда так называемая «нравственная философия» волновала все великие умы в Германии, а сам он возглавил разработку научной философии права. Оливер писал под влиянием распространения романтизма в Англии, когда английская мысль стала проникаться немецким идеализмом. Пайк писал под влиянием реакции на материализм второй половины XIX века и метафизического метода, подразумевавшего объединение всего сущего на основе связи с первичным абсолютным Принципом.

Точно так же современная философия масонства, по необходимости, будет соотноситься с современными течениями общественной мысли и философскими направлениями. Следовательно, мы способны предсказать четыре ее основные характеристики:

1. Ее метафизическое кредо будет либо идеалистическим и монистическим, либо прагматическим и плюралистическим. И пусть мои личные симпатии отданы второму из этих подходов, и я в некотором смысле солидаризируюсь здесь скорее с Престоном и Краузе, чем с Оливером и Пайком, но мне так видится, что средний современный масонский философ скорее отдаст предпочтение первому подходу. Он, судя по всему, полагает вслед за Паульсеном[59], что «реальность, представленная нашим чувствам в виде телесного мира как унифицированной системы движения, есть проявление универсальной духовной жизни, которую следует воспринимать как идею, как развитие единого разума, Разума, бесконечно превосходящего наше понимание». Ничего удивительного нет посему в том, что он встанет под знамена Оливера и Пайка. Но он отчается постигнуть этот принцип через знание или традицию, или во всей полноте выразить его одним словом. Таким образом, даже если ему случится быть прагматиком, результат не будет сильно отличаться от предыдущего, поскольку философия масонства есть часть прикладной философии, и ее практические результаты должны представлять собой нечто большее, чем один лишь метод их получения. Более того, и идеалист и прагматик согласятся с изложенными ниже тремя оставшимися характеристиками, просто потому что они приходят к одним и тем же результатам, пусть и разными путями.

2. Ее психология будет скорее волюнтаристской, чем интеллектуалистской, то есть, испытывая на себе влияние современной биологии, она будет настаивать на том, что главенство принадлежит воле. Она будет отражать веру в действенность осознанного усилия, предпринимаемого человеком.

3. И что важнее всего для нас, ее основание будет телеологическим. Еще одна цитата из Паульсена не повредит: «Этика и социология, юриспруденция и политика готовы отказаться от устаревшего формального подхода и применить вместо него телеологический метод: цель управляет жизнью, а посему наука жизни, как индивидуальной, так и всеобщей, должна следовать этому принципу». Другими словами, как сказали бы раньше, философия масонства будет считаться частью скорее прикладной, чем общей философии.

4. Ее корни будут оставаться в ее истории. Это отличительное свойство современной философской мысли. Прежние философии строили свои заключения о реальности на основе математики или физических наук. Ныне мы стремимся придать природе историческое толкование. Как пишет Паульсен, «мы пытаемся истолковать ее согласно логической генетической схеме».

Таковы тенденции развития современной философии, и нам с вами вполне можно быть совершенно уверенными в том, что философия масонства будет им следовать, и давно уже настало время какому-нибудь философу масштаба Краузе, способному проторить новые пути в философии в целом, заняться этой частной сферой. Можем ли мы с вами сконструировать философию масонства, соответствующую указанным выше тенденциям? В попытке дать ответ на этот вопрос я предлагаю вам на рассмотрение для начала три основополагающих принципа:

1. Нам нужно отказаться от догматизма. Нужно помнить, что наш идеал есть идеал эпохи, отвечающий требованиям времени и места.

2. Тем не менее, нам нужно следовать к цели. Перед нашим мысленным взором должна стоять идея цели, кол скоро мы оказались в сфере прагматической философии.

3. Нам нужно отдавать себе отчет в том, что наша концепция масонского идеала основана на нашей эпохе, а наша концепция масонской цели – на истории нашего общества.

Отсюда проистекают три подхода к предмету нашего основного интереса.

1. Обратимся для начала к современным философским школам и уточним, чем они могут быть нам полезны. Что мы сможем построить, используя одну или несколько из них в качестве фундамента? Что есть в масонстве, что они не в состоянии охватить и объяснить?

Старейшая и, наверное, самая авторитетная из философских систем, существующих доселе, – это абсолютный идеализм, принимающий множество различных форм, правда, но вполне узнаваемый в своем сущностном единстве. Эта философия помещает жизнь в области мысли. Она полагает мир опыта, постигаемый нами посредством наших чувств, лишь видимостью. Реальность же размещается в мире мысли. Но эти миры не совершенно отделены один от другого. Скорее, они связаны между собой, как причина и следствие, одушевляющее и одушевленное. Бог рассматривается здесь как сила, не внешняя для мира и во всем трансцендентная, но пронизывающая весь мир, соединяющая его элементы и сообщающая миру единство. Реальность считается связанным, соединенным целым, а жизнь полагается настолько реальной, насколько она является частью этого целого. Посему, считает эта школа, нам следует отважно и решительно отвернуться от кажущейся нам сферы видимого, куда затягивают нас наши чувства, и устремиться в «глубины реальности»; то есть нам надлежит установить связи с целым и внутренне развиваться с той целью, чтобы самим стать частью целого. По словам Ойкена[60], всякая жизнь должна «быть посвящена формированию нравственности в том смысле, что всё целое должно быть впитано личной волей», а также «подчинению каприза необходимости обстоятельств», то есть их внутренним связям. Всё прочее суть окружение, средства и логические предпосылки. Человек должен расти сам над собой, а спасет его духовное творчество.

Эта философия ученых и для ученых не есть философия для масона. Даже сам Пайк писал о своей идеалистической системе масонской философии, что она не для большинства масонов. И по той именно причине, что она, по сути своей, аристократична, старая идеалистическая философия сейчас ведет отчаянные, но явно обреченные на провал арьергардные бои с надвигающимся новым демократическим веком. В мире чередуются периоды бурления творческой энергии – с периодами, когда все созданное нужно систематизировать и усвоить.

В периоды творения тех, кому даны духовные творческие силы, относительно мало. А в периоды усвоения их еще меньше. В такие времена, пишет Ойкен, жизнь в понимании идеалиста «стремится к тому, чтобы стать одной лишь видимостью». И тогда человек, проникнутый ее духом, «с легкостью начинает мнить себя более значимым, чем он есть, приобретая ложные самосознание, речь и чувства, словно он пребывает в недостижимой высоте, и тем самым он меньше живет своей жизнью, чем чужой. Рано или поздно появляется противодействие такой полу-жизни, мнимой жизни, и в особенности это противодействие нарастает, будучи одухотворено желанием всех носителей человеческих свойств иметь свою долю в главном благе нашего бытия и свободно сотрудничать при выполнении общих возвышенных задач… Таким образом аристократическая природа имманентного идеализма производит особый тип жизни – сугубо исключительной, суровой и нетерпимой».

Другой тип философии, который приобретает все большее и большее распространение с развитием науки, называется натурализмом. Эта философия полностью отвергает духовную жизнь, отрицая ее самостоятельность и независимость, утверждая, что это лишь фаза, или отдельный случай, бытия, открываемые нашими чувствами. Духовной сферы не существует. Духовное не может ничего сотворить из самого себя. И жизнь тоже не имеет собственного бытия. Все вещи оцениваются в терминах только биологии или экономики. Ничто не имеет внутренней ценности. Истина означает лишь верное приспособление к окружающей реальности; благо есть лишь то, что наилучшим образом поддерживает жизнь; нравственно лишь то, что укрепляет общественную жизнь; красота есть форма пользы. Подлинный импульс поведения исходит из инстинкта самосохранения. Мне нет необходимости отдельно подчеркивать, что эта философия – не для масона, который верует в Бога и считает это одной из своих ландмарок. Насколько наши воззрения совпадают с натуралистической философией – настолько мы не масоны. Потому что если и есть верный способ проверить человека на истинное масонство, то это испытание на способность полностью отвергнуть духовность.

С натурализмом идеологически связан целый ряд ответвлений социальной философии, вошедших в последнее время в моду, и одна из них – социализм – даже породила массовую пропаганду чуть ли не религиозной горячности. Эти философии отвергают индивидуальную жизнь, а следовательно – духовную жизнь индивида. Они вообще учитывают индивидуальную волю настолько, насколько в индивидуальной общественной жизни может присутствовать общественный интерес. В качестве политической или социальной философии некоторые из этих систем могут иметь большое значение. Однако если их рамки принимаются раздвигать, чтобы превратить в универсальные системы, чтобы поставить материальное процветание общества (вполне достойная цель в области политической философии) на место единственной цели общественной жизни, когда отвергается идея духовной независимости индивида, а «суждение общества становится единственным критерием истины», и индивиду велят ставить свои воззрения на то, что есть благо или зло, в зависимость от результатов общественного голосования, когда общество пренебрегает индивидуальным творчеством и занимается одним лишь перераспределением, – тогда эти системы становятся несовместимы с масонством, и мы не можем принимать их, оставаясь при этом масонами.

Ведь как масоны мы признаем наличие в человеке духовной сущности. Мы полагаем, что человек обязан честным и усердным трудом возводить внутри себя нравственное и духовное здание, а не получать свои взгляды уже готовыми, в виде результатов референдумов и суждений общества. Прошу понять меня правильно: я не утверждаю, что современные школы философии нам следует целиком и полностью отвергнуть и выбросить на помойку. В праве, политике и социальной науке некоторые из них приносят удивительные плоды. Однако нам надлежит считать их методами применения, а не универсальными системами. Проблемы жизни индивида, потребности духовной жизни индивида, которые эти школы отвергают, – жизненно важные вопросы для масона, которому просто необходима такая философия, которая признавала бы их и ими занималась. Опять же, говоря словами Ойкена, мы не можем признать, что «чувственный мир есть единственный мир для человека», что «жизнь обретается лишь в ее отношениях с окружающей средой, будь то природа или общество».

Восставая против современных социальных и натуралистических философий, увидело свет новое учение, которое называют «эстетическим индивидуализмом». Это подчеркнуто литературное и художественное течение, по этой самой причине отказывающее в признании основной массе рода людского, а потому не отвечающее одному из основных требований, предъявляемых к масонскому мировоззрению – универсальности охвата. Но и его нам все же следует рассмотреть как одно из влиятельных философских движений нашего времени. Сторонники эстетического индивидуализма утверждают, что «центр жизни теперь перенесен во внутренние ткани самосознания. С развитием этого самосознания сама жизнь, по всей очевидности, стала объясняться из себя самой и направляться лишь на себя саму. Она остается неизменной в любых меняющихся обстоятельствах и при любых условиях; во всей бесконечной череде событий, происходящих с ней и в ней, она стоит превыше них. Любые внешние проявления представляют для нее ценность лишь настолько, насколько они являются этапами раскрытия ее собственного бытия; она никогда не испытывает на себе воздействие ничего, кроме себя самой». Поэтому цель для эстетического идеалиста состоит в том, чтобы «придать любым отношениям и обстоятельствам внешней жизни максимально личный, индивидуальный характер»[61]. Он не принесет настоящее в жертву будущему; он отвергнет все требующее подчинения течения жизни универсальным стандартам; он игнорирует любые договоры, насаждающие меж людьми общественный порядок, а вместо них стремится насаждать повсеместно свободные взаимоотношения индивида с индивидом. Для сторонников этого учения «то, что обычно принято называть нравственностью, есть лишь уложение данной общественной группы, способ, посредством которого она стремится лишить индивида независимости и подчинить его себе». Это философия художников и для художников, и слишком очевидно, что масонскому философу здесь и обсуждать больше нечего.

Переходя от этих вгоняющих в тоску современных теорий конца жизни к системам прикладной философии, мы можем немного приободриться. Здесь у идеалистов многообещающая программа. В то время как Гегель считал все вещи плодами развития идеи, логического или опытного, современные его последователи, представляющие собой наиболее активную силу новой социальной философии, утверждают, что все политические, общественные и законодательные учреждения являются проявлениями цивилизации. Для них идея, претворенная во всех человеческих понятиях, есть не один лишь метафизический принцип, но комплексная идея человеческой цивилизации. Наши институты суть плоды цивилизации прошлого и наших попыток приспособить их, полученные от цивилизации прошлого в одном виде, к нашей современной цивилизации, придав им иной, новый вид.

Цель наша как членов общества состоит в том, чтобы способствовать развитию цивилизации посредством осознанного и разумного труда, по нашим силам и способностям. Каждый человек в свое время и на своем месте способен в сообразной мере участвовать в этом труде. И напротив, при желании каждый человек в свое время и на своем месте способен в сообразной мере препятствовать этому труду. Но в силу самого факта, что он человек, то есть потенциальный или актуальный фактор развития общества, он обязан предпринимать усилия для того, чтобы поддерживать и развивать цивилизацию, которая является в мире основной идеей, а общество – лишь средством ее претворения в жизнь. Насколько позволяют каждому из нас способности, мы должны раскрывать принципы, предписываемые нам современной для нас цивилизацией, и осознанно стараться развивать в соответствии с ними наши институты, а также далее управлять их деятельностью. Единственной универсалией является цивилизация в человеческом обществе. Перефразируя известное высказывание, «Бог – это то бесконечное, что требует от нас цивилизации»[62]. Итак, здесь мы уже говорим о современной философской системе, которая совместима с первоосновами масонства и нашими философскими запросами. Она признает наличие в человеке духовной составляющей как элемента, предполагаемого цивилизацией и ею развиваемого. В ней есть Бог. Она не предназначена для одной лишь академической или художественной аристократии. К ней могут приобщиться все люди, она ими порождаема и для них предназначена, если они желают стать агентами вселенской человеческой культуры. Более того, она отвечает и первому нашему требованию: она не догматична. Она признает, что цивилизация постоянно развивается, а следовательно, меняется. Она признает посему, что цивилизация, по этой причине, есть понятие, ограниченное во времени и пространстве, а посему принципы, предлагаемые ею в то или иное время в том или ином месте, которые мы берем себе в идеалы, являются идеалами той или иной эпохи и служат удовлетворению потребностей именно этих времени и места. При этом все эти стадии и преходящие формы человеческой культуры сливаются в общую и постоянно развивающуюся человеческую цивилизацию, которая представляет собой реальность как вне нас, так и внутри нас самих.

2. Далее, новый идеализм практической философии отвечает нашему второму требованию. Невзирая на то, что его сторонники признают отсутствие у себя универсальной абсолютной формулы для всех времен и мест, для всех народов, они, тем не менее, имеют представления о конечной цели и задачах действий. Каждый из нас и все мы вместе должны развивать человеческую цивилизацию. Каждый из нас – развиваясь сам как в подлинном смысле слова цивилизованный, культурный человек, согласно своим способностям и своим обстоятельствах, способный раскрыть в себе эту реальность и приблизить к этой реальности других и вообще всё окружающее, ибо к ней все мы осознанно или неосознанно стремимся в любом случае – к общечеловеческой цивилизации. Знание, увеличивать которое стремился Престон, совершенство человека, которое ставил во главу угла Краузе, отношения с Богом, установить которые намеревался Оливер, и гармония, а следовательно – контроль над Вселенной, на который уповал Пайк, – все это отдельные фазы развития, если принять за конечную цель этого развития идею человеческой цивилизации.

3. Насколько же этот новый идеализм, или, как называют его сторонники этой философии, «неогегельянство», отвечает нашему третьему требованию? Обладает ли он достаточно прочным фундаментом, заложенным в истории человеческих институтов вообще и в истории нашего института в частности? Ну хотя бы здесь масоны-неоидеалисты стоят на твердой почве.

Антропологи и социологи наглядно указали нам на то, что сразу после семьи, которая предшествовала, собственно, обществу, самой первой, изначальной и самой всеобщей формой общественного института, или учреждения, была группа, то есть ассоциация, взрослых мужчин в форме тайного общества. Простейший и самый ранний из институтов человека общественного – это так называемый «дом мужчин», то есть отдельно стоящий дом для мужчин племени, имеющий ряд аналогов и у цивилизованных народов древности, например, дом для совместных трапез у мужей древней Спарты, собрания на агоре в древних обществах Греции, встречи римлян на форумах, где они собирались для того, чтобы формировать политику своих городов. В этом мужском доме первобытного племени находился центр общественной жизни. Здесь хранились главные ценности всей общины, ее религиозные атрибуты и захваченные на войне трофеи. Здесь собирались молодые люди всей общины в знак отделения от родительских семей и вхождения в круг обязанностей и ответственности, сопряженных со взрослой жизнью в племени. Здесь отводили особые почетные места старикам и вождям в соответствии с иерархией их значения для общины и заслуг. Женщинам и детям туда входа не было, потому что это был дом взрослых мужчин. Это повсеместно получившее признание общественное учреждение получило разное развитие в разные времена в разных странах. Так, оно превратилось в обычные казармы для воинов в Спарте и ряде современных примитивных племен. Также оно стало религиозным центром и в конечном итоге храмом. Обычно оно становилось центром формирования новой стадии социального развития человека, то есть того, что антропологи обычно называют «инициациями взросления», то есть церемониями перехода подростков в статус взрослых. И происходило это, повторю, в древнейших тайных обществах. По мере развития первобытных обществ и первобытных церемоний перехода эти мужские дома постепенно преобразовались в тайные ложи. И именно здесь, в старейшем из общественных институтов, а не за горами и за морями, обретается древнейшее в мире масонство.

Природный инстинкт, говорят нам социологи, побуждает мужчин одного возраста, которых объединяют общие интересы и обязанности, группироваться соответствующим образом и несколько отдаляться от прочих групп людей. Повинуясь этому инстинкту, сообщают они, эти мужчины подразделяются на четыре основные подгруппы: (1) мальчики до наступления переходного возраста; (2) неженатые молодые люди; (3) взрослые мужчины, облеченные всеми правами и обязанностями взрослых членов племени; (4) старики, являющиеся хранителями мудрости племени и правители всей общины. По достижении переходного возраста мальчиков переводят жить в мужской дом и тем осуществляется его инициация во взрослость. В положенное время он становится полноправным членом племени и воином. Далее, также в должное время, его сын достигает переходного возраста и становится взрослым, а его отец – стариком, устраняющимся от активного служения общине. Таким образом, мужская часть общины представляет собой на деле тайное общество, разделенное, соответственно, на два-три градуса, или класса, из которых определенно впоследствии выросли посвятительные степени первых тайных обществ. Переход из одного в другой градус этих обществ практически повсеместно сопряжен с некими тайными посвятительными церемониями, и фактически у всех первобытных народов инициации перехода из детства во взрослость бывают самыми торжественными и самыми важными в жизни человека. Обычно они же и самые драматичные. Начинаются они везде со своего рода испытаний. Зачастую встречается символическое воскресение из мертвых, когда ребенку объясняют, что он умер, чтобы на его месте родился взрослый человек. Часто в этих обрядах присутствует изрядная доля символизма, а также за ним следует своего рода наставление, предназначенное для того, чтобы объяснить и истолковать совершенный обряд. В наставление всегда включается изложение науки и нравственности, хранимых племенем, а также строгое побуждение повиноваться старшим.

Со временем эти посвятительные церемонии утрачивают смысл или, напротив, развиваются в племенные тайные общества в чистом виде, а с дальнейшим развитием цивилизации и возникновением политических и религиозных систем зачастую все же утрачивают свою природу и все же разлагаются. Так постепенно из этого первобытного института «дома мужчин», с одной стороны, переросшего в политическую организацию, а с другой стороны, сохранившего свои посвятительные церемонии, у разных народов сформировались не менее полудюжины общественных институтов. Во-первых, это политические, магические и в большей или меньшей степени ложные тайные общества, каких очень много в Африке и в наши дни. Во-вторых, клановые церемонии со временем превратились в церемонии государственные и в государственные религии. Древность предлагает нам множество примеров того, какую невероятную важность люди придавали этим церемониям. Например, диктатор Фабий в переломный момент кампании против Ганнибала оставил армию, для того лишь чтобы удалиться в особое место и там совершить должное племенное жертвоприношение как глава рода Фабиев. В-третьих, есть религиозные сообщества с тщательно разработанными церемониями приема неофитов. Подобные общества есть в Тибете и у индуистов, и зачастую их обряды приобретают пугающие формы. В-четвертых, есть мистерии древности, египетские и элевсинские, а иногда они представляют собой сочетание третьего и четвертого пунктов – как у ессеев. В-пятых, есть ремесленные сообщества, созданные на основе принципа братства, например, римские коллегии и оперативные средневековые гильдии. Наконец, есть чисто благотворительные общества, вроде римских же погребальных обществ.

Нужно отметить, что каждый из этих видов обществ хранит и развивает те или иные черты первобытного тайного общества. Политические и магические общества хранят и развивают политические и врачебные традиции; клановые церемонии – функцию сплочения общины посредством культа предков; религиозные общества – функцию поддержания нравственности и веры; мистерии – символические наставления; ремесленные общества – функцию наставления в полезных практических знаниях; благотворительные общества – функцию сплочения общины ради взаимопомощи. Все они также хранят воспоминания о своих истоках, которые остались в племени, состоявшем преимущественно из кровных родственников, формируя идею братства, которое они стараются воплотить в жизнь посредством теоретических и практических своих занятий.

Связь масонства с развитием всех этих видов обществ из первобытных мужских домов, описанным учеными-немасонами, не имевшими о масонстве никакого представления, настолько очевидна, что мы более не станем смеяться над амбициозным стремлением Оливера найти истоки масонства на самой заре человеческого рода. Но вне всякой связи с историей, собственно, масонства это открытие антропологов имеет и особое значение для масонской философии. Ведь в этом же мужском доме таятся корни самой цивилизации; развитие мужского дома есть также и развитие самой цивилизации, и его цель и задача, как цель и задача любого законного института, выросшего из него, с самого начала состояла в том, чтобы хранить, продолжать, развивать и передавать из поколения в поколение цивилизацию внутри племени людей. А наше вселенское общество посему преследует с начала времен и по сей день ту цель, как сообщают нам о том древние заповеди и наставления, чтобы хранить, продолжать, развивать и передавать из поколения в поколение универсальную, вселенскую человеческую цивилизацию.

Таким образом, мы можем теперь дать ответ на три основных вопроса масонской философии.

1. Какова цель масонства? Для чего мы существуем как организация?

Ответ масона-неоидеалиста будет следующим: наша цель такова же, как у всех общественных институтов, – хранить, развивать и передавать потомству цивилизацию, созданную нашими праотцами и ими переданную нам.

2. Каково место масонства в схеме разумной человеческой деятельности? Каковы его взаимоотношения с родственными видами деятельности?

Ответ должен быть таков: это организованные усилия людей на основе всеобще признанных принципов, по поводу которых все между собой согласны, во имя претворения в жизнь нашей веры в эффективность осознанного труда по сохранению и распространению цивилизации. То, что другие человеческие организации делают на основе принципов касты, политических или территориальных границ, суженных эмоциями и предрассудками, мы намерены осуществлять на основе универсальности – придавая организованность тем универсальным элементам в человеке, которые и составляют культуру и цивилизацию.

3. Каким образом масонство надеется добиться своей цели?

Наш ответ должен быть, что оно способствует развитию цивилизации путем неуклонного поддержания солидарности человечества, путем неустанного хранения, развития и передачи вселенской традиции незапамятных времен, традиции солидарности человечества и его универсальности. Понимаемая так, эта традиция становится силой первого порядка в деле поддержания и развития цивилизации. И таким образом мы увязываем ее, с одной стороны, с прагматической системой Престона и Краузе. Идеалом XVIII века было Знание. Идеалом XIX века была личная нравственная жизнь индивида. А идеалом XX века стала, на мой взгляд, универсальная человеческая жизнь. Но что такое все эти идеалы, как не средства развития человеческой культуры?

С другой стороны, мы увязываем такую нашу философию с системами Оливера и Пайка. Они были идеалистами – и мы тоже идеалисты. Только они искали простой статичной идеи, проявлением или развитием которой была бы Вселенная. А мы скорее взыскуем комплексной и динамичной идеи, полагая, что занимаемся лишь ее интерпретацией в контексте идеалов времени и места.

Братья, из всех людей мира мы более всех других обязаны себе самим и всему миру стать обладателями вселенского, универсального духа. Универсальность есть урок, который может и должен усвоить весь мир. Мы обязаны сесть на первую парту в школе жизни, чтобы задавать тон и подавать пример наших собратьям по человечеству на задних партах. Где бы ни открывалась в мире масонская ложа, она должна сконцентрировать свои разыскания и труды на идее универсальности, стать эпицентром цивилизации, сеять разум вокруг себя во искоренение заблуждений и предрассудков, насаждать правосудие в среде конфликтующих вокруг людей и классов, поддерживать мир и гармонию – основу цивилизации, которая должна воцариться в сей великой ложе нашего мира.

Более того, идея универсальности имеет особое значение для масонов и блага всего масонства. Все всемирные организации доселе разрушали сами себя, становясь на путь догматизма. Они принимали догмы, интерпретации и философию своих воспитанников за раз и навсегда установленный порядок вещей. Они полагали, что универсальность состоит в насильственном утверждении этих догм, интерпретаций и философии на все грядущие времена. Пока они покоились на лаврах своего мнимого благоденствия, мир шел дальше мимо них, незаметно для них. У нас есть славный корпус традиций, переданных нам из прошлого, и наш долг – без изъяна передать его в будущее. Но нам нужно также и понимать, что в нем является основополагающим и вечным, а что суть лишь толкования, что из этого пойдет на пользу грядущим поколениям. Пока это наследие находится у нас, давайте же умело им пользоваться во имя настоящего. Но не станем отягощать его ничем жестким и тяжким, хорошо служащим нам сегодня, в надежде, что так же хорошо оно будет служить ему завтра. Когда Ученик становится в углу ложи, ему вручают орудия труда и обучают ими пользоваться. Но они не становятся его орудиями. Они остаются орудиями ложи, а он лишь получает право – и обязанность – ими пользоваться на радость Досточтимому Мастеру и на пользу всему Цеху. Великий Мастер Вселенной вверил нам принципы масонства как те же самые орудия труда. И они тоже нам не принадлежат, ведь они принадлежат великой ложе этого мира. И мы призваны пользоваться ими на радость Ему и на пользу всечеловеческому Цеху, трудящемуся в сей великой ложе мира.

Лекции по масонской юриспруденции

Предисловие

Главной моей целью при составлении этих лекций было указать на наличие связей между масонским правом и правом общегражданским, выявить универсальные аспекты масонских юридических проблем, а также продемонстрировать на деле, а не на словах, что мы действительно имеем дело с наукой масонского права, вполне достойной изучения как таковая. В своем стремлении увязать разрешение проблем масонского права с положениями права общегражданского я, вероятно, не вполне обоснованно подчеркиваю этот универсальный вне-масонский элемент. Однако мое убеждение таково, что здесь, равно как и в масонских философии и символизме, масонский ученый не может рассчитывать на максимальный успех в сфере своих исследований, если не выйдет за рамки сугубо масонской тематики и не займется рассмотрением ее положения, ее взаимосвязей с общечеловеческими проблемами, а также ее места в схемах человеческих взаимодействий.

Остается добавить, что эти лекции первоначально были прочитаны перед Гарвардским капитулом Братства Акации в 1911–1912 учебном году, а впоследствии, с подачи В.Д. брата Джонсона, оказавшего мне честь посещением моего курса, были повторно прочитаны перед Великой ложей штата Массачусетс и напечатаны в составе ее протоколов за 1916 г. Также они были перепечатаны в журнале «The Builder», откуда и взяты для настоящей публикации. Впрочем, я добавил несколько примечаний, а также библиографию.

Роско Паунд

Кембридж, Массачусетс

26 августа 1919 г.

Лекция 1

Масонская юриспруденция

I. Сведения о масонской юриспруденции

Для начала нам следует задаться вопросом: на каких основаниях мы вообще говорим о «масонской юриспруденции»? Почему не просто «масонское право»? Существует ли вообще наука о масонском праве, отличная от масонского права как такового? Ведь в своем первоначальном значении и согласно этимологически правильному употреблению этого слова, «юриспруденция» есть наука о праве. Верно также, что это слово употребляется еще в двух смыслах. У французов принято так называть ход принятия решений в судах в противовес, с одной стороны, законодательству и, с другой стороны, доктрине консенсуса мнений большинства ученых комментаторов. В некоторой степени «французский» смысл этого слова распространен и у нас, например, в выражении «право справедливости» (equity jurisprudence), означающем ход принятия решений в наших англо-саксонских судах права справедливости, широко распространившихся в стране вследствие популярности работ судьи Стори[63]. Однако не нуждается в дополнительных доказательствах то, что масоны не пользуются этим словом в этом смысле. Несмотря на то, что ход принятия решений в масонских трибуналах в форме постановления великого мастера и судебного действия великой ложи в связи с ним после рассмотрения дела великой ложей или в стенах великой ложи является важным элементом масонского права, он предоставляет нам лишь часть материала (и исторически довольно позднюю) к изучению того, что мы будем называть «масонской юриспруденцией». Впоследствии, в результате вполне естественного отхода от «французского» значения этого термина, он стал использоваться у нас главным образом просто как более длинный синоним слова «право». Медицинская юриспруденция в области судебной медицины сейчас как раз в моде. Словосочетание «стоматологическая юриспруденция» используется для описания права, действующего в интересах стоматологов, «инженерная юриспруденция» – для права в интересах инженеров, «архитектурная юриспруденция» – для права в интересах архитекторов. Это кажется совершенно неоправданным. Но даже если не критиковать описанные выше понятия, они все равно не описывают масонскую юриспруденцию, поскольку последний термин в таком его употреблении описывает не ту часть общего гражданского права, которая отражает особые интересы масонов, а внутреннее права самого Братства. Поэтому мы возвращаемся к нашему вопросу: является ли «масонская юриспруденция» просто выспренним синонимом «масонского права» или, напротив, существует наука о масонском праве, отличная от права каждой масонской юрисдикции? Иными словами, существует ли организованная совокупность знаний, стоящая за каждым конкретным местным масонским правом, на которой последнее основывается так же полно и верно, как отдельные правовые нормы каждого из наших штатов основываются на принципах всеобщей юридической науки и принципах англо-американской правовой традиции? На данный момент я предполагаю, что она существует, и моя цель в этом курсе будет состоять не в том, чтобы догматически разъяснять правила масонского права, которые применяются здесь или где-либо еще, а в том, чтобы продемонстрировать, если можно так выразиться, что существует наука масонского права, а также изучить ее материал и методы, изложить ее принципы.

Изучая право политически организованного общества, мы говорим, что оно может быть истолковано догматически, то есть содержание и применение последовательности его правил и принципов может быть исследовано и изложено, или оно может быть изучено путем применения одного из методов юриспруденции – аналитического, исторического или философского. По правде говоря, догматическое его изучение имеет не очень большую ценность, в случае если в нем не используются и оно не опирается на эти методы юридической науки. В конце концов, они оправдывают себя, помогая добиваться эффективного понимания, критики и улучшения закона любого штата. Но они суть методы юридической науки вообще, между тем как догматический метод применим скорее не к юриспруденции в целом, а к определенному своду законов. Мы можем изучать конкретный свод права аналитически, то есть мы можем исследовать структуру, предмет и правила правовой системы, чтобы достичь путем анализа понимания принципов и теорий, которые она логически предполагает. В качестве метода юриспруденции аналитический метод является сравнительным. Он включает в себя сравнительное изучение целей, методов и идей, общих для развитых систем права, путем анализа таких систем, их доктрин и институтов в их развитых формах. Далее, конкретный свод законов можно изучать исторически. Иными словами, можно провести исследование исторического происхождения и хода развития правовой системы, ее институтов и доктрин, обращаясь к прошлому права, чтобы раскрыть принципы права нынешнего. Но и здесь как метод юриспруденции исторический метод должен быть сравнительным. Он обязательно включает в себя сравнительное исследование происхождения и развития права, правовых систем, а также конкретных доктрин и институтов, чтобы мы могли извлечь из него универсальные принципы юридической науки. Наконец, конкретный свод законов можно изучать с философской точки зрения. То есть можно провести исследование философских основ институтов и доктрин правовой системы, чтобы достичь понимания ее фундаментальных принципов посредством философских умозаключений. Когда этот метод используется сравнительно и нами ищется философская основа права в целом, основа общих правовых институтов и универсальных правовых доктрин, а целью является достижение универсальных принципов, философский метод становится методом юриспруденции. Раньше эти три метода – аналитический, исторический и философский – боролись между собой за титул чемпиона. Ныне мы признаем, что ни один из них не является самодостаточным, а юриспруденция должна использовать их все для достижения всесторонней полноты исследования.

Если мы применим эти идеи к масонскому праву, мы можем сказать, что догматическое изложение закона любой юрисдикции действительно было бы, весьма вероятно, удачным. Но это обладало бы сравнительно небольшой ценностью для нас и, конечно, эта ценность со временем только падала бы, если бы не использовались аналитический, исторический и философский методы, и мы не опирались на них. Более того, эти методы следует использовать сравнительно как методы масонской юридической науки, если мы желаем получить наилучший результат. С другой стороны, нельзя использовать эти методы ради самого их использования. В конце концов, они должны оправдывать себя, сделав для нас право любой масонской юрисдикции более научным, лучше организованным, более легким для понимания и применения и более эффективным ввиду целей, для которых оно существует. Если он не в состоянии предложить нам принципы систематизации, критики и усовершенствования тех частей нашего закона, которые могут быть изменены, юрист не может претендовать на внимание Цеха.

Следовательно, перед нами встает еще один предварительный вопрос: насколько оправданно говорить о «масонском законе»? Является ли свод правил, которым мы дали это название, законом в собственном смысле этого слова? Имеем ли мы право применять к нему методы и приписывать ему идеи, которые уместны при рассмотрении закона политически организованного общества?

Существуют три широко используемых значения слова «закон»: 1) в физике и прочих науках о природе; 2) естественный, или природный, закон, как в сочинениях по этике, политике и философии права, и 3) закон в юридическом смысле.

В науке слово «закон» используется для обозначения выводов из человеческого опыта о ходе событий. Таким образом, закон тяготения – это фиксация наблюдений человека и опыта того, как тела, которые могут свободно двигаться, на самом деле движутся навстречу друг другу. Точно так же закон Гримма в филологии – это фиксация наблюдений филологов за тем, каким образом происходят изменения согласных в ряде арийских языков.

Под «естественным законом» авторы, пишущие на этические, философские и политические темы, подразумевают принципы, которые открывают философия и этика, полагая их обязанными управлять человеческими действиями и регулировать человеческие отношения, а следовательно, принципами, в отношении которых должны быть сформулированы обязательные правила человеческого поведения.

Закон в юридическом смысле – это совокупность правил, принципов и стандартов, признанных или соблюдаемых государственными или гражданскими судами при отправлении правосудия.

Очевидно, что все эти понятия объединены некой общей идеей, а именно идеей правила, или принципа, лежащего в основе последовательности событий, будь они природные, моральные или судебные. Таким образом, в этом широком смысле мы можем говорить о правилах или принципах, лежащих в основе последовательности событий в братской организации, как о законе, точно так же, как мы описываем правила, или принципы, лежащие в основе последовательности событий в политическом обществе. Но такое широкое использование термина «закон» всегда было предметом множества споров и разногласий, в то время как мы можем занять более прочную позицию, рассматривая определенные аналогии между правилами, регулирующими разрешение споров, способами урегулированием отношений в политически организованном обществе и способами урегулирования споров и вообще отношений в религиозных организациях и братствах.

Образно говоря, в самом низу мы должны основывать всю структуру государства и права на твердом фундаментальном факте, что в нашем конечном мире человеческие потребности бесконечны. Если бы в нем было достаточно материальных благ для жизни каждого и достаточно места для того, чтобы каждый мог двигаться по самой возможно широкой орбите, какую только может представить ему его воображение или продиктовать – его потребности, не вступая в столкновение с потребностями других людей, то нам вовсе не нужна была бы сколь-нибудь сложная система уравновешивания конфликтующих интересов или сколь-нибудь тщательно продуманный механизм введения в действие стандартов разграничения и обеспечения соблюдения интересов, возникающих в результате такого уравновешивания. К сожалению, материальных благ существует недостаточно для того, чтобы дать каждому все, на что он претендует или может претендовать. Поэтому во имя сохранения жизненно важных ценностей и ограничения бессмысленного расхода люди организуются и создают правила, стандарты и принципы, с помощью которых можно снизить расходы и максимально расширить доступный запас ценностей. Вначале эти организации являются просто родственными группами. Затем появляются и развиваются религиозные и братские организации. Затем – политические организации. Со временем к ним добавляются торговые и профессиональные ассоциации. Все они так или иначе стремятся закрепить за людьми ценности, которые в противном случае могли бы быть растрачены. Оправдание их существования заключается в необходимости сохранения того, что в противном случае было бы потеряно в борьбе отдельных личностей за удовлетворение бесконечных притязаний на конечный запас. Соответственно, если мы на бросим взгляд на государство, то поймем, что оно ограничивает расходы посредством закона несколькими способами. Во-первых, оно предоставляет правила принятия решений в случаях споров и таким образом предотвращает решения в виде частной войны при возникновении разногласий. Чтобы понять, что это означает, нужно всего лишь подумать о том, что происходит в наши дни во время трудового спора.

При рассмотрении рядового современного спора между человеком и человеком у нас есть мера поведения, которую можно установить в разумных пределах заранее. Если спор обостряется, одна из сторон может вызвать своего противника в государственный суд и разрешить спор на основе установленных правил, в соответствии с установленной процедурой и подразумевая установленные способы возмещения ущерба. Когда оглашается приговор оглашается, для проигравшей стороны не существует выбора между его исполнением или неисполнением. За этим приговором стоит вся мощь государства, и для его осуществления может быть задействована вся сила организованного общества. С другой стороны, в трудовом споре у нас нет такой четкой меры поведения. Каждая из сторон связана личным чувством справедливости и всеобщим чувством справедливости общества как такового. Но в нашем столь разношерстном обществе, где группы и классы с явно расходящимися между собой интересами понимают друг друга не слишком хорошо и имеют противоположные одна другой идеи справедливости, общественное мнение редко бывает достаточно определенным и последовательным, чтобы обуздывать и соединять субъективные представления о справедливости, поддерживаемые противоборствующими сторонами, а следовательно, каждая из сторон остается сама себе судьей в своем собственном деле. Без четкой заранее определенной меры урегулирования таких разногласий, без установленного режима и процедуры, без установленного способа возмещения ущерба и без сильного и постоянно действующего суда, поддерживаемого нравственным чувством всего общества, давними традициями и силой государства, который мог бы вынести решение и привести его в исполнение, не существует способа удовлетворить стороны спора или принудить одну из них к исполнению приговора, и в любом случае интересы каждой из сторон и интересы общества страдают в равной степени. В этих обстоятельствах общество старается сохранить как свою функцию интерес в деле всеобщей безопасности и предотвратить расходы, стремясь устанавливать мир любой ценой. Вопрос равной и равномерной справедливости здесь просто не стоит. В первую очередь, необходимо удовлетворить первостепенные запросы – мира и достаточного порядка. Вопрос поставлен не так, чтобы «свершилось правосудие, пусть падут небеса», а так, чтобы любой ценой воцарился мир. Следовательно, общество стремится оказать давление на спорящие стороны – прямо, косвенно, открыто или скрыто, с тем чтобы они подчинились суду и исполнили судебное решение. Например, компании по предоставлению коммунальных услуг может угрожать конфискация франшизы. Частному собственнику может грозить незаконный арест его имущества. Обеим сторонам могут угрожать извещением о причинах спора и прочих вопросах, которые будут обнародованы после официального расследования. Их могут и будут увещевать и упрекать с кафедр, амвонов и трибун. Таким образом, так или иначе может быть достигнут компромисс или стороны прибегнут к суду. Но даже если такой результат достигнут, он просто открывает дорогу к повторению таких споров. Этот результат не становится прецедентом. В этом конкретном случае ничто не было достигнуто, кроме предотвращения или прекращения одной частной войны. Весь осуществленный процесс подразумевает только грубые методы управления и расходы. Каждый раз, когда подобное происходит снова, мы всё начинаем заново – каждый раз создавая закон с нуля. Римский магистрат, вставший между дерущимися и воззвавший: «Перестаньте, вы оба!», – претор, огласивший интердикт: «Я запрещаю это насилие!» – и прочие косвенные обстоятельства, с помощью которых впервые было сформулировано дело о судебном разбирательстве не после прямого изложения сторонами своих требований, а путем косвенного побуждения или принуждения к обращению в суд, подразумевают наличие первичного общего условия, последним напоминанием о котором в наши дни остается, по всей видимости, особое условие, возникающее в современном трудовом споре. Предоставляя гражданам правила принятия решений и руководство по правильному поведению, закон позволяет обществу примирять конфликтующие интересы, сохранять ценности и ограничивать расходы.

Та же самая проблема примирения конфликтующих интересов, сохранения ценностей и сокращения расходов возникает в любой группе – в религиозных и братских организациях не меньше, чем в политических. И всё происходит там точно так же. Путем медленного и болезненного развития обычая на основе опыта с последующим сознательным формулированием правил, специально придуманных для этой цели, люди отбирают из огромной массы возможных запросов те, которые, по их мнению, более всех прочих соответствуют требованиям всеобщей безопасности, потом определяют их, сравнивают с другими признанными ими интересами и изобретают для них средства действия. Этот процесс признания, разграничения и защиты интересов, осуществляемый политическим обществом, называется законотворчеством, а правила и стандарты поведения, а также правила и принципы принятия решений, устанавливаемые таким образом, называются законом. Точно так же правила и стандарты поведения, а также правила и принципы принятия решений, разработанные или изобретенные для защиты интересов и сохранения ценностей во всемирной средневековой Церкви, называются каноническим правом. Не менее справедливо и то, что мы можем применять правила и стандарты поведения, а также правила и принципы принятия решений, разработанные или изобретенные для защиты интересов и сохранения ценностей в нашей всемирной братской организации, именуемые масонским правом и масонским законом. Потому что если говорят, что мы не можем обеспечить соблюдение нашего закона так же, как государство обеспечивает соблюдение своих законов – поскольку за спиной последнего маячат шериф со своим отрядом, а мы имеем право лишь на нотации, – то ответ должен заключаться в том, что за нашим законом стоит та же самая санкция, которая стояла за законом средневековой Церкви, а именно отлучение, и что это, по сути, не что иное, как санкция более ранней стадии развития закона политически организованного общества, а именно постановка вне закона. И в том, и в другом случае группа изгоняет из своей среды лицо, которое, нарушая закон группы, угрожает растратой тех ценностей, которые она стремится сохранить.

II. Составляющие масонского права

Итак, обсудив и решив, что мы имеем право рассуждать о масонском законе и масонском праве, перейдем к вопросу, каковы составные части масонской правовой системы, каковы юридические материалы, с которыми должен работать масон-юрист. Рискну предположить, что здесь существуют три основных типа правил: 1) ландмарки, 2) масонское общее право и 3) масонское законодательство. Не могу отрицать, что приводя такую классификацию, я определенно нахожусь под влиянием нашей англо-американской системы разделения конституционных правил, общего права и законодательства. И в эту аналогию нам не следует бросаться очертя голову, потому что я постараюсь показать в связи с другими аспектами, что масонская юриспруденция уже пострадала в нашей стране из-за необдуманных многократных попыток сформировать наш закон по аналогии с политическим законом определенного времени и места, а также в силу поспешного предположения, что на наши американские правовые и политические институты можно опереться в деле установления принципов права для всемирного братства. Тем не менее, на протяжении как минимум двух столетий Цех пользовался добросовестно примененными силами и способностями великих юристов, и его возрождение, с которого мы отсчитываем существование современного масонства, произошло в то время и в той стране, где определенные правовые и политические идеи поддерживались повсеместно и чуть ли не считались порожденными самой природой. Следовательно, мы оперируем более чем просто аналогией: у нас здесь есть если не чистая причинно-следственная связь, то в любом случае наличие существенного влияния.

Предлагая это тройственное деление, я утверждаю, что мы, таким образом, получаем, во-первых, ландмарки: это маленькая, нечетко определенная совокупность основополагающих принципов, которые невозможно изменить. Это предписывающая неписаная конституция (если использовать слово «конституция» в чисто американском смысле), в соответствии с которой должно выноситься окончательное суждение по любому вопросу и которой мы все должны подчиняться. Во-вторых, у нас есть масонское общее право – свод традиций и доктрин, которые не дотягивают по святости и авторитету до ландмарок, но, тем не менее, имеют такую давнюю историю, настолько универсальны и так хорошо подкреплены, что мы не решимся отступить от них и волей-неволей полагаемся на них, решая, применять ли наш собственный закон или считать ли авторитетным закон наших соседей.

Эти первые два элемента масонского закона основаны на традиции и доктринальных писаниях. Они принимают форму: а) традиции – то есть способа ведения масонских дел, который передавался от Мастера к Мастеру, от ложи к ложе на протяжении веков и воплощает опыт всех бесчисленных искренних, ревностных, образованных братьев; б) трактаты – из числа которых «Институты масонской юстиции» Оливера и «Масонское право» Маккея являются лучшими; в) решения великих мастеров и результаты их рассмотрения великими ложами, зафиксированные в опубликованных протоколах великих лож, главным образом, в Америке и г) отчеты комитетов по переписке наших американских великих лож, в которых критически анализируются решения других юрисдикций, тем самым вводя в протоколы элементы сравнения и универсальности критериев, что представляет собой высшую ценность для масона-юриста. Неоднократно комитеты по переписке подвергались резкой критике, и нельзя отрицать, что работа некоторых из них временами была грубой. И все же для нашей цели их работа неоценима. Всякий углубленно изучавший масонскую юриспруденцию не может не засвидетельствовать универсализирующего значения этих комитетов. Их критические стрелы, даже если они были посланы не совсем в нужном направлении, неоднократно заставляли наших масонских юристов задуматься о масонском мире в целом; они оказали большое влияние на масонскую науку, что всегда связано с функцией сравнения; они во все времена насаждали универсальность и общие стандарты в нашем традиционном хаосе независимых территориальных юрисдикций, каждая из которых стремится создать свой собственный закон.

Два перечисленных выше основных элемента составляют неписаный закон масонства. Третий элемент, а именно, законодательство великой ложи, которым наши американские великие ложи всегда были чрезвычайно изобильны, составляет писаный закон масонства.

Чтобы объяснить эти термины, необходимо небольшое отступление. Как только правовые системы достигают сколь-нибудь заметной зрелости, они начинают складываться из двух элементов: традиционного и императивного. По определению римских юристов, традиционный элемент обычно известен в юриспруденции под названием «неписаного закона» (jus non scriptum), а императивный элемент – под названием «писаного закона» (jus scriptum), – не потому, что сегодня мы видим принципы и правила лишь одного из них изложенными в письменных источниках, а потому, что последний был сознательно и намеренно сведен к письменной форме с самого начала.

Нас сейчас больше интересует неписаный закон – традиционный элемент, который, за исключением тех случаев, когда местные постановления направлены на интерпретацию или применение местного законодательства, исходит или предполагает исходить из универсальных принципов, является или стремится быть в принципе постоянным и всеобщим, в то время как законодательство преходяще и локально.

С вашего позволения, я остановлюсь на этом моменте поподробнее. Как уже было сказано, развитая правовая система состоит из элементов – традиционного и исполнительного, или императивного. Пусть в наше время баланс в нашем законодательстве постепенно смещается в сторону императивного элемента, традиционный элемент все же гораздо более важен. В первую очередь, мы должны полагаться именно на него в решении вновь возникающих проблем, потому что законодатель начинает действовать только после того, как они привлекут к себе внимание. Но даже после того как законодатель начал действовать, его дальновидность редко, если вообще когда-либо, распространяется на все детали той или иной проблемы и он вряд ли может сделать больше, чем создать самый общий, грубый план действий. Следовательно, даже при условии уже введенного в действие закона традиционный элемент правовой системы продолжает играть главную роль. Нам надлежит полагаться на него в том, чтобы заполнять пробелы в законодательстве, разрабатывать принципы, введенные законодательством, и интерпретировать их. Не будем забывать, что так называемое толкование, или интерпретация, – это не просто установление законодательного намерения. Если бы это было так, это была бы самая легкая, а не самая сложная из судебных задач.

В тех случаях, когда законодатель имел намерение и пытался его выразить в законе, редко возникает вопрос о толковании. Трудности возникают в тех бесчисленных случаях, когда законодатель не имел определенного намерения, потому что он никогда не думал о предмете закона, – и на самом деле, весьма часто он ему и в голову бы не пришел. Здесь под видом толкования суд, желая или не желая того, должен в определенном смысле сам принять закон, и гарантия того, что это будет именно закон, а не произвольно сформулированное правило, находится в судебной и юридической традиции, из которой исходят все материалы судебного права. Соответственно, традиционный элемент правовой системы существует и должен использоваться даже в нашу эпоху изобильного законодательства, чтобы дополнять, совершенствовать и развивать императивный элемент, в конце концов поглощая его и включая его результаты в совокупную традицию. Более того, обширное законодательное поле так и не охвачено регулированием, и здесь преобладает чистый традиционный элемент. В этой сфере законодательства основополагающие идеи меняются медленно. Изменения, внесенные кое-где законодательством, не всегда согласованные одно и с другим, не ведут к всеобщему прогрессу. Действительно, они могут временами сдерживаться в интересах, реальных или предполагаемых, единообразия и последовательности, за счет влияния традиционного элемента. Таким образом, очевидно, что прежде всего состояние закона зависит от состояния этого элемента правовой системы.

Не менее важна и другая особенность двойственного состава развитых правовых систем. Традиционный элемент, в первую очередь, основывается на традиционном способе увещевания тяжущихся сторон со стороны тех, кому суды вверяют бразды правления, или на традиционную судебную практику трибуналов. Далее, он опирается на юридическую науку и привычный образ мышления ученых в этой области. Таким образом, сущностная основа его авторитета – это разум и соответствие идее того, что праведно. Императивный элемент, напротив, зависит от исполнения. Он опирается на выраженную волю правителя. Основа его силы – это мощь государства.

Параллель с масонским законом будет здесь абсолютно верна. У нас нет важнее юридического материала, чем традиционный элемент.

Во-первых, мы полагаемся на традиционный элемент в решении всех новых проблем, и нормальным ходом разработки документов масонского права является: 1) новое применение традиционного принципа по решению великого мастера; 2) рассмотрение его великой ложей; 3) комментарии различных комитетов по переписке; 4) достижение консенсуса во мнениях по этому вопросу среди масонских юристов и 5) включение случая в какой-либо учебник масонского права или в декларативное законодательство.

Во-вторых, мы полагаемся на традиционный элемент в деле заполнения пробелов в масонском законодательстве.

В-третьих, мы полагаемся на него при толковании законодательства и его разработке.

В-четвертых, и в первую очередь, потому что мы являемся всемирной организацией и должны принимать законы с осторожностью, мы должны полагаться на традиционный элемент, чтобы обеспечить соблюдение основополагающих принципов законодательства и его критику. Мы не политическая организация, и простому изъявлению личной воли нет места ни в какой теории масонского законотворчества.

Соответственно, крайне важно, чтобы существовали теория неписаного закона масонства и организованная систематическая наука об этом традиционном элементе нашего закона, иными словами, – наука масонской юриспруденции.

Какие данные используются этой наукой? Какие материалы мы можем использовать при ее создании?

Насколько я понимаю, их пять: 1) история; 2) общая масонская традиция; 3) философия; 4) логическое, или систематическое, построение на основе истории, философии и традиции и 5) оригинальные современные материалы масонского общего права.

