Олег Николаевич Ермаков

Родник Олафа

Онемел я от волчьего взгляда.

Вергилий. Буколики. Эклога 9

Твой раб, покорнейший судьбе,

Твой, тишина, безмолвный писарь.

В. Макаренков

Радуйся, источниче, благодатию обильный…

Акафист святителю Спиридону Тримифунтскому

© Ермаков О.Н., 2021

© ООО "Издательство АСТ", 2021

Часть первая

Вержавляне великие

1

Течение было напористым, хотя дурная сила половодья уже выдохлась. Но Гобза усмиряется лишь летом, делается ленивой, мелкой. А сейчас еще цвела весна, и вода была мутной, быстрой. Мальчишка в серых портах и длинной серой рубахе, подпоясанной веревкой, на высоком берегу, серо-зеленом от прошлогодних и свежих трав, то и дело вставал в полный рост на грязно-белой лошадке с длинной спутанной гривой, прочно прилепляясь босыми ступнями к ее широкой теплой спине без седла, чтобы дальше видеть. Но и с нее ему удавалось обозреть реку лишь до шеренги елок, из-за которых она и приходила. От нетерпения он кусал губы, почесывал кудлатую голову, ярко сверкал синими глазами. И снова садился. Лошадка стояла смирно, меланхолично похлестывая себя хвостом по бокам. Но время слепней еще не пришло. А вились вокруг только комары, да и тех было немного в этот дневной час. Прямо на берегу был сооружен шалаш из веток. Рядом чернело кострище. Мальчик сторожил реку уже третий день. И не знал, напрасно или нет. Надо ли будет пускать воду? Пособлять Гобзе? Точно могли определить только те, кто сейчас где-то шли по ней с верховий. От этого зависело все. Вся его жизнь. Так казалось ему.

В прошлый год ничего не получилось. Ребята смеялись, мол, ишь чего пожелал, Сычонок, – так его все кликали в Вержавске, будто он – сынок сыча, совы, потому как только и умеет, что протяжно и округло посвистывать – точно как сыч. Крылышки еще не выросли, дабы так далеко слетать от Вержавска. Дома лови мышей. А от бабки он услышал, что реку мочно задобрить. Как? Да бросить кусок пирога в воду. Но только надо хорониться от русалок и держать в руках полынь и петрушку. И как голос послышится: что у тебя там? Отвечать: полынь. Тогда она крыкнеть: брысь под тын! – и поскакает дальше. А ежли молвить: петрушка, – она и брякнет: поди сюды, душка, да ущекочеть вусмерть.

А так как он Сычонок и только и умеет, что свистеть округло и протяжно, то эти две травы и надобно держать: полынь показать, а петрушку переметнуть за плечо.

И он ведь так и сделал в этот раз. Только не пирог, а хлебушка и яйцо покрошил Гобзе, а травы, с осени припрятанные, всё держал в руке, пока они совсем в труху не превратились. Да и не явилась ему русалка. Только рыбы плескались в Гобзе, пожирая хлеб и яйцо.

Солнце светило сквозь белесую пелену жарко. По зеленеющим лесам гулко куковали кукушки. Пахло рыбой и свежей зеленью, землей. Лошадь пощипывала травку, разгребая мордой старые травы. Сеном-то она и так была сыта, всю зиму пробавлялась.

Если отец не велит скакать в Вержавск, к озеру, чтобы отмашку дать: открывайте заплоты! – то лошадь он здесь и оставит пастись, мамка к вечеру за ней придет.

Велит или не велит?

Сычонок снова встал босыми ногами на спину лошади.

Теплый влажный духовитый ветерок пошевеливал его вихры, дул в синие широко раскрытые глаза.

И вдруг на реке появилось что-то!

Мальчик весь напружинился.

Ну?

Ну?!

Но то плыло дерево с землей и старой травой.

Сычонок от досады ударил себя кулаком по ноге.

А вдруг отец и не покажется? Всякое может случиться в тех лесах, откуда течет Гобза. Злой по весне медведь любого заломит, ежели зазевался, остался с голыми руками. А не всегда же будешь с топором ли, с рогатиной. Или еще какая напасть приключится. Лес, он кишит и зверем видимым, и зверьем невиданным. В болотах Сливень промышляет, хоть священник Ларион и кадит своим дымом, бьет в колокол и, мол, всю нечистую силушку прогоняет. А бабка Белуха ему не верит и былых богов поминает. И про Сливеня ладно рассказывает. Живет-де тот Сливень в болотах и мутных озерах, его и по-другому называют: Яша. Сливень Яша по-доброму тех пропускает, кто с поклоном через болото по тропочке, по мосткам идет, с поклоном и просьбой пропустить, не творить злого, а особенно тех, кто чего-нибудь да пожертвует. А уж если черного петуха ему зарезать да положить в трясину, то и вовсе всю весну, все лето, осень всю можешь ходить, не оглядываясь, на болото: за тетеревом ли, за ягодой или так просто, по необходимости пройти.

Отец ей запрещает то говорить. И сам носит крестик и только богу Христу с овечками и кланяется, именем его и клянется. И Сычонок крещен священником Ларионом в церкви Илии-пророка на самом верху Вержавска. Спиридоном именован. А все кличут Сычонком. Хоть у него на шее и болтается грязная тесемка с железным крестиком.

И когда он хлебушек-то в Гобзу крошил да яйцо вареное, то старался за кустом держаться и не вставать. А как покрошил, отряхнул руки да вышел из-за куста в желтых пылящих сережках, то с опаской посмотрел в сторону Вержавска. А ну как круглолицый священник Ларион, с торчащими усами и жидкой бородой, сидит на колокольне и из-под руки сюды и зырит?

Сычонок даже как будто увидел колокольню, отражающуюся в водах озера, что растекается вокруг длинного и высокого холма, похожего на загривок великого вепря, а то и сохатого, и самого отца Лариона в черной заношенной шапочке. Прозвище у него – Докука. На том холме-загривке город Вержавск, обнесенный дубовым тыном, замазанным толстым слоем глины, и стоит. Ни с какой стороны не подступишься. К воротам ведут мостки над топкими хлябями, где и соединяются два озера: слева – озеро Поганое, озеро справа – Ржавец. Но и вокруг в редко разбросанных избах живут люди. А только за тыном-то покойнее. И тем, кто за городом живет, велено строго: если ворог попрет, враз порубить свои лодки. А мостки разбираются.

Сычонок на колокольню с сынком Лариона, Ивашкой Истомой, забирался и тоже глядел вокруг. Ух ты! Дух от того зрелища занимается. Во все стороны уходят волнами леса, леса Вержавлян Великих, – так вся волость прозывается. Даже и до большой реки Дюны доходит. И конечно, леса Дюны с колокольни видать. А еще можно узреть и сам Смоленск, град княжеский, огромный. Так Ивашка говорит, мол, видал он маковки церквей на смоленских холмах в особенно ясную погоду. Правда, в тот раз Сычонок ничего и не разглядел, как ни пялился – до рези и слёз. А Ивашка тот славный Смоленск и ближе видел: ездил туды со своим батюшкой Ларионом. И кудесы[1] рассказывал. Мол, церквей тама, на холмах, видимо-невидимо, вот как боровиков в лесу после солнечного теплого дождя. И все в золоте, не то что деревянная церковь Илии-пророка в Вержавске. И река там под холмами – силища – Днепр. Кораблиц— тьма у причалов. И всяко-разные языки: немчура, варяги, греки, ляхи. Все товар туды-сюды таскают. И на торгу продают. А торг там – Вавилон, как баит батюшка. Крики – до неба. Кто что взять зовет: кто курей, кто меха, кто мёду, кто козу, кто крынки, кто воску. Нет в мире больше города, чем Смоленск. Ежели только Царьград, баит батюшка, чуть поболее. И ведь в тот Царьград смольняне и плавают по Днепру-реке. А домов в Смоленске – как орехов в урожайный год в Бельчатке, есть такое место неподалеку от Вержавска, орешник сплошной. И стоят среди них терема. А на самой высокой горе Смоленска – велий[2] храм Успения Божией Матери. И всюду мостовые из дерева. И город обнесен крепкими дубовыми стенами, а в них множество ворот. И те ворота охраняют воины в шишаках, кольчугах, с мечами. Столько их, что хоть сейчас в поход куды-нибудь, а хоть и на Царьград!

И с тех рассказов Ивашки занемог Сычонок. Страх как захотелось все самому увидать. Ведь даже его отец в Смоленске и не бывал ни разу. И мать не бывала. А Ивашке вон какая участь смладу выпала.

Но зато сейчас Сычонка ждало плавание к самой Дюне с отцом на плотах. Если Гобза смилостивится.

Да али не-а?

По примете – вязу на том берегу – да. Батька то и баил, что, если вяз пятку мочит, довольно воды, а если на солнышке греет – мало. Но уровень падает, того и гляди вяз пятку покажет. Потому и гарцует здесь Сычонок.

А в самую полную воду вяз и по пояс стоит в реке. Но тогда плоты гнать опасно, Гобза еще дурная, прет по лесам. Как в берега войдет, тогда и можно. Батька лучше других в Вержавске знает Гобзу, и Касплю, и Дюну. Дубы Вержавлян Великих он продает в Видбеске[3] да в Полоцке.

И Сычонок бросает взгляд на вяз, вопрошая его: да али нет?

И уже сморило весеннее солнце мальчишку, слез он с лошади, заглянул в шалаш, да и прикорнул там… Как вдруг сквозь сон захрапела ему прямо в лицо Футрина[4], она всегда предвещала дождь ли, сильный ветер и любую перемену, начинала ржать, бить копытом. Сычонок сразу очнулся. И точно: Футрина ржет, храпит. Высунул голову из шалаша и сразу увидел: плывут.

Плывут.

Плывет батя Возгорь Ржева, как его все прозывали, хотя Ларион звал только Василием, именем, данным в крещении. Вон он стоит на плоту, рослый, совсем голый, мосластый, с русой рыжеватой бородой и только в шапчонке, заломленной набок. А Зазыба в одной рубахе. Жарко ведь. Сычонок выскочил из шалашика, задохнулся, не знает, что и делать. К воде ли бежать, или к Футрине – да и скакать в Вержавск с криком: подымай заплоты. Да только нету у Сычонка крику. Один свист совиный. Ну, или стон протяжный дурной. Но махнет на заплотах, и те сразу уразумеют, пойдут подымать, пускать воду. И тогда Сычонок снова в Вержавске останется и так и не увидит ни реки Каспли, ни реки Дюны, ни Видбеска, о котором бают, что тож город поболее Вержавска.

Ну?!

И Сычонок в батьку своего вглядывается, красного от солнца, с мокрой бородой.

А тот правит к берегу. Сквозь усы и бороду белеет зубами его улыбка.

Плот ткнулся в берег. Сычонок глядит на него во все глаза, наструненный, как пес на охоте.

– Чего мешкаешь? Ристай мигом! – кричит Зазыба Тумак.

Сычонок враз погас, понурился.

Одноглазый чернявый Зазыба улыбается. Зубы у него побиты. Очень драчливый мужик. И глаз-то утерял в сваре. Самый верный друг бати.

– Да ты спишь ли, Спиридошка?! – кричит отец. – Не чуешь? Давай треножь Футрину и ристай на плот-то! Али передумал?

Сычонок моргает. Так ведь ристай – и беги, и скачи, и ходи быстро, как сразу поймешь? Но уже он кинулся к Футрине, ловко треножит ее, чтобы куда не забрела. Хотя никуды и не уйдет, смирная скотина, если только гроза не идет на смену солнцу. Даже не стреноживать ее было бы лучше – сама домой под вечер пришла бы. Но мамка все равно по вечерам к нему сюды приходила с едой. Не мог Сычонок и на чих отсюда отлучиться – а ну как раз и придут плоты?

И он сбежал к реке, перепрыгнул полоску уже растущей воды меж берегом и плотом, поскользнулся на мокрых бревнах и упал, зашиб больно ногу. Но тут же его подхватила сильная рука Зазыбы. Тут Сычонок спохватился, что забыл в шалаше узел с едой и сменной рубахой. Да разве крикнешь? Только засвистеть и может. И он засвистел, ровно сыч, – протяжно и округло, указывая на берег и шалаш, взмыкнул бычком. Но берег уже отдалялся, течение влекло тяжелый дубовый плот дальше.

– Чего там? – спросил отец.

Сычонок знаками показал, что рубаха и еда.

Но отец только махнул.

– Мамка все заберет! А то от него, вишь, прещение[5]!

И он указал на солнце. Солнце лакало Гобзу. Но, значит, не так уж и сильно, если не надо подымать в Вержавске заплоты. И тут только мальчишка перевел дух, оглянулся. А сзади идут другие плоты.

А река Гобза-то, знать, приняла жертву Сычонка! Ай да бабка! Все бабы, хоть и молодые, лучше помнят старое, бывшее прежде Христа с овечками и голубками, что так не любит Ларион.

Спиридон на реке! Идет вместе с батей в далекие дали! Свершилося! Сколько помышлял мальчик об этом. Мамка была против, мол, делов в дому и так много. Но отец на этот год с ней не согласился. Сказал, что уже пора сынку перенимать речную мудрость от батьки. Дед Могута тоже взял отца на плот, когда он был таким же, а то и меньше.

И всё сбылось.

2

Несет Гобза плоты дубовые сквозь леса еловые и сосновые. За первым ладно сбитым плотом тянутся уже и не плоты, а дубы связанные, целая вереница. Первый плот их за собой ведет. И два плотогона – Возгорь Ржева-Василий да Зазыба Тумак-Андрей – впереди, а замыкает этот могучий косяк дубов плот с одним Страшко Ощерой, жилистым мужиком с водянистыми глазами.

Дубы-то все в верховьях растут. Видбичи и полочане ценят крепкое дерево, хорошо платят, из самых толстых стволов лодки долбят; терема строят, столы мастерят, скамьи – нету им сносу. А еще везут мужики и мягкую рухлядь всякую: бобровые шкуры, беличьи, рысьи и горностая. Все за зиму набили.

Сычонку тоже хочется плотом править, да нету еще одного шеста. И мальчик только глядит по сторонам с радостно бьющимся сердцем. Сбылося, сбылося! Привезет мамке янтарные бусы. Говорят, вся Дюна и есть такая дорога – янтарная. Везут откуда-то с Варяжского моря сей солнечный камешек – по всей Дюне. А то и рыжей соседской Светохне один камешек подарит?.. Ну, чтобы она язычок прикусила да не дразнилась.

Поворот реки – и в воде стоят темная лосиха с двумя светлыми лосятами. Она дико оглянулась, выворачивая аж белки, и шарахнулась по воде и вверх на берег. Один лосенок – за ней, а другой все дальше. А там уже глубина. И он поплыл.

Сычонок засвистал от восторга, замахал руками, оглядываясь на батьку. Тот в ответ лишь засмеялся. И плот догнал лосенка. А лосиха с другим лосенком берегом так и ломилась сквозь кусты, перевитые прошлогодними травами. Сычонок на батьку глядит. Что делать-то? Схватил мешок, там топор на длинном топорище.

– Не леть[6]! – крикнул батька.

Эх, жалко-то как! Добыча-то какая! Сычонок раздувает ноздри, смотрит то на батьку, то на лосенка, плывущего совсем рядом, – вот его большие, просвечивающие на солнце, отраженном в воде, уши. Протяни руку и схватишь. А уж топор точно достанет до светло-рыжей головы с большим носом, трубами-ноздрями, огромными глазами. Вода под лосенком так и бурлит. Ай, батька?!

Но тот отрицательно качает головой.

– Не будем его женуть[7]!

И дубовый, тяжкий плот оставляет лосенка позади. Сычонок оглядывается. Чернявый Зазыба глазом так и сверкает. Но и он не трогает лосенка. И лосенок наконец плывет к берегу и выбирается на землю. И все лоси скрываются в чащобе. Но вдруг над Гобзой раздается сильный трубный звук. Это лосиха так проревела протяжно, то ли со страху, то ли в знак благодарности.

И Зазыба в ответ что-то рявкнул громово и расхохотался.

А Сычонок обидчиво на батьку поглядывает, хмурится. Эх, не дал тот ему проявить удаль.

И тогда Возгорь, батька, ему говорит хрипловато:

– Не кручинься, сыне. Есть у нас мясо. Куды больше?

И плот идет дальше, вода пенится вокруг бревен, хлюпает. И Сычонку мнится, что под ногами туши каких-то живых зверей речных, а может, гигантские сомы, почерневшие от времени. И батька их связал и запряг. И те ему повинуются. Плывут дружно, куды нужно. А сам батька – как речной бог. Может, и у Сливеня-Яши на службе. Кто ведает об этих богах разных-всяких. Ларион поучает об одном боге, а старики бают про других, коих множество повсюду затаилося: и в реке, и в болоте, и в лесах, и в тучах. И все они сейчас на них и глядят отовсюду: из еловых лап, из-под коряг, из трав прошлогодних, из мутных вод. Но с батькой они ему не страшны.

Хотя в воду мутную лучше не опускать руку – сом враз и отхватит или утянет на дно. Сомы в лунные ночи на берег выползают, про то все мальчишки Вержавска ведают. Сомы живут и в Поганом, и в Ржавце. И как луна закруглится, они сквозь тростники и пробираются – схватить курицу ли, кошку, собаку, а то и зазевавшегося паренька либо девчонку. Так-то без луны они плохо на земле видят. И потому луна им верная пособница. Сычонок в лунный вечер к воде и не приближается. Их изба не за тыном города стоит, а сразу на берегу Ржавца. Это другим, что живут там, на холме, хорошо хоть в луну, хоть без луны. Нечего бояться. Ни лихих шишей с дубинами, ни сомов.

Плоты идут по Гобзе под жарким весенним солнцем. Впереди серые цапли снимаются, летят, изогнув змеиные свои шеи. То ли протозанщиками[8] летят, то ли кого оповещают, поди разбери.

На солнце сосны растопились, густо пахнет смолой и хвоей, хоть режь воздух аки мед. Сычонок наклоняется, черпает воду и лицо умывает, льет на голову. А вода холодная еще.

– А ну! – кричит батька и к себе его подзывает, отдает шест и велит плот держать посередке реки.

Река тут вытягивается длинно и прямо. И Сычонок берет шест. А он тяжелый. Это только в руках у бати и Зазыбы шесты как пушинки летают. Но Сычонок не подает виду, оглядывается на батю.

А батька снимает шапчонку и бросается в воду, и плывет рядом, фырчит, как зверь какой, мотает головой. Борода распушается по воде. Плечи краснеют сквозь мутную воду. Сычонок зело рад и горд: сам правит! Но вот батька снова на плот забирается, трясет головой, с бороды его в разные стороны летят брызги. Пятерней он отбрасывает мокрые длинные волосы с лица, потягивается, забирает у сына шест, а тот противится, не отдает. Но батька легонько его отпихивает.

– Тут покуда таков наряд[9] для тебя, – говорит. – Позорути[10] в оба да на ус наматывать. Реку запоминай. Будешь и сам тута ходить, как дублий[11] станешь.

Плывут, плывут дубовые плоты Вержавлян Великих дальше, вниз по Гобзе.

И за очередным поворотом высокий берег открывается. А там стадо коров пасется на свежей-то травке. А пастуха не видно. Коровы, отощавшие за зиму, срывают новую зелень, пережевывают. Плоты проходят мимо. Откуда-то наносит дымком жилья. И слышен брех собачий. Сычонок оглядывается. И вдруг видит пастуха. Мальчонку, как он сам, в треухе, в портах, в рубахе с ободранными рукавами, с кнутом через плечо. Они смотрят друг на друга. И пастушок вдруг взмахивает кнутом. Тут же раздается хлесткий удар в воздухе. Сычонок разумеет, что пастушок этот удар ему и послал. И тогда он кажет в ответ кулак пастушонку. А тот разевает рот в щербатой улыбке и снова хлестко бьет воздух. Дурень закоснелый! А Сычонок все ж таки – житель города Вержавска. И потому он больше никак не откликается на вызов пастушка, хоть и думал плюнуть в его сторону и козью рожу состроить. Да удержался. Только глядит на дурачка в треухе средь жующих тощих коров. А потом и вовсе отворачивается с достоинством.

Он не пастух, а плотогон. Гость[12] для этого дурня вшивого! И, подбоченясь, он стоит на плоту, широко расставив ноги, смотрит на реку.

Сычонку запеть захотелось. И он знал песни. А мог только посвистать сычом. Что и сделал: протяжно посвистал. Покосился на батю. Тот кивал, улыбался угрюмо, словно понял все.

Как так случилось, и он лишился речи?.. Никто ему не рассказывал. Сычонок силился сам вспомнить, но лишь представлял какую-то громаду, что вдруг обрушивалась с неба, как тяжкое облако. Или иное ему блазнилось: будто ратай[13] рот перепахал, а ничем не засеял, выкорчевал речь-то и так и бросил. Зачем? За что? То неведомо. Сычонок у всех это выпытывал, у мамки, у бати, у бабки Белухи, да то ли они не понимали хорошенько, то ли не хотели понять. И язык-то у него живой, мокрый, чуткий. Холод ли сосульки, жар ли печеного яблока чует. А не баит! Ничего. И все над ним смеются. И рыжая Светохна: то все кивает и даже учится жестами с ним разговаривать, хотя он все и слышит, но вроде ей самой интересно. А то начинает дурить, строить рожицы, дразнить его белоглазой рыбой, раком, попиком, взявшим обет.

Уж ладно Сычонком кличут за свист. Сыч все же птица, и ее даже и опасаются, мол, с духами ночи знается, с лешими водится, русалкам посвистывает на ихних игрищах русальих. Но рыбой белоглазой?! Раком? Ён не говорит, но ведь не пятится же? Якая же Спиридон рыба? Якой рачище?

И рад-радешенек бысть теперь Сычонок, что все злые мальчишки и девчонки остались там, уже далече в Вержавске. А чтоб им самим языки поотшибло! Чтоб их сомы при луне утаскали. Пусть-ка сами помычат телятами, погыкают. Тогда спознают, что такое жить без речи, человеком выглядеть, а быть вроде скотины.

Спиридон уже и вообще не хотел в Вержавск возвращаться. Может, в других местах к безъязыким по-другому относятся. И еще он надеялся на что-то такое в дальних краях… На что-то чудесное. Рассказывают же всякое о заморских краях, что там зверей огромных приручают, величиной с избу, ездят на них, что иные и на морских огромных зверях катаются, запрягают их в ладьи, а иные и птиц запрягают, лебедей, и под облака вздымаются. А есть мудрецы, что язык зверей и птиц разумеют. Вот бы у такого выучиться! Тогда и люди ему не надобны будут, с птицами и медведями станет Сычонок переговариваться. И так-то он умеет как сыч посвистывать. И ведь сычи ему отзываются! Только сколько он не слушает их ответы, а уразуметь не умеет, что те ему высказать силятся.

Такие смутные и волшебные были у Спиридона предчувствия. Дорога его потому и манила.

И сейчас на дубовом плоту подле отца он полон был света и радости. Только бы еще править батя ему дозволил.

И Сычонок снова показывает, что и ему шест надобен. Отец усмехается, да и говорит Зазыбе Тумаку:

– Слышь-ко, дай младу богатырю правило.

Зазыба Тумак оглядывается, подзывает мальчика. И отдает ему крепкий шест.

– Правь!

И мальчик погружает шест в воду, старательно толкается.

– Да не спеши, – говорит хрипло Зазыба. – Следи за рекою… Как поворот, так и зачинай легонько толкаться… Вот так. Давай.

И Сычонок действительно помогает плоту медленно поворачивать с рекою. А не успевает, так Зазыба ему помогает.

3

Плыли они до позднего вечера, пока уже сумерки совсем не сгустились и не защелкали соловьи дружно. Тут и комарье разъярилось, набросилось.

– Ровно половцы! – восклицает Зазыба Тумак, хлопая ладонью по шее.

О половцах Сычонок слыхал, что зело злые воины на быстрых степных лошадках, с луками, копьями, сабельками, разоряют земли у Киева, а сюды не доходили еще. Только где-то в верховьях Волги некий князь их провел на брата.

– Ладно! Айда на берег! – восклицает батя Ржева.

И головной плот поворачивает к берегу, тычется слепо.

– Вервь! – говорит Зазыба Тумак Сычонку. – И к дереву!

И тот берет веревку, соскакивает на берег, карабкается до ближайшего дерева и начинает мотать веревку вкруг ствола.

– Давай, давай, – подбадривает батя.

Плот смирно стоит у берега. Но уже его начинает потихоньку разворачивать.

– Беги на середку и так увязывай! – велит батя, давая сыну еще веревку.

И тот спешит по берегу, спотыкаясь в темноте, цепляясь за кусты, хрустя прошлогодними травами. Где-то на середине батька его окликает и там вязать велит. Сычонок лезет в холодную воду, заводит веревку под крайнее бревно, обвязывает его и выбирается на берег, ищет деревце, озирается. Вот серебрится березка, к ней и привязывает веревку. А с последним плотом управляется Страшко Ощера. И весь караван дубов стоит, яко тихое стадо. И как будто даже дышит в темноте.

Сычонок идет, а ноги заплетаются, руки виснут. Уморился страшно за этот день.

Зазыба уже под хворостом искру высекает, бьет кресалом о кремень над мелкой стружкой и берестою. Скрежещет кресало о кремень.

– Ну, чего? – спрашивает, подходя, Страшко Ощера.

Зазыба упорно бьет.

Страшко Ощера хмыкает.

– Надоть ходатаем быть к огню, – говорит.

Голос у него высокий, резкий, сварливый.

– Чего ишшо? – буркает Зазыба Тумак.

– Испроси удачи.

– У кого?

– Да у ёго, у Перуна, али Сварога.

– Уж лучше у Илии-пророка, он тебе искр с-под колес насыплет, – говорит отец Сычонка.

Страшко Ощера мотает головой, теребит жидкую бороденку.

– Не-а, у Сварога.

Искры слетают из-под рук Зазыбы Тумака, но трут не горит.

– Дай сюды свою бороду! – говорит он Страшко Ощере.

– Тьфу! Дурень калный! – ругается Страшко Ощера. – Свою подставь.

– Последи же яко вихрем на огненней колеснице взят быв, на высоту небесную со славою возшел еси, – вдруг громко начинает молиться отец Сычонка. – Сего ради мы, недостойнии и грешнии, смиренно молимся тебе, честный Божий пророче: да обретше тя великаго ходатая, богатыя милости от Господа сподобимся. Тем же и ныне, славно ублажающе тя, молим: дай огню!

И стружка наконец занимается огнем.

Отец Сычонка с улыбкой глядит на Страшко Ощеру. А тот отвечает на его взгляд:

– Дак и я у Перуна огню попросил.

– А мы не слыхали, – возражает отец Сычонка.

Огонь уже освещает одноглазое лицо Зазыбы Тумака, он щерит лоб в щербатой улыбке.

– Мы про тебя все Лариону поведаем! – грозит отец Сычонка. – Пущай шкуру-то с тебя спустит.

Но, кажется, он просто шутит. И это у них застарелые такие шутки, перебранки. Так что Страшко Ощера только отмахивается от угрозы. Али от комарья. Комариное полчище все вьется, лезет в уши, в рот, за шиворот.

Над Гобзой между верхушками елок повисает тонкий прозрачный месяц. И соловьи, словно приветствуя его, бьют сильнее. У них в горлышках как будто студеные родниковые воды так и клокочут вперемежку с камешками и колокольцами. У костра кашеварит Страшко Ощера. Он умелец готовить корм. Сыплет крупу в котел, молодую крапиву мельчит ножом, убирая с лица свисающий чуб, – а остальная часть головы у него совсем лысая. Режет мясо. Оказывается, они там в верховьях добыли косулю, напластали мяса. И надо его побыстрее съедать, пока не испортилось.

У Сычонка живот подвело, слюнки текут. Ждет не дождется, когда уже всё будет готово, как заговоренный бродит у костра.

– Ты давай, давай хворосту! – покрикивает Страшко Ощера.

И мальчик прет сквозь кусты, начинает ломать сухие деревца, хоть сил у него нет никаких уже.

А отец с Зазыбой Тумаком ладят шалаш. С речных заводей доносится кряканье уток. Иногда в реке бухает рыба. Гобза – река рыбная, богатая. И зверь любит здесь селиться, выдра, бобер. Зимой отец бобра промышляет. За бобровые шкуры знатно платят.

И вот наконец-то Страшко Ощера всех зовет на пированье. Они рассаживаются у костра, разбирают ложки. А Сычонку не достается. Свою-то забыл в узелке.

– Впредь будешь умнее, – говорит отец. – Жди теперь.

– Да ладно… вот у меня есть… – произносит Зазыба и достает плошку деревянную. – Держи, черпай.

– Ого! – смеется отец. – Такой-то ложкой только богатырям есть.

– А ён и вырастет таковым-то, – подает голос Страшко Ощера.

– Скорее молчальником в монастыре сделается, – отвечает отец. – Погоди, – добавляет он, – дай сюды…

И забирает плошку, своей ложкой начерпывает похлебки душистой, кладет туда куски мяса и возвращает сыну. От хлеба отламывает ломоть и тоже протягивает ему. Сычонок держит обеими руками плошку, чувствуя тепло. Приникает губами к вареву. Обжигаясь, пьет. Ай, вкусно! Ничего вкуснее не пробовал на свете Сычонок. От жара глаза слезятся. На лице испарина. Дует на варево. Хочет уже пальцами поймать мяса, но отдергивает. Ух, жаркое. Снова дует. Пьет осторожно. Откусывает хлеба.

А мужики едят неспешно, переговариваются под треск костра и соловьиные песни. Обсуждают плаванье по Гобзе. Хвалят реку. Воды вдосталь. И погода хорошая. А то как зарядит дождь. Да дохнёт хлад. Но то начнется с черемухой. А покуда она не зацвела. Глядишь, и управятся до холодов дойти до Дюны хотя бы.

Доносится среди соловьиного пения загадочный свист. Страшко Ощера подымает вверх палец, призывая всех к тишине. Все умолкают. Трещит костер. Свист не прерывается… Страшко Ощера оглядывается на Сычонка, лыбится.

– Што ён сказывает? – спрашивает у Сычонка.

Да, это сыч свистит. Сычонок, облизывая жирные пальцы, слушает, но ничего не отвечает ни Страшко Ощере, ни сычу.

– Не замай, пущай ест, – возражает отец.

– А разумел бы грамоту, все и поведал бы нам, – замечает Зазыба Тумак.

– Еще успеется, – отвечает отец. – К Лариону зимой пойдет учиться. А пока вон – урок плотогона.

– Ничему ладному поп его не выучит, – говорит Страшко Ощера. – Всё у него пустое.

– Но грамота-то не зряшная? – откликается отец.

Страшко Ощера мотает чубом, жует хлеб с мясом.

– Вельми знахарь надобен.

– Ха, да идеже такого взять, чтоб язык исправил? Оживил? – отзывается отец, блестя в отсветах костра глазами.

Страшко Ощера зачерпывает ложкой варева, хлебает.

– Да есть такой человек, неужто не слыхал?

Отец вопросительно глядит на него сквозь дым.

– Хорт, – говорит со значением Страшко Ощера.

– Х-о-о-рт?.. Што за зверь?

– Хорт за Смоленском, – продолжает Страшко Ощера. – Велий волхв и чаровник, кудесник. Сказывают, хромоту вправляет, с глаз слепоту убирает, расслабленного в силу приводит.

– Во-олхв? – протягивает отец. – Ку-де-э-сник? Собака?

– Зачем так-то баишь, – остерегает его Страшко Ощера. – Не Собака, а Волк.

– И так, и эдак можно разуметь хорта, – отзывается отец.

– Не-ет, – отвечает Страшко Ощера, качая головой и глядя в сторону молодого свежего месяца. – Этот никак не собачьей породы, а волк и есть: Хорт.

– Волколак? – уточняет Зазыба Тумак, обгрызая кость дымящуюся.

Он и сам похож на какого-то оборотня, черный, одноглазый, взъерошенный.

– Как тот князь полоцкий? – вспоминает отец.

– Кто таков? – спрашивает Страшко Ощера.

– Да как… уж всяко познатнее твоего Хорта. А ты и не ведаешь?

– Князь из Полоцка?

– Он самый.

– Я до Полоцка не ходил, – отвечает Страшко Ощера. – А вы тама про него проведали?

– Тама, – подтверждает Зазыба. – Князь-оборотень Всеслав.

Он немного шепелявит из-за выбитых передних зубов. И князь у него получается какой-то коновязью: князись. И все в таком же духе. Новый человек и не поймет сразу его речь. Но все свои привыкли. Сычонку нравится его слушать.

– Брячиславич, – добавляет отец. – Всеслав Вещий, Всеслав Чародей…

И начинаются истории про князя-волколака из Полоцка.

Он-де родился при волхованье с короной, горевшей рубинами, на голове, в полнолуние, когда волки вкруг Полоцка ходили свадьбой и пели на все лады. И младенец сразу покусал до крови сосцы матери, так что та отдала его кормилице, чей муж был Лютичем, охотником, как волк, даже имя такое у него бысть. И младенец враз успокоился. А подрос – упросил взять его на охоту. На тура шла княжеская охота. В ту потеху княжич и пропал. Остыли охотники, глядь – нету княжича с короною. Бросились по дебрям искать, всё излазили, да сыскали только его лошадку. Куды подевался? А разверзлась футрина. Гром и молнии, ливень страшенный. Осенью-то. Да утром так и вовсе запуржило. Ежели кто вымок в ночь ту, то уж никак ему не выжить в дебрях без огня. И нигде ни дымка. До жилья далече. Тот Лютич там тоже был. И вот в одном месте увидал он след – волчий. И взошло ему в ум по следу тому пойти. Так и очутился Лютич на ручье. У того ручья берег высокий, обрывистый. И там нора. Изготовился Лютич волка бить, подкрался, кинул ветку… А из той норы-то глас человечий и послышался. Ругается кто-то. Лютич – глядь: княжич с короною своею высовывается. Говорит, что слез по надобности с лошадки, не привязал, та и ушла, и он заплутал, в дождь к норе этой вышел да и сховался. Лютич спрашивает, кто же там ишшо прячется? Княжич молвил, что никого. А сам глазы все отводит, все косит куды-то в сторону. Тут Лютич и смекнул: эва, а княжич-от того… волколавый. И только от норы они ушли, как вой позади и послышался. Княжич-от и лыбится: «Дядька».