Давайте рассмотрим их по порядку и начнем с истории. Перед нами стоят два вопроса: а) какие материалы, представляющие собой значение для масонской юриспруденции, может предоставить масонская история и б) какова функция истории в масонской юриспруденции, как и для какой цели надлежит нам пользоваться историей в этой сфере? Ответить на эти вопросы можно только приблизительно. Коротко говоря, мне видятся здесь пять типов исторических материалов, которые могут оказать помощь в разработке масонской юриспруденции.

1) Рукописные конституции британских масонов – ряд манускриптов, самые старые из которых относятся к XIV веку и которые все вместе являются основой подлинной масонской истории. Это особенно важно упомянуть, говоря о ландмарках. Таким образом, когда мы видим в рукописях древнюю заповедь хранить верность Богу и святой церкви, а затем – новую заповедь от 1738 года о том, что «если вольный каменщик верно понимает свое Искусство, то никогда не станет он глупым атеистом», это значит, что история закрепляет традицию, содержащуюся в торжественном обязательстве Мастера.

2) Заметки об английском масонстве XVII и XVIII веков до 1717 года. Из этих материалов мы можем узнать, как собирались масоны и что они имели в виду под «ложей» до возникновения масонства Великой ложи, что дает нам возможность различать ландмарки и элементы общего права масонской организации.

3) Старинные протоколы и документы лож Англии и Шотландии. Они также проливают свет на организацию Цеха до 1717 года. Находя там, например, титулы «председателя», «стражей» и «диаконов» в качестве высших должностных лиц ложи, мы опять-таки понимаем, что было в Цехе с самого начала, а что является просто элементами общего права.

4) Авторы XVIII века, которые имели, или утверждали, что имеют, доступ к традициям, существовавшим среди масонов во время и до организации Великой ложи Англии в 1717 году, а также к древним рукописям, не сохранившимся до настоящего времени. Даже если некоторая, или большая, часть информации, которую они якобы предоставляют нам, основываясь на этих традициях и рукописях, является недостоверной, она все равно уже влилась в поток последующей масонской традиции и не может упускаться из виду.

5) Протоколы и документы Великой ложи, начиная с 1723 года в Англии, отражающие устоявшуюся практику периода становления масонства в том виде, в каком мы его знаем сегодня.

Из этих пяти типов исторических материалов отдельного обсуждения заслуживает в особенности пятый. Его составляют три широко известные книги, имеющие практически безраздельное влияние на наше видение масонской истории и в значительной степени определившие масонскую традицию. Это «Конституции Андерсона» (1723, второе издание – 1738), «Иллюстрации масонства» Престона (1742) и «Ахиман Резон» Дермотта (1756, второе издание – 1764). Здесь было бы совершенно неуместно оценивать их общее историческое значение и тем более содержание. Я скажу даже больше: обширная и глубокая критика Гоулда, явно не оставившая камня на камне от столь многого, что столь долго считалось закрепленным авторитетом этих книг, не уничтожила их значение для масонской юриспруденции вовсе. По словам Гоббса, «власть, а не истина, создает закон»[64].

Вполне может случиться так, что исторические ошибки закрепятся в правовой ткани. Например, лорд Коук[65], весьма вероятно, ошибался во многом из того, что он изложил в своем «Втором Институте» относительно истории нашей англо-американской конституционной доктрины верховенства закона. Тем не менее, его труды лежат в основе нашего публичного права, и их влияние на общество полностью оправдало себя. То, что выводы должны подтверждать исходные посылки, не является на деле фатальным опровержением. Следовательно, если за Андерсона, Престона и Дермотта нельзя поручиться при рассмотрении ландмарок, то все равно их работы необходимо внимательно прочесть, чтобы через них добраться до истоков большей части нашего масонского общего права.

Давайте теперь обратимся к другому вопросу: каковы для нас функции масонской истории? Одно из возможных ее применений – для исправления традиции, как, например, в случае с длинным апокрифическим списком августейших и просто благородных великих мастеров. Другой способ – для ограничения философии, как, например, в случае спора, который однажды разгорелся в одной из наших американских великих лож по поводу ношения белых перчаток, где говорилось, в частности, что перчатки были неизвестны во время строительства Храма, или, например, при обсуждении отказа от использования в ритуале буквы «G» по философским соображениям в другой из наших великих лож. Еще один вид использования – для проверки доктринального (систематического, логического) соответствия, как в случае с двадцатью пятью ландмарками Маккея. Но с этой исторической правкой не следует заходить слишком далеко. Ее не следует использовать в качестве основания для отказа от устоявшегося масонского общего права, соблюдаемого во всем мире с конца XVIII века. Например, нет ничего лучше, чем доктрина территориального суверенитета, пришедшая из цехового масонства и утверждающая незаконность вторжения в чужую юрисдикцию. Если здесь мы не видим ландмарок, то зато видим устоявшиеся принципы масонского коллизионного права, которое является частью общего закона Цеха.

Наш второй основной источник права – традиция. В наше время она излагается в форме доктринальных документов и постановлений великой ложи. Большая ее часть декларируется законодательством великой ложи. Это высшая ценность с точки зрения закрепления принципов масонского общего права. Но в других случаях это опасно. Традиция всегда должна корректироваться путем тщательного исторического анализа того, является ли она подлинной, древней и чистой.

Наш третий основной источник права – философия, то есть выводы из принципов, обозначенных в результате философского изучения целей и задач масонства: например, выводы из принципа универсальности, из принципа придания организации нравственному чувству человечества, из принципа развития человеческой цивилизации. Этот метод можно сопоставить с метафизическим методом в юриспруденции, который стремится вывести все правовые нормы, или усовершенствовать их, из фундаментального принципа свободы человека. Главная польза от философии – в проверке масонской истории. Например, если обращаться к одной лишь истории, то можно было бы подкрепить вескими аргументами утверждение, что банкет после работ, особенно по особенно праздничным дням или дням важных событий, является ландмаркой. Конечно, даже в самые древние времена, о которых у нас сохранились письменные сведения, мы находим описания братьев, сидящих вокруг стола именно с целью застолья. Но тщательное рассмотрение целей и задач Ордена сразу демонстрирует нам, что здесь мы имеем дело с обычным случаем людских общественных взаимодействий. То же и в случае с отказом от белых перчаток, о котором говорилось выше. Масонский философ сразу понимает, что здесь присутствует традиционный символ и что нельзя допускать преобладания чисто исторических соображений.

Четвертый основной источник права – логическая конструкция. Она занимает у нас то же место, что и юридическая наука в праве государства. В первую очередь, важно, чтобы наши данные были надежными и верно использовались. Знаменитый учебник масонского права Маккея от 1859 г. до сих пор остается лучшим примером использования логических построений.

Пятый основной источник масонского права находится в оригинальных современных материалах масонского общего права и в устоявшемся со второй половины XVIII века масонском обиходе. Действительно, общие принципы этого устоявшегося обихода имеют наибольшую силу после ландмарок. Так, Маккей различает 1) ландмарки, 2) общие законы и постановления, 3) местные законы и постановления. Второй пункт здесь – это, по сути, то, что я называю масонским общим правом, а третий – это то, что я называю масонским законодательством. Маккей пишет о втором: «К нему относятся все те постановления, которые были приняты такими органами, которые на время принятия обладали универсальной юрисдикцией. Следовательно, они действуют во всем Цехе, где бы он ни находился; и поскольку высшие органы, которые их приняли, давно перестали действовать, они неотменимы. Принято считать, что эти всеобщие, или универсальные, законы отражены в древних конституциях или законах, поскольку они были признаны и одобрены Великой ложей Англии при возрождении масонства в 1717 году и приняты ею до 1726 года». С этой точки зрения, первое издание Андерсона, без сомнения, получит признание как исчерпывающее изложение принципов традиционного элемента в нашем законодательстве. В наше время, впрочем, уже ясно, что мы не можем его принять как таковое. Но идея, лежащая в основе системы Маккея, в целом верна.

Я полагаю, нам следует различать два процесса:

а) Мы можем принимать определенные устоявшиеся принципы, которых придерживаются все регулярные и должным образом управляемые ложи с последней четверти XVIII века. Например, за одним лишь исключением, все всегда признавали, что для создания великой ложи требуются, по крайней мере, три местные ложи. Но здесь нужно действовать с осторожностью. Следует отметить, что Маккей предполагает, что к 1721 году законодательство было зафиксировано. Мы не можем принять это предположение. Мы вынуждены признать, что оно было зафиксировано лишь намного позже. И масонство не обязано вечно сохранять обычаи первой половины XVIII века.

б) Далее, мы должны отличать развитие принципов от самих этих принципов (i) при помощи логической дедукции и юридических умопостроений и (ii) при помощи юридического эмпиризма в решениях великих мастеров и их пересмотрах великими ложами.

Последняя – почти полностью американская и большая – часть этого пункта достойна причисления к величайшим достижениям юридической палаты любой политической организации. Если закон средневековой Церкви был некоторое время законом всего мира и предоставил идеи и доктрины законам государств, которые сохранили свою ценность на все времена, то вовсе не исключено, что наша всемирная организация, гораздо позже занявшись законотворческой деятельностью, в свою очередь, сможет создавать и разрабатывать юридические идеи универсальной ценности и, таким образом, косвенно способствовать развитию цивилизации, внося непосредственный вклад в это дело своей обычной работой.

Лекция 2

Ландмарки

Обычно в масонстве принято считать ландмарками определенные универсальные, неизменные и безотменные основополагающие законы, которые существуют с незапамятных времен и являются настолько неотъемлемыми частями масонства, что никакая масонская власть не может отклониться от них или поступать с ними как-либо иначе, кроме полнейшего им подчинения и всяческого поддержания. Как я уже говорил в первой лекции, используя конституцию в американском политическом смысле, можно назвать ландмарки прескриптивной конституцией масонства.

Еще недавно общепризнанным положением масонской «веры» было наличие таких ландмарок. Похоже, именно это подразумевается во взятых авторами наших американских масонских «руководств» напрямую из «Иллюстраций» Престона заповедях, включенных в торжественное обязательство Мастера. Первая и вторая заповеди Мастера, включенные в ритуал инсталляции (номера 10 и 11 в версии Уэбба), также взятые из «Иллюстраций» Престона, говорят нам об этом снова. Обычно используемые нами книги по масонской юриспруденции и масонские энциклопедии подробно рассказывают нам не только о том, что ландмарки существовали, но и что именно они собой представляли, причем в мельчайших подробностях. Наверное, любой Мастер американской ложи всего поколение назад, при условии, что он был бы хорошо подготовлен, согласился бы с уверенным догматизмом Второго Эксперта (Junior Deacon) у Киплинга, который «знал древние ландмарки» и «соблюдал их до тонкостей»[66]. Да и по сей день много для кого стало бы настоящим шоком, скажи мы им, что нет и не может быть никакой уверенности в том, что вообще существуют какие-либо ландмарки, по крайней мере, в том смысле, который был определен выше.

Лично я считаю, что такие ландмарки все же есть. Но в то же время должен признать, что вопрос не настолько ясен, чтобы обойтись без спора ввиду того, сколь много аргументов представлено в пользу обратного. Соответственно, я понимаю, что перед нами стоят два вопроса, которые всякий изучающий масонскую юриспруденцию должен исследовать и на которые найти ответы: 1) существуют ли ландмарки вообще и 2) если да, то каковы эти ландмарки Цеха? И в ходе своего исследования, как я понимаю, он обнаружит, что путь становится более прямым и светлым, если внимательно рассмотреть различия между ландмарками и общим правом масонства, которые я попытался объяснить в своей предыдущей лекции.

Неплохо было бы начать с вопроса, существуют ли ландмарки исторически. Первый случай употребления этого термина, по всей видимости, встречается в «Общем регламенте» Пейна, опубликованном в составе Конституций Андерсона 1723 г. Пейн был вторым Великим мастером после возрождения масонства в 1717 г. В случае его полной и бесспорной оригинальности этот регламент, к тому же исходящий от того, кто принимал деятельное участие в возрождении, имеет право считаться обладающим самым высоким весом. Но многие авторы считают, что Андерсон допустил в его отношении определенные вольности, и если он действительно так поступил, то, конечно, вес этого свидетельства снижается на некоторую величину. Не обнаружено никаких доказательств такой интерполяции или фальсификации; пока существуют только подозрения. Следовательно, в соответствии с тем, что мне видится оправданными принципами критики, я должен отказаться солидаризироваться с теми, кто не намерен принимать утверждения Андерсона как заслуживающие доверия сами по себе, без каких-либо дополнительных свидетельств, и посему не признает Конституции Андерсона такими, как они есть сейчас.

Как же Пейн использует термин «ландмарки»? Он пишет: «Великая ложа может создавать или изменять правила при условии тщательного сохранения древних ландмарок». Надо признать, что ясности здесь нет. Практически все комментаторы использования Пейном этого термина в его Регламенте в редакции Андерсона постарались так истолковать текст, чтобы подкрепить каждый – собственные постулаты. Это, наверное, наилучший способ показать, насколько сам текст противоречив. Из него можно извлечь не менее трех способов толкования значения используемого термина.

Первая точка зрения гласит, что Пейн использовал слово «ландмарки» в том же значении, в каком мы его понимаем и употребляем ныне. Эта позиция имеет подкрепление в тексте, а также поддерживается всеобщим убеждением всех масонов, по меньшей мере, последнего поколения, равно как упоминаниями в престоновских заповедях Мастеру и церемонии инсталляции Мастера. Я бы добавил сюда еще и традицию, будь я хотя бы частично уверен в том, что есть способы доказать наличие такой традиции ранее конца XVIII века или хотя бы что она не является целиком продуктом литературной деятельности д-ра Маккея в сочетании с только что перечисленными заповедями.

Вторая точка зрения гласит, что Пейн воспользовался словом «ландмарки» в значении «древние традиционные тайны оперативного Цеха», а посему для современного масона этот термин не может значить ничего, кроме фундаментальной идеи Тайны. Эту позицию довольно настойчиво защищает Бр. Хекстолл, Бывший провинциальный великий мастер Дербишира, в своей отличной работе, посвященной ландмаркам и озаглавленной «Старинные ландмарки Цеха», опубликованной в альманахе исследовательской ложи «Quatuor Coronati» (т. 25, С. 91).

А третья точка зрения гласит, что Андерсон, обнаружив этот термин в Регламенте Пейна, где он использовался в оперативном значении, потому что Пейн определенно пользовался рукописями оперативных времен, сам воспользовался им, не вникая в его точное значение и не давая себе труда даже поинтересоваться, имеет ли он вообще конкретное значение, вместо этого превратив термин в удобное и благозвучное слово, которому впоследствии, по мере развития масонского права, каждый желающий мог приписывать любое значение, какое ему заблагорассудится.

Эта последняя позиция, на который сейчас настаивают многие выдающиеся авторитеты, является прекрасным образцом невероятно модного абсолютно безжалостного обращения с отцом масонской истории в среде масонских ученых. Однако следует сказать, что рассматриваемое нами явление имеет точный аналог в законе страны, в которой мы живем. Историки любят пересказывать «миф о Великой хартии вольностей», и несомненно является правдой, что врожденные права и привилегии англичан, которые наши отцы отстаивали во время Революции, были итогом деятельности исключительно или, по крайней мере, главным образом сэра Эдварда Коука в XVII веке и что ему удалось найти им обоснование в том, что мы с тех пор считаем хартиями гражданской свободы. Тем не менее, Коук был прав, находя в этих хартиях основу для создания фундаментальной схемы прав личности. И разве нельзя сказать, что Маккей тоже был прав, настаивая на наличии схемы основ масонского права и находя в своих книгах подтверждение этому в ландмарках, даже при условии, что ни Пейн ни Андерсон не имели четкого понимания, что они собой представляют?

Далее давайте зададимся вопросом, как этот термин использовался после Конституций Андерсона.

В 1775 г. Престон в своих «Иллюстрациях масонства» явно использует слово «ландмарки» в качестве синонима устоявшихся обрядов и обычаев Цеха, другими словами, в том значении, которое я называю «масонским общим правом». На это указывает контекст в нескольких местах. Также это убедительно подтверждается двумя отрывками, где он прямо увязывает «древние ландмарки» (ancient landmarks) с «установленными обрядами и обычаями ордена» (established usages and customs of the order) как синонимы. Он делает так при описании ритуала степени Мастера символической ложи, в котором, по его словам, в описанных двух случаях «сохраняются древние ландмарки». «Иллюстрации масонства» Престона вышли в свет по прямому распоряжению Великой ложи Англии. Следовательно, у нас есть основание, датируемое XVIII веком, для утверждения, что все включенное в заповеди и обязательства степени Мастера является ландмарками. Но если это подразумевает ландмарки просто как установленные обычаи, нам от этого не легче. Возможно, кто-то возразит, что Великая ложа Англии была более озабочена установлением как непреложного факта, что в степени Мастера сохраняются древние ландмарки, чем определением ландмарок Престона. Но, как бы то ни было, очевидно, что здесь, как и в случае с Андерсоном, слишком мало оснований для удовлетворительного аргумента.

Чуть больше света на взгляды Престона проливают обязательство Мастера ложи и заповеди Мастера при инсталляции, как они изложены в «Иллюстрациях масонства». Первое вполне может соотноситься с обязательствами степени Мастера. Содержащиеся в последних утверждения, впрочем, предполагают идею неизменного прескриптивного основного закона. Избранный Мастер должен при инсталляции поклясться «наистрожайше соблюдать все указы Великой Ложи или Генеральной Ассамблеи вольных каменщиков, в случае если они не противоречат принципам и основам масонства». Также он должен подтвердить, что «ни один человек или группа людей не могут вносить изменения или новшества в корпус масонства». Эти слова «принципы», «основы», «корпус» масонства, будем мы использовать термин «ландмарки» или нет, передают ту самую идею, которая известна нам под этим названием.

Следующее упоминание ландмарок мы видим в «Масонском руководстве» Эша, опубликованном в 1813 г. Но Эш просто скопировал его у Престона.

В 1819 г. герцог Саффолкский, Великий Мастер Англии, издал циркуляр, в котором сказано: «Его мнение таково, что покуда Мастер ложи в точности соблюдает ландмарки Цеха, он может читать наставления теми словами, которые лучше всего соответствует характеру ложи, в которой он председательствует». Контекст здесь ясно указывает на то, что он имел в виду просто официально утвержденный ритуал.

Далее этот термин встречается у д-ра Джорджа Оливера в его проповеди перед Провинциальной великой ложей Линкольншира в 1820 г. В этой проповеди Оливер говорит, что наши «древние ландмарки» передавались в рамках устной традиции. Но при этом он не объясняет, что это такое, и не сообщает ничего о сути ландмарок. Позднее, в 1846 г., Оливер опубликовал свой известный труд в двух толстых томах под заголовком «Исторические ландмарки масонства». Однако в этой книге исследователь напрасно стал бы искать любые намеки на взгляды д-ра Оливера по обсуждаемой нами теме. Эта книга представляет собой хроники истории Цеха, и само слово «ландмарки» в заголовке, очевидно, используется только в переносном значении – «вехи, важные события». Снова Оливер использует этот термин только в «Символе Славы» в 1850 г. В этой книге он задается вопросом: «Что такое ландмарки масонства и с чем они связаны?» – иначе говоря, тем же вопросом, что и мы с вами сейчас. И ответ его – весьма неутешительный. Он начинает с того, что сообщает: что такое ландмарки и каковы они – «никогда не получалось четко определить». Затем он объясняет, что в своей книге «Исторические ландмарки», о которой я только что говорил, он пишет исключительно о «ландмарках наставлений», и добавляет, очевидно, имея в виду тот смысл, в котором мы сейчас используем этот термин, что есть и другие ландмарки в древнем институте масонства, которые остались незатронутыми в данной работе, и что между масонами нет единодушного согласия по поводу их определения и описания.

Затем в 1859 г. вышла в свет публикация с эпохальным рассуждением по поводу этого термина д-ра Маккея, где содержалась его широко известная формулировка двадцати пяти ландмарок. Я вернусь к ним в другой связи. Но интересно, как это повлияло на Оливера. В 1863 г. в своей «Сокровищнице масонства» Оливер подразделяет «подлинные ландмарки масонства» на двенадцать классов, из которых он перечисляет около сорока существующих и около десятка «устаревших» (nota bene) или «ложных». При этом он признает, что мы «блуждаем во тьме» в этой сфере знания и что «у нас нет реальных критериев, по которым мы могли бы определить, что является ландмаркой, а что – нет». Тем не менее идеи Оливера начали постепенно закрепляться в масонском быту, отчасти вследствие пересказа их Маккеем, и примечательно, что в 1862 году Стивен Бартон Уилсон, знаменитый английский масонский просветитель того времени, опубликовал в журнале «Freemason’s Magazine» статью под названием «Необходимость сохранения древних ландмарок Ордена», где использует это слово в значении тех законов Цеха, которые являются вселенски признанными и незыблемыми, – то есть это тот самый смысл, который является основным для Маккея. После этого определение ландмарок Маккея, его критерии отбора ландмарок и его описание двадцати пяти ландмарок получили на время всеобщее признание. Все они были перепечатаны без комментариев в Англии в 1877 г. в «Королевской масонской циклопедии» Маккензи. В 1878 г. преподобный Бр. Вудфорд, один из лучших масонских ученых того времени, подверг сомнению список Маккея в ряде частных деталей, но не оспаривал его определение или критерии в целом. Точно так же Локвуд, приняв определение и критерии, сократил «список Маккея» с двадцати пяти ландмарок до девятнадцати.

В последнее время масонские ученые заново открыли для себя эту тему. Сейчас сложились три принципиально различных взгляда на нее. Первый я бы назвал юридической теорией, второй – исторической теорией, третий – философской теорией. Юридическая теория принимает идею Маккея о совокупности универсальных неизменных фундаментальных принципов, которые лежат в основе всего масонского права. Но в ней господствует тенденция к радикальному сокращению «списка Маккея», пусть при этом две из наших юрисдикций значительно его расширяют. Девять американских великих лож утверждают, что древние заповеди содержат древние ландмарки. Семь великих лож приняли особые списки ландмарок: от семи в Западной Вирджинии и примечательных десяти в Нью-Джерси – до тридцати девяти в Неваде и пятидесяти четырех в Кентукки. Эти декларативные постановления, совершенно аналогичные попыткам свести основные права человека к главам и строкам биллей о правах в американских конституциях, крайне важны для изучения масонского общего права и заслуживают критического рассмотрения теми, кто знает об усвоении масонской правовой системой доктрин традиционного элемента. Но после замечательного исследования и доклада, сделанных в Нью-Джерси в 1903 году, после тщательного изучения «списка Маккея» Бр. Джорджем Ф. Муром в статьях в журнале «New Age» за 1910–1912 гг. совершенно бесполезно обсуждать сложносоставные формулировки, которые до сих пор так распространены. Однако, если провести различие между ландмарками и общим правом, то мы все же можем подтвердить, что ландмарки в том смысле, который вкладывал в них Маккей, существуют и мы можем надеяться сформулировать их в той мере, в какой фундаментальные принципы вообще могут быть сформулированы в любом органическом институте (общественном организме).

Историческая теория, исходя из употребления слова «ландмарки» в наших книгах, отрицает существование такого понятия, какое предлагает правовая теория. Скептики утверждают, во-первых, что вплоть до появления «Масонского права» Маккея «ландмарка» была термином, который употреблялся в масонской литературе без какого-либо определенного значения. Он пришел из оперативного Цеха, где означал секреты ремесла и использовалось в широком смысле, включающем традиции, утвержденные ритуалы или важные исторические события, а Оливер даже писал об «устаревших ландмарках». Во-вторых, они говорят, что определение ландмарок, их критерии и список ландмарок, имеющий хождение в Англии и Америке с 1860 г., исходят исключительно от Маккея.

Однако учитывая вес аргументов скептиков, я все равно не считаю, что главное достижение книги Маккея опровергнуто. Я уже продемонстрировал, что представление о неизменных фундаментальных принципах и основах, о «корпусе масонства», не подлежащем нововведениям, прослеживается с возрождения Ордена до настоящего времени. Это важный момент. Ухватиться за термин «ландмарки», распространенный в масонской литературе, и применить его к нашему основному закону было удачным ходом. Даже если слово «ландмарки» означало нечто, и многое, другое, все равно в Регламенте Пейна было указание на такое его использование, название показалось подходящим, и само это явление было реальностью для масонства, как бы оно ни называлось. Вторая теория, как мне кажется, слишком много рассуждает об использовании слова «ландмарки» и недостаточно – о самом явлении.

Под влиянием второй из описанных мной теорий и в похвальном стремлении сохранить полезное слово была выдвинута философская теория, которая применяет этот термин к ряду фундаментальных этических, философских или религиозных принципов, которые могут быть положены в основу масонского института. Так, Бр. Ньютон в примечании к весьма ценной статье Бр. Шеферда в первом томе альманаха «The Builder» предлагает в качестве декларации верности ландмаркам следующее: «Отечество Бога, братство людей, нравственный закон, Золотое правило[67] и упование на жизнь вечную». Это в некотором роде достойно восхищения. Однако масон-юрист не может не запросить каких-то организационных выводов. Либо у нас есть основной закон, либо его нет. Если есть, то тогда неважно, называть его ландмарками или чем-то еще. Но устоявшееся употребление термина в Англии и Америки со времен Маккея должно иметь решающее значение до тех пор, пока никакое другое значение этого термина не может представить для себя лучшего названия.

Далее давайте рассмотрим теорию ландмарок Маккея подробнее, но вначале – его определение. Он пишет, что ландмарки – это «те древние и всеобщие обычаи Ордена, которые либо постепенно превратились в правила действия, либо, в случае если сразу были приняты каким-либо властным органом, это произошло в столь отдаленный от нас по времени период, что никакие сведения об их происхождении не сохранились в исторических хрониках. И введшие в обиход и сам факт вхождения в обиход пропали из хроник, и ландмарки, следовательно, имеют больший авторитет, чем могут обеспечить нам память или история». Читая это, мы должны помнить, что текст был написан в 1856 году, до всплеска интереса к масонской истории и до возникновения современных идей в юридической науке Соединенных Штатов. Следовательно, автор находится под влиянием некоторых некритичных идей о масонской истории и ряда идей времен формирования общего права, напоминающих «Историю общего права» Хейла, которую ему прямо или косвенно мог посоветовать прочесть какой-нибудь юрист.

Но мы можем не рассматривать эти элементы случая, и основная теория останется неизменной – а именно теория совокупности крайне давно признанных основ, которые придают масонскому ордену, если можно так выразиться, его масонский характер и не могут быть изменены, не изменив этого характера. Верно, что список ландмарок Маккея выходит за пределы такого определения. Но он выходит и за пределы его собственного определения: причина этого кроется в том, что он не различает ландмарки и общее право.

Потом Маккей излагает три требования к ландмаркам, или три их характеристики: 1) древность незапамятных времен, 2) универсальность, 3) абсолютная безотзывность и неизменность. Он пишет: «Будем считать, что они существуют с тех времен, до которых человеческая память не достигает, чтобы утверждать обратное. Их древность является ключевой характеристикой. Будь это возможно, чтобы все масонские власти современного мира съехались на один для всех всемирный конвент и абсолютно единодушно и единогласно приняли любое новое постановление, тогда пусть даже такое постановление, пока оно не отменено, было бы обязательным для исполнения всем Цехом, оно не стало бы ландмаркой. Оно было бы универсальным, это так, но ему не хватало бы древности». А о своем третьем пункте он пишет так: «Конвент, о котором я только что писал, не будет иметь полномочий как принять новую ландмарку, так и отменить действующую. Ландмарки Ордена, как законы мидян или персов, не могут претерпеть никаких изменений. Они остаются ныне тем же, чем были столетия назад, и они так и останутся в силе до тех пор, пока само масонство не перестанет существовать».

Позвольте мне здесь сделать паузу, чтобы предоставить слово желающим изложить свою точку зрения скептикам, пусть я и не являюсь одним из них, но при этом думаю, что мы должны признать силу их аргументов. Приведенный Маккеем пример с постановлением, единогласно принятым всемирным масонским конвентом, явно взята с одной из лубочных картинок из американских юридических сборников.

Юридическая бесполезность гипотетической петиции всех избирателей, единогласно призывающих к принятию закона, противоречащего конституции, или резолюции собрания всех избирателей, единогласно требующих принятия такого закона, – это стандартная декларация стандартного американского конституционного юриста. Нет сомнений в том, что Маккей имел в виду аналогию с нашими американскими правовыми и политическими институтами. Тем не менее, это никоим образом не опровергает теорию Маккея об основополагающем масонском законе. Идея неписаного основного закона, существующего с незапамятных времен, характерна для Средневековья и, пусть в несколько иной форме, преобладала в английской юридической мысли в период масонского возрождения. Германским народам, пришедшим в Западную Европу и основавшим наши современные государства, римская идея закона как воли властителя была совершенно чуждой. Они полагали закон чем-то превыше всего человеческого, а законотворчество – поиском справедливости и истины Создателя. Говоря словами Брактона[68], король правил у них под Богом и законом. Для Коука в XVII веке даже Парламент был подчинен закону, так что если бы он принял закон «вопреки общему праву и разуму, противный нравам или невозможный для исполнения», то общее право признало бы этот закон недействительным. В правление Генриха VII английский Суд по общим делам и вправду признал недействительным статут, которым короля пытались сделать священнослужителем без согласия главы церкви и, таким образом, вмешивались в фундаментальное разделение между духовной и мирской сферами. В 1701 г. лорд Холт, лорд Главный судья Англии, подтвердил истинность учения Коука, заявив, что существуют ограничения власти Парламента, основанные на естественных принципах права и справедливости. Эта идея оформилась в Америке в наши билли о правах и наш конституционный закон. Но по своему происхождению, он вовсе не чисто американский. Напротив, обстоятельства истории юстиции сохранили и развили вместе с нами английскую средневековую идею, хотя у себя дома она умерла еще в XVIII веке. На протяжении всего периода масонской истории в Англии до его возрождения и в период становления после возрождения эта идея неписаного извечного фундаментального закона принималась всеми людьми в любом контексте, в котором вообще говорили или думали о законе.

Для того чтобы потом перейти к рассмотрению масонского общего права, мне сейчас нужно будет подробнее исследовать двадцать пять ландмарок Маккея, поскольку я уверен в том, что его список до сих пор вполне актуален как отражение нашего общего права. Но все ли двадцать пять пунктов этого списка мы сейчас можем с уверенностью назвать именно ландмарками? Наверное, было бы чересчур самонадеянно, с моей стороны, пытаться сейчас формулировать список ландмарок исходя исключительно из собственного мнения – после всех работ Локвуда, Роббинса, комитета Нью-Джерси и Мура. Но этот вопрос слишком важен, чтобы мы могли позволить ему оставаться на нынешней стадии проработки и даже не сделать попытки отделить то, что является воистину основополагающим законом, от того, что является лишь установившимся обычаем. Более того, на самом дне проблемы гораздо меньше поводов для разногласий, чем на ее поверхности. В значительной степени все сложности в решении этой проблемы связаны с нежеланием, с одной стороны, отказаться от установившихся обычаев и, с другой стороны, наделить эти обычаи титулами неизменных и универсальных, что, несомненно, наделило бы их статусом ландмарок. Посему если мы примем как должное существование важной категории установившегося закона по обычаю, не полностью неизменного, но достойного высшего почтения и воплощающего традиционный элемент в нашей масонской законодательной системе, то нам практически сразу удастся избавиться от множества яблок раздора и свести обсуждение к уточнению деталей, уже не обсуждая больше поводы к наиболее острым разногласиям.

Сам для себя я признаю семь ландмарок, которые можно свести к следующему списку: 1) вера в Бога, 2) вера в сохранение личности в посмертии, 3) Книга Закона как неотъемлемая часть убранства всякой ложи, 4) легенда третьего градуса, 5) тайна, 6) символизм оперативного ремесле и 7) требование к кандидату быть свободным совершеннолетним мужчиной. К этим можно добавить еще две, а именно управление ложи Мастером и Стражами и право любого масона в статусе полноправного члена Ордена посещать собрания. Но эти последние вызывают у меня сомнения, и сомнение – вполне достаточный повод для того, чтобы я отнес их в категорию общего права.

«Вера в Бога, В.А.В., – пишет Бр. Мур, – есть первая ландмарка вольного каменщичества». Вне всякого сомнения, Маккей бы согласился с ним, хотя в его списке эта ландмарка значится под номером 19. В подкрепление этой ландмарке мы можем выставить следующее:

Свидетельство Древних Заповедей, где в разных местах, в разное время и разными словами неизменно подчеркивается требование хранить верность Богу и Святой Церкви. Заповедь в изложении Андерсона, вызывавшая во все времена столько разнотолков, относилась именно ко второй части первого утверждения. Поскольку в Средневековья церковь считалась вселенской, такое дополнение было вполне логичным. Трудности с этим определением возникли уже в Англии XVIII века. Но идея Бога сохраняет универсальный характер, и я не вижу повода отвергать все утверждение средневековых Заповедей целиком.

Постановление Великой ложи Англии, гласящее, что обязательство степени Мастера содержит в себе древние ландмарки.

Религиозный характер первоначальных тайных обществ, а также всех обществ и братств, основанных по их образцу.

Консенсус масонских философов относительно целей и задач Братства.

Консенсус англо-американских масонов в вопросе отзыва признания у Великого Востока Франции вслед за Великой ложей Англии после внесения изменений в его Конституцию в 1877 г.[69]

Вторая ландмарка из тех, что я предлагаю, у Маккея значится под двадцатым номером. Он пишет: «Следствием этой веры в Бога, рассматриваемой в качестве ландмарки Ордена, является вера в воскресение к будущей жизни. Буквального соблюдения этой ландмарки обычно не так жестко и часто требуют от кандидатов, как предыдущей; однако соответствующее учение, пусть и преподается простым разовым упоминанием, пронизывает весь орденский символизм. Верить в масонство и не верить в воскресение было бы абсурдной аномалией, которую можно было бы оправдать только предположением, что тот, кто таким образом выражает свой скептицизм, настолько невежественен, что смысл обоих понятий, равно как и лежащие за ними теории, ему неведомы».

Вполне возможно, что смысл, вкладывавшийся Маккеем в эту фразу менее догматичен и резок, чем ее формулировка. Вполне возможно, что любое религиозное учение о продолжении существования личности после смерти тела отвечало бы этому смыслу, так что буддийское учение о переселении душ и достижении окончательной Нирваны соответствовало бы масонским требованиям. Конечно, он прав в том, что весь наш символизм – от первого входа в ложу полуодетым и беззащитным и до легенды третьей степени – основан на идее сохранения личности во времени. Более того, этот же символизм встречается во всем мире в древних обрядах первоначальных тайных обществ. Правда, в самых примитивных из них это означает лишь смерть ребенка и рождение мужчины. Но даже здесь этот символизм крайне важен. Не вижу причин отказываться от этой ландмарки.

Итак, мы подошли к следующей ландмарке, по поводу которой все еще бушуют споры. Я поставил ее у себя в списке третьей. В списке Маккея она значится под номером 21. Приведем сперва слова самого Маккея: «Ландмаркой является то, что Книга Закона должна представлять собой неотъемлемую часть обстановки (furniture) ложи. Я сознательно называю ее неопределенно «Книгой Закона», поскольку нет такого строгого требования, чтобы повсеместно использовались книги Ветхого и Нового Завета. Книга Закона – это том, который, соответственно религии страны, считается содержащим явленную волю Великого Архитектора Вселенной. Следовательно, во всех ложах в христианских странах Книга Закона состоит из книг Ветхого и Нового Завета. В стране, где преобладающей религией являлся бы иудаизм, одного Ветхого Завета было бы вполне достаточно; в магометанских странах и просто в среде масонов-магометан можно было бы заменить ее Кораном». Вероятно, самым уязвимым для критики положением здесь является то, что это должна быть книга, принятая как слово Божье в религии страны. Например, в Индии, в ложах, где англичане сидят рядом с индуистами и мусульманами, на алтари как «часть обстановки ложи» кладут Библию, Коран и Шастры, и посвящаемый имеет право выбрать книгу своей веры.

Основная идея здесь, по-видимому, состоит в том, что масонство является если не религиозным институтом, то, по крайней мере, институтом, который признает религию и стремится сотрудничать с ней в деле нравственного прогресса человечества. Следовательно, оно считает частью убранства своих лож Книгу Закона, которая является видимым и ощутимым доказательством приверженности масонов религии. В этом мы руководствуемся свидетельствами истории первоначальных тайных обществ: ведь религия, нравственность, закон, церковь, общественное мнение, правительство, – все они сперва были объединены в эти общества и лишь впоследствии постепенно разделились. Связь масонства с религией, по их происхождению, всей их истории и целям, настолько тесна, что на тех, кто пытается опровергнуть все эти вполне осязаемые свидетельства связи, никем, впрочем, не оспариваемой во всем мире, лежит тяжкое бремя доказательства. По крайней мере, до того, как в масонской практике Великого Востока Франции в 1877 году эта книга была заменена на Книгу масонских конституций. Ввиду всемирного протеста, вызванного этим актом, а также явной невозможности ни для кого принять французскую реформу как соответствующую целям Ордена, ввиду единообразной практики принесения масонами клятв на Книге Закона с тех самых пор, как мы вообще знаем масонство и в полном соответствии с однозначными упоминаниями в Древних Заповедях, мне кажется невозможным не принять двадцать первую ландмарку Маккея в смысле необходимости наличия признанной священной книги, или книг, в числе элементов убранства и принесения кандидатами всех обязательств на ней, или на них. И при этом, действительно, заявление Великой ложи Англии о том, что обязательство степени Мастера включает в себя ландмарки масонства, кажется справедливым в том, в частности, что это обязательство включает в себя упоминание о Книге Закона, как это было тогда повсеместно принято.

Под четвертым номером я указываю в своем списке легенду степени Мастера. У Маккея это третья ландмарка: «Любой устав, – пишет он, – исключивший ее или внесший в нее существенные изменения, самим фактом такого исключения или изменения перестает быть масонским уставом». Здесь мы видим решение, находящееся строго в рамках критериев древности незапамятных времен и универсальности. Символизм воскресения встречается во всех древнейших тайных ритуалах и во всех Мистериях древности, и вообще церемония смерти и последующего воскресения – одна из древнейших в человеческом обществе.

Пятым номером у меня идет ландмарка о сохранении тайны. Маккей пишет о ней в изложении одиннадцатой и двадцать третьей ландмарок. Конкретные параметры отнесения сведений к тайне я рассмотрю далее. Но если в масонстве и есть нечто незапамятных времен и абсолютно универсального характера, и если имеют какую-либо цену свидетельства о древнейших первичных ритуальных системах, то ландмарка о тайне абсолютно бесспорна.

В-шестых, я должен признать ландмаркой использование символики оперативного искусства каменщиков. Это двадцать четвертая ландмарка у Маккея. Конечно, можно было бы просто сказать, что фундаментальным принципом вольного каменщичества является то, что все мы – каменщики. Но стоит также отметить, что этот символизм широко распространен в древних и первоначальных учениях тайных обществ.

Наконец, я признаю, что масон должен быть свободнорожденным и совершеннолетним, в соответствии с законом или обычаем времени и места своего бытия. Это определение входит в восемнадцатую ландмарку Маккея, хотя он идет дальше и требует от кандидата еще, чтобы этот человек был «целым». Я буду говорить об этом последнем требовании подробнее в лекции о масонском общем праве. В той же форме, которой я придерживаюсь, мне, наверное, достаточно подкрепления лишь следующими аргументами: 1) заявление Великой ложи Англии, что обязательство Мастера содержит в себе ландмарки; 2) универсальная, извечная и неоспоримая практика и 3) понятие «мужского дома» в первобытного общества и все его производные.

Возможно, отдельный вопрос может возникнуть в связи с утверждением, что также ландмаркой является утверждение, что ни одна женщина не может быть сделана масоном. Несомненно, все вы слышали о широко известном случае мисс Сент-Лежер, или, впоследствии, миссис Олдворт, так называемой «женщины-масона». Портреты этой выдающейся сестры в масонском облачении с подписью «Женщина-масон» – не редкость в наших книгах. Посвящение миссис Олдворт произошло в 1735 г. в ложе № 44 в Донереле, что в Ирландии. Она была сестрой виконта Донерела, Мастера ложи, которая обычно собиралась в его поместье Донерел-хаус. История гласит, что она проделала ножницами дыру в кирпичной стене комнаты и наблюдала за ритуалами первой и второй степеней, проходившими в смежной комнате. В какой-то момент она упала с кушетки, проломила непрочную стену, и так ее обнаружили. Далее история гласит, что после долгих споров ее привели к присяге в степенях Ученика и Подмастерья. Об этой махинации впервые стало известно из мемуаров, опубликованных в 1807 году – 72 года спустя. Современные английские масонские историки критически проанализировали эту историю и, вне всяких сомнений, доказали, что ее следует отнести к масонским апокрифам. Доказательство слишком длинно, чтобы вдаваться в эти подробности здесь, и в любом случае это будет отступлением от темы. Но я могу порекомендовать вам объемную работу Гоулда, где вы найдете ее полное изложение. В любом случае, действия одной ложи в 1735 году не могут носить всеобще обязывающего характера и они не устоят против 1) пунктов обязательства степени Мастера, 2) постановления Великой ложи Англии, принятого в XVIII веке и 3) того веского обстоятельства, что все тайные общества первобытных людей и такие же общества всех народов во все времена, продолжающие традицию «мужского дома», всегда были исключительно мужскими обществами. Но в конце концов, в наши дни воинствующего феминизма приятно осознавать, что нас не смутит никакой единичный прецедент.

Таковы ландмарки, как я их себе представляю. Однако мне еще многое предстоит сказать о других институтах и доктринах, которые претендуют на принадлежность к этой категории, когда мы перейдем к рассмотрению масонского общего права.

Лекция 3

Масонское общее право

Часть 1

В Англии общее право, если использовать этот термин для обозначения традиционного элемента правовой системы, является обычным способом принятия решений в английских судах с XIII века до наших дней, в том виде, как оно было доработано и применено к условиям настоящего времени юристами и судьями в XIX веке. В Америке общее право, если использовать этот термин в том же смысле, подразделяется на четыре основные составляющие: 1) способ принятия решений в английских судах до колонизации или, по крайней мере, до революции, насколько он был применим к социальным, политическим, экономическим и физическим условиям Америки; 2) способ принятия решений американскими судами после Революции; 3) способ принятия решений в Англии и других странах с английскими правовыми институтами после Революции и 4) международное право, или свод правил, регулирующих отношения отдельных лиц с иностранными государствами и граждан одного государства – с гражданами других государств, принятое по общему согласию сообщества наций в наше время. Таким образом, очевидно, что существуют два типа правил, которые для юриста составляют общее право: универсальные принципы, в соответствии с которыми действовали после Революции суды Англии и Америки в одинаковой мере, и местные американские обычаи всеобщего и неизменного характера, которые развились в этой стране с момента обретения независимости.

Таким же образом мы можем распознать два типа практики в нашем масонском общем праве: с одной стороны, универсальный свод практики, разработанной в масонстве XVIII века после возрождения 1717 года, а с другой стороны – общий свод практики, развившейся в масонстве Соединенных Штатов, главным образом, в XIX веке, благодаря постановлениям великих мастеров и их рассмотрению великими ложами, которыми первые утверждаются и применяются. В этой лекции я буду рассуждать только о первом из этих сводов.

Масонское общее право в более строгом смысле слова я считаю совокупностью традиций и доктрин, разработанных в масонстве XVIII века, которые имеют столь давнюю историю, настолько универсальны и так хорошо подтверждены, что, пускай у них нет абсолютного авторитета ландмарок, они все равно лежат в основании нашей масонской правовой системы. Их надлежит использовать для толкования и восполнения пробелов в масонском законодательстве; их ни в коем случае нельзя легкомысленно игнорировать. Наши отцы-основатели учили, что постановления в отступление от общего права должны толковаться строго. Независимо от того, верно это или нет в общем государственном праве, это вполне может быть верно в отношении масонства, где эти устоявшиеся обычаи вошли в саму структуру Ордена.

В основе всех исследований масонского общего права лежит понятие ландмарок в изложении Маккея. Мы можем допустить, что не более трети из его двадцати пяти ландмарок следует принять как таковые. Тем не менее, ему удалось чудесным образом указать на важные элементы общепринятой масонской практики. Все, что было сделано с тех пор, было сделано в свете его определения, а по ряду пунктов он сказал все, что следовало сказать. Следовательно, наиболее эффективный способ трактовки масонского общего права – это взять его список ландмарок и разобрать его по порядку, разъясняя те положения, которые кажутся нам скорее доктринами или обычаями нашего общего права, тем самым демонстрируя, что их нельзя квалифицировать как ландмарки.

Д-р Маккей первой указывает ландмарку о способах взаимного опознания. По его словам, это самая законная и неоспоримая ландмарка. Вот что он пишет: «В них [способах опознания] не допускаются никакие изменения; и если когда-либо они и подвергались изменениям или дополнениям, зло от такого нарушения древнего закона всегда впоследствии становилось явным». Действительно, на первый взгляд, ничто не может считаться для нас более фундаментальным. И все же масонская история заставляет нас и здесь задуматься.

Во-первых, существует версия Престона о причинах «великого раскола» в масонстве XVIII века. Даже если мы не принимаем ее – а я так понимаю, Гоулд доказал, что мы и не обязаны, – все равно она важна для понимания путей развития рассматриваемого нами важного масонского элемента. Версия Престона гласит, что в результате разоблачения масонских ритуалов в книге Причарда «Масонство в разрезе» изменился способ сообщения «тайн степеней», так что священные и проходные слова степеней Ученика и Подмастерья поменялись местами. Это изменение, по его словам, произошло в 1739 г. Но существуют и довольно убедительные доказательства того, что постановление Великой ложи «Современных», о котором пишет Престон, якобы включавшее в себя это изменение в 1739 г., в действительности вышло 1737 г., и само описание изменений у Дермотта и Престона, то есть поколение спустя, по-видимому, восходит к двум основным источникам: 1) переход от двухстепенной к трехстепенной структуре, определенно состоявшийся в 1738 г., что стало причиной обширного недовольства масонов того времени, равно как и бунтарского возникновения Великой ложи Всей Англии в 1739 г.; 2) свидетельство об одном «диком» ритуале 1766 года, одном из множества поддельных ритуалов и «разоблачений», на которые было богато десятилетие с 1760 по 1770 гг., где утверждалось, что изменение в него было внесено вследствие разоблачения масонства у Причарда. Автор свидетельства знал, что порядок слов у Причарда и у Великой ложи Англии – разные. Ну и конечно, Причард не мог ошибаться! То, что книга Причарда оказала значительное влияние на масонский ритуал, – несомненно, важный и примечательный факт, демонстрирующий, насколько разнообразным и изменчивым было масонство того времени. Вывод о том, что порядок слов 1737 года оставался неизменным у «Современных» вплоть до заключения ими союза с «Древними» в 1813 году, на первый взгляд, может показаться подтверждением точки зрения Маккея. Но как нам поверить в это, если мы понимаем, что преобладающий ныне порядок слов отличается от порядка 1737 года и что с 1747 по 1813 год в Англии существовали две разные системы опознания?

Далее, нас просят не быть догматиками и принять как должное, что в разных частях света употребляются разные слова-заменители, из которых определенные, возможно, восходят к масонам-якобитам первой четверти XVIII века. Даже если мы не принимаем ту точку зрения, что «макбенах» значит «благословен сын» (мак-бенах) и подразумевает личность Претендента[70], то все равно преобладание этого слова в ряде стран возлагает тяжкое бремя доказательства на всех тех, кто отстаивает незапамятную древность и универсальность наших нынешних способов опознания. Если же предположить, что здесь мы имеем дело с непреднамеренным искажением восприятия на слух, аналогично именам «Питера Говера» (Peter Gower) и «Наймуса Грека» (Naymus Graecus)[71], то поместив наше собственное слово-заменитель из четырех слогов (которые произносятся как три) рядом со словом «макбенах» и таинственным «мохбин» из старинных рукописей оперативных времен, мы вполне можем задаться вопросом, есть ли у нас что-то большее, чем попытка «ивритизировать» некое безнадежно искаженное, фактически утерянное слово, или просто попытка кого-то из XVIII века придумать слово, достойное такого священного употребления. Во всяком случае, такие размышления наводят меня на мысль, что с провозглашением ландмарок нужно быть поскромнее. Возможно, членская карточка[72] или квитанция об уплате взносов, которые теперь требуют от посетителя в ряде юрисдикций, не так уж противоречат фундаментальным принципам, как утверждалось ранее.

Тем не менее, нельзя сомневаться в том, что установленные способы опознания имеют гораздо более прочное основание, чем весьма эфемерные творения законодательных органов великих лож и их постановления. Насколько что-либо вообще может быть твердо установлено, за исключением ландмарок, они так установлены. Они являются частью нашего общего права и заслуживают уважения как таковые.

Второй ландмаркой д-ра Маккея является положение о делении цехового масонства на три степени. Здесь он опирается на положение английской Конституции 1813 г., гласящее, что «древнее цеховое масонство состоит из трех степеней, а именно Ученика, Подмастерья и Мастера, со включением Ордена Святой Царской Арки». Но, добавляет он, «это нарушение так и не залечено, и ландмарка, пусть и всеми признаваемая в своей полноте, продолжает нарушаться». Естественно, ландмарка, которую постоянно нарушают с самого 1813 года, не может не вызвать у нас подозрений. И здесь история снова принуждает нас изменить первое мнение. Действительно, вне зависимости от того, было это возрождение или создание цехового масонства в 1717 году, не может быть никаких сомнений в том, что XVIII столетие не передавало нам высших степеней нашего Ордена – оно их создало. Первое известное нам упоминание о степени Царской Арки датируется 1741 годом. В тот год протокол ложи № 21 отразил факт, что в масонской процессии Мастеру «предшествовала Царская Арка, несомая двоими преотличными Масонами». В 1744 г. ирландский масон Дассиньи оставил свидетельство об «ассамблее масонов Царской Арки в Йорке», а также о том, что затем этот градус из Йорка привезли в Дублин, а в Лондоне в нем проводили работы «незадолго до того». Он также сообщает, что эта ассамблея масонов Царской Арки в Йорке была «организованной группой (body) людей, прошедших через Престол»[73]. Этого свидетельства вполне достаточно для утверждения, что это была первая из высших степеней. В целом, можно быть совершенно уверенными в том, что в ней проводились работы в Англии, по меньшей мере, с 1740 г., а Гоулд полагает, что причиной ее возникновения были изменения в формулировках «масонской веры» в Конституциях 1723 года. Степень Бывшего Мастера (Past Master) появляется только с учреждением в 1751 г. Великой ложи «Древних», и так называемая «регулярная» Великая ложа «Современных» не признавала ее вплоть до 1810 года. Но постепенно, по мере нарастания жажды высших степеней в масонской среде, по всей видимости, в немалой степени подпитывавшейся возникновением многоступенчатых и разветвленных «систем» высших степеней на европейском континенте, появилась практика присваивать степень Царской Арки масонам, по справедливости, не имевшим на нее права, путем фиктивного или заочного «проведения их через Престол», и так возникла степень Бывшего Мастера, а вместе с ней – фактически и новый устав. Для нее был разработан новый ритуал, не имеющий, как было неоднократно и бесспорно доказано, ничего общего с простым сообщением обычных тайн, с которым были знакомы Пейн, Дезагюлье[74] и Андерсон. В этих степенях и по этому ритуалу проводили работы в обычных цеховых ложах, и во время «великого раскола» и «Древние», и «Современные» одинаково легко дозволяли проводить их там. Поэтому после заключения между ними союза было решено признать степень Царской Арки частью масонства символических степеней – «древнего и чистого Цеха». Однако к тому времени у этой степени сформировались признаки независимого существования. Можно, конечно, повторить вслед за Маккеем, что это наследие нарушений. Но этому явно противоречат имеющиеся у нас свидетельства. В 1757 г. Заместитель великого мастера Великой ложи «Современных» Мэннингем в специально посвященном этой теме письме утверждал в пассаже про высшие степени: «Эти нововведения – самого последнего времени, и я полагаю, братья найдут затруднительным представить мне масона, который был бы знаком с такими обычаями лет двадцать, скажем, или даже десять назад. Даже мой родной отец, который пробыл масоном последние пятьдесят лет и побывал в ложах Голландии, Франции и Англии, не знает ничего про эти церемонии. Великий Мастер Пейн, наследовавший сэру Кристоферу Рену, с ними незнаком, равно как и один старый брат девяноста лет, с которым я недавно беседовал. Этот брат заверял меня, что стал масоном в юности и с тех пор постоянно посещал ложи вплоть до того времени, как стал к этому неспособен вследствие почтенного возраста, и он ни разу не слышал ни про какие иные церемонии, ни про им присущие слова, чем те, что приняты среди нас». Это не исчерпывающее свидетельство. Но оно позволяет нам с немалой определенностью предположить, что ирландцы приписали основание Царской Арки далекому Йорку, при том что в хрониках Йорка ничто не свидетельствует о ее наличии вплоть до 1761 года. Всякий решил бы a priori, что Истинное Слово составляет важную часть масонского учения, или, как писал Дермотт, «корень, сердце и мозг масонства». Но перед лицом истории этого свидетельства недостаточно, чтобы сделать ландмаркой сообщение Истинного Слова в символических степенях масонства. Напротив, как ни неприятно это признать, масонское общее право непреложно гласит, что это происходит именно в уставах высших степеней, которые построены над символическими степенями и невероятно разнообразны в деталях своего церемониала.

То же самое и с делением на три градуса. Я говорил о свидетельствах, имеющихся по этому вопросу, в лекции, прочитанной в прошлом году на тему причин различий в ритуалах. Вероятно, достаточно будет сказать, что существуют нерушимые доказательства того, что в начале было две «части», а наша современная система, при которой эти две «части» разделены на три градуса, возникла в промежутке между 1723 и 1728 годами и еще много лет после того не признавалась всеми масонами и повсеместно. Но при этом мало что в масонстве из не имеющего статуса ландмарки настолько хорошо установлено и подкреплено основаниями. Пусть эта система из трех градусов не может претендовать на незапамятную древность, необходимую для вхождения в число ландмарок, она все равно настолько старая и при этом всемирно признанная, настолько хорошо обоснована, – ведь она характеризует буквально все уставы, созданные в прошлом и существующие в настоящем, – что может считаться основополагающим элементом масонского общего права.

Третья ландмарка у Маккея – это изложение легенды третьего градуса, и мы ее уже обсудили в прошлой лекции.

Далее Маккей указывает под номером четыре ландмарку, которую формулирует, пользуясь его собственными словами, так: «Управление Братством председательствующим офицером, именуемым Великим Мастером и избираемым из числа членов Цеха». И здесь история снова разрушает нашу уверенность.

Устная традиция предлагает нам верить в наличие великих мастеров каменщиков до 1717 года, а Андерсон в издании Конституций 1738 года предлагает целый их список – длинный и явно апокрифический. По поводу сэра Кристофера Рена, который, как призывает нас верить Андерсон, был последним великим мастером масонов до так называемого «возрождения», существуют серьезные сомнения, был ли он вообще масоном. Вообще же есть все основания полагать, что никаких великих мастеров у масонов не было в помине вплоть до избрания Энтони Сэйера в День Св. Иоанна 1717 года. Некоторые скажут, что имя неважно, коль скоро существует возможность доказать избрание и правление в незапамятные времена некого официального лица, подобного великому мастеру, избранного из числа членов Цеха. Однако этой возможности у нас нет, и скорее всего, такого никогда не было.

У нас есть множество свидетельств о деятельности спекулятивных лож в Англии не позднее 1646 г., а также есть веские основания полагать, что спекулятивное масонство было широко распространено в Англии в XVII веке и в него входили представители высших слоев общества, причем с энтузиазмом. Если бы тогда существовал пост великого мастера со всеми теми властью и почетом, которые он подразумевает, это явно не могло бы не оставить никакого следа в многочисленных протоколах и многословных личных дневниках того времени. Более того, у нас есть подлинные писаные протоколы собраний масонов в Йорке с 1712 года, а протоколы с 1705 года считались одно время утраченными, но затем были обнаружены, и их подлинность – подтверждена. Они доказывают, что до 1725 года в Йорке не было никаких великой ложи и великого мастера. До этого года там проводились ежегодные ассамблеи масонов под управлением «председателя». Но этот председатель просто вел собрание, носившее вполне неформальный характер. А в 1778 году, когда была впервые оглашена претензия на приоритет Великой ложи Йорка, эти «председатели» немедленно превратились в «великих мастеров», между тем как протоколы подтверждают тот факт, что там не было ничего подобного в старину и что сама организация «Великая ложа Йорка» была создана в 1725 году по образцу Лондонской великой ложи 1717 года. Точно так же было в Шотландии, и у нас есть множество свидетельств, включая протоколы лож, охватывающие весь XVII век. Нигде не упоминается о должности, напоминающей пост великого мастера, за исключением разве что назначавшегося королем «Генерального Надзирателя (Warden)» масонов в конце XVI века. Этих доказательств более чем достаточно.

Таким образом, нам следует сделать вывод о том, что институт великого мастера не является ландмаркой. Тем не менее, это также несомненный и фундаментальный институт масонского общего права. С момента возрождения в 1717 году и по настоящее время пост великого мастера был и является краеугольным камнем масонской организации. Он зарекомендовал себя как универсальный институт и является неотъемлемой частью масонства, насколько это вообще возможно. Поэтому нас может слегка передергивать при чтении в протоколах американских великих лож слов «пост Великого Мастера является конституционной должностью», что призвано означать, что этот пост восходит к масонскому законодательству и обретает связанные с ним полномочия на его основании. В действительности, я так подозреваю, те, кто так говорит, путают конституцию американского государства и конституции масонства. Последние, давайте про это не забывать, суть всего лишь корпоративные уставы. Насколько вообще мы можем говорить о наличии в Ордене «конституции», настолько нам следует видеть ее в наших ландмарках. Пост великого мастера не является порождением масонского законодательства. Здесь Маккей абсолютно прав. Если эта должность и связанные с ней прерогативы не являются ландмарками, то мы можем допустить, что масонское законодательство в любой юрисдикции имеет право ограничить присущие этой должности полномочия и лишить ее освященных веками прерогатив. Точно так же безжалостная рука законодателя может просто путем демонстрации силы изменить любой из наших устоявшихся обычаев, за исключением нескольких ландмарок. Но до тех пор, пока это не сделано недвусмысленно и прямо, в любом вопросе довлеет общее право масонства. Несомненно, масон-законодатель явно заговаривается, если сообщает нам, что нам следует заглянуть в тома его кодексов, чтобы узнать полную меру полномочий и прерогатив великого мастера, чей пост старше любого закона. Не будем забывать, что пост великого мастера существует с 1717 года, в то время как первое масонское законодательство – само по себе лишь декларативное – представляет собой компиляцию из Общего регламента великого мастера Пейна от 1720 года, одобренного Великой ложей Англии в 1721 году. По законодательству великих мастеров можно сменять или отправлять в отставку, но оно не является истоком их власти, и никогда таковым не будет до тех пор, пока невежество или новаторство не осмелятся подтолкнуть какую-нибудь юрисдикцию к созданию «конституции» в смысле американского публичного права на замену «конституциям» (как совокупности законодательных актов), которые лишь одни являются источниками масонского права.

Пятая, шестая, седьмая и восьмая ландмарки Маккея относятся к прерогативам великого мастера и в свете вышесказанного не могут быть приняты как ландмарки. Коль скоро поста великого мастера, по форме или по сути, не существовало до 1717 года, очевидно, что прерогативы, присущие этому посту, не могут иметь за собой древности незапамятных времен.

Однако некоторые из этих прерогатив, несомненно, регулируются общим правом. Так, пятая ландмарка Маккея гласит: «Прерогатива Великого Мастера председательствовать на любом собрании Цеха, где бы и где бы оно ни проводилось». Поскольку он является великим мастером только в пределах своей юрисдикции, это означает, что он может занимать пост председателя на любом собрании не только своей великой ложи, но и любой подчиненной ей местной ложи. Это, безусловно, относится к области масонского общего права, а не его власти, вытекающей из законодательства, хотя конституции теоретически могли это декларировать. Пока в конституциях не будет на этот счет что-либо добавлено или сокращено, мы не можем их признать источником этого права. Если в них что-либо говорится по какому-либо поводу, мы можем обратиться к универсальной масонской практике начиная с XVIII века и к установившимся обычаям Цеха с тех пор, как система Великой ложи Лондона стала настоящим источником масонского права.

Шестая и седьмая ландмарки в системе Маккея описывают прерогативу великого мастера выдавать особые разрешения на присвоение степеней без соблюдения положенного времени, а также на создание лож и приостановку их работы.

Здесь мы снова видим несомненные положения масонского общего права, то есть имеем дело с идеей, хорошо всем знакомой с периода становления масонских институтов, однако чуждой сегодняшним политическим и правовым идеям. Право на выдачу особых распоряжений было частью королевских привилегий в Англии до 1688 года, и выдача таких разрешений (диспенсаций) в особых случаях и при особых обстоятельствах считалась и, возможно, до некоторой степени должна и сейчас рассматриваться, как неотъемлемое право, присущее должности Мастера в любой организации. Адаптация и применение общего права к случаям реальной практики, которые являются частными, а не общими по своим значимым характеристикам, являются сутью искусства управления.

Поскольку законы принадлежат к числу всеобщих правил, процесс их принятия включает в себя устранение тех элементов противоречий, которые составляют суть этих противоречий. При устранении нематериальных факторов для достижения соответствия общим правилам, ввиду бесконечного разнообразия противоречий и почти незаметных различий в степени их приближения к признанным типам, невозможно полностью избежать исключения тех факторов, которые будут более или менее существенными в каком-то конкретном противоречии. Чтобы учесть все эти варианты, мировому суду потребуется чрезмерная свобода в рассмотрении. С другой стороны, если к правовым нормам добавляются в сколько-нибудь значительной степени исключения, условия и оговорки, то система права становится громоздкой и неработоспособной. Необходимо достигнуть компромисса, то есть следует найти золотую середину между чрезмерной свободой и чрезмерным законотворчеством. Поэтому неизбежно, что правовые стандарты всегда более или менее искусственны. В государственном праве мы решаем эту проблему за счет вынесения вопросов на усмотрение судей, за счет отмены и пересмотра приговоров высшей исполнительной властью, за счет определенной внезаконной власти присяжных не следовать закону в точности при вынесении общего вердикта. Все это – лишь фазы распределительной власти, которая неизбежна, если стоит задача установить безжизненные правила, управляющие созданиями из плоти и крови. Отсюда проистекают полномочия римского претора устанавливать справедливость, вмешательство римского императора в громких случаях нарушения доверия, которое привело к закону о попечителях по завещанию, право короля франков решать «по справедливости» (secundum aequitatem), власть саксонского короля смягчать закон, власть королевского канцлера решать конкретные случаи большой сложности «в соответствии со справедливостью и чистой совестью». Поэтому в наше время мы поручаем регулирование мелких споров административным комиссиям, а не судам. По этой же причине каноническое право признает власть принимать особые решения за Папой и в меньшей степени – за епископами. Таким образом, власть великого мастера выдавать особые разрешения присуща его посту. Она берет свое начало в природе вещей и лишь признается и декларируется масонским законодательством в тех случаях, когда это законодательство ставит себя целью ее зафиксировать.

Более серьезная проблема возникает в связи с восьмым пунктом из списка Макки, а именно с предполагаемой прерогативой великого мастера «создавать масонов единовременно» (at sight). Это право было предметом многочисленных споров и явно не является общепризнанным положением масонского общего права. Бр. Хьюэн вообще назвал его «американским поползновением» (pretension). Но в обсуждении этого предмета обычно бывает намешано множество заблуждений. Некоторые говорят, что таких полномочий не существовало «с 1717 года», очевидно, исходя из того, что они несовместимы с системой отдельных лож и великой ложи, существовавшей с этого года. Другие утверждают, что это действительно ландмарка, однако, мы допустили, что она вышла из употребления, в то время как многие подтверждают ее законность. Ни одна из этих позиций не может считаться обоснованной. При решении вопросов масонского общего права нашим единственным критерием является давнее, всеобщее, хорошо подтвержденное использование обычая. Масонские органы власти и юрисдикции обязательно будут по-разному применять этот критерий, достигая разных результатов, точно так же, как государственные суды различаются в способах применения принципов общего права, в соответствии с которыми мы живем, часто достигая разных результатов, так что при наличии некой общей основы детали традиционного права различаются во всех государствах. Конечно, можно с уверенностью сказать, что рассматриваемые полномочия не являются общим, тем более универсальным, положением масонского общего права. Но если они признаются и осуществляются где-либо в соответствии с обычаями или декларативным законодательством, то нет причин, по которым масонские юристы в других юрисдикциях могли бы метать молнии аргументов в органы власти тех юрисдикций, где это принято. Девять американских великих лож, которые признают все двадцать пять ландмарок Маккея, имеют, по крайней мере, право утверждать, что для них эта прерогатива великого мастера является частью масонского общего права и опирается на закон на более высоком уровне, чем чисто местные законодательные нормы, которые в некоторых американских юрисдикциях, например, не позволяют тем, кто занимается определенным ремеслом, становиться масонами. Можно привести аргумент из области логики в пользу того, что такие полномочия могут рассматриваться как частный случай прерогативы великого мастера из области общего права обходить закон по серьезным причинам или в особых обстоятельствах, и по крайней мере, спорно было бы утверждать, что такое право не использовалось великими мастерами в XVIII веке.

Далее, девятая ландмарка Маккея сформулирована так: «Необходимость масонам собираться в ложах». Он добавляет: «Под этим не следует понимать, что какой-либо древней ландмаркой установлена постоянная организация местных лож, которая составляет одну из характерных черт масонской системы, преобладающей ныне. Однако ландмарки Ордена всегда предписывали масонам время от времени собираться вместе с целью либо оперативной, либо спекулятивной работы, и эти собрания должны называться ложами. В старину это были одноразовые мероприятия, созываемые для особой конкретной цели, а затем распускаемые, и после них братья расходились, чтобы встретиться снова в другое время и в другом месте в соответствии с необходимостью и обстоятельствами. Посему введение патентов на проведение работ, внутренних регламентов, постоянных офицерских должностей и ежегодных взносов, то есть более современные нововведения, находятся целиком и полностью за пределами ландмарок и установлены особыми постановлениями сравнительно недавнего времени».

Здесь будет очень уместно замечание Бр. Джорджа Ф. Мура по этому поводу: «Это равносильно утверждению, что общество людей должно быть общественным, ассоциация людей должна ассоциироваться, а братство – брататься. Одно из наиболее общих определений масонства гласит, что это «тайная ассоциация, состоящая из людей, объединившихся ради получения удовольствия от общения и взаимопомощи». Но отсюда никак не вытекает, что собрания масонов должны называться «ложами», а также нет никаких свидетельств того, что некой ландмаркой предписывается использование слова «ложа»».

Следует помнить, что ложи в Англии XVII века часто бывали просто случайными собраниями масонов, а в Йорке они действительно именовались «ассамблеями». Часто можно заметить, что любое количество масонов, оказавшихся в удобном месте в удобное время, держат там ложу. Поэтому в качестве ландмарки такое утверждение не выдерживает критики. Тем не менее, мало что есть более несомненного в масонском общем праве, чем система регулярных постоянно действующих лож, которая возникла в Англии после 1691 года, стала неотъемлемой частью системы Великой ложи 1717 года и приобрела всемирный авторитет в масонстве.

Свою десятую ландмарку Маккей описывает так: «Управление Цехом во время его собрания [то есть в ложе] Мастером и двумя Стражами также является ландмаркой. Собрание Масонов, собирающихся вместе под любым другим руководством, как, например, при собрании во главе с Председателем и Заместителем председателя, не могут быть признаны ложей. Присутствие Мастера и двоих Стражей так же важно для действующей организации ложи, как патент на ведение работ в наше время. Названия должностей, конечно, могут различаться в разных языках[75], но сами офицеры, их количество, полномочия и обязанности везде одинаковы».

В связи с организацией масонской ложи следует обратить внимание на несколько моментов: 1) организация с Мастером и двумя Стражами во главе аналогична организации прихода в Англии с Настоятелем и двоими Стражами во главе; 2) она также аналогична организации ремесленных гильдий в Англии, где всегда был Мастер (или Управитель (governor), или какой-либо иной титул руководителя) и двое Надзирателей; 3) нам также известно, что титул «Мастер» использовался не всегда, и в Йорке старшего офицера называли Председателем, а в Шотландии – Стражем, впрочем, это не имеет решающего значения и не является доказательством того, что там не было троих офицеров; 4) Мастер и Стражи признавались, и их обязанности подтверждались Древними Заповедями Steinmetzen (каменщиков) XV века; 5) использование числа 3 в многообразии числовой символики, столь всеобще принятой в масонстве, убедительно свидетельствует о древности должностей Мастера и Стражей.

В целом, десятая ландмарка Маккея очень близка к выполнению требований, предъявляемых к этому понятию. Ранее я указал причины, по которым я ее таковой не признавал. Но Бр. Мур, например, считает ее ландмаркой. Во всяком случае, ее место как неоспоримого положения нашего общего права прочно обосновано.

Итак, мы подходим к одиннадцатой ландмарке Маккея. Он описывает ее так: «Необходимость того, чтобы каждая ложа во время собрания была должным образом покрыта, является важной ландмаркой нашего общества, которой ни в коем случае нельзя пренебрегать. Ее необходимость проистекает из эзотерического характера масонства. Обязанность охранять дверь и удерживать вне пределов храма наушников (eavesdroppers) и самозванцев (cowans) – древнейшая цель, представляющая собой ландмарку».

Полагаю, что если вообще можно говорить о таком понятии, как ландмарки, то следует согласиться с тем, что хранение тайны, секретность – это ландмарка. Однако обратите внимание на то, что Маккей заявляет как о ландмарке не только о тайне, но и о способе ее хранения, а именно о хранении ложи в чистоте и ее покрытии. Обратите внимание также на то, как он доказывает это – не исторически, а логически и аналитически. Это хороший пример аналитического метода в масонской юриспруденции. Аргумент Маккея можно сформулировать так: масонство – это тайный институт по самой своей природе. Следовательно, тайна – его неоспоримое основание. Но традиционные способы хранения тайны, необходимые для поддержания этого основополагающего понятия тайны, логически неотделимы от самой тайны и, следовательно, также являются ландмарками. Далее, в своей энциклопедии в статье «Кровельщик» (Tiler)[76] Маккей пишет, что название должности Кровельщика и сама его должность основаны «не на каких-либо обсужденных и установленных правилах, а на ландмарках Ордена». Другими словами, ландмарками являются не только секретность, но и покрытие ложи и сам Кровельщик – как средство сохранения тайны.

Несомненно, нужно согласиться с тем, что секретность – это наша ландмарка. Для этого нам не нужны анализ или логика. Это извечная универсальная характеристика не только масонства, но и всех подобных обществ, которые, как я уже говорил вам в другой связи, бытовали у всех народов во все времена. Но насколько можно считать ландмарками средства осуществления ландмарки о секретности? Насколько они фундаментальны и неизменны, а насколько они являются обычной частью масонского общего права? На эти вопросы не так-то просто ответить. Сам я привык считать, что они не являются ландмарками. Можно сказать, что там, где данный случай не противоречит традиции, мы должны принять его. И здесь у нас, насколько позволяют судить исторические свидетельства повсеместного и крайне старинного использования, это так. Значит, теоретически можно было бы сказать, что покрытие ложи и посты Кровельщика, Часового, Внешнего Привратника и т. д. являются ландмарками. Но в действительности это только подтверждает факт, что хранение тайны – это ландмарка. Но этого нельзя сказать о должности Кровельщика. Трудно сказать, что означает это слово. Некоторые считают, что им обозначался тот, кто кладет черепицу, что тем самым символизирует покрытое черепицей, то есть завершенное здание. И в оправдание этого мы обычно приводим старинный обычай, по которому при проникновении в ложу самозванца или наушника кричали: «Дождь идет!», – что означало, что крыша протекла, не будучи должным образом покрыта черепицей. Это остроумно, и пусть будет так. Другие выводят название должности Кровельщика из французского слова «tailleur» – то есть «камнерез». Это филологически неверно. Есть филологические свидетельства того, что это означает только «охранник». Если так, то все ясно. Символика покрытого черепицей здания недостаточно универсально принята, чтобы на нее можно было безопасно полагаться в качестве ландмарки. Вероятно, необходимости секретности, сохранения ложи в чистоте и ее покрытия, – это максимум, который мы можем признать. Бр. Мур, впрочем, полностью принимает точку зрения Маккея.

Свою двенадцатую ландмарку Маккей приводит в таком виде: «Право каждого масона на представительство на всех общих собраниях Цеха и инструктирование своих представителей является [двенадцатой] ландмаркой. В старину такие общие собрания, которые обычно проводились один раз в год, назывались Общими Ассамблеями, и все братство, включая даже самых молодых Учеников, имело право присутствовать на них. В наше время это собрания великих лож, где присутствуют только Мастера и Стражи отдельных лож – но лишь как представители своих лож и их членов. Первоначально каждый член Братства представлял сам себя, теперь он представлен своими офицерами».

Это, безусловно, положение масонского общего права, но я убежден, что его нельзя признать ландмаркой.

1) Во-первых, это положение содержит в себе свое же опровержение. Если до 1717 года все масоны имели право присутствовать га общих собраниях, то в каком году и кем был принят закон, изменивший право личного присутствия на право присутствовать представителям? Это говорит нам о том, что здесь вряд ли мы имеем дело с настоящей ландмаркой.

2) Как я показал в других лекциях, существование обычая проведения общих собраний до 1717 года вызывает большие сомнения, с исторической точки зрения. Вероятно, можно говорить о свидетельствах отдельных подобных собраний в XVII веке. Но я не верю в наличие свидетельств регулярных собраний, не говоря уже о целой системе периодических собраний, до 1717 года. Короче говоря, масонская история свидетельствует против этой предполагаемой ландмарки, и аргументы Маккея в ее пользу как ландмарки противоречат его же утверждению. Но как часть масонского общего права, это утверждение несомненно.

Попутно следует отметить, что здесь, как и во многих аспектах масонского общего права, мы имеем дело с чисто английской идеей. Представительство каждого англичанина в Парламенте в лице рыцарей графства (knights of the shire) и представителей самоуправляемых городов (burgesses) кажется мне удачной аналогией. Действительно, даже сам язык Маккея заимствован у Блэкстоуна. Очень большая часть масонского общего права изложена тем же английским языком. Но всякий раз когда нам предстоит рассмотреть подобную чисто английскую идею, мы вполне закономерно должны подождать с решением и спросить себя, уверены ли мы, что это точно ландмарка.

Вопрос об этой предполагаемой двенадцатой ландмарке связан с двумя дополнительными вопросами, имеющими некоторую практическую важность. Один из них – это некогда бурно обсуждавшийся вопрос о праве Ученика голосовать за кандидатов на посвящение в Ученики. На эту тему был составлен довольно талантливый доклад Альберта Пайка в 1854 году. Как хорошо всем известно, в конечном итоге на этот вопрос был дан отрицательный ответ. Другой вопрос, который до сих пор является дискуссионным во многих юрисдикциях, а именно, открывается ли ложа Мастеров по степени Ученика или это открывается ложа Учеников. Этот вопрос действительно стоит, но это вопрос местного законодательства. Можно сказать, что местный закон может так или иначе относиться к положениям масонского общего права. Но так никогда не может быть, чтобы какая-либо ландмарка нарушалась юрисдикцией, в которой руководство придерживается той или иной отличной от ее формулировки точки зрения.

Тринадцатая ландмарка Маккея такова: «Право каждого масона обжаловать решение своих братьев в ложе, обращаясь к Великой Ложе или Общей Ассамблее масонов, является ландмаркой, крайне важной для поддержания справедливости и предотвращения притеснения. Некоторые современные великие ложи, приняв постановление о том, что решение отдельной ложи об исключении не может быть полностью отменено по обжаловании, нарушают эту неоспоримую ландмарку, а также принципы справедливого управления».

Обратите внимание, как Маккей доказывает правомочность этой ландмарки. Он пишет, что право на апелляцию необходимо ради сохранения справедливости, то есть правосудия, поэтому оно является важной вехой. Основополагающим принципом правосудия является возможность пересмотра решения; следовательно, это основа и масонского правосудия. Но решения, не подлежащие обжалованию, также известны во всех правовых системах. Например, несколько лет назад в Англии не разрешалось подавать апелляции по уголовным делам; решения и постановления по делам о суммах менее 5000 долларов в наших федеральных судах не подлежали обжалованию до 1891 года; судебные решения по небольшим поводам и суммам не подлежат обжалованию во многих государствах, и никакие судебные решения не подлежали обжалованию в Римском праве до времен Империи. Следовательно, так и не ясно, выдерживает ли испытание позиция Маккея. Более того, как он признает, эта практика не является в наше время универсальной. Но решающий аргумент против позиции Маккея состоит в том, что эта предполагаемая ландмарка предполагает существование великих лож до 1717 года, чего мы не можем признать. Тем не менее, это явно положение масонского общего права.

Маккей описывает свою четырнадцатую ландмарку следующими словами: «Право каждого масона посещать любую местную ложу и находиться в ней во время собрания является неоспоримой ландмаркой Ордена. Она также называется «правом посещения». Это право посещения всегда признавалось неотъемлемым и принадлежащим каждому масону, если он путешествует по миру. Причина этого в том, что ложи, по справедливости, рассматриваются как ячейки, на которые для удобства подразделяется вселенская масонская семья. Это право, конечно, может быть ограничено или утрачено в особых случаях и из-за различных обстоятельств; но в случае если масону, имеющему законный статус, отказывают в доступе в ложу, когда он стучится в ее дверь в качестве посетителя, то следует ожидать, что ему будет представлена некая веская и достаточная причина такого нарушения того, что в целом является его неоспоримым масонским правом, основанным на ландмарке Ордена».

Это вопрос большой сложности, не только в смысле реального существования такой ландмарки о посещениях, но даже в смысле определения границ права масона, основанного на ландмарке ли, на общем праве ли. Существование ландмарки о праве масонов посещать собрания любой ложи вполне возможно. На это есть несколько веских причин.

1) Первоначально ложи не обязательно были постоянными. Присутствовавшие в некое время в некоем месте масоны просто открывали ложу. Яркое свидетельство этого можно найти в широко известном рассказе Эшмола[77] о своем посвящении. В подобных обстоятельствах все присутствовавшие имели право участвовать в собрании. Но не позднее конца XVI века в Шотландии обнаруживаются уже и постоянные ложи.

2) Можно сказать, что право посещения проистекает из идеи вселенского братства. Насколько мы можем использовать здесь логику и философию, настолько они на стороне Маккея в этом вопросе.

3) Взаимные посещения приняты во всех братствах и обществах во все времена, если только эти организации не являются сугубо местными. Говорят, это право входило в число максим пифагореизма.

4) Древние Заповеди всегда предписывают принимать у себя «чужестранцев», то есть иностранных масонов, и оказывать им дружелюбный прием.

Итак, мы готовы принять ландмарку о посещениях. Но каковы ее границы? Это один из самых сложных и болезненных вопросов масонской юриспруденции.

Лекция 4

Масонское общее право

Часть 2

Я закончил свою прошлую лекцию на том, что с проблемой масонских посещений не так-то просто разобраться. С точки зрения противников этой ландмарки, есть четыре существенных возражения против ее универсального применения: 1) серьезные расхождения между различными масонскими авторами по вопросу существования абсолютного права посещения; 2) постановления крупных великих лож, направленные против этого права; 3) явное существование в настоящих условиях необходимости в ограничениях, придающих большую силу тому, что юристы называют апелляцией к неудобству (argumentum ab inconvenienti); 4) неудобства, проистекающие из законодательства великих лож относительно членства в диких и иррегулярных организациях, присваивающих высшие степени, и влияния членства в них на статус масона в цеховых степенях.

Давайте рассмотрим их по порядку.

В то время как Маккей полагает право на посещение ландмаркой и пишет в своих «Основах масонского права»: «Каждый Мастер вольный каменщик, аффилированный член ложи, имеет право посещать любую другую ложу так часто, как пожелает», – д-р Моррис с той же уверенностью пишет диаметрально противоположное: «Мы полагаем бесспорным, что ложа обладает правом запретить посещение своих собраний в любое отдельное время или вообще, руководствуясь только и исключительно своими соображениями». Точно так же и Бр. Мур, чьи превосходные работы, посвященные ландмаркам, я ранее имел честь рекомендовать вам, пишет: «Сам обычай просить разрешения посетить собрание предполагает возможность отказа посетителю в праве посещения». Он заключает, что здесь мы имеем дело скорее с долгом гостеприимства, чем с правом посещения, то есть с нравственным, но не правовым императивом, а посему это право не может считаться неизменной ландмаркой. Другими словами, взаимное посещение – давнее и уважаемое положение масонского общего права. Но поскольку оно не дотягивает до ландмарки, этот вопрос открыт для дальнейшего регулирования, а современные условия настоятельно призывают нас к созданию какого-то определяющего акта по этому поводу, происходящего из положений масонского законодательства.

Масонские постановления и статьи законодательства никогда, в сущности, не считали право посещения ландмаркой. Так, в 1857 г. Великая ложа Англии постановила, что «Мастер и Стражи могут отказать во входе любому посетителю, о чьем дурном нраве стало известно». По Маккею, единственным вопросом, который должен их беспокоить, был бы вопрос о его законном статусе как регулярного масона (good standing). Бр. Мур задается вопросом, почему этот брат остается масоном, если всем известно о его дурном нраве. Вне всякого сомнения, этот вопрос, подразумевающий также сомнения в его законном статусе, следует адресовать руководству и членам той ложи, из которой он пришел. Нужно понимать, что его ложа могла оставить его поведение без внимания, не выполняя свой долг. И если так, другая ложа не допустила его на свое собрание, тем самым, по всей видимости, нарушая ландмарку Маккея. В Массачусетсе и Кентукки посещение других лож считается не абсолютным правом посетителя, но продуктом доброй воли Мастера ложи, который может как разрешить, так и запретить посещение, по своей воле. В Мичигане этот вопрос также регулируется волей Мастера, при указании, что окончательное решение, допустить посетителя или нет, принимает ложа. Эти положения законодательства абсолютно несовместимы с приписываемым этому праву статусом ландмарки, но подтверждают позицию, отстаиваемую Бр. Муром, а именно что право посещения является объектом нравственного долга гостеприимства.

Этот взгляд на так называемое право посещения становится крайне актуальным в современных условиях существования наших лож. При всем уважении и всей любви к честным странствующим масонам мы вынуждены в наши дни, ввиду абсолютно беспрецедентного роста численности масонов, загонять во все более и более тесные рамки свое гостеприимство, которое мы привыкли оказывать всем братьям-посетителям. Самозванцы и «мертвые души» своих лож, переезжающие из штата в штат, не только принудили нас огородить всевозможными формальностями выделение средств из наших касс братской взаимопомощи, включая даже сотрудничество с Ассоциацией международной масонской помощи, но и заставили ряд наших великих лож наложить более, чем ранее, суровые ограничения на посещение отдельных лож. Более того, с численным ростом Ордена повсеместно начали прирастать числом и дикие и иррегулярные организации. И этот рост дикого масонства, неизбежный, к сожалению, в связи с ростом регулярного и законного американского масонства, еще более усложняется из-за бесконечных споров и неразберихи в связи с регулярностью организаций Шотландского устава, беспрестанных попыток разных шарлатанов от масонства торговать высшими степенями других уставов, что побудило многие наши юрисдикции ввести на уровне своих великих лож особые положения в масонское законодательство. Так, в одном из величайших штатов нашего Союза, штате, сыгравшем ключевую роль в распространении масонства на заре существования нашей страны, есть так называемая «великая ложа», состоящая из одних диких и иррегулярных местных лож, единственным оправданием своего существования считающая обвинение законной великой ложи этого штата якобы в нарушении древней ландмарки, потому что она объявила иррегулярными организации Шотландского устава Серно[78]. Хорошо или плохо, что введены такие законодательные ограничения, обсуждается давно и бурно, – мы не будем участвовать в этом обсуждении. Нам здесь достаточно сказать только, что право великих лож вводить подобные ограничения видится нам бесспорным. Здесь не нарушается ничто из того, что является ландмаркой или мечтало бы считаться таковой, и речь идет исключительно о соображениях целесообразности. Вообще споры по этому вопросу не имеют законодательной основы. Но они продолжаются, равно как продолжают возникать и новые дикие «великие ложи», не имеющие вообще никакого законного основания для своего существования. Конечно, в таких условиях для приема посетителей стало необходимо вводить какие-то дополнительные контролирующие меры, помимо обычного ритуального опроса специальным комитетом.

Но при этом законодательство великих лож, о котором говорилось выше, порождает ряд еще больших проблем, в результате которых масон, обладающий бесспорным законным статусом в одной или двух юрисдикциях, признающих одна другую, даже будучи членом ложи в той же юрисдикции, ложу которой он планирует посетить, не будет иметь права присутствовать на ее собрании. Например, в Айове, если масон вступает в организацию Шотландского устава Серно, закон его великой ложи объявляет его иррегулярным. А в Пенсильвании член организации Шотландского устава Серно теряет право посещать ложи символических степеней. Во многих других штатах тоже есть подобные законы. Рассуждая о них, Бр. Джордж Ф. Мур пишет: «Скажем, к примеру, собирается символическая ложа в столичном округе Колумбия, где нет законодательства, запрещающего регулярному масону сидеть в одной ложе с членом организации Шотландского устава Серно. На собрании в этой ложе присутствуют двое или трое серноистов, а также присутствуют братья из Огайо, Пенсильвании, Айовы и других штатов, где серноисты провозглашены иррегулярными как масоны в степени Мастера. То есть братьям из Пенсильвании, Огайо и Айовы запрещено законодательством их юрисдикций находиться в одной ложе с серноистами. Они понятия не имеют о том, что в ложе присутствуют иррегулярные масоны, с точки зрения их юрисдикций, и продолжают находиться с ними рядом всё собрание. Спустя некоторое время один из этих серноистов встречается с братом из Айовы, с которым он ранее сидел на одном собрании в Вашингтоне, округ Колумбия, и тот поручается за него в своей ложе, когда серноист приезжает в его штат и посещает его ложу, и того допускают по устному поручительству брата ложи. Нарушил ли брат, поручившийся за него, законодательство своей великой ложи и свое торжественное обязательство?». Ответим: конечно, да – поручившийся брат нарушил свое торжественное обязательство и законы масонов своего штата, потому что поручился за иррегулярного масона.

Неприятно, конечно, что такая ситуация может возникнуть довольно легко и без всякой вины со стороны пострадавшего брата. Эти условия ставят потенциального масона-посетителя в крайне неудобное положение: он вынужден либо открыто демонстрировать отсутствие братской доброжелательности и отсутствие почтения к законам гостеприимства, либо досконально и до мелочей знать законодательство своей юрисдикции и той, в которой он планирует посетить ложи, либо вовсе отказаться от посещений. Как справедливо отмечает Бр. Мур в работе, которую я уже цитировал ранее, вряд ли можно ждать от брата-посетителя из штата, где члены организаций Шотландского устава Серно считаются иррегулярными везде, включая символические ложи, что он громко заявит при входе в ложу в штате, где нет такого закона: «Если в ложе присутствуют серноисты, то я не могу присутствовать здесь, потому что тем самым нарушу масонские законы моего штата». Вполне вероятно, те, кто отстаивает полную независимость символических степеней от организаций высших степеней, предложат ему заранее самостоятельно наводить справки, а только потом планировать посещения. Но что в таком случае происходит с правом посещения в целом? Что мы ответим серноисту, обладающему бесспорным законным статусом в своем штате, который требует в отношении себя соблюдения ландмарки Маккея об абсолютном праве на посещения символических лож в юрисдикции, где он объявлен иррегулярным?

Здесь мы имеем ситуацию, которая весьма схожа с довольно часто встречающимся положением в законах наших штатов, которая называется «конфликтом законов». Здесь необходимо пояснение.

В большинстве дел, рассматриваемых в судах Массачусетса, например, сторонами являются американские граждане, проживающие в Массачусетсе, и сделка или событие, из-за которых возник спор, имели место в этом штате. Но в последнее время в суды передается все больше дел с участием сторон из других штатов. Одна или обе стороны могут быть из других штатов; сделка или какая-то ее часть могли иметь место за границей штата суда; одна или обе стороны могут проживать в другом штате Союза или другом государстве, а сделка могла иметь место в третьем штате или она подзаконна третьему штату. В таких случаях суд должен задаться вопросом, следует ли, и в какой степени, применять право другого штата или иностранного государства, и принципы, на основе которых он отвечает на этот вопрос, считаются предметом коллизионного права, то есть ситуации конфликта законов. Когда в наших немногочисленных штатах законы были по существу одинаковыми, а международный бизнес не был широко распространен, эта тема не имела большого значения. Сейчас, однако, ввиду большого объема межгосударственных деловых операций и внешней торговли, а также ввиду растущего расхождения в законах отдельных штатов из-за огромного количества законодательных и судебных решений за последние годы, эта тема стала обрастать множеством следствий и превратилась в одну из наибольших юридических проблем. Похожая ситуация возникла и в масонстве. Когда масонские законы и обычаи были простыми и одинаковыми во всех существенных деталях в каждом из наших штатов, конфликт законов не был предметом масонской юриспруденции. Сейчас масоны так многочисленны и так часто путешествуют, а законы в большинстве наших юрисдикций становятся настолько проработанными в мелочах, настолько подробными и, следовательно, зачастую настолько разнящимися между собой, что постоянно возникают серьезные вопросы, связанные с тем, что юрист назвал бы конфликтом законов. Несомненно, поскольку юридические теории конфликта законов основаны на природном разуме, а не только на исторических прецедентах, они являются предметом споров масонов-юристов, если не противоречат ландмаркам или масонскому общему праву.

Юрист обычно исходит из того, что статус человека, его положение относительно закона, регулируется законом его места проживания. Тем не менее, если местный закон по адресу проживания ставит человека в положение, не отраженное в местном законодательстве там, где он находится в данный момент, это последнее законодательство может не признавать его статус, и даже если местный закон признает его статус, то не факт, что оно должно навлекать на человека юридические последствия, которые его статус влечет согласно местному законодательству его родного штата. Применяя эту аналогию – исходя из той теории, что она представляет собой продукт природного разума и является результатом оформления собирательного человеческого опыта справедливого решения трудной проблемы, – мы можем сказать, что в данном случае статус масона как Мастера символической ложи определяется законом юрисдикция его родного штата или страны, но, тем не менее, юрисдикция, в которой он намеревается посетить ложу, признавая его статус, не обязана навлекать на него юридические последствия, гарантированные ему дома, а именно должна обеспечить ему соблюдение права посещения. Он имеет законный статус по законам своей юрисдикции, чья масонская власть признается в месте, где он находится. Однако местное законодательство требует, чтобы местная ложа не навлекала на носителя этого статуса последствий, которые этот статус влечет для него дома. Если такое решение допустимо согласно масонскому закону, оно, безусловно, целесообразно, и практическая необходимость такого решения является сильным аргументом против абсолютного права посещения.

Пятнадцатая ландмарка Маккея гласит: «Никакой посетитель, не известный присутствующим братьям, или кому-либо одному из них, как масон, не может войти в ложу, не пройдя предварительно опрос по древнему обычаю». Комментируя эту предполагаемую ландмарку, он добавляет, что она «относится только к случаям посещения незнакомцами, о которых нельзя узнать ничего иным путем, кроме строгого опроса, должного изучения или законного получения о них необходимых сведений». Таким образом, кто-то может поручиться за посетителя, и тот обойдется без опроса. В постановлении Великой ложи Англии о том, что ландмарки входят в обязательство Мастера, содержатся некоторые основания для подтверждения в этом случае статуса ландмарки. Однако требование поручительства или испытания – необходимое следствие основополагающего принципа секретности. Если мы примем хранение тайны в качестве ландмарки, то поручительство или испытание будут не более чем обычными или общепринятыми способами его реализации. Важно признать это не только потому, что практика американских юрисдикций в приеме посетителей заметно различается, но и потому, что резкое увеличение числа диких и иррегулярных организаций в последнее время, а также постоянно растущее численно племя самозванцев делают выработку законов на эту тему целесообразной, если не крайне необходимой, и было бы жаль, если бы нам помешала ландмарка. Что касается деталей формулировки Маккея, то, может быть, достаточно сказать, что в некоторых юрисдикциях «получение о них необходимых сведений» означает, что тот, кто поручается за другого, должен был присутствовать вместе с тем, за кого ручается, в должным образом открытой символической ложе, в то время как в других юрисдикциях простого устного свидетельства о масонском статусе посетителя достаточно, пусть даже брат-поручитель и посетитель, за которого он поручается, никогда не сидели вместе в ложе. Это расхождение, впрочем, не противоречит утверждению Маккея о статусе ландмарки для этого правила. Но постоянно нарастающее повышенное доверие к членским карточкам, квитанциям об уплате взносов и патентам с дипломами видится нам отнюдь не малозначительным поползновением снизить значение этого правила и подчеркивает желательность введения абсолютных и неизменных требований к приему посетителей на основе общего принципа секретности. Тем не менее, в наше время опрос и поручительство продолжают оставаться общепринятой практикой и, как и в других вопросах масонского общего права, законодательные нововведения должны осуществляться здесь с осторожностью и определенно с вескими основаниями для любых изменений.

Доктор Маккей излагает свою шестнадцатую ландмарку следующими словами: «Никакая ложа не имеет права вмешиваться в дела другой ложи или присваивать степени братьям, которые являются членами других лож». Как и во многих других случаях, Маккей пытается аналитически обосновать эту ландмарку. «Это, – пишет он, – несомненно, древняя ландмарка, основанная на великих принципах учтивости и братского сотрудничества, которые лежат в основе нашего общества». Но ландмарки так не выводятся из общих принципов. Философия и логика могут подтверждать историю, но они не могут превалировать в деле о ландмарке перед лицом истории. Неоспоримое возражение против этой предполагаемой ландмарки состоит в том, что она предполагает уже установившуюся систему постоянных лож с местной юрисдикцией, которая в действительности датируется только XVIII веком. Второй аргумент, который выдвигает Маккей, – это всеобщее признание данного положения в масонском законодательстве. Он пишет: «Это неоднократно и последовательно признавалось законодательными актами всех великих лож». Здесь будет весьма уместно замечание Бр. Мура в этой связи: «Здесь законодательные акты фактически создали ландмарку, а не ландмарка обусловила законодательные акты». Другими словами, законодательство наших великих лож по этому вопросу не отмечает наличия ландмарки, но д-р Маккей по изучении законодательства смог вывести общий принцип, лежащий в его основе, который он пытается утвердить в качестве ландмарки. Вместе со всеми другими правилами, которые предполагают наличие нашей современной системы лож, этот также может быть отнесен только к нормам масонского общего права.

Однако здесь мы имеем дело с очень важной и весьма плохо освещенной серией случаев масонского конфликта законов. Хотя обычная учтивость и братский дух позволяют избежать многих трудностей, которые могли бы здесь возникнуть, очевидно, что на них нельзя полагаться во всем. Законодательство разработано только для взаимодействия между отдельными ложами одной и той же юрисдикции. Но поскольку люди сейчас перемещаются крайне часто и в большом количестве, а объем и детализированность масонского законодательства нарастают, конфликты между законодательствами и практикой разных великих лож становятся поистине неизбежными. Возникающие между ними споры, как те, например, которые бушуют по вопросу о бессрочной юрисдикции, иллюстрируют связанные с этим перспективы. Определенно должны быть выработаны некие общие принципы, которыми мы можем руководствоваться в отсутствие законодательства, а также, что важнее, при составлении, толковании и применении законодательства. Характер большинства случаев требует чего-то большего, чем простые учтивость и вежливость, а принцип невмешательства Маккея, подразумевающий буквальное невмешательство и отказ от совершения любых действий над теми братьями, кто является членами лож иных юрисдикций, одновременно и предоставляет нам некоторые общие указания, и не является сам по себе достаточно определенным. Несомненно, обращаться за аналогиями к государственным законам в этом случае опасно. Если это делать слишком часто, чужеродный элемент может проникнуть в масонство, что было бы нежелательно. Но проблемы права – зачастую везде одни и те же, вне зависимости от того, изучаем ли мы государственное, каноническое право или законы братского Ордена. И поскольку ответы на возникающие вопросы мы берем из области природного разума, а не из истории, поскольку они универсальны, а не являются результатом особых обстоятельств развития общества, в котором они возникли, ответы, полученные в одном обществе, воплощают опыт этого общества в достижении справедливости, в исключении лишних трат и сохранении ценностей с помощью правил, – и эти ответы, как я сказал, полученные в обществе одного типа, вполне могут стать ценными находками для законодателя в обществе другого типа. Таким образом, мы вполне можем дополнить принцип масонского общего права, содержащийся в пятнадцатой ландмарке Маккея, дополнительными принципами исключительной компетенции высшей власти определять статус, или правовое положение, тех, кто находится в ее подчинении; независимости этой власти от правового контроля со стороны третьих лиц, в чем и состоит сама идея высшей власти (суверенитета); признания прав, должным образом приобретенных по закону от других высших властей, в порядке взаимной вежливости, которую человеческий опыт сформировал для облегчения правового регулирования дел повседневной жизни. Но при этом мы не должны пасть жертвами догматизма. Это всего лишь принципы, в свете которых могут сосуществовать независимые масонские высшие власти, как сосуществуют независимые политические суверенитеты. Детали этого процесса регулируются законодательством, и каждая юрисдикция в конечном итоге должна решать сама, что она считает целесообразным.

Семнадцатая ландмарка в системе Маккея формулируется так: «Каждый масон должен подчиняться законам и постановлениям масонской юрисдикции, в которой он проживает, даже если при этом он не является членом какой-либо ее ложи». Другими словами, считается, коль скоро это ландмарка, что все масонские организации обладают юрисдикцией над всеми масонами, проживающими в пределах их территориальных границ, независимо от того, являются ли эти масоны их аффилированными членами или независимыми масонами, и если они аффилированы в ложе, то все равно, в какой именно юрисдикции. Эта предполагаемая ландмарка как таковая опровергается тем фатальным возражением, что ее формулировка предполагает наличие территориальной юрисдикции лож, чего не было вплоть до XVIII века. Бр. Мур, впрочем, идет еще дальше и отрицает, что территориальная юрисдикция над масонами иных территорий (иностранными или из других штатов) и неаффилированными масонами вообще является масонским законом. Он пишет: «Если бы масон с законным статусом в своей ложе, занесенный в реестр одной из наших американских великих лож, был бы виновен в правонарушении, совершенном против масонов во Франции, согласно уложениям французского масонского законодательства, он не мог бы быть осужден ложей Великого Востока Франции за это правонарушение. Член ложи Великого Востока Франции, виновный в масонском преступлении, согласно уложениям нашего закона, не может быть судим здесь в одной из наших лож, и тем более это касается неаффилированных масонов. Статус масона определяется не только тем фактом, что он в свое время был принят в масоны и впоследствии стал независимым, но и взаимоотношениями между юрисдикцией, в которой он стал масоном, и юрисдикцией, в которой он проживает и совершил какое-то масонское преступление. Несколько лет тому назад почти все великие ложи в Соединенных Штатах разорвали братские отношения с Великой ложей штата Вашингтон, потому что последняя признала некоторые негритянские ложи[79]. Или на мгновение предположим, что неаффилированный масон, ставший таковым в штате Вашингтон, но проживающий в Массачусетсе, совершил масонское преступление во втором из этих штатов, – разве его судили бы за это в Массачусетсе?». Наверное, сторонники Маккея могут парировать тем, что ответ на этот вопрос зависит от того, считать ли вообще масоном того брата, который был посвящен в Вашингтоне, но затем разорвал связи с ложей. Этот ответ им могут припомнить, если они возьмутся рассуждать о масонском общении между вашингтонскими масонами и местными иррегулярными масонами. Но в любом случае, следует прислушаться к следующему доводу Бр. Мура: «Эта предполагаемая ландмарка, – пишет он, – очень ярко иллюстрирует опасность, которую представляют собой обобщения без рассмотрения всех фактов, которые могут в будущем собраться в целую проблему».

Говоря языком общего масонского права, насколько далеко распространяется территориальная юрисдикция на права проживающих на данной территории масонов вне зависимости от того, где они вступили в Орден?

Чтобы понять позицию Маккея и позицию Мура, который критикует Маккея и не только отвергает предполагаемую ландмарку – что, несомненно, мы тоже должны сделать, – но также и отрицает наличие какой-либо территориальной юрисдикции вообще, – так вот, чтобы понять две их позиции, я полагаю, нам следует обратиться к животрепещущему вопросу юриспруденции в целом – о юрисдикции над преступлениями.

В современном мире сосуществуют четыре теории уголовной юрисдикции. Первая – это территориальная теория, «теория суда места совершения» (forum delicti commissi), согласно которой правонарушения подлежат наказанию только и исключительно властью того места, где преступление совершено, безотносительно принадлежности правонарушителя. Это теория англо-американского права, которой наш закон до сих пор очень упорно придерживался, что привело к ряду любопытных случаев.

В этой связи могут быть интересны два примера применения территориальной теории уголовной юрисдикции, применяемой в англо-американском праве. В одном хорошо известном случае редактор-американец из Техаса написал клеветническую статью о мексиканце. После этого, отправившись в Мексику, где также продавалась его газета, редактор получил соответствующее извещение и был вынужден предстать перед мировым судом и заключить примирительное соглашение с человеком, которого он оскорбил. После этого он снова оклеветал мексиканца в своей газете, и, снова отправившись в Мексику, был на этот раз привлечен к уголовной ответственности за клевету. Американское правительство настаивало на его освобождении, настаивая на соблюдении принципа английского и американского права, согласно которому преступления подлежат судебному преследованию только в территориальной юрисдикции, где они совершены, постулируя его как универсальный принцип права. В другом хорошо известном случае один человек, стоявший на стороне Северной Каролины на границе между Северной Каролиной и Теннесси, застрелил другого, стоявшего на стороне Теннесси. Преступление, совершенное в Теннесси, по общему праву, могло преследоваться по закону только в этом штате. В Северной Каролине не могло начаться уголовное преследование убийцы, потому что закон там не имел силы. С другой стороны, поскольку убийца никогда не был в штате Теннесси, его нельзя было рассматривать как бегущего от правосудия штата Теннесси и, следовательно, нельзя было доставить из Северной Каролины в Теннесси путем экстрадиции. Этот случай наглядно демонстрирует тот тип трудностей, который связан с англо-американской теорией, и эти трудности действительно заставляют законодателей нескольких наших штатов усваивать более либеральные взгляды на уголовную юрисдикцию.