Так дальше у него и пошло. С Николы Зимнего, как начинаются волчьи праздники, так ён не в себе делался, пока не оседлают коня, да тогда на охоту выпорхнет и поминай как звали, аж до самого Крещения. И всё с тем верным Лютичем, уж стариком, но всё таким же дублим[14]. И люди по деревням сказывали, что видали их обоих во главе великой волчьей стаи в заснеженных полях. Кто спорил, не верил, тех убеждали вот чем: ён, ён был, князь Всеслав, ибо рубинами над его головой горели звезды, сиречь та корона, даденная еще во чреве матери, с коей ён и на свет божий явился.

Знался князь с тайными силами, знался. И сам балий[15] бысть. А как иначе растолковать явления пред разорением Новгорода? Вдруг Волхов вспять пошел. А уж накануне захвата ночи напролет в небе горела и горела алая звезда – одна из короны, не иначе. И Новгород пал под натиском дружины Всеслава. И разорение там было страшное, будто и не люди христианские напали, а вся дружина и была волчьей. Они и колокола с собора Софийского имали, к себе в Полоцк свезли. И звон тех колоколов из Софийского собора на Верхнем замке в Полоцке отец и Зазыба Тумак сами слыхали…

Сычонок слушает и уже по сторонам сторожко озирается, к бате и костру жмется. А над ними звезды так и горят, и месяц в Гобзе колышется. Вода пробулькивает у плотов, шепчет что-то. А соловьи все не унимаются, щелкают с переливами, так красиво, будто их уже одолевает смертная истома. Мешают слушать-то ночь… Но пока огонь горит и батька не спит, ночь не так и страшна.

А батька еще рассказывает про того князя-волка, что-де и в Киеве тот на столе сидел, сами киевляне того восхотели, из темницы князя вызволили, куда заманили его враги. И киевляне те князем его над собой поставили. Такая в нем сила была кудесная. А потом ему и самому прискучил Киев и вся власть, бросил все и убёг. Убёг волком серым в свой Полоцк. Но сперва с набранным войском посягнул снова на Новгород, да неудачно, и новгородцы его схватили. Ну? Так и отомстили же за поруганную Софию? За кровь и грабеж? То-то, что и нет! Отпустили! Такова была его чародейная сила. И вернулся князь в свои поля волчьи над Дюной. Только Лютич его уж помер. Но он и сам управлялся на своих волчьих праздниках, до стен Смоленска дорыскивал, правда, взять города так и не смог ни разу. Но добычу вез и вез отовсюду в свой Полоцк. И города новые ставил. Земля полоцкая при нем расцветала, богатела. Дюну до моря покорил. Дань на литву наложил.

…И не помер, а серым обернулся, так и скачет по двинским полям…

– И к нам забегает? – спрашивает, потягиваясь, Страшко Ощера.

– Не вызывай волка из колка, – роняет Зазыба Тумак.

– А может, и с твоим Хортом смоленским переведывается, – откликается, зевая, отец.

– Или это ён самый и есть? – встряхивается Страшко Ощера.

– Где же там поживает?

– За Смоленском, вверх по Днепру есть село Немыкарское. От того села до Долгомостья, а тама чрез болото велие и ведут мостки к двум горам Арефиным, меж их тот Хорт и проживает.

– Откудова те ведомо, Страшко Ощера?

– Люди сказывают…

– Да я слыхал, твоя Кудра куды-то в Смоленск и хаживала вымаливать чадо? – вдруг оживился Зазыба Тумак. – Страшко Ощера?! Ай, говори, к Хорту и ходила, а не к Борису-Глебу?

Страшко Ощера смотрит в костер, сучья подбрасывает и молчит. Чуб его в отсветах огненным кажется. В глазах красные червячки кружатся.

– Скажи, клянемся Перуном и Дажьбогом, Докуке не поведаем, – просит Зазыба Тумак.

Страшко Ощера усмехается, дергает себя за огненный чуб.

– Да что тебе хоть Перун, хоть Дажьбог?

Зазыба Тумак смеется, показывает пролом в зубах.

– Тебе Докука пролом и содеял, – продолжает Страшко Ощера. – Тута!

Он ударяет себя в грудь.

– И ведь Кудра-то понесла… – бормочет отец.

– Не на того ли Хорта твое чадо и похоже?

– Так девочка у меня, – отвечает Страшко Ощера.

– Ну-ну…

– Так и ты бы мальца свез, – говорит Страшко Ощера.

Отец машет рукой.

– Нету моей веры старым колдунам трухлявым.

– Так что ж табе твой бог с овечками не поможет? – спрашивает Страшко Ощера. – Почто не отомкнет мальцу рот?

Возгорь Ржева развел руками.

– Ларион Докука сказывает, на то есть особая, выходит, Евойная воля.

– Как так?

– А вот так. Выходит, это зачем-то надобно. Промысл таков Божий. Или мука нам всем.

Сказал и перекрестился отец.

А Страшко Ощера плюнул.

Костер пригас, речи умолкли. Еще немного у рдяных угольков посидели и пошли кто куда, кто в шалаш полез, кто отошел справить нужду. Сычонок отливал в траву и вверх глядел. А там все посверкивают рубины-то – ровно сам Всеслав на них сверху смотрит, медленно поводит головой в кровавой короне. У Сычонка даже волоски на спине дыбом поднялись. И он побыстрее юркнул в шалаш, притулился на овчине, а с краю вскоре лег отец.

Полежали, покряхтели, устраиваясь…

И Зазыба Тумак мощно захрапел сквозь прореху в зубах-то.

– Завел былину! – воскликнул Страшко Ощера со своего краю.

– Ткни его там… – попросил отец Сычонка.

Мальчик и вправду сунул кулаком в храпящий бок. Да куда там. Зазыба Тумак храпел и храпел. Кто-то что-то еще говорил… Кашлял… А Сычонок уже разбегался и прыгал на уходящий плот… да и не плот это был, а лодка-однодеревка. И наладился он в ней плыть далеко-далёко. Да только оказался почему-то под холмом Вержавска. И там снова его мальчишки дразнили по-всякому, и среди всех особо старалась рыжая Светохна. Вот дура-то поганая.

4

Пробуждение было мучительным. Сычонок не мог пошевелить ни рукой ни ногой без боли. Все тело ныло. И было еще совсем рано, даже солнце не поднялось. А все плотогоны уже вышли из шалаша. Доносились их голоса, кашель. И соловьи снова пели на все лады. Всю ночь хоры не унимались. Не устали и под утро. Сычонка будил отец.

– Давай, давай, продирай глазы, ладейщик. Хватит дрыхнуть!

В этот миг Сычонок пожалел, что напросился в спутники к плотогонам. Зябко поеживаясь, кривясь, он выбирался из шалаша, вставал, почесываясь… Над Гобзой стлался туман. Только и виден был первый плот. Над туманом темно зеленели ели. Дым костра смешивался с туманом. Сычонок отошел, помочился и сразу шагнул к костру, вытянул руки навстречу жару.

– А ну брысь умываться, свиненок! – прикрикнул отец.

Пришлось спускаться к реке, да отец снова окликнул и велел зачерпнуть с краю кострища золы. Мальчик так и сделал. Зола была теплой. Он вернулся к реке, наклонился над водой, тер руки с золой, смывал все, потом плескал водой на лицо, морщась, как от пытки.

Смаргивая с ресниц капли воды, он снова прильнул к костру.

Зазыба Тумак ухмылялся, глядя на него. Черные вьющиеся длинные его волосы были мокры, здоровый глаз так и сверкал. Страшко Ощера тоже выглядел бодро. Чуб закинул назад. Поглаживал жидкую бороденку. На огне грелась в котле вчерашняя похлебка. Отец резал хлеб.

Страшко Ощера снял котел и поставил его подле костра.

Отец скороговоркой читал обычную молитву: «Отче наш, иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли. Хлеб наш насущный даждь нам днесь…»

Страшко Ощера щурился, помешивая ложкой в котле.

– На, держи-ко, – сказал отец после молитвы, подавая сыну выструганную белую новенькую ложку.

Когда успел?

И все приступили к трапезе. Скоро поели. Шалаш бросили, плоты отвязали и двинулись в путь. На первом плоту теперь были отец с Сычонком, а на последнем Зазыба Тумак со Страшко Ощерой. Но только отплыли, плот забрал вправо и снова ткнулся в берег.

– Ты чего?! – воскликнул отец.

Сычонок насупился. Сил у него совсем не было править. Только и мог кое-как удерживать шест. Вчера умаялся. Он виновато оглянулся на батьку.

– Э-э-э, – протянул отец. – Не добле[16]! Ты ровно малое дитятко.

Сычонок чуть не плакал.

– Ты потихоньку… разойдешься, ну! – сказал отец убежденно.

И они снова отчалили. Превозмогая боль, Сычонок отталкивался шестом. Отец умело пособлял ему, и вскоре вереница плотов вытянулась по туманной Гобзе. Сычонок оглянулся, но последнего плота и не увидал.

Было холодно. Да в небе уже появлялись синие разрывы. О, скорее бы солнышко хлынуло. О, сюда, сюда, солнышко. Только солнце пока не спешило. Озарило лишь самые верхушки елок, и шишки на ветвях озолотились.

Вот найти бы в лесу ель с золотыми шишками! Построить ладью, нагрузить ее хлебом, салом, да и плыть в незнаемые края… за Смоленск, в те Немыкари, а оттуда и к этому Хорту. Дать ему две шишки, пусть наведет свои чары и вернет Спиридону речь. Как же надоело ему быть скотом безмолвным! Слово бы молвить, песнь спеть. Иногда Сычонку просто невмочь было, как много слов хотелось выпустить на волю. Они бились в нем, как тугие рыбины, роились, как пчелы или птицы, – целая стая свиристелей, а может, и соловьев, иволог, петушков, журавлей и лебедей.

Такое ему иногда и снилось: вдруг горло чешется, чешется – и что-то как будто щелкает, ломается, освобождается, с места сдвигается, и он начинает говорить, говорить, говорить. Говорит без умолку. Идет по Вержавску и говорит, говорит, и все вержавцы рты разевают от изумления, как ладно и сильно он говорит. А рыжая Светохна аж дрожит от страха, зубками клацает. Вот как он говорит.

И – очнется, миг соображает, шевелит языком… открывает рот… А слышно только какое-то сипение, словно давят петушка на дворе… И по щекам от досады и злости текут у него слезы. Сычонок и есть. Никогда не быть ему Спиридоном.

Плот движется в тумане. Кажется, впереди река обрывается куда-то в провал или просто заканчивается. Но плот идет, покачиваясь, и вода продолжается.

…И вот сильнее озолотились ели, и где-то закричали журавли. Они всегда поют восходящему солнцу. И провожают его вечером своими криками. И солнце начинает потихоньку оплывать с елей, как мед с ложки, течет по стволам, течет… И туман становится как масленая каша. И как будто кто овевает щеки Сычонка теплым дыханием. Он даже жмурится как кот. Туман все сильнее согревается. И начинает исчезать. Клубится, курится… А тепло уже и под рубаху идет, по рукам, к животу льнет, на коленки спускается. И все тело мальчика вдруг сотрясает дрожь. Так всегда уходит озноб. И делается ему тепло, хорошо. И мышцы уже не так ноют. Только ладони саднят. Но что ж, Сычонок – истый вержавец, умеет терпеть.

И уже нет тумана на Гобзе. А над Гобзой синеет небо, светит лучистое чистое весеннее солнце. И тут бы что-то сказать, выкрикнуть, запеть… Но Сычонок молчит. Плотнее губы сжимает.

Вода достаточно высока. И вереница плотов тянется по Гобзе, огибает мысы.

Навстречу плывет мохнатая голова, блестят усы, глаза. Сычонок замирает… Бобер тоже замирает, увидев движущуюся на него громаду, и в тот же миг скрывается в воде, оглушительно ударив хвостом.

Сын оглядывается на отца Ржеву.

– Пущай до зимы плавает шапка, – откликается Возгорь Ржева.

Они плывут дальше…

Внезапно раздается пронзительный свист, и в бревно посередине впивается что-то. Стрела! Дрожит оперение. Отец окидывает взором лесистый берег. Лес высится стеной.

– А ну не балуй-й! – кричит отец.

Сычонок напряженно озирается, втягивая невольно голову в плечи.

Лес молчит. Но отовсюду как будто сквозят глаза. Плот идет дальше, и ничего больше не происходит. Сычонку хочется получше рассмотреть стрелу, но он не смеет оставить свое место с краю, лишь поглядывает. Стрела крепкая, длинная, настоящая, с оперением.

Стрельбой из лука и ребята в Вержавске забавлялись. Сычонку не давали. Отгоняли прочь. У него и не было среди них друзей. Он сам смастерил лук, вырезал стрелы и на дворе пускал их в дряхлое бревно, представляя, что это литва, а то и варяг. Когда-то, сказывают старики, Вержавск платил дань варягам, поднимавшимся с Дюны по Каспле и по Гобзе на своих ладьях. Поначалу противился Вержавск и оборонялся, да не смог долго тягаться с теми отважными и страшными воинами. Но то время миновало. И Вержавляне Великие уплачивают дань только Смоленску – тьму гривен. Большая цена! Вот отец с Зазыбой Тумаком да Страшко Ощерой получат плату за дубовый-то лес и часть отдадут посаднику Улебу Прокопьевичу, вернувшись. Но им тоже достанется. За дубы щедро платят, ровно за пушнину или мед.

Так и шли весь день, пробавляясь лишь густым отваром из корня шиповника.

Вечером остановились у зеленого пологого левого берега, уходящего к молодому березняку, и Сычонок наконец смог с трудом выдрать стрелу из бревна и осмотреть ее. Потом на нее глядели и остальные. Зазыба Тумак сплюнул, вытер губы, глаз его хищно разгорелся. Он сказал, что надо было бы остановиться и выловить лучника, надрать ему холку, поломать лук, а тетивой привязать к орешине за уд. Отец махнул рукой и ответил, что то была забава. Может, молодец какой веселился на охоте.

От заходящего солнца березняк весь багровел. Отец велел Сычонку идти туда за дровами. Тот повиновался. Вошел в березняк и вспугнул орла. Это был крупный черно-бурый беркут с золотыми перьями на затылке: словно в короне. Он тяжко полетел сквозь березняк, не задевая деревьев. И Сычонку сразу вспомнился другой коронованный – князь-волк. Он не удержался и протяжно просвистел ему вослед. И беркут как будто оглянулся…

А дрова ломать было трудно. И Сычонок, намаявшись, вернулся с двумя деревцами на берег, бросил их и поискал топор.

– Чего тебе? – спросил отец.

Сычонок показал, что ему нужен топор для рубки. А топор и был как раз у отца, он тащил жерди для хижины.

– На, – сказал отец, протягивая топор.

Сын взял неловко и уронил.

Отец хмыкнул. Но остановил тут же сына.

– А ну постой, покажи ладони-то.

Сычонок повернул ладони вверх.

Отец присвистнул.

– Экие у тебя желви[17]!

На ладонях Сычонка пучились кровавые пузыри.

– Слышь-ко, Страшко Ощера! – воскликнул он. – Желви у сынка.

Тот оглянулся, убрал чуб со лба.

– Так ищет пусть ель.

– Да! – вспомнил и отец, озираясь.

Но еловый лес стоял далеко за березняком, темнел буро. А вот на другой стороне ели прямо к воде свешивали свои лапы.

– Вона, – сказал отец, указывая на тот берег. – Набери смолы и давай сюда.

Сычонок приблизился к воде, скинул порты, рубаху да и вошел в воду, поблескивая крестиком на груди, поплыл, пофыркивая, как собака. Вода была холодной. Но за день Сычонок так нагорячился, что с удовольствием окунулся. Течение, правда, повлекло его вниз. И снесло мальчика далеко в сторону.

– Зачем ты его послал? – спросил Зазыба Тумак.

– За смолой, у него желви.

– Река ишшо холодная.

– А ничего, – откликнулся отец.

А мальчику пришлось пробираться берегом, лезть сквозь кусты. И его атаковала орда комариная. Впивались в плечи, под лопатки, в шею, в руки. Он отчаянно хлестал себя ладонями. Но вот оказался у елей. Наскреб смолы. И не знал, что с нею делать. В кулаке зажать – плыть неудобно будет. Наконец додумался прилепить комок к крестику. А назад плыть уже не хотелось. Вода казалась еще холоднее. Хотя воздух над рекой за день так прогрелся, что был как парное молоко. Сычонок переминался у воды, дергал плечами, сгонял комаров… Но комары так одолели, что уж лучше в воду прыгнуть. И он бухнулся в реку и поплыл. Отец вязал шалаш и поглядывал на реку. Посреди Гобзы, тоже багровой от заката, круглилась голова пловца. В кустах уже били соловьи. Далеко перекликались кукушки. А скоро и журавли закурлыкали, провожая солнце.

Течение снова сносило мальчика. И он вылез на берег много ниже. Шатаясь, притащился к мужикам. Страшко Ощера уже развел огонь, взял смолу, прогрел ее у костра, велел Сычонку протянуть руки и намазал мозоли смолой, порвал тряпицу и замотал руки мальчику.

– Сиди теперя сиднем, – сказал он. – Сторожи, чтоб лучники-то не подкралися. Протозанщик!

И Сычонок устроился у костра, жмурился, чувствуя блаженное тепло. В реке он сильно озяб, еще немного, и судорогой свело бы ноги, да вдруг под собой почуял мель.

За дровами с топором ушел Зазыба Тумак. Из березняка доносились удары. Потом он показался с целым ворохом березок на плече.

Комары ярились как никогда. Отец велел было сыну травы бросить в костер для дыма, да спохватился и сам надрал. Но она быстро прогорела, дав облако дыма. Нужен был какой-нибудь трухлявый пень. Отец походил по берегу и выкопал из песка кусок бревна, положил в костер. Сразу повалил густой дым. Страшко Ощера, как обычно, колдовал над котлом.

– Футрина надвигается, – говорил он, поглядывая на небо.

Небо заволакивала багровая пелена. И отец с Зазыбой Тумаком еще и еще вплетали в шалаш березовых веток. Месяц в этот вечер лишь на мгновение появился над березняком и исчез. Задувал теплый сильный ветер. От костра далеко летели искры. Сычонок за ними следил.

И когда стемнело, вдалеке, где-то за лесами, пошли вспышки зарниц.

– Илия-пророк на колеснице скачет, – молвил отец.

– Или Перун идет со своею дружиною волчьей, – отозвался Страшко Ощера.

– А то и сам Всеслав Чародей, – добавил Зазыба Тумак, как обычно, шепелявя.

«То наш ковач[18] Воибор Власенятый в кузне огонь раздувает», – хотел сказать и Сычонок, да как скажешь? Остается только слушать. И он сидел и слушал, черпал новенькой ложкой густую жирную похлебку из котла, дул на нее, остужая, отправлял в рот. И мужики ели. И говорили про всякое. Что, мол, это чертова свадьба там скачет, пляшет, беснуется…

Поев, отец тихонько запел:

Ходит Илья

На Василья,

Носит пугу

Житяную;

Де замахне —

Жито росте…

Зазыба Тумак засмеялся хрипло.

– Эва хватил, Возгорь! Василья[19] – он же вона егда ишшо будет, в самый холодный день!

– Илия и чичас как раз житу жизнь даёть, – отвечал отец и продолжал негромко напевать:

Жито, пшеницу,

Всяку пашницу,

У поле ядро,

А в доме добро…

– Такожде и я спею! – воскликнул Страшко Ощера и запел дурашливым писклявым голосом:

А разлюбезныя подруженьки,

А не поритя мою белую грудю!..

Что мое-то ретиво сердечеко

Все повыныло, повымерло,

Без морозу-то оно повысохло,

Без ржавчины оно заржавело!

Разлучил меня молодешеньку,

Со всем моим родом-племенем,

И с вами, мои подруженьки,

Разлюбезныя, расприятныя-а-а!

И он повел ложкой в сторону одноглазого Зазыбы Тумака и Возгоря Ржевы. Все захохотали так, что где-то поблизости утки с испугу заполошились, закрякали, полетели.

– Чегой-то ты?! – воскликнул отец.

– Дак кто молвил про чертову свадьбу? Вот свадебную и запел.

– А ты и впрямь как чертяка, – сказал отец и перекрестился.

– Чертовка, – поправил его Страшко Ощера и, охорашиваясь, как баба, поправил свой длинный чуб.

Все снова засмеялись, не утерпел и Сычонок. Только смеяться как другие он и умел.

А зарницы из-за тех лесов далеких как будто наступали воинством великим, сюда шли. И уже доносились раскаты грома. Подул ветер. Соловьи все замолкли, затаились. Только костер трещал и метал искры яростно.

И когда все улеглись, налетел сильный ветер, вздул притухший костер так, что и сквозь густые ветки свет его проник в шалаш. Все ворочались, кряхтели. Вода заплескалась в Гобзе.

– Вот свадьба и сюды доскакала, – пробормотал Страшко Ощера.

И вдруг пыхнуло еще ярче, будто в небе великий костер загорелся и тут же погас. И следом обрушился гром камнями большими. Сычонок крепко глаза закрыл. Снова пыхнуло жутко белым, и опять загрохотало так, что земля под ними затряслась.

– Ну? – хрипло спросил Зазыба Тумак.

– Чего? – переспросил отец.

– Читай молитву…

Отец помолчал, прокашлялся и начал тихо, потом громче: «О прехвальный и пречудный пророче Божий Илие, просиявый на земли равноангельским житием твоим, пламеннейшею ревностию по Господу Богу Вседержителю, еще же знамении и чудесы преславными, таже по крайнему благоволению к тебе Божию восхищенный на огненней колеснице с плотию твоею на небо…»

И тут снова вспыхнуло и ударило так яростно, будто некий злой безумец-силач разодрал надвое материю, раскинувшуюся от края земли до края, крепкую словно береста. Берестяное небо и разодралось, полыхнуло пламенем.

«Услыши нас, грешных и непотребных, в час сей предстоящих пред святою твоею иконою и усердно прибегающих к ходатайству твоему. Моли о нас Человеколюбца Бога, да подаст нам дух покаяния и сокрушения о гресех наших и всесильною Своею благодатию да поможет нам оставити пути нечестия, преспевати же во всяком деле блазе, да укрепит нас в борьбе…»

Последние слова потонули в новом грохоте, а потом шуме ливня. Реки небесные хлынули на землю, Гобзу, березняк и шалашик. Сперва шалашик держал воду, но скоро вода засочилась внутрь, закапала на плотогонов. Страшко Ощера достал дерюгу и накрыл всех. Сычонок к теплому боку батьки прижимался. А снаружи лило и грохотало, сверкало. Уже мнилось, что Гобза тут, вокруг шалашика плещется, вышла из берегов. Капли уже густо падали на дерюгу. Как тут спать? Да вдруг среди шума этого дождевого Сычонок различил странные звуки… Прислушался. Ну, точно – Зазыба Тумак храпел. А остальные не спали. Страшко Ощера что-то бормотал. Скоро Сычонок уловил имя Перуна, господина громовника. «Ой, гульк вода!.. Бусь вода!.. Святым огнем не пожги, Перуне!.. Скинь стрелы в воду, в болото, в дерево-тучу, пусть унесет его Жыж». И отец вроде снова свою молитву Илие говорил… так и лежал Сычонок, трепеща, меж двух молитв, меж двух вер. А над ними небеса раздирались и огненными кусками падали, падали… да все не губили плотогонов-странничков. И уже Сычонок устал бояться, слушать, думать – да и свалился в глухую тьму.

5

Встали на другой день позже, чем в предыдущее утро, заспались нечаянно. Небо было хмурое. Все вокруг темнело после ночного ливня. Вода в реке и вправду поднялась.

– А то нам и на руку, – проговорил отец, умываясь в Гобзе.

Птицы пели. У них такая пора – петь и петь, хорош ли день или пасмурен.

– Ну, Ощера, что там тебе шепчут русалки? – спросил Зазыба Тумак. – Будет дождь али нет?

Страшко Ощера раздувал огонь, утирал слезящиеся глаза, отмахивался и ничего не отвечал.

А как похлебка согрелась, сказал громко:

– Вали на ядь! Брюха брячина[20]!

– Брячину мы учиним в Видбеске, как продадим дубье все, – сказал отец. – Да рухлядь мягкую.

– Ох и утолю я жажду вином зеленым! – воскликнул Зазыба Тумак.

– Ну, выходит, остатния зубья поколотять, – заметил Страшко Ощера.

– Тебе обувку справим, – говорил Зазыба Тумак Сычонку, хлебая похлебку. – Из свиной крепкой кожи. Калиги[21].

– Да куды же он каликой побредет?! – спросил Страшко Ощера.

– Куды-куды… В Вержавск.

– А я бы пошел в Ерусалим, – проговорил Возгорь-Василий, убирая русые волосы назад и окидывая взглядом речные и лесные пасмурные дали.

– Зачем идти, туды и доплыть можно, – возразил Зазыба Тумак.

Сычонок тронул его за руку, вопросительно кивая. Зазыба Тумак глянул на мальчика.

– Как? Да так. По Дюне вверх, там перевалить на Волгу. Волга и в самый Ерусалим и приведет.

– Сдурел ты, нет ли, – откликнулся отец. – То по Днепру идти надобно. Вверх по Каспле, там перевалить на Днепр и до моря-окияна самого. Дальше буде Царьград. А там ещежды[22] море. И Ерусалим. Ларион Докука сказывал.

– Да што Докука! Поп он и есть поп. А мне купцы говорили, оне оксамиты[23] оттудова везли, – загорячился Зазыба Тумак.

– Ты все попутал, башка дубовая, – сказал отец. – Волга в море Хвалынское падает.

– А купцы те сказывали, что в море Красное! – выпалил Зазыба Тумак, сверкая глазом. – На Красном море Ерусалим и стоит. Там же… в Писании об том есть, как жидовины через море Чермное[24] аки посуху перешли. Тое тебе Докука не сказывал?

– Перетолмачил ты все не так-то, – сказал отец.

– Вы ишшо не забыли, куды мы-то идем? – спросил Страшко Ощера.

Сычонок дернул за рукав Страшко, и у него желая узнать, куда ведет Дюна.

– Да в Видбеск.

Сычонок снова вопросительно кивал, мол, а дальше-то, дальше куда ведет Дюна?

– Чего? – не понимал Страшко Ощера, глядя на мальчика. Тот показывал извилистую линию – реку. Но Страшко так и не уразумел, отмахнулся. А отец с Зазыбой Тумаком все спорили.

И после еды они отчалили. Зазыба Тумак снова встал на плоту с отцом, а Сычонок в этот день просто сидел, держа на коленях свои замотанные тряпицами руки. Плоты хорошо шли полдня. Дождя не было, но и солнце не показывалось. Стало прохладно. Леса стояли на реке темные, зеленые, мокрые. Вода была мутной. Мокрая одежда постепенно просыхала. Сычонок внимательно разглядывал берега. Да что там увидишь? Все ели да сосны. Иногда дуб выступит вперед, богатырь в три обхвата… Но вон птица с ветки на ветку порхнула. Белка прыгнула, вильнув пушистым хвостом. Стрела вчерашняя лежала тут же, Сычонок иногда на нее посматривал. Думал о битвах, о которых рассказывали. С половцами какими-то степными, с литвой яростной, дикой, с варягами беспощадными, как волки. А что такое та степь? Сказывают, травы все да травы от края до края, а больше и ничего. Вот как поле, только поле бесконечное. И в нем и живут где-то половцы, скачут на маленьких злых лошадках, и сами злы и быстры, аки ястребы.

А вдруг оне и сюды зашли? Отец и Страшко Ощера с Зазыбой Тумаком решили, что кто-то так, баловался, утеху себе устроил, мол, пугнуть дурней-плотогонов. Но Сычонок думал, что не охотник то был, а поганый степняк и был, перевертень[25], позорути[26] его и послали.

Хорошо шли плоты по высокой воде, да вдруг спона[27] на реке и встала: за поворотом шумом всколыхнулась тишина лесная. То клокотали воды, напирая на завал из деревьев, вырванных с корнем и брошенных поперек реки неким великаном.

Пришлось первый плот отвязывать. И на нем все втроем мужики и прибились к завалу, начали рубить топорами, растаскивать. Сычонок ничем пособить не мог, только глядел да уворачивался, когда метали назад сучья с налипшими травами, куски деревьев. Работа жаркая кипела. Долго завал разбирали, умаялись так, что сразу и не поплыли дальше. На берег вышли. Зажгли костер да сварили киселя. Пили, обжигаясь, дух переводили.

Потом и дальше пошли.

Еще одну ночь на Гобзе провели на берегу в густом ельнике, а на следующий день и в Касплю вошли. Прямо в широкую реку и вперлись со своими плотами. У Сычонка дух захватило. Каспля в сравнении с Гобзой широкой показалась. И над нею чайки кружили, кричали резко, как сторожихи какие или обидчивые бабы. Чего им надо?

Тут на берегу было селение. Пахло дымом. К столбам привязаны были лодки. Лаяли собаки, коровы мычали. Слышны были и детские крики.

– Поречье, – сказал отец. – Давай зачаливаться. За хлебом сходим.

В поселение отправились Страшко Ощера с Сычонком. То было поселение небольшое. Избы серели вдоль реки Каспли на одном берегу. Две-три избы стояли и на другом. На чужаков сразу выбежали собаки. Но у Страшко Ощеры в руках была крепкая палка.

– А ну, стерво[28]! – прикрикнул Страшко Ощера, замахиваясь.

И собаки отпрянули, лишь лаяли вокруг.

Из крайней избы вышла баба, посмотрела из-под руки и скрылась. Следом явился мужик в серых портах, серой длинной рубахе, подпоясанной ремнем, в суконной высокой шапке. Он почесывал бороду с сединой, щурил и так-то прикрытые мешками глазки. Страшко Ощера поздоровался, назвав мужика по имени. Мужик отвечал, тоже называя имя.

– Ладно всюду пройшли?

– Ладно, только в одном месте, на излуке, там, где удолие[29] перед бором, на завал наскочили.

– Зверя видали?

– Ага, сохатые купаются с детенышами.

– Рыбу брали?

– Да некогда нам, Вьялица Кошура! Пока вода держится, надо идти.

Мужик кивнул, оглаживая бороду.

– И то верно. Зайдете?

– Так некогда ж! – ответил Страшко Ощера, разводя руками.

– Баба! – кликнул мужик. – А дай-ка робятам квасу.

Костлявая баба в коричневом платье, в платке вынесла крынку. И Страшко Ощера с Сычонком прямо из нее и пили кислый резкий вкусный квас.

– А чадо чей такой будет? А, малец? Кто твой батька? – спрашивал мужик Кошура.

Страшко Ощера махнул.

– Молчит как рыба.

– Что так-то?

– Да получилося. Отнялась речь-то. Я его батьке, Возгорю Ржеве, говорю, мол, свези в Арефины горы, к Хорту.

– Это который?

– Да кудесник же! – вдруг встряла баба, все не уходившая и дожидавшаяся крынки.

– Цыц! – прикрикнул мужик. – Не тебя прошают здеся.

– Ён самый и есть, – подтвердил Страшко Ощера.

– А Ржева?

– Ни в какую. Ларион Докука задурил ему башку бядовую.

Мужик Вьялица Кошура не отвечал, соображал что-то… да так ничего и не сказал. Напившись и поговорив еще, Страшко Ощера перешел к делу. Мужик Вьялица Кошура закрутил головой.

– Не-а, что ты, мил человек! Какой хлебушек?! Нету! Все подобрали за зиму-то. Дочиста. Чем будем лето кормиться до урожая?

Он снял шапку и долго, упорно чесал кудлатую голову.

– А к кому пойти? – спросил Страшко Ощера.

– Да не к кому. Так уж плывитя. С богом, как говорится. В Сураже и хлебушком разживетеся.

– Вона как… Так хоть сала давай, Вьялица Кошура.

– Сала? – переспросил тот. – Чем платить станете?

– Да нечем же, – отвечал Страшко Ощера. – Как дубье сбудем, на обратной дороге и расплатимся.

– А много у вас?

– Хватит на ладную гульбу.

– Хм… Это ничего. Но пока вы ишшо сюды приплететеся. Мы и зубы на полку положим. Животики к хребтине подтянет ужо… Али не с чем плыть?

– Да есть маленько. Но так до Суража ишшо далече. Дня три ходу. А то и более.

– А то, давай, кликну сынов-то, да оны и погонят далее?

– Да на чем?

– Ну… найдется чего-нибудь… крошки какие… – отвечал Вьялица Кошура.

Страшко Ощера усмехнулся.

– Мудёр ты, Вьялица! И прижимист. Снегу не выпросишь.

– А снегу-то и нету! – отвечал тот, разводя руками и подмигивая своей бабе.

– Да чего ж так оплошали? – спрашивал Страшко Ощера. – Али купцы еще не шли на Смоленск?

– Ага… в этом годе что-то припозднились. Не было кораблиц ишшо.

– Ладно, что уж лясы точить-то, аки древеса, не бобры, чай, – сказал Страшко Ощера.

– Куды ж вы?

– А пойдем попытаем щастья дальше.

– А рухлядку-то вязете?..

– Да есть чуть.

– Бобёр, куница?.. Давай уж в обмен?

– Не. Ты, Вьялица, задешево возьмешь.

– Эт верна… верна… у самих тако добро иметца.

И они пошли дальше.

Но и в другой избе им ничего не дали. В самом деле, оголодало Поречье. Так ни с чем и пошли Страшко Ощера с Сычонком к реке.

– Этот Вьялица, – говорил Сычонку Страшко Ощера, – шельма. Всё у него есть. Но беднячком прикидывается, собака. А сам с сынами промышляет над купцами, что идут вверх до Смоленску. Идут, идут, да не все доходят… Глаз-то у нево неладный. Лядащий. Смурной, аки и весь ён. Одно слово – Вьялица[30].

Они вышли к реке.

– Ну, до Суража корму нам хватит, – сказал отец, – ежели не жрать от пуза.

Зазыба Тумак уныло похлопал себя по животу.

– Оле[31]… – протянул он.

– Ладно, братия! Айда до Суража. А там чего-нибудь в пути и придумаем, – заключил Возгорь Ржева Василий.

И плоты снова двинулись по реке, но теперь уже по широкой и полноводной Каспле.

Сычонок обернулся и увидел на бугре того мужика с седоватой, кудлатой, вьющейся и впрямь как космы метели бородой. Он стоял, опершись на палку, и глядел на плотогонов и ихние плоты.

Так и шли до вечера. Устали, изголодались. А тут еще и дождик заморосил. Начали шалаш ладить. Костер долго не разводился. Напрасно скрежетал Зазыба Тумак кресалом по кремню, гасли искры, не занимался трут. Потом Страшко Ощера накрыл его дерюгой, и наконец костер задымил. Одёжа на всех была мокрой. Но костер разгорался и разгорался и уже пышел жаром яро. Страшко Ощера повесил заветный котел. А отец с Зазыбой Тумаком взяли мрежу[32] и отплыли от берега на плоту, вбили колья в дно реки у берегов, путанку поперек течения натянули.