Территориальная теория проистекает из нашей концепции о том, что в месте совершения преступления непременно должен быть суд присяжных. Исторически говоря, это феодальная теория. Очевидно, Маккей не сомневался в том, что доктрина, которую он нашел в наших американских сводах законов, является универсальным принципом правосудия, и поэтому возвел ее в звание ландмарки.

Вторая теория – это «теория совершившего лица» (forum ligeantiae), то есть теория «суда по принадлежности».

Согласно этой теории, та власть, которая имеет политическую юрисдикцию над преступником, пользуется юрисдикцией также в рассмотрения его преступлений, совершенных в любой точке мира. Это римская теория, и в современном мире она неуклонно поддерживается Францией. Таким образом, Бр. Мур, чьи исследования Шотландского устава привели его к чтению французских авторов, знает этот принцип юрисдикции и справедливо критикует Маккея за его незнание. Но я считаю, при всем уважении, что Мур тоже ошибается, заявляя, что вообще не существует территориальной юрисдикции в рассмотрении масонских преступлений. Обоснование моей точки зрения на такую юрисдикцию – не в качестве ландмарки, а в качестве аспекта масонского общего права, – будет проистекать из двух других теорий уголовной юрисдикции, которые я собираюсь изложить далее.

Третья известная юристам теория – это теория самосохранения, «теория суда государства» (forum laesae civitatis), или теория «суда потерпевшего государства». Согласно этой теории, если преступление, когда бы оно ни было совершено, причиняет вред на территории какой-либо конкретной власти и если эта власть может добраться до преступника, то она может и расправиться с ним. Например, в одном из наиболее распространенных случаев француз, будучи в Швейцарии, подделал ценные бумаги правительства Германии. Затем он уехал из Швейцарии в Германию. С ним не могли справиться французы, руководствовавшиеся теорией суда по принадлежности, потому что при совершении преступления он не был во Франции, равно как не могла заполучить это дело и Швейцария – по теории суда места совершения преступления, потому что он больше не находился в Швейцарии. Немецкие власти, однако, рассмотрели его дело на основе теории суда потерпевшего государства, и это решение было сочтено в целом правильным в континентальной Европе. Далее я расскажу о возможном масонском применении этой теории.

Наконец, есть теория космополитического правосудия, «теория суда по обнаружении» (forum deprehensionis), или суда задержания. Эта теория гласит, что будь преступление совершено в любой точке мира любым человеком, независимо от его гражданской принадлежности, любая власть, которая способна схватить его, может и расправиться с ним, чтобы предотвратить нарушения закона в дальнейшем. Итальянцы особенно настаивают на этой теории. Англичане и американцы не могут принять ее из-за наших условий наличия суда присяжных и представления свидетелей в суде. Пусть на пути признания ее в масонстве есть определенные трудности, казалось бы, нет причин, по которым территориальная юрисдикция не может быть законно признана всеми, насколько того требуют теория самосохранения или теория космополитического масонского правосудия. Другими словами, мы можем согласиться с Бр. Муром в отрицании предполагаемой ландмарки о территориальной юрисдикции в списке Маккея и все же утверждать, что такая юрисдикция существует как аспект масонского общего права, наряду с личной юрисдикцией, которую отстаивает Бр. Мур.

Предположим, что масон, посвященный за границей или в другом штате, неаффилированный или сохраняющий членство в своей материнской ложе, публично заявляет в нашем штате о своей принадлежности к Братству и так ведет себя, что тем самым порочит масонство в целом. Здесь мы усматриваем нанесение вреда местной масонской организации. Она имеет все основания вмешаться, и этот человек может стать объектом применения этой ее власти, где бы она ни добралась до него.

Масонскому наказанию можно придать такую же гласность, какую он придавал своему членству в ложе. Разве мы возьмемся утверждать, что так нельзя поступать? Почему бы нам в этом случае не придерживаться теории космополитического правосудия? В таком случае местная масонская власть может оказаться гораздо лучшим субъектом рассмотрения дела и применения средств правовой защиты Ордена, чем кто бы то ни было. Почему мы обязаны так узко рассматривать масонское правосудие, чтобы отрицать ее юрисдикцию? Мне кажется, что если ничто этому не мешает, то в масонской юриспруденции должна приветствоваться самая либеральная точка зрения из возможных, то есть та, что подразумевает, что масонское общее право допускает как территориальную, так и личную юрисдикцию в отношении масонских преступлений. Но, заметьте, территориальная юрисдикция должна распространяться на общемасонские преступления, то есть на преступления, которые наносят вред масонству в целом и, следовательно, либо представляют опасность для местной масонской власти, либо находятся в рамках принципа космополитического правосудия, но не в области нарушения отдельных местных правил. Как сказал бы в этом случае юрист, эти преступления должны быть mala in se (деяние, преступное по своему характеру), а не mala prohibita (деяние, преступное по существующему запрету).

Маккей, как правило, очень здраво относится к масонскому общему праву, и его обширный опыт, собранный из случаев реальной практики, его обостренное чувство справедливости и здравый смысл всегда были ему надежными проводниками. Но что сказать о предположении Маккея о необходимости судить территориальной юрисдикцией за неприсоединение к ложам? Бр. Мур отвергает эту идею полностью. Его аргумент таков: «Если неприсоединение является масонским преступлением, как утверждает Маккей, то любой масон, где бы он ни находился, подлежит суду любой ложей, в территориальной юрисдикции которой он проживает. Это воистину было бы странно, и вообще это может быть квалифицировано как небратское поведение. Совершенно верно, что долг масона быть и оставаться действительным членом ложи может быть прослежен до древних гильдий, но возвести в статус ландмарки утверждение, что каждый человек, однажды прошедший посвящение, должен неизменно исполнять свой долг, регулярно выплачивая взносы и тем самым сохраняя принадлежность к ложе, где бы он ни находился на лице земли, а если он вышел из ложи по димиту[80] или перестал быть ее аффилированным членом, то он будет виновен в масонском правонарушении, за которое его могут судить как преступника, где бы он ни находился, – это мнение мне видится абсолютно немасонским. Неаффилированный масон, согласно этому принципу, несет на себе что-то вроде Каиновой печати, вроде как если бы всякий, кто найдет его, имеет право его убить! Ничто не указывает нам на то, что это действительно ландмарка, а институт постоянных лож, тем более связанных в систему, – порождение XVIII века».

Далее, идея Маккея о том, что неаффилированность в ложе является обязательно, неизбежно и неизменно масонским преступлением, не просто недоброжелательна, но и попросту неуместна. Пытаясь собрать взносы для покрытия расходов ложи, мы склонны забывать о некоторых вещах гораздо более важных, чем финансовая сторона масонства. Любая организация, сколь высоки ни были бы ее цели, часто сталкивается по мере развития с этим препятствием на пути к достижению своих идеалов. К сожалению, мы не можем достичь великих духовных целей без определенного материального фундамента. И очень легко в нашем стремлении к первому позабыть, что последнее – всего лишь средство, и сделать его, осознанно или нет, собственно, целью. В конце Средневековья Церковь со всем ее превосходным духовным наследием почти вовсе забыла о своей сути как института не от мира сего под давлением мирских интересов, которые были лишь побочным продуктом ее истинной деятельности. Реформация стала этому итогом. Не будем же повторять ее ошибку, ведь в нашем справедливом стремлении покарать за умышленное уклонение от исполнения долга, связанного с членством в ложе, мы легко можем впасть в серьезный соблазн, измеряя слишком многое денежным стандартом и тем самым с невероятной легкостью полностью коммерциализировать Братство. Мы, конечно, принимаем как должное, что неаффилированные масоны не освобождаются от соблюдения масонской дисциплины в той мере, в какой их поведение, приписываемое обществом масонам в целом, может поставить под угрозу добрую репутацию Ордена, и тем не менее, мы не обязаны рассматривать само по себе неприсоединение к ложе как преступление. Но слова Маккея по этому поводу все равно заслуживают внимания. Он пишет: «Неприсоединившийся к ложе масон тем самым не отменяет свою клятву верности Цеху в целом и не освобождает себя от порицания и наказания за масонские преступления со стороны Великой Ложи, где был выписан его патент». Я думаю, мы можем добавить к этому, что масонская юрисдикция, в которой он проживает, может рассматривать его дело, по крайней мере, в случае если его масонские преступления, совершенные в этой юрисдикции, наносят ущерб масонству в этой местности. Но совсем другое дело – заявлять, что он обязательно должен быть аффилирован в какой-либо ложе и что его неспособность регулярно выплачивать взносы, пока он жив, сама по себе квалифицируется как преступление.

Восемнадцатая ландмарка Маккея описывает требования, предъявляемые к кандидатам. Маккей формулирует их предполагаемые качества следующим образом: «Он должен быть свободнорожденным человеком, достигшим совершеннолетия… он не должен быть искалеченным, женщиной, идиотом или рабом». Эта предполагаемая ландмарка уже была частично рассмотрена в предыдущей лекции. Пока речь идет здесь о том, что от кандидата требуется быть мужчиной, свободнорожденным и свободным, достигшим совершеннолетия по законам и обычаям места приема, мы со всем согласны и можем принять ландмарку как таковую. Но требование, чтобы тело кандидата «было целым и неискалеченным», не так однозначно. Вообще о позиции Маккея в этом случае можно сказать больше, чем многие ранее предполагали. Нельзя отрицать, что первобытное общество смотрело на увечного человека совершенно иначе, чем мы смотрим на него сейчас. В цивилизованном обществе ему есть место. Серьезные телесные повреждения или физические недостатки не помешают ему быть полезным и счастливым членом общества. Скорее всего, они могут доставить больному лишь немногим больше, чем простые неудобства. В первобытном же обществе положение его было совсем иным. Человек, который не был физически целым, был, по меньшей мере, бесполезен для общества, а скорее всего – был для него серьезной обузой. Если он был увечным врожденно, общество чисто из самосохранения просто устраняло его. Если увечье приобреталось в течение жизни, то увечный мужчина, если он еще был способен влачить свое жалкое существование, весьма вероятно, вынужден был жить и общаться только с женщинами и детьми из-за неспособности принять участие в жизни мужского общества. Ему не было места в «мужском доме», и поэтому его не допускали к примитивным обрядам и в первые тайные общества. Таким образом, у людей с древности существует извечное предубеждение против физически неполноценных людей, которое оставило след даже в таком просвещенном институте, как Римское право, и даже в таком неземном институте, как каноническое право. Это извечное предубеждение против изуродованного или увечного получает дополнительную поддержку в масонстве из-за требований оперативного ремесла и логических аргументов, основанных на условиях проведения наших ритуалов. Извечные предрассудки, выросшие из обстоятельств жизни первобытного общества, практики древних обрядов, требований оперативного искусства, логических выводов из наших церемоний и ряда масонских обычаев, вместе составляют грозный перевес доводов. Большинство юрисдикций в Соединенных Штатах приняли или, по крайней мере, рассматривают ограничения по «целостности» тела кандидатов, и слушания на ассамблеях американских великих лож бурлят дискуссиями о том, какая степень увечья должна приводить к отказу в членстве. Мало что в масонском общем праве обсуждается чаще и бурнее. Однако сколько бы ни говорилось об этом условии как древнем обычае Цеха, английская практика убедительно свидетельствует о том, что положение о телесной целостности даже не является всеобще принятым аспектом масонского общего права. Английские масоны не только не признавали и не считали его ландмаркой, но и никогда не настаивали на «физическом совершенстве» кандидата, как это делают многие юрисдикции в Америке, и наши американские споры и разногласия им там вовсе не известны. Таким образом, в лучшем случае, это положение общего права, и любая юрисдикция, которая чувствует себя склонной к либеральному взгляду на предмет в свете условий существования современного цивилизованного общества, а также в свете целей и идеалов масонства, явно имеет право пересмотреть свое законодательство по этому вопросу.

Остальные ландмарки из списка Маккея, включающего двадцать пять пунктов, были рассмотрены на предыдущей лекции и не требуют дальнейшего изучения.

Было бы несправедливо закончить этот обзор основных принципов масонского общего права, не отдав дань уважения доктору Маккею. Мне пришлось раскритиковать его теории по многим пунктам. Но эта необходимая критика не должна позволять нам закрыть глаза на непреходящую ценность его работы в деле формулирования основных идей, лежащих в основе масонского закона. Его главная ошибка состоит в принятии для себя слишком жесткого свода основных законов. Но это было естественной ошибкой для американца XIX века. Американские юристы того времени считали, что идеальная версия нашей традиционной англо-американской правовой системы как бы предопределена природой; они считали, что разделы наших американских биллей о правах не менее чем провозглашают универсальные и вечные принципы, заложенные в самой идее свободного управления. Нет ничего удивительного в том, что для американского масона того времени было вполне естественно предположить, что идеалистической целью развития установленных обычаев Цеха в Америке станет вечный правопорядок во всем масонстве. Мы можем отвергать эту идею, но при этом признавать неоценимые заслуги Маккея, разработавшего и сформулировавшего основные принципы нашего общего права.

Лекция 5

Масонское законотворчество

Нет в наше время идеи популярнее, чем идея создания законов. Где бы ни возникла независимая власть, все принимают как должное, что она будет оправдывать свое существование толстыми томами законодательства и считать подлинной мерой своей эффективности количество производимых ею законодательных актов. Не всегда это было так. Сознательное законотворчество в сколь-нибудь больших масштабах является абсолютно современным явлением не только в государстве, но и в любой человеческой организации, существующей для претворения в жизнь иных, нежели политические, целей и придерживающейся иных, нежели политические, ценностей, однако функционирующей согласно принципам, аналогичным тем, что управляют политически организованным обществом. Посему в качестве вступления имеет смысл немного рассказать о развитии законодательства и систем закона в современных государствах.

В развитии законодательства, используемого в повседневной жизни, можно отметить пять следующих ниже фаз:

1) неосознанное законодательство в период обычного права;

2) декларативное законодательство в период письменной фиксации традиционного права; 3) выборки и поправки в тот период, когда политические союзы людей с разными обычаями сделали необходимым декларирование общего обычая нового целого; 4) сознательное конструктивное законотворчество как нерегулярный метод сначала – реакции на политические изменения, а затем, постепенно – внесения время от времени существенных изменений в законодательную систему при чрезвычайных обстоятельствах; 5) постоянное законодательство как бытовое средство управления, обычно приводящего к кодификации закона в целом.

Впрочем, на первой стадии развития законодательства, стадии традиционных способов принятия решений на основе повторяющегося принятия решений по, предположительно, вдохновению свыше, не бывает абсолютно неосознанного законотворчества. Конкретный рассматриваемый случай не обязательно аналогичен возникавшему ранее, но хранители традиции могут рассматривать их как одинаковые. Более того, хранители традиции могут и слегка исказить его для достижения стоящих перед ними в настоящий момент целей. Законам повинуются и полагают их существовавшими всегда. Основная масса людей не имеет понятия о вводимых время от времени новшествах и добросовестно смешивает в своем сознании старые обычаи с новыми. Таким образом, в этот период законотворчество является чисто бессознательным процессом.

Далее наступает стадия декларативного законодательства В своей первооснове всякий закон и всякая законодательная система носят такой характер. Эта стадия состоит не в создании властью нового закона, а в обнародовании властью уже существующего закона. Все так называемые древние кодексы – такой природы. Действительно, в прологе к «Законам Ману» говорится о том, как Бхригу получил эту традицию от самого Ману и своей властью повелел старцам записать их; пролог к «Сенхас-Мор», то есть древнему законодательству Ирландии, повествует о том, как всех бардов собрали вместе, чтобы они пропели древние законы Святому Патрику; в прологе к Салическому праву говорится о том, как избранные представители разных деревень собрались и обсудили между собой свои традиции, как они их помнили, и делали это, пока не выработали текст законов, который своей властью повелели записать, – такие прологи сопровождают почти каждый документ первоначального законодательства, рассказывая его историю.

Сознательное законодательство появляется, когда возникает необходимость делать выбор между вступающими в противоречие традициями или приводить их к гармонии путем внесения поправок. Эта необходимость приходит вместе с попытками записать традицию или сравнить и отредактировать ту или иную версию уже записанной традиции. Особенно остро встает эта проблема при необходимость декларировать общий обычай политического союза, сформированного племенами, ранее жившими порознь, каждое – по своему собственному обычаю. Яркий пример этого мы видим в законах короля Альфреда. Он откровенно сообщает нам, что ему приходилось выбирать и выделять, даже иногда исправлять, но, добавляет он, «от себя я добавил не много». Отсюда начинается сравнительно безболезненная и легкая, но очень долгая и постепенно развивающаяся стадия перехода к сознательному конструктивному законотворчеству. Первый шаг в этом направлении делается, когда люди понимают, что путем изменения записи закона они могут изменить сам закон, который доселе считался вечным и неизменным. Даже после того, как это открытие сделано, после краткого периода законодательного брожения, закон снова возвращается в фазу медленного развития посредством поступательного развития традиции, и лишь в период зрелости законодательной системы начинается стадия настоящего законотворчества.

Точно таким же стадиям развития следовало и масонское законодательство, и мы тем более должны ценить наш писаный закон, чем тщательнее изучена нами его история, пусть в масонской литературе превалирует и пользуется всеобщей популярностью радикально иной взгляд на наши законы. При рассмотрении ландмарок Маккей пишет в своей «Хрестоматии по масонской юриспруденции» (Гл. 2): «Наряду с неписаными законами, ландмарками вольного каменщичества, существуют и его писаные и утвержденные законы. Это так называемые «регламенты», вводившиеся в разное время общими ассамблеями, великими ложами и другими органами высшей власти в Ордене. По своей природе, они могут быть общими или местными».

Далее он пишет, что «Общий регламент есть такой законодательный свод, который был введен теми организациями, которые в свое время обладали всемирной властью в Цехе», и 1721 год для него становится поворотной точкой, после которой существование таких общих регламентов более невозможно, поскольку более не собирались ассамблеи, обладавшие всеобщими и всемирными полномочиями. В качестве подлинных полновластных актов общего масонского законодательства до 1721 года он указывает следующие:

1) Древние Йоркские конституции 926 года, которые он приводит в сокращенном виде с указанием, что они взяты из Хэлливельского манускрипта;

2) Конституции Эдуарда III, взятые из Конституций Андерсона 2-го издания;

3) Регламент 1663 года;

4) Древние заповеди при инсталляции, взятые из «Иллюстраций» Престона;

5) Древние заповеди при посвящении, также взятые из Престона;

6) Регламент 1703 года, взятый из Престона;

7) Регламент 1717 года, взятый оттуда же;

8) Регламент 1720 года, подлинный, принятый на квартальной сессии Великой ложи Англии 24 июня 1720 г.;

9) Заповеди, принятые в 1722 году, представленные Великой ложе Англии в 1721 году Андерсоном и Дезагюлье, принятые ею 25 марта 1722 г. и опубликованные в первом издании Конституций Андерсона от 1723 г.;

10) Общий регламент 1721 года, составленный Джорджем Пейном, великим мастером в 1720 году, принятый Великой ложей Англии в 1721 г. и также опубликованный в первом издании Конституций Андерсона.

Итак, как видите, нам предлагают выказать доверие этой подборке актов масонского законодательства как полностью соответствующей кодифицированному закону или новой поправке в писаный закон какой-нибудь современной американской великой ложи, но которая при этом датируется периодом с X по XVIII вв. Первым шагом к верному пониманию масонской юриспруденции будет полностью отвергнуть это предложение. Таких законодательных собраний, какие предполагаются описаниями в данных манускриптах, не было вплоть до 1717 года, и лишь в XVIII веке люди стали рассматривать как, по крайней мере, нормальный, хотя еще не вполне законный, вариант поведения составление законов с чистого листа.

Благодаря исследованиям Хьюэна, Гоулда и Бегеманна, мы сейчас знаем намного больше о старинных рукописных конституциях, чем было известно о них в 1859 году, когда Маккей составлял свою «Хрестоматию». В наши дни никакой серьезный масонский ученый не поверит в то, что эти конституции были «составлены в Граде Йорке в Год 926-й» или что, таким образом составленные, они были «рассмотрены, одобрены и утверждены в правление Генриха VI». Более того, ничем не подтвержденного авторитета Андерсона и Престона не хватит для того, чтобы неоспоримо засвидетельствовать законность первой хартии XVIII века. Мы видим здесь, таким образом, не единообразный свод законодательства, аналогичный зафиксированному в государственных уложениях, а запись традиции с конца XIV века, определенно основанной на более ранней устной традиции, медленно и постепенно менявшейся с каждой переписанной копией, но затем принятой за основу масонского закона в XVIII веке при возникновении системы великих лож. Другими словами, мы видим здесь неосознанное развитие в масонский доисторический период господства устной традиции декларативного законотворчества, когда в Средние века традиционные статьи регламентов были записаны, отобраны и исправлены несколько раз, а сами рукописи подвергались редакции и переписыванию, за чем последовало сознательное конструктивное законотворчество вследствие возникновения в нем потребности у Материнской великой ложи в начале XVIII века, а уже вслед за этим появилось бытовое закономерное законотворчество XIX века, достигшее высшей точки своего развития в Америке. Заключение Гоулда о том, что самый ранний из известных нам подлинных манускриптов нашего Ордена являет нам «гильдию, или братство, почитавшее науку, но не занимавшееся искусством каменщичества», кажется вполне обоснованным. В XIV веке это было «братство, где от традиции древнего его ремесла остались лишь воспоминания». Гоулд пишет далее, что «множество старинных законов или дисциплинарных правил раннего масонства устарели или упразднились… они вышли из употребления, пусть и сохранили значение для писаной и неписаной традиции общества» («Краткая история масонства»). Когда же в XVIII веке организованное масонство в форме великих лож стало всемирным институтом, эти традиции снова потребовалось ввести в обиход. Вместо того, чтобы, как ранее, зачитывать их вслух или давать зачитывать про себя новопосвященным, их решили превратить в свод законов общества с новыми ценностями и целями. Здесь Маккею не изменил инстинкт, когда он обозначил Общий регламент Пейна от 1721 года как поворотную точку. Почему же масоны второй половины XVIII века и первых трех четвертей XIX века настолько фундаментально обманывались в вопросе такой важности? Одна из причин, возможно, наиважнейшая, таится в общем представлении людей XVIII века о законодательстве и его сводах. Для начала XVIII век был веком абсолютных монархий. Локальные феодальные децентрализованные правительства средневековой Европы были сломлены и отмирали. В Англии уже Война Роз продемонстрировала, что коллективная безопасность требует чего-то покрепче, а Тюдоры и Стюарты довершили начатое, хотя сопротивление Стюартам и показало, что стержень у средневековой политики в современном мире все еще крепок.

Во Франции, во дни Людовика XIV заложившей модель для подражания всей европейской политики XVIII века, восторжествовала централизованная монархия. Римский «Corpus Iuris», составленный в VI веке в Константинополе, отражает византийские представления о законе как продукте воли монарха, и византийская теория права, истолкованная французскими авторами XVII–XVIII вв., настолько точно соответствовала всему тому, что представало взору людей того времени, что Римское право не нуждалось даже в иных логических оправданиях, чтобы представать пред всеми истинным воплощением разума. Это было время кодексов и законодательных программ. Тогда же заговорили о «кодексах» древнеанглийских королей и, соответственно, о традиционном праве англоязычных народов как о своде писаных законов, освященных временем. У историков завелась мода приписывать возникновение всех законодательных и политических институтов волеизъявлению того или иного правителя. Более оправданная точка зрения была выработана Гегелем и дополнена «исторической школой» в философии XIX века. Но эта научная волна не докатилась тогда до американской высшей школы, приобретая хотя бы какое-то значение в американской политической мысли лишь после Гражданской войны.

И снова: восемнадцатый век гордо именовал себя Веком Разума. Люди питали абсолютную веру в Разум. Они полагали, что могут достигнуть всего лишь посредством одного своего собственного разума, не входя в пустые и утомительные подробности. Более того, они твердо верили в то, что называли «естественным правом». Они считали, что то, что должно быть, и то, что есть, суть одно и то же; иными словами, предлагая и описывая нравственный принцип, которым должно управляться поведение людей, они тем самым, как они считали, предлагали и описывали также и аналогичный правовой принцип. Конечно, это приводило к путанице, где легко было смешать то, что должно было быть, с тем, что было в реальности, – а отсюда всего один шаг до путаницы между тем, чего кому-то хотелось бы, и тем, что должно быть. Поэтому подавляющее большинство исторических сочинений XVIII века вопиюще субъективны. Это a priori описания того, каким, по мнению данного автора, должен был бы быть ход истории, и посредством описания того, что должно было быть в прошлом, автор указывал, что должно было быть в его настоящем. Поэтому когда Гоулд пишет о Престоне, что тот был «масонским визионером, не связанным никакими принципами вроде привлечения источников и написавшим неимоверное количество воодушевленного мусора, где демонстрируются уровень легковерия и уровень самоуверенности, вряд ли могущие сравниться даже с таковыми у учредителей новых фирм или даже у горных инженеров нашего времени», – он всего лишь указывает на то, что Престон был верным сыном своего времени. Велика была потребность упрочить положение Великой ложи апелляцией к древности. Историческому методу нигде не учили. Все скорее полагались каждый – на свой личный разум, а за разум зачастую принимали воодушевление и устремление.

В этом свете первые десять из приведенных Маккеем примеров старинного писаного закона выглядят совсем иначе. Номера шестой и седьмой – это собранные Престоном своды, предназначенные для укрепления авторитета системы Великой ложи. Сформулированные им в этих «регламентах» правила являются порождением исключительно его времени. Что характерно, он заключает, что они определенно являются продуктом целенаправленного законотворчества и, насколько это вообще ему удавалось, пытается точно зафиксировать обстоятельства, время и место их принятия, точь-в-точь как любой историк XVIII века доверительно сообщает вам, что именно и кто именно говорил на военном совете несколько веков назад, и из глубин своего разума извлекает подробности интриг и заговоров, споров и обсуждений на военных советах и даже внутренних сомнений и диалогов королей и командующих с самими собой. Действительно, апокрифический характер так называемого «регламента 1703 года», который противоречит всему известному нам о масонстве XIV–XVIII веков, был заметен даже Маккею, который попытался оговорить это противоречие в соответствующей сноске. Остальные четыре – это отличные примеры законодательной декларации существующего права с минимальными изменениями или законодательной инновации с целью описания новых ценностей и выполнения новых задач.

В наше время писаный закон Цеха в любой его отдельной юрисдикции (который Маккей называет «местным регламентом») состоит из четырех основных элементов: 1) конституции великой ложи, которые обычно составляются и подвергаются время от времени изменению, сохраняясь, таким образом, в организованной, систематической форме, которая во всем аналогична законодательству Союза [американских штатов], а также существует практика внесения в этот законодательный свод изменений путем принятия поправок и дополнений к той или иной статье; 2) постановления великой ложи, принятые по результатам обсуждения прошений от Мастеров отдельных подчиненных ей лож или от самих этих лож; 3) указы великого мастера и 4) ответы и разъяснения великого мастера на доведенные до его сведения вопросы или решения великого мастера по вопросам, представленным ему Мастерами лож в связи с проблемами, поставленными перед ними в их отдельных ложах. Для лучшего понимания этой системы нам вновь следует обратиться к Римскому праву, в котором разрабатывались эти законодательные нормы и названия для них, которые до сих закреплены за соответствующими понятиями как в государственном, так и в масонском праве. Римский император создавал и провозглашал закон конституцией (постановлением), декретом (решением), эдиктом (указом) и рескриптом (письмом). В рамках теории права он обладал на это правом и властью постольку, поскольку при его восшествии на престол римский народ наделял его этой властью особым законодательным актом. В рамках политической теории вплоть до времен Диоклетиана римское государство официально было республикой. Высшая власть в ней принадлежала римскому народу. Император был всего лишь «принцепсом» – «первым из граждан», которому римский народ передавал на время свою верховную власть посредством законного акта в особых обстоятельствах. Позднее, уже в Византийской империи, императора стали рассматривать как хранителя высшей власти и источник закона. Но в классические времена он просто пользовался властью, переданной ему державным римским народом по его воле и на определенный срок. Соответственно, римский народ мог в своем законодательном собрании принять некое уложение (lex), а император, пользующийся делегированной ему властью, мог принять закон. То, что он таким образом постановлял (constitutio) переданной ему законодательной властью, так и называлось – «конституцией», то есть «постановлением». Так что в Римском праве конституция – это правило, установленное законодательным актом.

Точно то же самое происходит и с масонскими конституциями. Только у нас законодательная власть в каждой юрисдикции Братства принадлежит великой ложе. Поэтому все то, что великая ложа устанавливает и провозглашает как законное правило, является конституцией в силу ее законодательной власти. В конце XVIII века, когда обретшие высшую власть народы начали принимать для себя основные законы, фиксируя государственную и правительственную системы и налагая ограничения на некоторые правительственные органы, слово «конституция» стало применяться для описания этих действий обладающих высшей властью народов. Так оно вошло в широкое употребление в Америке и чуть меньше – в других странах в качестве определения высшего основополагающего закона, которому должны подчиняться и соответствовать всякого рода акты и правила различных ветвей правительства или общественных организаций; эта концепция произрастает из обстоятельств колониального правления в Америке до Революции, когда исполнительные и законодательные акты должны были соответствовать колониальным хартиям. В масонском законодательстве сохраняется первичное значение этого термина, ориентировочно – до конца XVIII века, когда никто еще слыхом не слыхивал ни про какие современные писаные политические конституции.

Другим способом, которым римский император создавал и провозглашал новый закон, было его решение по вопросам, представленным ему на рассмотрение в качестве апелляций или определенным им самолично. Они назывались декретами. Происходило это оттого, что римский магистрат не имел власти выносить суждение непосредственно властью закона. Это могли делать только судьи (judices) и арбитры (arbitratores), избираемые для данного дела, подобно тому, как общее право требует вынесение вердикта избранным жюри присяжных в качестве основания для вынесения суждения. Однако при этом магистрат имел право решать некоторые дела extra ordinem (вне процедуры) и выносить декрет, и это право вместе с другими правами римских магистратов передавалось народом императору при его восшествии на престол. В масонстве власть выносить решения по апелляционным делам как атрибут высшей власти, – поскольку так она рассматривается с тех пор, как все позабыли, каким образом она перешла к римским императорам, – принадлежит великой ложе, к которой перешла высшая власть в масонстве с XVIII века.

Еще одним способом, которым римский император создавал и провозглашал новый закон, был его эдикт, или указ. Власть издавать эдикт изначально принадлежала высшему магистрату республики и использовалась обычно преторами или юристами-магистратами. Строго говоря, эдикт первоначально был извещением магистрата о его предполагаемых действиях по исполнению им его обязанностей. Это было нечто вроде платформы кандидата на выборах – только после выборов, – откуда граждане могли узнать, чего ждать от вновь избранного или назначенного чиновника. Но очень быстро и легко она превратилась в закон, управляющий исполнением обязанностей магистрата, и когда власть магистрата передавалась императору, власть издавать эдикт оказывалась на практике властью издавать общие распоряжения по вопросам управления. В таком виде термин использовался во французском общем законодательстве XVII–XVIII вв., как раз в то время, когда формировалось и формулировалось масонское законодательство. В том же смысле этот термин используется и в масонстве. Эдикт является административным документом общего характера, в отличие от судебного постановления, который предписывает способ проведение того или иного организационного процесса или же предписывает масону или масонам определенное поведение в отношении административных органов Братства. Хорошим примером могут служить эдикты, издаваемые великими мастерами разных юрисдикций в последнее время против использования в ложах шифрованных текстов ритуалов.

Наконец, римский император мог создавать и провозглашать законы рескриптом. Рескрипт, или письмо, был документом, содержавшим ответ императора на вопрос, поставленный перед ним судьей или магистратом, рассматривавшим то или иное дело, в связи с этим делом. По правилам внутренней политики классического Рима, судьи, рассматривавшие дело, должны были обращаться по спорным вопросам судебной теории или практики к особым юрисконсультам. В имперском Риме император считался самым сведущим юрисконсультом, и естественным исходом более ранней практики стало безальтернативное обращение непосредственно к нему за разъяснениями по спорным юридическим вопросам. Эта практика перешла в каноническое законодательство, и папские рескрипты имеют непререкаемую власть, равно как такое понятие было хорошо известно и в континентальной Европе XVIII века. Естественно, оно перешло в масонскую практику вместе с другими институтами того времени, когда в период формирования системы великих лож мирового масонства возникла острая потребность в выработке универсальной всемирной юридической практики. Решения великих мастеров, являющиеся ответами на поставленные перед ними вопросы, вполне могут называться рескриптами, точно так же как их общие административные распоряжения могут называться эдиктами. Они являются не решениями в юридическом смысле, а скорее авторитетными мнениями самого авторитетного юрисконсульта Цеха, действующего в течение срока своего избрания. Поскольку это всего лишь частные мнения, абсолютно верно, что во многих великих ложах принято регулярно выслушивать мнения великого мастера по различным вопросам для их одобрения. Его постановления, напротив, такому одобрению не подлежат. По всей видимости, Маккей прав, придерживаясь той позиции, что постановления великого мастера не могут или, по крайней мере, не должны никем более рассматриваться и утверждаться. В рамках правовой теории это можно объяснить следующим образом: мнение великого мастера по юридическому вопросу, отраженное им в ответе на вопрос, принимается во внимание, а вынесенное им суждение приобретает конституционную силу с одобрения великой ложи, или, в случае отклонения этого суждения, оно не приобретает силы закона на будущее, в то время как какое-то иное суждение по данному вопросу такую силу приобретает.

Примечательно, что из четырех форм создания и провозглашения закона, использовавшихся римскими императорами, две применимы к современным великим ложам и две – к современным великим мастерам. В поздней Римской империи все формы высшей власти принадлежали императору. Как писали в «институциях» – древнеримских начальных учебниках и хрестоматиях по праву, «его воля имеет силу закона». Но во времена формирования масонского права наряду с концепциями времен императорского Рима, знакомыми всем образованным людям того времени по сочинениям разных авторов на основе кодексов Юстиниана, англичанам был хорошо известен и другой набор концепций. Память о противоборстве с королями династии Стюартов была еще очень свежа, и в ходе той борьбы английские юристы возродили и переосмыслили множество идей, принадлежавших к эпохе Плантагенетов. Так британская конституция XVIII века образовалась как продукт наложения того, что считалось тогда новейшими идеями и институтами, на более ранние и радикально противоположные идеи и институты средневековой Англии. В результате баланс достигался фактически исключительно по праву обычая, праву прецедента и из почтения к традиционным каналам взаимодействия между властями и магистратами, обладавшими большими полномочиями в области юридической теории. Постепенно практика проложила новые каналы взаимодействия, а прецеденты укрепили их. Абсолютно тот же самый принцип наблюдается в становлении англо-американского масонского законодательства. Законотворчество путем издания общих регулирующих документов, или конституций, равно как и власть принимать судейские решения по апелляционным делам вместе с чрезвычайными полномочиями по провозглашению подобных решений законами стали функциями великой ложи. А более практические административные функции издания эдиктов и того, что, по всей справедливости, можно назвать рескриптами, отошли к великому мастеру. Вряд ли их можно назвать полномочиями, как в общем праве, в том же смысле, в каком используются всеми признанные, по обычаю, прерогативы, которые Маккей намеревался установить повсеместно в качестве ландмарок. Вне всякого сомнения, законодательная власть великой ложи может вмешаться в их исполнение, как это в ряде случаев и делалось, и изменить или сократить их список. Но примечательно, что имея постоянно перед глазами пример разделения властей в американском государственном праве, американские масонские юристы смирились с традицией и выработали систему законодательства, построенную на радикально иных принципах, а точнее, на юридических привязках к Древнему Риму.

Прямое намеренное законотворчество посредством конституций является наиболее заслуживающим нашего внимания типом масонского законотворчества. Мэйн пишет, что «ключевым фактором в механизме современных государств является энергия законодательства». Конечно, он настроен весьма скептически как юрист. Он сомневается, и вполне обоснованно, что существует возможность добиться посредством существующего закона хотя бы малой части того, чего с полной уверенностью ожидают добиться инициаторы новых законов. Но вера простолюдина в эффективность законотворчества законодательного органа безгранична, и нет ничего, что свидетельствовало бы о возможном спаде нескончаемого потока ежегодных законодательных инициатив нашей официальной законодательной машины. За этим явлением стоит множество причин. Но одна из них обладает особым значением для масонства, ведь именно она стоит за точно таким же чрезмерным рвением к законодательному законотворчеству во многих наших юрисдикциях. Теория, гласящая, что закон есть выражение воли правителя, что правящая демократия, или ее представители, или делегаты от ее имени, могут создавать законы простейшим путем претворения своей воли в данный конкретный момент времени в главы и разделы, сопровождая их волшебными словами «ввести в действие», будто бы оправдывающими все написанное под ними, возникла вследствие применения к освобожденным народам законодательных идей, выработанных во времена абсолютных личных монархий. Воля императора имела силу закона, посему и воля народа должна в этом случае иметь силу закона. Но здесь у нас путаница. Император нес перед своими подданными ответственность за рациональное использование своей воли, коль скоро он волеизъявлял закон. Власть придавать провозглашению своей воли силу закона не освобождала его от обязательства измерять разумом содержание этих заявлений. Недаром наши отцы осознавали это и старались так ограничить законотворчество, чтобы получить защиту от своевольных и субъективных действий законодателей посредством Билля о правах. Но эта защита действует только в очень ограниченном пространстве. Пока господствует теория о законе как воле, поток законодательных инициатив не прекратится.

В американском масонстве царит фактически та же самая ситуация, в общих чертах, как было описано выше, и по той же причине. Для начала, все мы выросли на той теории, что всеобщая воля, или воля группы, достаточно большой, чтобы представлять собой большинство, является, по своей сути, законом и нуждается лишь в механическом акте получения законодательского штампа, чтобы стать законом по своей форме. Очень легко перенести эту концепцию на любую другую ситуацию, где употребляется слово «закон». Существует ли масонский закон? Если да, то в таком случае он должен провозглашаться волей масонского правителя. Кто у нас выполняет функции масонского высшего правителя? Вот пусть он идет и оправдывает свое существование созданием законов. Такие логические построения приводят к смешению проявления воли как средства и проявления воли как цели. Средство создания закона – это провозглашенная воля правителя. Но цель создания закона – не в том, чтобы позволить правителю провозглашать свою волю. Цель = в том, чтобы сохранить ценности и обеспечить соблюдение интересов. Деликатный процесс взвешивания ценностей и каталогизации, оценки и баланса интересов предстоит осуществить тем, кто затем готов наблюдать, как созревает тема, по которой впоследствии будет провозглашена воля.

В масонстве нет своего Билля о правах, вообще ничего подобного нет, кроме горстки едва намеченных заповедей под титулом ландмарок, и фактически нечем защититься от закона: так как же нам выстроить защитные барьеры от буйства ревностных, энергичных, амбициозных масонских законодателей? Законных препонов для них не существует. Но некоторые, и самые священные, жизненные интересы не защищены ничем, кроме нравственности, и тем не менее им почти ничто не угрожает. Например, взаимные требования мужа и жены друг к другу относительно общества друг друга, любви и привязанности остаются между ними двоими, и ничто их не обеспечивает, кроме нравственного чувства окружающего их общества. Поэтому можно задаться вопросом: насколько далеко распространяются наши средства фокусировки нравственного чувства всего Цеха на масонских законодателях и достаточно ли их для того, чтобы они стали надежным источником нравственного контроля. Одно из таких средств, немало нам помогавшее в других случаях, – это отчет Комитета по корреспонденции, в котором во многих юрисдикциях содержится обзор нововведений в законодательстве масонского мира, равно как и их критика и контекст в рамках общих теорий масонского права. Конечно, отчет отчету рознь. Но, в общем и целом, они представляют собой бесценное хранилище документов масонского права. Более того, любой ревнитель масонских законодательных инноваций, несомненно, остановится хотя бы на минуту, осознав, что то, что он отстаивает, вполне может уже быть рассмотрено, обосновано или отвергнуто в той необъятной массе текстов, разобраться в которых поможет ему кто-нибудь из ветеранов составления или чтения отчетов Комитета по корреспонденции.

Еще одно ограничение придет со временем как итог распространения масонского образования. Нет ничего догматичнее невежества. Более широкое и глубокое знакомство с масонскими историей, философией и правовой традицией определенно сделает наших законодателей осторожнее, умнее и эффективнее. Сравнительное изучение масонского законодательства, такое же, как началось по инициативе альманаха «The Builder», определенно может стать немалым вкладом в разумное законотворчество в нашей среде, где библиотеки еще слишком малы, а законодатели слишком энергичны. Но важнее всего то, что мы обязаны хранить верность принципам масонства. Вспомним формулу Краузе: «Закон есть сумма внешних условий жизни, измеренных разумом». Нашим мерилом должен стать разум, а не воля, и недаром все символы и наставления нашего Цеха красноречиво учат мере и ограничению.

В заключение позвольте мне повторить то, с чего я начал. Я не имел намерения рассуждать о законах Цеха в целом или в какой-либо отдельной его юрисдикции. Я скорее намеревался порассуждать о том, в какой мере вообще позволительно говорить о таком понятии, как масонская юриспруденция; какие у нас есть под рукой материалы, чтобы вообще говорить о некоем организованном своде знаний, который можно было бы назвать наукой масонского права; какие общие принципы могут лежать в основе такого свода знаний, если он существует, и в особенности какие из проблем общечеловеческой науки права могут быть обнаружены в законодательной системе Цеха, какие их решения могут быть в ней применены. При условии тщательного изучения масонская юриспруденция предлагает величайшие возможности, до которых мы только начали постепенно добираться. Ревностный масон-ученый, решающий подобные задачи точно так же, как решал бы задачи обычного права, вдумчиво вчитывающийся в протоколы великих лож, как он вчитывался бы в судебные дела, пользующийся нашими текстами, как он пользовался бы учебниками права, толкующий нашу традицию так же, как он толковал бы тексты писаной традиции, именуемой нами общим правом, не только получил бы воздаяние сторицей, но и сослужил бы великую службу масонству, претворив в реальность масонскую юриспруденцию.

Статьи

Причины различий в ритуалах

То, что между ритуалами существуют различия, отлично известно всякому путешествующему масону. Еще до входа в ложу в иностранной юрисдикции, по лицам членов опросного комитета, по неуклюжим попыткам сличить и сравнить две разные системы ведения работ, при том, что ни одна из сторон не может, да и не хочет вдаваться в объяснения, а в самом себе каждый из участников уверен на сто процентов, становится понятно, что здесь что-то определенно не так. В особенности часто это встречается в такой жизненно важной сфере, как опознавательные знаки и слова. В одних юрисдикциях священное слово произносят по буквам и слогам или частям, а проходное слово – по слогам или частям. В других юрисдикциях проходное слово сообщают целиком, а священное – по буквам и слогам. И если наш масонский путешественник отправится на Европейский континент и найдет там себе ложу, признаваемую нашими масонскими властями, он, вполне вероятно, узнает там совершенно новое для себя и непонятное слово-заменитель. Но даже мирно живя по эту сторону океана, он может зайти в чужую ложу и обнаружить там иное число офицеров, чем он привык видеть в своей родной юрисдикции, а также он, вполне вероятно, увидит там совершенно иной, чем в его материнской ложе, ритуал открытия и закрытия работ, и далее будет постоянно отмечать отличия в ритуале то там, то тут.

Пример с открытием и закрытием работ – один из самых ярких, и его будет достаточно для иллюстрации моего тезиса. В некоторых юрисдикциях принято открывать ложу в степени Ученика, или Подмастерья, или Мастера, по необходимости, и сразу провозглашать ложу открытой в этой степени. В других юрисдикциях считают, что это неправильно и что ложу нужно последовательно открывать во всех трех степенях. Впрочем, после этого работы могут проводиться в любом градусе в любой последовательности. А закрытие проводится во всех трех градусах в обратном порядке. В третьих юрисдикциях работы в каждой из степеней должны быть ритуально открыты и закрыты отдельно от работ в других степенях в тот же день.

Вполне закономерно возникает вопрос: какова причина этих различий, равно как и всех прочих различий в ритуалах, которые могут прийти на ум? Обобщения всегда опасны, но я рискну предположить наличие шести основных причин этого явления.

Вот они:

– Масонство было принесено в эту страну в те времена, когда в самой Англии ритуал еще только формировался.

– В масонстве Соединенных Штатов в ранний период их истории было несколько первостепенных и второстепенных центров, откуда распространялись разные версии полученных из Англии ритуалов.

– Раскол между «Древними» и «Современными» в Англии во второй половине XVIII века привел к формированию двух разных ритуалов – снова как раз в период создания американского масонства, а позднее эти ритуалы перемешивались своими отдельными элементами в разных градусах, что приводило к появлению разных вариантов в разных юрисдикциях.

– Только в конце XVIII века – в Англии и в начале XIX века – в Америке начали почитать за доблесть точное знание ритуала; более того, в Англии до сих пор нет единого общеупотребительного ритуала, и две школы работают согласно каждая – своим традициям, переданным им учителями масонства первой половины XIX века.

– Новые великие ложи создавались в нашей стране из объединений местных лож, патенты которым выдавали разные государства и штаты, и в этих союзах царило смешение всех возможных ритуальных форм.

– В каждой юрисдикции после образования великой ложи, когда она становилась независимой высшей властью, утверждался собственный ритуал, который либо сохранялся в той форме, в какой составившие ее отдельные ложи получили его, либо переписывался, чтобы никому не было обидно, поскольку великая ложа имеет на это полное право.

С другой стороны, немалое влияние на наш ритуал оказали два объединяющих фактора, а именно принятие ритуала Балтиморского конвента (1843) и ревностная пропаганда традиции Уэбба братом Моррисом[81] в середине XIX века. Эта традиция и пропаганда Морриса стали особенно важны и действенны вследствие введения отдельных должностей Великих Лекторов (Grand Lecturers), или Великих Хранителей Работ (Grand Custodians of the Work), как их по-разному называют в разных юрисдикциях. Эти два фактора более или менее приостановили внесение разнобоя в наши ритуалы. Также они способствовали постепенной стандартизации работ в отдельных ложах, зафиксировав их в той ритуальной форме, в которой застал их (или сам составил) первый избранный или назначенный там Великий Лектор. Ведь рано или поздно любой исследователь американского масонского ритуала сталкивается с тем, что зачастую довольно радикальные изменения ритуала бывают связаны с личными пристрастиями того или иного властного Великого Лектора.

Более подробно изучая различия в ритуалах, узнаешь, что из тринадцати первых штатов некоторые получили свои ритуалы в переходный период – в 1723–1738 гг., когда ритуал, собственно, только формировался и, можно сказать, был незафиксированным, а другие получили ритуал в период великой схизмы, когда две конкурировавшие в Англии великие ложи имели разные – и тоже конкурировавшие – ритуалы.

Говоря об организованном масонстве в Америке до 1738 г., в его ранние годы, мы сталкиваемся с феноменом, так сказать, спонтанных лож. Нужно помнить, что вплоть до начала периода великих лож в 1717 г. не существовало никакой четкой и жесткой административной структуры масонства, известной в наши дни. Любая группа масонов, собравшаяся в любом месте и в любое время, могла открыть свои работы и назвать себя масонской ложей без всяких патента или хартии. После основания в Лондоне Великой Ложи ей еще потребовалось какое-то время на то, чтобы утвердиться в качестве высшей власти и положить конец практике открытия спонтанных лож, вместо этого обратив несколько самых стабильных из них в «ложи незапамятных времен» под своей властью. Посему – при всем почтении к просвещенной юридической точке зрения нашего Весьма Достопочтенного Великого Мастера, изложенной в «Протоколах» за 1914 г., – из истории никоим образом не следует, что есть какой-либо иной способ проверить законность спонтанной ложи, существовавшей до 1738 г., кроме простого факта, что она сумела «проскочить» и выжить. В особенности заставляет нас заниматься детальным рассмотрением этого феномена неоспоримый факт существования некой совершенно явно спонтанной ложи в Филадельфии в 1731 г., у которой сохранились протоколы с 1731 по 1738 гг. Вполне вероятно, что ложи такого рода были в то же время и в Вирджинии. И есть основания полагать, что в этом Содружестве организованному масонству под властью Великой ложи Англии предшествовали спонтанные ложи того же происхождения, которые, впрочем, не стали постоянными именно вследствие учреждения Великой ложи.

Первой структурой организованного масонства в Америке под властью Великой ложи Англии, как вы все знаете, стала Великая ложа Св. Иоанна в Бостоне, учрежденная в 1733 г. Эта великая ложа стала крайне важным центром масонства для всей страны. Также масонство, уже в организованной лондонской Великой ложей форме, попало в Джорджию в период до 1735 г.; в Пенсильванию – из Массачусетса в 1734 г.; в Южную Каролину – из Англии в 1736 г. и из Массачусетса в 1738 г. Итак, к 1738 г. в дополнение к спонтанным ложам старого образца в двух-трех колониях еще в четырех колониях утвердилось новое английское масонство под эгидой Великой ложи, причем, за исключением одной это были все те же колонии, где уже было масонство старого образца. Но этот период с 1723 по 1738 гг., первый период истории американского масонства, был периодом переходным, периодом борьбы Великой ложи Англии за контроль над масонством. Лишь к 1738 г. закончилось время лож и масонских собраний образца XVII века, и система из трех градусов, которую мы знаем так хорошо в наше время, по всей видимости, утвердилась повсеместно.

Все прочие масонские организации тринадцати колоний, которые не были упомянуты выше, созданы в период великой схизмы, в которой участвовали в Англии великие ложи «Современных» и «Древних» в 1747–1813 гг. Нет необходимости упоминать, что в общем и целом ритуал у обеих великих лож был одним и тем же. Но между их вариантами существовал и ряд различий в деталях, в частности, ритуал «Древних» был значительно более продолжительным, многословным и цветистым. В Массачусетсе и Южной Каролине были две великие ложи – «Современных» и «Древних» – под эгидой великих лож «Современных» и «Древних» Англии, и трения между этими юрисдикциями отражают соперничество между великими ложами непосредственно после Революции. В Пенсильвании были и великая ложа «Древних», и отдельные ложи под эгидой «Новых». Нынешняя великая ложа этого штата представляет собой продукт соединения этих элементов. В Вирджинии отдельные ложи обоих типов соединились, чтобы создать нынешнюю великую ложу.

Но Массачусетс был крупным центром распространения масонства и до слияния. А также Массачусетс, Пенсильвания и Вирджиния были главными центрами распространения масонства после слияния. Если представить себе, как происходило слияние ритуалов в разных степенях в этих разных юрисдикциях, сразу становится гораздо понятнее причина расхождений в этих ритуалах. Было бы слишком долго сейчас подробно рассуждать о появлении масонства в каждой из тринадцати первых колоний. Достаточно будет сказать, что из четырех центров первой величины Массачусетс как распространитель масонства представлял собой, в первую очередь, источник «современного» масонства под эгидой старейшей в мире Великой ложи, хотя современное масонство Массачусетса является продуктом смешения элементов традиций «Современных» и «Древних». Пенсильвания и Вирджиния распространяли смесь традиций «Современных» и «Древних». Северная Каролина была чисто «современной» юрисдикцией, и ее великая ложа была создана союзом отдельных лож «Современных», частично под эгидой английской Великой ложи, а частично учрежденных из Массачусетса. В общем и целом, влияние «Современных» на формирование раннего американского масонства было доминирующим.