Похлебка в этот раз была жидкой, лишь с крупой и молодой крапивой. Хлеба совсем не было. Так и хлебали варево ложками, уже без шуток и обычных разговоров. Уморились. От одежды пар валил. Да дождик снова все влагой напитывал.

– Футрина так футрина, – бормотал отец.

В сырой и еще теплой одежде легли спать, укрылись козьими шкурами, дерюгой. Под Сычонком была еще и овчина. В шалаш отовсюду лезли комары, зудели, спать не давали.

6

…И глубокой ночью Сычонок вдруг очнулся, то ли что-то услышал, то ли что-то ему почудилось. Лежал, ворочался, никак спать не мог наладиться.

Соловьи молчали. Было тихо. От костра пахло дымом. Ни уголька уже не светилось. И снова услыхал плеск на реке, тут, поблизости.

Ткнул в бок батю. Тот заворчал. Но не проснулся.

И тогда Сычонок сильнее ткнул его, потом дернул за бороду.

– Ты чего… – забормотал отец.

Сел. И уже сам услыхал. Потряс за плечо Зазыбу Тумака, тот, очнувшись, разбудил Страшко Ощеру.

И тогда все трое мужиков выбрались из шалаша. Отец взял топор. Страшко Ощера – палку, Зазыба Тумак – длинный нож. И они пошли, пригибаясь, к реке. Сычонок – за ними, широко раскрыв глаза.

Зазыба Тумак вдруг встал в полный рост. Плоты уплывали. Зазыба Тумак прыгнул, да в воду угодил.

– Не леть! Стой! – крикнул отец.

Но полоса воды между берегом и плотом росла. Да Зазыба Тумак уже выбрался на плот и бросился к тени с шестом. Человек тут же хрястнул тяжеленным шестом, да Зазыба Тумак увернулся, а бревна аж взвизгнули, и в шесте хрустнуло. Тот снова вздынул шест для страшного удара, но не успел обрушить его. Зазыба Тумак метнулся вперед, как бы даже распластавшись в воздухе, чуть не взлетев с выкинутой вперед рукой…

Тут же послышался резкий вскрик. Крик тот мокро захлебнулся… И человек упал с глухим стуком на бревна плота. Отец и Страшко Ощера тоже бросились в воду. И второй ночной гость, не дожидаясь, прыгнул в реку, поплыл.

– Стерво! – гаркнул Страшко Ощера. – Шлында[33]!

От противоположного берега вдруг что-то отделилось и быстро пошло наперерез пловцу. Вскоре стала видна лодка. В ней сидел один гребец. Лодка быстро подошла к пловцу, и гребец помог ему забраться. И они ударили в два весла с обеих сторон так, что даже в темноте видны стали белые буруны. Будто зверь какой отчаянно работал лапами и стремительно уплывал прочь, вниз по реке.

– А! Трясца вас пройми! – выкрикнул Страшко Ощера.

Лодка уже совсем исчезла в темноте, только и слышен был плеск весел.

Зазыба Тумак поднял шест и толкал плот к берегу.

Страшко Ощера склонился над лежащим на плоту.

– Молодчик вроде, – проговорил он.

Сычонок стоял на берегу, трясясь всем телом под дождиком весенним.

– Кто ж таков? – хрипло спрашивал отец, тоже склоняясь над мертвецом.

– Ишь, твари калные, – ругался Зазыба Тумак, сильнее обычного шепелявя. – Поживиться восхотели! Недоноски вилавые[34]!

– Куды его? – спрашивал Страшко Ощера.

– Да ракам и рыбам на корм! – сказал отец.

– А не распознаем ли харю поутру? – спросил Зазыба Тумак.

– Сыматься нам надобно да и уходить, – сказал отец.

Все молчали. Только и слышен был тихий ток Каспли у плотов.

Страшко Ощера снова склонился над мертвецом.

– Чую я, отродье Кошуры, – сказал он.

– Да брось, – возразил отец.

– А чего? Покуда бы мы очухались, оны плоты далёко упёрли. Или куды в рукав сховали бы, переждали, да и заместо нас в Видбеск и прийшли.

– Ежели так, то Вьялица Кошура нам не спустит, – сказал отец.

– А сам виноват! – воскликнул Зазыба Тумак. – Держать надо в кулаке хмыстеней[35] своих.

– Но что ж это их повело? Сколь мы здесь ходим, всегда в дружбе были, – говорил отец.

– Вилавый друг опаснее змеи, – молвил Страшко Ощера.

– Так куды ево? – прошал Зазыба Тумак.

– Положим на берегу, пусть хоронят, – сказал отец.

Так и поступили. Сволокли труп на берег. Из шалаша все забрали, но сразу отплыть не смогли. Надо было мрежу снимать. Под мелким дождиком ее выбирали на ощупь. Хотя уже и пригляделись к темноте-то. Сычонка всего трясло и от холода, и от ужаса. Он места себе не находил ни в шалаше, ни на берегу.

Мужики долго возились с мрежей, уже и тьма редеть стала. Под дождем даже и соловей защелкал на рассвете, но сразу и примолк. Наконец они пристали к берегу. На плоту серебрилась, билась рыба.

– Дай котел! – крикнул отец Сычонку.

Тот отнес котел. Страшко Ощера набрал полный котел рыбы и еще осталась. Положили ее в мешок.

– На пустое брюхо плыть-то негоже, – сказал Зазыба Тумак.

Страшко Ощера пошел к елкам и нарубил нижних сухих веток. Там, под одной густой елью, костер и развел. Набрал воды из Каспли, повесил котел, вынув из него часть рыбы. Рыбу они чистили вдвоем с Зазыбой Тумаком. Сычонок глядел, как Зазыба Тумак ловко орудует тем же длинным острым ножом, потрошит щук, и налимов, и стерлядь.

Было уже совсем светло. Ночной тать лежал на берегу вверх конопатым белым лицом. К его щекам прилипли волосы, нос остро торчал, глаза были открыты, рот тоже, и прямо в глаза и рот сеялся весенний холодный дождик. На мокрой рубахе темнело кровавое пятно. Порты сползли до колен. Ни Страшко Ощера, ни другие так и не могли распознать, чей это сын, и вообще из Поречья ли он или откуда еще. Тут были и другие селения по Каспле.

К ухе Страшко Ощера велел Сычонку нарвать крапивы. И тот нарвал целый веник, все руки обжег. Страшко Ощера порезал крапиву и бросил в котел. Плот был усеян рыбьей чешуей, на бревнах краснели кровавые пятна то ли рыбьей, то ли человечьей крови. В воде у берега колыхались рыбьи кишки и хвосты.

Дождик не прекращался. А под старой елью было хорошо, тепло и сухо. Сычонок лез прямо в костер, а никак не мог согреться.

– Ишь как его трусит, – проговорил Страшко Ощера.

Как у рыб побелели глаза, Страшко Ощера всех позвал на корм под ель. Расселись у костра, взяли свои ложки. Сычонок есть не хотел.

– Чего ты, сынок? – спросил отец.

– Бери ложку-то. Черпай и захочешь, – сказал Страшко Ощера.

Сычонок пересел так, чтоб не видеть ни реки, ни лежащего на берегу.

– Думаешь, он убогый? – проворчал отец, дуя на ложку с ухой. – А проморгай ты, и мы бы и были нищей братьей.

– Спиридон хытрый[36], – одобрительно проговорил Зазыба Тумак. – Ловко как упредил нас. А то бы и сидели без плотов. Как в Вержавск вернуться? Сколь трудов положено!.. А эти враз удумали нас всего олиховати[37].

– Ежели оны с Поречья, – говорил отец, – то пока еще пёхом-то возвернутся, батьке наговорят или кому там… Мы уж далёко уйдем.

– Нет на нас вины, – убежденно сказал Зазыба Тумак.

– Ну, оно… может, и надо было вязать, а не резать, – проговорил отец.

– Дак тьма-то хоть глаз коли! – возразил Зазыба Тумак, вращая своим глазом. – Где вервь?

– Но ты-то не промахнулся, – ответил Страшко Ощера, довольно кивая.

Зазыба Тумак осклабился, тряхнул грязными кудрями.

– Ты не человек, – сказал Страшко Ощера, – а рысь. Та во тьме тоже видит.

Рыбу из котла они всю поели и юшку выпили. Утерлись да на плоты пошли против охоты. И Сычонку не хотелось уходить из-под такой доброй ели. Да что делать.

Оттолкнулись шестами и пошли по мутной холодной Каспле под дождиком.

На берегу стоял шалаш. Неподалеку так и лежал парень в кровавой рубахе. Ни роду, ни имени его плотогоны не ведали.

Возгорь Ржева сомкнул ему рот и прикрыл глаза.

7

Дождь и не прекращался, а сделался сильнее, косо сек плотогонов, реку, берега, молодую листву берез и осин, ольхи, кленов. Сычонок дерюгой укрылся, но все одно ему холодно было, губы посинели, и весь он дрожал. А отец с Зазыбой как будто и ничего. Глядели вперед, толкались шестами, и бороды их серебрились от дождевых капель, рубахи и порты темнели, набрякшие водой. Дождь смывал чешую и кровь с бревен. Сычонок вспоминал свою избу у Ржавца на краю Вержавска, улицу, дуб, облюбованный ребятами, с вытертыми толстыми дланями-ветками, – сколько они играли на нем, гоняясь друг за другом аки белки. И как же тепло и хорошо было в избе, пахло шерстью, молоком, хлебом. От снега ли, от дождя укрывище верное. Стены надежные. И всегда рядом ласковая мамка. Ну, бывает и колючая, резкая. А все одно – добрая. И красивая в своем убрусце[38].

Даже рыжая проказливая Светохна сейчас Сычонку хоть[39]. Даже драчливые мальчишки с их дразнилками, мол, рак да рыба, чудо-юдо свистящее, змий поганый с языком раздвоенным, не говорящим, – даже и они сейчас вспоминались Сычонку по-доброму.

Но река уносила их дальше. И что там их ждало? А ну как махнет недруг ножиком, да и обернешься таким вьюном с разинутым ртом и мокрыми от дождя мутными глазами. И куды он глядел-то? В чей рай, поганый али християнский? То неведомо.

Лодки они нигде не видели. В одном месте, правда, река раздваивалась, огибала островки и рукавами расходилась по долине. Туда и могла уйти лодка. Туда, может, и плоты задумали угнать пока, чтоб переждать погоню. Олиховати таких-то трудов осенних, зимних. Да и теперь, по весне, будто просто все деется на реке? Попробуй-ка управься.

По берегам все леса стояли.

Под вечер дождь ослаб и скоро вовсе утих.

Мужики были насквозь мокрые. Изрядно озябли. Носы у них побелели аж, губы темнели. И тогда зачалились у берега перед бором. Место глухое, да как и всякое тут, на реке ли Каспле, на Гобзе. Всюду – великие леса, необъятные, густые, непроходимые. Ну, для тех, кто ведает, есть, конечно, и дорожки, и тропки, от селения к селению, меж болот и речек. Все трое кинулись сразу дрова рубить, целую гору навалили средь столетних сосен. Страшко Ощера тщательно трут приготовил, цепко кресало ухватил, кремень и с двух-трех ударов высек искры, пустил дымок, склонился, задул осторожно: фуууу, фуууу… И дымок загустел, загустел… пыхнул огонек. Сычонок едва не закричал. Ой ли?.. Ну вот-вот и крикнул бы, точно! А что-то его удержало. И когда снова захотел крикнуть, ничего уже не получилось, только рот разевал, аки рыбина дурацкая. И Сычонок чуть не заплакал.

А огонек все сильнее делался, все ярче, звонче, так и прищелкивал язычком, вторым, другим. И Страшко Ощера словно его вытягивал руками, выше и выше. Как кудесник был Страшко Ощера. Чуб его налип на лоб, на щеку, до самого носа.

И как же вкусно пахли дрова эти! Аки ладаном в церкви на верху Вержавска у Лариона Докуки. И сияли они золотом и рубинами волшебными. Нету богачества больше, чем такие-то дрова в сырой весенний вечер.

– Давай, давай… сюды, – говорил Зазыба Тумак, привлекая трясущегося мальчика к костру.

И от его одежды пар валил. И от одежд мужиков. И все они стояли вкруг костра и тянули к нему руки, аки заговоренные, жмурились. И бороды ихние тоже дымились. Ничего более и не надобно! Ни ести, ни пити. А только так стоять у жара лесного да жмуриться. Как много солнц будто бы на краю бора и взошло разом. И уже происшедшее ночью казалось чем-то далеким, чужим, не с ними случившимся, приснившимся. Злыми чародеями навеянным. Да и унесшимся в дали лесные, в глуби речные. Не было, не было!

А в котле уже клокотали рыбины, и пахло вкусно.

Ну, скоро глазы-то побелеют?.. Сычонок в котел все заглядывал.

Страшко Ощера ухмылялся, за крапивой мальчика не посылал, сам нарвал, потом нарезал и в котел бросил с крупой.

У Сычонка слюнки текли. В животе бурчалы голодные пели. Страшко Ощера качал головой. Сычонок на него смотрел как на кудесника али священника вроде Лариона. Он священником и кудесником котла и был.

И вот Страшко Ощера снова в котел заглядывает…

Берет тряпку, обворачивает дужку и снимает котел.

Мужики разбирают ложки. Сычонок тоже хватает свою ложку.

Отец скороговоркой читает молитву, прерываясь, чтобы слюну проглотить, и проглатывает целые слова…

Сычонок ложкой зачерпывает юшку, пьет, обжигаясь. Как же вкусно… Зазыба ножом цепляет кусок рыбины и подает ему. Сычонок кусок берет двумя пальцами, дует на него, дует и потом ест, выплевывает кости…

Как ярка и горяча жизнь под высокими столетними соснами. Пламя костра на великих стволах рисует какие-то знаки.

И хорошо они просушили всю одежду до ночи, и шкуры. Да и улеглись спать в шалаше. Сухо и тепло было Сычонку, он сразу и уснул.

А в охране стояли попеременно мужики. Маленький костерок поддерживали, чтоб и теплей было, и от комаров оборона, да и не скушно: ломай ветки, корми огонь, гляди, думу думай.

И посреди ночи шум произошел.

Все мужики вскочили, похватали свое оружие, высыпали из укрывища. Сычонок тоже проснулся, но не вышел, лежал в шкурах, слушал. Скоро отец с Зазыбой вернулись, улеглись, переговариваясь. Оказывается, лохматый по лесу шел, хозяин, и как костра не чуял? Ведь прямо на костер и пер. Да как услыхал мужиков, зарычал и прочь ломанулся.

Утром, наконец, макушки сосен солнце окрасило. Журавли где-то закликали. Как это они отовсюду его видят? Что за птицы такие всевидящие? Где обитают, на каких горах, озерах, болотах? Видать, на небесных, коли солнце всегда видят. И сами – птицы солнечные.

А уж соловьи вовсю старались, наверстывали упущенное время без песен, били и стучали стеклянными своими камешками на все лады.

Сычонок глядел вокруг и радовался, что не сидит у подола мамки в Вержавске в душной-то избе. А с мужиками делает речную работу, на воле, среди сосен и солнца.

Да вдруг припомнил вчерашнее, глянув на одноглазого Зазыбу со спутанными черными волосами, выбившимися из-под шапки, на его хрящеватый нос, нож в деревянных ножнах на поясе, – и не поверил, что все и было взаправду. Нет! Блазнь[40], сон.

Утром не уху варили, а жарили рыбу в глине. Страшко Ощера отыскал глину да и обмазал несколько рыбин – каждому по рыбине, разгреб угли и уложил все, сверху присыпал снова углями.

Ох и долго же пришлось ждать! Даже Зазыба начал торопить Ощеру, мол, хватит уже, рыба, небось, перепрела. Страшко Ощера крутил головой, угли подгребал. И вот – все разгреб и велел разбирать корм-то. А глина была горячей. Сычонок посмотрел, как отец с Зазыбой ловко разбивают палками глину, и сам разбил. В лицо сразу пахнуло настоявшимся рыбьим жарким духом. Сычонок обжег пальцы, подул на них, снова взялся за рыбину, принялся сдирать запекшуюся кожу, облизывать жирные пальцы. Такой вкусной рыбы он никогда не ел. Ни мамка, ни бабка вкуснее не готовили. Вот так Страшко Ощера.

Зазыба с отцом тоже нахваливали Страшко Ощеру. Тот довольно ухмылялся, растягивал жирные губы, выплевывал кости.

Потом руки вымыли с песком, напились красного отвару да и поплыли на дубовом змее-горыныче. Сычонок уже мог держать шест и желал того – быть как все, настоящим плотогоном, мужиком.

По обеим сторонам Каспли гремели соловьи. Вверху синело умытое небо. Сосны купались в золоте. И снова Сычонку хотелось запеть, и он засвистел на свой манер, протяжно и загадочно.

Отец Ржева улыбнулся, глядя на него.

Плоты двигались сквозь густой дух сосны и реки. Всплескивалась вода вокруг шестов. Через реку пролетали черные дятлы, пестрые сойки. В одном месте из кустов выглянула морда косули, глазастая, с большими ушами. И тут же исчезла. Так что отец и не увидел ничего, когда Сычонок ему указал на то место.

С утра было прохладно, но солнце вставало все выше и выше, и уже в полдень стало так тепло, что даже рубаха вспотела. Сычонок ее и снял. Отец глядел на бледную спину сына, искусанную комарами, поцарапанную сучьями. Скоро и он скинул рубаху.

По Каспле плоты шли быстрее. Река была полноводнее Гобзы, шире.

Справа показались холмы, заросшие березами. И среди берез что-то замелькало. Сычонок прищурился, прикрыл глаза ладонью. То был всадник. Сычонок обернулся к бате, свистнул. Отец поймал направление, тоже глядел. Но уже там никого не было видно. Сычонок показал пальцами, мол, человек на лошади. Отец кивнул. Но понял ли?

В этот день шли до самого захода солнца. На заходе пристали к левому высокому берегу в форме большой подковы. Берег наверху был ровный, весь в прошлогодней серой траве. Темными фигурами всюду стояли можжевельники, будто монахи какие. Среди них и поставили свой шалаш, развели костер. Лес стоял еловой стеной чуть поодаль. Снова пели соловьи, монотонно крякали утки, бил кресалом о кремень коростель – да все никак не высекал искру. А Страшко Ощера уже высек.

Спать легли при первых звездах. Снова ночью по очереди сторожили. И Сычонок показал, что он тоже будет. И похаживал по берегу-подкове над водой, глядел, зевая, на звезды, густо усыпавшие небеса и Касплю. На болоте мычал водяной бык. Ему отвечал филин из лесной чащи, ухал, будто мужик дурашливый: ухху-хуууу! Сычонок поеживался, сгонял надоедливых комаров… А потом ему как раз приспичило справить большую нужду. Он еще потерпел-потерпел и отошел подальше, к лесу, сломал сук, начал ковырять землю, чтобы сделать ямку. А то мужики сильно ругались, когда он поблизости от шалаша это делал-то, мотылом[41] его обзывали.

И вот сел, спустил порты, продолжая озирать шалаш, фигуры можжевельников… Как вдруг среди этих неподвижных-то фигур задвигались какие-то иные… что ли.

Сычонок решил, что мужики встали зачем-то. Может, опять лохматый заявился…

Но только мужиков что-то было больше трех.

Сычонок поднялся. Хотел крикнуть… да где там!

А в ночи уже слышался какой-то жуткий зубовный скрип и храп, потом и крик, кашель, чуханье, будто кабан, секач набежал… Много секачей. И клыки их лязгали: «Дрзгн! Дрзгн!»

– А! а-а-а.… – простонал кто-то и тут же смолк.

И снова в темноте под звездами возились секачи, кувыркались, падали, вскакивали. Снова скрежетали их клыки. Слышен был глухой утробный рык, треск. Шалаш разваливался, взлетал кусками и падал. На него будто те можжевельники и напали со всех сторон. И разбросали.

Слышно было, как кто-то тяжко дышал.

Кто-то хрипел… Раздавались глухие удары.

– На!.. На!.. – выдыхал кто-то в такт ударам.

* * *

– Всех должны истаяти[42]!

– Все! Всё… уф…

– Не…

– А?

– С имя бысть малый ишшо!

– А? Где?..

– А ну позорути вокруг. Давай!.. давай!..

Но Сычонок уже опомнился и уходил в лес, дальше, дальше, задыхаясь, словно давно уже бежал, или его грудь придавило тяжеленным валуном. Хрустнула ветка. И тут же к нему побежали из тьмы. Он слышал топот и треск. Быстро свернул в сторону и бросился плашмя на землю, подполз к гнилой колоде, прижался к ней, как давеча прижимался к боку отца… Но колода сочилась холодной влагой. От нее Сычонок переполз под низкие ветки ели. Но и там не остался и пополз дальше. А кто-то уже к колоде выбежал, а потом и под ель сунулся. А Сычонок сполз в ямку с водой, да глубокая ямка-то оказалась, и он зарылся в старую листву и хвою, гнилые сучья, грязь и замер. Преследователи прошли над ямой, и даже комья земли на Сычонка посыпались. Но то ли во тьме ямы не разглядели, то ли Сычонка на ее дне не увидели – ушли дальше.

Что же было ему делать? Лежать ли здесь? Или бежать? Но куды? Всюду по лесу ходили эти можжевеловые люди с кабаньими клыками.

Нет, буду таиться.

Не таись.

Как будто Сычонку кто-то это сказал.

И он не ведал, как поступить. А можжевеловые люди бродили рядом, доносились их голоса. Сычонок поднял голову, стал прислушиваться. Увидел силуэт. На ель перелетела бесшумно какая-то птица. Прошло немного времени, вдруг послышался тихий и протяжный свист. Сычонок даже сел на дне ямы, вслушиваясь. Он знал как никто другой этот округлый и таинственный свист. И уже встал, полез из ямы, нырнул под еловые лапы, схватился за ветки, прижался животом и грудью к стволу, начал карабкаться вверх. Ветви выдерживали вес его тела. Он забирался все выше и выше, пока не оказался на самой верхотуре. Только там и можно было сделать то, что он задумал: обвязать снятой с пояса веревкой тонкий ствол да себя и так замереть. Он прижимался сейчас к ели, как к самому родному существу. Здесь было его спасение.

Звезды висели близко, всюду над кронами. И странное дело, как будто где-то цепь скрежетала, то ли в лесу, то ли на реке, а то ли и под самыми звездами. Может, то сами звезды и терлись друг о дружку…

А внизу все ходили можжевеловые люди с клыками вепрей. Вскоре они вернулись и сюда. Сычонок осторожно глянул сквозь мохнатые лапы с гроздьями шишек и увидел, как двое остановились над ямой. И один ткнул с силой палкой. Послышался хлюп.

– Следы зришь?

– Ага.

– Он иде-то здеся. Токмо вылез…

– А не зверь ли то оставил?

Они замолчали. Сычонок снова прижался к стволу и затаился.

Люди еще пошарили вокруг и ушли дальше. Вскоре все вообще стихло. Только тяжко вздыхал-мычал водяной бык вдалеке. Сычонок переводил дух.

8

Все тело у мальчика занемело, пока он пережидал на елке. Но спуститься он решил, только когда стало светать.

Едва стоял на затекших ногах. Руки совсем потеряли чувствительность. Он сгибал их и разгибал, приседал и вставал. Ладони были в смоле, липкие. В лесу пересвистывались птицы, все громче, радостнее. Звезды бледнели и пропадали на небе. Посвежело. Сычонка трясло. Идти ли на берег? Или уж уходить в лес? Он так и не смог вернуться на берег, не смог, нет, пошел по лесу. Блуждал среди громадных елей, поросших мохом, обходил упавшие деревья, ямины, наполненные водой, выворотни. Но в лесу было холодно, а где-то на реке уже светило солнце. Лучи его в лесу лишь скользили по макушкам. И снова был слышен странный скрежещущий металлический звук. Откуда? Что это?

Невольно Сычонок забирал все в сторону и в сторону – да и вышел к реке на взгорок. И сразу увидел внизу толпу можжевельников. Разрушенный шалаш. Значит, сюда его и вывело. А он-то думал, что далеко уже ушел…

Куда ж все пропали?

Сычонок стоял, дрожа, вглядывался, не появится ли Страшко Ощера со своим чубом, рослый плечистый отец, одноглазый черноволосый носатый Зазыба. Или вдруг двинутся можжевельники, заскрежещут клыками… Но все было недвижно на берегу. Он перевел глаза на Касплю. А река уже пуста была. Плоты исчезли.

Так и сидел он на склоне неподалеку от муравейника, похожего на шапку посадника Улеба Прокопьевича, не в силах спуститься и веря, что если не приближаться, не рассматривать все, то и что-то переменится, повернется по-другому. Как будто заново потечет Каспля вчерашним днем. И наступит вечер со звездами. И Страшко Ощера нажарит рыбы в глине. И все лягут спать. Но Сычонок уже не дозволит им спать, не отдаст их смерти, тем можжевеловым людям с клыками вепрей. Всех поднимет и спасет. И они уйдут на плотах по Каспле – пусть-ка можжевеловые их попробуют истаяти.

Уйдут, уйдут до Дюны и до Видбеска. И отец купит ему калиги. И потом они вернутся в Вержавск.

Сычонка такое отчаяние охватывало, что он готов был кричать – и криком заставить Касплю пойти вспять.

А крика у него и не было.

И он всматривался в то место и думал, что, может, это и совсем другой берег, совсем не тот, просто похожий. А на том берегу все как прежде: плоты зачалены, шалаш стоит, и Страшко Ощера уже повесил котел с рыбой на огонь, помешивает ложкой, убирает чуб с лица. Ведь не могли они все враз пропасть!..

Солнце клонилось к далеким нежно-голубоватым волнам леса. Весь день оно щедро светило, и было тепло. Так что Сычонка перестала бить дрожь, и он заснул, сидя на склоне под лучами вечернего солнца, свалился на бок и даже не вздрогнул, заснул беспробудно.

…А очнулся как будто от резкого крика чайки. Открыл глаза и сразу увидел кольчугу, потом темные сапоги… Он дернулся и сел, таращась на рябого вислоусого человека в шапке, с коротким мечом на боку. Тот всматривался в мальчишку, клоня голову. В ухе у него поблескивала серьга. Костистый горбатый нос, как клюв, был нацелен на мальчика. Ну точно аки у Зазыбы Тумака! Сычонок вскочил и кинулся было прочь, да человек ловко ухватил его за рубаху.

– Стой, ерпыль[43]!

И так дернул к себе, что рубаха затрещала, и Сычонок упал на колени, но продолжал убегать – уже на руках, рвал землю, траву руками, отчаянно дыша.

– Баю же… табе…

Человек потянул его к себе и пристукнул ладонью по голове. Сычонок вобрал голову в плечи.

– А ну пошли, – сказал рябой, грубо встряхивая его за шиворот.

Сычонок еще раз попытался высвободиться, но получил такую затрещину, что в глазах потемнело.

И рябой потащил его вниз. Проморгавшись, Сычонок увидел на берегу других людей, а в реке – ладью с мачтой и убранным парусом. Там тоже были какие-то люди.

Можжевеловые вепри!

У Сычонка потекли по щекам слезы, хоть он и старался с собою справиться и принять смерть как подобает сыну смелого вержавца плотогона Возгоря-Василья. Отец страх как не любил его слезы, гневался изрядно. И Сычонок научился не плакать. Но сейчас сдержаться не мог. Его одолевал дикий страх. Он жаждал жить, видеть новые города, странствовать по рекам и когда-нибудь вернуть себе речь. А вмиг стал лишеником[44].

Они спустились на берег с разрушенным шалашом, черным кострищем, разбросанными окровавленными тряпками. Сычонок сразу увидел сапог отца. Он валялся у воды.

Говор среди людей, стоявших на берегу, стих. Все взгляды были устремлены на мальчишку.

Он бегло оглядывал бородатые и безбородые лица простоволосых людей и людей в шапках, но все они казались ему одинаковыми. И он только ждал щелканья кабаньих клыков.

– Кто таков? – послышался голос.

Сычонок взглянул на говорившего. Это был пожилой грузный человек с редкой бородой колечками и редкими усами, в шапке, отороченной мехом, в плаще кирпичного цвета и коротких сапогах. У него были большие серо-голубые глаза.

– Говори, пащенок[45]! – прикрикнул рябой, крепко державший мальчишку за шиворот.

– Ну, чей ты наследок[46]? – снова спросил пожилой.

Сычонок смотрел на него сквозь слезы и молчал.

– И что за крамола тута случилася? – снова спросил пожилой, кивая на разрушенный шалаш и разбросанные тряпки.

И до Сычонка начало доходить, что это не те можжевеловые вепри. Он огляделся, утирая глаза.

– Да развяжи ты ему язык, Нечай! – воскликнул кто-то.

И рябой Нечай снова потряс мальчишку за шиворот.

– Да говори же, что за свара тута бысть?! Кто мертвяков пустил рекою? Не те ли плотовщики? А ты с кем был?

И Сычонок уже понимал, что никогда больше не увидит ни отца, ни Страшко Ощеру, ни одноглазого Зазыбу Тумака. И ноги у него подгибались, не держали. Так что рябой Нечай притомился его держать на весу и отпустил. Сычонок сел на землю и уткнулся лицом в ладони с едва зажившими мозолями и заплакал безудержно, так что плечи его ходуном ходили, лопатки тряслись.

Все молчали.

Выплакавшись и обессилев, Сычонок затих.

– Василь Настасьич, – сказал кто-то, – здеся негоже ночь пережидать, скаредное[47] место.

– Давай, пошли дальше, – отвечал пожилой человек в плаще кирпичного цвета.

– А с мальцом што?

– Эй, иде твоя истобка[48]? Откудова ты, отроче?

– Вишь, молчит, будто карась. Ну, ишшо заговорит. Не очухается никак. Давай, телок, подымайся на ладью, поплывешь с нами. Али тут близко живешь? Ну?! Останешься?

И Сычонок испуганно взглянул на спрашивавшего и замотал головой.

– О, гляди-ко, разумеет. А куды тебе? Вверх или вниз-то надобно?

Сычонок молчал. Он и сам не знал, куда ему теперь податься. Все спуталось в его голове.

– Ладно, пошли.

И Сычонок по сходням из двух связанных липовым лыком досок поднялся на ладью. Тут у бортов сидели мужики в серых льняных рубахах, в шапках, а кто и простоволосый, только волосы ремешком прихватил. Между ними лежало что-то, укрытое дерюгой. Василь Настасьич занял сиденье с овчиной у мачты. На корме сидел с веслом могучий мужик с черной пушистой бородой. Рябой Нечай устроился рядом с Василем Настасьичем. Сходни убрали и шестом оттолкнулись от берега, и ладья двинулась. Сычонок не мог сообразить, куда же? Вверх или вниз?

Весла дружно ударяли по воде, и ладья сильно шла – вперед али назад? Мимо проплывали лесистые берега. Над рекой царили прозрачные весенние сумерки. Начинали щелкать соловьи. После дневного жара становилось прохладно. И дрожь снова пробирала Сычонка. Мужики, сидевшие совсем близко, чуть наклонялись вперед, а потом откидывались назад, вращая тяжелыми веслами в дырах в борту. От них наносило запахом пота. Им-то было тепло как днем.

Сычонок поглядывал пытливо на пожилого мужика. Звали его, как отца. И это Сычонка немного успокаивало. Но кто мог поручиться, что его не ждет расправа, что он не таль[49]? Хотя вроде эти ладейщики и не походили на можжевеловых вепрей.

Сычонок так и не мог уразуметь, в какую же сторону они плывут.

Гребцы ладно работали веслами без команд. Видно, давно сработались и все знали. А ладья была большая и тяжелая. Сычонок прежде таких и не видывал на Гобзе. Туда заходили лодки поменьше. И у самих вержавцев таких не было.

Василь Настасьич сидел спиной к нему, лицом вперед, привалившись к мачте.

Крикнула цапля, тенью пролетая впереди: «Вав!»

Будто летучая собака. Баба Белуха толковала, что раньше такие водились, переплутами прозывались. Поля охраняли с посевами. А ежели их не задабривать, то и скаредное учиняли: пропускали кабанов, и те все перерывали. В лунные ночи, толковала баба, можно было позорути, как оны, эти собаки крылатые, над полями кувыркаются в тумане. А то прыгнут и побегут по туманам, как по льдинам.

Ладья то входила в холодные потоки воздуха, то снова в теплых плыла. И Сычонка то озноб тряс, то отпускал. Да и все события последнего времени были таковы: то яркие жаркие картины радости, то ужас и хлад. Мальчика просто лихорадило. Он уже не мог остановиться. Так стучал зубами, что сидевший слева гребец с выгоревшими на солнце русыми почти белыми волосами и темными густыми усами отпустил одной рукой весло, пошарил около себя и сунул молча мальчику овчинную безрукавку. Тот обернулся, посмотрел и взял ее, надел. Но озноб не унимался. Сычонок сидел, скрючившись, и дрожал. Страх уже не владел им. Он впал в особое состояние равнодушия. Ему уже все равно было, куда они плывут и что с ним будет дальше.

На небе уже появлялись первые звезды, а ладья все шла по Каспле, гоня широкие усы волн. Но вот Василь Настасьич спросил, указывая на берег:

– А не здесь ли зачалимся? Осе[50]!

И гребцы чуть замедлили свою работу. Рябой Нечай всматривался в приближающийся берег. Но место оказалось неудобным, и ладья еще прошла по реке и наконец пристала к другому, левому пологому берегу. Здесь была обширная поляна у елового леса. Нечай бросил сходни и первым сошел на берег, походил там и крикнул, что можно высаживаться. Гребцы завозились, заговорили, подымаясь, распрямляя спины, потягиваясь, беря свои пожитки и пробираясь к сходням.

– Мисюр… Зима… дай-ка вон топор, – попросили у мужика с выгоревшими волосами.

Так его звали. Он передал топор.

– Айда, чего сидишь, – сказал этот Мисюр Зима мальчику, напяливая шапку на затылок.

Сычонок пошел с ним. По сходням он перешел на берег, озираясь. Одни мужики носили мешки с припасами, еще что-то, другие ушли в лес за дровами. Чубатый мужик высекал искры над трутом. И в какой-то миг Сычонку почудилось, что это Страшко Ощера. Такой же чуб у мужика свисал на один глаз. Он с нарастающим ужасом стал оглядывать остальных. И поблазнилось ему, что и не живые то люди, что плыл-то он с мертвяками. И Сычонок медленно отступал и отступал к лесу. Никто на него не обращал внимания, и он шагнул уже под сень еловую… мгновенье стоял, замерев и ожидая оклика… да и рванул в спасительную дебрь. Только ветки хлестали по щекам, сучья цеплялись за плечи. Прочь, прочь, дальше от мертвяков на ладье.