Вторая группа юрисдикций представляет собой последствия распространения масонства из первоначальных центров в тринадцати первых штатах. Это Мэн, который получил масонство из Массачусетса после слияния; Вермонт – от Великой ложи «Древних» в Массачусетсе до слияния; Огайо – из Массачусетса, из Коннектикута от юрисдикции «Современных» и из Пенсильвании; Индиана – из Огайо и Кентукки, который после слияния представлял и Вирджинию; Мичиган – от Великой ложи «Древних» Канады и из Нью-Йорка, который с самой Революции был чисто «древним»; Кентукки – из Вирджинии; Теннесси – из Северной Каролины, чисто «современной» юрисдикции; Алабама – из Северной Каролины, Южной Каролины и Теннесси; Миссисипи – из Кентукки, из Теннесси, представлявшего Вирджинию, и из Северной Каролины; Луизиана – из Южной Каролины, Пенсильвании и Франции; Флорида – из Джорджии и Южной Каролины; Миссури – из Пенсильвании и Теннесси, что представляло тогда собой слияние традиций Пенсильвании и «современного» масонства Северной Каролины; Округ Колумбия – из Мэриленда (слияние «современного» масонства из Массачусетса и напрямую из Англии с «древним» масонством из Пенсильвании) и из Вирджинии. В этой группе для нас более всего важны Огайо и Миссури как новые центры распространения масонства на континенте.

Третья группа представляет собой результат дальнейшего распространения масонства на запад, и здесь снова ритуалы английского происхождения подвергались смешению и редактуре в разных градусах. Это Висконсин – получивший масонство, в основном, из Миссури; Миннесота – из Огайо, Висконсина и Иллинойса; Айова – из Миссури, однако испытавшая сильное влияние Парвина[82], выросшего в Огайо и ревностно отстаивавшего соединенный общий ритуал; Арканзас – из Теннесси и Миссисипи на основе традиций Северной Каролины и Вирджинии; Небраска – из Иллинойса, Миссури и Айовы, но всё это – под сильным влиянием Великого Хранителя Работ из Огайо; Канзас – из Миссури; Оклахома – из Канзаса, то есть они оба работали по ритуалам, порожденным смешением традиций Пенсильвании и Северной Каролины; Техас – из Луизианы; Северная и Южная Дакота – из Миннесоты и Небраски. Также есть примечательная группа, чьи ритуалы в разных своих градусах раскрывают прямое или косвенное влияние Миссури и Огайо: Монтана, получившая ритуалы из Небраски, Канзаса и Колорадо; Вайоминг – из Небраски и Колорадо; Колорадо – из Канзаса и Небраски; Юта – из Монтаны, Канзаса и Колорадо.

Четвертая группа охватывает тихоокеанское побережье. Калифорния получила масонство из Округа Колумбия, из Коннектикута и из Миссури, создав отдельную Великую ложу Калифорнии в 1850 г. Ее ритуалы представляли собой смесь традиций Коннектикута, Миссури и Вирджинии, но в тех обстоятельствах они также обросли местными дополнениями. Невада – в 1865 г. и Орегон – в 1851 г. получили свое масонство непосредственно из Калифорнии; Вашингтон – в 1858 г. из Калифорнии через Орегон. Итак, в первой группировке рассмотренных штатов прослеживаются четыре типа юрисдикций.

Традиция «Современных» в ритуалах различных градусов прослеживается в Нью-Гэмпшире, Род-Айленде, Коннектикуте, Северной Каролине и Джорджии. Из них Нью-Гэмпшир и Род-Айленд получили ее непосредственно от Великой ложи «Современных» Массачусетса, хотя в каждом из этих штатов были и местные ложи «Древних». Коннектикут и Северная Каролина берут начало от английской Великой ложи «Современных» и массачусетской Великой ложи «Современных», хотя в Коннектикуте учреждала свои ложи и массачусетская Великая ложа «Древних». Джорджия берет начало из Англии. Старинная массачусетская Великая ложа Св. Иоанна до слияния является истоком для значительной части юрисдикций в этой группе, потому что она была главным центром масонства в Соединенных Штатах, и ее влияние – особенно через Северную Каролину и Вирджинию – во многом предопределило общий «современный» характер масонства в этой стране при его зарождении.

Вторая группа представляет наследие «Древних» в чистом виде, и это, конечно, Нью-Йорк, где масонство после Революции развивалось под эгидой английской Великой ложи «Древних», и Нью-Джерси, получивший ритуалы из Нью-Йорка. Эта группировка не оказала фактически никакого влияния на распространение масонства в других юрисдикциях, за исключением того факта, что она повлияла на ритуальную традицию Уэбба, поскольку он был возведен в Мастера в ложе, работавшей по патенту «Древних» и начал свою активную работу в Братстве в Нью-Йорке.

Третья группа представляет собой смесь ритуальных элементов «Современных» и «Древних». В эту группу мы включаем Великую ложу Массачусетса, куда оба типа элементов попали непосредственно из Англии, и Великую ложу Южной Каролины, куда они оба попали как напрямую из Англии, так и из Массачусетса. Южная Каролина оказывала лишь небольшое влияние на последующее распространение Цеха в нашей стране, отчасти за счет прямой пропаганды, но в основном – за счет сочинений д-ра Маккея[83].

Четвертая группа представляет юрисдикции, чьи ритуалы являются продуктами смешения традиций «Современных» и «Древних» с иными элементами. Особого внимания здесь заслуживает Пенсильвания, которая получила из Массачусетса ритуалы обеих английских традиций, а также использовала иные элементы неясного происхождения. Вирджиния получила обе традиции и напрямую из Англии, и из Массачусетса, но также пользовалась элементами неясного происхождения. Эти два штата пользовались огромным влиянием в деле распространения масонства на Американском континенте. Мэриленд, владевший смесью элементов «Современных», полученных из Массачусетса и Англии, с масонством пенсильванского образца, пользовался небольшим влиянием, а Делавэр, владевший смесью английского ритуала «Древних» с пенсильванскими элементами, не пользовался никаким.

Перейдем теперь ко второй группировке штатов, о которых говорилось выше: она может быть разделена на четыре меньшие группы. Первая представляет влияние, в основном, «Современных». Здесь можно выделить Огайо и то, что можно смело назвать юрисдикциональной «семьей Огайо»; северокаролинский элемент и большую «северокаролинско-пенсильванскую семью», а также Теннесси, получивший ритуалы напрямую от Северной Каролины, абсолютно «современной» юрисдикции, и сыгравший существенную роль в распространении масонства на север и запад. Во второй группе будет Мичиган, сыгравший лишь незначительную роль в распространении масонства. В третьей группе – Мэн, Вермонт и Флорида, знаменующие собой смешение масонства «Древних» и «Современных»; Мэн и Вермонт – за счет влияния Великой ложи Массачусетса, Флорида – за счет слияния при ее учреждении лож, учрежденных Джорджией и Южной Каролиной. В четвертой группе будут юрисдикции, представляющие смешение традиций «Современных» и «Древних» с чужеродными элементами. Это пенсильванский элемент в северокаролинско-пенсильванской семье и ее миссурийской подсемье, а также вирджинийский элемент в ритуалах Кентукки, Иллинойса и калифорнийской семье.

Что касается третьей группы штатов, упомянутых выше, то нам следует отметить, как я уже писал выше, то, что я называю северокаролинско-пенсильванской семьей, где мы наблюдаем смесь доминирующего «современного» элемента с другим – полученным в результате смешения традиций «Древних» и «Современных». Далее, миссурийская подгруппа этой северокаролинско-пенсильванской семьи включает в себя Висконсин, Айову, Канзас и Оклахому, а огайо-миссурийский вариант наблюдается в Айдахо, Монтане, Колорадо и Юте. Третьей здесь выступает группа, производная от первых двух с некоторыми привнесениями извне. В этой группе чувствуется сильное влияние Огайо при, в основном, все равно «современном» наполнении. Это Миннесота, Небраска и обе Дакоты. Наконец, есть калифорнийская семья ритуалов, преимущественно «современная», по своему наполнению, но с определенным влиянием смешанного ритуала «Древних» и «Современных»; к ней принадлежат Калифорния, Невада, Орегон и Вашингтон.

Другими словами, пытаясь прояснить положение вещей немного с другой стороны, можно сказать, что элемент традиции «Древних» преобладает в Нью-Йорке, Нью-Джерси, Делавэре и Мичигане. Он был более сильным элементом при смешении традиций в Массачусетсе, и до сих пор это хорошо заметно в ритуальных версиях Мэна, Вермонта, Южной Каролины, Вирджинии и Пенсильвании. Но есть и вторичный элемент «Древних», который встречается в том, что можно назвать «вирджинийской семьей» ритуалов, в Кентукки, Иллинойсе, а также в калифорнийской семье. Есть и небольшие следы влияния «древних» в Пенсильвании и северокаролинско-пенсильванской семье в целом.

Традиция «Современных», в основном, преобладает в Нью-Гэмпшире, Род-Айленде, Коннектикуте, Северной Каролине, Джорджии и Огайо. Это доминирующий элемент в «семье Огайо», северокаролинско-пенсильванской семье, а следовательно – в миссурийской подсемье, пользуясь нашим термином, и в калифорнийской семье. В целом, если бы в развитие американского масонства не вмешивались бы иные факторы, кроме направления распространения, оно сейчас было бы гораздо ближе к масонству «Современных» в Англии середины XVIII века, чем к современному английскому масонству, которое после слияния приняло для своих работ тексты со значительным влиянием пространного и цветистого ритуала «Древних».

Итак, мы увидели, что первой причиной различий в ритуалах является то, что они передавались из уст в уста из разных масонских центров, и уже в этих центрах представляли собой причудливую смесь элементов самых разных ритуалов. Также немаловажно, что даже в этих центрах ритуал лишь гораздо позднее был зафиксирован в современном смысле слова. Наше современное видение ритуала как текста, который похвально знать наизусть, который зафиксирован, неизменен и во всех ложах одинаков до слова, до точки над «i», стало возможным лишь с конца XVIII века, когда верховная власть великих лож наконец окончательно утвердилась повсеместно и у каждой из соперничавших великих лож появился свой отдельный ритуал. В значительной мере мы обязаны этим видением Престону, усердно трудившемуся над составлением, пропагандой и повсеместным насаждением в ложах своих наставлений. После наставлений тенденция к единообразию охватила и сами ритуалы, и постепенно масонской добродетелью стало считаться знание ритуала дословно наизусть. Для нас это уже обыденность. Но это не было обыденностью всегда, что наглядно демонстрирует пример д-ра Оливера.

Отец Оливера был Мастером ложи в Петерборо в 1801 г. Он был знаменит, о чем неоднократно писали многие современники, точным и доскональным знанием ритуала. Тот факт, что в 1801 г. это считалось особой доблестью, между тем как в наше время мы привыкли ожидать этого от каждого брата в степени Мастера, по крайней мере, если он занимает офицерский пост, говорит само за себя. Но еще важнее, что Оливер, прошедший полный курс обучения у своего отца в духе этой традиции зазубривания, развил эту концепцию далее, как своей работой в ложах, так и своими сочинениями (в особенности там, где идентифицирует ландмарки с ритуалом), утверждая, что долг всякого усердного масона – в том, чтобы знать ритуал наизусть. Коль скоро еще в 1801 г. Досточтимый Мастер ложи, который хорошо знает ритуал, был английским масонам в диковинку, нам ясно, как сильно могли различаться между собой в деталях устно переданные в разные американские юрисдикции разными людьми в разное время разные варианты одного и того же ритуала Великой ложи Англии.

Также нужно понимать, что вследствие распространения этих ритуалов в Новом Свете из разных масонских центров в разное время через посредство разных людей число различий в деталях, иногда весьма существенных, только нарастало. Так, в период с 1733 по 1770 гг. Великая ложа «Современных» Массачусетса учреждала отдельные ложи в Нью-Гэмпшире, Род-Айленде, Коннектикуте, Пенсильвании, Мэриленде, Вирджинии, Северной и Южной Каролине. Вполне можно предположить, что уже тогда ритуалы во всех этих юрисдикциях содержали небольшие различия. Наверняка масонов, назубок знавших ритуал, в тех краях было не больше, чем в то же время в Англии, а какого-то контролирующего ритуал центрального органа просто не существовало. Ясно, что происхождение из одного истока в XVIII веке не гарантирует единообразия ритуала. Престон и его последователи ввели в Англии правило выучивать ритуал и хорошо его знать, а в Америке общее внимание к деталям ритуала и необходимости знать его наизусть привлек Уэбб, разделяющий с Альбертом Пайком лавры крупнейшего американского ритуалиста. Уэбб активно работал в период с 1797 по 1819 гг., но лишь к 1825 г. общим правилом стало продуманное, критичное, аналитическое и детальное знание ритуала. Даже поколение спустя, во время возрождения интереса к ритуалу вследствие деятельности Морриса, оказалось, что в ряде юрисдикций каждая ложа творила что хотела со своим ритуалом, и никто ей в этом был не судья.

К 1825 г. масонство настолько широко распространилось по континенту, что великие ложи были учреждены в Мэне, Вермонте, Огайо, Индиане, Мичигане, Кентукки, Теннесси, Алабаме, Миссисипи, Луизиане, Миссури, Иллинойсе и Округе Колумбия. Некоторые из этих юрисдикций, например, Огайо и Миссури, ревностно распространяли масонство далее. Другими словами, центры распространения масонства второго порядка начали формировать ранее всеобщей детальной фиксации ритуала, и этим вторичным центрам пришлось самостоятельно вырабатывать собственные формы ритуала, как это делали центры первого порядка примерно в то же время или чуть ранее. То есть когда на свет появлялись юрисдикции «третьего поколения», основанные масонскими центрами «второго поколения», совершенно не факт, что они получали при рождении те же ритуалы, что и их «родители», и это еще если не упоминать обо всех сложностях, неизбежно сопряженных с устной передачей традиции. Те, кто занимался распространением масонства в Америке в первой половине XIX века, конечно, больше были озабочены его содержанием, чем формой. Устная передача, бесспорно, ответственна, например, за чередование в ритуалах благозвучного архаичного «wittingly» (сознательно) и более привычного «willingly» (добровольно). Но на нее никак нельзя списать не менее часто встречающееся чередование «wayfaring man» (странник) и «seafaring man» (мореход), или полный разнобой в подробностях поисковой миссии Подмастерьев, которые бывают абсолютно разными по всей Америке. Об этом можно сказать только то, что передававшие ритуал имели общее представление о сюжете и последовательности событий, которые нужно было разыгрывать в лицах, равно как и могли более или менее точно восстановить диалоги, но они и понятия не имели о точных формулировках и поэтому каждый раз сообщали иные подробности, чем в прошлый раз. Вот и еще одна причина различий. При переносе работ из одного места в другое не было никакой уверенности в том, что традиция будет передана далее точно в том виде, в каком она была получена.

Подводя итоги вышесказанному, нужно отметить, что 1) ритуал, полученный масонами в разных частях этой страны в разное время из Англии, не обязательно был одним и тем же, и зачастую его варианты значительно разнились между собой; 2) ритуал, передававшийся из одного и того же масонского центра в этой стране в разные другие города в разное время, особенно в XVIII веке и первой четверти XIX века, тоже не был одним и тем же, зачастую разнясь во множестве важных деталей; 3) полученный таким образом ритуал не всегда оставался в той же форме, в какой был получен, но вследствие несовершенного способа передачи и исполнения, который превалировал вплоть до начала деятельности Уэбба и Морриса, а также Балтиморского конвента, по внесению строгого порядка и единообразия в ритуальный текст, широкое разнообразие и несовпадение в деталях ритуальных текстов были не просто частыми, но были повсеместной нормой. Соответственно, когда установилась сеть Великих Лекторов, многое попало в зависимость от личных предпочтений тех, кто первыми занял эти посты, и готовности великих лож следовать их указаниям. К сожалению, многие ревностные братья, занимавшие посты Великих Лекторов, были суровыми догматиками и старались всеми силами усовершенствовать ритуал на основе собственного анализа, а не просто зафиксировать в неповрежденном виде то, что получили от основателей.

Все вышесказанное, конечно, можно применить в качестве объяснения и оправдания различиям в ритуалах, которые касаются использования тех или иных слов, фраз, даже целых абзацев и диалогов. Но вряд ли этими доводами можно объяснить такие существенные и сущностные различия, как разные опознавательные знаки и слова, офицерские должности в ложе и ритуалы открытия и закрытия работ. Чтобы понять их причины, нам следует вспомнить, что при стандартизации ритуалов во второй половине XVIII века требовалось не только приводить к единообразию, но и отбирать, и отсеивать. Исполнение ритуала, в отличие от простой коммуникации[84], требует не просто упоминания деталей, но и практического производства этих деталей. Отличие вы поймете моментально, как только сравните в любой юрисдикции изложение легенды третьего градуса в наставлении степени с самой посвятительной церемонией, подразумевающей «оживление» этой легенды в лицах.

За объяснением следует обратиться к истории. Свидетельства из Древних Заповедей и дневников XVII века, в которых те, кого принимали в масоны, делали об этом заметки, абсолютно четко демонстрируют, что обычной практикой в XVII веке было сообщать кандидату «всё масонство» за один раз. Максимум, что там наблюдалось, – это разделение одной церемонии на несколько частей, и уж никак не несколько степеней с отдельными церемониями для каждой. Эти части отражают структуру самого раннего ритуала, который был поделен на две части: 1) прием в Ученики и 2) перевод и подъем Ученика в степень Подмастерья или Мастера. Основанная на большом количестве свидетельств наиболее правдоподобная гипотеза гласит, что две известные нам сейчас степени Ученика и Подмастерья являются результатом разделения надвое содержания старинной степени Ученика, в то время как степень Мастера символической ложи и степени Царской Арки или Избранного и Совершенного Вольного Каменщика (в зависимости от устава), то есть те степени, где сообщается Истинное Слово, представляют собой результат разделения надвое содержания старинной степени Мастера, то есть той степени, по посвящении в которую человек считался полноценным и полноправным масоном. У нас есть предостаточно документальных свидетельств для того, чтобы утверждать, что в XVII веке все эти церемонии проводились за один раз, причем без разыгрывания в лицах ритуала во всех подробностях, а так, как в наше время довольно часто проводят посвящения в высшие степени: кандидат приносил торжественное обязательство, ему сообщали опознавательные знаки и слова, а потом зачитывали Древние Заповеди вместе с Легендой Цеха и тем, что в наше время принято называть символическими наставлениями.

После появления «нового масонства» этот образ действий, судя по всему, превалировал еще долгое время. Так, в дневнике д-ра Стьюкли[85] за 6 января 1721 г. написано, что в этот день его приняли в масоны, причем, он был первым кандидатом за многие годы. Он пишет: «С большими трудностями нашли мы достаточно членов для проведения церемонии». Если даже в 1721 г., через четыре года после возрождения, при наличии в Лондоне не менее чем четырех лож и Великой ложи, было трудно найти достаточно масонов, которые знали бы ритуал настолько хорошо, чтобы провести его над д-ром Стьюкли за один раз, то ясно, что у Великой ложи было множество других дел, в частности, по насаждению своей власти и единого всеобщего порядка, который, конечно, постепенно утверждался везде, но в общем, а не в деталях. Часто цитируемый старинный брат, который в свое время написал Дермотту, что Пейн (второй Великий Мастер), Дезагюлье и их соратники были создателями современного масонства, определенно имел для этого веские основания, потому что они в свое время зафиксировали в деталях ритуал Великой ложи «Современных», который в более ранее время соблюдался лишь в общем. Это поясняет, почему во всем мире три степени цехового масонства сходи в общем, но так непостижимо разнятся в деталях.

Но вернемся к системе степеней. Здесь я могу лишь свести воедино свидетельства их истории. Первое: отсутствие единообразия совершенно очевидно для всего периода ранней истории Братства до 1738 г. Протоколы Великой ложи демонстрируют, что она приказывала – где могла, умоляла – где неуместно было приказывать, и своим собственным примером пыталась насадить единообразие, пусть даже в ней самой ритуал еще только формировался и был изменчив. Вплоть до 1730 г. нет никаких упоминаний о системе из трех степеней, и даже в тот год в оправдательном памфлете Мартина Клэра, написанном в пику «Масонству в разрезе» Причарда[86], мимоходом упоминается, что в масонстве всего две степени. В ранней масонской литературе, а именно в Конституциях Андерсона (1723), Речи Дрейка (1726)[87] и Древних Заповедях, обычно говорится о двух степенях – Ученика (Apprentice), после 1723 г. чаще «Введенного Ученика» (Entered Apprentice) и Подмастерья (Fellowcraft) или (а не «и») Мастера (Master). То, что слова «Подмастерье» и «Мастер» были в то время синонимами, однозначно подтверждается протоколами лож, свидетельствами современников и вообще всей литературой этого периода. Ритуал состоял из двух «частей», как они их называли: 1) Ученическая часть и 2) Мастерская часть. Исполнением второй части ритуально довольно часто пренебрегали, просто сообщая кандидату официальные таинства устно, как это часто делают в высших степенях в наши дни. Следует помнить, что во всех основных частях и элементах все три степени остались теми же, что в самом начале. Древность всех элементов всех степеней была неоднократно подтверждена – равно как и внесенные в разное время изменения в способ работы в них. В период 1723–1738 гг. появился «новый способ сообщать старые таинства» путем разделения Ученической части надвое, присвоив одной части название степени Ученика, а второй – степени Подмастерья, а Мастерской части было отведено место в степени Мастера. Первые записи об этом найдены в Шотландии и датированы 1735 годом, хотя множество шотландских лож, судя по их протоколам, много лет спустя все еще продолжали работать по старинным правилам. В Ирландии этот процесс начался в 1738 г., после второго издания Конституций Андерсона. В Англии завершение этого процесса констатировал сам Андерсон в 1738 г., между тем как Клэр в 1730 г. все еще использовал фразеологию былых времен. Так или иначе, но новые обычаи укоренились в Англии за указанные выше восемь лет.

Позвольте повторить: все сказанное ни в коей мере не призвано бросить тень на древность степени Мастера или, как ее называли раньше, на Мастерскую часть. Я просто хотел сказать, что все детали церемонии, на необходимости точного исполнения которой в наше время настаивают все великие ложи во всем мире, в действительности сформировались в период между 1723 и 1738 гг., а в американских великих ложах – и того позже. Что же касается древности самой степени, то я переадресую вас к пространному рассмотрению этого вопроса Бр. Боллом в «Ars Quatuor Coronatorum», и там неоспоримо доказывается, что то, что известно нам под названием «третьего градуса», существовало задолго до эпохи великих лож, однако затем, пользуясь его словами, «испытало продолжительный упадок интереса к себе, и его символы подверглись искажению, их смысл был, по большей части, забыт, между тем как сама степень, называвшаяся в те времена «Мастерской частью», впервые удостоилась упоминания как отдельная степень в документе, на котором проставлена весьма четко дата – 1723 год». К сожалению, те, кто отстаивал фиксированный ритуал во второй половине XVIII столетия, не имели достаточного образования, чтобы восстановить смысл этих символов, исправить искажения или сами избежать внесения искажений и путаницы в свои ритуалы. И точно так же мы американском масонстве, по тем же причинам, вносили в ритуалы уже собственные искажения и путаницу. Некоторые искажения можно отследить до источника, как, например, описание памятника в третьем градусе, что является ошибкой, анахронизмом, добавленным Уэббом. Весьма заслуженная критика Альберта Пайка, изложенная им в первых трех главах «Морали и догмы», пусть она и основана целиком и полностью на размышлениях о научном символизме, совершенно точно применима к истории символов цехового масонства и их толкованию позднейшими авторами.

Если столько времени потребовалось для того, чтобы привести ритуалы степеней к единообразию, стандартизировать их во всех деталях и зафиксировать результат, то разве можно было ожидать, что менее значимые вопросы найдут свое окончательное решение до наступления эры местных великих лож, каждая из которых будет обладать всей полнотой власти для принятия решений? Соответственно, многое перешло в разряд постоянной темы для обсуждений и споров, хотя вполне могло быть решено и урегулировано во всех англоязычных ложах мира, если бы союз между «Древними» и «Современными» состоялся бы до Революции, или если бы Революция не положила конец гегемонии английских великих лож и не оставила американские великие ложи наедине со всеми проблемами, которые им пришлось решать самостоятельно и каждой – по-своему.

Вот яркий пример – оказание «великих почестей» (grand honors), то есть «особые жесты и знаки, которыми Цех выражает почтение, горе или радость по особо важным случаям». Обычно пишут, например, Маккей, что великие почести бывают двух видов – тайные (private) и открытые (public). Далее он пишет, что «тайные великие почести в масонстве исполняются способом, известным только Мастерам, поскольку они могут исполняться только в ложе Мастеров». И исполняются они, продолжает Маккей, только в четырех случаях: «При освящении масонского Храма, учреждении новой ложи, инсталляции вновь избранного Мастера или приеме в Храме в ходе официального визита Великого Мастера или его Заместителя». Он продолжает, говоря, что «они исполняются во время всех этих церемоний в знак почтения и радости». Потом он подробно описывает открытые великие почести, которые также называют «погребальными», объясняя их смысл. В его изложении все это выглядит убедительно и понятно. Но есть и несколько замечаний:

– Во многих великих ложах почести великому мастера оказываются при помощи знаков той или иной степени.

– В некоторых юрисдикциях знаки степеней считаются тайными великими почестями.

– В некоторых юрисдикциях последовательность трижды три, на которую явно намекает Маккей, относится к открытым великим почестям.

– В некоторых юрисдикциях вообще отрицают великие почести, тайные или открытые.

Эти особенности американского ритуала, о которых пишет Маккей, совершенно не известны в Объединенной великой ложе Англии. Но церемония, при которой руки поднимают вверх и бьют себя в грудь, описанная Маккеем, имела место на масонском погребении Джеймса Андерсона в 1739 году, как о том пишут газеты того времени. Репортер был крайне потрясен увиденным и всё описал очень подробно. Но есть и юрисдикции, в которых эта церемония радикально отличается от описанной. Это яркий пример случая, когда единая ритуальная практика не была утверждена во всех юрисдикциях, и каждой приходится самостоятельно принимать решение, использовать ее или нет. Наверняка «Руководство» Уэбба и «Энциклопедия» Маккея сыграли роль стандартизаторов для целого ряда юрисдикций.

Эти примеры можно приводить бесконечно. Но я, кажется, и так сказал вполне достаточно для иллюстрации своего тезиса. Полезно было бы в этом случае провести параллели с американским законодательством. После Революции мы получили общее право Англии в качестве основания для американского права. Но общее право Англии все еще не было окончательно сформулировано в момент передачи нам во многих важных правовых аспектах. Например, торговое право было четко сформулировано лишь несколько лет спустя. Лорду Мэнсфилду[88] предстояло еще потратить много лет на то, чтобы превратить корпус торговых уложений в часть гражданского законодательства. При лорде Хардвике в XVIII веке начало выкристаллизовываться право справедливости, но процесс этот завершился лишь в первые десятилетия XIX века во время долгого пребывания лорда Элдона на посту королевского Канцлера, а Джеймс Кент из Нью-Йорка разделил с ним лавры первооткрывателя[89]. Таким образом, формирование общего права длилось на протяжении жизни целого поколения после Революции, параллельно в Англии и в Америке, и многое мы создали сами и по своим лекалам, а многие наши штаты создали нечто свое – по-разному. То же самое происходило и в масонстве. В качестве основания мы получили английское масонство XVIII века. Но само это английское масонство не было в то время чем-то четко определенным, зафиксированным, однородным и неизменным. Очень много где оно все еще формировалось, и когда мы разорвали с Англией масонские связи одновременно со связями политическими в 1776 году, великий стандартизирующий документ – «Иллюстрации» Престона – только что сошел с печатного станка. Мы многое делали параллельно с Англией в деле фиксации ритуала в деталях. Каждая из наших великих лож что-то делала самостоятельно и по-своему в оформлении благородной легенды, дошедшей от Средневековья до XVIII века, который, верный своей главной идее Просвещения, решил взять ее, восстановить в подлинном блеске и очистить от искажений, вкравшихся в нее за долгие годы устных пересказов без ритуальной проработки – зачтения без воплощения.

Введение в масонский символизм

Еще не так давно образованный человек мог заключать в себе все знания своего края. В последнюю четверть XVIII века Престону казалось вполне достижимым собрать все человеческое знание за все времена и изложить его основные принципы простому неподготовленному слушателю в трех лекциях-наставлениях. В конце того же века всеобще признанным было мнение, что ученый юрист одними лишь своими размышлениями способен самостоятельно выработать полный и исключительный кодекс для управления всеми людьми во всякое время и повсеместно. И тогда и позднее совершенно серьезно авторы издавали труды, призванные стать компендиумами всего полного и совершенного вселенского знания. В XIX веке человеческое мировоззрение радикально поменялось. Реакция на период безбрежной веры в разум, порожденный эпохой Возрождения, привела человечество в эпоху разделения наук, мелкого дробления знания, разбиения поля образования на крошечные делянки, застолбленные отдельными учеными. На месте всеобщих схем мирового знания появились отдельные и разделенные герметическими стенками каморки самостоятельных наук, самодостаточных и самоценных, каждая из которых покоится сама на себе и убеждена в том, что внутри самой себя имеет собственную критику.

Все знание последнего века несет на себе отпечаток этой концепции каморок, разделенных герметическим переборками. Но особенно сильно пострадало масонское знание. Ведь современное масонское знание зародилось в XVIII веке, и ему оставалось еще пройти несколько промежуточных стадий развития, между тем как оно также оказалось, совершенно внезапно для себя, герметически отделенным от всего остального мирового знания и разделенным внутри себя на маленькие каморки. Так у нас появились масонская история вне общего исторического метода, масонская философия вне общего течения человеческой мысли, масонский символизм вне общечеловеческой психологии. Нигде так не нужен слом перегородок, чтобы впустить внутрь воздух и свет извне, как в масонском образовании, – и этот процесс все чаще становится заметен в окружающем мире. Гоулд[90] немало поработал в этом направлении на ниве масонской истории. Но в области масонского символизма эта работа еще не проделана. Нам нужно рассматривать эту область науки как фазу в развитии всеобщей науки о символах; нам нужно заложить ее основание не только в области масонской истории, не только в области истории посвятительных обрядов и мистерий, но и в области психологии.

Символы – это видимые объекты, которые, кроме своего непосредственного и точного значения, представляют для ума еще и нечто, не изображаемое ими, но понимаемое по ассоциации с ними, некое идейное содержание, предполагаемое символами, но не воплощаемое ими. Считается, что они бывают двух типов: естественные и конвенциональные. Первое из этих определений используется в значении «рациональные» и относится к тем символам, которые апеллируют к природному разуму и таким образом достигают своей цели даже среди необразованного населения. Между тем конвенциональные символы основаны на традиции и апеллируют только к знающим ее. Первые могут быть новыми, а могут и не быть. В любом случае, они основаны на аналогиях, ассоциируемых с идеями нашего времени, как, например, свет, который считается символом знания или истины, черный цвет – символом траура и т. д. Но понятно, что зачастую в подобных случаях наличествует только прочная традиционная ассоциация, не обязательно являющаяся таковой для всех людей в отсутствие традиции. Следовательно, хорошо известные символы с легкостью могут заимствоваться и применяться для новых целей, и так было, как замечали многие, при заимствовании многочисленных языческих символов позднейшими христианскими церквами. Таким образом, переход из одного вида символов в другой осуществляется довольно легко. Традиционные или конвенциональные символы основаны скорее на ассоциации по обычаю, чем по осмыслению, с объектом, который они символизируют. Изначально все они были, без сомнения, естественными символами. Но после того, как обстоятельства, определившие выбор именно их символами, изменились, устойчивая ассоциация с символизируемым объектом, поддерживаемая традицией, позволяет им продолжать функционировать в качестве символов. Множество масонских символов именно таковы, по своей природе, например, геометрический план ложи, воплощающий мир, или все масонские триады, которыми полнится каждый ритуал, – они воплощают совершенство.

Естественные символы не нуждаются в изучении и описании. Но коль скоро аналогии, на которых строятся традиционные, или конвенциональные, символы, обычно постепенно перестают воздействовать на нас, а идеи, подразумеваемые ими, забываются и теряют нечто важное в своем применении на практике, их изучение и описание, исследование их истории и попытки восстановить, хотя бы отчасти, область их применения представляют собой искусительно обширное поле для исследований. Исследователя масонства особенно влечет к этому полю, потому что символы – чуть ли не самое ценное в нашей традиции. Наши церемонии в основе своей аллегоричны и символичны, в них символы используются всеми и всегда. Чтобы извлечь из этих символов максимум пользы, их необходимо изучать. Соответственно, помимо увлечения чистой наукой для масона изучение символов имеет и практическую сторону, притом что символизм во все века считался, и справедливо, одним из главных источников масонского знания.

Психологи обычно выводят символизм из ассоциаций. Но кое-кто из них ищет и более глубинные связи между явлениями. Так, Лотце[91] пишет о символизме в искусстве: «Мы вновь переживаем в объекте движение, произведшее его. Символы определенно ассоциируются с символизируемыми объектами. Но многие ощущали здесь некую симпатическую связь, которой не встретишь в случае обычных ассоциаций. Писали, что здесь присутствует обволакивание объекта личной идеей наблюдателя, что обеспечивает ему более тесное сближение с ним, чем подразумевается термином ассоциация». Это противоречие в самой психологической основе символизма рассматривается, в основном, в контексте эстетики, и полученные выводы вряд ли могут быть непосредственно применены к области масонского символизма. К сожалению, никто из масонских ученых не поднимал еще этот фундаментальный вопрос в своих работах по символизму.

Другая область знания, во многом основанная на изучении символов, – это логика. Здесь теорию символов изучали довольно подробно, особенно в связи с проблемой природы знания. Так, Лейбниц разделяет интуитивное и символическое знание. Но используемое им слово «интуитивное» обманчиво. Лейбниц взял его в первоначальном, этимологическом значении, имея в виду то знание, которое мы получаем об объекте, глядя на него, рассматривая его. Соответственно, этим термином он описывает всё знание, которое мы получаем непосредственно через свои физические чувства и которое поступает от них прямо в наше сознание. Символическое знание, напротив, есть такое знание, которое мы не можем получить непосредственно через чувства и которое должно, таким образом, быть нам представлено (represented) особым образом. Исследователи логики постулируют, что мы способны усвоить нечто путем прямого свидетельства наших чувств, например, усвоить, что такое квадрат или шестиугольник, но не способны таким же образом понять, что такое хилиагон, то есть тысячеугольник. Если кто-то будет оспаривать это утверждение, просто предложите ему попробовать отличить визуально тысячеугольник от тысяче-и-одна-угольника. Подобные концепции могут быть познаваемы нами лишь символически. Это верно для всех больших чисел, скажем, для скорости света (186000 миль в секунду) или для расстояния до солнца (91000000 миль), – все они далеко за пределами нашего воображения. То есть говоря про них, мы говорим про бесконечность, про ноль, про Ничто. Здесь нет ничего, что могли бы воспринять наши чувства, и сознание наше не способно отобразить такие концепции, как «немыслимое», «непостижимое», «невозможное», о которых мы постоянно рассуждаем. О них можно рассуждать лишь символически.

Таким образом, символы позволяют нам познавать то, что мы не можем познавать напрямую посредством чувств, и удерживать в уме, обрабатывать в сознании то, что не может быть прямо и непосредственно представлено уму. Посему символы играют важную роль в любой нашей деятельности. Искусство в значительной мере символично, оно стремится представить нам посредством символов то, что мы не можем усвоить напрямую. Религия также пользуется символами «как чувственными эмблемами духовных действий и объектов». Ритуал символичен, как символичны и религиозные таинства в одном из своих смысловых аспектов. В этом аспекте религия зачастую использует искусство. Ведь поскольку объект религии незрим и неощутим, существует очевидная потребность «поддержать воображение с помощью чувственных объектов, могущих служить подходящим средством материализации духовного»[92]. Даже архитектура церквей символична. Эти здания не просто приспособлены для выполнения определенных функций. Сама форма этих зданий призвана выражать некое духовное содержание этих функций.

Так же важны символы и в совершенно практических сферах. Значительные области математики символичны, по своей сути. Химия полна символов. Даже в биологии мы постепенно приходим к мысли, что род и вид суть символы, посредством которых мы оказываемся способны отобразить знание о не до конца еще определенных типах в этой вселенной, наполненной бесконечно разнообразными отдельными существами.

Не менее значимую роль играют символы и в общественных науках. В законах примитивных племен символы используются повсеместно, поскольку примитивный человек не владеет абстрактными идеями развитой законодательной системы, они выше его понимания. Он не может представить себе тяжбу о некой абстракции, которую мы называем собственностью, поэтому на заре Римского права на суд магистрата приносили немного почвы со спорного участка, и стороны состязались между собой за символическое владение им, а магистрат судил их. Если оспаривалась собственность в виде отары овец, то приносили клок шерсти с овцы из этого стада, и стороны боролись за него, и так далее. В качестве символа права на собственность у римлян выступало копье, и об использовании того же символа германцами пишет Тацит. Всем масонам известно, каким иудейским символом нужно пользоваться для обозначения выкупа или искупления[93]. По нашему собственному закону, официальная церемония перехода собственности на землю путем передачи владения или вступления во владение носит и в высшей степени символический характер, и мы снова говорим о символическом владении, когда речь заходит о передаче в дар путем, скажем, вручения ключа, посредством которого новый владелец получает действительное право управлять собственностью.

Точно так же и в науке управления символы используются для того, чтобы представить человеческому уму идею державы, позволить ему уяснить абстракцию под названием «государство», представить ему некий зримый признак власти. Король есть символ. Его образ, его вензель, его подпись воплощают государство для тех весьма многих, кто способен удержать в сознании понятие власти и прав Георга, Альфонсо или Виктора Иммануила, в то время как абстрактная идея государства как такового предстает перед их умами довольно смутно. Точно в том же контексте мы говорим о верности флагу, любви к флагу и т. д., в действительности думая и говоря о зримом символе, а не о незримых и неосязаемых понятиях, которые он воплощает собой. Точно так же мы говорим о Дяде Сэме и Джоне Булле – как о символах абстрактных понятий «американского или английского народа». Социология занимается детальным исследованием церемониальных институтов как средств общественного контроля. Все они носят символический характер. Почести, коронации, инаугурации, инвеституры суть внешние признаки чего-то незримого и неощутимого. Профессор Росс[94] пишет: «Красота, драматизм или сенсационность способствуют запечатлению события в памяти, но церемония, преобразующая чувства, призвана быть осмысленной. Она призвана привлекать внимание к тому, что обычно от него ускользает, напоминать о значении, которое зачастую забывают, тем самым раскрывая всю полноту смысла всего предпринимаемого».

Таковы области использования символов. Они позволяют нам рассуждать абстрактно, раздвигать границы нашего познания значительно дальше области того, что мы способны узнать прямо и непосредственно через свои чувства, представлять себе неимоверно значимые для нас вещи, незримые и неощутимые, посредством зримых символов. Они позволяют правительству сообщать народу понятие о своей реальности. Они позволяют обществу осуществлять необходимый контроль, представляя народу внешние церемониальные формы абстрактных принципов, сообразно которым тот должен управляться, чтобы вести жизнь, управляемую разумом. С другой стороны, символы подвержены искажениям и злоупотреблениям, и многие из них проникли также и в масонский символизм. Главное злоупотребление сводится к тому, что очень часто символы заставляют безрассудных путать сам символ с тем, что он означает, полагать, что между ними существует в реальности какая-то иная связь, кроме той связи, которая сформирована в абстрактном мышлении наблюдателя. Это легко может привести к номинализму, породить веру в то, что реалии заключены в данных им именах, что узнавая имя чего-либо, тем самым ты познаешь сам объект, а рассуждая об именах, ты рассуждаешь об объектах. «Нет привычки опаснее для ученого или читателя, – пишет Уильям Джеймс, – чем принимать слова за вещи»[95]. Перечитайте наше наставление степени Подмастерья – и вы увидите, как оно переполнено определениями. И во всех прочих подобных случаях мы наблюдаем, что невозможно освоить предмет, лишь заучив и повторяя наизусть абстрактные определения его элементов.

Другое злоупотребление символами наблюдается в той идее, что символ не только помогает просто усвоить некий предмет, но и тем самым получить над ним власть. В своей грубейшей форме мы видим это в ведовстве, когда колдун делает восковую фигурку своей жертвы и истыкивает ее иголками в надежде причинить своей жертве мучения в виде ревматических болей. В высшей своей форме это явление наблюдается в метафизике, и Уильям Джеймс пишет об этом: «Метафизика всегда шла довольно примитивным путем. Вам известно, как люди во все времена жаждали запретной магии, и вам известно, какую огромную роль в магии всегда играли слова. Имея его имя, вы можете контролировать его дух и имеющиеся у него силы… Вселенная, таким образом, всегда представала природному уму своего рода загадкой, ключ к которой следовало искать в неком просвещающем или наделяющем силой слове или имени. Этим словом называли принцип Вселенной, а владеть им – значило, владеть всей Вселенной… Материя, Разум, Абсолют, Энергия, – все это его различные имена. Овладев ими, можно успокоиться. Вы достигли цели своего метафизического пути». Многие так изучают и символизм, сознательно или бессознательно, словно добираясь до первоначального значения символов и раскрывая их историю, или их подлинный смысл, при помощи логического или мистического подхода, можно заполучить своего рода контроль над реальностью, некую власть над Вселенной.

После этого предисловия о символах вообще можно перейти ко введению в масонский символизм, а точнее – в первичное использование символов, а затем – к философскому использованию символов, тем самым прокладывая путь к изучению собственно масонского использования символов как итога всего перечисленного выше.

Примитивное общество прибегает к символам для решения четырех задач: 1) передача сообщений, 2) передача наставлений, 3) общественный контроль и 4) контроль над природой. До появления письма и алфавитов люди пользовались идеограммами и иероглифами, достигающими своей цели за счет того, что сами их очертания напоминают зрителю предмет, о котором они должны сообщить ему, пусть и чисто символически. Так, китайский иероглиф со значением «ссора» представляет собой упрощенное изображение двух женщин под одной крышей. Символизм играет гораздо большую роль в человеческой психологии, чем мы привыкли думать. Значительная часть всего того, что мы делаем бессознательно, символична. Действительно, психологи уверяют, что наши сны в значительной степени символичны.

Неразвитый, примитивный ум, неспособный к абстрактному рассуждению, бессознательно прибегает к символам. А примитивное обучение протекает исключительно посредством подражания или символизма. Что не достигается простейшей имитацией учителя, то достигается представлением символа и истолкованием его. Так, первобытные племена вводят мальчика в состояние взрослого посредством символических церемоний, наставляющих его в той истине, что мальчика больше нет, и на его месте и вместо него встал, заново родившись, мужчина, облеченный соответствующими мужчине правами и обязанностями. Выросшие из этих традиций первые тайные общества добавили к символическим церемониям особые церемониальные облачения и атрибуты. Одна из фаз этого пути развития символов привлекла внимание множества масонских ученых. Неоднократно говорилось, что древние пользовались символами как для наставления посвященных, так и для сокрытия тайн от непосвященных. Особенно много пишет об этой стороне древних символов Альберт Пайк. Вне всякого сомнения, этот элемент в древних обрядах присутствует. Однако вряд ли верным будет настаивать на том, что мы можем представить конкретные и очевидные примеры такого использования символов, потому что мы не в том положении, чтобы судить об этом. Практически никогда, глядя на символ, нельзя с определенностью судить о том, как его надлежит толковать и как его толковали в прошлом. Такие более очевидные примеры можно найти в символизме более поздних времен, например, во французском масонстве XVIII века, которое наставляло в абсолюте свободы мысли под видом символа борьбы за свободу прохода – и этот символ хорошо известен свидетелям определенного ритуала и в наши дни. Вполне вероятно, что этот подход столь же древен, сколь древни сами символы.

В первобытном обществе символы использовались преимущественно в качестве средства общественного контроля. Первобытный человек склонен забывать о власти в отсутствие зримых ее символов прямо перед глазами. Он склонен забывать о своем долге, если этот долг не представлен ему явно и зримо. Закон и порядок как абстрактные понятия ни к чему его не обязывают. Символы призваны удерживать эти понятия постоянно в его сознании. Боги должны быть явлены ему в виде идолов, статуй, – иначе он не станет их почитать. Короче говоря, нравственность, религия и управление получают и удерживают контроль над его сознанием, в первую очередь, при помощи символов. Поэтому символизм был отлично развит у первобытных племен, и в первобытных тайных обществах можно встретить не один и не два символа, о которых мы привыкли думать и говорить как о чисто масонских.

Набравшись уверенности в себе вследствие упомянутых выше значительных достижений, в значительной степени, за счет использования символов, первобытный человек замахнулся на большее, рассчитывая таким же точно образом начать контролировать внешнюю для него реальность. Эта попытка управлять символизируемым объектом посредством его символа дала нам не только магию и первые, грубые зачатки метафизики, но и первые, не менее грубые, зачатки медицины. В первом случае подразумевался поиск единого и единственного простейшего первичного принципа природы, заключенного в скорлупу некого символа, овладение которым позволило бы владельцу управлять силами природы. Во втором случае имелся в виду поиск основополагающего принципа болезни как таковой или определенной отдельной болезни, также заключенного внутри некого символа, посредством овладения которым стало бы возможно управлять течением болезни. Для первобытного человека оккультизм был серьезным практическим занятием. Он рассматривал его как мы сейчас рассматриваем физику или, например, изучение электричества. Для него это было средство накинуть на природу узду и заставить ее служить его целям. Мы делаем огромную ошибку, пытаясь в наши дни приписать какой-либо иной, более глубокий смысл первичным символам этого рода.

Переходя к разговору о символизме в философии, мы можем начать с пифагорейцев. Пускай мы не имеем морального права в иных, нежели чисто ритуальные, целях обращаться к нему как к «нашему древнему другу и брату», мы как масоны все равно не можем не испытывать чувства духовного родства с Пифагором, потому что именно он призвал символизм на помощь космологии. До Сократа основной вопрос философии сводился к тому, чтобы овладеть первичной основой, или базисом, всех вещей, которая преодолела бы изменчивость и время, проследить, как эта основа видоизменяется, превращаясь в отдельные вещи и затем возвращая их снова в себя, также посредством видоизменения. Милетская школа искала первооснову всех вещей в той или иной стихии, или элементе. Атомисты искали ее в неделимых первичных составляющих материи. Элеаты находили ее в единстве в природе. Гераклит полагал, что нашел это начало в понятии постоянного ритмичного потока, то есть изменения. Решая ту же проблему, пифагорейцы заключали, что эту постоянную и неизменную сущность, которую ищут все мыслящие люди, надлежит искать в числе. Они утверждали, что в отличие от изменчивых вещей, постигаемых опытом, числа, по своему содержанию, обладают ценностью, не подверженной времени, что они вечны, безначальны, бесконечны, неизменны и недвижимы. Таким образом, по их мнению, числа обладают качествами единства и постоянства, которых искали элеаты, а также ритмическим порядком, который желал найти Гераклит. Они нашли внутреннюю суть Вселенной в математических соотношениях, особенно в числах, и поскольку их решение было более абстрактным, чем у милетцев, легче воспринималось воображением, чем у элеатов, было подано гораздо яснее и четче, чем у Гераклита, оно и стало пользоваться гораздо большей популярностью.

Но решение пифагорейцами основного вопроса космологии сразу перешло в область символизма. Ведь в противопоставлении предельного и беспредельного они практически сразу обнаружили противопоставление четных и нечетных чисел и немедленно уравняли его с противопоставлением совершенного и несовершенного, добра и зла. Предельное они аналогически соотнесли с нечетным, совершенным и добром, а беспредельное – с четным, несовершенным и злом. При этом они полагали, что и то и другое совмещается в числе один, обладающем свойствами и четного, и нечетного числа, и вся Вселенная в совокупности всех своих противоположностей обретала в этом числе гармонию и единство. Другими словами, они рассматривали Вселенную как гармонию чисел и, вооружившись этой идеей, стремились привести порядок вещей в соответствие с системой чисел, приписывая основополагающим понятиям любой сферы знаний то или иное число и, с другой стороны, приписывая каждому отдельному числу, особенно первым десяти, определяющее значение в той или иной области реальности. Виндельбанд[96] пишет: «Фантастическая природа символической интерпретации, в которую они впадают… не должна мешать нам видеть, что тем самым предпринимается попытка признать обязательный порядок вещей, который можно распознать и выразить концепциями, найти начальное основание этого порядка в математических концепциях». Одним словом, пифагорейцы старались осознать и представить Вселенную посредством математических символов. Так они заняли за служенное место в истории человеческой мысли. Но в наше время у нас есть гораздо лучшие средства осознания и представления Вселенной. Вряд ли мы окажем хорошую услугу пифагорейцам, если станем бездумно пересказывать букву их учения, словно она обладает самодостаточной ценностью для нас, между тем как ее истинное значение для нас состоит в передаче их духа и их подхода к решению основного вопроса философии. Давайте рассматривать современные вопросы философии с той же целеустремленностью, решимостью дойти до рационального результата, обладающего определенными долговечностью и проверяемостью, вместо того чтобы на разные лады повторять слова их учения о точном цифровом значении того или иного понятия окружающего мира. Иначе символы станут нашими господами, а не слугами, как положено.

До тех пор задачей философии было осознание внешней природы и формирование представления о ней. После Сократа взгляд философии обратился извне – внутрь человека, и когда, после завоеваний Александра Великого, в период распада, последовавший за великой эпохой греческого интеллектуального владычества, эллинистическая культура распространилась по всему цивилизованному миру, и высшим символизмом наполнилась философская система неоплатоников, потому что она предприняла попытку символизировать духовное. Они рассматривали непосредственно окружающий нас мир как сферу обитания многочисленных символов, подспудно ведущих нас, словно дорожные указатели, в высший мир. Значение его не в том, что он собой представляет, а в том, что он готов раскрыть. Этот внешний мир был для них знаком и символом более тонкого и возвышенного бытия. Их учение, таким образом, вместо поиска символов в реальном чувственном мире утверждало, что весь этот мир имеет природу символа. А затем появился ряд сочинений, ниспровергавших эту философию, составленных эллинистическими теософами и обобщенно атрибутированных как «сочинения Гермеса Трисмегиста», а за ними – гностики, а еще позже – каббалисты. Альберт Пайк внимательно изучил эти сочинения и познакомил нас с большой частью их тщательно разработанного символизма. Но весь этот символизм совершенно лишается для нас всякого смысла, если нам неведома его философская нагрузка, но если мы оказываемся способны понять его, то нам становится очевидно, что есть и лучшие и более простые пути представить критическое метафизическое знание о состоянии современного мира.

Вместе с возрождением образования в современном мире пришло возрождение символизма в философской мысли. Средние века полностью подчинил себе Аристотель, чей могучий разум, вероятно, «самый могучий, каким только владел человек», все равно ограничивался рассмотрением внешней стороны вещей и не был способен проникнуть в суть потаенных сил, движущих вещами. «Вполне естественно, – пишет Бенн[97], – что тот, кто с таким всепоглощающим мастерством охватил своим разумом весь мир зримой реальности, не верил ни в какую иную реальность… Зримый порядок вещей в природе представлялся его разуму с такой детальной точностью и полнотой, что никогда и в голову ему не приходило попробовать воспринять его в другой форме». Когда же единоличное правление Аристотеля окончилось и люди снова решили предпринять попытку осознать и представить незримое и невиданное, это желание породило бурный поток новых символических философских писаний. Химия имеет свои корни в наполовину шарлатанском символизме алхимии. Символическая медицина периода восстания против Галена занимает важное место в истории современной медицинской науки, а философы-герметики, занимавшиеся и алхимией, и символической медициной, старавшиеся приспособить и применить на практике учения восточного мистицизма и символизм неоплатоников периода эллинистического упадка, являются нашими прямыми предшественниками в череде преемников масонского символизма.