9

Бежал, бежал, петляя средь деревьев, остановился, переводя дух, прислушался. Сердце так и колотилось в каждом ухе. Он даже поскреб в ушах мизинцами. Снова послушал. Далеко уже раздавались удары топоров. И ничего более. Никто за Сычонком не гнался. Это его ободрило. В лесу уже было темно. И он шел осторожно, выставляя руки… А куды? Гладный[51], в одной рубахе и портах, босой. Но свободный. Не с мертвяками же ему плавать.

Он вышел на поляну или к болоту. И вдруг увидел чей-то силуэт слева, на краю леса. Мальчик вглядывался. Сначала удивился: собака, но тут же и обмер: это был волк.

Волк его тоже видел.

И так они и стояли недвижно. Наконец мальчик очнулся и начал медленно отступать, снова оказался под сводами леса и быстро пошел прочь. Да сразу и наткнулся на сук, со лба потекла кровь. Он плевал на ладонь и прикладывал ее к царапине, чтобы унять кровь. Шел, снова выставляя руки. Умаялся и сел на поваленную березу. Что было делать? Есть уже хотелось страшно. И ноги совсем нахолодились. Он уже не помнил, где и когда утерял лапти. Может, еще в том своем шалашике на Гобзе у Вержавска забыл.

Как ему вернуться в Вержавск?

А вернется, что скажет мамке и людям?

Зазор[52] какой вышел!.. Ведь он пропустил можжевеловых вепрей. Не крикнул. Не кинулся. А как мог крикнуть?..

Спиридон горевал, сидел, покачиваясь, сгоняя комарье.

Что, что ему деяти дальше?..

И в Вержавск не вернешься запросто, с поднятой головой. И… и с голоду тут совсем помрешь.

Сычонок прислушался. Так и стучали там топоры.

Да будут ли мертвяки так стараться о ночлеге? Не все ли им равно, как и где спать-то? А эти небось костры развели, еду варят.

И мальчик встал да и потянулся обратно.

И вот уже услышал и голоса, кашель. А вскоре увидел и отблески костров на берегу. И учуял воню[53] каши. Не утерпел и совсем из лесу вышел. Да так и остановился. А его никто и не замечает. Люди что-то делают у костров, переговариваются. На берегу уже две вежи[54] стоят, одна побольше, другая меньше. Костры освещают бородатые и безусые лица. Люди сидят у костров с плошками и трапезничают.

Как вдруг кто-то приметил мальчика.

– Эвон волчок стоит! Али леший?

– Ха! Проголодался.

– Эй, сыроядец[55]! Иди сюды!

И мальчик начал медленно приближаться. Чья-то рука легла ему на плечо. Оглянулся – Мисюр Зима с белым чубом. Усаживает у костра.

– Грейся.

– Где тебя носит, отрок? – вопрошает Василь Настасьич с другой стороны костра.

Мальчик молчит, озирается как звереныш, дрожит еще. Но костер сильно обдает жаром. Рдяные угли осыпаются. Мужики дров все подбрасывают. Едят дружно, как и гребут. Только ложки стучат по плошкам.

– Ну, теперь-то чего-нибудь да молвишь, добрый молодец? – спрашивает кто-то.

– Погодь, пущай отогреется, – говорит другой.

Сычонок ноги почти в огонь сует. И жар бросается ему в лицо, в грудь, ноги отходят. Лицо так и пламенеет.

– Убо[56] дайте мальцу корму! – велит Василь Настасьич.

– Нету оружия для корму! – отвечают ему.

– Да иде-то бысть плошка… завтрева отыщем.

Мисюр Зима вытирает хлебной коркой свою плошку, ложку и отдает мальчику.

– Иди вымой.

Сычонок повинуется, спускается к реке и быстро все ополаскивает, возвращается к костру. Мисюр Зима ковшом начерпывает ему каши, дает черствого хлеба краюху. И мальчик начинает торопливо есть. Мужики смеются.

– Да не гони лошадей, малец! Волкам табя не сугнути[57].

– Вишь, сякый утый[58].

Он быстро очищает деревянную плошку и съедает весь хлеб.

– Дай ему ишшо, Зима!

И Мисюр Зима начерпывает ему еще каши, с горкой, и хлеб отрезает. Мальчик, не останавливаясь, ест.

– Да не спеши, ешь мудно[59].

– А то котора[60] в брюхе настанет, – замечает кто-то с улыбкой.

И после еды Сычонок совсем обессилел, осоловел, еле ноги передвигал, когда шел снова к реке мыть плошку и ложку.

– Ну, мню[61], ты уже и сыт, и обогрет, – проговорил Василь Настасьич со своего места. – Садись и поведай нам, что за лихое с тобою вышло?

Лицо его казалось медным от света костра. Искры вились вокруг шапки с мехом. И все лица были обернуты к мальчику. Он смотрел на них и молчал.

– Да ты что, похухнанье[62] тут нам чинишь, лишеник?! – нетерпеливо крикнул рябой с горбатым носом, и серьга в его ухе красно блеснула. – Али за язык тебя потянуть?

– Постой, Нечай, – сказал Василь Настасьич. – Отрок, ты все ли разумеешь? Слышишь ли?

– Молви! – воскликнул Нечай, теряя терпение.

И тогда мальчик кивнул. Мужики дружно вздохнули.

– А мы уж мнили, не фрязин[63] ли али срацин[64]! – пискляво сказал лобастый парень с длинной шеей, замотанной тряпкой.

И все засмеялись.

– А выходит, нашенский! Тутошний!.. А какого же роду? Княжич ли ты али поповский сын? – продолжал тот дурашливым голосом.

– Погоди, Иголка, – остановил его Василь Настасьич, морщась. – Не глуми. – Он кашлянул в тугой кулак. – Отрок, так ты немко[65]? Не дадена тебе олафа[66] глаголати?

И мальчик снова кивнул.

– Язык вырван? – спросил кто-то.

Мальчик отрицательно покрутил головой.

– А ну покажь!

И он высунул язык. Тот краснел в языках пламени. И все мужики на него глядели внимательно. Загудели…

– Ишь…

– Вона как…

И Василь Настасьич продолжил свой расспрос. Что немко тут делает, с кем он был, что случилось с его спутниками, кто их убил. Они видели в реке трупы. Видели и плоты с плотовщиками. Чьи то были плоты? Ваши? Так на вас те и напали? А откуда плоты гнали? С какой реки? И кое-что мальчик сумел объяснить. Но никто так и не уразумел, по какой реке они сперва плыли и откуда, где же у мальчика очина[67].

Спать легли поздно в вежах, выставив снабдевающего[68]. Мальчику велели спать в большой веже. И он, как только лег на овчину, что ему подсунул Мисюр Зима, так сразу и пропал в черных глубинах вечной реки снов. И утром его не могли добудиться.

Снова светило солнце, голубели небеса. На берегу горели костры. Вежи мужики быстро собирали, тащили узлы на ладью. Ели уху. На ночь ставили мрежу. И улов, как обычно, был богатый: стерляди, налимы, щуки, осетры.

Мальчику нашли и плошку, и ложку. После трапезы ему велели мыть все котлы. И он отнес их на берег и почистил с песком и травой. Но мужик именем Нажир Корчага, низкорослый, лысый, со странно приплюснутой с боков головой, будто и впрямь корчага[69] какая, с брюхом и небольшой бороденкой, остался недоволен и наказал чистить котлы и снаружи, чтоб сияли аки жопа девки после бани. И мальчик снова надрал травы и принялся усердно драить котлы. С них облетала хлопьями сажа, черная короста. Сычонок так старался, что пальцы окровенил. А черноглазый Нажир Корчага снова заворчал, мало ему было сияния.

Тут пришел Мисюр Зима и сказал:

– Довольно, Нажир! Их сто годов никто не чистил!

– Ну, гляди, карась, немко, не сбеги только, – сказал мальчику Нажир. – Вечером снова будет тебе урок.

– Не пужай малого, Корчага, – отвечал Мисюр Зима.

– Карась, немко, – бормотал Нажир Корчага, забирая хорошо очищенные, но еще не сияющие котлы.

И так все и стали с тех пор звать мальчика: Карась Немко. Что за притча. То сычонок, то рыбешка…

– Ну, хватит уж возиться! – крикнул Василь Настась-ич мужикам, еще бродившим по берегу. – Так мы и до ледостава никуды не доплывем. Не мудити!

И вот сходни убраны, и большая ладья, большая и шумная, как торг в Вержавске, пошла по Каспле, вспенивая веслами воду. И только теперь мальчик сумел определить, что плывут они вверх по реке. Увидал сосну, нависшую над водою, опаленную молнией, с расщепленной верхушкой. Ее он уже видел. Так враз и сообразил.

…Или то и сбылось, о чем он просил в думах: повернуло время вспять?

Сычонок боязливо косился на гребцов, сидевших напротив с одной и с другой стороны. Те равномерно наклонялись вперед за веслом, а потом откидывались назад. Мышцы под рубахами так и бугрились. Этого темноусого, с выгоревшим чубом и серыми глазами, с заросшими щетиной щеками, звать Мисюр. А того, что справа, чернявого, с длинной бородой, – Волох. Обычные имена. И ели они кашу, уху хлебали как люди. И пахло от них по-людски: нестираными рубахами, дымом и потом, хлебом.

Правда, Мисюр – Зима, на то у него и чуб выгоревший. Волох – Горностай, так и борода его сияет мехом. И в Вержавске полно таких-то мужиков и ребят, один – Федька Снежко, другой – Унжак Глухарь…

И Сычонок уж решил, что обычные это люди, ладейщики, речники, а Василь Настасьич, как видно, купец с каким-то товаром в тюках. Но тут задул сильный синий ветер, чайки закричали, молодая листва на ивах засеребрилась, закипела. И рябой Нечай встал и начал дергать за веревки, распуская парус. И тот наполнился воздухом сияющим, чудно вспучился, аки брюхо зверя неведомого, сшитый из разноцветных кусков, красных, синих, желтых и фиолетовых, и ладья вдруг пошла с удвоенной силой, так что гребцы свои весла оставили. Да не кудесы ли?!

Сычонок рот разинул и снова начал думать, что все это свершается лишь в его помыслах. Идет река вспять. И летят по ней какие-то люди. Летят, чтобы отомстить тем вепрям можжевеловым, сыроядцам. И где-то там, в верховьях реки, и свершится отмщение, и произойдут кудесы: выйдут из полона тьмы батька Василий Возгорь Ржева, драчливый друг его Андрей Зазыба Тумак да умелец Игнат Страшко Ощера.

Неужто они и впрямь мертвы, зарезаны и потоплены?

Сычонок не мог поверить. Вон как праздником голубеет камка[70] неба. Как солнце в великой радости льет свои лучи. И Сычонка так и подмывает пропеть велелепие[71], как баит батюшка Докука Ларион, всему миру. Как такое может быть, ежели порезаны, побиты и потоплены батька и дядьки?..

То ли блазнь все, то ли сон, то ли кощуна[72], то ли чье кознованье[73]…

10

Ладья ветер так удачно ловила, что к вечеру до Поречья дошла. Издалека еще деревню увидели, истобки серые, над некоторыми дымки вьются, куры белеют у плетней, гуси ходят, лошадь пасется.

Сычонок снова забоялся, но и ровно тот парус наполнился надеждой на что-то… Вот из Гобзы-то и вплывут сейчас плоты.

Ладья причалила у лодок-однодеревок. На берегу уже стояли дети босоногие, светловолосые, в потрепанной одежке, глядели на ладью с парусом во все глаза. Вышли и двое мужиков с бородами, в шапках, один в лаптях, другой босой. На берег с лаем кинулись кудлатые собаки. Загоготали гуси.

Василь Настасьич наказал Нечаю поговорить с мужиками. Нечай сошел на берег, с ним и Мисюр Зима, еще один гребец. Деревенские тоже к ним медленно направились. И Сычонок узнал того Вьялицу Кошуру, у которого они со Страшко Ощерой хлеба хотели купить. И у него живот свело от жути почему-то…

Мужики палками отогнали собак. Мальчишки тоже стали швырять в них палками и камнями. Те визжали, отбегая, но все равно лаяли издалека. И гуси не унимались. Василь Настасьич морщился.

На ладье ждали переговорщиков.

Деревенские что-то отвечали Нечаю и Зиме, кивали. Мисюр Зима обернулся к ладье и махнул Сычонку, мол, давай, иди сюды. Мальчик сжался.

– Карась Немко-о-о! – крикнул Зима.

Тут ему дал подзатыльника тот ушастый гребец с замотанным горлом, Иголка.

– Чё, и слух порхнул?

Сычонок оглянулся на него, потирая затылок.

– Иди давай, коли призывают.

И он начал медленно пробираться к сходням. Мужики следили за ним.

На землю Сычонок сошел, а ноги дальше и не идут, подгибаются. Но делать-то нечего. И он поднимается на берег, к мужикам. Те смотрят, обернувшись. Детвора тоже глазеет.

– Ну вот, – говорит Нечай, усмехаясь, – и нашлась твоя очина. Иди к мужикам, оны тебя доставят ужо.

– Э-э, малый, залаз[74] табе? Кто истаяти плотовщиков твоих? Али не видал? – начал спрашивать Вьялица Кошура, устремляя на мальчика взгляд своих заплывших черных глазок.

Глазки-то хоть и черны были, а во глубине ихней будто две белые снежины так и крутились, вились.

Мальчик глядел на него с ужасом.

– От него слова человеческого не добьешься, – сказал Вьялица Кошура. – Безмолвствует, яко каменюка. – Он снова обратился к мальчику. – Еда[75] кивни. Видал убивцев-то?

Мальчик только глядел на Вьялицу Кошуру, и глаза его казались стеклянными.

– Ладно, люди добрыя, – сказал Кошура. – Мы сиротинушку не бросим. Ни! Осе хрест[76]! – И он перекрестился.

– Да у него в Вержавске есть мамка, – возразил второй деревенский, с грубым красноватым лицом мужик и с длинными сильными руками. – Ась?

Мальчик очнулся, взглянул на него и кивнул.

– Ну и добре! – сказал Нечай.

Мисюр Зима потрепал мальчика по голове, и ладейщики отправились обратно. Мальчик смотрел на них. Вот они спустились к ладье, прошли по сходням, убрали их за собой, и ладья отчалила. По воде ударили весла. Детвора, осмелев, тоже спустилась к самой воде. Сычонок смотрел, как ладья уходит по Каспле, – и вдруг рванулся и побежал.

– Ых! Куды?! – крикнули сзади.

Он добежал до реки и бросился в воду, поплыл. С ладьи его увидели, и гребцы остановились, приподняв весла. Деревенские ребятишки удивленно закричали. Сычонок отчаянно плыл к ладье.

– Чертяка! – воскликнул кто-то.

Сычонок подплыл к ладье и пытался схватиться за борт. Сидевший там мужик оглянулся на Василя Настасьича.

– Эй, пащенок! – гаркнул Нечай. – Ты изуметиси[77]?! Куды прешь?

Мальчик плыл рядом. Ладью начинало сносить течением вниз.

Нечай махнул мужикам.

– Греби, робята!

И некотрые начали грести, а кто и не греб в замешательстве. И ладья снова пошла вверх по реке. А мальчик тут же начал отставать.

– Погодь, – сказал Зима.

И кто-то из мужиков поддержал его. Мисюр Зима встал, обернулся к чернобородому широконосому мужику с кормовым веслом в красной рубахе.

– Слышь, Милятич, достань отрока!

– Давай греби! – велел Нечай.

– Да малец-то потонет, – сказал кто-то.

– Милятич, кому молвлю! – крикнул Мисюр Зима и сам пробрался на корму, нагнулся и подал руку мальчику.

И Милятич тут же согнулся, опустил сильную руку, вдвоем они вытащили мокрого и уже обессилевшего мальчика. С него стекали ручьи воды. Глаза его блуждали.

– Ну… ну… чево ты? – спрашивал Мисюр Зима, свесив свой выгоревший чуб.

– Иди сюды, глумный[78]! – позвал Нечай.

И мальчик, спотыкаясь и шатаясь, приблизился к мачте, где сидели Нечай и Василь Настасьич.

Купец обернулся на своем месте к мальчику в мокрой одежде.

– Ну чего, лишеник?! – крикнул Нечай, наклоняясь к мальчику. – Чего тебе тута надобно?

Он схватил мальчика за плечи и сильно встряхнул.

– Ну! Кощей[79]!

И мальчик в отчаянье округлил посинелые губы и засвистел. Тут все мужики перестали грести, так и замерли с поднятыми веслами.

– Ишь, ровно сыч, – заметил кто-то.

Василь Настасьич всматривался в мокрое, искаженное страхом лицо мальчика. И он свистел по-своему и показывал на деревню, мотал головой, хватал себя за шею, потом показывал драку, убиение – убиение своего рослого батьки, убиение ловкого Зазыбы, убиение Страшко, и навь, навь, навь[80]…

– Тут что-то да не так, – сказал со своего места Мисюр Зима.

– А ты там сиди да греби, – велел Нечай. – Молоть изрядно стал. Воду вот и мели.

Мужики не знали, что содеять, и ладью сносило вниз, и уже берег Поречья проплыл мимо. А на нем стояли и дети, и те двое мужиков, к ним присоединились еще двое. Все смотрели на ладью. И тут Вьялица Кошура замахал рукой. Донесся его хриплый голос:

– Наю, наю[81] малец!

И мальчик замотал головой из всех сил и снова показал навь.

– Да ён на тово указыват! – вдруг сипло воскликнул Иголка со своего места.

На ладье молчали, слышен был хлюп набегающей на борта воды.

– Иже[82] поубивал твоих плотовщиков? – спросил Василь Настасьич.

И мальчик утвердительно замычал, кивая на Вьялицу Кошуру.

Василь Настасьич взглянул на берег, потом посмотрел на Нечая.

– Еда извет?[83] – сказал Нечай. – Злодей тот мечетный[84].

– Его туды отдать – на растерзанье, – возвысил голос Мисюр Зима. – То не по-хрестьянски.

– Никшни[85]! – снова окоротил его Нечай. – Хрестьянин якой.

Василь Настасьич молчал, соображая, шевелил на коленях толстыми пальцами. На одном пальце перстенек поблескивал. Мальчик как завороженный на этот перстенек и глядел, глаз не мог уже оторвать, рубиновый камешек напоминал ему звездочку в короне князя-оборотня…

И наконец купец махнул, прочистил горло, сказал:

– Греби!

Когда снова поравнялись с деревенским берегом, Нечай взглянул на купца и тихо спросил, причаливать ли? Но тот отрицательно качнул головой и молвил:

– Давай, налегай.

И мужики начали грести сильнее. Деревня мимо и проходила с ее гусями, детворой, истобками, мужиками. Сычонок боялся туда смотреть долго, отвернулся.

– Оно не нам решать, – сказал Василь Настасьич, обращаясь вроде к Нечаю, а на самом деле ко всем. – Пусть тиун касплянский думу думает и личбу[86] за лихое выставляет. Не наша это ловитва[87].

Нечай обернулся к Зиме.

– Слышь-ко! Зима! Вот и тутушкай сам чадо, корм твой, все твое. А я ни крохи не дам, попомни, наказатель лишеник[88]!

– Да хватит и на отрока корму, – сказал кто-то.

И тут будто гора содвинулась с хрупкой спины мальчика, но и ноги ему подчиняться совсем перестали, он тут же опустился подле купца, уткнулся лицом в сложенные свои руки и беззвучно заплакал.

Нечай изменился в лице, хотел крикнуть что-то ожесточенно, да вдруг передумал, махнул рукой и, отвернувшись, подался костистым горбатым носом вперед, к речным лесным поворотам, обрывам, что наплывали на ладью с вечерним светом.

Мужики молчали, дружно взмахивая веслами. Слышен был скрип, хлюп. Да комарье бесновато звенело.

А деревня со своими звуками и дымками уже осталась позади. И скоро вовсе пропала, будто ее никогда и не было. Но на сердце Сычонка она навсегда осталась.

Он уже не плакал, просто сидел, дрожа и никуда не глядя, пока чья-то рука не накрыла его шкурой. И запах у той шкуры был какой-то странный. Не овчинный, не козий, не конский, а собачий, что ли… Или – волчий.

11

Еще два дня ладья шла вверх по реке сквозь густые великие леса, лишь кое-где тронутые топорами местных жителей. Слева осталась сильная узкая речка Жереспея.

Там как раз два мужика на узкой лодчонке мрежу выбирали. Поздоровались. Спросили у них, что за речка, те и ответили: Жереспея. А с этой речки родом была мама Спиридона, Василиса Перепелка. Так чудно у них с батькой вышло: он – Василий, она – Василиса. Возгорь Василий и Василиса Перепелка. А теперь только одна – Василиса, милая, всегда загорелая, с васильковыми глазами, с густыми темными волосами. А у батьки были светлые. Спиридон в батьку цветом волос, а глазами – в маму.

Он глядел на тех бородатых угрюмых мужиков, похожих на каких-то бобров, хотел сказать им, что его мамка-то отсюда, из Бора. Да как скажешь? Он только глядел и вдыхал дивный аромат расцветших черемух.

Вот и сбылась его давняя мечта – поглядеть эту таинственную речку Жереспею. Только лучше бы все было по-другому, с батькой…

Вот впереди показалось большое селение с тем же названием, что и река, – Каспля. Серые и почернелые дома, будто некие живые существа, облепили склоны холмов по обе стороны реки. В отдалении, на зеленом лугу, пестрело стадо коров и овец под присмотром пастуха на пегой лошадке. Слева на горе стояла деревянная церковь. Золоченый крест на солнце поблескивал. И мужики, отнимая руку от весла, крестились. Крестился, сняв шапку, отороченную мехом, и Василь Настасьич. Осенил себя крестным знамением и мальчик.

Навстречу им плыли сразу две лодки с рыбаками или охотниками. Здоровались, кивая бородами.

Мужики на ладье гребли сильнее, весла рыли касплянскую воду.

И ладья уже шла мимо истобок с плетнями, увешанными тряпками, горшками. На ладью глазели чумазые ребята, бабы. У костерка в одном месте под раскидистой старой ивой сидел белобородый дед, сушил портянки, лапти. И белая его борода была мокрой, липла к груди. Наверно, рыбалка не задалась или еще чего.

На берегу лежали перевернутые вверх дном лодки-долбленки, весла. На кольях сушились мрежи. Видно было, что касплянцы живут рекой.

Да и в самом воздухе царил дух речной, дух тины, да рыбы, да сладкой воли…

Ладья огибала холм с церковью, глубже входя в селение.

Снова горел костер на берегу, и два парня в большом котле варили что-то… По запаху вскоре и ясно стало: уху. Они встали и смотрели на ладью, кивали гребцам.

Дальше у самой воды паслась лошадь с жеребенком.

Ладья обогнула холм с церковью, и тут все увидели, что река-то выходит из озера. Озеро загибалось за сосновую гору справа. Оттуда набегал ветер, шевелил волосы гребцов.

Нечай велел причаливать к левому берегу, если смотреть против течения. Там был удобный заливчик. На воде покачивалась длинная лодка-однодеревка, привязанная к столбу. Еще три лежали на берегу, перевернутые кверху дном. А подальше была видна и новенькая ладья. И возле нее дымилась смолокурня. И мужик с мальчиком смолили ту ладью, ловко орудуя палками, обвернутыми тряпками. Заметив появление ладьи, смолокуры оставили работу, стояли и глазели. Тропинка уходила вверх, к деревянной башенке. Еще дальше стоял большой дом, крытый соломой.

Наконец чернобородый мужик в расстегнутой рубахе на волосатой груди что-то сказал мальчику, тот быстро взбежал по тропинке и вскоре появился снова. Теперь его сопровождал кривоногий мужик с копьецом, в калантыре[89] и высокой войлочной шапке. Возле него крутилась кудлатая собачка. Она то взлаивала на пришельцев, то умолкала и заглядывала в лицо хозяину.

Гребцы скинули сходни, и первым на берег сошел Нечай, за ним двое гребцов, потом Василь Настасьич и остальные. Поздоровались с протозанщиком. Спросили, где тиун Зуй Жирославич. Али уже кто иной? Нет, отвечал протозанщик, откашливаясь. И Нечай с Василем Настасьичем поднимались по тропинке и вместе с протозанщиком шли к большому дому под лай собаки. А мальчишка-смолокур медленно сходил по тропинке, разглядывая гребцов, ладью. Гребцы с хрустом потягивались, взмахивали руками, крутили головами, разминая затекшие шеи, переговаривались.

– Ну, якая у вас тута жисть, в Каспле-то? – спрашивал чернобородый крутоплечий большеносый Милятич.

– Знамо дело, – отвечал мальчик, стараясь придать голосу уверенность.

Милятич усмехался.

– Што знамо-то?

– Да того, – отвечал мальчишка, оглядываясь на мужика у новенькой ладьи.

– Рыбка есть, зверь водится? Жито родится?

Мальчишка кивал.

– Знамо дело…

Гребцы смеялись.

– Где порты-то утерял, чудо? – вопрошал Иголка. – Али сел на смолу да приклеился?

Мальчишка больше ничего не говорил, а боком, боком уходил к смолокурне и новой, перевернутой вверх дном ладье.

Нечай с купцом отсутствовали некоторое время. Наконец появился один Нечай. Сычонок исподлобья следил за ним. И тут Нечай отыскал его глазами и махнул рукой.

– Карась Немко! Давай, на спрос к Зую Жирославичу. Живо!

И Сычонок поглядел на Зиму. Тот кивнул ему.

– Иди, отсюдова и домой вернешься.

А уж Сычонок и не хотел домой-то возвращаться. По нраву ему пришлась эта жизнь на реке. Да и тайный умысел у него появился. Захотелось ему искусити[90] судьбу. Он крепко запомнил сказанное Страшко Ощерой о том волхве, что живет меж двух гор. И ведь судьба-то и повернула вдруг реку вспять – ну, не реку эту или ту, а направление: пошел он в обратную сторону – и уже дальше, к Смоленску. А Хорт – тот за Смоленском и живет.

Что-то будет?..

И он поднялся по тропинке, прошел мимо протозанщика, вошел в избу. Там было сумеречно, после яркого солнечного дня – почти темно. Только окошки слюдяные и светлели. Мальчик моргал, озирался. Слева белела печь. Вдоль стен тянулись полати. Посредине стоял большой стол. На нем крынки, плошки. За столом и сидели Василь Настасьич и, как видно, Зуй Жирославич.

Нечай дал мальчику легкого подзатыльника, принуждая подойти ближе. Мальчику так обидно стало, что он чуть не вцепился зубами ему в руку. Но удержался. Кто знает, как оно все повернется. Может, с Нечаем и остальными все же удастся ему и дальше пойти. Желание-то у него уже твердым стало: обрести речь.

И он приблизился к столу. Тут он уже получше разглядел Зуя Жирославича. Это был плотный мужик с серебристой головой, серебристой же небольшой остриженной бородкой, острыми скулами и узкими глазами. На нем был потрепанный опашень[91] неопределенного цвета. Шапка из тонкого сукна была сдвинута на затылок. Василь Настасьич пил что-то из деревянной кружки и глядел на мальчика.

– Выходит, ты немко, – проговорил Зуй медленно, рассматривая мальчика. – Сам с Вержавска?

Мальчик смотрел.

– Осе ответствуй же, – сказал Нечай и схватил цепкими сильными пальцами мальчика за шею. – Убо. – И он наклонил голову ему. – Али убо. – И он покрутил головой мальчика, как будто тот был куклой из потешного зрелища.

Мальчик вырвался от него, сверкая зло глазами.

– Ишь, аспид, – пробормотал Нечай.

– Кто тебе были те плотовщики? – продолжал спрос Зуй Жирославич. – Родичи?

Мальчик кивнул и показал палец, мол, один и был родичем.

– Ага… Один. – Зуй тоже кивнул. – И на вас напали, мужиков прибили?

Мальчик кивал.

– А ты утек?

Мальчик насупился, кивнул.

– А видал ты тех убивцев-то? Сможешь опознати?

Мальчик подумал и отрицательно покрутил головой.

– Погодь, – подал голос Василь Настасьич. – Обаче[92] ты же указывал на тех жильцов из Поречья, что на бреге стояли-то?

Мальчик посмотрел на него.

– В воду от них аки угорелый кинулся, – подтвердил Нечай.

Мальчик смотрел в пол, сопел.

– Вот нелюбие[93]! – воскликнул Зуй Жирославич. – И крамола вновь от Поречья!

– Да долго ли туда на лодке сходить? – спросил Василь Настасьич. – Там прямо и все искусити. И коли жители убивцы, изымати[94].

Зуй Жирославич посмотрел на купца.

– Быстро сказка сказывается, – проговорил он. – А тут на деле намучаешься. Да еще с этим немко. Наказанье господне… В том Поречье одне ушкуйники и живут, хужее сыроядцев клятых! Кажный год, яко льды вскрываются, оне крамолу и куют. Пограбляют купечество али богомольцев чрез нас до Кыёва пробирающихся. Нету силов с имя справиться. Войной, што ль, на их идити?

Зуй Жирославич задумался. Василь Настасьич налил себе в кружку из крынки, выпил, вытер усы.

– Грамоте не разумеешь? – спросил Зуй Жирославич мальчика.

Тот покрутил головой.

– Ах ты… нелюбие так нелюбие…

– Выходит, сперва грамоте обучить его надобно, – с усмешкой молвил Василь Настасьич. – Али такого же немко сыскать, да грамотного. Оне друг дружку враз поймут.

– Небось, есть у них разумеющие такую-то беседу немко, на пальцах. А нам, сирым, оно недоступно. Враз запутаешься в этом необытном[95] деле. Да и все одно тех кощеев придется в Смоленск справлять, – говорил Зуй Жирославич, морщась и узя и без того узкие глаза. – И давно прошаю силы у смольнянских тиунов на тых поречских ушкуйников: дайте дружинников, враз с имя поладить сумею. Не дают… Обещаньями кормят. Известно, от слова до дела сто перегонов… Сулить – дело боярское, исполняти – нашенское. А знаешь что, – сказал он, вскидывая глаза на купца, – повезут робята твой товар прямо сегодня, найдутся коло[96]. До самого Днепра и довезут. Обаче! Ты возьмешь немко с собою и отведешь в граде княжеским тиунам.

Василь Настасьич посмотрел на Сычонка.

– Яко это – с собою?..

– А вона. Забирай, – сказал Зуй Жирославич и махнул рукой на Сычонка. – Пущай тама и попекутся, помозгуют сами. Убо, можа, пошевелятся. Своих умудренных пытателей шлют. А про меня скажи: не застиг, в отъезде Зуй Жирославич бысть.

– И ты поприяти[97] прямо сейчас? – вопросил Василь Настасьич.

– А то якоже[98]. Мое слово! – ответил твердо Зуй Жирославич. – Будет тебе коло. А мужики потянут ладью вверх из озера по речке до самых до верховьев. А тама волоком – и в Днепр. Ежели не желаешь тут ладью-то оставить на сохранение.

– Да не, – отвечал Василь Настасьич. – В Смоленске поторгую, а оттудова на Киев пойдем с другими ладьями. А оттудова хочу и к Царьграду.

– Вона какое у тебя рачение[99]!

– То не рачение, – отвечал Василь Настасьич. – А кобь[100] купецкая.

Зуй Жирославич засмеялся сухо, зло, но и весело.

– Прикобили[101] табе, Василь Настасьич! Вота! Решено?

– Решено, – отвечал купец, взглядывая на мальчика, на Нечая.

Нечай покосился на Сычонка.

– Снова возня с этим телком.

– А ты, малец, – сказал Зуй Жирославич, – князю-то в ноги и пади да все поведай… ну, как сумеешь. Пущай напускает на Поречье дружинников и своих тиунов, правеж им тама чинит. А хоть и вовсе куды переселяет, тама у их тать на тате татем погоняет. Пущай заставят поречских рылом хрен копать.

Василь Настасьич просмеялся, обернулся к Нечаю, оглаживая бороду.

– Нечай, давай-давай, ступай, вели мужикам все выгружать. Будут сейчас коло. А малого мы доставим куды надоть.

И Нечай повернулся, пошел и мальчик. У двери Нечай схватил мальчика за плечо и встряхнул.

– Куды наперед лезешь?

И он дал ему снова затрещину.

Мальчик оглянулся на обидчика.

– Не зырь, а беги, Карась Немко! Вели робятам носить все на землю! – гаркнул Нечай и захохотал своим скрежещущим, каким-то ржавым смехом.

Часть вторая

Смядынь

1

Весенний Смоленск плыл над Днепром в облаке легкой яркой зеленой листвы на горах, в резких криках чаек, горластых петухов, вороньем грае, мычанье коров и собачьем лае. На главной горе высился собор, и его, и холм называли Мономаховым, или Детинцем, а по другим горам и в низинах стояли церкви, деревянные и каменные.

Горами смольняне именовали мысы оврагов, выходивших из глубин города к Днепру. По оврагам стекали ручьи. Был ручей Егорьевский, Пятницкий, Воскресенский ручей еще, были ручьи Зеленый, Ильинский на другом берегу Днепра. Бежали и речки – чистая Рачевка, полная раков, Чуриловка на закат солнца, Городянка на том берегу Днепра. Истобок в граде было видимо-невидимо, всяких, и таких, как в Вержавске, или в Поречье, или в Каспле: низких, крытых соломой, корьем, с бычьими пузырями в крошечных окошках. И больших, со слюдяными окнами. И даже были терема с окнами над окнами, в два яруса.

Смольняне жили повсюду, как и в Вержавске: не только за валами и дубовым тыном, коими было обнесено почти все левобережье с горами, но и вдоль Днепра, и на правом берегу. Здесь как будто было два Вержавска, нет, три или четыре!

У Сычонка глаза разбегались.

А у пристаней стояли большие ладьи с цветными парусами, да на берегах всюду лежали лодки-однодеревки, лодки с надставленными бортами, маленькие плотики. И всюду вились дымы смолокурен. А мужики, по пояс голые, мускулистые, с охваченными ремешками волосами, смолили лодки и ладьи. А иные тут же и рубили топорами лодки из цельных стволов дуба.

Не брехал Ивашка Истома, Ларионов сын. Град бысть велик и мног людьми. А по улицам, на которых лежали деревянные мостки, ходили бабы в цветастых убрусах, шерстяных и суконных понёвах, препоясанных вязаными ремешками, в платках, а иные вельми нарядные, в червленых али зеленых и голубых платьях с широкими рукавами, в накидках, шитых золотом, что ли, в блестках и с такими кольцами и бубенчиками, свешивающимися с коруны, – ну будто все княжны али царевны. И девушки с косами, стеклянными бусами, а иные в ожерельях, как будто птицы какие заморские. Или шла даже старуха в такой кике[102] – ну, прямо башня. Только та башня была изукрашена жемчугами и бисером. Таких изрядных женщин не было в Вержавске. Ну разве что жена посадника Улеба Прокопьевича да его дочки. А тут – все как будто жёнки посадниковские. Ну и кудесы. Конечно, и мужики там ходили в войлочных и суконных шапках, треухах, в портах, заправленных в кожаные сапоги, и в серых рубахах, в суконных зипунах, в однорядках, а то и в охабенях с пуговицами, как тиун Зуй Жирославич в Каспле. И среди них мальчишки, юркие, востроглазые, в пошевнях[103], иные, правда, в онучах и лаптях, а то и босые вовсе, но эти, видать, приперлись откуда-то из лесов.

А Спиридон хоть и не из леса, из города Вержавска, а босой. И ведь как на грех с цветением черемух-то установились холодные деньки, серые, прозрачные.

Как купец Василь Настасьич и его люди добрались до Смоленска, так про Спиридона из Вержавска и забыли. Иди куды хочешь. Все глядят на град с церквами, на баб. У купца свои заботы: сговориться с другими купцами, чтобы вместе идти вниз до Киева, так-то безопаснее, чем на одной ладье-то. И полоцкий товар распродать, а смоленского прикупить. А тут еще стало известно, что зря они сюда-то сразу поднялись, все купцы причаливали ниже, у Смядынской пристани. Так что надо чуть ниже спуститься на ладье. Нечай, ладейщик главный, про то ведал, но уж сильно всем хотелось ближе к городу подойти и все рассмотреть с ладьи.

И мальчик эту свободу сразу почуял. Ободрился, но скоро и сник. Вот он, град громадный, что же он ему скажет? Где путь к тем горам Арефиным?

Тут Спиридон опомнился.

Да вот же – Днепр, большая, сильная река с чайками и отражениями церквей. На этой-то дороге не заблудишься. Надо только отыскать лодочников, плывущих вверх.

Но пока мальчик, завороженный, ходил по-над Днепром, у валов и дубового тына. Глазел. Увидел, что люд спокойно во врата сразу от Днепра проходит, и тоже пошел. Но, приблизясь к протозанщикам в кольчугах и шишаках, с мечами и копьями, сробел. Да и не протозанщики то уже были, а настоящие вои.

Мальчик остановился, переминаясь. Черноусый стражник на него покосился.

– С откудова такой притопал-то? – спросил зычно.

«С Вержавска», – хотел сказать Сычонок, да разве скажет.

И он только смотрел на стражника.

– Чего пялишься? Али язык проглотил, чудило?

Спиридон молчал.

– Да ён змерз босый-то, – подал голос другой воин, с небольшой бородкой, светлыми бровями и длинным носом.

– Так думаешь, там согреешься? Оно что там, что тута: холода черемуховые… Ну, не топчися, проходи, чумазый, в наш Цареград смоленской.

Второй стражник рассмеялся. И мужики, что шли с мешками за спиной, тоже засмеялись.

– И коли не перевертень! – воскликнул другой стражник.

Сычонок думал, сейчас его и схватят. Но никто и не думал его трогать. И он прошел в город. И сразу направился к горе с большой церковью – то был собор Успения Богородицы. Ему об этом еще Ивашка Истома поведал.

Собор был весь из камня. А луковка золотая. И крест золотой. Только не сверкали, ибо день был хоть и ясный, но не солнечный. Сычонок хотел подняться на ту гору, но вдруг передумал и пошел налево, к ручью. Сел на берегу и начал умываться. С чего-то ведь тот вой его чумазым-то обозвал. Умылся хорошенько, рукавом утерся. Поглядел на ноги. И принялся ноги мыть, хоть и так озяб-то. Да что поделаешь. Тер скору[104] песком. Все равно чуть прошел по дороге, снова ноги черными стали.

Хотел опять на гору к собору подняться, но тут его привлек густой дым с искрами из-за кустов, звонкий перестук. Пошел туда, глянул: во дворе кузня. Печь с мехом, наковальня. Мехами управляет коренастый отрок. А с молотом простоволосый курчавый мужик в портах, рубахе и кожаном фартуке. Ударяет гулко-звонко по огненной железке, только концы его черных длинных усов болтаются. А у отрока все лицо как у черта перепачкано. Вот он случайно оглянулся, заметил Сычонка, отвернулся. Снова мехи качает рычагом. Опять оглянулся. Серые глаза так и сверкают. Сычонок смотрит, с ноги на ногу переступает.

– Ну, чего вылупился?! – баском крикнул отрок.

Ковач обернулся к нему. Тот кивнул на мальчишку. Ковач поглядел.

– Да ён шибко зяблый, – вдруг послышался женский голос.

Мимо шла низкорослая баба в старом рваном убрусе, с ведрами, полными воды.

– Возьмите погреться-то, – снова подала голос та баба, проходя дальше по тропинке.

Отрок с перепачканным лицом равнодушно отвернулся. Ковач взмахнул молотом.

Дзыньк!

Опять взмахнул.

– Иди сюды, малый! – скрипуче сказал и снова ударил.

Дзыньк!

Тогда Сычонок и вправду прошел во двор, остановился. Ковач и его подмастерье поглядели на посиневшие его ноги да и на лицо, тоже синеватое. И отрок кивнул, мол, иди ближе. И Сычонок подошел к горнилу, протянул руки, щурясь на рдяное нутро. Оттуда пышело жаром. И волна озноба сотрясла все его тело. Потом другая. Он тянул руки, растопыривал пальцы, ловил животом, грудью жар Смоленска. И только теперь вдруг понимал: Смоленск, то и есть Смоленск вокруг, град великий днепровский. Его они с Ивашкой Истомой тщились узреть с колокольни Вержавска.

И вдруг он сам прямо здесь и оказался.

Но один как перст, без батьки Возгоря… И ужас той ночи на Каспле внезапно оковал его цепко и колюче.

Дзыньк!

Сычонку поблазнилось, что он сейчас же мигом рассыплется. Еще удар – и свершится.

Дзыньк!

И ничего не произошло.

Он обмяк, чувствуя всем телом густое рдяное тепло. Оно вливалось в него, как новая горячая кровь. И его щеки уже пылали, глаза блестели.

Мягкая волна застилала глаза, томила сердце, Сычонка клонило в сон. Он опустился на корточки. Парень глядел на него насмешливо. Спросил, кто он таков и откуда? Сычонок туманно смотрел на него.

– Дать по башке, чтоб забаил? – спросил парень с шутейной угрозой.

Неожиданно забрехали собаки. А на Сычонка почему-то не залаяли, когда он здесь появился. Видно, мягко ступал, али ветер запах сносил…

Послышались голоса.

И окрик:

– Эй, Треня Ус! Слыш-ко!

На двор входили двое, оба в зипунах, заломленных шапках, опоясанные ремнями с кинжалами, в сапогах, брадатые, похожие друг на друга, только один потемнее, другой – рыжеватый. Ковач прекратил свою работу и выжидательно смотрел.

Оба мужика в зипунах остановились посреди двора.

– Ну?

– Ага…

Это они промолвили и выжидательно, с вызовом и насмешкой, уставились на ковача. Тот погладил свои длинные усы, глядя исподлобья.

– Лепота-а-а[105]… – молвил рыжеватый.

Грудь ковача вздынулась и опустилась.

– А бо[106] ты, Треня Ус, и не желаешь докончания[107]? – спросил другой, тот, что потемнее. – Ковы[108] разводишь? Куешь, неключимый[109] ты поганец, крамолу?

– В коросту[110], что ль, тебя закатывать? – подхватил другой. – Вместе с молотом и мехами, ась? – С этими словами он шагнул к продолжавшему качать меха рычагом парню и дал такую затрещину, что тот чуть с ног не свалился.

Ковач с молотом шагнул было к нему навстречу, но его остановил окрик второго:

– Треня Ус! А ну не леть!.. Не кобенься, закоснелый[111]. Али забыл, что князь велел всем ковачам града переносить свои кузни на окраины, к речкам и ручьям?

Ковач Треня Ус утер потное лицо и указал на кусты, за которыми и бежал ручей чистый.

– Так вон и Егорьев ручей.

– Аще[112] окраина? – спросил рыжеватый, кивая на близкий холм с собором. – Кругом истобки все да из дерева, али не чуешь? Забыл пожар велий прошлой зимы? Снова петуха запустить по истобкам?

– Да переезд мне труден, – заговорил хрипло-скрипуче ковач. – Кто тама на краю подвинется? Места даст? Иде? На Крылошанском конце, на Рачевке? Тама не провернешься, все позанято. Али на Пятницком конце? Тама торг. На Смядыни? Тама пристань, смолокурни, плотники ладьи рубят. Монастырь. Две церквы. Ну куды мне?

– А хоть за Днепр, на Ильинский конец! – отрезал темный слуга князев.

– Эва куды! – воскликнул ковач. – Кто ж зачнет ко мне ходить? Это ж и мне уплати, и лодочнику уплати. Как кормыхатися[113] буду?

– А то не наша боль, – сказал рыжеватый. – А наше табе последнее казание[114]. Не тяни, Треня Ус! Гляди! В другой раз все поломам, порвем твои меха, побьем горн, а самого под плети потащим на правеж. И твоего подмастерья… – Рыжеватый грозно глянул на парня с перепачканным лицом, а потом обратил внимание и на Сычонка. – А што у тебя за лишеник?

– Не вем[115], греется малый, – отвечал неохотно ковач.

– А ну поди сюды, – позвал рыжеватый, поглаживая усы и подбоченясь другой рукой.

Сычонок оторвался от тепла и осторожно приблизился к нему, взглянул сине исподлобья.

– Ишь, морские глазы, – усмехнулся князев слуга. – Ну, толкуй, кто таков будешь? Чей? Откудова?

Сычонок молча глядел на него снизу.

– Чего в рот воды набрал?

– Да он все помалкивает, – сказал ковач Треня Ус.

– Кто таков, говорю? – повторил рыжеватый. – Иде матка, батька? Али ничейный?

Сычонок молчал. Рыжеватый оглянулся на товарища. Тот махнул рукой. Но рыжеватый не отступал.

– А я счас язычок-то тебе да развяжу, коли узелком он у тебя закручен. – И он поднес к лицу мальчика кулачище, заросший рыжими волосами. – Будешь баить?

И Сычонок быстро кивнул.

– Ну?

Тогда мальчик притронулся пальцами к губам и покрутил головой, развел руками. Рыжий, и темный, и ковач с пареньком пытливо глядели на него.

Рыжий засопел, свирепея.

– Да ён безгласный, Ефим, – остудил гнев друга темный. – Так ли? – обратился он к мальчику.

И тот кивнул.

– Язык урезан? – спросил рыжий. – Кощунствовал? А?.. Ну, покажь.

И мальчик высунул язык.

– А-а-а… Ишшо все у тебя впереди, – ухмыльнулся рыжий.

– Да как же будет извергать хулу, ежели баить не умеет? – возразил второй.

– Письму обучится.

– Ну, тогда ему глазы-васильки сорвать придется, аки цветочки… А ты грамоте не разумеешь? – спросил темный.

Мальчик отрицательно покрутил головой.

– Мамка, батька у тебя есть? – продолжил расспрос темный.

Как мог Сычонок на такой вопрос ответить? Он и отвечал невнятно: и да, и нет. Темный махнул снова рукой.

– Ай, мученье одно. Давай-ка дуй отсюдова, чтобы и духу твово не было! Ну, кыш! Пшел!

А рыжий хотел ему влепить затрещину, но мальчик увернулся и побежал.

– Только пятки сверкают, – сказал темный.

– Да они у него, как копыта у черта, – отвечал рыжий.

И оба загрохотали смехом, как два немазаных колеса тележных по булыжной мостовой.

И тут уже собаки всей улочки бросились с лаем за беглецом. Они догоняли мальчика, норовя ухватить и за пятки, и за лодыжки, и за руки. Сычонок добежал до большого дерева, хотел на него взобраться, да нижние ветви все были обломаны, он только ободрал себе грудь да порвал рубаху, пытаясь допрыгнуть до нижней ветви. И не смог. А собаки, хрипя и визжа, окружили его, наскакивая. Он обернулся, прижался спиной к морщинистой коре дерева, ища глазами палку или камень… Ничего не было рядом! От отчаяния он взял и засвистел по-своему: округло и таинственно, будто лесной дух, застигнутый врасплох в городе. Все собаки онемели, замерли. Видать, им еще не доводилось слышать так рядом лесной этот посвист… Но пауза длилась мгновенье. И тишина лопнула яростным лаем, визгом, завыванием, хрипом. Свора уже нешуточно набросилась на странного пришлеца.

Да тут в самую гущу лохматых тел врезался камень, и собаки взвизгнули жалобно. А следом полетел еще один камень, да покрупнее, хороший булыжник. Псы, скуля и визжа, откатились от дерева с прижавшимся к нему мальчиком, озираясь, соображая, не накинуться ли на обидчика. Но обидчик в черной рясе и черной шапочке на длинных черных волосах сам шел на них, размахивая палкой и что-то крича. И те, огрызаясь, отбежали в сторону.

– Сучье племя! – звонко кричал молодой смуглый монах. – А ну не леть!

Он снова нагнулся, подобрал камень и запустил в свору. Собаки отбежали еще дальше и лаяли издали, не смея уже приближаться. Иные и вовсе трусили прочь. За черной фигурой они признали власть и силу.

2

По улице Великой вдоль Днепра монах увел мальчика из огражденного града в слободу Чуриловку на Смядынь, где был монастырь Бориса и Глеба.

Монастырь стоял посреди зеленеющей луговины. Был он весь деревянный: деревянная ограда, обмазанная глиной и выбеленная; деревянные ворота и сторожка; внутри деревянные избы-кельи, деревянная трапезная, поварня и, наконец, деревянный храм с колокольней. Поблизости разбиты были огороды. А в самом монастыре меж кельями рос сад древесных овощей[116]: яблони, сливы и вишни. Яблони-то сейчас как раз и цвели розовым и белым.

Сычонок как вошел, так и почуял их аромат. И хотя день был бессолнечный, вокруг яблонь труждались бабочки, мухи, пчелы и шмели.

Он думал, что этот смуглый монах с курчавой черной бородой и черными бровями, из-под которых как-то странно, тепло и вместе с тем тревожно, светились глаза орехового цвета, совсем молод, но на той улице Великой, по которой они шли, бабы и мужики ему кланялись, а иные спешили подойти и, получив благословение, лобызнуть руку, говоря: «Отче Стефан». Разговаривал он со всеми как-то одинаково, с нутряной улыбкой.

В монастыре спрашивали, кого это он привел? Стефан отвечал, что имя отрока неведомое, ибо Господь замкнул для чего-то его уста, наложил на малого печать молчания.

– Эх, да мало ли их тут бродит, лишеников неприкаянных, – сказал один монах с широким носом и налимьими усами, спадавшими на жидкую броду. – Коли всех привечать, обо всех печися[117], самим придется ходить побираться Христа ради.

Стефан отвечал со своей улыбкой:

– Брат Феодор, другие хотя бы с шавками совладать умеют. А этого, аки зверя лесного, волка, в осаду взяли у дуба под Соборным холмом. Едва не разодрали на куски. Видать, отрок зело дивий[118]. И ведь жалко, коли такие васильки склюют вороны.

Брат Феодор уставился маленькими мутноватыми глазенками на Сычонка.

– И какого ты роду-племени, каковое носишь имя? – спрашивал этот монах Феодор.

Но Стефан остановил его, сказав, что сперва надобно дать мальчонке хоть кусок хлебушка, да соли, да квасу. И он отвел его в трапезную. Там молодой инок со светлыми волосами и какими-то удивительными раскосыми синими глазами, безбородый еще и безусый, подал мальчику деревянную миску с холодной кашей, кусок хлеба, соль и луковицу да, чтобы все запить, кружку кислого квасу. Мальчик схватился было за ложку, но инок сей дал ему щелбанец с приговором:

– Не молясь даже поганый не кушает!

Сычонок пригнул голову, оглядываясь на нависшего сбоку раскосого инока.

– Лука! – остановил инока Стефан, поднимая руку. – Окстись, не может малый вслух читать молитву. Безгласен он, аки анахорет-молчальник из пустыни Египетской.

Лука зыркнул своими раскосыми синими глазами, как-то напрягся, словно силясь не упустить окончательно эти свои разлетающиеся чайками глаза, облизнул узкие губы и выпалил:

– Так пущай читает аки вумную Иисусову молитву[119].

Стефан посмотрел на мальчика. Его глаза были прозрачны, проницательны.

– Оно еще неведомо, разумеет ли хоть едину молитву, – проговорил он.

Но Сычонок решил вступить в разговор и кивнул. Он знал одну молитву, отец Возгорь его выучил. «Отче наш»…

– Тогда читай, – сказал Стефан.

И мальчик начал читать эту молитву про себя: «Отче наш! Иже еси на… на… небеси…» Но дальше продолжить не смог, слезы потекли по умытому в ручье Егорьевском лицу, закапали в миску с кашей. У монахов, и у того раскосого инока, и у Стефана, лица как-то вытянулись. Но у Стефана ореховые глаза вдруг стали еще прозрачнее, и он просто погладил мальчика по голове, не говоря ничего.

– Ладно, ешь, пока каша супом не обернулася, – сказал он.

И они вышли из трапезной, оставив Сычонка одного. А тому и есть уже не хотелось. Он думал о батьке Возгоре, о Страшко Ощере и Зазыбе Тумаке. Как же так-то стряслось? Что за злой умысел свершился на реке Каспле? Зачем они сунулись туда, эти неведомые злыдни? Побаловаться хотели? Украсть плоты? А если бы Зазыба был нравом потише, то и не подрезал бы того парня. Ну, надавали бы тумаков, затрещин. А то и связали, выпытали б, кто такие и откуда, да и пошли б за вирой[120] в Поречье или куда там еще. Как же все вмиг и страшно решилось! Да мало ли тех дубов в верховьях Гобзы. Рубить не перерубить, сказывал батька. Ну и пошли бы еще с осени мужики из Поречья в верховья-то с топорами да валили бы крепкие дубы… Но тут Сычонок припомнил, что пореческих вержавские туда не пускали. У каждого свой удел, так говорили. Вы, мол, поречье, свое на Каспле берите и вокруг, ну и сколько-то поприщ[121] вверх по Гобзе. А дальше – не леть! Наше, вержавское, и рыба вержавская, и зверь, и дубы. Ежели кого чужого поймают в угодьях вержавских, враз наваляют по шеям, все отнимут. А то и здоровье похитят. Могут и живота гонезе[122]. Это уж как получится. Верховья-то Гобзы, конечно, богаче касплянских уделов. Но зато мимо Поречья купцы все лето идут и вверх, и вниз, и они с того кормятся. И только в эту зиму совсем оголодали да озверели. Сказывали, что осенью на них пришли лихие ладейщики откуда-то, то ли варяги, коих давно уж не было ни слыхать, ни видать, то ли полочане с Двины, а то и другие недруги лихие, шиши лесные, речные…

И мальчик, припоминая эти рассуждения отца, Страшко Ощеры и Зазыбы, понемногу успокоился, снова взялся за ложку – и уж не выпустил, пока не съел кашу пшеничную до последнего зернышка, и хлебушек умял, не уронив ни крошки, с едким луком и с солью, а потом все запил квасом и не поморщился, хоть и ужасно кислой тот был.

Что ж, он мог бы съесть еще столько же. Да раскосый тот инок больше не дал. Велел вымыть ложку и плошку на дворе, у бочки с водой. Спиридон то и сделал. Стефан куда-то ушел. И Сычонок не знал, как ему дальше-то быть. Он сел на лавку в трапезной. Но тут снова появился Лука и позвал с собой – воду таскать. Вдвоем они вышли с бадьей за ворота. А тут сразу направо, под ивами, молодо зеленеющими, с перелетающими воробьями и синицами, был колодезь с чистой водой.

– Зришь сию воду? – спросил Лука.

Сычонок кивнул.

– Бо[123] не простая вода, ведаешь?

Сычонок отрицательно покрутил головой.

– Сице[124] я тебе сказываю: святая вода-то. Поклонися колодезю.

Сычонок недоверчиво посмотрел на него.

– Чего васильки свои пучишь-то? Кланяйся, глаголю!

И Сычонок взял и поклонился колодезю.

– Ниже! – потребовал Лука.

Сычонок поклонился ниже.

– Осе сице[125]!

Что ж, дело немудреное. Бабка Белуха то и баила всегда, что в реках и всех водах, а особенно в криницах и ключах, живут силы. Вот и Сычонку они пособили: покрошил им хлебца с яйцом в Гобзу и попал на плот к батьке… Да только чем все кончилось?.. Сычонок помрачнел.

– Чего клюв в землю метишь? Не чуешь дивной силы от колодезя? – Он зачерпнул деревянным ведром воды и велел мальчику: – Пей!

Сычонок взял наполовину наполненное ведро, отпил холодной и чистой воды, поставил ведро и утер губы.

– Ну что? – спросил Лука.

Сычонок переминался с ноги на ногу. Снова ему было холодно. После еды-то потеплее стало, да ведь солнца как не было, так и нет, а ноги босые.

– Не чуешь?! – не отступал этот Лука, и глаза его так и норовили улететь куда дальше, видно, им тоже надоел их хозяин.

И Сычонок пожал плечами.

– Ах ты дебрь поганая! Да християнин ли ты, кощей?

Тут Сычонок утвердительно кивнул.

– Да? – не поверил Лука. – А покажь крестик-то тельный?

И Сычонок вынул железный крестик на суровой нитке и показал этому Луке. И тот собрал своих птиц-чаек к острому носу и напряженно всматривался в крестик, словно не мог враз все разглядеть и разгадать. Нет, ему надо было как-то еще по-особому удостовериться. И он протянул руку, чтобы потрогать крестик, но Сычонок уклонился. Он хорошо помнил наказ батьки: не давайся никому в руки, сынок, а пуще всего крестик тельный береги от чужих лап.

– Тю-ю! – протянул Лука. – Экой недотрога. Да мои персты чище твоих помыслов, лесовик ты темный. Ну, говори, иде твоя истобка? Сознавайся тут же. В лесу? Дебрь тебе одрина[126]? Чащобища с пнями и ямами? Медведь твой пестун[127]?

Он даже схватил мальчика за руку и сильно потряс ее. Сычонок высвободил руку.

– Ладно, – сказал Лука. – Давай черпать воду… Но прежде узнай, что это за вода такая здесь лагвицу[128] исполнила.

И он поведал мальчику про братьев, сынов великого князя Владимира, осенившего крестным знамением всю землю Русскую, Бориса и Глеба, которых по смерти батюшки-князя решил извести другой их брат – Святополк, названный Окаянным после претворения своего подлого замысла.

Вначале он настиг брата Бориса. В тот час богоблаженный Борис стоял на реке и молился в шатре своем. А дружина от него ушла, ибо не захотел он во главе ее пойти и занять престол Киевский после отца, прогнав брата Святополка. И как он перестал молиться, воины ворвались в шатер и пронзили князя копьями, внесли и завернули в ковер и повезли. А он был еще жив. И те люди не решались снова его убивать… А имена их треклятые известны: Путьша, Талец, Елович, Ляшко. Послали к Святополку спросить. Тот отправил свой ответ: двоих варягов. И те прибывшие варяги безжалостно добили юношу.

«О блаженный, помяни меня в месте упокоения твоего!»

А Глеба настигли здесь, у Смядынской пристани. И он ведал о смерти отца, об убийстве брата Бориса, а не хотел сопротивляться. Ибо сказано: «Бог гордым противится, а смиренным дает благодать». И еще говорится: «Кто говорит: я люблю Бога, а брата своего ненавидит, тот лжец». Есть и такое призывание: «В любви нет страха, совершенная любовь изгоняет страх». Вот и юный тот Глеб изгонял свой страх любовью…

Сычонок слушал Луку внимательно. То, что братьев убивали на реках, поразило его. Да и как же иначе, его и самого чуть не прибили на реке. Но кто он, а кто – те страстотерпцы-князи.

А лютые братоненавистники, кровопийцы, посланные Святополком, уже подплывали сюда, к Смядыни. И они стали перескакивать с ладьи на его ладью. Глеб велел своим слугам не противиться злому, как то и заповедовал Иисус Христос: «А Я говорю вам: не противься злому. Но кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую». Но видя в руках злодеев острые блещущие мечи, Глеб затрепетал и попросил: «Помилуйте уности моее, помилуйте, господье мои! Вы ми будете господие мои, а аз вам раб. Не пожьнете мене от жития не съзьрела, не пожьнете класа, не у же съзьревъша, млеко безълобия носяща! Не порежете лозы не до коньца въздрастъша, а плод имуща! Молю вы ся и мил вы ся дею»[129].

Тут Сычонок опустил глаза и сжал кулаки, закусил губу.

А те, будто дикие зверюги, накинулись на него. И велели его же повару Глеба и зарезать. А Глеб плакал и звал отца своего Василия: «Василие, Василие[130], отьче мой и господине! Приклони ухо твое и услыши глас мой, и призьри и вижь приключьшаяся чаду твоему, како без вины закалаем есмь. Увы мне, увы мне!»[131]

И это поразило Сычонка больше всего: то, что Глеб взывал к Василию. Это было похоже на какое-то чудо. Он вскинул голову и во все глаза смотрел на Луку. «И моего батьку кликали Василием!» – кричали яркие глаза мальчика. Щека у него дергалась, губы кривились, лицо было бледным.

Лука замолчал и уставился на него.

– Да, так он взывал, – проговорил он немного растерянно, следя за Сычонком.

Сычонок не мог больше сидеть на колоде близ колодезя и вскочил. Лука поднял руки.

– Тшш!.. Охлынь, охлынь, малый, – заговорил Лука. – То давно было, давно… не сейчас. Ну. Я доскажу тебе. Тут его и зарезали на Днепре в Смядыни. И бросили тело на берегу. Прямо здесь! – сказал Лука и ткнул пальцем на колодезь. – И как тело то обрели, на сем месте и колодезь водой исполнился. А теперь давай, запускай ведро в лагвицу сию святую.

И сам опустил ведро, и зачерпнул воды, и перелил ее в бадейку. Так и работал, посматривая своими раскосыми глазами на мальчика. А как бадейка наполнилась, просунул крепкую палку под дужку и велел Сычонку браться за другой конец. И так они понесли воду в монастырь. Сычонку пришлось трудно: он был ниже ростом того Луки и потому руки подымал на уровень груди. Шли, расплескивая воду, и Лука уже тихо ругался. Но все же достаточно воды осталось в бадейке, и они ее перелили в большую бочку у поварни и снова отправились на колодезь.

Теперь уже Сычонок смотрел на нее внимательнее. В воду уходил четырехугольный сруб. Сверху его накрывал щит. Сруб был явно из дубовых бревен. Сычонок и потрогал дерево, и даже принюхался. Точно – дуб. Его запах стал для мальчика родным, как запах Возгоря Василья Ржевы. На ветке ивы над колодезем висел деревянный черпак. Тут же стояло и ведро с веревкой, охваченное полосками железа, а к ушам были подвешены камни на веревках, чтоб ведро быстрее тонуло. Сычонок заглянул в колодезь. В нем отражались ветки ивы, серое небо да сам Сычонок.

Потом Лука велел ему подметать в трапезной, а сам занялся колкой дров у поварни. Пришел еще один монах, средних лет, с тугими заросшими бородой щеками и темными глазами, и принялся стряпать. Велел Луке печь затопить. Заметив мальчика, спросил сипло: кто это таков приблудился? Сычонок ничего не отвечал, за него говорил Лука. Мол, да кто его знает, точно, приблудился, его отец Стефан привел, отбил у собак в городе.

– Немко? – вопрошал тот монах щекастый.

– Немко, брат Кирилл, – отвечал Лука.

– А иди-ка ты вон, на воздух, – прогнал Сычонка тот монах. – От тебя дух прет смрадный. Фух!

И точно, Сычонок свою одежку давно не стирал, вся насквозь пропахла рыбой, потом, смолой, землей…

И он вышел на двор. Стоял, озираясь, топал босыми ногами. Холодно ему было. Одно слово – черемуховые дни настали.

Под цветущими яблонями бродил рыжий большой кот с белой грудкой. Он все чего-то вынюхивал, высматривал в желтых одуванчиках, прижимал лапой, словно измазанной в сметане, и отпускал. Видно было, что охота ему ни к чему, сытная жизнь у него здесь, за монастырскими стенами, – так, баловался с какими-то букашками, может, с лягушками. Но как прилетала на ветку птица, кот по-настоящему оживлялся, шерсть его так и блистала, и он пригибался к земле и начинал подкрадываться… Да птичка сразу и улетала, осыпав на кота лепестки.

И было этому коту так хорошо, тепло в его рыжей густой шубе и белых шерстяных обмотках, что Сычонок обзавидовался.

3

Настоятель монастыря, отец Герасим, невысокий лобастый старик с лысиной, но с тяжелой пего-седой бородой, опираясь на посох с резным драгоценным набалдашником, оглядывал босоногого Сычонка.

– Ну, пусть пока живет, – молвил он. – Токмо яко его величати?

Стефан взглянул на мальчика и принялся перечислять разные имена. А Сычонок все крутил отрицательно головой. Стефан выдохся и улыбнулся. На его смуглом лице горел румянец, глаза ореховые светились умом и силой. А вот – выдохся, так и не дознавшись.

– Грамоте не разумеешь, чадо? – вопросил отец Герасим.

Сычонок покрутил головой.

– Сице посади его за ученье, – сказал он Стефану. – Пока суд да дело, глядишь, с Божией помощью хотя бы имя свое писать выучится. Но сперва первую молитву нашим покровителям пусть осилит.

И Сычонок остался при монастыре. Место для спанья ему отвели на дровяном складе. И приставили его к поварне, под начало Луки и Кирилла. Лука и молитве святым братьям принялся учить: «О двоице священная, братия прекрасная, доблии страстотерпцы Борисе и Глебе, от юности Христу верою, чистотою и любовию послужившии, и кровьми своими, яко багряницею, украсившиися, и ныне со Христом царствующии! Не забудите и нас, сущих на земли, но яко теплии заступницы, вашим сильным ходатайством пред Христом Богом сохраните юных во святей вере и чистоте…»

Сычонок не мог сразу все запомнить и получал от Луки подзатыльники. Но уже через два дня знал назубок. А ведь «говорил» ее про себя, и никто не мог проверить, точно ли он все знает. Лука заставлял его подметать в трапезной, таскать воду, дрова для печи, чистить котлы в поварне. А уже поздно вечером прямо на дворе, если не моросил дождь, Лука, расчистив землю у склада, писал заостренной палкой буквицы и заставлял Сычонка списывать их другой палкой тут же на земле.

При монастыре жил слепой горбун Тараска Бебеня, он вырезал из липы ложки, ковши, кружки, миски; мог вырезать игрушку; плел и лапти. Стефан как-то увидал вечером озябшего босого Сычонка и отвел его к этому горбуну с козлиной бородкой и длинным носом и попросил сплести ему обувку. Горбун померил ногу мальчика по своей руке и приступил к делу. Он ловко плел лапти, глухо напевая себе что-то под длинный угреватый нос. Мальчик прислушался. «Ой ты, Горе мое, Горе серое… Лычком связанное, подпоясанное!.. – напевал горбун. – Уж и где ты, Горе, ни моталося… На меня, бедную, навязалося… Уж я от Горя во чисто поле… Оглянусь я назад – Горе за мной идет…»

Сычонку тоскливо стало от той песни, и он пошел прочь.

А горбун Тараска Бебеня сплел ему отличные лапти, Сычонок примерил – впору. Лука уделил холстину на обмотки, веревочку. И Сычонок наконец-то обулся. И одежу свою выстирал. Да она быстро пачкалась при работе.

То ли дело кот Кострик, как его звали. Цветом он и был в конопляную костру. Всюду бродит, под дровами шарится, по всем углам отирается, а полижет шерсть, и та сияет на солнце. Лепота-а!

Сычонку, чем больше он за ним следил, тем сильнее хотелось быть котом. И воду никто Кострика таскать не понуждает. И буквицы не надо учить. И можно не говорить, только смотреть, подергивая хвостом.

Все в монастыре всегда были заняты делом. Кто на огородах работал, кто стены келий поновлял, белил ограду, копал землю под яблонями, уходил рыбачить на Днепр с мрежей, кто молитвы читал. Заглянул из любопытства Сычонок как-то в келью, называемую книжницей. Там сидели два монаха и переписывали какие-то книги.

– Чего нос здесь суешь? – спросил один.

– Стой, брат Сергий, может, он чтец? – насмешливо вопросил другой, отрываясь от своего дела.

– Ладно, – сказал первый. – Принеси воды напиться.

И Сычонок побежал в поварню, набрал ковш воды и поспешил назад, в книжницу. Да тот монах только пригубил и выплеснул воду прямо на Сычонка.

– Ах ты, недоросль, ленивец нериязненный[132]! Пошто старую-то воду принес? А не прямо из колодезя?!

Второй монах-переписчик качал головой, ухмылялся. И Сычонок снова побежал за водой, теперь уже на колодезь. Зачерпнул там водицы и вернулся. Монах Сергий, с дымчатой бородой и мягкими усами, носом-уточкой, напился воды, утерся и похвалил мальчика. Напился и второй переписчик.

А пока они пили, Сычонок глядел на книги в кожаных переплетах, на гусиные перья и палочки в деревянных ступках. На стопки тончайшей кожи и всякие плошки.

– Добре, отроче, – сказал и второй монах с болезненным скуластым бледным лицом, оттененным густой черной бородой.

Он протянул мальчику ковш. Сычонок взял, но не уходил.

– Ну, что тебе поведати? – спросил устало этот худосочный монах с выпуклым, как колено, лбом.

Мальчик глядел на него, ждал. В дверной проем ломился яркий солнечный день с птичьими песнями, далеким лаем собак, с криками чаек на Днепре. И оба монаха щурились, глядя на мальчика.

– Грамоты не разумеешь? – спросил снова тот монах. – Сице поусердствуй, и станут тебе доступны овые[133]. – И он кивнул на книги в кожаных переплетах, по которым переливались волны света. – Много чего из оных можно уразуметь, – продолжал он. – И начало мира, и жизнь Господа нашего Иисуса Христа, и сказания о полководце Александре Македонском, и жития великих святых, и откуда есть пошла земля Русская. И про наш великий Оковский лес, который обтекают три чудные реки: Днепр, Двина и Волга, сбегая с горы Валдайской.