Позднее рационализм эпохи «просвещения» отвратил людей от символизма. В течение некоторого времени вера человека в разум была безграничной. Век Престона не интересовался символами, если только они не становились удобным средством обучения в духе рационализма. Сам Престон откровенно презирал всех тех, кто пользовался символами иначе, чем приспосабливая их к передаче «мудрых и серьезных истин». За этим веком последовала духовная реакция на него, выразившаяся в романтизме XIX века, в основном, в сфере искусства, где возрождение символизма было очевиднее всего в концепциях эстетики. В то время не существовало адекватного философского аппарата, который помог бы Пайку в изучении возрожденного масонского символизма, и следствием этого стали многочисленные его искажения под влиянием герметического шарлатанства. После того, как психология пролила свет на природу символов, а их роль стала лучше осознаваться нами в контексте раскрывшихся перед нами поведения нашего подсознания и влияния символов на нашу сознательную деятельность, стало возможно надеяться на более серьезное научное изучение всей массы наших традиционных символов. Конечно, такое изучение будет основываться на началах исторического анализа Пайка и пользоваться значительным пластом результатов деятельности его инстинкта толкователя. Но оно будет руководствоваться критическим методом, неизвестным во времена Пайка, который поможет его последователям проделать с предметом его исследований то же, что Гоулд проделал с масонской историей.

Осталось одно лишь короткое соображение, которым будет уместно закончить это краткое введение в предмет вышеупомянутого изучения. Мы полагаем, что вещи обладают значимостью не сами по себе, а по тому, для чего они служат. Институты должны оцениваться функционально, а не по своей внутренней значимости. Исследователь масонских символов должен изучать историю символов, используемых Цехом, искать их первичный смысл и просматривать историю их толкований. Но превыше всего он должен задаваться вопросом – и искать на него ответ в истории и современности символов, – как они функционируют в наше время, чему они учат в наше время, как они учат этому, и далее – чему они могут научить в будущем и как нам повысить их эффективность в деле обучения.

Сбалансированное правительство

Всё указывает на то, что масон обязан чтить Конституцию. Она говорит от имени народа, и ее традиция, язык и институты – те же, что заложили основание современного масонства. Она говорит с нами языком людей времен масонского возрождения. Вследствие этого ее основополагающие идеи – те же самые, что оформились в масонские лекции, когда Престон переписал их и ввел в общемасонский обиход в современной форме тогда же, когда была составлена наша Конституция. Она говорит с нами языком эры веры в Разум, веры в Закон как режим упорядоченного и равного распределения взаимоотношений, упорядочения поведения путем юридического применения заповедей, основанных на идее справедливости с той именно целью, чтобы предупредить любые конфликты. Она говорит с нами из времен веры в свободу личности. Стоит напомнить вам, что измерение жизни разумом, вера в творческую силу созидателя, уважение к управлению обществом посредством закона, вера в свободу личности, такие характерные идеи того времени, когда составлялась Конституция, – это также весьма характерные идеи масонства, однако сейчас для нас важнее всего идея равновесия, баланса, идея, лежащая в основе классических лекций Альберта Пайка.

В управлении современных стран, по крайней мере, в англо-саксонском мире, нам необходим баланс между стабильностью и переменами, между всеобщей безопасностью и личной жизнью, между обществом и личностью, между народом и государством, между централизованной политической организацией общества и местным самоуправлением, между законодательной, исполнительной и судебной властями. Именно потребность в этом балансе в ужасных политических и экономических условиях в период после Революции породила составление и принятие Конституции. Достижение этого баланса сделало возможным управление одной политической организацией целым континентом в течение полутора веков, при условии постоянного расширения управляемой территории далеко за пределы, о которых основатели могли только помыслить, при условии внутренних конфликтов и гражданской войны, постоянных изменений, по форме и по содержанию, как населения, так и окружающих его политических и экономических условий.

Эта идея равновесия неотделима от понятия правильно организованного общества. Ошибочно было бы думать о ней как об отжившей идее XVIII века. Ошибочно было бы считать ее принадлежащей прошедшим векам малых дел и обществ. Чем крупнее – тем проблемнее. В современном обществе все больше и больше групп и ассоциаций, между которыми складываются все более и более сложные взаимоотношения, ждущие и требующие взвешивания и уравновешивания своих интересов, все более и более сложной становится задача упорядочения их конфликтующих перекрестных интересов и противоположных по своим векторам видов их деятельности. Людей постепенно влечет к фигуре всекомпетентного государства, лидера-сверхчеловека, к административному абсолютизму, – если только им не удается выработать сбалансированную систему. Иначе воцарится анархия противоборствующих интересов, где сиюминутное регулирование и насаждение временного порядка принимает форму выдачи желаемого самому напористому, или самому беззастенчивому, или самому неуправляемому.

При условии, что переход от сельского хозяйства к индустрии и от села – к городу, экономическое объединение, преодоление бизнесом политических границ, взаимозависимость местных экономических интересов значительно усилили ответственность центрального правительства и выдвинули новые требования к федеральной администрации, гораздо больше, а не меньше, назрела потребность в контроле за центральной властью в деле соблюдения отдельных местных интересов на столь обширной территории, где уровни ответственности столь многочисленны и разнообразны. Конституция предоставляет раз и навсегда созданный механизм для управления балансом с учетом изменений в пространстве и времени. Это Конституция на века – не только на один век. Она одна на целый континент – территорию с весьма разными географическими, экономическими, социальными и даже расовыми условиями. Мы не гомогенный народ, занимающий компактную территорию с более или менее одинаковыми географическими, экономическими и социальными условиями. Поэтому нас нельзя сравнивать с государствами Западной Европы, откуда позаимствованы нами столь многие идеи, столь активно и столь долго нам навязывавшиеся.

Огромная и такая разная земля, разнообразная по своим географическим и экономическим условиям, равно как и по условиям расового происхождения ее населения, никогда доселе не управлялась нигде иначе, чем автократически – до принятия нашей федеральной Конституции.

Успех государства есть успех в обретении и поддержании равновесия между крайностями самовластья и ограниченной ущербной власти. Так учение масонства о жизни человека применяется к политической теории. Это также учение политической истории. Масона ни в коем случае не уведет с истинного пути ни идея Маркса об исчезновении закона и обществе, где есть лишь одно положение закона – что «закона нет, а есть только административные распоряжения по частным случаям», ни идея фашистов о сверхчеловеке, в чьи руки мы можем и должны передать всю власть в политически организованном обществе, отказавшись от своих личных интересов и свободы, принадлежащей человеческой личности, достойной бессмертия и им наделенной.

Поле исследований

По моему мнению, масонское знание развивается в пяти направлениях: 1) ритуал, 2) история, 3) философия, 4) символизм, 5) юриспруденция. Нет необходимости, видится мне, лишний раз подчеркивать, что знание ритуала лежит в основе масонского знания. Первое, что необходимо сделать всякому изучающему масонство, – это внимательно изучить ритуал символических степеней. В этом случае он сможет должным образом оценить прочитанное, особенно если будет задавать по ходу чтения вопросы. В том, что касается истории, я первым делом рекомендовал бы «Краткую историю…» Гоулда. Нет ничего лучше. По прочтении ее, если у него будет время и желание, наш исследователь может переходить к изучению первоисточников по нашей теме. А продолжить стоит большой, полной «Историей…» Гоулда, опять же если будет время.

По философии вряд ли можно рекомендовать здесь какой-то труд «для начинающих». Я бы предположил навскидку, что добросовестному исследователю следует, в первую очередь, прочесть какую-нибудь обычную историю философии, хоть английский перевод знаменитой работы Виндельбанда. Это даст ему представление об основных вопросах философии, с которыми также имели дело известные философы масонства. После этого нужно будет прочесть «Иллюстрации…» Престона, неоставление степени Подмастерья по Американскому уставу, Оливера и, наконец, «Мораль и догму» Пайка, которые следует читать вдумчиво и постепенно. По символизму я рекомендовал бы прочесть «Первобытные тайные общества» Хаттона Уэбстера, особенно части, посвященные первобытным посвятительным обрядам и символическим наставлениям; за этим должна последовать какая-нибудь хорошая современная хрестоматия по психологии, откуда можно почерпнуть знания современных проблем психологии, а оттуда плавно перейти к «Символам…» Оливера и снова – к «Морали и догме», которые далее уже можно штудировать с чисто масонской стороны.

Говоря о масонской юриспруденции, я полагаю, усердный исследователь должен первым делом понять и осознать различие между неопределенной неписаной конституцией масонства, которую мы привычно называем «ландмарками» и которая во многом схожа с английской конституцией, и тем, что вполне можно было бы назвать масонским общим правом, практически неотличимым от нашего обычного англо-американского общего права, рассматриваемым вместе с современным законодательством наших великих лож, практически неотличимым от законодательства отдельных штатов Союза. Если он хорошо усвоит это разграничение, значит, он готов к осмысленному чтению «Основ масонского права» Маккея, за которым должен последовать доклад Комитета по переписке Нью-Джерси по вопросу ландмарок и прекрасные статьи Бр. Мура в журнале «New Age».

После этой предварительной подготовки наш исследователь уже не будет нуждаться в менторе, который указывал бы ему, что делать дальше. К тому времени он уже поймет, в каком направлении ему хотелось бы самому продолжить исследования, и как именно. Остается лишь одно последнее напутствие, которое ему можно было бы дать: ему непременно следует стать членом-корреспондентом ложи «Quatuor Coronati», и тогда он сможет получать периодический альманах «Ars Quatuor Coronatorum», чтобы держаться в курсе всех последних и самых выдающихся достижений в масонской науке.

Наш Фукидид

Если даже Джеймс Андерсон имеет неоспоримое право именоваться отцом масонской истории, то Роберт Фрике Гоулд заслуживает гораздо более пышного титула, чем просто считаться ее вторым отцом. Реалистично говоря, Андерсон обязан своему положению в изучении масонской истории простому совпадению обстоятельств времени и места, когда и где он оказался фактически единственным автором по этой теме в самый интересный период истории Цеха. А Бр. Гоулд научил нас, как писать историю масонства и основал целую школу масонских историков, поставивших историю Цеха на современные научные рельсы, так, чтобы она заняла присущее ей по праву место среди историй прочих человеческих обществ и институтов.

До выхода в свет сочинений Бр. Гоулда профан лишь усмехнулся бы, услышав, что масонская история может являться предметом исследований сама по себе, что у нее могут быть собственные методология и стандарты. К сожалению, до него можно было по всей справедливости сказать, что масонская история стояла особняком среди прочих наук, так или иначе носивших имя исторических, либо присвоивших его себе, а ее методология и стандарты не выдерживали никакой критики как внутри организации, так и нигде во внешнем мире. Даже в XVIII веке, когда люди хотели верить во всю ту древнюю историю, в которую отказывались верить даже сами древние люди, когда даже легендарная история римских царей не вызывала ни у кого особых сомнений и вопросов, патетические повествования про то, что все великие личности прошлого от Адама до Соломона были масонами в современном смысле слова, что Навуходоносор и Август были великими мастерами Цеха, что в Британию масонство завез царь Трои, а в Ирландию – пророк Иеремия, – все же воспринимались всеми с некоторой долей скепсиса. Что же сказать о просвещенных масонах и образованных людях, которые повторяют эти легенды и побуждают верить в них в XIX веке, пусть и в торжественной обстановке масонского ритуального зала и со всей сопутствующей помпой? Книги, подобные «Пяти великим периодам масонской истории от сотворения мира до освящения Храма Царя Соломона» Оливера не так уж безобидны. Д-р Оливер был высокоученым и вполне заслуженно прославленным антикваром. Более того, он был одним из немногих подлинных масонских ученых XIX века. Со стороны Маккея не было преувеличением назвать его «отцом англо-саксонской масонской литературы». Его несомненные познания в археологии, неуемный энтузиазм, потрясающая эрудиция позволили ему совершить переворот в английской масонской литературе в сторону философии и высокой публицистики, который, в частности, привел и к всплеску интереса к масонству со стороны ученых. Однако когда человек такого масштаба на голубом глазу пишет в своей книге, что масонство (предположительно такое, каким мы знаем его сейчас) берет начало на заре истории человечества, что ему учил своих потомков Сиф, что им он передал чистое и изначальное масонство, которое с распространением по лицу земли между потомками Ноя разделилось на «чистое и истинное» масонство и «дикое» масонство, что первое из них перешло по прямой линии преемственности через Патриархов – к Соломону, а от него – к современным масонам, в то время как второе продолжало претерпевать бесконечные искажения и порчу среди язычников, приводя к созданию древних мистерий и языческих культов, – когда вся подобная «история» серьезно излагается одним из столпов масонской науки, следует ожидать двух результатов.

Во-первых, цеховой официоз принимает эту версию событий как должное, и никакие даже самые фантастические байки не считаются слишком одиозными для того, чтобы торжественно произносить их на банкетах и во время сессий великих лож. Во-вторых, ученые, как в стенах братства, так и вне этих стен, начинают полагать, что если столь прославленный ученый, как Оливер, не имеет ничего более путного сообщить на эту тему, то значит, на нее и вовсе не стоит говорить. Поэтому склонные к научным исследованиям члены Братства обращаются к психологии и символизму. А ученые вне Братства просто смеются над всеми попытками серьезно исследовать масонскую историю. Стоит малейшему предположению, что масонская история сама по себе может являться наукой, что исходя из своего предмета она имеет право на собственные методы и критерии, хотя бы немного потеснить в общественном пространстве мысли растиражированную псевдо-историю, – масонский ученый свет немедленно отвергает его.

Невозможно переоценить сделанный Бр. Гоулдом шаг, когда он, бесспорный лидер всех современных масонских историков, взял за образец стандарты, неизмеримо более высокие, чем принципы поиска истины у историков вне Цеха. После выхода в свет его великого труда, где самому строгому анализу подверглись все гипотезы, все традиции и все упоминания о так называемых фактах, никто из претендующих на звание ученого уже и не помыслит никогда о возврате к тому, что один критик-профан справедливо назвал «бойкими и бодренькими писаниями масонских летописцев, демонстрирующих в своих книгах по истории спесивое пренебрежение к фактам и возмещающих недостаток фактов потрясающей плодовитостью на выдумки».

Была необходима «большая чистка» (great clearing away), чтобы заложить новое основание под здание масонской истории. И эту чистку Бр. Гоулд осуществил буквально в два взмаха. Даже если мы можем сейчас рассуждать о том, не слишком ли суровы заданные им критерии для такого сложного предмета, как масонская история, всегда надлежит помнить, что это ему принадлежит заслуга в том, что в наше время можно назвать себя историком масонства без стыда. Если Джеймс Андерсон – это в некотором роде Геродот масонской истории, то Бр. Гоулд – абсолютно точно ее Фукидид. Он не просто написал труды, которые с огромной долей вероятности останутся стандартом написания истории масонства, но гораздо более того – он научил нас, как писать историю масонства. За эту заслугу перед Цехом, невзирая на все прочие, его всегда будут помнить как одного из самых выдающихся наших ученых.

Речь перед ложей «Гора Синай» 6 марта 1956 г.

Досточтимый Мастер, братья, я всегда смущаюсь, слыша такое цветистое представление меня как оратора. В последние годы, когда мои друзья оказываются так добры, чтобы так меня представлять, я все это слушаю скорее как некролог, и в то же время попытки соответствовать такому превозносящему меня представлению вызывают в памяти первый раз, когда мне пришлось выступать перед публикой не по написанному.

Меня шестой день как приняли в адвокаты, и я, боюсь, как любой выпускник первоклассного юридического факультета, понятия не имел о деталях юридической практики. Но тем не менее, меня отправили в какой-то маленький округ в двадцати милях по железной дороге ради того, чтобы я исполнил тягостный долг по получению заочного решения суда в отсутствие ответчика. Я очень тщательно прочитал все процедурные документы, я разобрался, в каком случае можно получить заочное решение суда, но там ничего не говорилось о том, как его получать, и единственное, что мне оставалось, – это сидеть в суде и ждать в надежде, что кто-нибудь будет получать там заочное решение, и я потом сделаю, как он.

Но не успел я подсмотреть, как кто-нибудь получает заочное решение, выяснилось, что в этом городке черная община построила себе храм и считает необходимым произнесение речи на его освящении, и конечно, всем отлично известно, что местные адвокаты – первые кандидаты на любую ораторскую должность. Любой уважающий себя адвокат должен уметь выступать по любой теме в течение неограниченного времени, знает он что-либо по теме выступления, или нет. Так что они обратились к председательствовавшему в судье с прошением предоставить им адвоката для произнесения речи. Судья оглядел зал суда и немедленно выбрал меня и еще одного адвоката, которого приняли за два дня до меня, поскольку всем отлично известно, что на дело, которое приносит честь и славу, но не приносит денег, обычно отправляют самых молодых членов профессионального цеха. Сразу по выходе из зала суда мой юный коллега дал стрекача, и мне пришлось одному пойти с цветным проповедником произносить перед его паствой речь. Я не имел никакого представления, о чем говорить, и так ему и объяснил, что все, что я буду говорить, будет чистым экспромтом, потому что я не имел возможности подготовиться к случаю. Он мне ответил, что он обо всем позаботится. И так и сделал. Когда подошло время, он сказал: «Братья и сестры, по любезному распоряжению председательствующего судьи окружного суда, достопочтенный Роско Паунд милостиво согласился произнести для нас несколько тилигентных и поумучительных слов чисто экспромтостного типа». Так вот: я могу вам с чистой совестью гарантировать, что мое выступление здесь будет тоже экспромтостного типа, а уж насколько оно будет поумучительным, – решайте сами.

Говоря серьезно, у меня есть много что вам сказать, уж в любом случае побольше, чем эта история. У меня есть, например, в запасе еще и другая история, про случившееся два года назад – даже уже три – что очень широко раскрыло мне глаза на нечто, о чем, как я считаю, нам нужно хорошенько задуматься, оглядываясь вокруг в современном мире.

Когда меня пригласили поработать в Индии профессором в Университете Калькутты, мне довелось пару раз присутствовать на работах ложи в Бенгале, и этот опыт многому меня научил. Мне было радостно видеть двухметрового индуса в огромном голубом тюрбане и магометанина в красном тюрбане, обернутом вокруг фески, а рядом с ними – американца и еще одного из тех, кого в тех краях называют «бабу» – образованный госслужащий из местных бенгальцев, – в одной ложе, исполняющими ритуал плавно, аккуратно и в полном согласии. Люди, которые на улице вполне могли бы просто вцепиться друг другу в глотки, в ложе вели себя как братья-масоны, как цивилизованные граждане, как люди высшего духа. Это вдохновляло и, повторяю, многому меня научило.

Я много раз повторял в своих выступлениях, что важнее всего в мире в любое время – цивилизация, то есть возвышение сил человека до уровня его высочайших возможностей, и у нее есть две стороны. С одной стороны, это, конечно, наивысшее развитие контроля человека над внешней природой. Мы в этом деле воистину творим чудеса. Я считал, что мы достигли невозможного, когда расщепили атом, ведь само слово «атом» означает «неделимый», а разделить неделимое – немалое достижение. Мы только приступили к использованию последствий этого открытия. Мы творим чудеса в овладении контролем над внешней природой. Но этот контроль не приведет ни к чему, если не будет контроля над внутренней человеческой природой, который делает его возможным.

Марк Твен писал про «Повести о Кожаном Чулке» Джеймса Фенимора Купера, что их нужно переименовать в «Повести о Хрустнувшем Сучке», потому что почти в любой из этих повестей кульминация настает, когда герой наступает на хрустнувший сучок и прибегают ирокезы. То же самое верно и в случае нецивилизованного общества. Там никто не может заниматься самыми обыденными делами хотя бы с какой-то уверенностью. Там не может быть разделения труда. Там не может возникнуть науки, образования, культуры, потому что каждый озабочен лишь тем, чтобы не высовывать голову и не наступить на сучок, который может хрустнуть. Потому что иначе – смерть.

Только контроль над внутренней человеческой природой сделал возможным для нас достижение контроля над внешней природой, который, в свою очередь, позволяет человеку, пользуясь словами Библии, «наследовать Землю».

Овладели ли мы внутренней природой? Само собой, здесь имеются определенные сложности, и в первую очередь, потому что, попросту говоря, Землю хочет унаследовать каждый. Но Земля на всех одна. Другими словами, от цивилизованного общества каждый хочет своего. И это очень непростая задача – удовлетворить разумные требования каждого в мире, где надежды не ограничены ничем, а средства удовлетворения более или менее – и гораздо чаще более – ограничены. В этих условиях нам остается рассматривать средства поддержания контроля над человеческой природой, и это дело цивилизации. Обычно принято считать, что это обеспечивают три института: религия, нравственность и закон. Нам известно, что за религией стоит церковь. За законом стоит государство. За нравственностью… ну, скажем, масонские философы вроде Краузе и Фихте думали в прошлые века, что хранение нравственности – это задача масонского Ордена.

Однако, что представляется мне более важным, нужно, чтобы воцарился климат человеческого разума и человеческого устремления, который позволил бы этим институтам работать во имя цивилизации, потому что можно создать самую лучшую политическую организацию, самое совершенное нравственное наставление, – а люди все равно не будут мыслить категорией терпимости, вести себя согласно нормам терпимости, ладить со своими ближними. А если нет понимания между ближними, то и эти институты не добьются ничего и не водворят повсюду цивилизацию.

Конечно, сейчас все думают и говорят о какой-то универсальной всемирной организации. Эта идея не нова. Греки после окончания Пелопоннесской войны, чуть ли не полностью разрушившей Древнюю Грецию, собрали собрание старцев и надеялись, что смогут объединить Грецию в некую организацию, отстаивающую всеобщий мир и налаживающую контакты между отдельными полисами. Нет нужды пояснять, что их план провалился.

После каждой большой войны что-то происходит. Либо возникает самодержавие, как это произошло в Риме после масштабных гражданских войн и начала Христианской эры, как это было в Европе после Тридцатилетней войны, по великому вселенскому плану Генриха IV, как это было после войн, вызванных Французской революцией, когда Наполеон был невероятно близок к созданию империи величиной практически с континент, как это было после двух Мировых войн в наше время, когда участились попытки создания всемирной организации государств.

Лично мне так кажется, братья, что не выйдет так, чтобы организация создавалась первой, а только потом формировался климат человеческого разума и людской терпимости. Напротив, климат должен создаваться первым, и только тогда организация чего-нибудь добьется. Подумайте потом над этой моей мыслью. И над вопросом, из нее вытекающим: что мы как масоны можем сделать для создания этого климата свободы мнений и поведения, который позволил бы политическим организациям мира чего-нибудь добиться?

Здесь я снова вернусь к философии одного из величайших масонских мыслителей – Иоганна-Готтлиба Фихте. Он из своего времени видел наши нынешние проблемы. В наши дни в основе всех проблем, как мне кажется, лежит нечто, что я назвал бы огромностью всего. Сейчас все настолько больше, чем раньше. Я родился, помню, в местечке, где было пятьдесят пять жителей, а недавно вернулся туда – и их там сто пятьдесят тысяч. Людей в мире все больше. И им нужно постоянно контактировать друг с другом. Радио, телевидение, транспорт превращают огромную массу людей на огромной территории буквально в соседей по улице.

Это перенаселенный мир, и вместе с тем, что это перенаселенный мир, это и очень узко специализированный мир.

Любое предприятие, любая деятельность здесь теперь очень специализированы. И следствием этого становится то, что орбиты, по которым вращается теперь большинство из нас, очень малы. Все совсем не так, как в поселках пионеров, где каждый был малоземельным фермером и при этом отлично был в курсе, кто его сосед и чем он занимается. В современном высокоцивилизованном обществе мы мало знаем о наших соседях, их жизни, и нам вовсе никакого дела нет до того, чем они живут и с какими сталкиваются сложностями. Одно из средств преодоления такой ситуации – образование. Но и образование становится таким специализированным, что только все, боюсь, еще усложняет. Вместо того чтобы делать людей всесторонне образованными, оно их делает узкоспециализированными, и у них от этого не прибавляется уважения к окружающим, внимания, почтения и любви к интересам и сложностям, к образу мысли своих соседей. О том же самом писал Иоганн-Готтлиб Фихте в своих масонских лекциях. В первую очередь, говоря о способах действия цивилизации, он безошибочно указал, что церковь безнадежно расколота на секты, с подозрением относящиеся одна к другой, а зачастую и ведущие между собой настоящие войны. И дело тут не только в противостоянии католиков с протестантами. Протестанты тоже расколоты на десятки организаций, враждебных одна к другой. Да и не только. Масоны его времени тоже были безнадежно расколоты. В Англии были великие ложи «Древних» и «Современных». На европейском континенте было Строгое послушание и были еще десятки других организаций, каждая из которых утверждала, что она – одна-единственная всемирная масонская организация, при условии, что большинство из них и законно основанными-то не были. Он же хотел учить и на деле учил тому, что люди должны при помощи масонских лож становиться личностями, всесторонне образованными, понимающими и с уважением и терпимостью относящимися к своим ближним. И если мир когда-нибудь доживет до такого положения вещей, что люди самых разных рас, вер и народов смогут понимать друг друга, не враждовать друг с другом, быть всесторонне развитыми и образованными, станут сотрудничать со своими ближними во имя общей цели, – тогда, конечно, их политические организации чего-то добьются.

Я не собираюсь утверждать, что масонство – вселенская панацея, что оно может сделать то, что не удалось пока сделать религии, образованию и политическим организациям всякого рода, но я убежден, что оно делает и может сделать много больше в приближении того положения вещей, при котором может быть создана и выполнить свое предназначение всемирная человеческая организация. Поэтому я с таким искренним интересом путешествую по миру и наблюдаю, как развивается в нем масонство. Я рискну предположить, что в случае, если английские масонские организации, которые я видел в Индии, смогут выстоять под ударами местных национальных политиков, они могут оказать значительную помощь становлению этой части Востока. И я еще рискну предположить, что если каким-либо образом удастся добиться на Ближнем Востоке общего взаимопонимания между магометанами, иудеями и греками, то это принесет много больше пользы, чем может принести любая Организация Объединенных Наций.

Это просто надежда, но надеясь на это, я также глубоко верю в масонство как вселенскую организацию. И мне кажется, что все мы должны истово уповать – и посвящать все наши силы – тому, чтобы каждый масон сделался всесторонне развитым и образованным человеком, способным, желающим и стремящимся узнать и понять своего ближнего, сотрудничать со своим ближним во имя приближения этим совместным трудом гармонии, которая, согласно нашим наставлениям, есть величайшее сокровище человеческих взаимоотношений.

Благодарю вас за внимание, с которым вы слушали меня, братья. К сожалению, для меня сейчас не самая простая вещь – произносить речи такой длины стоя, и я приношу вам это свои извинения.

Но я вам скажу вот что: мы не просто искатели Света. Люди искали и алкали Света еще во времена Сократа, считавшего причиной всякого зла невежество и полагавшего, что люди не стали бы творить зла, знай они всего лишь, как поступать правильно. С тех пор эту мысль повторяли люди во все времена. Но как бы то ни было, образование не преуспело в насаждении среди людей взаимопонимания, которое изничтожило бы большую часть зла, знай они в точности, что есть добро и что есть зло, или нет. Другими словами, мы говорим с вами не о Свете в значении просвещения, обучения, образования. Это Свет в значении того внутреннего света, который ведет человека к вере в своего ближнего, совместному труду с ним, его пониманию. Это тот Свет, который, как я надеюсь, мы стремимся сеять и распространять в нашем Цеху.

Приложения

Кандидаты-нехристиане

Доклад специального комитета Великой ложи Массачусетса

Состав: Эдвин Б. Холмс, Роско Паунд, Леон М. Эбботт, Фредерик У. Гамильтон, Р. Перри Буш

Обоснование:

Ряд братьев задавали в последнее время вопросы о приеме в масонское братство кандидатов-нехристиан вообще и буддистов в частности. По данному сочтенному важным вопросу был назначен специальный Комитет, представивший нижеследующий доклад, а также имеющий целью составить рекомендации по выдаче особого разрешения Великой ложи Массачусетса на основание Международной ложи в Пекине, Китай. Доклад стал итогом труда весьма ученого Комитета, членом которого состоял Бр. Роско Паунд, и им же результаты работы Комитета были представлены Великой ложе. Мы с благодарностью воспроизводим здесь этот доклад, в высшей мере достойный внимательного прочтения и тщательного осмысления, поскольку он выстроен на прочном основании масонских принципов, а известно, что нет прочнее основания для развития и расцвета Свободы, Дружбы и Братства меж людьми.

Дано в Великой ложе в Бостоне 8 декабря 1915 г.

Специальный комитет, назначенный для рассмотрения четвертого и пятого пунктов общего обращения В.Д. Великого Мастера на последней Квартальной ассамблее, касающихся основания Международной ложи в Пекине, Китай, имеет сообщить нижеследующее.

Говоря вкратце, первый из этих вопросов касается разрешения на прием кандидатов, придерживающихся преобладающих на Востоке религий. Этот вопрос можно рассматривать в отношении восточных религий в целом, но также его следует рассматривать в особенности в отношении буддистов и конфуциан, поскольку вполне вероятно, что этот вопрос для Великой ложи останется чисто академическим применительно к другим вероучениям. В случае с магометанами, индуистами и парсами этот вопрос более не подлежит обсуждению. Практики Объединенной великой ложи Англии и ее предшественниц в течение более чем полутора веков, несомненно, более чем достаточно. В 1776 г. Умдат-уль-Умара, старший сын набоба Аркота, был посвящен в Трихинополи[98] в ложе под юрисдикцией Провинциального великого мастера Мадраса. Этот прием магометанского принца был настолько значимым событием, что он стал предметом особого поздравительного послания Великой ложи Англии. Парсы Западной Индии, по сообщению Гоулда, давно проявляли активный интерес к масонству, и один из них, брат Кама, был избран Великим казначеем Великой ложи Англии в 1886 г. Что касается индусов, то по всей видимости, еще в 1860 г. складывалось впечатление, что они не имеют права вступать в масонство, и посвящение брахманиста в ложе «Меридиан» № 345 в том году вызвало бурную дискуссию в масонской прессе. Однако следует отметить, что дискуссия эта велась не о предполагаемой неправомочности приема приверженцев восточных религий, а исключительно вокруг вопроса о том, подразумевает ли вера брахманиста веру в Бога в масонском понимании. Аргумент Мастера ложи заключался в том, что «сама основа веры брахманиста – это вера в единое Великое Надзирающее Существо» (см. Freemason’s Magazine, April 21, September 8, October 13, 1860; May 18, 1861). В 1861 г. прошли посвящение двое сикхских принцев, и с тех пор, похоже, не было никаких сомнений в отношении этой веры. В 1874 г. некий индус был Мастером ложи под английской конституцией (см. Gould, History of Freemasonry, III, 333, 336; Mackey, History of Freemasonry, VII, 1892).

Будь это иначе, это противоречило бы всем нашим декларациям о всемирном братстве. Конечно, мы призваны ревностно хранить ландмарку – одну из немногих несомненных и общепризнанных ландмарок, которая призывает масонов к вере в Бога, Великого Архитектора Вселенной. В хорошо известной статье по этому поводу Бр. Джорджа Ф. Мура справедливо подчеркивается, что это первая ландмарка масонства. Но идея Бога универсальна. Каждый из нас имеет право истолковывать ее с точки зрения своего вероучения. Требование к кандидатам состоит не в том, чтобы все масоны придерживались той или иной богословской системы или воспринимали Бога в терминах того или иного вероучения. Это просто требование веры в Единого Бога в любых проявлениях, с которым могли бы согласиться философы, пророки, святые и просвещенные учителя религии всех времен. Достаточно сказать, что мы абсолютно согласны с красноречивым и убедительным изложением этого вопроса в обращении Великого Мастера.

Вероятно, излишне было бы добавлять что-либо к аргументу из практики первой Великой ложи и аргументу из принципа. Но если кто-то все еще испытывает сомнения, можно отметить, что за исключением Хатчинсона и Оливера, чье мнение о том, что масонство является чисто христианским институтом, очевидно, нельзя полностью признать, все масонские ученые и учителя всегда были едины в этом вопросе. В отрывке, который впоследствии цитировал в своем «Руководстве» Уэбб, Престон пишет: «Далекий китаец, дикий араб или американский дикарь обнимут своего брата-британца (Уэбб добавляет: «…франка и германца»), зная, что помимо всеобщих уз, связующих человечество, были раньше и есть сейчас более крепкие взаимные обязательства – увлечь ближнего к благим и братским предприятиям» (Illustrations of Masonry, Bk. 1, par. 3). Само собой, вряд ли здесь имеется в виду, что упомянутые китаец и «дикий» араб – христиане. Но Престон пишет о том же в другом месте вовсе недвусмысленно: «Идея Единого Бога, Творца и Предержителя Вселенной, была их твердой верой во всякую эпоху; и этой идеей управлялся весь их образ жизни на протяжении долгих лет. Развитие знания и философии, которому способствовало явление Божественных Откровений, отмело многие из пустых заблуждений древности и просветило умы людей познанием Истинного Бога и священных принципов христианской веры, и масоны с готовностью согласились с нею, и ревностно стали делать все, что могло способствовать развитию религии, столь мудро рассчитанной, дабы делать людей счастливыми. Однако в тех странах, куда не достигло Евангелие и христианство не явило еще своей красы, масоны исповедовали универсальную, или природную, религию, которая в том состоит, чтобы быть людьми благими и верными, к каким бы вероучениям или убеждениям они бы ни склонялись; и сей универсальной религией доселе управляется строй и поведение братства» (Illustrations of Masonry, 2 ed., 154).

В своем выступлении Великий Мастер уже цитировал Маккея по этому поводу. Можно процитировать еще несколько отрывков из Альберта Пайка в том же духе. Но хватит и одного. Рассуждая о «церемониях, которые имеют единый общий смысл для всякого человека любой веры, если он верит в Бога и бессмертие души», он продолжает: «Никаким иным образом масонство не могло бы обладать своим неотъемлемым свойством универсальности, тем свойством, которое во все времена было присуще одному лишь масонству от самого его истока, позволившее двоим царям, поклонявшимся разным божествам, воссесть рядом как Мастера, пока возводились стены Первого Храма».

Наконец, мы можем привести здесь слова преподобного Джозефа Форта Ньютона, официально одобренные Великой ложей Айовы (The Builders, Р. 262–263.): «Пусть масонство и теократично в своих вере и философии, оно ничем не ограничивает свою концепцию Божества и еще менее того настаивает на том или ином конкретном имени Того, Кто есть «Безымянный о сотне имен». Воистину, никакая другая черта масонства так не поражает, как его вековой поиск Утраченного Слова, Неизрекаемого Имени – поиск неутомимый, беспрерывный, поиск с полным сознанием того, что никакое обретенное имя не будет тем самым, что все слова суть лишь символы Истины, что неизмеримо превыше всех возможных слов, – ведь на самом деле все буквы алфавита получились из каких-то очень древних и простейших знаков и сигналов, отражавших веру и надежду людей. Так и масонство, столь далекое от любых ограничений помыслов людских о Боге, всегда пребывает в поиске более ясного и проницательного видения смысла Вселенной, то лучезарной и прекрасной, то сумрачной и ужасной, и приглашает всех людей мира присоединиться к его поиску.

Един на истинном пути,

Един в тиши заросших троп,

Един как юность во плоти,

Един как к Богу зов в потоп[99].

Воистину, свойственное человеку чувство единения с Предвечным, почитаемым под любым именем, способно заглушить любые слова – особенно слова вражды и проклятия. Не признание, но владение – вот единственное, что действительно важно, и если оно не признано, то это, скорее всего, более всего наша собственная вина. Этот единственный в своем роде опыт приведет к тому, что очень скоро родственные души сольются вместе во «Вселенской молитве» Александра Поупа, тоже масона:

Отец всего, во всякий век

Повсюду Твой чертог

Возводит всякий человек,

Иегова, Зевс и Бог».

Нам остается рассмотреть, являются ли буддисты и конфуциане верующими в Бога в том смысле, который необходим для вступления в масонство. По поводу первых у нас есть веское мнение Альберта Пайка, гласящее, что Будда был «масонским законодателем», то есть он создавал законы в духе масонства. Он пишет о первых последователях Будды: «Они признавали существование единого несотворенного Бога, в недрах которого все растет, развивается и трансформируется» (Morals and Dogma, Р. 277). Профессор Риз Дэвидс, главный авторитет в английской буддологии, указывает, впрочем, что это утверждение спорно. Однако комитет не считает необходимым вдаваться в подробности этого вопроса, в котором он действительно едва ли компетентен. Дело в том, что в случае если кто-либо из буддистов будет инициирован в Международной ложе, то от него потребуется в самом начале исповедать веру в Бога, и, поскольку это будет человек, которому доверяют наши братья и который получил достойные рекомендации, мы можем быть уверены в том, что его исповедание будет искренним. То же самое можно сказать и о последователях Конфуция. При этом преподобный Дж. Легге, непререкаемый авторитет, пишет, что, хотя учение Конфуция «представляет собой не более чем секуляризм», его предшественники, на чьих трудах он строил свои концепции, зачастую упоминали много ссылались на Высшее Существо, и их сочинения содержат упоминания «ликующего ужаса, признание Его всемогущим владыкой, который управляет природой и провидением». Кажется очевидным, что монотеисты могут следовать этическому учению Конфуция, и даже если скептики могут поступать так же, но только первые могут будут избраны для посвящения в таинства масонства.

Далее, второй вопрос касается адаптации наших ритуалов к приверженцам восточных религий. Здесь мы снова можем обратиться к устоявшейся и неоспоримой практике Объединенной великой ложи Англии. В ответ на запрос о предоставлении сведений, адресованный ему В.Д. Великим Секретарем сэр Эдвард Летчворт, Великий Секретарь Объединенной великой ложи Англии, написал 25 октября 1915 года: «Отвечая на ваше обращение от 11-го числа сего месяца, сообщаю, что в этой Великой Ложе всегда существовала практика разрешать кандидатам на вступление в масонство, которые верят в Высшее Существо, но не в постулаты христианской религии, использовать Священную Книгу своей религии. Таким образом, иудеи обязаны приносить обязательства на Ветхом Завете, магометане – на Коране, индуисты – на Ведах, а парсы – на Зенд-Авесте».

В принципе, это видится нам разумной практикой. На самом деле это лишь следствие утверждения, содержащегося в первом вопросе. Более того, суждение масонских ученых по этому вопросу ясны. В.Д. Великий Мастер уже цитировал слова Маккея из «Масонского права». В другой работе доктор Маккей пишет: «С точки зрения масонов, Книга Закона – это священная книга, которая, по мнению масонов, принадлежащих к любой отдельной религии, содержит явленную волю Бога; пусть формально у иудеев Тора, или Книга Закона, означает только Пятикнижие, то есть пять первых книг Моисея. Таким образом, для христиан-масонов Книга Закона – это Библия Ветхого и Нового Заветов; для иудеев – Ветхий Завет; для магометан – Коран; для брахманистов – Веды, а для парсов – Зенд-Авеста». В наставлении степени Ученика, написанном Альбертом Пайком, он говорит: «Библия, Наугольник и Циркуль не только носят название Великих Светочей масонства, но и зачастую именуются элементами убранства ложи; как вы видели, считается, что без них ложа не существует. Иногда из этого пытаются создать предлог для исключения иудеев из наших лож, потому что они не могут рассматривать Новый Завет как священную книгу. Библия является неотъемлемой частью христианской ложи только потому, что это священная книга христианской религии. Иудейское Пятикнижие в иудейской ложе и Коран – в магометанской ложе обязательно должны присутствовать на алтаре; и одна из этих книг вместе с Циркулем и Наугольником в правильном сорасположении – это Великие Светочи, по которым масон должен выверять свою работу и свои поступки. Кандидат всегда должен приносить торжественное обязательство на священной книге или книгах своей религии, дабы оно было для него тем более торжественным и обязывающим; поэтому перед вступлением тебя спросили, к какой религии ты принадлежишь. Других поводов интересоваться твоим личным религиозным вероучением у нас нет» (Morals and Dogma, Р. 11).

Авторитетные источники и различных масонских авторов можно цитировать и далее. Но более чем вековая практика Великой ложи Англии и найденное в принципе решение более этого от нас не требуют.

Комитет сообщает, что выводы В.Д. Великого Мастера по двум вышеупомянутым вопросам, по его мнению, вне всяких сомнений и без противоречий поддерживаются многочисленными прецедентами и многолетней практикой, ясным извлечением из основополагающих принципов Братства и сопутствующими свидетельствами масонских авторов.

Братски передается в Великий Секретариат.

Постановление:

Доклад Комитета принят и одобрен.

Элберт Бид

Ландмарки вольного каменщичества

Глава 1. Определение ландмарок

Вопрос ландмарок является во франкмасонстве, вероятно, одним из самых неоднозначных и непростых для решения; он с немалым пылом обсуждался многими авторитетными масонскими учеными, но до сих пор остается так же далек от однозначного и во всех случаях применимого решения, как был в самом начале обсуждения. Максимум, чего лично я собираюсь добиться, – это собрать достаточно примечательного и интересного материала, который может быть полезен тем братьям, кто желает получить определенные данные о данном предмете и попытаться найти лично для себя то или иное решение данного вопроса.

Каждый Вольный Каменщик обладает точно таким же, как у меня, неоспоримым правом формировать собственное мнение в отношении даже самого понятия «ландмарка». Я бы хотел предварить свою работу утверждением, что я придерживаюсь убеждения, что наши ландмарки, в число которых для меня входят многие, если не все, наши обычаи, ритуалы, традиции и их особенности, являются стержнем, кровью и плотью всего Ордена Вольных Каменщиков. Они сами суть Орден Вольных Каменщиков. Без этих ландмарок, без древних обычаев и традиций, ритуалов и их особенностей масонства бы не было, по крайней мере, в такой форме, в которой оно известно нам. По моему мнению, на протяжении веков существования нашего Ордена в них должно быть как можно меньше изменений. По моему мнению, франкмасонство исчезнет, если мы будем пытаться осовременить его, например, избавившись от его устаревших, с точки зрения языка, формулировок или каких-либо иных обычаев, традиций, ритуалов или их особенностей. Я не настаиваю на необходимости для каждого Вольного Каменщика придерживаться этой точки зрения, однако уверен, что предлагаемый мной в данной работе для рассмотрения материал может представлять немалый интерес также и для тех, кто расходится со мной во мнениях.

Относительно самого понимания, что такое ландмарка, существует множество кривотолков, порожденным недопониманием и даже полным непониманием сути термина, и мне видится, что больше всего кривотолков порождено как раз теми, кто много времени и усилий посвятил изучению вопроса ландмарок и в разное время предпринимал попытки дать им определение и свести в единый список. К этому выводу я пришел в процессе подготовки данной работы, когда поставил себе целью ознакомиться с воззрениями относительно проблемы ландмарок видных масонских исследователей и признанных специалистов.

С удивлением я выяснил, что некоторые из них вообще отказываются признать существование каких-либо ландмарок или, по крайней мере, сомневаются в нем, в то время как другие выдвигают совершенно различные определения данного понятия, различные списки различного их количества, причем, даже среди тех, кто придерживается более или менее сходных определений.

Большинство видных и авторитетных масонских ученых, изначально согласных с тем, что ландмарки существуют, также сходятся в принятии изначального общего определения ландмарки как «вехи, чего-либо, предназначенного для отмечания границы или отделения чего-либо от ряда чего-либо подобного». В таком понимании ландмарка может быть и конкретным материальным предметом, служащим также указателем. Обычно такие ландмарки существуют так давно, что и сами они, и цель их установки входят в область общего и общепризнанного знания. Такими ландмарками могут быть выложенные из камней ряды, ограды по границам земельной собственности, старые здания, природные объекты, старые деревья, монолиты, – короче говоря, все, что может служить географическим ориентиром. Данное определение географической вехи и послужило отправной точкой для формулировки определения масонской вехи (ландмарки) как чего-либо, что выделяет франкмасонство из ряда чем-либо подобных ему общественных институтов. Обычно ландмарки являются чем-то характерным только для нас, или чем-то характерным только для нас является метод следования этим ландмаркам. Некоторые из них, возможно, изначально не были характерны только для нас, но они используются нами в течение столь продолжительного времени, что в настоящее время стали неотъемлемой нашей чертой, не только в наших собственных глазах, но и в глазах окружающего профанского мира. Многие авторы – составители списков ландмарок не включают в свои сборники достаточно многочисленные положения, вполне, между тем, подпадающие под только что приведенное определение.

Судя по всему, первое публичное использование термина «ландмарка» применительно к нашим характерным особенностям имело место в «Общем регламенте» Пейна (1723), что естественным образом заставляет всякого исследователя начать размышлять над правомочностью термина «древние ландмарки», поскольку, судя по всему, данное понятие сформировалось приблизительно в период формирования Первой Великой Ложи (1717), и в те времена наши братья, судя по всему, не называли ландмарки «древними». Если они не были древними тогда, тем более не являются они древними сейчас. В данной работе я надеюсь доказать, что некоторые ландмарки, традиционно считающиеся нами древними, таковыми не являются.

Четкое определение ландмарок доселе не выдвигалось официально ни одной из Великих Лож. Первая Великая Ложа мира и ее наследница – Объединенная Великая Ложа Англии – ни разу не публиковала такого официального определения или официального списка ландмарок. Итак, нам не суждено никогда выработать единое и общепризнанное определение ландмарок, по той простой причине, что не существует единой и общепризнанной централизованной организации Ордена Вольных Каменщиков во всемирном масштабе, которая обладала бы правом и властью узаконивать то или иное определение.

В отношении определения ландмарок мы пребываем в полной и совершенной зависимости от признанных масонских авторитетов, а каждый из них, между тем, выдвигает свое собственное их определение, видящееся ему наиболее полным и истинным. Практически любой читатель их трудов имеет точно такое же, как у них, право выдвигать собственные определения данного понятия, которые с той же степенью вероятности, что и у них, могут завоевать мировое признание. Далее я привожу несколько цитат, позволяющих судить о спектре мнений на данный счет:

Джордж Оливер, «Словарь символического масонства»: «Некоторые исследователи сводят ландмарки к обязательствам, знакам, пожатиям и проходным и священным словам; другие включают сюда и ритуалы посвящения в три символические степени, а также измерения Храма, его форму и опоры, убранство пола и потолка, оснащение и светочи ложи, а также иные ее символы; третьи полагают, что Орден не обладает какими-либо ландмарками вообще, за исключением его особых тайн (peculiar secrets)». Уверен, что большинство читателей никогда не думали о включении в список ландмарок многого из этого списка.

Роб Моррис, «Словарь франкмасонства»: «Символические узы, позволяющие узнавать, хранить и передавать другим символические границы общества франкмасонов». Рискну сказать, что для подавляющего большинства современных Вольных Каменщиков данное определение никак не может считаться удовлетворительным.

Джозайя Х. Драммонд, «Масонская юриспруденция»: «Единственным свидетельством того, что некоторые обычаи являются ландмарками, служит тот факт, что они именуются таковыми в старейших публикациях, относящихся к теме франкмасонства. Трудность здесь состоит в том, что один автор непременно отрицает право другого автора называть тот или иной обычай ландмаркой». Драммонд к тому же совершенно не ссылается на те или иные списки ландмарок в «старейших публикациях».

Гекстолл утверждает, что ландмарки – это таинства, существовавшие в старину среди оперативных каменщиков, однако нигде не сообщает об их сути.

Английский историк Биллсон пишет: «Ландмарки английского франкмасонства – это великие фундаментальные принципы нашей особенной системы нравственности, принятые основателями Первой Великой Ложи как основополагающие понятия (the Essentials) или провозглашенные законными властями как ландмарки». Таким образом, Биллсон косвенно признает, что могут существовать различия между ландмарками английской Великой Ложи и ландмарками иных Великих Лож. Это определенно может положить конец рассуждениям об обязательном всемирном соблюдении, обычно приводящемся как неотъемлемая черта ландмарок. Его заявление о том, что законная масонская власть вправе провозглашать ландмаркой тот или иной обычай идет вразрез с традиционной верой большинства авторов в то, что ландмарка, для того чтобы считаться таковой, должна в течение крайне продолжительного времени неукоснительно соблюдаться и почитаться всей масонской общественностью.

Дара пишет в «Эволюции франкмасонства»: «Ясно, что в ранней масонской литературе авторы пользовались данным термином так, как считали нужным для выражения той или иной своей мысли, то так, то иначе».

Знаменитый масонский историк Гоулд утверждает следующее: «Про древние ландмарки можно хотя бы с некоторой долей уверенности в истинности сказать только следующее: никто не знает, что они включают в себя, а что не включают; они находятся в полном ведении земных масонских властей, потому что ландмаркой мгновенно становится все необходимое в данный момент для того, чтобы заставить оппонента замолчать, но в то же время ландмаркой не становится ничто из необходимого для реализации собственных замыслов». В наши дни вряд ли кто согласится с Гоулдом.

Альберт Пайк в своем пространном рассуждении о ландмарках пишет, в частности, следующее: «Основополагающие принципы древнего оперативного Вольного Каменщичества были просты и немногочисленны, и в наши дни они носят название ландмарок».

Масонская энциклопедия, изданная в 1824 г. в Германии, вообще не приводит определения ландмарок, ограничиваясь утверждением, что в старину данный вопрос вообще не беспокоил масонский мир. Ландмарки соблюдались в те времена точно так же, как они соблюдаются нами в наши дни (о чем будет рассказано в следующих главах), но при этом они не назывались так, как называются сейчас, и не выделялись из иных правил и обычаев.

Достаточно интригующее определение было недавно дано им Томасом С. Роем, тогдашним Великим Мастером Великой Ложи штата Массачусетс, который заявил, что ландмарки являются границами, в которые франкмасонство помещает само себя, а то, как мы пользуемся ландмарками, указывает на то, что франкмасонство заинтересовано в самоограничении.

Доктор Маккей, автор определения и списка ландмарок, наиболее популярных в наши дни в масонском мире, явно пользовался для выработки своего собственного определения только что приведенными и некоторыми другими вариантами. В конечном итоге вот что он написал: «Наверное, безопаснее всего ограничить их самыми древними, а поэтому действительно вселенскими обычаями Ордена, постепенно вошедшими в обиход как практические способы осуществления деятельности или единовременно принятыми как таковые законными масонскими властями в весьма отдаленное от нас исторически время, о каковом акте не сохранилось, или не дошло до нас, определенных исторических документальных свидетельств. Ни время их введения в обиход, ни осуществившие его власти не оставили после себя летописных свидетельств, а поэтому считается, что они «древнее древнейших свидетельств памяти или истории». Таким образом, первым и главным требованием к традиции, или обычаю, чтобы ее или его можно было назвать ландмаркой, является, чтобы она или он существовали «с тех времен, с которых их существование не опровергает память поколений». То есть ключевым элементом здесь является их древность». С именем и авторитетом Маккея принято было считаться, а поэтому его определение немедленно широко распространилось и было взято на вооружение всеми, кто не проводил самостоятельного критического исследования проблемы ландмарок. Это закономерно, потому что в свое время Маккей считался практически неоспоримым авторитетом в области масонских истории и права, потому что он одним из первых выдвинул такое полное и всеохватное определение, а за счет своей «Энциклопедии» (до сих пор являющейся классическим теоретическим трудом) довел его до сведения широчайшего круга заинтересованных читателей, однако, в любом случае, он всего лишь выражал свое личное мнение, а посему любой Вольный Каменщик точно так же, как доктор Маккей, вправе выработать собственное определение ландмарок.