– Ты, Димитрий, лепше[134] скажи ему, что каждая книга – стадо, – проговорил Сергий.

Брат Димитрий кивнул.

– И то верно. Стадо словесное и есть.

– …и коровье, – продолжал Сергий.

Брат Димитрий обернулся к нему.

– Неужто сам забыл? – спросил Сергий. – Страницы – уньци[135]..

– Ах, – откликнулся Димитрий и закивал.

– Каждая страница – уньць.

– Ты поясни: теленок али олень, – подсказал Димитрий.

– Олень, – пояснил Сергий. – И каждая книга – то стадо оленей, отрок. Вот эта книга – сто оленей, – сказал он, беря одну книгу. – А вот Библия, – проговорил он, беря тяжелую толстую книгу с застежками, – пятьсот оленей. Разумеешь?

Сычонок во все глаза глядел на монахов. В его голове это никак не укладывалось. Он видел лесных оленей в окрестностях Вержавска… Как же они могли обернуться книгами?.. И рога где?..

Монахи посмеивались, следя за мальчишкой. Да тут появился игумен Герасим.

– Ты что тут деешь, отроче? – спросил он строго. – Братьев от дела отрываешь? А в бочке полно воды-то? И котлы в поварне сияют?

– Он водицы дал нам испить, отче, – сказал монах Димитрий.

– Да и молодец, – отвечал игумен. – А теперь за работу!

И он подтолкнул легонько мальчика в спину.

– Студ[136] праздным! – напутствовал он мальчика.

Но все же Сычонок умудрялся всюду побывать, посмотреть, что к чему. Подходил он и к порубу.

Была такая постройка из бревен, без окон, в самом дальнем углу. Там сидел какой-то кощей, как успел разведать Сычонок. Но что за кощей, он не знал. Корм ему туда носил сам тугощекий Кирилл. Сам готовил, сам и потчевал. И Сычонок думал, что, значит, кощей тот какая-то важная птица.

И как только он к порубу приблизился, его окликнул Феодор с налимьими усами, поманил, а как мальчик подошел, крепко и больно ухватил за ухо толстыми сильными пальцами и тихо, но внушительно сказал:

– Чтоб и близко твово духу не было около поруба, утинок[137]!

В другой раз он увидел открытой дверь в колокольню, да и зашел, постоял, прислушиваясь в темноте и приглядываясь после солнечного двора. Только и слышны были голуби где-то там, вверху. И мальчик пошел по узкому ходу, вверх по скрипучим ступеням. И вот оказался под колоколами разной величины.

Огляделся.

Да!

Вержавская колокольня-то выше была. Выше, много выше. С нее как с птицы было видно вокруг – леса аж до Двины в одну сторону. А в другую – до села и озера Каспли.

Но и с этой колокольни многое было видно.

По одну сторону лежала Чуриловка с избами, сараями, мыльнями[138], плетнями, огородами, полная жизни и суеты. Налево она тянулась до деревянной церкви Кирилла, мимо которой Сычонок проходил со Стефаном. А там уже начинался город с его стенами, с избами и большими хоромами, горами и церквами, садами, высокими деревьями.

Смотреть туда можно было долго, различая и окна на втором ярусе хором, и галок над собором, и лошадь на склоне горы, и людей, собак, луковки и кресты. И вверх уходила светлая широкая лента реки.

А по другую сторону за лугом и тек Днепр. Там была пристань. И ветер трепал разноцветные флажки на мачтах, а то и надувал большой разноцветный же парус. Там сверкали крыльями и резко кричали чайки. Вверх по течению на берегу дымились смолокурни, лежали ладьи вверх дном. То же и на другой стороне с обширным крутым холмом, поросшим соснами: там тоже лежали и лодки, и ладьи, и дымились смолокурни.

У пристани стояли избы и склады, все время двигались люди, носили тюки, складывали на телеги и везли в город на Торг. А другие везли товар сюда, на пристань.

Небольшой торг был и там, прямо у пристани. Смоль-няне предлагали ладейщикам всякую снедь в путь-дорогу, а то и товар для продажи в дальних городах и по Днепру, и по Двине, а кто по Двине-Дюне вверх пойдет, то и на Волге.

«Здесь пристань трех рек и есть», – сказал Лука.

И Сычонок увидел уже одну из этих рек: Днепр. До Двины-Дюны так и не дошел… Совсем она была близка… Тут снова на него наплыло прозрачное облако горькой печали, тоски по отцу, да и по его товарищам Страшко Ощере и Зазыбе Тумаку.

А Волга уже где-то высоко… поднебесная река…

И ему поблазнилось, что отец с товарищами где-то по той Волге и плывут сейчас.

Все двоилось в глазах мальчика.

Не отдавая себе отчета, он взялся за веревку и качнул язык среднего колокола, качнул сильнее, и тот соприкоснулся с краем, и воздух тихо завибрировал. Мальчик тронул язык другого, поменьше, и нежный звук с колокола потек, воздух как будто засеребрился. Уже не в силах остановиться, мальчик потянулся к языку самого большого колокола, вздынул его раз, другой, третий – наконец тот рокотнул, густой бас его кругло покатился во все стороны. Густой, грозный, величественный. Грудь мальчика содрогнулась, глаза стали горячими, ладони вспотели. Такой-то силы, вдруг подумалось ему, не было у прежней веры – веры беззубой, сморщенной бабки Белухи. Колоколен они не строили на горах Вержавских, а все по закутам дымным кобь свою справляли, аки то баил батька.

Тут позади послышалось тяжелое дыхание, кто-то поднимался по скрипучим ступеням.

Мальчик оглянулся.

На площадку выходил тучный рыжий монах Леонтий.

Он возмущенно глядел на Сычонка, утирал рукавом потное лицо в веснушках, обрамленное стружками бороды. Мальчик отступал медленно.

– Фуй… Ты чего обаче[139]? – отдуваясь, спросил Леонтий. – Баловаться тут восхотел, таль[140] неразумения? Упадки вилавые[141]?.. У кого тому выучился? Али чего? Кто надоумил? Фуй…

Сычонок глядел на него, отойдя уже к самому краю площадки.

Леонтий утирал пот.

– Время-то… оно… и как раз, пора перезвон учинить… – говорил он. – Но убо[142] я же звонарь?..

Мальчик кивал и уже бочком пробирался к спуску. Леонтий вел его взором выпуклых голубых глаз. И когда Сычонок уже готов был юркнуть вниз, окликнул его:

– А ты… погоди-ка, уньць!.. – Он поманил его пухлой ладонью. – Поди сюды.

Мальчик с робостью приблизился.

– Не боись, не прибью, – сказал рыжий Леонтий. – Ты прежде не звонил?

Сычонок помотал головой.

– Угум… А с чего ж тебя вдруг разобрало-то? А? Али рачение нашло? Ну, сознавайся? Засвербило в дланях-то?.. Глаголь. – И рыжий прихлопнул себя по черной шапочке. – Ха, балда. Ты-то баить и не умеешь… А он вот, батюшка, вместо тебя и побаит, ну? Держи.

И Леонтий дал ему веревку самого большого колокола.

– Потяни, потяни хорошенько!

Сычонок дернул и еще раз сильнее, и колокол сразу ответил басом.

– Не! Сразу не леть! Ты его разогрей-то с тщанием, побаюкай сперва, сице, дабы он не кричал, не ревмя ревел коровой, а… – и тут Леонтий провел ладонью по воздуху, – пел. Разумеешь? Пел.

Мальчик кивнул.

– Ну, давай. Чтоб он языком едва-едва коснулся губы-то, – сказал Леонтий и дотронулся до края колокола и быстро проговорил, перечисляя и показывая на те или иные места колокола: – Се губа, се талия, се поясок, се голова, се корона, се хомут.

И Сычонок начал медленно раскачивать тяжкий круглый язык. И ему чудилось, что он не только колокол этот качает, а еще и колокольню, церковь, кельи, поварню с трапезной и само небо с солнцем. И колокол неожиданно нежно, хотя и басом, пропел.

Леонтий аж засмеялся и потер пухлые ладони. Глаза его блистали.

– Ишшо, ишшо! – сказал он. – Хотя и не время, но… можно. Запомни: сей батюшка-колокол – праздник.

И мальчик снова заставил этот колокол сказать свое какое-то устало-задушевное, бережное слово.

– А теперь вон, – указал Леонтий на колокол поменьше. – Он – воскре-се-е-ние. И такожде не время… но давай уж.

Сычонок и его заставил петь так же благозвучно. Леонтий в голос засмеялся.

– Бо убо! Бо убо[143]! Но им давай глаголать только в праздники и воскресенья, разумеешь?.. А нынче не избежать внушения от Герасима али кого другого…

Но видно было, что Леонтий по-настоящему захвачен происходящим. И он велел взять веревочки от других колоколов – будничных, а потом маленьких подзвонных и зазвонных, последние были в связке.

Мальчик сбивался вначале, но Леонтий ему показал, как нужно. И Сычонок снова попробовал.

Леонтий зажмурился, как кот Кострик.

– Ну, я тебя ишшо поучу, – сказал он, – а пока дай братии поиграю.

И он начал звонить-перезванивать-зазванивать, ловко поворачиваясь, дергая за веревки, будто танец какой исполнял. И живот ему не мешал. Он двигался по-юношески легко.

Когда они спустились, в храме уже шла служба. Леонтий повел мальчика в храм. А после службы Стефан спросил, что это было на колокольне-то?

– Он играл, – ответил Леонтий, кивая на Сычонка. – А потом уж и аз грешный.

– Вот оно что! А я и услышал… – Стефан сделал жест рукой, обозначающий волны. – Будто серебро живое пролилося.

Леонтий расплылся в довольной улыбке.

– Да! Так и есть. Сей сиромах[144] и владелец оного, – сказал он и указал на Сычонка. – Аз то сразу раскусил, аки застал его на колокольне. Невинным чадам то даром дается, что нам многими трудами и стараниями.

Стефан кивнул.

– Верно.

– Вот и появится у нас звонарек, – сказал Леонтий. – А то мне туда на верхотуру несподручно бегать-то.

Стефан улыбался своей нутряной улыбкой.

– Значит, не зря я его у собак отбил.

4

А через несколько дней вдруг все в монастыре засуетились, что-то случилось. Настоятель Герасим сам по двору ходил, осматривался и тыкал посохом туда или сюда, указывая на ямину ли, на кусок дерева или обрывок тряпки. И монахи все убирали, ровняли, тщательно мели метлами, возили с Днепра песок на кобылке и посыпали дорожки. Только что пыль не сдували отовсюду. Герасим, узрев Сычонка в поношенной грязной одежке, велел ему найти что-нибудь. И Леонтий подобрал ему совсем маленькую ряску, но и та была Сычонку великовата. Леонтий взял ножницы, тут же укоротил подол и рукава, дал мальчику нитку с иголкой да указал все подшить. Сычонок сидел, корпел над рясой, все пальцы исколол. Леонтий глядел-глядел и не вытерпел, вырвал у него рясу да и все сам ладно и быстро обметал. Мальчик скинул свою уже рваную на локтях и коленях одежку и примерил снова ряску. И почувствовал, какая она теплая. Леонтий и порты крепкие ему отыскал.

Мальчик вырядился и удивленно на Леонтия глядел, кивал вопросительно.

Тот не мог понять, о чем он вопрошает, мол, как выглядит, что ли?

– Да ты ж не девка, чего волнуешься? Похож на заправского инока.

Но мальчик продолжал спрашивать. Леонтий так и не понял, чего ему надо.

Мальчик шел да прислушивался, о чем толкуют монахи. Понял: кто-то едет сюда.

И точно, под вечер Леонтий велел мальчику лезть на колокольню и глядеть в оба на Чуриловку. Как только на дороге появятся всадники, бить в праздник и в воскресенье, а после дать перезвон.

– Ты его посылаешь, не боишься, что малый вместо звонов петуха даст? – спросил Феодор с налимьими усами.

– Отрок смышленый. На лету все схватывает. Я, может, и гораздно[145] сыграть сумею, но без живого серебра. А у него оно есть, поет, – отвечал убежденно Леонтий.

И точно, все эти дни они поднимались вдвоем на колокольню, и Леонтий поучал мальчика. Так что тот уже прилично звонил.

– Гляди, Леонтий, – сказал Феодор, качая головой.

И вечером, когда из-за Днепра лились червленые лучи солнца и кукушки в дальних березовых рощах били в свои небольшие, но звучно-гулкие «колокола», будто дразня мальчика, вызывая его на колокольное сражение, а в слободе мычали коровы, брехали собаки и перекликались звонко дети, на дороге в Чуриловке и впрямь показались всадники.

Мальчик глядел на них сквозь полеты многих ласточек, они реяли вверх и вниз вокруг колокольни и резко цвиркали.

И Сычонок взялся за веревку и качнул язык праздника. И тот загудел благовестом. Ласточки еще громче и резче закричали, беспорядочно носясь в вечернем воздухе.

Правда, Леонтий не утерпел и все же неожиданно быстро поднялся на колокольню, отдуваясь и утирая пот, и сам заиграл. А потом кивнул и мальчику, чтоб тот взялся за подзвоны и зазвоны. И так они вместе играли. И так дивно у них получалось, что монахи лишь головами качали.

А всадники уже въезжали в ворота. Там сразу и остановились, и спешились.

Леонтий еще не давал знака, и колокола продолжали петь.

Среди приехавших выделялся сероглазый мужчина с русой бородкой, в червленом же, как те лучи, плаще, в высоких сапогах, в голубом охабене, на котором поблескивали драгоценные пуговицы, и в зеленой шапке, отороченной мехом, с кинжалом на поясе. Сопровождали его тоже нарядные люди и несколько воинов в кольчугах, шишаках, с мечами на поясе и круглыми щитами и копьями, на которых трепетали флажки.

Воины остались при лошадях, а остальные прошли по двору. Встречать их вышла вся братия во главе с настоятелем Герасимом. Приехавшие кланялись Герасиму, и тот им кланялся, и вся братия. И тут Леонтий сделал знак и прервал звон. Замер и мальчик, с любопытством глядя вниз и слушая.

– Рады тебе, светлый наш господине, княже Ростислав Мстиславич! – возгласил игумен Герасим в мантии, в клобуке – черном колпаке со спускающимся на плечи покрывалом, – с большим золотым крестом на груди, блистающим под тяжелой бородой. – С благополучным возвращением в богоспасаемый град Смоленск!

– Благослови, отче! – отвечал князь, подходя и снимая шапку.

Герасим его осенял крестом. И князь поцеловал золотой крест. За ним и его двое спутников.

– Вижу, обитель процветает трудами братии и твоими молитвами, отче Герасим, – сказал князь, оглядываясь.

Это был князь! Знаменитый князь смоленский Ростислав Мстиславич, вот кто. Сычонок в Вержавске слыхал о нем и от отца, и от священника Лариона Докуки. Его смольняне любили. Князь жил душа в душу со смоленским вече. Ходил во главе смоленского войска на Полоцк, когда его призвал отец, князь Киевский. Еще с кем-то воевал, с каким-то лесным народом. Но больше хотел мира.

Снова зазвонил Леонтий, и все пошли в церковь, где горели огоньки множества свечей. И всю службу Леонтий и Сычонок оставались на колокольне и время от времени звоном сопровождали службу. Точнее, тут уже звонил один Леонтий, ибо непросто было точно знать, когда ударять и в какой колокол. Леонтий обо всем рассказывал мальчику.

А из открытых дверей доносилось стройное и немного грозное пение братии, а то слышен был один голос – кажется, Стефана: «Кадило Тебе приносим, Христе Боже наш, в воню благоухания духовного, еже прием в пренебесный мысленный Твой жертвенник, возниспосли нам благодать Пресвятаго Твоего Духа!» И слышно было, как раскачивается кадило на цепи. И даже сюда, под колокола, доходило благовоние ладана. А Сычонку вдруг припомнился такой же странный звук дзынькающих серебряно цепей, когда он блуждал по дебрям касплянским после нападения извергов. Что это было? Как он мог то слышать?

К храму шел горбун Тараска Бебеня, клонил простоволосую плешивую голову, истово крестился, на ходу подпевая братии.

Сычонок покосился на свои новенькие лапти… Вот что вместо калиг, обещанных отцом.

Ларион Докука толковал о душе, живущей после смерти. Но вот Сычонок не чуял, жива ли душа отца. Где она? Там ли, на реке Каспле, или в Вержавске около мамы? Или здесь, в деревянном храме Бориса и Глеба на окраине Смоленска? А то, может, там, где-то на высокой небесной неведомой Волге, что обтекает вместе с Днепром и Двиной великий Оковский лес, как о том толковал писец Димитрий? Там, на горе Валдайской? Куда ты ушел, отче? Отче мой Возгорь Василий…

После службы князь, выйдя из храма, сказал игумену и братии, что решил вместо деревянной церкви возвести здесь каменную во имя Бориса и Глеба, страстотерпцев, ежели на то не будет возражений. Игумен и братия благодарили и кланялись князю. Князь твердо говорил, что, коли так, то сразу и приступать надо, не мешкая. Камень возить, лес, глину. А старый храм разбирать с Божией помощью. Чтобы в пять лет возвести новый собор. Игумен отвечал, что дивится тщанию и стараниям князя, ведь только что закончилось строительство заложенного еще его дедом Мономахом собора Успения Богородицы на горе.

– То-то радуется светлый князь Мономах унуку[146], – заключил игумен.

– А тебе, отче Стефан, – сказал князь, оборачиваясь к Стефану, – предстоит поездка в дарованное нашей грамотой преподобному Мануилу селение Немыкарское, за тем кудесником-волком, что наводит там смуту. Владыка и сам сюда хотел бы пожаловать, да болен сделался, жар и трясца его охватили. Ну, ты еще с ним переговоришь обо всем этом, как освятить селение, очистить отбрения[147]… – Князь помолчал. – А пока ведите в поруб к вашему гостю дорогому.

И Герасим со Стефаном и те двое, что приехали с князем, пошли в поруб. Хотела и братия за ними последовать, но Стефан обернулся и запретил им жестом. И они остались у храма.

Так вот зачем князь Ростислав Мстиславич сюда пожаловал.

Мальчик с колокольни вглядывался в сумеречный сад, за которым и стоял врытый в землю поруб, да ничего толком разглядеть не мог.

Там князь и остальные пробыли некоторое время, до восхода ранней розоватой половинки луны, вернулись к храму, а потом пошли к вратам. И с ними шел высокий простоволосый человек в плаще. Лука привел ему монастырского коня, тот легко вскочил на него, и всадники выехали за ворота.

– Давай! – велел Леонтий.

И они снова зазвонили. Некоторое время Сычонок мог различать этих всадников, скачущих неторопливо по дороге среди изб Чуриловки, из которых высыпал народ поглазеть на проезжающих. А вскоре уже только по удаляющемуся лаю собак можно было проследить их путь к городу, в котором там и сям рдяно светились редкие оконца. Жители в домах зажигали лучины. Град богоспасаемый Смоленск готовился отойти ко сну. И в небе луна горела чьей-то лучиной.

5

Леонтий рассказал Сычонку наконец, кто был этот неведомый пленник-гость: князь Святослав Ольгович. Князь из Новгорода, да народ прогнал его оттуда, что было в обычае у новгородцев-то. То им одно не по нраву, то князь нарушает ихние вековые устои, идет против веча. А со Святославом этим Ольговичем, правда, было вот что. Недруги перекрыли дороги для хлеба в Новгород. А там был недород. И стали новгородцы утягивать пояса, туже да туже… Да и не выдюжили, погнали Святослава Ольговича. Он в Чернигов было навострился, к старшому брату Всеволоду да за подмогой, и половцев хотел повести на Новгород, а может, и на Смоленск. Старшой давно рядится[148] с ними, сыроядцами теми степными. Туда же, видно, и младший. Старшой затеял крамолу против великого князя киевского Ярополка, а он – родной дядя смоленского князя Ростислава. Выходит, оба брата враги смольнянам и есть. Да и в Новгород Святослав как пришел? После изгнания Всеволода Мстиславича, родного брата Ростислава. И потом во Пскове его осадил. Да тот Всеволод Мстиславич и помер. Вражина, выходит, со всех сторон этот Святослав Ольгович. Вот смольняне и перехватили его и сюда доставили. И покуда Ростислава- князя не было в Смоленске, тут, в монастыре, и держали в порубе.

– А в граде князь сейчас его али потчует медом, али плетьми, али совсем главу урезал, – закончил свой рассказ Леонтий.

Но Сычонка сейчас волновало другое, а именно повеление Стефану отправляться в селение Немыкарское. Он хорошо помнил, что говорил Страшко Ощера-то. Как бы ему с тем Стефаном и уехать? Ведь, похоже, как раз на того кудесника-волка и посылал его князь? Или нет? Сычонок точно не знал.

– Ну, чего ты ишшо хочешь выведать? – спросил Леонтий, почесывая толстыми пальцами тугую щеку в рыжих волосах.

Мальчик пытался ему на пальцах показать: про кудесника. Но как ни ломал он пальцы, как ни округлял зверски глаза, ни разевал рот и ни прикладывал ладони к голове, как уши волчьи, Леонтий в толк так и не взял, чего он хочет.

– Смешной ты, Василёк, – проговорил Леонтий. – Тебе бо лепше печися[149] о грамоте. Тогда и речь обретешь.

Мальчик и так труждался на этой ниве, выводил на земле вслед за Лукой буквицы, высунув язык от усердия. Да просто грамота не дается, хоть и был он смышлен и многое схватывал с лету.

И в игре на колоколах он преуспевал, так что братия заслушивалась.

Но ему не то надобно было. Мечта о настоящей речи его томила сильнее всего на свете, даже сильнее желания вернуться к матери и успокоить ее, сильнее чувства отмщения за смерть отца и его товарищей. Судьба привела его сюда, прямо в монастырь, сам Стефан, что назначен идти в селение Немыкарское за кудесником, и увлек его сюда. Разве то не чудно? И как же он повернет назад, в Вержавск? И мальчик не хотел идти к тиунам княжеским на расспрос. Ведь за тем его из Каспли Зуй Жирославич и отправил.

Он выслеживал Стефана на дворе. А в его келью идти не решался.

Но вдруг Стефан сам его подозвал вечером после службы. Мальчик обомлел.

– Утром пойдем со мной, – сказал Стефан, – в город, на княжий двор, я к владыке Мануилу, ты – к тиунам.

Мальчик опешил. Как выведал Стефан, что ему к тиунам надобно?

– На пристани сказывали про тебя, отроче, – говорил со своей нутряной улыбкой Стефан. – Ладейщик Нечай да купчина Василь… как его? Запамятовал… Знакомы тебе имена-то? Не могли тебя сыскать, да и отплыли уже до Киева с караваном. Но тиунам свою сказку поведали. – Он помолчал. – Убо ты, выходит, из Вержавска? Сын плотовщика? О твоем батюшке рабе Божием помолюсь. А матушка там ждет тебя? В Вержавске?

Сычонок кивнул.

– Ну, ну, вижу, желя[150] на тебя напала… Да что поделаешь, чадо. На все воля Господня.

Мальчик заснуть у себя в дровяном сарае не мог, ворочался, да и комары донимали, летели сквозь щели… И посреди ночи он очнулся внезапно, широко раскрыл глаза и сам себя вопросил: да не сбежать ли прямо сейчас?

К чему ждать? Ведь забрезжило избавление от немоты?.. Он уже ближе к своей речи… Еще сколько-то поприщ вверх по Днепру…

Но не сбежал, остался испытывать и дальше судьбу. Она-то вон как затейливо поворачивала.

После трапезы Стефан поманил его, оглядел мешковатую рясу, онучи, лапти и крикнул Луке, чтоб тот принес скуфейку. Лука принес старую черную шапочку. Стефан надел ее на русые длинные волосы мальчика. Скуфейка была великовата.

– Хоть ты и не послушник даже, но уж ладно, – молвил Стефан. – Ну, пошли с Богом.

Сам он был в черной рясе, мантии и клобуке. Подтянутый, стройный, сильный, со всегдашним румянцем, просвечивающим сквозь смуглость.

И они отправились в город.

Сычонок и рад был, что идет в город, а главное – что идет вместе со Стефаном, но и печалился: что-то решат тиуны? А ну сейчас же и отправят в Касплю, потом в Поречье, а там и в Вержавск.

Утро раннего лета было ясное, теплое, веселое из-за солнца, птиц, синего неба. На Чуриловке брехали собаки, кричали дети, дурным голосом ревел теленок, пели петухи. У Стефана в руке был крепкий посох. Глаза его сияли ореховым огнем. Он шагал широко, и мальчику приходилось собираться с силами, чтобы не отставать.

Из приземистых изб, крытых соломой, иногда выходил кто-нибудь, баба в платке или кудлатый мужик с бородой, в свободной рубахе, и все они тут же кланялись Стефану, и он осенял их крестным знамением. Одна молодая баба засеменила к ним, чтоб лобызнуть руку монаху и испросить благословения. Тот осенил ее, пробормотал свое «Во имя Сына и Святаго Духа» и возложил руку на ее склоненную голову.

И та молодая, загорелая, поджарая баба жарко взглянула снизу и проговорила смиренно и непонятно:

– Ах, батюшка…

Они шли дальше. И Сычонку это все нравилось. Внимание всей Чуриловки было приковано к ним. «И я уже как инок, – думал он, – инок монастыря Бориса и Глеба». Хотя был он даже не послушником, а так, прибившимся, жившим из милости, Христа ради в монастыре, пусть и звонил уже наравне с Леонтием. Он и не думал всерьез о монастырской жизни, то есть о будущем, ни-ни. Кем ему выпадет быть, кто знает. Ему и ладейщиком хотелось стать, водить ладьи по Каспле, а пуще того – по Дюне-Двине, по Днепру, а там, глядишь, и по небесной Волге, что стекает с горы Валдайской. Хотелось ему стать и воином, носить кольчугу, шишак, меч, копье, лук со стрелами. Вот поступить в дружину к светлому князю Ростиславу с серыми очами и курчавой бородой.

Да только кому немко дружинник-то потребен?.. Али ладейщик? Ежели только толмача всегда иметь около себя. Да где сыщешь такого?

Ничего не было ясно. Но сейчас Сычонку по душе было идти подле видного Стефана и выглядеть иноком али там послушником монастыря Бориса и Глеба.

Он хотел дорогой как-то начать свой разговор со Стефаном, но все что-то его или Стефана отвлекало. Так они дошагали до церкви при устье речки Чуриловки. Стефан остановился и, поклонившись церкви, перекрестился. То же сделал и мальчик.

Нагнали они телегу с горшками. Лошадкой правил темный от солнца мужик в лаптях, в портах, длинной рубахе, подпоясанной ремешком, в высокой шапке. То был горшечник Савва, как понял мальчик из разговора между ним и Стефаном. Вез он свой товар на Торг в Пятницкий конец. Горшки, кувшины, крынки, блюда и миски, кружки да всякие зверьки и птахи расписные лежали прямо в соломе.

Савва спросил о мальчике, кто, мол, таков. Стефан отвечал, что немко Василёк из Вержавска. А мальчик вдруг опомнился и подумал: «Вон же как чудно получается, и мамка Василиса, и батька Василий, и сам он Васильком уж стал, ну и ну. А был Спиридон».

– А-а-а, – протянул мужик.

И вдруг повернулся, пошарил в соломе и достал расписную птичку-свистульку.

– На, Василька, держи-ка. Будет тебе голосок, – сказал он, протягивая свистульку.

Сычонок насупился и брать не захотел. Но Стефан сам взял и отдал ему.

– Дак ты жа… давай, посвисти, – сказал мужик.

Сычонок шел, не глядя на него.

– Василёк, чего ты? – спросил Стефан.

И тогда мальчик приостановился да и просто издал свой загадочный посвист лесной ночной птицы сыча. Мужик Савва аж поводья натянул.

– Тпрыыы! – Он обернулся к мальчику. – Ай у тебя своя свистулька-то? Как сподобился так-то продудеть?

Мальчик смотрел на него исподлобья.

– Отроче Василёк, – удивленно проговорил и Стефан. – Что это было?

И мальчик вытянул губы и снова посвистал сычом – протяжно и по-лесному хорошо и тоскливо.

– Ай да и горазд, малец! – воскликнул Савва. – Аж мурашки по скоре[151] пойшли. Ну и умелец. Видать, лесной той Вержавск-то? И сам ты лесовой малый.

Стефан положил руку на плечо мальчика.

– Ну а свистёлку-то мою все ж возьми, – сказал мужик уже на прощанье, сворачивая к Торгу, как только они вошли в город. – Возьми. Девице якой подаришь. Но!..

И он дернул за вожжи.

Стефан улыбнулся уже и внешней улыбкой. И они пошли мимо Торга, где шумели продавцы, квохтали куры, гоготали гуси, пестрели ткани, ярко белели в лукошках горки яиц, на досках лежали груды мокрой – только из Днепра – рыбы, зеленела какая-то трава огородная и яро алели окорока свиные, свешивались жирные колбасы, громоздились круглые румяные свежеиспеченные хлебы.

И уже виден был впереди холм Мономахов с собором, освещенным с востока по утреннему Днепру солнцем.

«Красен град-то, – думал мальчик. – Куда уж нашему Вержавску…»

И пошли они вверх по хорошей тропке среди деревьев и огородов, изб. И тут лаяли собаки, кричали весело петухи, какая-то баба бранила мужика за пьянство, то ли вчерашнее, то ли уже нынешнее, утреннее, он что-то невнятное орал ей в ответ. Девочка с косичками гнала прутом нескольких овец. Она зыркнула на монаха и мальчика, замахнулась прутом на черную овцу, побежавшую было куда-то вбок.

Так-то оно, конечно, и в Вержавске то же самое: куры-петухи-овцы, и огороды с грядами, и сады. Но Торга такого нету, и стольких церквей нету, и такого размаха нету, и нет такой сильной реки с пристанями, ладьями, лодками.

Снизу мальчик глядел на собор. Храм стоял на самой вершине холма, за валом. Был он одноглав, но внушителен. Крест на куполе лучился в утреннем днепровском солнце. Вокруг собора реяли белогрудые ласточки, взмывали ввысь и пикировали вниз, будто исполняли какой-то танец или службу служили.

– Ишь, – проговорил Стефан, глядя вверх и прищуривая глаза, сверкая белыми зубами, – ровно монашки…

Тут-то мальчик и хотел поговорить с ним. Но в этот момент откуда-то вывернулся пучеглазый малый в лохмотьях, подвязанный женским платком по груди, в драной шапке.

– Ай-яй-ай-яй! Чернец ты наш тресветлый с цветиком! – загнусавил он, пританцовывая, качая головой, растягивая беззубый рот. – Изрони сребро! – И он сложил руки ковшиком. – Изрони, а? Али жемчуга!

– Нету у меня сребра, Богдашка, – проговорил Стефан со своею улыбкой. – А хлебушек я тебе принес. – И с этими словами он достал из-под мантии краюху ржаного хлеба и две луковицы.

– Ай-яй-ай! – возгласил Богдашка, хватая хлеб и осыпая его поцелуями. – Сытый будет Богдашка. Дублий будет Богдашка. Аки елефант[152].

Стефан, услышав это, заулыбался. И хотел еще отдать луковицы. Но Богдашка отдергивал руки.

– Не леть! Лихое! Горечь горькая!

– Хм, возьми, Богдашка.

Но тот даже заводил руки за спину, лишь бы не брать.

– Ну, как хочешь, – сказал Стефан.

– Брось, брось, – бормотал Богдашка. – Поганец выжмет слезы. Горькое! Лихое! Тьфу!

– Что ты там говоришь?

Богдашка вдруг обратил внимание на мальчика.

– Ииии-ихх! – крикнул он ему и погрозил грязным пальцем.

Так под странные выкрики дурака мальчик со Стефаном входили в ворота. Здесь стояли стражники с мечами. Стефана они знали, даже кланялись ему, и он благословлял их. И они взошли на холм Мономахов. Тут, кроме собора, были еще деревянные дома да каменный терем. По обширному двору бегали собаки, и с детьми играла дородная нянька в дорогом убрусе. Два мужика что-то копали. На дворе росли кусты, ивы и с краю несколько дубов, казавшихся сейчас черными. А ветви их опушали свежие зеленые листья.

Они остановились перед собором, и Стефан начал креститься и класть поклоны. Глядя на него, и мальчик.

– Кесарю – кесарево, а Богу – богово, – молвил Стефан. – И сперва – богово.

И он направился прямо в собор. За ним и мальчик. Они вошли в собор. Внутри было несколько человек, священник, служка, два по виду купца да богато одетая пожилая баба с ребенком. Горели в подсвечниках свечи. И в окна лились солнечные лучи, повисали чудными лентами, освещая лики на иконах. Пахло ладаном да свежими красками, известкой. Все здесь было новое. Стефан поцеловал в плечо священника, и тот ответил тем же. Они о чем-то быстро переговорили. И Стефан направился к большой иконе Богоматери с Младенцем. Сычонок – за ним. Он возвел глаза на лик Богоматери… Ох и суров же тот бысть. Сычонок такой Богоматери еще и не видал никогда, ни в Вержавске, ни в монастыре на Смядыни. Ему стало не по себе. Словно Богородица уже знала о происшедшем на речке Каспле в Вержавлянах Великих. Но ведала и больше. Больше! О его стремлении к горам Арефинским, к таинственному Хорту. О надежде получить у того речь. Оттого и сомлел в страхе Сычонок. Вдруг ему сверкнуло, что речь-то не у Хорта надо искать, а у кого-то еще… хоть вот у Стефана.

Он на него покосился.

Стефан шептал скороговоркой слова молитвы: «О Пречудная и Превышшая всех тварей Царице Богородице, Небеснаго Царя Христа Бога нашего Мати, Пречистая Одигитрие Марие! Услыши нас грешных и недостойных в час сей молящихся и припадающих к Твоему Пречистому Образу со слезами и умиленно глаголющих: изведи нас от рова страстей, Владычице Преблагая, избави нас от всякия скорби и печали, огради от всякия напасти и злыя клеветы, и от неправеднаго и лютаго навета вражия…»

Но непримиримо поджатые губы Богородицы не разжимались, и глаза ее смотрели все с той же недоверчивостью и с тем же порицанием. И она молчала. Да и все святые, к которым обращались и вержавцы, и вержавский священник Ларион Докука, и монахи, – всегда молчали. Ничего не отвечали. А ведь все молившиеся так и ждали от них ответа. Это мальчику было ясно.

У выхода они снова поклонились и шагнули в яркое, цвиркающее ласточками утро.

– Я пойду к владыке Мануилу, обаче[153] прежде тебя отведу к тиунам, – сказал Стефан.

Но мальчик так посмотрел на него, что Стефан со своею улыбкой ответил:

– Ладно, вместех предстанем пред тиунами.

И они пришли в каменные палаты. Там была просторная комната с лавками. И слуга велел им ждать. Мальчик с любопытством озирался. Стены в той комнате были затейливо расписаны и цветами, и птицами, и какими-то зверями. Но то и не роспись по стене была, а что-то такое…. Мальчик не удержался и прикоснулся к стене. Точно. Это была ткань. Голубоватая, а рисунки желтоватые, охристые. В таких нарядных одринах[154] ему еще не доводилось бывать. И стол у окон со слюдой был внушительный, на изогнутых ножках. А за ним – красивое седалище с резной спинкой.

Скрипнула дверь, раздался кашель, и в комнату вошел средних лет мужчина с аккуратно подрезанной каштановой бородой, с густой копной такого же цвета волос, в темно-зеленом кафтане, светло-коричневых сапогах.

– Отче Стефан, – сказал он высоким голосом со стальной ноткой, – владыка Мануил ожидает тебя в своей одрине, ему еще неможется.

Стефан кивнул и ответил, что сейчас же отправится к владыке, как только учинится Васильку расспрос. Он назвал этого человека Олфимом.

– Не мешкай, отче, – возразил Олфим, – ибо сегодня же ты отправишься в Немыкари.

И Стефану пришлось уйти сразу же. На прощанье он ободряюще улыбнулся мальчику, и эту улыбку вряд ли заметил Олфим, а Сычонок узрел явственно.

И они остались вдвоем в этой нарядной и большой комнате. Олфим некоторое время разглядывал Сычонка, а потом резко спросил:

– Видал, яко поречские живот имали[155] плотовщиков?

Мальчик смутился.

– Вещай все яко на духу, – отчеканил Олфим и пристукнул ладонью по столу.

Мальчик не знал, то ли соглашаться, то ли отрицать. Он же не видел, кто там был, в темноте-то. И тогда он пожал плечами.

Олфим поморщился.

– А-а-а… Немко… – Он размышлял. – Убо бо об чем же с тобой толковать?.. – Он побарабанил пальцами по столу. – Грамоте не разумеешь? Не?.. Оле, оле… Там бысть твой батька?

Сычонок кивнул.

– И его други? Сколько, покажь?

Мальчик показал два пальца.

– Добре… А сколько напали на вас? Покажь.

Мальчик покрутил головой.

– Ты не видал? Ночь бысть?.. Оле, оле… И те убивцы плоты дальше погнали?

Мальчик растерялся. Он и не знал толком, они ли угнали плоты или кто другой.

И он пожал плечами.

– Не видал? Сбежал сам? В лес?

Мальчик кивнул.

– А хоть глосы их слыхал?

Мальчик кивнул.

– Спознаешь?

Мальчик пожал плечами.

– Эх, морока-а-а… То моторно[156]… – протянул Олфим. – Надо было не отпускать тех ладейщиков, купца оного… как его… Василь Настасьича. Вот же Зуй тот скаредный! По горячим-то следам и надоть рыть, хватать, выпытывать… А убо, что подеешь? Ты немко аки рыба. Ничего не видал. Ну? Оно, выходит, не грех учинить расспрос поречских… Они там лихву чинят. Шерстят реку и купчин прихватывают за жабры, известное дело. Давно ябеда на них имеется. И не одна. Цвилити[157] купца для них самое милое дело… Надо бы поприжать хвосты-то… – Олфим размышлял, глядя в упор на мальчика, постукивая пальцами по столу. – Поприжать… Ладно! Так порешим. Обретайся покуда в том монастыре. Кормят тебя, не забижают?

Мальчик кивнул и отрицательно покачал головой.

– И ладно. А как будут ишшо дела до Вержавску ли, али до Поречья с Касплею, тогда и снарядим людей. И тебя призовем. Уяснил, чадо вержавское?

Мальчик радостно закивал.

Олфим усмехнулся.

– Чему сице радуешься? По душе монастырский ряд[158] никак? Али град Смоленск приглянулся?

И Сычонок с чувством кивнул. Олфим с усмешкой следил за ним.

– Тогда и живи, коли сице, жди, – отчеканил Олфим и прихлопнул ладонью по столу. – А теперь – ступай в Смядынь. Не заблудишь?

Мальчик кивнул.

– Заблудишь? – не понял Олфим.

Мальчик отрицательно покачал головой.

– Ах ты, причуда какая… – проговорил Олфим и встал, жестом выпроваживая мальчика.

И тот вышел на двор, сощурился от света. На дворе все так же возилась нянька с детишками, маленьким мальчиком и девочкой постарше. В ворота въезжала телега, груженная мешками с чем-то. Грязно-белой лошадью правил худой парень в сбитой набекрень шапке. К собору широко шагал священник с поблескивающим крестом на груди. Ласточки все так же реяли в синем небе. Не зная, куда сразу пойти, мальчик двинулся по двору, обошел собор и остановился на задней площадке холма Мономахова.

И оттуда он оглядел городские улицы с избами и хоромами, деревьями, огородами, и светлую широкую течь Днепра с лодками, и всякие строения на другом берегу. Он снова и снова осматривал Днепр, силясь засмотреть повыше, – откуда он приходит? Так славно и сильно льется из неведомых далей. Там-то где-то Немыкари, и горы Арефинские или Арефины, и кудесник, что может развязать его язык. А еще выше и гора Валдайская с небесною Волгою…

Что делать-то ему? Он слышал, что говорил Олфим Стефану. Выходит, прямо с этого двора Стефан и отправится в Немыкари? А на чем? На ладье али верхом? И что там будет? Отчего народ волнуется?

Вот бы в ту сторону ристать по воздуху!

Мальчик ловил лицом слабый ветерок с реки и жадно вглядывался в сине-зеленую даль.

Он не хотел отсюда уходить, медлил. Поджидал Стефана. Авось что-то придумается кем-то?.. И все получится. И он пойдет вместе со Стефаном до тех Немыкарей – за речью. У Хорта, у Хорта его речь.

6

Но ничего не получилось. Никто ничего не смог выдумать для него. Никак не выходило немому мальчику сопровождать инока Стефана в Немыкари те, за тридцать поприщ от города. Он видел, как на дворе появились всадники, семеро, при мечах, кинжалах, двое с луками, колчанами у седел, шестеро в кольчугах даже; все в шапках. Восьмым был сивый мосластый мужчина в красном плаще, в шапке, отороченной мехом, со свирепыми синими очами, в желтых сапогах. Он здесь начальствовал. А девятым – отец Стефан. Он тоже сел на высокого статного жеребца, серого в яблоках, подоткнув рясу. И на коне держался хорошо. В нем чувствовалась большая сила, страстная хватка. Потому епископ Мануил его и направлял в свое село, недавно полученное по грамоте Ростислава. А что там происходило, мальчик толком и не ведал. Ему не объясняли. Он только знал, что едут они в Немыкари на Днепре, какое-то необыкновенное село вблизи гор Арефинских, посреди коих живет Хорт Арефинский, сильный кудесник, балий, волхв, облакогонитель, чародейник. И Васильку… то бишь Спиридону (мальчик уже и сбивался, путал свои имена), никогда к нему не попасть.

Стефан осаживал серого в яблоках, и тот приседал на задние ноги, скалил зло зубы, белел яблоками глаз, храпел.

Видно, так и волхва хотели взнуздать да оседлать. Что-то у них с того выйдет? Али не выйдет?

Мосластый махнул, все сразу наструнились да и поскакали медленно к вратам. С ними и Стефан. В последний момент перед воротами он оглянулся и увидел Василька. И успел-таки взмахнуть широким рукавом черной рясы и осенить его крестным знамением.

Все всадники скрылись. Следом пошел и мальчик.

На спуске с холма Мономахова он снова увидел дурака Богдашку. Тот сидел на склоне и плел из желтых одуванчиков венок. Сычонок хотел проскользнуть незамеченным, но дурак его заметил и стал что-то выкрикивать нечленораздельное. «Вот дурак так дурак, язык есть, а ён бурчит чего-то, как поросенок», – с досадой подумал мальчик, ускоряя шаг. А дурак вдруг вскочил, нахлобучил на свою лысую голову недоплетенный венок и завыл с дикой силой. Мальчик аж втянул голову в плечи и присел. А дурак продолжал выть по-волчьи, и собаки вмиг всюду притихли оторопело, а потом разом и взорвались. И мальчик не выдержал и побежал по тропинке. А сзади несся дикий вой и смех.

– Стой, не бяги! – крикнула какая-то баба из-за плетня.

Но к Сычонку уже бежала собачья пыльная кудлатая свора. Как будто это он волчонком-то выл.

– Сюды! – крикнула та баба, распахивая калитку.

И Сычонок вбежал к ней во двор. А собаки осатанело накидывались на жердины, грызли, плескали языками, брызгали слюной лютой. Ох, невзлюбили они Сычонка из Вержавских лесов, невзлюбили. Баба на них кричала. А шавки только больше ярились.

– Степка! – позвала она.

И со двора вышел коренастый мальчишка с оттопыренными ушами и торчащим чубом. Его лицо было в каких-то пятнах, светлых и темных. Даже коротко стриженная голова, что виднелась ниже драной шапки, была в пятнах.

– Чиво?

– Ты погляди на чертей тых! Ну. Вон малого едва не заели совсем, аспиды кознованныя[159]! Сучье отродье! Блохастое племя!

Но Степка глядел на мальчика в мешковатой рясе, лаптях, в скуфейке не по размеру, что все наползала на его яркие васильковые глаза.

– Слыш-ко! – окликнула его мать.

Малый лениво обернулся к плетню, посмотрел на лающих собак, куда-то ушел да вдруг выскочил из-за угла хлева с жердиной и борзо побежал с каким-то взрослым густым рыком. Баба ахнула, прикрывая концом истрепанного платка рот. Сычонок тоже рот разинул от удивления. А малый Степка вырвался на улицу и так огрел собачью орду, что та с визгом и стоном рассыпалась и дала стрекача во все стороны. А он гнался за самым большим псом. Пес убегал прыжками, по временам оглядываясь в отчаянии. Степка размахнулся на повороте и звезданул что есть мочи по этому псу, да промахнулся, ибо пес, чуя свой смертный час, прижал уши и рванул из последних сил – да и избег участи быть зашибленным жердью: не хребет пса, а жердь преломилась с громким треском и стуком.

Тут Степка остановился, деловито подобрал обломки – в хозяйстве пригодятся – и вернулся снова ленивой походкой, пуча губы, то щурясь, то раскрывая глаза. Рожа у него была забавная.

– Ишь, – проговорила баба, – жердь-то попортил.

– Ну, то иди сюды, то не сиди и не иди ни туды, ни сюды, – огрызнулся Степка и подмигнул Сычонку.

– Ай! – махнула рукой баба, оборачиваясь к Сычонку и оглядывая его с ног до головы и слабо улыбаясь выцветшей женской улыбкой. – С откудова ты сам, милок, такой глазастенькой-то?

Сычонок сделал знак, показывающий, что говорить он не умеет.

– Ась? – не поняла она.

Степка звучно плюнул в молодую крапиву у колодины, заменяющей крыльцо перед дверью.

– Да безъязыкой! – сразу схватил он.

Баба взглянула на него и снова перевела уставшие серо-зеленые глаза в окружении морщинок на Сычонка.

– Не могёшь говорить?

Мальчик кивнул.

– Ах ти мне Господи, бяда якая, – проговорила она.

– Тю! Быват и хужее! – гаркнул Степка беспечно. – Слепец али, вон, наш Богдашка без вума.

Баба поморщилась.

– Ох уж ти мине. Вот уж горластой петух. Ему бы полголоса дал.

– А чё?! – воскликнул Степка, лыбясь. – На, бери, не жалко, хы! Будем сверстаны[160].

– Тебе куды? – снова обратилась баба к Сычонку. – Вижу, не тутошний. В городе иде? Али… куды?

Сычонок махнул рукой в сторону Смядыни.

– Поди уразумей яго, – пробормотала она, качая головой.

– Да в Чуриловку! – снова гаркнул Степка.

Баба поморщилась.

– Уж не ори-ка! Не глухие, знамо.

– А може, ён и глушня! – воскликнул Степка и засмеялся.

– В Чуриловку, – повторила баба. – С пристани?

Сычонок отрицательно покрутил головой.

– Так это… Монастырская, видать, мышь, – сказал Степка.

Баба оглядела мальчика и кивнула.

– Ай, и точно. Да?

И мальчик кивнул.

– Ну, Степка, – сказала баба, – проводи чадо-то. Чтоб брехалы яво не заели.

Степка отмахнулся, строя рожи.

– Да оны теперь носу не высунут! Топай, топай, чернец! Отче наш, иже еси на небеси… аль на Смядыни… на крепком мёдыни… со брагою, хы, хы. Да полным пузом!

Баба нахмурилась и замахнулась кулаком на Степку.

– А ну поганый свой язык прижми! Вота петух, вота неслух окаянный! Щас я табе… – Она стала искать что-то на стене избы.

Но Степка, не дожидаясь, убежал за хлев.

Баба посмотрела на мальчика.

– Ну, милок, оно и вправду, може, не покусятися боле на тобе. Ступай с миром. Погодь.

И она скрылась в избе, а вернулась с полным ковшом.

– На-ко, березовичка, остудись, а то жары уж какие разгораюцца.

Она взглянула на небеса, прикрыв ладонью глаза.

И мальчик осушил ковш, утерся. Поклонился бабе. И та расплылась в улыбке.

– Ишшо?

Мальчик отрицательно покрутил головой.

– Как же ты к святым отцам-то попал? – спрашивала она участливо, все заглядывая в необычные его глаза, любуясь. – Али сиротинушка?

Мальчик покачал отрицательно головой.

– Не?.. Ну, ну, ладно, хто тама ведат, у всякого на роду свое понаписано, у одного то, у другого… Ладно, ладно. Ступай. Нет, погодь, – снова остановила она его. – Степка! Дай яму посошок-дубинку-то! Степка! – позвала она громче.

Но тот не откликался.

– Ахти мине, осподи!

И она пошла, вскоре сама принесла половину жердины.

– Вот, бери оружье-то, хочь вам, инокам, и возбраняется, но как же, ежели аспиды в другой раз понакинутся? Бери.

И, вооруженный и утоливший жажду, мальчик вышел со двора этой усталой бабы с серо-зелеными глазами и блеклыми губами и морщинками и, еще раз поклонившись ей, потопал восвояси.

Собак и не было пока.

Но скоро позади послышался топоток, мальчик быстро обернулся и увидел Степку. Тот разевал рот, кривил губы, прищуривал то один глаз, то другой, смеялся.

– Ай струхнул?! – горланил он. – Струхнул, чернец? Отче?

Сычонок повел плечами. Степка ударил его по спине.

– Не трусь, отче. Степка Чубарый[161] пойдет с тобой. Хы-ы-ы.

Мальчик глядел на Степку, шагавшего рядом.

– Чё зыришь, аки баран на новье? – спросил тот, мигая. – Лучше чернеца водить да оберегать, нежли там, на дворе робить, хлев чистить. Хы-ы-ы. Ай не так?

Мальчик улыбнулся и кивнул.

Степка снова со всей силы ударил его по спине.

– А ты ключимый[162], хучь и молчишь, аки керемида[163]. Аки керста[164]!

И он радостно заржал.

Видно, кто-то узнал его по смеху и крикнул со двора:

– Степка Чубарый, куды прыгашь? Об чем хлопочешь?

– Туды-растуды! – откликнулся Степка. – Хлопот полон рот, а жрати нечаво!

Из-за плетня послышался смех.

И они шагали дальше уже у подножия холма Мономахова.

– А яко ты молитвы читашь? – спросил Степка, взглядывая сверху на мальчика.

Был он на голову выше и много крепче, длинные руки высовывались из коротковатых рукавов линялой и явно тесной рубахи и порты были коротковаты, между ними и стоптанной кожаной обувкой виднелись расцарапанные лодыжки.

Сычонок пожал плечами и махнул рукой.

– А! Ты их дуришь, чо ли? – догадался Степка Чубарый и снова громко засмеялся. – Я вона и «Отче наш» не могу всю сказати, – похвалился он. – А мамка колотить. Язык кормит, язык поит, да язык и спину порет! И ён у меня путатца… Да и сказывай не сказывай, а батька нейдет. Как уйшел в ополчении с Ростиславом-то князем на чудь за Двину, да и сгинул без следов. И каких токо молитв мамка не слала туды! – Он указал грязным пальцем в небо. – И к Николе Чудотворцу, и к Богородице Путеводительнице… Яко то? Взыскание погибших. А може ён и не загибший-то? Папка? И в полон могли взять-то. Леса у них густыя. – Он быстро взглянул на Сычонка. – А твой батька где? Живый?.. Не-е-э?.. А что с им сталося? Убит?.. Убит. Зарезан?.. Зарезан. В битве али как? По разбою?.. По разбою… Ён кем у тебе бысть?.. Священник? Плотник? Бортник?.. На воде?.. Речной, что ль? Ладейщик? Не? Рыбарь?.. Не? Купец? Не?.. – Степка сдвинул на лоб свою пыльную драную шапку. – Да хто ён? По реке?.. По реке… Ну. Не ладейщик, не купец, не… А! Плотовщик?! Хы-хы! Плотовщик. Сразу бы и баил.

И Сычонок закивал и даже крутанулся на одной ноге. Степка еще пуще засмеялся.

– Стой! – сказал он. – Айда на реку? У меня лодка тама ёсть.

Сычонок замешкался на мгновенье.

– Да успеешь ишшо лоб порасшибить в кельне своей монастырской, отцик Цветик, хы-ы-ы!

И не доходя до Торга, они повернули и побежали к другим вратам, главным, через кои Сычонок впервой в град сей входил.

7

– Степка Чубарый! – крикнул стражник, когда они пробежали мимо по гулкому помосту.

– Здорова, дядька Осин! – ответил на бегу Степка.

– Куды скачешь?..

– На реку, дядька Осин!

– А попенок твой чиво без бороды? – спросил с ухмылкой другой стражник.

– Видать, ён из латынской веры, – сказал дядька Осин.

– Эй, мнихшек[165]! Степка не израдец[166], нашенский.

Стражникам со скуки еще хотелось позубоскалить, да мальчишки уже были далеко.

Они пошли берегом вверх по течению. На плёсе бабы и молодые девки стирали.

– Портомойницы! – крикнул Степка.

Некоторые обернулись, морщась, прикладывая мокрые ладони ко лбу, чтобы лучше разглядеть крикуна.

– Ах ты, пащенок! – ответила одна. – Ащеул[167]!

– Степка Чубарый! – кликнула другая и погрозила ему скрученными портами и рубахой.

Степка и заржал, аки жеребец настоящий.

– Вот дурень-то! Горлодер! – ругались бабы.

Степка довольно улыбался и внушал Сычонку:

– Оне все керасти[168], аки баит поп Филипп, что у нас суседом на горе Мономаховой. Его попадья ох и керасть так керасть! Малинку, как поспеет, только попробуй у них хучь вот едину съисти. Бяжить с поленом. Ёна, поди, и попа Филиппушку стёгаеть. Он дюже до баб охочий-то, даром, что поп. А глазы-то так и шустрят. Вота ей и чуется всегда израда[169]. В кустах малинника трясца – а не с девкой ли Филиппушка кувыркатца?! Да и ягоды жалко.

В другом месте два мужика отплывали на лодке.

– Здоровы будьте! – крикнул им Степка.

Мужики оглянулись, кивнули сдержанно.

Степка лыбился, мигал то одним, то другим глазом.

– Вишь, ёны уже за рыбою почухали, и сами молчком, аки рыбы. Чтоб не распужать. Твой батька на какой реке плоты-то гонял?.. На Днепре?.. Не? На Дюне?

Сычонок махал рукой куда-то.

Степка лоб наморщил.

– Не, погодь. На Вязьме? На Соже? На Вопи?

Мальчик все отрицал. А Степка разгорелся. Ему интересно уже было отгадать. И он продолжал, поглядывая для верности на небо, морщиня нос и загибая грязные пальцы.

– Десна?.. Мм… Ино[170]… Угра? Не? Так якая ишшо? Каспля, что ль?!

Сычонок кивнул, но тут же и покачал отрицательно головой.

– Тьфу! Ну чиво ты? Дурной, чо ли? Каспля же, а?

Сычонок попытался показать, что Каспля, но не Каспля, а река, впадающая в нее.

Степка Чубарый смотрел на его знаки, напрягши шею, сжавши кулаки, – изо всех сил старался уразуметь. И ничего не понял. Двинул кулаком в плечо Сычонка.

– Кощунствуешь[171], каженик[172]?

У Сычонка в глазах потемнело. Он оскалился и кинулся на Степку, ударил его в нос. Тот от изумления аж присел. Тронул нос, а с него алые капельки западали.

– Ох… – пробормотал Степка Чубарый, быстро выпрямился и огрел Сычонка по уху так, что его черная скуфейка слетела на землю.

Тот отскочил, ища на земле камень или палку, ведь ясно было, что Степку этого Чубарого ему не одолеть ну никак. Степка утирал нос, смотрел на кровь на руке все еще изумленно.

– Во сице отцик Цветик… – бормотал он.

И снова пошел было в наступление, сжав кулаки, но вдруг остановился и сбежал к Днепру, присел и умыл лицо. Над Днепром носились с криками чайки. Сычонок стоял наверху, не зная, что ему дальше-то делать. Степка Чубарый смывал капли крови и с рубахи. Смыл, встал, оглядываясь.

– А ты зельный[173]! – воскликнул. – Зельный отцик! Токо вам жа дратися не леть?.. Али ты отметник[174]? Расстрига?

И Степка Чубарый заржал по своему обыкновению. Он выбрался наверх и протянул руку к Сычонку, тот отстранился. Но Степка шагнул вперед и дотянулся, ударил его несильно по плечу.

– Не пужайся. И то, якой ты каженик? Кощуна то. А вот не кощуна… – И он наклонился к уху Сычонка и прошептал: – Владыко Мануил, гречанин-то, каженик и есть, сказывают. – Он оглянулся и приложил палец к губам. – Токо тссс, чуешь? За то не нос расквасят. А всю голову взобьют квашней. Да яко ты и сказать-то могешь?! – вспомнил он и рассмеялся. – Эх, лепота бысть немко. Язык блудлив яко коза. Щи хлебай, да поменьше бай. А так-то мне за язык все время перепадает на орехи! То мамка прибьет, то попадья-суседка поленом перетянет, то робята бока намнут. Ну, ну, мнихшек, оставим нелюбие, мир!

И он протянул ладонь с мозолями. Сычонок охотно ее пожал. Ему по душе на самом деле был этот Степка Чубарый. В нем чуялось простое и доброе сердце.

И, замирившись, они пошли дальше, пока не достигли сараев на берегу. Степка Чубарый пошарил под камнем возле одной дощатой дверцы, достал ржавый огромный ключ и отпер большой ржавый же замок.

– Тута у мине мрежа, – говорил он, – весла, ведра и однодеревка. Сице!

И он раскрыл скрипучую щелястую дверь. Сычонок заглянул внутрь. На него пахнуло рыбьим и древесным духом. Он сразу сглотнул слюну. Глаза его разгорелись. Отец только еще обещал ему подарить лодку-однодеревку. А у Степки Чубарого уже бысть своя. Они вошли в сараюшку.

– Ишо батя строил, – говорил Степка. – И лодку ён сам долбил долотушкой да топором выбирал сердцевину. Скоко годов ушло, а все ишшо ключима[175]. Но я хочу новь, да поболее. Чтоб туды хлебцов накласть, крупы насыпать, милоть[176] взять, дерюжкой все покрыть, да и пойти вниз, до Кыёва, али вверх, на… на… эту… Вазузу, слыхал?

Сычонок ответил, что нет.

– Знать, ты не с Вазузы, – проговорил Степка Чубарый. – А с откудова жа ты?

Сычонок насупился.

– Точно не с Каспли?

Сычонок махнул рукой, вызывая Степку наружу. Они вышли. Сычонок расчистил землю перед сараюшкой и начертил извилистую линию.

Степка наблюдал. Сычонок указал на нее и вопросительно взглянул на Степку Чубарого.

– А-а… – догадался тот. – Река суть. Днепр?

Сычонок досадливо мотнул головой.

– То бишь… Каспля?

Сычонок кивнул.

– Ну?.. Твоя?.. Не?.. А где твоя-то?

Сычонок тогда и пририсовал другую извилистую линию – Гобзу.

– А?! Так! Твоя?.. Ага. Как жа зовется?

Сычонок молчал.

– Погодь, погодь… – Степка скреб лысый затылок, дергал себя за густой чуб. – Ну… как жа яё… А! Ельша!..

Сычонок в досаде перечеркнул свою схему.

– Не?.. Чиво брешешь-то? Там токо Ельша и есть, а то я не ведаю? Я все реки и ручьи по княжеству ведаю, все! – распалялся Степка Чубарый. – Я на реке родился! Мамка через Днепр переправлялась, я и запросился из яё поруба-то. И получил речную волю. Прям в однодеревке батькиной. Послед ракам да судакам скормили. И я бывал с батькой – на Соже бывал? Бывал! – считал Степка, загибая пальцы. – На Вопи бывал? А то якоже! По Ливне плавал по весне за бобрами? Знамо дело, плавал с дядькой Правшой. Мне бобер из кляпцов[177] палец отъял, вона. – И он показал обрубок большого пальца на левой руке. – И все я реки тута ведаю. А ты брешешь, аки пес блошивый.

Сычонку снова хотелось врезать по угреватому носу этого Чубарого. Конь и тот смышленее! Они стояли друг напротив друга, готовые снова подраться. Но тут Степку окликнули. Они обернулись. Из крайней сараюшки высунулся седой сухой дед. Лицо его было как вяленая рыбина. А волосы будто заснеженная прошлогодняя трава. Дед в зевке открывал рот с единым желтым зубом.

– Степка ты Чубарый, – ворчал он, – токо соснуть наладился… всю ноченьку с лучиной сомов бил…

– Дед Повадин! Гой еси[178]! – крикнул Степка Чубарый. – Много ль наколол?

Дед отряхивал бороду от крошек, медленно потирал широкие ладони, снова зевал.

– Ну, с десяток… али поболее…

Степка загорелся.

– Покажь!

– Хм, быстрый якой. А мой Андрейка побыстрее: уж все на Торгу, небось, распродал.

– А-а… – протянул Степка разочарованно.

– А вы тут чаго собачитеся? Хто с тобою? Никак чернец?

Степка посмотрел на Сычонка.

– Да хто яво знат.

– Не видал допрежде, – говорил старик, всматриваясь в Сычонка. – Чё лупишь свои глазы-то? Али с мирянами не баить обет поклал?

– Ён немко, дед Повадин.

– Немко? – переспросил дед, окончательно просыпаясь. – Ишь, притча якая. И куды вы наладилися?

– Да… свезти хочу до Смядыни.

Дед кивнул.

– С Борисо-Глеба, выходит.

– Ага.

– Дак… помолися тама за деду Повадину, – попросил старик.

– Помолится, – пообещал Степка Чубарый.

– Крючковатому носу недолго дыхать… Вскоре и сам за вас слово замолвлю, иде надо, – молвил с усмешкой старик.

И Степка шагнул в сараюшку и потянул однодеревку. Сычонок хотел ему помочь, но тот наказал ему взять весла да закрыть замок, а ключ под камень сунуть. И пока он тащил лодку к Днепру, Сычонок забирал весла под мышку, закрывал заржавленный замок, клал ключ под камень. Дед сел на чурбак и смотрел, как Сычонок в мешковатой рясе и съезжающей набок скуфейке усаживается в однодеревку, как Степка Чубарый нагибается и отталкивается ногами, запрыгивает в стремительно движущуюся узкую лодку, и та качается сильно, зачерпывая низкими бортами днепровскую воду, и тут же Степка Чубарый начинает грести слева и справа, пока и мальчонка с яркими васильковыми глазами тоже не берется за весло, и так они отплывают вниз. Степка гребет с одного борта, малый в рясе и скуфейке – с другого. Вскоре он снимает скуфейку, и ветер речной раздувает русые длинные вихры.

Дед глядит, шамкает беззубо и, видно, о чем-то далеком и невозвратно утекшем мыслит. А может, и ни о чем вообще. Так, сидит на речном солнышке, смотрит на чешую золотую Днепра-батюшки да слушает вечно злых и молодых чаек.

8

С утра к монастырю потянулись подводы с камнем. Как и обещал князь, началась подготовка к строительству каменного собора в монастыре. Камень везли на ладьях по Днепру откуда-то снизу, на пристани выгружали, перекладывали на подводы, а тут уже рядом и до монастыря. Игумен Герасим ходил вельми озабоченный, все кружил вокруг деревянной церкви и колокольни, не решаясь приступить к разбору, – как храм-то порушить?

Из разговоров Сычонок узнал, что прежнего сидельца в порубе, князя Святослава Ольговича, уже отпустили из града. Вон как бывает. Да никто особо и не дивился, ибо известен был добрый нрав князя Ростислава Мстиславича. Иные монахи утверждали, что посему не быть ему никогда великим князем на Киеве. Хотя ведь по крови – внук Мономаха и должен взять рано или поздно киевский стол. И видели здесь действие кроткого духа самого Глеба, убиенного в Смядыни. Да и радовались, мол, пусть у нас сей князь пребывает. Игумен их сурово отчитывал, дескать, все только о себе и помышляете. А Русь-то как? Руси надобен сей миролюбивый и умудренный князь, ибо после смерти Мономаха все зашаталось, снова князья взялись за былые раздоры, крамола на крамоле. Мономах был великой души человек, крепко держал клятву, ежели целовал крест, так его поцелуй был не сиюминутен, тогда как у других крестоцелование было истинно иудиным. И он чтил сан святительский. Когда Святополк ослепил Василька-князя и Мономах осерчал, начал собирать рати, митрополит Николай уговорил князя примириться со Святополком и пойти на переговоры. И кровь христианская не пролилась попусту. Ведь зрения Васильку не вернешь чужой кровью. А вот Мономах бил степь, половцев – и то верно делал. Степняки не смели набегать на Русь, пустошить селения и города, топтать хлебы, угонять в полон смердов. Бил их и сын Мономаха Мстислав. А нынче, слышно, ихние отряды даже под Новгородом видели. Того и гляди к Смоленску явятся. Мономах урядить желал всей душой русских князей. И вел к тому, дабы стольный град получал князь по старшинству. То и порешили на съезде в Любече князья. И установили, что надобно каждому держать отчину свою, а не зариться на чужое не по праву. И ведь сразу все и порушили: ослепили князя Василька… А ведь сами-то и ослеплены сверканьем злата и славы до того, что Русь готовы разодрать в куски, аки звери. Братья-то Святослав да Всеволод Ольговичи призвали на помощь половецкие полки в отместку за изгнание Святослава из Новгорода… И вот теперь Святослав отпущен из Смоленска. Что-то будет? А ну на Смоленск половцев и приведет?

И веру христианскую поскепали[179]. Обоялники[180] подняли головы, поползли змиями. То там, то здесь, слышно, волхвы поганые переклюкали[181] народ. Как недород или какое буйство природное, голод и хлад посреди лета, а то и мор, убо они и выползают гадюками, жалят веру православную, возводят напраслины на священников, монахов, подбивают смердов на мятеж, кровопролитие.

И та крамола завелась даже и в земле Смоленской, цветущей при князе Ростиславе, – и где? В Немыкарях, отданных грамотой князя епископу Мануилу на кормление. И ранее было слыхать о дерзостном поганце кудеснике Хорте Арефинском, но он только «облака прогонял» да бабок якобы исцелял от боли в ногах и хребтине. А как село и окрестный люд стали труждаться ради епархии Смоленской, так он и озлобился и народ зачал злобить и нудить к неповиновению.

Тогда вызвался наш Стефан, зело умный и ключимый, пойти на ту кобь[182]. И отправился он един, только уповая на помощь святых. И мы, игумен Герасим и братия, сперва отговаривали, а видя великую устремленность на духовную брань, его благословили на сей подвиг. Да и угодил наш брат в самые лапы и пасть того Хорта. Безумный народ хотел пожечь инока во славу поганому Перуну своему. Да льстивый[183] тот балий и кудесник, гонитель облаков, решил по-иному: пустить его на волю. А на самом деле – в жертву ихнему поганскому[184] идолищу Яше-Сливеню, дракону болотному. Ибо поляны, на кои его выпустили, бысть болотина великая, что тянется от Долгомостья до самого Днепра. А Стефан молитвами нашими бысть спасен и только единожды провалился, но вылез, за куст ухватившись. А поганцы, что смотрели, подумали: в жертву приял его Яша-Сливень. Да выдюжил мних, выполз, выбрался, на берег Днепра вышел, там его рыбак пожалел и в однодеревку усадил да сюда, в Смядынь, и свез. Не все немыкарцы впали в тот зазор[185] поганскый, остались рабы, верные Христу.

И стала ведома та притча владыке Мануилу, а там и светлому князю Ростиславу Мстиславичу. Вот и отправился отец Стефан уже не един, а с гридями[186].

И то не месть, а успокоение народа. А керасть надобно схватить за хвост да выдрать ядовитое жало. На здравие!

И братия с нетерпением ждала известий о походе Стефана на оборотня. Никто и не сомневался, что волхв с таким-то именем и есть оборотень. Поминали и того князя Всеслава, о коем Сычонку уже приходилось слышать еще на Гобзе.

И теперь уже, после узнанного о Хорте, Сычонку не столь страстно хотелось туда попасть, к тем горам Арефинским… Хотя он и продолжал все же надеяться на что-то. И даже такая мысль мелькала: подговорить нового друга Степку Чубарого да поплыть вверх по Днепру до Немыкарей. Как только ушастому горлопану все растолковать-то? Да и что еще сотворит Стефан с тем Хортом?.. Как знать… Гриди и зашибить до смерти могут. Али сбежит, обернется волком-то и шарахнет по лесным дебрям. Ищи тогда свищи… А только свистеть Сычонок и умеет.

Он иногда и перед иконами тихонько сычом свистал, если никого поблизости не было. То был его голос. А так-то он в мыслях просил всех святых, и Христа, и Богородицу разрешить его от напасти этой, дать слово… много слов… вольных, аки ливень теплый летний в грозу. Чтоб язык его выгибался радугой словесной. «Не мышь аз, не рыба, не сыч, а человек», – твердил мальчик, обращаясь к вопрошающим глазам святых на иконах.