Я присоединяюсь к тем, кто не согласен принять некоторые аспекты определения Маккея, а также к Роско Паунду и иным критикам вышеприведенного определения в том, что далеко не все из 25 перечисленных Маккеем ландмарок отвечают его собственному определению. По крайней мере, о 6 из 25 ландмарок этого списка лично я не могу сказать, что они «древнее древнейших свидетельств памяти или истории». Остальные 19 или 20 из 25 отвечают лично моему пониманию термина «ландмарка», однако известно, что они были введены в обиход в 1717 г. по формировании Первой Великой Ложи. Происхождение каждой из них задокументировано раз и навсегда. Понятно, что и в будущем франкмасонство может, в таком случае, приобретать новые ландмарки, но и в таком случае их происхождение будет задокументировано.

Также я не согласен с той частью определения Маккея, где говорится о всеобщем соблюдении – «вселенском характере». Не только я, но и некоторые видные исследователи, включая, например, Роско Паунда, полагают, что некий обычай, для того чтобы называться ландмаркой, должен соблюдаться широко и многими, но совершенно не обязательно при этом иметь документальные свидетельства того, что он соблюдается всеми без исключения и по всему миру. И Паунд, и я считаем, что соблюдение того или иного обычая вполне может стать ландмаркой даже при условии наличия точных данных о том, что он соблюдается не повсеместно. Предположим, я называю тот или иной наш обычай ландмаркой, и кто-то спрашивает меня, уверен ли я в том, что он соблюдается повсеместно, как и откуда мне взять такие данные? При условии отсутствия какой-либо всемирной масонской власти, а также перечисления признаваемых ими ландмарок только частью из существующих в мире Великих Лож видится практически невозможным подтверждение или опровержение повсеместного соблюдения того или иного обычая. Этих данных попросту не существует в мире.

Покойный С. С. Хант, один из авторитетнейших масонских ученых и писателей нашего времени, писал: «Ландмарка является отличием, не более подвластным писаному закону, чем те отличия, за счет которых одна человеческая раса отграничивается от другой. Ландмарка ясна и очевидна в общем, но неопределенна в деталях и частностях, и сам факт составления для нее определения лишает ее изначальной природы». Он оспаривал часто встречающееся утверждение, что ландмарка есть неписаный закон, под каковым названием они значатся в регламентах нескольких Великих Лож.

Его вера в то, что ландмарки не подвластны писаному закону, вступала в противоречие с широко распространенным убеждением, что особую силу ландмаркам придают именно многочисленные писаные законы про них, а в случае, если писаный закон противоречит ландмарке, которая в силу этого долгое время не соблюдается, она перестает быть ландмаркой. Я уже писал, что ни одна из Великих Лож, включивших в свои конституции список принятых в ней ландмарок, не привела обоснований, почему она считает эти положения именно ландмарками. Например, большинство этих Великих Лож, судя по всему, безоговорочно приняли определение ландмарок Маккеем и его список, не занимаясь исследованием данного вопроса самостоятельно.

Несмотря на свои расхождения с доктором Маккеем в той части его определения ландмарок, где говорится об их древности как обязательном условии, каковое утверждение он сам неоднократно опровергает в приводимом им списке ландмарок, я, тем не менее, ни секунды не сомневаясь, могу подписаться под утверждением, что никакой обычай не может считаться ландмаркой, если он не соблюдался значительной частью масонской общественности на протяжении значительного периода времени, по крайней мере, такого долгого, что никто из ныне живущих не может вспомнить такие времена, когда он не соблюдался так же, как ныне. Если некий обычай, или традиция, или церемония, по природе своей или в силу иных отличительных черт, выделяют франкмасонство из ряда иных, но ему подобных, сообществ, братств и прочих организаций, то их определенно можно называть ландмарками, однако при изучении списка ландмарок Маккея, равно как и при изучении любого иного опубликованного списка ландмарок, лишь с большим трудом становится возможным отыскать особенности, которые принадлежали бы только и исключительно нашему обществу, и даже в таком случае не существует практически никаких гарантий того, что с течением времени они не могут быть с тем же успехом востребованы и использованы каким-либо иным сообществом. Например, в любой список ландмарок обязательно включается упоминание об обязательной вере членов нашего общества в Верховное Существо, однако ясно, что мы никогда не претендовали на то, чтобы эта ландмарка принадлежала только и исключительно нам, и скорее всего, никогда не выдвинем подобной претензии. Нам бы скорее хотелось поощрить к принятию подобного положения в уставы всех прочих организаций. Мне видится, что для всех нас было бы лучше, если бы было выработано некое новое определение ландмарок, которое готовы были бы принять большинство наших братьев, например: «Ландмарка – это старинный обычай, или традиция, характеристика или особенность, церемониальная или иная, согласно общепринятому пониманию, заслужившие своими древностью и общим значением место незаменимого и неотъемлемого свойства Ордена Вольных Каменщиков, и каковые вследствие этого невозможно отменить или изменить так, чтобы не нанести тем самым существенного ущерба самой сути франкмасонства».

Существует достаточно тонкая грань понимания того момента, когда освященный временем и широким соблюдением обычай обретает право называться ландмаркой, и именно здесь мы сталкиваемся с наибольшим количеством кривотолков и разночтений. Мне кажется, что мы могли бы избавиться, по крайней мере, от некоторых из них, приняв как должное, что любые обычай, традиция, свойство или особенность франкмасонства, ставшие столь важной его частью, что вполне заслуживают названия ландмарки, пусть и не считаются таковой всеми Вольными Каменщиками, определенно не могут быть изменены или отменены точно так же, как и общепризнанные ландмарки. По моему мнению, ландмарки – это проверенные и освященные временем обычаи, традиции, свойства и особенности, тщательно соблюдаемые нами без приложения осознанного усилия, приблизительно так же, как работают наши органы дыхания.

Действительно, такие обычаи, традиции, свойства и особенности необходимы Ордену Вольных Каменщиков как человеку – дыхание. В заключение этой главы я хотел бы сказать, что наверняка не встретит возражений утверждение, что франкмасонство – единственное людское сообщество, имеющее ландмарки, и единственное людское сообщество достаточной древности, чтобы его ландмарки назывались ландмарками, согласно любому из существующих их определений.

Глава 2. Список ландмарок

Никакой вопрос не задается франкмасонами так часто, как вопрос о перечислении общепринятых или, по крайней мере, достаточно авторитетных и неоспоримых ландмарок… и ни какой другой вопрос не бывает получено столько разнообразных и часто противоречивых ответов.

Так почему же не представить спрашивающему единого авторитетного списка?

Итак, существуют, по крайней мере, три основные причины, почему мы не в состоянии предъявить такой список:

1. Мы не можем прийти к соглашению о всеобщем и включающем все точки зрения определении ландмарок.

2. Никто из приводящих собственные определения ландмарок не в состоянии привести полный список тех из них, которые подпадают под данное ими определение (для примера пусть собственное определение ландмарок попробует дать любой читатель данной книги, а затем попробует перечислить ландмарки, отвечающие его собственному определению).

3. Несмотря на то, что мы являемся всемирным братством, не существует всемирной единой масонской власти, обладавшей бы полномочиями утвердить единый список общепринятых и бесспорных ландмарок, даже если бы таковой и мог быть теоретически выработан.

В древности у наших собратьев было достаточно немного законов, и совершенно не очевидно, что они назывались ландмарками. Само слово не встречается в масонской документации вплоть до 1723 г., и тогда оно относилось только к ритуальным тайнам и таинствам, в каковом значении оно употребляется также в документах 1809 г., относящихся к перспективам процесса объединения английских Великих Лож, последовавшего в 1813 г. Это же их значение рассматривается и в Статьях союзного договора (Articles of Union), равно как и в протоколах Ложи Обнародования (Lodge of Promulgation), созданной специально для выработки и последующего обнародования списка ландмарок. Если возникла необходимость создания специальной ложи для этих целей, ясно, что относительно толкования ландмарок в означенный период времени (1809–1813 гг.) существовало множество споров, кривотолков и разночтений. Наверняка не более горстки современных Вольных Каменщиков согласятся с тем, что наши ландмарки должны включать в себя только ритуальные тайны и таинства. Список Маккея получил слишком широкие распространение и признание, чтобы подобное определение имело хотя бы какие-то шансы на выживание, пусть даже Объединенная Великая Ложа Англии и сделала недавно заявление, что ландмарки входят в торжественное обязательство Мастера. В список Маккея входят многие положения, более подходящие под определения прав и обязанностей. Это соответствует также содержащемуся в протоколах Ложи Обнародования утверждению, что ландмарки, которые она планировала обнародовать, носили исключительно ритуальный характер, и это отчасти объясняет тот факт, что до наших дней не дошел список ландмарок, которые были бы предназначены для обнародования ею.

Английский масонский ученый Биллсон полагает, что изначальными английскими ландмарками образца 1813 г. были: вера в Великого Архитектора Вселенной, вера в бессмертие души (по крайней мере, подразумеваемая), отказ от обсуждения политических и религиозных вопросов в стенах ложи, непременное присутствие в обстановке ложи Библии (вряд ли Библия или иная Книга Священного Закона была обязательным элементом обстановки ложи до 1760 г.), а также структура масонства, подразумевающая наличие в нем лишь трех степеней Древнего Мастерства – Ученик, Подмастерье и Мастер, включая Верховный Орден Святого Царственного Свода.

Ввиду того, что далее я собираюсь прибегнуть к цитированию, следует, наверное, заметить, что существует вероятность именования ландмарками Древних заповедей и Древних регламентов (Old Charges and Old Regulations). В книге Оливера «Исторические ландмарки» читаем: «При возрождении масонства в 1717 г. в знак признательности братьям четырех лож-учредительниц, составивших Первую Великую Ложу, было решено, что «всякая привилегия, коею они пользовались по своему праву с незапамятных времен, остается принадлежащей им, и никакой закон, никакой регламент и никакое правило не в силах ни в какое время их данной привилегии лишить, равно как и посягать на любую ландмарку, в любое время признанную основополагающим законом Вольного Каменщичества»».

Из данного текста ясно, что к тому времени существовало уже немалое количество заявленных и общепринятых ландмарок, однако в «Выдержках из правового кодекса шотландского масонства» Р. И. Уоллеса-Джеймса, в той их части, где говорится о церемониале инсталляции Мастера, говорится: «Ложа Обнародования, созданная «современными» для подготовки объединения, постановила, что церемония инсталляции Мастера (практиковавшаяся «древними», но уже давно вышедшая из обихода «современных») является одной из ДВУХ ландмарок Древнего Искусства, которые надлежит сохранить неизменными. Ложа Обнародования ни намеком не сообщила о природе второй из этих ландмарок».

Хокинс в своей «Краткой энциклопедии франкмасонства» выдвигает предположение, что этой второй ландмаркой были опознавательные знаки и слова степеней Ученика и Подмастерья. На собрании этой ложи также имела место дискуссия, приведшая брата Хокинса к выводу о том, что в дополнение к этим двум ландмаркам будут рассматриваться еще четыре: форма ложи, офицерский состав ложи, обязанности офицеров ложи и ритуалы.

Некоторые исследователи также полагают, что протокол просто отразил ошибку составителя, вместо «true» (истинные) услышавшего «two» (две), а в действительности ландмарок было больше. При всем том внимании, которое в Ложе Обнародования уделялось церемонии инсталляции Мастера, странно, что о ней совершенно не упоминает Маккей, поскольку у него было не меньше, чем у нас сейчас, материалов, касавшихся работы этой ложи. Объяснение, вероятно, состоит в том, что данная церемония практически перестала использоваться, по крайней мере, в США.

Пейн, второй Великий Мастер, полагал, что ландмарки исчерпываются Древними заповедями.

Престон, один из первых и самых известных масонских ученых, определял ландмарки как древние и устоявшиеся обычаи и традиции. Никакой список, составленный на основе данных утверждений или определений понятия «ландмарка», рассмотренных ранее, не дает результата, совершенно точно отвечающего определению «нечто отделяющее нас от всех прочих, как веха, предназначенная для отмечания границы или отделения чего-либо от ряда чего-либо подобного». По моему мнению, большинство наших ландмарок вполне могут считаться таковыми. В некотором смысле, именно общественное признание их таковыми и делает их ладнмарками.

Относительно сообщения Оливера о неизменности привилегий четырех лож-учредительниц, было замечено, что, поскольку до создания Первой Великой Ложи между ними не существовало единства и координации, у каждой из них определенно имелись свои собственные ландмарки, и между этими их ландмарками существовали различия и даже противоречия, о сути и характере которых нам, спустя двести лет, судить гораздо сложнее, чем было им. Вообще же само слово «ландмарки» встречается в старинных документах не в пример современным редко, что приводит многих исследователей к заключению о том, что мир фактически ничего не знал про ландмарки до Маккея, и что именно ему принадлежит честь «открытия» этого понятия и уж, в любом случае, составления первого списка – знаменитых 25 пунктов. Это, однако, не совсем так, потому что, например, Великая Ложа Миннесоты обладала к этому времени своим собственным списком ландмарок, составленным другим популярным масонским ученым того же времени, что и Маккей, – Робом Моррисом.

Однако именно Маккей, так сказать, популяризовал слово «ландмарка» и ввел его в общеупотребительный масонский обиход. Мало кто в то время представлял себе, что это такое, сколько ландмарок всего и какие они, так что список Маккея стал чем-то вроде путеводного маяка для корабля, бороздящего океанские просторы безлунной штормовой ночью.

Итак, вне зависимости от определения, какие же и сколько ландмарок выделяют Великие Ложи и отдельные масонские ученые? Один из самых непререкаемых масонских авторитетов Сайлес Х. Шеппард признает, что единой общепринятой классификации нет, но указывает при этом, что у Кроули ландмарки всего 3, у Ньютона – 5, у Паунда – 7, у Пайка – 11, у Морриса – 17, у Маккея – 25, а у Гранта – 54. В своей работе «Ландмарки франкмасонства» покойный Дэвид Фульк из орегонской Исследовательской ложи указывает, что 18 штатов признают список Маккея из 25 ландмарок, 2 штата принимают как ландмарки Древние заповеди, 10 составили собственные списки ландмарок, а еще 12 штатов вообще никаких списков не признают. В собственные списки, составленные в 12 юрисдикциях, входят от 7 до 54 пунктов. Некоторым Великим Ложам хватает безрассудства утверждать, что утвержденные ими списки – полные и окончательные. Великая Ложа Массачусетса сопровождает свой список примечанием: «Наша Великая Ложа признает данные ландмарки, однако приводимый здесь их список не является окончательным». Великая Ложа Миннесоты поясняет: «Ниже приведены извлечения из Древних Конституций, имеющие силу ландмарок».

Некоторые Великие юрисдикции, не имеющие собственных списков ландмарок, утверждают, что вообще составить подобные списки не представляется возможным.

Маккей, опубликовав свой список, совершенно не пытался безапелляционно утверждать, что он полный и безошибочный. Он писал: «Ландмарки, насколько мне удалось собрать и перечислить их, используя данные очень длительного и тщательного исследования, сводятся к 25 пунктам, которые я привожу ниже…». Если в его задачи действительно входило только предположительно определить число ландмарок и сподвигнуть масонскую общественность на дальнейшие исследования и рассуждения в этой области, он, конечно, преуспел в этом гораздо больше, чем рассчитывал.

В случае если некий обычай или некая традиция обычно и в течение длительного периода времени используются нами таким образом, что выделяют нас из ряда нам подобных обществ и составляют неотъемлемую часть масонства как такового, то данные обычай или традиция являются для меня ландмарками. Ясно, что приблизительно таким же был ход мыслей и всех масонских авторитетов, на которых я ссылался, и коллективного разума комитетов Великих юрисдикций и иных масонских властей при принятии их списков ландмарок. Определенно они вносили в этот список те пункты, которые считали ландмарками они сами, однако мне кажется, что в корне ошибались они все только в том случае, если утверждали: «Это всё, здесь нечего убавить и нечего прибавить», – или даже просто заявляли, что данный их список является неоспариваемым и даже неоспоримым. Лично я привык считать, что у нас есть много традиций и обычаев, выделяющих нас из ряда нам подобных, и что они существуют достаточно продолжительное время, чтобы именоваться ландмарками, пусть их даже нет в списке Маккея. Вот, например, несколько моих вариантов:

– запон из ягнячьей кожи,

– верховная территориальная власть и суверенитет Великих Лож и отдельных лож,

– подача прошения о вступлении по собственной доброй воле и без принуждения,

– необходимость существования не менее чем трех лож на одной территории для образования на их основе Великой Ложи,

– неподсудность Великого Мастера,

– неподсудность Досточтимого Мастера масонскому суду чести своей ложи,

– подвластность ложи Досточтимому Мастеру,

– исключительное право Досточтимого Мастера или Стражей на открытие работ ложи,

– обязательное ведение Книги регистрации посещения собраний,

– запрет ложам давать денежные ссуды своим членам,

– запрет на обсуждение вопросов, могущих привести к ссорам и раздорам,

– обязательная для кандидата на посвящение рекомендация от человека, лично его знающего,

– архаичный язык ритуалов и церемоний с его особой терминологией,

– месторасположение троих руководящих офицеров ложи,

– странствия вокруг ложи,

– обязательство заполнять все освобождающиеся офицерские места,

– непрерывность ритуального собрания ложи,

– необходимая для кандидата на посвящения состоятельность, т. е. возможность уплатить вступительный взнос из собственных средств.

Можно назвать и еще несколько, включая, например, упоминание о таком факте, что ландмаркой является также и собственно наличие у нас ландмарок.

Еще раз рискну предположить, что для нас нет особой беды в том, что на настоящее время не существует совершенно бесспорных определения и списка ландмарок. В течение 135 лет после 1717 г. спекулятивное масонство вполне успешно работало без всякого даже приблизительного их определения и без всякого списка, а большинство Великих юрисдикций и по сей день обходились бы без них, если бы не доктор Маккей, давший их определение и составивший список. Также не стоит и фантазировать о том, что определение могло быть дано, а список – составлен до наступления эры Первой Великой Ложи.

Глава 3. Что такое нововведения и подвергались ли им наши ландмарки

Ни во что масоны обычно не верят так убежденно, как в то, что наши ландмарки не подвержены изменениям и не могут им подвергнуться никогда.

Насколько мне известно, Маккей первым включил в свой список 25 ландмарок утверждение, что они не могут быть изменены, причем увенчал данным утверждением весь список. Большинство других масонских ученых и Великих юрисдикций, разрабатывавших собственные списки, видимо, не придали точке зрения Маккея должного значения, поскольку практически никак не указывают на невозможность внесения в их список изменений. Так не считают и большинство наших масонских собратьев, хотя представители моей родной Великой Ложи Орегона, например, были крайне удивлены, узнав от меня, что подобные нововведения уже имели место в истории Ордена. С тех пор многие исследователи приходили к такому же выводу, что и я, однако большинство Великих юрисдикций все еще придерживаются списка Маккея из 25 ландмарок, а следовательно, придерживаются также и мнения о невозможности внесения в него изменений.

А вот что говорили о возможности нововведений признанные авторитеты.

Дарра в «Эволюции франкмасонства» утверждает: «Беспристрастный масонский исследователь, не ведущийся на поводу каких-либо субъективных оценок или «неоспоримых утверждений», просто вынужден признать, что вряд ли существует такое понятие как «вечная и неизменная ландмарка».

Сайлес Шеппард пишет: «Несмотря на то, что все обязаны противостоять нарушению общепризнанных обычаев и традиций, постепенно в них прокрались определенные изменения».

Альберт Пайк пишет: «Ландмарки могли меняться и менялись. Верно утверждение, что истинные ландмарки не должны меняться, но кто осмелится раз и навсегда определить их?».

С. С. Хант, Бывший Великий Мастер Великой Ложи Айовы и также видный масонский ученый, пишет: «Мне видится, что Маккей уводит масонскую общественность не в ту сторону, настаивая на обязательном исполнении ландмарок и утверждая, что они не могут быть отменены… ведь если они противоречат писаному закону, они не могут оставаться ландмарками… Если в расположении вехи на поле обнаруживают ошибку, то ошибку исправляют, перенося веху, и при этом она продолжает обозначать границу земли, но уже новую».

А вот что написано в постановлении Великой Ложи Англии от 1723 г.: «Ни один человек, ни группа людей не обладают правом и властью вносить изменения и нововведения в законодательный корпус франкмасонства (Body of Freemasonry) без предварительного утверждения на ежегодной Великой Ложе». Сравните стиль изложения с 25-й ландмаркой в версии Маккея. Эта выдержка взята из постановления, принятого в связи с изменениями старинных конституций, предложенными доктором Андерсоном, автором наших современных Конституций. Я не собираюсь утверждать, что некая Великая Ложа своим постановлением может отменить ту или иную ландмарку, ибо как может решение одной Великой Ложи быть обязательным для всех остальных Великих Лож в мире, если понимать, что только всемирное согласие с таким решением будет способствовать отмене ландмарки? Особенно примечательно в этой связи замечание самого Маккея, автора ландмарки о запрете на нововведения: «Деление франкмасонства на три степени сохранилось (в качестве ландмарки) лучше, чем другие, несмотря на то, что даже здесь оставил след блудливый дух нововведения».

Кажется, здесь брат Маккей признает нарушение своей венчающей список ландмарки о нерушимости ландмарок. И необходимо напомнить брату Маккею, что деление франкмасонства на три степени в свое время было нововведением, ставшим общепризнанным и общепринятым лишь спустя много лет постоянного следования.

Наверное, нам все-таки нужна более прочная почва под ногами для рассуждения на данные темы, а поэтому следует принять как руководство к действию иное утверждение: «В законодательный корпус франкмасонства не могут привноситься никакие разрушительные нововведения, и никакое нововведение не может заменить собой ландмарку до тех пор, пока оно в течение достаточно длительного времени не пробудет во всеобщем использовании на достаточно обширной территории». Хочется верить, что и Маккей имел в виду именно это.

Если принять данное утверждение, становится очевидно, что существует возможность привнесения изменений в наши обычаи и традиции, при условии, конечно, что они не вступают в противоречие с самой сутью франкмасонства; в любом случае, подразумевается, что мы сохраняем масонство и далее в той форме, в которой оно дошло до нас.

Хэйвуд в своем «Дополнении» к «Энциклопедии» Маккея, где последний привел свое утверждение о невозможности нововведений, пишет: «Изменения привносились достаточно часто, однако они не сумели кардинально изменить сущность и единство франкмасонства».

Джозеф Форт Ньютон выражает ту же мысль, когда, также соглашаясь с тем, что нововведения имели место, задается вопросом, «не противоречили ли эти нововведения духу и целям франкмасонства».

Проиллюстрируем этот вопрос несколькими примерами. Ландмарка гласит, что кандидатами на посвящение в Братство могут быть только взрослые мужчины. Если мы постановим, что членами Братства могут также быть взрослые женщины, такое нововведение нарушит сущность и единство франкмасонства, а посему данная ландмарка не подлежит изменениям. Другая же ландмарка гласит, что кандидат на посвящение должен быть совершеннолетним, и в большинстве Великих Лож это означает, что ему должен быть 21 год. Если же мы постановим, что ему должно быть 25 лет, такое нововведение не нарушит сущность и единство франкмасонства, а посему данная ландмарка подлежит изменениям, каковые и были внесены в нее в некоторых юрисдикциях. Ясно одно: никакое нововведение не может нарушать сущность и единство нашего Ордена, которые должны сохраняться неизменно.

Одной из самых одиозных наших ландмарок долгое время считалась доктрина «совершенного юноши» (The Perfect Youth Doctrine), и в некоторых юрисдикциях ей неукоснительно следуют даже в наши дни. Она не включена в список Маккея, однако входит в Древние заповеди, которые многие Великие Ложи включают в свои законодательные своды. В детстве я никак не мог понять, что имеет в виду старик, сказавший мне, что ему никогда не стать масоном, ведь он потерял ногу. Доктрину «совершенного юноши» считали нашей ландмаркой даже профаны. Некоторые Великие Ложи действительно включают ее в свой список обязательных для соблюдения законов, но другие, конечно, вносят в нее изменения. Нарушили ли мы сущность франкмасонства своим предпочтением нравственного совершенства совершенству физическому, что нравственное уродство несравненно менее соответствует членству в нашем Ордене, чем физический недостаток?

В нашем списке ландмарок значится также исключительное право Великого Мастера посвящать в Братство без соблюдения церемониала (at sight). Пострадала ли бы сущность франкмасонства, если бы данный обычай был законодательно запрещен или просто исчез бы в силу постоянного пренебрежения им? Ландмарка существует только за счет ее постоянного использования. Маккей полагает главным критерием ландмарки древность. Я же здесь постараюсь представить краткие доказательства того, что большинство положений, в настоящее время называемых нами ландмарками, в действительности являются сравнительно недавними нововведениями, причем, даже они подвергались еще более поздним изменениям.

Первая из ландмарок, приводимых Маккеем, – это способы опознания. Существует достаточно обширный пласт доказательств того, что ныне используемые нами способы опознания стали использоваться постоянно именно в этой форме только после объединения английских Великих Лож «древних» и «современных» в 1813 г., и отсюда явно следует, что данная ландмарка подвержена изменениям и изменялась. Также можно сказать, что ныне используемые способы опознания стали общепринятыми и используются как таковые на протяжении уже весьма значительного временного периода, так что таким образом нововведение обрело статус ландмарки, что никоим образом не изменило сути франкмасонства.

Вторая ландмарка описывает деление символического франкмасонства на три степени. В чистой форме символическое масонство существует чуть более двух веков, и третья его степень явилась чистейшим изобретением уже внутри самого символического масонства. Согласно Союзному договору 1813 г., степень Святого Царственного свода и рыцарские ордена были также включены в масонство Древнего Мастерства как составные части. Однако вскоре, не более чем шесть лет спустя, и степень Святого Царственного Свода, и рыцарские ордена были исключены из списка символического масонства, оставив там только три известные нам степени. В настоящее время это нерушимая ландмарка, однако она стала таковой в результате нововведения. И суть франкмасонства от этого никоим образом не пострадала.

Третьей ландмаркой является легенда третьего градуса. Она была создана и принята вместе с учреждением третьей степени как таковой, а посему комментарии ко второй ландмарке с тем же успехом можно отнести и к третьей. (О четвертой ландмарке будет сказано ниже, в конце данной главы.)

Восьмая ландмарка описывает право Великого Мастера посвящать в Орден профанов без соблюдения должной процедуры. Не существует исторических данных о существовании такого правила среди старинных оперативных каменщиков, а посему существует вероятность, что эта ландмарка является нововведением, если вообще она имеет право именоваться ландмаркой, поскольку далеко не повсеместно в мире бытует практика посвящения в Орден без соблюдения процедуры, а повсеместность употребления является одним из критериев ландмарки. В некоторых юрисдикциях подобная практика вообще запрещена.

Десятая ландмарка подчеркивает, что каждой ложей управляют Мастер и двое Стражей. Исторические данные свидетельствуют, что в старину ложей управляли трое Мастеров. Если это действительно так, то данная ландмарка явилась результатом нововведения, однако стала ландмаркой и ничем не нарушила сути франкмасонства.

Шестнадцатая ландмарка гласит, что никакая ложа не имеет права вмешиваться ни в какие дела другой ложи, однако общим местом являются постоянно возникающие споры и столкновения различных лож по вопросу территориальной юрисдикции в делах отбора кандидатов, и постоянно слышатся призывы не совершать в одной ложе посвящение кандидата, голосование по которому проходило в другой ложе. В ряде Великих Лож члены одной ложи имеют право голоса по вопросу о приеме кандидатов также и в других ложах своей юрисдикции. Проще говоря, данная ландмарка перестала, собственно, быть ландмаркой вследствие постоянного пренебрежения ею, однако это ничем не повредило сути франкмасонства.

Двадцать первая ландмарка гласит, что в каждой ложе обязательно должна присутствовать в качестве элемента убранства Книга Божественного Закона. В христианских, в общем и целом, странах обычно в ложе присутствует только Библия. Однако существует достаточно доказательств того, что в древности, еще задолго до того, как печатные библии стали доступны широкому кругу покупателей, наши собратья располагали на своих алтарях равносторонний треугольник в качестве символа Божественного присутствия. Таким образом, мы видим, что в данном случае, нововведение в древний обычай обрело силу ландмарки в силу постоянного и повсеместного использования. Требование обязательного присутствия Книги Божественного Закона на алтаре было утверждено английской Великой Ложей не ранее 1760 г., то есть уже значительное время спустя после образования первой Великой Ложи, а значит, в старинное правило было внесено нововведение, что, однако, отнюдь не повредило, а наоборот, скорее, укрепило суть франкмасонства.

Если мы сейчас утвердим требование ко всем ложам иметь на алтаре все возможные Книги Священного Закона одновременно, это будет нововведением в ландмарку, однако также никоим образом не повредит сути франкмасонства.

Четвертая ландмарка в списке Маккея описывает административную структуру Братства, управляемого председательствующим офицером, именуемым Великим Мастером и избираемым из числа братьев. Практически все регламенты Великих юрисдикций США подчеркивают, что на пост Великого Мастера может претендовать только брат, в течение не менее чем одного срока исполнявший обязанности Досточтимого Мастера отдельной символической ложи. Является ли нововведением в ландмарку такое требование к кандидату? Братство в таком случае все равно будет управляться братом, избранным из числа братьев. Сохранена ли ландмарка неизменной? Оказывает ли на нее отрицательное влияние тот принятый во многих Великих юрисдикциях обычай, что будущий Великий Мастер предварительно должен в течение определенного срока исполнять обязанности нескольких великих офицеров, чередуя посты в определенной последовательности?

Один исследователь приводит три примера совершенно очевидных для него нововведений, которые, тем не менее, остались совершенно не замеченными основной массой братьев, поскольку в настоящее время стали или ландмарками или «древними обычаями и традициями». Во-первых, это добавление слова «древние» к названию нашего Ордена (Древние Вольные и Принятые Каменщики). Во-вторых, это замена равностороннего треугольника с древнееврейской литерой «йод» в центре буквой «G» в качестве символа Бога. В-третьих, по мнению этого исследователя, это введение в обиход урны для тлеющих углей, чего никогда раньше не было. Несмотря на то, что эти нововведения никоим образом не повредили сути масонства, вряд ли можно сказать, что они ее чем-либо облагородили.

Ложа Обнародования была создана для объединения двух враждовавших между собой Великих Лож – «древних» и «современных» – в Англии, а также для «восстановления» древних ландмарок, каковое задание само по себе подразумевало, что ландмарки могут быть уничтожены или впасть в полное и совершенное забвение, а Братство будет продолжать жить. Однако ясно, что ей довелось «восстановить» не так уж много ландмарок – вряд ли больше одной-двух. А вот нам в США вполне могут показаться нововведениями многие правила, принятые в других Великих юрисдикциях мира. Например, в Шотландии кандидат на пост Досточтимого Мастера ложи не обязательно должен предварительно исполнять обязанности кого-либо из ее Стражей, что, в принципе, является практически общемировой практикой. Но является ли это нарушением ландмарки? Практически во всех Великих юрисдикциях США допускается избрание Досточтимого Мастера из общего числа братьев ложи по особому разрешению (dispensation) Великого Мастера. Первый Досточтимый Мастер вновь учреждаемой ложи также не обязан, да и не может, ранее быть ее Стражем. Однако ложа продолжает управляться Мастером и двоими Стражами, а посему ландмарка остается нерушимой и сути франкмасонства ничто не угрожает.

Необходимо раз и навсегда признать, что ландмарки не создаются путем принятия их как законов той или иной юрисдикцией. Маккей был прав, утверждая, что ни человек, ни группа людей не обладают властью вносить изменения и нововведения в ландмарки. Да, нововведения имели место, однако они появлялись по-другому, а именно путем длительного использования на достаточно обширной территории. Нововведения в ландмарки не могут быть признаны имеющими силу закона, до тех пор, пока не пройдут апробирование длительным употреблением, то есть точно так же, как обретали законную силу старинные ландмарки. Только так они сами могут стать ландмарками. Например, нововведением можно считать опубликование списка ландмарок.

Кое-какие положения, считающиеся в одних Великих юрисдикциях ландмарками, в других могут считаться нововведениями, но ясно, что они никоим образом не вредят суть франкмасонства.

Рассуждая о нововведениях, необходимо постоянно держать в голове определение ландмарки, выработанное нами в предшествующей главе. Ландмарка – это не закон и не правило для неукоснительного следования. Это отличительная черта, позволяющая франкмасонству не сливаться с иными братствами, обществами и объединениями. Ландмарки являются неотъемлемыми чертами нашего Братства, не нуждающимися в отдельных законах для своего сохранения, что, однако, совершенно не мешает нам создавать законодательные своды относительно способов соблюдения этих ландмарок и, в свою очередь, вносить в данные своды изменения, которые не будут автоматически превращать ландмарки в нововведения или же сами считаться таковыми. Ландмарка в любом случае остается неизменной в своей основе.

Вероятно, следующий пример может хотя бы отчасти прояснить вышеизложенное положение. Горка камней может служить вехой на границе нескольких земельных участков.

Если на протяжении многих лет она остается на своем месте и продолжает отмечать собой границу этих участков, можно говорить о ней как о признанной вехе между данными участками, однако для того чтобы границы, определенные этой вехой, действительно соблюдались, нужен особый закон. Закон, придающий силу и статус данной вехе, сам по себе никоим образом не является вехой и никогда ей не станет, пусть даже он останется неоспоримым и неизменным до скончания веков. Ландмарки, вехи, остаются таковыми по самой своей сути, вне зависимости от существования или не существования закона, придающего им силу и статус или требующего их неизменного и неукоснительного соблюдения.

Данные рассуждения можно свести к следующим положениям:

– никакие Великая Ложа, человек или группа людей не могут создать ландмарку путем провозглашения ее таковой;

– никакая ландмарка не теряет силы и значения потому, что какая-либо Великая юрисдикция не включила ее в список одноименных положений;

– никакие Великая Ложа, человек или группа людей не могут изменить ландмарку принятым ими законом или отданными ими распоряжением;

– не существует способа сохранить за ландмаркой силу закона, если она перестает соблюдаться широко и постоянно;

– ландмарка становится ландмаркой в силу продолжительного соблюдения на обширной территории большим количеством людей, и в случае прекращения такого ее соблюдения она перестает быть ландмаркой, а нововведения в случае такого их соблюдения сами обретают силу ландмарки.

Глава 4. Жить по ландмаркам

Многие братья недоумевают, как им жить в соответствии с ландмарками, если никто не в состоянии предоставить им неоспоримый и более или менее полный список этих ландмарок. Точно так же многие Мастера не знают, как им исполнять их торжественное обязательство в той части, где говорится о недопущении какого-либо отклонения от соблюдения всех ландмарок во вверенных им ложах при условии, что никто и не собирается сообщить им, что же такое ландмарки.

В процессе подготовки материалов для данной работы я лишний раз проникся важностью идеи следования ландмаркам, особенно когда сам был инсталлирован как Досточтимый Мастер своей ложи. Я также принес торжественное обязательство препятствовать всем попыткам отклонение от соблюдения «древних ландмарок», и теперь, много лет спустя после принесения этого обязательства, я уверен, что попроси меня офицер-инсталлятор перечислить хотя бы несколько этих «древних ландмарок» (особенно отметим здесь употребление термина «древних»), которые я был с тех пор обязан блюсти в своей ложе, я вряд ли бы сумел сделать это, впрочем, равно как и сам офицер-инсталлятор, принимавший у меня обязательство. Сейчас же я постепенно прихожу к выводу, что нет особой необходимости в том, чтобы вновь инсталлированный Мастер мог перечислить ландмарки, которые он собирается «соблюдать и заставить соблюдать». Ныне я ни секунды не сомневаюсь в том, что работы в моей ложе велись и ведутся в соответствии со всеми «древними ландмарками», а также всеми ландмарками, обычаями и традициями, воистину обладающими правом именоваться сколь-нибудь древними, и что я сдержал свое торжественное обязательство, хотя, уверен, не смог бы назвать и полудюжины правил, впоследствии неукоснительно исполнявшихся мной и моей ложей в целом.

В 1900 г., а не в 1851 г., когда была учреждена моя материнская Великая Ложа – Великая Ложа Орегона, – то есть через 49 лет после ее основания, в ее Общий регламент был включен список ландмарок. В эти 49 лет просто не было никакого писаного закона или учебника, куда вновь инсталлированные Досточтимые Мастера могли бы обратиться за информацией относительно ландмарок, которые они так же, как и сейчас, обязались соблюдать и заставить соблюдать, принося свое торжественное обязательство, а между тем ландмарки, древние или иные, прекрасно существовали все эти годы и практически в той же форме, в которой они существуют в наши дни. Старшие по возрасту Великие Ложи существовали без опубликованного списка ландмарок в течение более длительных периодов времени, а некоторые существуют без него и сейчас. Ландмарки не так преходящи, как времена года, например. Далее я сообщу, почему думаю, что Мастер ложи вполне может руководить ее работами в совершенном соответствии со всеми древними ландмарками, даже не зная их и не имея источника, куда можно было бы обратиться для того, чтобы их узнать. Одновременно это объяснит и то, как многим Великим Ложам удавалось в течение продолжительного времени существовать в соответствии с ландмарками, не имея собственного их списка.

У многих часто возникает вопрос: какой мерой мы измеряем старинные законы, традиции, обычаи, заповеди или регламенты, присваивая или не присваивая им наименование ландмарок. Никакое из ранее приведенных мной определений не кажется мне бесспорным, но теперь у меня есть собственное определение, и оно объясняет мне, как всякому Мастеру удается без труда проводить работы в соответствии со всеми древними ландмарками, не представляя себе, каковы они. Также это объясняет для меня, как моей Великой Ложе удавалось успешно проводить свои работы на протяжении 49 лет, не имея списка ландмарок, а также почему очень многим Великим Ложам мира, включая также Объединенную Великую Ложу Англии, удается и сейчас, и на протяжении всей своей многовековой истории отлично существовать, не имея законодательно принятого списка ландмарок или даже просто единообразного их определения.

Часто приходилось слышать вопрос: «Как осуществляется надзор за соблюдением ландмарок?». Практически любая Великая Ложа так или иначе – посредством опубликования списка, принятия определенных законов и регламентов, или посредством вынесения Великим Мастером разовых решений и определений, – обозначает, что она полагает для себя ландмарками. Что мы предпримем, если выясним, что в какой-либо другой Великой Ложе нарушается положение, которое мы считаем важным для самой сути признаваемой нами ландмарки? При возникновении разногласий между Великими юрисдикциями существует достаточно суровый способ надзора за соблюдением ландмарок в их первичной чистоте и строгости. Этот способ был наглядно проиллюстрирован историей с Великим Востоком Франции, исключившим из числа обязательных требований к своим потенциальным членам веру в Бога.

Многие Великие Ложи мира и практически все Великие Ложи США немедленно отказали этой юрисдикции в признании, а ее члены стали, таким образом, нерегулярными и невхожими во все ложи юрисдикций, забравших свое признании. Признание не было восстановлено до сих пор, по крайней мере, Великими Ложами США, и члены лож союза Великого Востока Франции не могут посещать собрания лож в США, а также между ними не существует обмена Великими Представителями.

В прошлом некоторые Великие Ложи отозвали признание у Великой Ложи Вашингтона в связи с ее неоднозначной трактовкой негритянского вопроса, и несмотря на то, что данный вопрос в конечном итоге был урегулирован ко всеобщему удовлетворению, не так давно несколько Великих Лож южных штатов снова отозвали признание, на этот раз у Великой Ложи Массачусетса, и снова в связи с тем же вопросом. Защищаясь, Великие Ложи как Вашингтона, так и Массачусетса, пересмотрели свои правила, и немедленно вслед за этим признание в обоих случаях было восстановлено.

Наверное, всем исследователям истории масонства знакома история более чем 60-летнего сосуществования и соперничества в Англии Великих Лож «древних» и «современных», когда Великая Ложа «современных» подвергалась постоянным нападкам за якобы пренебрежение древними ландмарками. Никто из авторитетных специалистов так и не представил до сих пор достойного ответа на вопрос, какие именно ландмарки ими нарушались, однако многие исследователи сходятся во мнении, что в этой юрисдикции в тексты ритуалов всех трех степеней были внесены изменения, чтобы они отличались от текстов, опубликованных в самых ранних антимасонских разоблачительных памфлетах. Собственно объединение Великих Лож произошло после того, как «современные» решили порвать со своей практикой пренебрежения древними ландмарками или еще чем-то там, в чем их обвиняли.

Разработка метода обеспечения соблюдения всех ландмарок волновала наших братьев в старину ничуть не меньше, чем волнует она нас сейчас. Способы обеспечения соблюдения ландмарок обсуждались, судя по протоколам, во время заседания самой первой Великой Ложи в Англии. Как вообще возможно кому-либо принимать и соблюдать все ландмарки, при условии, что нет единообразного их определения и полного списка? Было принято решение, что отдать вопрос ландмарок на откуп решению Великой Ложи значило бы породить раздоры относительно определения и списка ландмарок. Также было решено не отдавать данный вопрос на откуп Великим Мастерам, поскольку в таком случае они называли бы ландмарками только те положения, которые нравились бы им лично. Для решения данной проблемы хотя бы отчасти был создан первый Общий регламент. Он включен в первое руководство по масонскому законодательству этой Великой Ложи. П. 16 Общего регламента гласит, что на рассмотрение Великой Ложи различные вопросы могут выноситься только через Великих Стражей или Заместителя Великого Мастера, чтобы сам Великий Мастер принимал решения во всем, что касается «древних ландмарок» и соответствия им выносимого на рассмотрение Великой Ложей предложения. П. 19 предусматривает меры, принимаемые против Великого Мастера в случае злоупотребления им властью. Таким образом, вопрос утверждения или не утверждения ландмарок находится в ограниченном ведомстве Великого Мастера. Необходимо помнить, что в то время речь шла всего лишь об одной Великой Ложе, объединявшей несколько отдельных лож, члены которых и помыслить еще не могли о всемирном распространении своего Братства, которое время от времени могло отклоняться от неукоснительного соблюдения, но во все времена стремилось во всей красе и нерушимости донести до следующих поколений все древние ландмарки, обычаи и традиции, обряды и ритуальные практики.

Что будет, если Великий Мастер нарушит одну из ландмарок, включенных в список, утвержденный его Великой Ложей, или какой-либо иной древний обычай, почитаемый в его юрисдикции ландмаркой? Ответ на этот вопрос был проиллюстрирован для нас событиями, происшедшими несколько лет назад. Досточтимый Мастер Ложи, проработав на своем посту в течение семи месяцев, был призван на воинскую службу. Братья ложи подали Великому Мастеру прошение об объявлении престола Досточтимого Мастера свободным, выдаче разрешения на досрочные выборы и отказе выбывшему на службу Мастеру в звании Бывшего Досточтимого Мастера, соответственно, без вручения соответствующего патента. Великий Мастер согласился с мнением братьев ложи. Между тем всем отлично известно, что в случае, если непреодолимые внешние обстоятельства препятствуют Досточтимому Мастеру исполнять свои обязанности на данном посту, по истечении срока он, тем не менее, получает звание Бывшего Досточтимого Мастера. Поэтому комитет Великой Ложи по законодательству, рассмотрев данный вопрос, отменил решение Великого Мастера, и оно было вычеркнуто из протокола собрания Великой Ложи.

Таким образом, строится процедура пересмотра решений Великого Мастера или Великой Ложи. В случае же нарушения ландмарки отдельным Вольным Каменщиком, он полнее может предстать перед масонским Судом чести по обвинению в недостойном поведении. Насколько мне известно, пока что в истории не было подобного процесса над Вольным Каменщиком по обвинению в нарушении ландмарок, однако необходимо помнить также и то, что поведение отдельных Вольных Каменщиков управляется законами и регламентами, основанными на ландмарках.

И в заключение: ландмарка для меня – это нечто, составлявшее собой неотъемлемый элемент Вольного Каменщичества на протяжении такого долгого временного отрезка, что ничто не побуждает меня, во время масонской работы в стенах ложи или просто в ходе моей жизни как Вольного Каменщика, озаботиться его истоками и временем использования впервые; это нечто ощущаемое мной органически, без анализа собственного поведения – почему я в данном случае поступаю так, а не иначе; нечто, при нарушении или полном устранении чего я ощущаю, что самой сути Вольного Каменщичества нанесен непоправимый урон; это обычай или традиция, управляющие франкмасонством, которые я считаю жизненно важными для сохранения франкмасонства и согласно которым я живу без видимых усилий и особого напряжения. Используя данное определение, я могу быть уверен в том, что, даже, подобно всем остальным братьям, не будучи в состоянии представить полный и всеобъемлющий список ландмарок, я могу узнать их при случае, если столкнусь с ними в быту или стану свидетелем их несоблюдения.

Мне можно возразить, что я, таким образом, превращаю в ландмарки то, что является просто древними обычаями и традициями, но в таком случае, я попросил бы указать мне, где проходит граница между определениями ландмарки и древнего обычая, или традиции, соблюдавшегося, или соблюдавшейся, многими людьми на протяжении длительного времени. В любом случае, ландмаркой не могло и не может стать ничто, что не являлось бы древним обычаем, древней традицией, заповедью или законом, составлявшими неотъемлемую часть франкмасонства на протяжении значительного времени. Если даже какой-либо древний обычай не считается достойным того, чтобы включать его в число ландмарок, он все равно остается тем, чем был, древним обычаем, а следовательно, соблюдение его вряд ли менее важно, чем соблюдение любой из более или менее официально принятых ландмарок.

По-моему, здесь сказано вполне достаточно для любого из братьев, желающих соблюдать ландмарки во всей их полноте, и для любого Досточтимого Мастера, желающего следить за их соблюдением: живи и действуй согласно торжественным обязательствам, принятым тобой в различных степенях франкмасонства, согласно положениям наставлений, прослушанных во всех этих степенях, ознакомься с содержанием Древних Заповедей и первых Общих регламентов, обычаями и традициями прошлых лет, следуй иным сборникам масонского законодательства, в которых сохраняется и подробно истолковываются все наши древние законы, обычаи, традиции и все ландмарки.

Данная работа о ландмарках, несомненно, является лишь кратким обзором доступной литературы и основополагающих соображений по теме, однако я уверен, что пролил свет на данную проблему для многих братьев. В любом случае, для меня самого работа эта оказалась крайне полезной. Завершить ее я хотел бы следующими словами. Составила ли Великая Ложа свой собственный список ландмарок, или нет, вне зависимости от того, что меж братьями нет согласия в вопросе полного и неоспоримого определения ландмарок, франкмасонство все равно продолжит свое неуклонное и неостановимое шествие через века путями вековых своих обычаев и традиций, и мы передадим тем, кто придет после нас, то же величественное общество, которое передали нам наши предки. Франкмасонство развивается и продолжает жить, неизменное в своей основе; неизменно наставляющее в великих и неизменных истинах, неизменное в своих чудесных аллегориях, неизменное в своих вековых символах; неизменно взывающее ко всему лучшему, что только есть в человеке, в лице лучших из людей.

Масонство и правовая доктрина

(вместо послесловия)

Еще недавно большинству юристов в России вопрос о связи права с масонством мог показаться надуманным и маловажным, поскольку у нас даже в научном профессиональном сообществе об этом знали крайне мало, если не сказать – вообще ничего.

Тому способствовали известные цензурные ограничения в СССР, позволявшие говорить о масонстве в политико-правовом контексте лишь как о «космополитическом движении, охватывающем буржуазные слои населения государств капиталистического мира и ставящем цель укрепить империалистическое господство над трудящимися путем закулисных интриг, социальной демагогии и круговой поруки»[100]. Если в советской печати и появлялись публикации о влиянии масонства на развитие социальных идей, то подавались они в неизменно негативном и «идеологически выдержанном» тоне[101].

Постсоветская историко-юридическая наука, в отличие от чисто исторической, к масонству также обращалась мало и, к сожалению, не всегда удачно. Не имея качественных первоисточников и пользуясь низкопробной, откровенно «конспирологической» литературой, волна которой захлестнула российский книжный рынок в 90-е годы, некоторые историки права в редких работах на эту тему в лучшем случае не сказали ничего нового, в худшем – обманывались сами и вводили в заблуждение своих читателей.

Нельзя сказать, что в российской науке совсем нет качественных исследований юридических аспектов масонства. Кое-что на эту тему было написано еще до революции[102]. Из более современных работ особого внимания заслуживают труды доктора юридических наук, профессора И. А. Исаева – заведующего кафедрой истории государства и права Московского государственного юридического университета (МГЮА) им. О. Е. Кутафина. Проблематику места Ордена вольных каменщиков, а также других тайных обществ и их доктрин в истории правовой мысли этот ученый исследует в целом ряде своих монографий, среди которых назовем, прежде всего, очень важную книгу «Politica Hermetica. Скрытые аспекты власти»[103], где впервые в отечественной науке эзотерические доктрины были изучены с привлечением методологического инструментария философии права. Большой вклад в разработку вопроса о политико-юридической стороне масонства внес и крупный специалист по международным отношениям – доктор исторических наук, профессор О. Ф. Соловьев, также написавший несколько весьма основательных работ на эту тему[104].

Помимо указанного и еще нескольких эпизодически появлявшихся статей[105] русскоговорящему эрудиту, желающему ознакомиться с масонством именно в историко-правовом ключе, до недавнего времени больше нечего было рекомендовать.

И вот, по счастью, в последние годы эта непростая тематика вышла на широкую «столбовую дорогу» своего освещения в России. Сначала появились качественные переводы ряда основополагающих нормативных документов Братства вольных каменщиков[106], а затем на русском языке были опубликованы две ключевые теоретические работы американского классика орденской юриспруденции XIX столетия (едва ли с тех пор кем-то превзойденного) Альберта Галлатина Маккея: «Основы масонского права» и «Масонское парламентское право»[107].

Вполне закономерно, что вслед за трактатами, посвященными «внутрицеховому» праву масонов, в книжной серии «Масонство. Мартинизм. Герметизм» должно было появиться что-нибудь и о воззрениях вольных каменщиков на право в целом. В этой связи следует признать крайне удачным выбор, павший на масонские лекции по юриспруденции профессора Гарвардского университета Роско Паунда, уделявшего, как и Маккей, немало внимания и корпоративным нормам масонов тоже. Однако, в отличие от последнего, Паунд рассматривал их в тесной связи с общей теорией, историей и философией права, что придает его взгляду на предмет куда больше универсализма и делает его работы несколько более привлекательными для тех исследователей, которым интересны не столько юридические нормы и процедуры, бытующие внутри Братства вольных каменщиков, сколько правовые принципы масонства как таковые и его вклад в «золотой фонд» мировых политико-правовых учений.

А вклад этот огромен, без всякого преувеличения. Даже поверхностное знакомство с ним заставляет искренне пожалеть о том, что настолько интересная и многообещающая тема до сих пор не пользовалась должным вниманием в российской юридической науке. Взять хотя бы всесторонне разработанное право масонской корпорации, не уступающее по глубине каноническому (церковному) праву – древнейшей из существующих на сегодняшний день форм корпоративного права. Правда, вопрос о давности происхождения, если начать в нем разбираться, не так-то прост. Ведь «право тайных обществ» зародилось вовсе не в 1723 году с изданием «Конституций Андерсона» – первого кодифицированного акта масонской юриспруденции, – но гораздо, гораздо раньше.

Вольные каменщики наследовали некоторые правовые идеи и нормативные концепты более древних эзотерических сообществ, продолжателем которых масонство было если и не в буквальном смысле (а орденская традиция, вопреки скептицизму современных исследователей, всегда настаивала на своем прямом происхождении от архаических мистериальных институтов), то, во всяком случае, по духу.

«Процедуры Эливсинских мистерий (так же как и египетских), – пишет историк права И. А. Исаев, – подробно регламентировались достаточно большим набором норм, составлявших так называемое право мистерий, о котором упоминал уже Сократ в платоновском “Горгии” (497 c.): тайна и драматизм, насквозь пронизывающие древние мистерии, вовсе не исключали присутствия в них такой специфической формы презентации, каковой было правовое регулирование»[108].

Любопытно, что о «праве мистерий» мы знаем гораздо больше, чем об их ритуалах, тайна которых охранялась весьма ревностно. А вот, по крайней мере, часть норм, коим посвященные должны были следовать в повседневной жизни и в период совершения таинств, судя по всему, большого секрета собой не представляла и была более или менее общеизвестна. Античные памятники «права мистерий» есть даже в наших провинциальных музеях. Так, в керченском «Лапидарии» имеется фрагмент мраморной плиты II века н. э., атрибутированный как «Устав празднования религиозных мистерий» с текстом их детальной регламентации[109].

Сходство масонских юридических норм с «правом мистерий» уже на уровне базовых «ландмарок» позволило французскому философу Рене Генону заявить об их всеобщем характере, присущем инициации как таковой у всех народов на всех этапах истории[110]. Не будучи склонными к чрезмерной переоценке антропологической универсальности масонских «ландмарок», все же отметим их разительное сходство с правом античных мистерий, которое видится нам неким прообразом внутреннего права масонской корпорации. Это касается и строгого отбора кандидатов (в части сущностных и морально-этических критериев их соответствия), и построения соответствующих иерархий внутри сообщества, и требования надлежащего соблюдения тайны вкупе с системой неизбежных наказаний за ослушание, и многого другого, в равной степени свойственного как древним мистериям, так и современному масонству.

Масонское корпоративное право, представляя собой удивительно интересный феномен, все еще ожидающий своего пытливого исследователя в России, оказывается тем любопытнее, что в исторической ретроспективе оно не замкнулось на самом себе, а оказало заметное влияние на внешнюю политико-правовую реальность. Кое-что об этом, пусть и не слишком много, уже известно в нашей правовой науке.

В 1912 году на русский язык был переведен небольшой, но исключительно самобытный труд «Основные черты современного масонства», принадлежащий перу бельгийского вольного каменщика Эрнеста Ниса (1851–1920), активно занимавшегося продвижением масонских ценностей в современные ему общественную мысль и публичное право. Свою книгу он посвятил доказательству важной роли масонства в становлении либеральных политико-правовых идей, определивших в XVIII–XIX столетиях государственный и юридический уклад большей части Европы и Северной Америки.

Этот бельгийский энтузиаст отмечал, что масоны много сделали для утверждения светского общества, для декларирования прав и свобод личности и других основ юридического механизма, в той или иной степени внедренного сегодня везде в мире. Нис признавал, что «масонство не может заявлять притязаний на то, что оно первое провозгласило свободу, равенство и братство, но оно может гордиться тем, что самые знаменитые из его членов красноречиво излагали эти принципы и больше чем кто-либо содействовали их всеобщему признанию. Эти имена славятся в истории веротерпимости и свободы, как, например, Монтескье, Вольтер и Лессинг, и сколько еще других славных имен масонов можно было бы поставить наряду с этими, если бы масонские списки были опубликованы»[111].

Упомянутый здесь Шарль Луи Монтескье – автор трактата «Дух законов» (1748), впервые обосновавший фундаментальный принцип разделения властей на законодательную, исполнительную и судебную, – был посвящен 12 мая 1730 года под сенью лондонской Ложи Горн, молоток в которой тогда держал герцог Норфолкский[112]. И этот пример далеко не единственный. Нис подчеркивал: «Интересные факты приходится констатировать при рассмотрении развития принципов, на которых основано современное общество и при изучении учреждений, которые служат для обеспечения применения этих принципов. Оказывается, что не только эти принципы и учреждения соответствуют учению масонов, но доказано, что нередко именно масонам принадлежит заслуга внесения их в основные хартии современных государств»[113].

К примеру, сформулированный Монтескье принцип разделения властей был впервые внедрен в практику государственного строительства в Англии, где и зародилось масонство в его нынешнем виде, а тамошняя политическая элита с тех пор имела тесные связи с ложами. Однако подлинным катализатором систематического привнесения масонских идей в правовую сферу стало провозглашение независимости Северо-Американских Штатов и революция во Франции. И вовсе не потому, что эти «тектонические сдвиги» истории, как думают некоторые, особо склонные пугаться сами и пугать других, были спланированы и осуществлены масонами. У революционных событий XVIII века имелось множество вполне себе объективных и весьма противоречивых причин. В той же Франции вольные каменщики оказывались по обе стороны баррикад и посылались революционными властями на гильотину едва ли не чаще, чем, скажем, католические прелаты (иногда, впрочем, это были одни и те же люди).

Словом, Великую французскую революцию никак нельзя назвать «масонским предприятием». Однако свершившееся там, равно как и в Северной Америке, открыло широкий простор для внедрения новых социальных практик и оригинальных государственно-правовых идей. А поскольку в те времена масонство было единственным чрезвычайно развитым светским институтом гражданского общества (помимо разве что еще университетов), то данный факт сам по себе призывал вольных каменщиков к продвижению своих ценностей в политико-правовую реальность внешнего «профанского мира».

«В результате этого, – замечает профессор И. А. Исаев, – в законодательство проникли многие термины и понятия, ранее бытовавшие только в среде и языке философских обществ, такие как “равенство”, “братство”, “свобода”, “конституция” и т. п. Административные и правотворческие процедуры во множестве своем также были заимствованы все из той же среды. В целом же масонские организации внесли существенный вклад в дело нового государственного и правового строительства Европы… Создаваемые масонством квазигосударственные структуры во многих случаях становились прототипами для будущих государственных учреждений и образований, рождавшихся либо в ходе революций, либо в условиях вполне мирного времени… Даже принципы масонской обрядности оказали заметное влияние на организацию и функционирование многих государственных органов, возникших в ходе революции и после нее: навыки и манеры “братьев”, приобретенные в период их деятельности в ложах, сказались даже на самой форме парламентских процедур, таких как манера просить слово, требовать отставки, подавать протесты, поддерживать порядок и т. п. Собственно говоря, парламентарные формы работы возникли в кругу масонских лож значительно раньше возникновения самих европейских национальных парламентов»[114].

В новых условиях ранее невиданного типа государственной системы становилось востребованным буквально все – и практика построения альтернативной социальной организации, и опыт независимого управления ложами, и корпоративное право вольных каменщиков, и даже масонская философия и антропология, то есть орденское учение о человеке и образуемых им сообществах.

Известно о большом вкладе Ордена в развитие концепции прав человека. «Во Франции, – пишет Эрнест Нис, – масоны указывали на пользу подтверждения прав и свобод граждан». Декларации гарантий правового статуса личности там и в США Нис считает даром Братства человечеству, попутно отмечая, что в осуществлении самой этой идеи «решающую роль играло масонство, и что различные пункты деклараций представляют не что иное, как начала и предписания масонских организаций»[115]. И. А. Исаев также указывает на то, что во Франции, начав «с создания основных теоретических и идеологических постулатов (идея “естественных прав”, равенства, принципа разделения властей и т. п.), масонство затем оказало заметное влияние на формирование государственных и политических институтов, законотворческую и кодификационную работу государственных учреждений»[116].

После столь успешной реализации вековых масонских принципов в праве Франции и Соединенных Штатов вольные каменщики активизировали свою деятельности в этом направлении по всему миру. В других странах Европы и особенно Латинской Америки с разной степенью интенсивности началась рецепция корпоративных норм масонства в светское право и организацию институтов публичной власти. Это, в свою очередь, спровоцировало бурное развитие государственно-правовых идей, в виду их явной востребованности, внутри самого Братства. Там наметился определенный перекос в сторону большей социальной активности – вопреки давнему запрету даже на обсуждение в ложах политических вопросов (что прямо декларировалось в «Конституциях Андерсона» 1723 г.). В ряде случаев это обернулось провозглашением нового курса на участие некоторых «послушаний» в политике, как это случилось с Великим Востоком Франции и другими «прогрессивными» ложами, неизбежным следствием чего стал их отход и от иных орденских стандартов прежних эпох (обязательной веры в Бога, почитания Библии, околорелигиозного символизма и т. п.). Призвание Братства историей на роль законодателя либеральных правовых мод «нового мира» в корне изменило не только весь этот мир, но и само масонство.

К концу XIX века «масонский след» в государственно-юридической сфере и истории политико-правовых учений прослеживается уже столь явственно, что мало кто из серьезных исследователей этих вопросов обходит вольных каменщиков молчанием. Многие ученые-правоведы хотя бы кратко отдают должное беспрецедентному масонскому влиянию на становление современных форм государства и права. Например, профессор Петербургского императорского и других университетов А. С. Ященко, впервые в российской науке основательно разработавший учение о федеративном устройстве государства, отмечал в книге «Международный федерализм» (1909): «Нигде так, может быть, не высказался международный федерализм, свойственный гуманитаризму XVIII века, как в учении франкмасонства»[117].

С ним согласен его современный коллега И. А. Исаев: «Идея федерации, как союза властвующих образований под началом единого, сформированного ими центра, родилась в недрах масонства»[118]. Так что сегодня, когда мы читаем в ст. 1 Конституции РФ: «Россия есть демократическое федеративное правовое государство…», следует помнить, что историческое происхождение перечисленных там основ нашей государственности куда более любопытно, чем принято обычно считать.

Особо сильное влияние, по мнению исследователей, масонство оказало на международно-правовую отрасль. В частности, на развитие гуманитарного права (право цивилизованного поведения сторон в вооруженных конфликтах). Его конвенции закрепляют принципы человечного отношения к мирному населению и военнопленным, сохранение культурных ценностей от разрушения, неприменение отдельных видов оружия массового уничтожения и т. п. По некоторым данным, вольным каменщиком был создатель Красного Креста и основоположник международного гуманитарного права Жан Анри Дюнан[119]. Масонству всегда была присуща идея если не полного упразднения войн сразу, то хотя бы максимально возможного ослабления их трагических последствий. В ложах инициируемым сообщались тайные знаки, которые они могли продемонстрировать в критической ситуации на поле боя, подавая тем самым сигнал братьям из числа неприятелей, получая тем самым надежду на их снисхождение, посильную помощь и достойное обращение в случае плена. Масонский гуманизм распространялся, однако, не только на членов лож по обе стороны от линии фронта. Орденские трактаты твердили об умягчении нравов враждующих, о необходимости избегать бессмысленных жертв и разрушений, об искоренении в будущем войны как таковой. Со временем эти идеи, выработанные в ложах, легли в основу того гуманитарного права, каким мы его теперь знаем.

Масон и выдающийся историк предмета Иозеф-Габриэль Финдель писал: «Основная мысль и главные принципы франкмасонства идут дальше отдельной личности и охватывают совокупность человечества; отсюда происходят отношения между франкмасонством и правом народов»[120].

Потому-то лучшие интеллектуальные силы Ордена тяготели к праву международных договоров, сближающих нации между собой. О влиянии братьев на становление системы надгосударственных судов писал и Эрнест Нис, который сам был задействован в этом процессе: «В великом движении, которое за последние годы произошло во всем мире в пользу арбитража как способа урегулирования несогласий между государствами принимали участие почти все ложи вселенной. Одна из таких манифестаций была произведена на международном масонском конгрессе в Женеве в 1902 году. В торжественном заседании великий оратор Ложи Alpina Эжен Борель сделал трогательный призыв к братству народов. Один масон от имени делегатов Великого Востока Франции напомнил, что в пленарном заседании французских лож, организованном в 1900 году Ложей Cosmos, один немецкий брат выражал желание, чтобы известный день в году был посвящен торжественному празднованию великой идеи мира и арбитража между нациями. В этом смысле было составлено и внесено предложение, вследствие чего конгресс принял следующую резолюцию: “Конгресс выражает желание, чтобы во всей вселенной в день 18 мая, годовщину открытия конференции в Гааге, все масонские ложи Великого Востока собирались в пленарные заседания и праздновали идеал мира и справедливости между нациями, составляющий одну из целей всемирного франкмасонства, и поручает международному бюро масонских сношений передать это желание всем властям всемирного масонства”. Резолюция была принята, и в результате был установлен ежегодный праздник мира»[121].

Думается, что история участия вольных каменщиков в образовании таких международно-правовых институций, как Лига Наций, ООН, ЮНЕСКО, Европейский Союз и т. д., пока еще до конца не написана. Хотя и сегодня исследователям уже известно об этом довольно много.

Безусловно, масоны, видя плоды своих усилий и мыслей столь обильно произросшими на почве государственно-правового созидания по всему миру, стали и сами много рефлексировать над тем, почему именно их традиция оказалась столь близка юриспруденции и так была ею востребована. Орден всегда мыслил себя обладающим некими универсальными ключами мироздания, знанием тех его основ и законов, которые в равной степени справедливы и для Вселенной (Макрокосм), и для Человека (Микрокосм). Вполне естественной, в таком случае, представляется концепция применимости вселенских законов и к сфере человеческих узаконений, которые становятся тем лучше, чем они природосообразнее.

«Если идеи и принципы франкмасонства правильны, – рассуждал Жозеф Шауберг в 1861 году, – то они должны быть найдены в общей жизни людей и народов… действительно, в основе человечества должны быть положены те же законы, как и в основе мира природы и в основе вселенной. Жизнь человека… и жизнь народов и государств, имеют одну и ту же цель, один и тот же закон, хотя с виду этот закон и представляется иным»[122].

Подобные же философские размышления над великой тайной Универсального Закона и его дисперсионным преломлением сквозь призму Всемирного Масонства во множество законов земных мы находим и в изданных здесь лекциях Роско Паунда. Они интересны не только с точки зрения истории правовых учений, но и как пища для самых серьезных размышлений о сущности права и возрождении его исконной святости, несколько, признаемся, подугасшей под напором всеобесценивающего современного мира.

Хочется верить, что публикация на русском языке столь значимой работы, не имеющей аналогов в нашей юридической литературе, не только привлечет к себе внимание профессионального сообщества и всех, кому небезразлично право. Вслед за ней у нас должны появляться свои оригинальные исследования о связи масонства с государственно-правовым феноменами – статьи, монографии и диссертации, – которых еще так мало в России. Ведь, не смотря на всю кажущуюся таинственность и сложность, эту тему можно, нужно и, главное, необыкновенно интересно изучать.

Р. В. Нутрихин,

кандидат юридических наук,

доцент Северо-Кавказского федерального университета,

член Ассоциации исследователей эзотеризма и мистицизма (АИЭМ)

Источники

Pound R. Lectures on the Philosophy of Freemasonry, Anamosa: The National Masonic Research Society, 1915.

New England Craftsman, Vol. XIII, No. 11, August 1918, P. 325.

New England Craftsman, Vol. XIV, No. 4, January 1919, P. 105.

New England Craftsman, Vol. XXXIV, No. 5, January 1939, P. 351.

Proceedings of the M. W. Grand Lodge of Massachusetts, P. 1915–143, 06/09/1915

Proceedings of the M. W. Grand Lodge of Massachusetts, P. 191–93, 03/14/1917

Proceedings of the M. W. Grand Lodge of Massachusetts, P. 1917–158, 09/12/1917

The Builder Magazine, April 1915 – Volume I – Number 4.

The Builder Magazine, June 1915 – Volume I – Number 6.

The Builder Magazine, October 1916 – Volume II – Number 10.

Примечания

1

Krohn M. Louise Pound: The 19th Century Iconoclast who Forever Changed America’s views about Women, Academics and Sports, Clearfeld: American Legacy Historical Press, 2008, Р. 12–14.

2

Ibid., P. 16.

3

Ibid., P. 24, 117.

4

Sayre P. The Life of Roscoe Pound, Iowa City: College o. Committee, State University of Iowa, 1948, P. 22.

5

Roscoe Pound of Harvard Dies; Headed Law School 20 Years; His ‘Social Interests’ Theory Infuenced the New Deal – Scholar in Many Fields // The New York Times, July 2, 1964 [URL:] https://www.nytimes.com/1964/07/02/ archives/roscoe-pound-of-harvard-dies-headed-law-school-20-years-his-social.html.

6

Frederickson M. E., Bronstein J. L. From Lichens to the Law: Cooperation as a Theme in the Diverse Career of Roscoe Pound // The American Naturalist, Volume 188, Number 5, November 2016 [URL:] https://www.journals. uchicago.edu/doi/10.1086/688598.

7

Innocents Society [URL:] https://innocents.unl.edu/.

8

Masotti L. H., Weinstein M. A. Theory and Application of Roscoe Pound’s Sociological Jurisprudence: Crime Prevention or Control? 1969 [URL:] https:// repository.law.umich.edu/mjlr/vol2/iss2/11, P. 42.

9

Sheppard S. The History of Legal Education in the United States: Commentaries and Primary Sources, 2 vols., Pasadena: Salem Press, Inc., 1999, v.1, P. 1116.

10

Hill M. R. Roscoe Pound and American Sociology: A Study in Archival Frame Analysis, Sociobiography and Sociological Jurisprudence, 1989 / Sociology Theses, Dissertations, & Student Research [URL:] http://digitalcommons. unl.edu/sociologydiss/46, P. 11

11

Адыгезалова Г. Э. Правовая концепция американской социологической юриспруденции XX века (Роско Паунд, Толкотт Парсонс и Гарри Бредемейер). Дисс… канд. юр. наук, Ростов-н/Д: Кубанский гос. Университет, 2004, C. 41.

12

Касьянов В. В., Нечипуренко В. Н. Социология права, Ростов н/Д: Феникс, 2001, C. 98.

13

Дубовицкий В. Н. Социология права: предмет, методология и методы / В. Н. Дубовицкий, Минск: Право и экономика, 2010, C. 127.

14

Адыгезалова Г. Э. Правовая концепция американской социологической юриспруденции XX века (Роско Паунд, Толкотт Парсонс и Гарри Бредемейер). Дисс… канд. юр. наук, Ростов-н/Д: Кубанский гос. Университет, 2004, C. 27; Masotti L. H., Weinstein M. A. Theory and Application of Roscoe Pound’s Sociological Jurisprudence: Crime Prevention or Control? 1969 [URL:] https://repository.law.umich.edu/mjlr/vol2/iss2/11, P. 74.

15

Kroncke J. J. Roscoe Pound in China: A Lost Precedent for the Liabilities of American Legal Exceptionalism // Brooklyn Journal of International Law, # 38 (2012) [URL: ] https://brooklynworks.brooklaw.edu/bjil/vol38/ iss1/3, P. 10, 16.

16

Rees P. Nathan Roscoe Pound and the Nazis, Boston College Law Review, # 60, 1313 (2019) [URL: ] https://lawdigitalcommons.bc.edu/bclr/vol60/ iss5/2, P. 7.

17

Ibid., P. 2, 23.

18

Ibid., P. 17–18.

19

Kroncke J. J. Roscoe Pound in China: A Lost Precedent for the Liabilities of American Legal Exceptionalism // Brooklyn Journal of International Law, # 38 (2012) [URL: ] https://brooklynworks.brooklaw.edu/bjil/vol38/iss1/3, P. 24.

20

Roscoe Pound of Harvard Dies; Headed Law School 20 Years; His ‘Social Interests’ Theory Infuenced the New Deal – Scholar in Many Fields // The New York Times, July 2, 1964 [URL: ] https://www.nytimes. com/1964/07/02/archives/roscoe-pound-of-harvard-dies-headed-law-school-20-years-his-social.html.

21

Ibid.

22

Memorial // Proceedings of the M. W. Grand Lodge of Massachusetts, P. 1964–207, 07/10/1964.

23

Масонское братство студентов и преподавателей, созданное в 1890-е гг. Уильямом Дж. Маршаллом, Чарльзом А. Синком и Уолтером С. Уиллером, которые с 1903 г. добились его признания университетским руководством, а 12 мая 1904 г. зарегистрировали его как общенациональный образовательный клуб. Братство ставило себе целью нравственное и интеллектуальное воспитание своих членов и организацию совместного досуга, а также научных конференций. Впрочем, в 1933 г. братство постановило отказаться от требования принадлежности к масонству, предъявляемого кандидатам. С 1997 г. оно является международной образовательной добровольной ассоциацией, открытой для кандидатов обоего пола, как связанных с масонством, так и не связанных. – Здесь и далее, если не указано иначе, примечания составителя.

24

Томас Руддиман (1674–1757) – шотландский писатель и издатель, душеприказчик знаменитого шотландского врача Арчибальда Питкерна (1652–1713) и редактор его латинских стихов и пьес, издание которых было заказано библиотекой российского императора Петра I, также составитель учебников и хрестоматий латинского языка, известный якобит (сторонник свергнутой английской династии Стюартов) и переводчик латинских авторов.

25

Паунд ошибается: Уолтер Руддиман (1719–1781) был не братом, а племянником Томаса Руддимана. Он владел типографией в Эдинбурге, в которой впервые стал выпускать впоследствии популярный журнал «Weekly Magazine», где впервые стали публиковаться произведения знаменитого шотландского поэта Роберта Фергюсона (1750–1774).

26

Эдвард Гиббон (1737–1794) – английский историк и философ, автор знаменитого труда «История упадка и разрушения Римской империи» (1776–1789). Давид Юм (1711–1786) – шотландский и английский философ, сторонник номинализма, эмпиризма и атомизма. Уильям Робертсон (1721–1793) – шотландский историк и социолог, пылкий сторонник свободы слова и собраний.

27

Лоренс Дермотт (1720–1791) – деятель английского масонства, выходец из Ирландии, по профессии – художник, специалист по росписи помещений, Великий секретарь Великой ложи «Древних» в Йорке и Лондоне, автор конституции этой организации.

28

Английское спекулятивное («умозрительное», в отличие от оперативного – «ремесленного») масонство претерпело ряд расколов в самые первые годы своего существования. После образования в 1717 г. Первой великой ложи Лондона и Вестминстера, претендовавшей на власть над всеми масонами Англии, вскоре возникли несколько ее конкурентов, из которых самой многочисленной, влиятельной и долговечной оказалась Великая Йоркская ложа по Древним уложениям, основанная в 1751 г. Ее представители претендовали на большую древность своего учреждения и называли Первую великую ложу «Новой», а свою – «Древней». Конфликт между двумя юрисдикциями бурно протекал как в Англии, так и в мировом масонстве вплоть до объединения английских юрисдикций в 1813 г. в Объединенную великую ложу Англии. Суверенная Великая ложа Шотландии была основана в 1736 г.

29

Свод масонских законов, существующий в виде многочисленных катехизисов, нравоучительных текстов и ранних форм записи ритуала, а также клятв кандидатов при посвящении и возведении на престол Мастера ложи. В основном, представляет собой собрание документов ремесленных гильдий XIV–XVII вв.

30

Альва Гриннелл Питтс (1863–1943) – известный в свое время масонский историк и публицист, популярный автор многочисленных масонских изданий Северной Америки; его популярность была отчасти скандального свойства, и опубликованные им «Заметки о ранней истории масонства в Мичигане» (1905) и ряд рецензий на сочинения по истории масонства, а также перепечатки и переводы антимасонской французской литературы (в частности, сочинений Л. Таксиля и его соавторов), вызвали в 1909–1910 гг., среди прочего, гневную отповедь канадской Великой ложи Британской Колумбии, в чьем бюллетене Питтс был назван «анархистом», «иконоборцем» и «бешеным быком», его сочинения – «миазмами», а Великая ложа Небраски поставила вопрос о возможности пребывания «таких писателей» в Братстве (Proceedings GL Nebraska 1910, Omaha: Omaha Printing Co., 1910, P. 117, 371–372). Руководя в своем родном Детройте работой ложи «Палестина» и выпуская печатный «Палестинский бюллетень», Питтс неоднократно вступал в конфликты с Великой ложей Мичигана, что приводило к приостановке его членства в масонской организации несколько раз (включая конфликт на почве предполагаемых прав отдельных «древних» лож, основанных ранее великой ложи своей территории, который имеет в виду Паунд), после чего он, впрочем, продолжал работать и публиковаться с прежней активностью. Нелишней будет дополнительная информация: будучи инспектором паровых машин и котлов по основной профессии, Питтс большую часть времени, судя по всему, проводил в судах, ведя одновременно до трех десятков тяжб в год (данные CaseLaw Access Project). Кроме масонства, он состоял в Братстве Мастеровых вне гильдий (Odd Fellows), Орденах Сборщиков колосьев (Gleaners) и Хуторян (Grange).

31

По масонской легенде, «хародим» назывались надзиратели, или смотрители, работ из числа самых опытных мастеровых во время строительства Первого Храма в Иерусалиме.

32

Сатирическая пародия на государственное учреждение из романа Ч. Диккенса «Крошка Доррит».

33

Гуго де Гроот (Гроций, 1583–1645) – нидерландский философ и юрист, государственный деятель, драматург и поэт; заложил основы международного права, основываясь на естественном праве. Герман Конринг (1606–1681) – немецкий врач, историк и политический философ, основатель государствоведения как науки.

34

Генри Джеймс Самнер Мэйн (1822–1888) – английский юрист, философ, антрополог, историк, один из основателей социологии права.

35

Парафраз из «Песни большой дороги» Уолта Уитмена.

36

Карл Давид Август Рёдер (1806–1879) – немецкий юрист, философ и социолог, автор труда «Основы политики права» (1837).

37

Строка из масонского ритуала, описывающая кандидата, отобранного для посвящения.

38

Генрих Аренс (1808–1874) – немецкий профессор права, юрист и политолог, автор работ «Курс психологии» (1837) и «Курс естественного права» (1838).

39

Цитата из «Основ этики» (1906) Фридриха Паульсена (см.)

40

Строка из ритуала степени Подмастерья в редакции Т. С. Уэбба. Совершенный Камень – кубический шлифованный камень, масонский символ совершенства.

41

Цитаты из «Основ политики права» (1837) Карла Редера.

42

Принятие первых чинов иерархии католической, высокой англиканской и некоторых других церквей: остиария, экзорциста, аколита и чтеца, – эти чины не являются священническими, но являются церковными. По их получении клирик может претендовать на чины субдиакона, диакона и, наконец, священника.

43

Формат обучения для студентов (ten-year-men), вышедших из юного возраста, который подразумевал получение степени бакалавра или доктора богословия в течение десяти лет обучения и самостоятельной научной работы без предварительного получения степени бакалавра или магистра искусств, как это требовалось от обычных студентов.

44

Роберт Томас Круцификс (1797–1850) – врач, выдающийся английский масон, Второй великий эксперт Великой ложи Англии, самый активный проповедник и создатель масонских благотворительных фондов. В начале 1839 г. было положено начало реализации главного проекта д-ра Круцификса – учреждению дома престарелых для масонов и членов их семей. Уже после положительного решения Ассамблеи Великой ложи проект вызвал нарекания и настойчивые протесты со стороны Великого мастера – герцога Сассекского. После собрания 3 ноября 1839 г. под председательством Круцификса, посвященного этой теме, он сам и его сподвижник Дж. Ли Стивенс были отстранены от масонских постов, и апелляция к решению Великого мастера не встретила ответа. Великий мастер был убежден, что введение нового благотворительного учреждения в дополнение к уже имевшимся у Великой ложи двум – масонским институтам для мальчиков и для девочек, – повредит распределению финансов, а также позволит воспользоваться масонской благотворительностью людям сомнительного отношения к Цеху. Было рекомендовано ограничиться ежегодным взносом в уже имеющиеся благотворительные организации для пожилых. Конфликт продолжал развиваться до 29 апреля 1840 г., когда во время встречи д-ра Круцификса и герцога Сассекского в кабинете Великого секретаря Великий мастер, по словам Круцификса, «угрожал мне применением власти за рамками масонского законодательства и выразил эту угрозу словами, вовсе не обычными и неожиданными от Брата Вашего высокого звания и положения, что способствовало понижению почтения, должного личности Вашего Королевского Высочества и превыше всего – званию Великого мастера». После публикации открытого письма Круцификса по результатам этой встречи в издававшемся им журнале «The Freemason’s Quarterly Review» его членство в Братстве было приостановлено.

45

Карл Вильгельм Фридрих Шлегель (1772–1829) «О философии» (1799).

46

Эдвард Бувери Пьюзи (1800–1882) – англиканский священник, профессор древнееврейского языка в Оксфордском университете, яркий представитель Высокой англиканской церкви, автор трудов об истории христианской Церкви и основных таинствах, которые были проникнуты германским рационализмом и идеями пиетизма. Его именем, без его участия, названо движение «пьюзиитов» внутри т. н. Оксфордского движения богословов за пересмотр ряда вероучительных доктрин и против секуляризации церкви, ее возвращение к дореформационным истокам. Это закономерно привело к переходу ряда клириков из Церкви Англии в Римско-католическую церковь, включая крупного ученого богослова, лидера Трактарианского движения внутри Оксфордского движения, Джона Генри Ньюмена (1801–1890) – рожденного в кальвинистской семье, затем англиканского священника, лидера Высокой церкви, затем собравшего вокруг себя круг единомышленников, с которыми вместе создал нечто вроде монастыря, и наконец в 1845 г. перешедший в католицизм, где получил сан кардинала и затем учредил Католический университет Ирландии.

47

Персонаж романа Ч. Диккенса «Наш общий друг» (1864), шарж на самодовольного буржуа-патриота: по его категорическому мнению, все в Англии и все английское превосходно, конституция дарована англичанам «самим Провидением» и «ни одна страна не пользуется таким покровительством свыше, как Англия»; сомневаться в превосходстве всего английского, замечать в стране факты социальной несправедливости – значит, по его словам, «идти против Бога»; он представляет собой воплощенное самодовольство торжествующего английского буржуа в период относительной стабильности.

48

Джон Стюарт Милль (1806–1873) – английский философ, социолог, политический деятель, экономист и литературовед, один из столпов учений либерализма и утилитаризма.

49

Ральф Уолдо Эмерсон (1803–1882) «Трансценденталист: лекция, прочитанная в масонском храме Бостона» (1842).

50

Джеймс Севье Конвей (1796–1855) – главный инспектор (с 1832 г.) и первый губернатор (с 1836 г.) Арканзаса, посвятивший время своего правления учреждению школ, прокладке дорог, а также укреплению военных и военизированных структур народной милиции.

51

Демократическая партия США была основана как Демократическая республиканская партия в 1792 г. Томасом Джефферсоном. До 1860-х гг. доминировала на политической сцене страны. В 1854 г. из ее состава выделилась Республиканская партия США. В 1830-е гг. оппозицией Демократической партии была партия Вигов, основанная в 1832 г. и взявшая себе название по прозвищу американских патриотов периода Войны за независимость, которым их, в свою очередь, наделили британские власти, умозрительно «объединив» повстанцев со старинной британской либеральной партией Вигов, сложившейся в 1670-е гг. как оппозиция правящей династии Стюартов.

52

Роберт Криттенден (1797–1834) – Первый секретарь (с 1819 г.) и заместитель губернатора (с 1836 г.) Арканзаса, впоследствии делегат от Арканзаса в Конгрессе США, один из инициаторов переноса столицы штата в город Литтл-Рок.

53

Понятие американской исторической географии, означающее постоянно менявшую очертания «границу» освоения территорий американского континента европейскими переселенцами, а впоследствии – населением США и Канады.

54

Джон Селден Роун (1817–1867) – американский юрист, законодатель и политический деятель, 4-й губернатор Арканзаса, впоследствии – генерал армии Юга.

55

Уильям Блэкстоун (1723–1780) – английский политик, юрист, философ и историк права. Эдвард Коук (1552–1634) – английский юрист, адвокат, судья, крупнейший юрист елизаветинской и якобитской эпох, автор «Институций» английского права (1628–1644).

56

Откровение Иоанна, 13:5.

57

И. Кант «Пролегомены ко всякой будущей метафизике» (1783): «О моей «Критике чистого разума» будут неправильно судить, потому что не поймут ее, а не поймут ее потому, что книгу, правда, перелистают, но не захотят ее продумать и не захотят тратить на это усилия потому, что книга суха, темна, противоречит всем привычным понятиям и притом слишком обширна».

58

Герберт Спенсер (1820–1903) – английский философ и социолог, один из основателей эволюционизма, идеолог либерализма, основатель органической школы в социологии.

59

Фридрих Паульсен (1846–1908) – немецкий писатель, педагог и философ-идеалист неокантианского направления, создатель учения о мире как «единой духовной Всежизни» (Боге); определял свою философию как «идеалистический пантеизм».

60

Рудольф Кристоф Ойкен (также Эйкен, 1846–1926) – немецкий философ. В своих работах пытался показать необходимую связь между философскими концепциями и эпохой, к которой они относились. Этому практическому идеализму Ойкен дал название «активизм».

61

Здесь и далее Паунд продолжает цитировать книгу Р. Ойкена «Смысл и ценность жизни» (1908), где не указаны представители выделенных автором философских течений.

62

Известная фраза «Бог – это то бесконечное, что требует от нас праведности» из книги викторианского литератора и литературоведа Мэтью Арнольда (1822–1888) «Литература и догма» (1873).

63

Джозеф Стори (1779–1845) – помощник судьи Верховного суда США, автор фундаментального труда «Комментарии к Конституции Соединенных Штатов» (1833), легшего в основу раннего американского судопроизводства во многих штатах и наложившего отпечаток на всю американскую юриспруденцию XIX в.

64

Расхожее краткое, но приблизительное изложение пассажа английского философа и политика Томаса Гоббса (1588–1679) из его трактата «Левиафан» (1668), ч. 2, гл. 26: «Толкование законов природы обществом не зависит от книг по нравственной философии. Власть писателей без власти Общества не делает их мнения Законом, будь они более всех правы. То, что я написал в этом трактате о нравственных добродетелях и их необходимости для водворения и поддержания мира, будь оно явственной Истиной, не является, тем не менее, до сих пор Законом; поскольку во всех Обществах это составляет часть гражданского закона. Поскольку будь даже нечто естественным образом разумно, лишь Державной Властью становится оно Законом. Иными словами, великим заблуждением было бы называть Законы Природы неписаным Законом, о котором опубликовано столько томов, и в них столько противоречий, как между ними, так и внутри каждого».

65

Эдвард Коук (1552–1634) – политик и самый известный юрист Англии елизаветинских времен, один из авторов и активный сторонник «Петиции о праве» (1628), легшей в основу английской конституции.

66

Строка из стихотворения Р. Киплинга «Ложа-мать» (1922): «But we knew the Ancient Landmarks, An’ we kep’ ‘em to a hair». Адекватный стихотворный перевод на русский язык на настоящее время отсутствует.

67

Общеэтическое правило, сформулированное в ряде религиозных и светских нравственных кодексов в следующей форме: «Не делай другому того, что не желал бы, чтобы делали тебе, и напротив, делай другим все то, что желал бы, чтобы делали тебе».

68

Генри Брактон (ок. 1210–1268) – английский священник, правовед и королевский судья, систематизатор английского права XIII века.

69

В 1877 г. Великий Восток Франции после продолжительных дискуссий постановил впредь принимать в свои ложи атеистов наряду с верующими любых конфессий в силу примата полной и абсолютной свободы совести и на основании расширенного понимания масонских заповедей, содержащихся в Конституциях Андерсона 1723 г.

70

Якобиты, или стюартисты – сторонники свергнутой с английского престола в результате т. н. «Славной революции» 1688 г. королевской династии Стюартов, рассеявшиеся по Британским островам и европейскому континенту и продолжавшие в течение последующих более чем полувека попытки вернуть себе престол. Проживавшие преимущественно во Франции и Италии якобиты сплачивались вокруг своих лидеров – принца Джеймса Фрэнсиса Эдуарда Стюарта (Якова III, «Старого Претендента», 1688–1766) и его сына Чарльза Эдуарда Стюарта (Карла III, «Молодого Претендента», 1720–1788). Деятельности якобитов в Европе ряд историков приписывают возникновение и распространение спекулятивного масонства в Шотландии, Англии и европейских странах, в первую очередь, Франции.

71

В старинных масонских манускриптах встречаются упоминания великих предшественников Мастеров каменщического искусства, среди которых действительно встречаются имена «Питера Говера из Гроттона» (определенно Пифагор Кротонский) и Наймуса Грека, строителя Соломонова Храма, который привез искусство каменщиков во Францию (определенно староанглийско-латинское словосочетание «[некто с] греческим именем»), свидетельствующие о неосведомленности переписчика в истории и прочих науках своего времени.

72

В американском масонстве – документ, удостоверяющий членство в масонской ложе, выдается ежегодно или с иной периодичностью Казначеем или Секретарем ложи после уплаты членских взносов; имеет формат визитной или кредитной карточки. В Европе аналогом этого документа чаще является масонский паспорт с отметками об уплате взносов; имеет традиционный формат «книжечки». Данные документы отличаются от свидетельств о посвящении в ту или иную степень, называющихся «патентами», «хартиями» или «дипломами» и выполненных в соответствующем формате.

73

«Престолом Царя Соломона» в масонстве называется кресло Досточтимого Мастера ложи, обычно установленное на подиуме в одну или три ступени в восточной части ложи, и данная фраза означает, что масон успел быть избран Досточтимым Мастером ложи и отбыть не менее одного полного срока на этом посту. Немаловажно, что, согласно ритуальной практике, Мастер непременно восходит на престол с северной стороны, а сходит с него – на южной стороне, поэтому «прохождение/проведение через Престол» символически означает занятие им поста Мастера ложи и освобождение от этого поста.

74

Жан (Джон) Теофил Дезагюлье (1683–1744) – английский физик и химик, теолог и философ, деятель раннего английского спекулятивного масонства, один из его основателей, второй Великий мастер Первой великой лондонской ложи.

75

Классический английский масонский термин «Страж» (Warden) означает весь спектр понятий «хранитель, дежурный, надзиратель» и т. д., поскольку происходит от слова «ward», являющегося языковым германским вариантом романского слова «guard» со значением «хранить, охранять». В разных языках данные офицерские должности называются «Блюститель, Надзиратель, Хранитель, Смотритель». В русскоязычных масонских послушаниях используются все перечисленные названия для соответствующих должностей.

76

Название масонской должности офицера, охраняющего вход в ложу во время собрания; также «Привратник, Черепичник». «Покрытием» ложи называется акт закрывания двери перед началом собрания, а также акт выхода из ложи масонов.

77

Элиас Эшмол (1617–1692) – английский ученый, антиквар, юрист и государственный служащий, основатель Эшмолианского музея в Оксфорде, один из первых спекулятивных масонов, принятый в ложу каменщиков 16 октября 1646 г.

78

Французский ювелир Жозеф Серно (1763–1840/1845) – один из деятелей Древнего и принятого Шотландского устава масонства, в 1803 г. прибыл в Соединенные Штаты и приступил к основанию консисторий и капитулов согласно своему патенту Генерального инспектора 33-го градуса, выданного Вест-индским Верховным Советом устава. В течение нескольких лет продолжалось противостояние между Верховным советом Серно и Верховным советом Северной юрисдикции ДПШУ в США, которое привело в конечном итоге к поражению сторонников Серно и исключению их юрисдикции ДПШУ из состава регулярных и признанных великими ложами организаций ДПШУ. Впрочем, преемственность Верховного совета Серно сохранилась до настоящего времени, и организации ДПШУ этой ветви продолжают существовать и присваивать соответствующие степени кандидатам. После 1872 г. преемственность Верховного совета Серно стала передаваться вместе с патентами на «египетский» Устав Мемфиса, поскольку командор Гарри Сеймур возглавлял в тот период обе эти масонские организации и передал весь пакет патентов будущему основателю объединенного Устава Мемфиса-Мицраима Джону Яркеру.

79

Масонство для цветного (преимущественно чернокожего) населения США существовало с середины XVIII в. отдельно от основного течения американского масонства. Его создание связано с именем свободного чернокожего Принса Холла (1735/1738–1807), посвященного в масоны в полковой ирландской ложе в марте 1775 г. Постепенно, в особенности после падения рабства в Америке, «масонство Принса Холла» приобрело вес за счет значительной численности и учреждения всех административных органов, степеней и орденов, которыми характеризуется «белое» американское масонство, с которым масонство Принса Холла сформировало параллельную дублирующую систему. Система масонства Принса Холла не могла признаваться основным течением американского и мирового «регулярного» масонства в силу правила о наличии только одной регулярной масонской организации на страну или штат. Однако в силу социальных перемен в Европе и Америке с конца 1990-х гг. в указанное правило были внесены изменения, и в настоящее время большинство штатов США и ряд стран за их пределами признают великие ложи и иные административные единицы масонства Принса Холла наравне с обычными масонскими регулярными организациями.

80

Димит (демит) – справка, выдаваемая масону об отсутствии задолженностей по членским взносам в случае его желания оставить свою ложу и перейти в другую или остаться неприсоединившимся.

81

Роб Моррис (1818–1888) – крупнейший деятель американского масонства XIX века, создатель унифицированного ритуала символических степеней и редактор ритуалов степеней Йоркского устава, преподаватель Масонского колледжа в штате Миссисипи и Масонского университета в Кентукки, Великий мастер Великой ложи штата Кентукки, создатель Ордена Восточной Звезды для женщин – родственниц масонов.

82

Теодор Саттон Парвин (1817–1901) – государственный деятель, преподаватель, антиквар и крупный деятель американского масонства, секретарь губернатора штата Айова, долговременный Великий секретарь Великой ложи Айовы, создатель ряда масонских библиотек, музеев и учебных заведений.

83

Альберт Галлатин Маккей (1807–1881) – известный американский деятель масонства, один из основателей и Генеральный секретарь верховного совета Древнего и принятого Шотландского устава, врач, юрист, историк, журналист и писатель. Его перу принадлежат знаменитые «Масонская энциклопедия» и «Масонский лексикон», основополагающие труды по символике, философии и ритуальной практике масонского братства. Своим духовным учителем и другом считал А. Маккея реформатор американского масонства высших степеней, философ и политический деятель Альберт Пайк. Став основоположником масонского правоведения в русле европейско-юамериканской традиции Нового времени, Маккей выпустил два фундаментальных трактата по юриспруденции – «Основы масонского права» (1856) и «Масонское парламентское право» (1874), практически ни в чем не утратившие актуальности и в наши дни.

84

Способ посвящения в масонские степени, подразумевающий, в отличие от ритуального посвящения, сопряженного с действиями кандидата и членов ложи в масонском храме, просто зачтение кандидату содержания посвятительного ритуала в любом, не обязательно храмовом, помещении и принесение кандидатом соответствующей клятвы. Применяется в исключительных случаях, обычно в силу особых обстоятельств, по особому разрешению масонских властей.

85

Уильям Стьюкли (1687–1765) – английский викарий, врач, физик, литератор и антиквар, пионер полевой археологии, оставивший первые научные описания Стоунхенджа и Эйвбери, секретарь и биограф Исаака Ньютона.

86

В 1730 г. в Лондоне вышел в свет трактат бывшего масона Самуэля Причарда «Масонство в разрезе», содержавший изложение ритуалов и катехизисов трех масонских степеней, который считается одним из первых «масонских разоблачений» и важнейшим историческим источником по раннему масонскому ритуалу. Ответом на него стала брошюра Мартина Клэра (? – 1751) «В защиту масонства» (1730). Ее автор был директором школы, физиком, впоследствии – членом Королевского общества, а также он занимал ряд постов в Великой ложе Лондона.

87

Конституции Андерсона – первый законодательный свод спекулятивного (умозрительного) масонства, составленный пастором Джеймсом Андерсоном (1679–1739) в 1721–1723 гг. по распоряжению Великого мастера Великой ложи Лондона в 1721–1722 гг. Джона, 2-го герцога Монтэгю (1690–1749); выдержал множество изданий, из которых наибольшей важностью обладают первое – 1723 г. и второе – 1738 г., отразившее существенные доктринальные изменения в «новом масонстве». Речь Дрейка – выступление знаменитого врача и ученого Фрэнсиса Дрейка (1696–1771) 27 декабря 1726 г. в качестве Первого великого стража на открытии Великой ложи Всей Англии, конкурировавшей с Великой ложей Лондона.

88

Уильям Мюррей, 1-й граф Мэнсфилд (1705–1793) – английский юрист, парламентарий, политик, реформатор английского законодательства в духе эпохи Просвещения.

89

Филипп Йорк, 1-й граф Хардвик (1690–1764) – английский юрист и политик, лорд-канцлер Великобритании. Джон Скотт, 1-й граф Элдон (1751–1838) – английский юрист и политик, лорд-канцлер Великобритании. Джеймс Кент (1763–1847) – американский юрист, философ, главный судья штата Нью-Йорк, автор комментария к американскому законодательству.

90

Роберт Фрике Гоулд (1836–1915) – английский военный, юрист и масонский историк, многолетний член исследовательской ложи «Quatuor Coronati», автор многотомной «Истории масонства» – классического труда на эту тему.

91

Рудольф Герман Лотце (1817–1881) – немецкий философ-спиритуалист, врач, психолог и естествоиспытатель, автор цитируемой работы “Метафизика” (1841).

92

Цитаты из книги Мартина Л. Вагнера «Масонство: интерпретация» (Freemasonry: An Interpretation, 1912).

93

По всей видимости, автор имеет в виду запон (фартук) ягнячьей кожи и, соответственно, агнца – иудейский символ искупительной жертвы.

94

Эдвард Олсворт Росс (1866–1951) – американский социолог, евгеник, экономист и политик, автор цитируемого труда «Общественный контроль: обзор основ порядка» (Social Control: A Survey of the Foundations of the Order, 1901).

95

Автор ошибается: здесь и далее приведены цитаты из «Элементов логики» (The Elements of Logic, 1883) Уильяма Стенли Джевонса (1835–1882), основателя математической школы в политической экономии, английского профессора философии и логики.

96

Вильгельм Виндельбанд (1848–1915) – немецкий философ-идеалист, основатель баденской школы неокантианства, автор цитируемой работы «История древней философии» (Geschichte der alten Philosophie, 1888).

97

Альфред Уильям Бенн (1843–1915) – британский философ, сторонник позитивизма и рационализма, член Рационалистской ассоциации прессы, автор цитируемой работы «Греческие философы» (The Greek Philosophers, 2 vols., 1882).

98

Ныне Тируччираппалли в штате Тамилнад.

99

Первая строфа церковного гимна «O life that maketh all things new» Самуэля Лонгфелло (1819–1892).

100

Бегун В. Я. Рассказы о «детях вдовы». – Минск: Наука и техника, 1986. С. 5.

101

См., напр., публикацию В. Кудрявцева и А. Артемова «Масонство в системе современного империализма» (Молодая гвардия. – 1982. – № 2. С. 211–219), помещенную под рубрикой «На фронтах идеологической борьбы».

102

Начало комплексному изучению социально-правовых концепций вольных каменщиков в России положила выдающаяся исследовательница тайных обществ Т. О. Соколовская в своей монографии «Русское масонство и его значение в истории общественного движения» (СПб.: Изд-во Н. Глаголева, 1908). Кроме того, разные юридические аспекты масонской доктрины рассматривались дореволюционными авторами в отдельных статьях. См., напр.: Сидоров Н. П. Масонство и крепостное право // Великая Реформа. Русское общество и крестьянский вопрос в прошлом и настоящем. Т. II. – М.: Изд. Т-ва И. Д. Сытина, 1911. С. 157–175 и др.

103

Исаев И. А. Politica Hermetica. Скрытые аспекты власти // Исаев И. А. Избранные труды. Т. I. – М.: Проспект, 2015 (далее – Politica Hermetica). С. 11–578.

104

Соловьев О. Ф. Международно-правовая доктрина масонства (к истории становления) // Московский журнал международного права. – 1995. – № 2. С. 71–98; Он же. Масонство в мировой политике XX века. – М.: Росспэн, 1998. – 255 с. и др.

105

См., напр.: Дмитриев А. В., Слобожанинов О. К. Философские и правовые идеи русских масонов на рубеже XVIII–XIX вв. // Мистико-эзотерические движения в теории и практике: мистицизм и эзотеризм в России и других странах постсоветского пространства. Сборник материалов IX Всероссийской научной конференции с международным участием (9-11 ноября 2017 г., Москва). – СПб.: Изд-во РХГА, 2018. С. 193–208 и др.

106

В сборнике: История масонства в документах / Сост. и пер. Е. Л. Кузьмишина. – М.: Ars Tectonica, 2010. – 403 с.

107

В сборнике: Маккей А. Г. Масонское право / Пер. с англ. Е. Л. Кузьмишина. – М.: Ганга, 2021. – 508 с.

108

Исаев И. А. Топос и номос: пространства правопорядков // Исаев И. А. Избранные труды. Т. II. – М.: Проспект, 2015 (далее – Топос и номос). С. 228.

109

Каменная летопись Боспора. Лапидарная коллекция. Каталог. Керчь-Симферополь: Восточно-Крымский историко-культурный музей-заповедник – ФСКП «Титул», 2016. С. 102.

110

См. Генон Р. Заметки об инициации / Пер. с фр. Т. М. Фадеевой // Генон Р. Символика креста. – М.: Прогресс-Традиция, 2004. С. 355–660.

111

Нис Э. Основные черты современного масонства. – СПб.: Прометей, 1912. С. 110.

112

Морамарко М. Масонство в прошлом и настоящем / Пер. с итал. В. П. Гайдука. – М.: Прогресс, 1990. С. 263.

113

Нис Э. Указ. соч. С. 112.

114

Исаев И. А. Топос и номос. С. 273–275.

115

Нис Э. Указ. соч. С. 113, 115.

116

Исаев И. А. Politica Hermetica. С. 443.

117

Ященко А. С. Международный федерализм. Идея юридической организации человечества в политических учениях до конца XVIII века. – М.: Типография Императорского Московского Университета, 1909. С. 298.

118

Исаев И. А. Politica Hermetica. С. 436.

119

Морамарко М. Указ. соч. С. 272.

120

Цит. по: Нис Э. Указ. соч. С. 127–128.

121

Там же. С. 131–132.

122

См. там же. С. 126–127.

Content

Роско Паунд
Масонство и закон

Роско Паунд: Масонство и закон

Лекции по масонской философии

Предисловие

Лекция 1 Престон: масонство и образование

Лекция 2 Краузе: масонство, нравственность и право

Лекция 3 Оливер: масонство и религия

Лекция 4 Пайк: масонство, метафизика и проблема реальности

Лекция 5 Масонская философия XX века: масонство и цивилизация

Лекции по масонской юриспруденции

Предисловие

Лекция 1 Масонская юриспруденция

Лекция 2 Ландмарки

Лекция 3 Масонское общее право

Лекция 4 Масонское общее право

Лекция 5 Масонское законотворчество

Статьи

Причины различий в ритуалах

Введение в масонский символизм

Сбалансированное правительство

Поле исследований

Наш Фукидид

Речь перед ложей «Гора Синай» 6 марта 1956 г.

Приложения

Кандидаты-нехристиане

Элберт Бид Ландмарки вольного каменщичества

Глава 1. Определение ландмарок

Глава 2. Список ландмарок

Глава 3. Что такое нововведения и подвергались ли им наши ландмарки

Глава 4. Жить по ландмаркам

Масонство и правовая доктрина (вместо послесловия)

Источники

Примечания