И те молчали, святые-то. И Христос ничего не говорил. Ни Богородица.

Зато колокола пели в руках мальчика. Леонтий уже и совсем не поднимался на колокольню. И братии то любо было. «Живое серебро и есть», – хвалили. Даже из другого конца – с Рачевки, из тамошнего монастыря, – звонарь приходил послушать.

И временами мальчик думал, что так и будет здесь жить. Хотя и мамку желалось увидеть, успокоить и по Вержавску пробежать, в Ржавце искупаться да что-нибудь Светохне рыжей сказать… Но разве молвишь?..

И вдруг на утренней трапезе все узрели Стефана.

– Брат Стефан!

– Губитель поганства!

– Егда ты явился? Что с темным немыкарским тем людом? Иде оборотень?

Стефан слушал вопросы со своею нутряной улыбкой. Взгляд его был покоен, загорелое обветренное лицо красиво.

Игумен Герасим стукнул кружкой по столу, строго одернул братию. Не любил он нестроя в трапезе, все должно быть ровно и ладно: исть так исть, а разговоры и потом можно затевать. А то в пустых речах и влетит в рот нечисть. Сами же просим «хлеб насущный даждь нам днесь» – так и надо принимать дарованное с благоговением, трапезная – не торг с бабами и гусями.

И братия вняла. Иноки, молодые и старые, с густыми брадами и редкими козлиными бородками, светлые и темные, кареглазые и синеглазые, мосластые и мясистые, с тугими щеками, – все с тщанием взялись за брашно[187]. А сами-то так и зыркали на Стефана, силясь проникнуть в его мысли, во все, что там случилось.

Сычонок тоже глядел во все глаза.

Позже все прояснилось. Стефан вернулся ночью. Да не един, а с кощеем – тем самым Хортом Арефинским. Куды ж и везти колдуна, как не под крепкие запоры святой обители. А то кобь и наведет, да и улизнет из темницы. А из глухого монастырского поруба еще никто не уходил по своей-то воле.

Немыкарцы встретили смольнян враждебно, иные и за вилы, топоры взялись – так их зачаровал тот волхв Арефинский. Гриди уж тоже повытаскивали мечи из ножен. Дело шло к пагубе и огню. А Мануил владыко наказывал решить все миром, полюбовно, его ж село то большое и гобзованное[188]. Да тут и выступил отец Стефан и обратился к люду. Вопросил, помнят ли его? Он, мол, в прошлый раз един в село являлся? Тут послышались голоса, что и впрямь, было такое… точно, сей черноризец и бысть. А кто видел, что было дальше, как связали и увезли монаха на ту сторону болота, к горам Арефинским? Там-то были уже сподручные Хорта, сами арефинские, тамошние жильцы… Но един среди немыкарцев отыскался, он был и все видел. Стефан его и вопрошал, мол, видел ли, как его пустили на пагубу тому, что вы называете Яша-Сливень? В жертву? Тот немыкарец отвечал утвердительно. И тогда Стефан воскликнул: так как же тот Сливень ужасный меня не пожрал? Вот же он, аз и есть, раб Божий Стефан. Все молчали, не зная, как объяснить сии «кудесы».

А то не кудесы, а чудо молитвы истинной ко Христу и Богородице Путеводительнице, сиречь Одигитрии, а еще к Спиридону, которому однажды водный поток преградил путь, но святой аки Иисус Навин, перешедший Иордан, перешел тот поток посуху с твердой верой и молитвой. (Тут сердце Сычонка ёкнуло от внезапного напоминания его истинного имени, от коего он уже и отвык совсем.) Стефан вопрошал затихших немыкарцев, мол, как же такое могло случиться, ежели Яша-Сливень столь силен и мудр? А его служитель Хорт Арефинский зело искусен в кудесах своих? Ответить никто не мог. И Стефан запел молитву Спиридону:

«О преблаженне святителю Спиридоне! Умоли благосердие Человеколюбца Бога, да не осудит нас по беззаконием нашим, но да сотворит с нами по милости Своей. Испроси нам, рабам Божиим, жильцам Немыкарей, у Христа и Бога нашего мирное и безмятежное житие, здравие душевное и телесное. Избави нас от всяких бед душевных и телесных, от всех томлений и диавольских наветов. Поминай нас…»

Кто-то наконец сказал, что никогда прежде и не слыхал о сем муже Спиридоне, чем он славен? И Стефан им поведал, что жил сей муж, а когда-то и мальчик, на острове в Греческом море, жил да пас овец… «И у греков овцы?!» – воскликнул кто-то в простоте душевной. А то как же. Греки такие же люди, но зело славны разумом и верой: дали нам письмо вместе с верой. От них свет изошел. Ведь ваш Яша-Сливень только и знает, что на болотине сидеть да мирных путников пожирать, утягивать в топи. И нет ему дела до ваших одрин, темно ли в них али светло. И нет ему дела, разумеете ли вы грамоте, написанному слову. Только дай ему овечку али живого человека. А Христу се отвратно. Жертва лепшая для Него – ваша вера, ваша молитва, ваша добрая и чистая жизнь. И ничего более не надобно! Ни чада от костра с жиром, ни крови петушиной, тем паче – человечьей. Где тот Сливень? Как он выглядит? Кто его видел? А Христос облик наш имел. Только многажды чище и выше смог держать свое сердце, свои помыслы и свою жизнь, аки звезду лучезарную, что является на небосклоне на Рождество – чистая и яркая! И к сей звезде все наши помыслы, вся наша жизнь. Вы рыбари все и ведаете, что на реке править надобно выше, тогда и попадешь в чаемое место, ибо река всегда сносит. Так и жизнь – аки река, все снесет. Христос нам и заповедовал: правьте выше, выше – на чистую лазурную звезду нашей веры. И нет на ней никакой грязи болотной ли, иной какой. Нет дыма, запаха жира. Только радость высоких стремлений, добра ближнему, жар молитвенный.

«Сице и чиво тот пастух?» – напомнили ему жители.

Тот пастух и носил всю свою жизнь шапку пастушью, даже когда епископом стал и был вхож к императору, сиречь царю царей Царьграда Константину. Такую шапку, что вот подобна верхушке желудя, что отлетает, когда он поспеет, а бывает, и вместе с ним падает. Был Спиридон сей добр и силен в молитве. Настала однажды засуха, и он вознес просьбу ко Христу, так и посыпался крупный и обильный дождь, все нивы увлажнил зело. Он всегда принимал странников, давал хлеб бедным. Учит ли тому же этот болотный Яша-Сливень? Привечать бедных, помогать страннику-пешеходу? Да и нет в старой вере-то вашей таких людей святых, как Спиридон.

«Хорт Арефинский тоже и лечит, и мудрый совет дает», – рек кто-то.

Что же его мудрость не подсказала, что черноризец не потонет в болоте, а уйдет в Смоленск да еще и вернется с грозою гридей?

Немыкарцы не отвечали.

А Спиридону незримо служили ангелы единожды и подпевали после каждой ектении, сиречь прошения: «Господа просим!» А ангелы ответствовали: «Подай Господи!» А когда умерла его дочерь Ирина, одна знатная женщина возвела на нее напраслину, мол, переданные ей драгоценности продала. И тогда Спиридон воскресил силой молитвы дщерь, и та сказала, где спрятаны драгоценности.

И всякие иные чудеса творил святой. А главное чудо его было в добролюбии и простоте: он и епископом часто пас овец.

И бысть он грек, как и наш владыка Мануил.

«Так Мануил-то не пасет овец?» – спросил кто-то.

Мануил и есть пастырь Божий, вас, аки овец неразумных, он и пасет своими молитвами в соборе на холме Мономаховом, правит со всем народом смоленским великую ладью – выше, выше по течению, на лазурную звезду. А вы, по наущению диавола, из той ладьи выпрыгиваете – в геенну огненную, в болотину, дурно пахнущую старыми гнилыми костями прежней ветхой веры. Нет никакого Яши-Сливеня, ни Перуна, ни Макоши, ни Велеса, ни собак с крыльями, а есть Христос и слово Божие, и слово то о любви. А больше ничего ни вам, ни нам, никому другому на земле и не надобно. Любовью и зовется та звезда лазурная. Аминь.

И немыкарцы смутились и отступили, разжали кулаки, положили на место топоры и вилы… Но надо было еще проникнуть на ту сторону болота, где жил с некоторыми крестьянами Хорт вблизи двух холмов, называемых Арефинскими. Стефана прошлый раз туда тащили ночью. Великое то болото, прельстительное свежей зеленой травкой. Но ступи – и погрязнешь, побарахтаешься и захлебнешься мутью. А где-то есть мостки. Да никто говорить не хочет. Боятся силы того Хорта. Вот как он запугал народ. Тиун Борис Хмара хотел кого притомить плетью али еще как, да Стефану на ум пришло: а отчего весь[189] по соседству прозывается Долгомостьем-то?

Туда и поехали. Там и быстро тот долгий мост через болото сыскали. Да и перебрели по мосткам над зыбучими топями на другую сторону – будто мира. А и то: здесь христианский, а там прадедовский поганскый.

И Стефана оторопь брала, как же он в тот раз сумел пробраться до крепкого берега Днепра?.. Только молитвой да помощью Спиридона Тримифунтского.

И доехали они до тех холмов двух Арефинских, смерда прихватили, тот сразу и указал истобку над родниковым колодезем, в коей и пребывал Хорт, ничего не чуя. Там его и повязали. А женка брюхатая со страху опросталась до времени, кровью потекла. И уж не проповедью пришлось действовать против арефинских насельников. С дрекольем, косами пошли за своего кудесника треклятого. И гриди порубили некоторых… Одрину ту пожгли, хотели все предать огню, да Стефан заклял тиуна Бориса Хмару. У того вид хоть и свирепый, а сердце не такое. И он внял, остановил гридей-то разбуянившихся. И люди арефинские охолонули немного. Тогда Стефан и у них вопросил, как же он жив пред ними стоит и вот все его косточки под рясой, а не в болотине у Яши-Сливеня?

Да проповеди там читать было не с руки. Одрина Хорта горела, женка стенала, порубленные два мужика еще кровью исходили. И смольняне повернули да и ушли той же дорогой, по мосткам долгим. Хорт как собака за ними бежал связанный. Но сильный аки лось, лишь на полдороге к Смоленску стал сбиваться и падать, сучить окровавленными ногами, босым же его прихватили, не дали обуться. Тише поехали, шагом…

Повесть Стефана произвела большое впечатление на братию. А еще сильнейшее – на Сычонка. Глаза его стали как тьма озерная, глубь. Он ведь к этому человеку и желал попасть, а тот сам явился. Но в каком виде, после каких деяний!

И неужто он в самом деле здесь? Сычонок потом осторожно приближался к порубу, прислушивался затаив дыхание, глядел остро, словно что-то мог увидеть еще кроме темных и крепких бревен. В порубе и окошка не было.

Сице то ведь Хорт, кудесник Арефинский! Что ж он, не сумеет наволховать? И ринется волком-то серым в туманы Днепра.

У Сычонка аж все волоски на теле дыбом встали от представленного.

И страх усилился от слов Леонтия, которыми тот напутствовал Сычонка, поднимавшегося вечером на колокольню: мол, потщись играть нынче, чтоб того поганца аж до костей пробрали святые звуки. И наверху он не сразу решился взяться за язык обыденного колокола. Да пришлось ударить, и еще раз ударить… Сычонку так и казалось, что звуки те вонзаются в бревна поруба, легко их минуют и режут плоть неведомого чародейника. Но как же он не может с тем справиться? Отразить звуки? Хоть и оглохнуть, пока звон сыплется сребряными мечами да копьями.

Сычонку не верилось ни во что: ни вот в эту колокольню, ни в близкий град Смоленск с церквами да хоромами, над коими повисла круглая большая желтая луна, ни в пристань Смядынь на Днепре, ни в Чуриловку, ни во что и ни в кого. Все чудно было. Будто и не было, а только блазнилось.

Леонтий перезвоном оказался недоволен.

– Необытно[190] играл, Василёк, – проворчал он и, прищуриваясь, вгляделся в лицо мальчика. – Али осетило[191] тебя нечто?..

Мальчик пожимал плечами. Откуда он ведал, что с ним такое стряслось. Да и ничего, просто не было задора к игре-то.

9

Наутро монахи как-то переглядывались, перешептывались… Мальчик уловил разговоры о каких-то подхыбных[192] снах, о том, что Удоля[193] всю ночь била копытом в стену и ржала, а по саду мелькали какие-то зеленые огоньки. Удолей звали монастырскую кобылу, у нее спина и правда прогибалась сильно, так что верхом на ней никто и не ездил, того и гляди, вовсе в землю упрется живот.

Словом, заключил Феодор с налимьими усами, язвена[194] поганскыя тут у нас открылася.

Сычонку хотелось увидеть своими глазами Хорта. И он даже надеялся, что его кликнут, дабы снести миску еды пленнику. Но понес ядь[195] сам Стефан, а толстый Леонтий с сильными хваткими ручищами его сопровождал. Другие монахи тоже хотели посмотреть на волхва Арефинского, да игумен Герасим всех разогнал, велел идти по своим работам.

Дел в монастыре прибавилось с подготовкой к строительству храма. Все иноки участвовали в разгрузке камней с подвод, а часть уходила на пристань, когда прибывали ладьи с камнями. Плотник инок Андрей обтесывал топором бревна, в помощниках у него был Лука. И сразу с утра Лука хватил нечаянно топором – прямо по руке, левой, два пальца и отсек, указательный и безымянный, кровь так и брызнула на Кострика, что забавлялся поблизости со стружками, и он с недовольным мяуканьем на высокой ноте кинулся прочь, весь забрызганный.

Лекарем слыл книжник-переписчик Димитрий, и бледный Лука опрометью побежал в книжную, зажимая обрубки пальцев. Димитрий повел его в свою келью, где у него были травы всякие, настойки. И кровь остановил, перевязал чистой тряпицей. Лука вышел от него все такой же бледный, квелый, зевающий. Сонливость на него такая напала, что игумен дозволил ему идти в келью и прилечь.

А в полдень случилось иное несчастье: ладья с камнями перевернулась у пристани, и весь груз пошел ко дну.

Монахи мрачнели, смуро поглядывали на безмолвный поруб. Спрашивали у Леонтия: как этот Хорт выглядит, каков он из себя? С червлеными[196] ногтями? С волосами на ладонях? Указательный и средний пальцы у него едины? Эти вопросы им подсказал слепой горбун Тараска Бебеня. Он рассказал, что когда жил на Соже, то в соседней веси был оборотень, и его долго не могли схватить, то бишь хватать-то хватали то одного, то другого, но дознаться не умели. А то чадо пропадет у кого, то овцу порежут, то бабу снасильничает неведомо кто на сеновале. И так оно все и шло, пока не объявился един калика перехожий, бывавший и в Царьграде, и Кыеве, и на горах Дуная, и в лесах Литвы. Так он поведал обо всех этих знаках… Правда, ни у кого ни красных ногтей, ни волос на ладонях, ни острых ушей и не было. Но тот калика перехожий знал верное средство обуздания волколака – ошейник. «Как ошейник? Собачий?» – удивился кто-то из братии. Тараска Бебеня отвечал утвердительно, ён самый, мол, и сойдет. Только вбить в него надобно серебряные клепки, а ишшо лучше – шипы. Серебро – главное оружие против оборотней. И шипы те должны глядеть внутрь, к горлу. Тогда люди и пошли к ковачу Фролу, просили его изготовить такой ошейник, каждый пожертвовал серебра елико[197] мог… «И что же?» – не терпелось братии, собравшейся у будки Тараски Бебени.

– А как только изготовил Фрол ошейник-то, мужик Тимоха Радко, бобыль, в лес наладился как будто за лубом, да и пропал. А на него и думала весь!.. И с тех пор всякое кознование прекратилося. И хранили тот ошейник как сильный оберег.

Монахи после этого сообщения – кто плевался и смеялся над дурным людом из его веси, а кто помалкивал и качал головой.

А надо уже было приступать к разбору деревянного храма. В монастыре появился мастер каменных дел Сергей Гридков, спокойный невысокий мужик с русой бородкой и подогнутым, ровно башмачок, носом. Он все осмотрел и рек, что совсем уж пора расчистить место.

Игумену не хотелось убирать храм, да еще в такое время каких-то несчастных случаев, слухов, несуразиц. И он вопрошал того Сергея Гридкова, мол, а другое место нельзя ли подыскать. Мастер озирался ясными глазами. Разводил руками:

– Да иде же, батюшка?.. – переспрашивал бархатным баском. – Тут у тебя сад, тут кельни, там трапезная и поварня. Там нужники. Там склад. Там поруб. Куды?

– За стеной ежели? – поинтересовался игумен, беспокойно перебегая глазами с одного строения на другое.

– Ха! Заместо огородов? А щи у братии будут без капусты? Варево без бураков? Ядь без репы, морковки, чеснока и лука?.. А с другой стороны – колодезь святой. А с той – удолие. Чем яе засыпать? И непрочно будет… И хлопотно то. С князем-то как порешили?

Игумен вздыхал, кивая:

– Да тут и порешили, на месте храма и колокольни.

Игумен, как слышал Сычонок от иных иноков, вопрошал Стефана, что им-то теперь содеять с тем волхвом из Арефино. Не лучше ль отвести на княжий двор? Пусть там и судят. Но Стефан возражал. Он желал благокозненные[198] речи с тем кудесником повести и побороть его в прении, заставить признать истинного Бога. Пусть сам склонит выю пред иконой. А там и отпустить можно в его горы Арефинские, аки он отпущал Стефана на волю… Только без каверзы.

Но волхва призвал на княжий и свой, епископский, двор Мануил. За ним приехали два гридя. И Стефан забрал волхва и отправился на Мономахов холм. Да вот беда-то! Почти вся братия того и не узрела, ибо как раз ладьи разгружали иноки на пристани, с ними ушел и Сычонок, ему нравилось на пристани бывать, глядеть на ладьи, слушать купцов и гребцов – разноязыкие речи, и свицкие[199], и немецкие, и даже греческие. Вот и поплатился за любопытство!

Но уж возвращение волхва со Стефаном зорко караулил. И снова проморгал. Вместо Луки чистил в поварне старую репу, Лука-то был теперь раненый. Только и командовал. И в этот час как раз Стефан с волхвом и вернулись.

Потом от иноков он выведал, что рубаха на спине волхва прилипла и коростой покрылась, видать искусили[200] его плетьми на княжеском али Мануиловом подворье. Но взгляд у него был гладивый[201] и с глумом[202]. А босые ноги тож в коросте. И Лука узрел будто червленые ногти у него…

– На руцех?[203]

– На лапах, – ответил Лука.

– От дурень, – поругался на Луку Феодор. – Ноги разбиты, вот и ногти червлеными содеялись.

– Погоди, – сказал Сергий-книжник, – у него ишшо и руце поалеют.

Сычонок в последний раз поднялся на эту колокольню, завтра ее должны были разбирать уже. Следом пошел и Леонтий, отдуваясь и что-то шепча. Сычонок оглянулся. Снова над градом восходила громадина-луна, сама как колокол, только молчащий, все никак не издающий ни звука.

Леонтий молчал, сидел на пне, гладком, темном, потрескавшемся. Сычонок взялся было за веревку, да что-то оробел, оглянулся на Леонтия.

Леонтий махнул тяжелой рукой.

– Звони, Василёк! Играй! Пущай коники святых братьев цокают, скачут. Давай!

И Сычонок начал звонить. И получалось у него это волшебно. Леонтий ожил, так и следил за ним. И громко рек:

– Бо убо и есть – сребро!

И только то рек, льющийся дивный напев захлебнулся, на миг прервался, а дальше уже потек не столь ладно, вот будто в чистый и ровный поток с песочком камней набросали, сучьев, коряг.

Леонтий даже встал.

– Э-э! Шалишь, малый?! Ты чего? Что за похухнанье? Ась?!

Сычонок и сам не ведал, отчего это вдруг все колокольное сребро стало каким-то лаем да лязгом. Леонтий отогнал его прочь.

– Кыш! Дай сюды…

И сам продолжил игру. Выходило у него не лучше. И то была последняя колокольная игра деревянного храма и деревянной часовни. Дни их уже были сочтены.

10

На следующий день начался разбор колокольни. Прежде всего снимали колокола. Сергей Гридков, по кличке Заяц, – а и впрямь было что-то в его лице заячье, то ли два передних верхних зуба особо выступали, то ли нос как-то заячий напоминал, хотя и как башмачок, не схватишь сразу, но что-то такое было, мелькало неуловимое, – учинил наверху подъемник из балок и веревок, на нем и спускали колокола. Заяц был матерый, приказанья отдавал коротко и дельно своим баском. Но воскресенский колокол, второй по тяжести и величине после праздника, внезапно сорвался и упал, тоскливо загудев. Но веревка была цела, как и весь деревянный хитроумный механизм. Это случилось по вине подручного Зайца, рабочего мужика. Колокол не разбился и никого не зашиб, но Леонтий, сразу подбежавший к нему, нащупал своими толстыми беспокойными пальцами трещину. Возвел глаза горе и выругал того мужика работного.

– То ли ишшо станется, – глухо проговорил Феодор, поглаживая налимьи усы.

Леонтий взглянул на него, потом перевел глаза на поруб, к которому как раз шагал Стефан – на прения с волхвом, оборотнем Арефинским. Сопровождали его книжники-переписчики: резкий Сергий с мягкой дымчатой бородой и сумрачный скуластый чернобородый Димитрий.

– С нами сила Божия, – сказал он и перекрестился, а после гаркнул вверх: – Клаколы[204]-то не бейте, оны нам пригодятся ишшо!

Заяц посмотрел на него сверху и дернул своей русой бородкой. Остальные колокола Заяц спускал сам. Внизу их погрузили на телегу, запряженную Удолей, и свезли за трапезную, укрыли рогожами.

А рабочий люд вместе с иноками уже разбирали колокольню, стучали топорами, с треском отдирали доски. И к вечеру вся колокольня уже лежала громадной кучей досок и бревен возле стен и выше стен, окружавших монастырь. Исчезла, будто ее и не было. Сычонок глазам не мог поверить. И как же быстро работали мужики. И не было вечернего пения колоколов. Леонтий в тоску впал и сказал, что надо строить пока звонницу.

На другой день он вместе с Тараской Бебеней и взялся за возведение звонницы подле трапезной. Слепой на удивление ловко орудовал топором, вырубая из бревен брус. Сычонок упросил взять и его в это дело. И он подавал тому и другому нужный инструмент, убирал щепу, бегал на колодезь за свежей водой. День-то июньский разгорался солнечный.

Но тут вдруг его окликнули, он обернулся и увидел Степку Чубарого. Тот, по своему обыкновению, подмигивал то одним глазом, то другим, шевелил губами, пыжил щеки и лыбился. Оказалось, мамка послала его наниматься на работу хоть кем, на побегушки. Леонтий отпустил Сычонка. И тот повел друга к Зайцу в храм.

А там уже работные и монахи выносили всю утварь, иконы. Игумен за ними следил, давал указания, стучал своим посохом, негодуя на того или иного нерасторопного и неумелого, ронявшего то подсвечник, то аналой[205], потир[206] один он сам отнес, а потом и дискос[207]. И другие мелочи сам носил: кресты, цепи, звездицы[208], лжицы[209], копие[210], чашу для хранения святых частиц, дароносицы[211], огромную Библию с серебряными застежками. Сычонка всегда завораживала эта книга. Ее выносили из алтаря и клали на аналой, медленно раскрывали, и тот или иной инок начинал чтение, особенно ему нравилось, когда читал Димитрий. Его голос лопатил книгу, как весло кормщика – воды речные. И книга всхлипывала, качалась, била брызгами под своды. И то была река иная, не Гобза и не Каспля, не Днепр, а неведомая, в других краях текущая, из Ерусалима изливающаяся, через моря и горы.

Сычонок толкнул Степку Чубарого в бок, мол, гляди, гляди, книга-река… Степка не понял, переспросил, чего, это… Заяц?

Сычонок прыснул, зажал ладонями рот. Ну не дурень ли, игумена Герасима Зайцем величать?

Он дернул Степку за рукав и повел дальше. Нашли они Зайца, тот отмахнулся было от Степки Чубарого, но вперед выступил Сычонок, он сложил ладони, пошевелил губами и поклонился мастеру.

– За тебя, что ли, просит? – спросил Заяц.

– Ага, он немко.

Заяц улыбнулся, глядя на Сычонка.

– Имени, что ли, нема?

– Это наш Василёк! – сказал ему проходивший мимо Димитрий с другой книгой.

– А и то верно! – заметил Заяц. – Не в бровь, а в глаза имечко.

И Степку он взял на побегушки. Степка Чубарый сразу завертелся и забегал туда-сюда.

Утварь долго таскали, разносили по кельям. И уж в полдень случилось лихое: Лука углядел, как один работный мужичок ладанницу[212] серебряную-то сунул меж бревен бывшей колокольни у стены, ближе к воротам. Поднялся крик. Феодор схватил пегого мужичка за ворот и хорошенько встряхнул. Но не бил, монах все же. На крик подошли другие, молча глядели на мужичка, расступились, когда пришел Заяц.

– Эх ты, наследок[213] татя и сам тать[214], – проговорил Заяц. – Тебе же положили плату на живот[215]. А теперь что, и самого живота лиховати[216]?

Мужика пробирала дрожь, он утирал обильный пот с мрелого серого лица, пот накапливался в оспинках, и все узкое носатое лицо его блестело, как та ладанница.

– К тиунам свести его на княжий двор! – крикнул Сергий-книжник. – Там шкуру спустят.

У мужичка и зубы кривые слышно стало как застучали.

Послали сказать игумену. Он скоро и сам подошел со своим посохом. Мужичок не смел глаз на него поднять.

– Да его Чернавка, баба, сразу двойней опросталась, – подал голос длинный как жердь, седобородый работник в рыжей грязной шапке. – А там ишшо тройня по лавкам, мал мала меньше. Ей молока свово не хватат. А купить не на што.

– И то развязывает ему руце? – вопросил игумен, колюче взглядывая на седобородого работника.

Тот смело выдержал взгляд игумена и сказал:

– Да пущай все помирают.

Игумен, горбившийся последнее время от усталости, даже распрямился.

– Татьбой[217] добудешь жизнь здешнюю, – сказал он, – а вечную погубишь.

– Ну а ежели ребятишки с голоду передохнут, аки котята али щенята, то и греха ни на ком нема? – опять же вопросил тот смелый седобородый крепкий мужик. – И вечная жизнь не погублена?

– Баишь зело много, как бы не забаиться вконец тебе, Аким Рах, – пробасил Заяц.

– Так и сказано, что было в самых началах Слово, – отвечал тот мужик Аким Рах с крепкой высокой загорелой шеей и запавшими глазами, зорко глядящими из-под лохматых бровей. – И где же не баить, ежели не в святой обители?

– Не все слова уместны, сын мой, – наставительно произнес игумен.

Аким Рах кивнул.

– Но мне памятны слова про Христа нашего. Те, что Он баил, аки ему привели блядь. Хто без греха, тот и кинь в нее каменюку.

Монахи с любопытством смотрели на этого седобородого мужика. Игумен молчал, соображая…

– Сице сей муж ведь не блядь? – вдруг подал голос Стефан. – Пусть сам то решит.

Мужики загудели, переминаясь…

– Еромка, тебе решать, – властно сказал Заяц. – И поскорее. Дело ждет.

Мужичок рухнул на колени.

– Пущай засекут в навь!.. – прохрипел он сдавленно. – Виру дать не с чего.

Все ждали, что скажет игумен Герасим.

– Кощун ты и есть, – проговорил игумен. – Но кощуна[218] может обернуться и злой шуткой, заполонить кощунника скверной. Мыслишь ты себе хорошо, что то есть?

Еромка безмолвствовал, только дышал тяжело, трудно. Знал он, как работают заплечных дел мастера на княжьем дворе – шкуру-то струпьями и сгоняют аж до самого белого хребта.

– Скажи мне, – потребовал игумен.

– Ведаю, – наконец прохрипел Еромка.

– Что же?

Мужичонка утирал рукавом щербатое свое лицо, лязгал кривыми зубами.

– Да… ето… мотыло всякое…

– Верно, – тут же ответил игумен. – Потому и урок тебе, раб и кощунник, задаю по слову твоему верный: ступай чистить отхожее. И мысли, что и себя ты той лопатой очищаешь. Ступай!..

Мужик аж процвел, начал кланяться и благодарить игумена.

И Еромке тому дали лопату и ведро и повели к монастырским нужникам.

Одни иноки дивились и говорили, что преподобный Герасим – вот Соломон чистый.

Но другим это не по нраву пришлось. Грех тот кражи надобно было смыть кровию.

– Ого, – бормотал Степка Чубарый, когда они с Сычонком сели отдохнуть в саду под яблоней, – тута у вас башку потеряешь запросто.

На что Сычонок погрозил ему пальцем, мол, а ты не балуй, не зарься.

– А иде твои клаколы? – спрашивал Степка.

Когда они плыли по Днепру до пристани Смядынской, Сычонок сумел знаками объяснить, что труждается в монастыре звонарем. И Степка понял.

Сычонок развел руками, потом указал на гору бревен и досок.

– А-а… – протянул Степка Чубарый. – Ну-ну… Отцик Цветик! Хы-ы!

Но тут Сычонок замахнулся на него, нахмурил брови. Показал, что язык-то лучше держать на замке, мол, монастырь все же, святые отцы кругом.

– Ладно, ладно, – отозвался Степка, – уразумел. Языце, супостате, губителю мой! Видал сам, как оно тут у вас все поставлено. Не забалуешь, ага. А то ишшо и меня немко соделают, а?.. Слышь, а тебе-то язык не урезали? Ну, покажь!

Сычонок отвернулся.

– Да покажь, чиво ты? Никому не скажу, вот те крест, землю могу поисть. А, Василёк? – Он уже услышал, как Сычонка здесь зовут.

Сычонок отрицательно покачал головой. Да Чубарый вдруг навалился сбоку, опрокинул его на спину, хотел было полезть грязными пальцами в рот, да Сычонок хорошенько лягнул, и тот отлетел аж к соседней яблоне и крепко стукнулся затылком о ствол.

– А! Мечник[219], а не мних! – восклицал Степка, потирая зашибленное темя. – Конь монастырский!

Сычонок показал ему кулак.

– Так ты скажи мине, хто ты такой будешь, сице и отвяну.

Сычонок косился на Чубарого и был настороже.

– Я даже не ведаю, с какой ты реки. По какой реке вы с батькой плоты гоняли-то, а? По Ельше? А там на Мёжу и в Дюну? Мой батька на всех реках бывал. А на каких не бывал, про те ему другие речники сказывали. И я ту грамоту речную усвоил. Ладейщиком хочу быть.

И тогда Сычонок кивнул, расчистил землю у яблони, оглянулся и сломал сучок, старательно вывел название реки. Его он научился писать раньше, чем свое имя. И еще название своего города. Гобза и Вержавск. Это оттого, что после дознания на княжьем дворе всем уже в монастыре стало известно, откуда он. Лука и выучил его чертить эти названия. А имени его настоящего никто здесь не знал. И потому Лука еще показал, как писать имя Василёк. Все его так звали.

Но Степка Чубарый уставился на буковки аки баран. Тогда Сычонок велел ему жестами здесь дожидаться, а сам пошел за Лукой. Но Лука никуда идти не захотел, а Сычонка заставил работать в поварне.

11

На следующий день Степка сразу спросил у Сычонка: верно ли бают, что в монастыре, в порубе, оборотень Арефинский сидит? Сычонок кивнул.

– Мамка не хотела пущать, как проведала, – сказал Чубарый, прищуривая то один глаз, то другой, словно прицениваясь к чему-то. – На то ответствовал ей: да бо святая обитель, а мнихи – вои супротив всякой нечисти. Не аще[220]? А она: кобь сотворит, обернесся мышкой али ишшо какой зверушкой. – Степка радостно заржал на весь монастырь. – Степку Чубарого?! – Он ударил себя в грудь. – В мышку?! А-ха-ха-ха-ха!.. Вышло чудо из печуры! Прошает царя растопыря: а иде Марья Хохловна?

На них стали оглядываться монахи и работники.

– Слыхал тое? А? Знашь? То мышь у таракана прошает, иде кошка! А-ха-ха! Аз есмь мышь, а ты – таракан-молчун. Ну, иде тута у вас Марья Хохловна? Четыре четырки, две растопырки, один вертун да два яхонта!

И чего разошелся, жеребец чубарый.

Поутишив гогот, Чубарый притянул Сычонка за рукав, зашептал:

– А ён каков? С шерстью? Глазы горят?

Сычонок пожимал плечами.

– Не видал? – разочарованно спросил Степка. – Тю-у-у… А бают, что вчёрашний тать самый истый по чести мужик, работник спорый, а вишь, как его повело, и то – оборотня проделка. Ишшо бают: загорелась одрина на Рачевке, едва затушили, уж огнь перекидывался на соседей, да с молитвой инок поспел, там тож монастырь. И то бысть по наговору оборотня. Но ишшо было: собаку разодранную на мосту чрез ров нашли. И то, бают, сам оборотень содеял.

Сычонок просмеялся. Показал, что собаку могли задрать такие же собаки.

– Ни! – воскликнул Степка, мотая своим чубом, торчащим из-под шапки. – Ты што ль дрыхнешь, яко луна выкатывается-то? Не видал? Полная, круглая, гладкая… аки… аки… жопа попадьи! – выпалил Степка и заржал.

Тут уже увидел их Заяц, прикрикнул баском на Степку:

– Эй, малец-жеребец, а хватит-ка брюхо надрывать, давай за работу.

И Сычонок тоже взялся доски таскать к стенам.

Мужики на веревках обвисли вокруг храма, сдирали доски, вниз бросали с грохотом. Вдруг Сычонок наткнулся на знакомое лицо: курчавый мужик с ремешком вкруг волос… Он и сразу припомнил его имя: Треня Ус. Ковач. Пошарил глазами и сына его нашел. Значит, и они сюда пришли на заработок. А почему же свое дело оставили?

Треня Ус тоже Сычонка узнал, окликнул своего сына:

– Глянь, Дружинко, старый убогый отрок. Здорова!

Сычонок кивнул ему, потом и его сыну.

– А ты в обнове, – сказал ковач. – Отцы святые приютили, выходит дело.

Сычонок кивнул снова.

– Вота оно яко обернулося, – продолжал ковач. – Теперь мы к тебе за сугревом. Без хлебушка-то озноб брюхо пробирает. А нашу кузню-то погромили… – Ковач тряхнул кудрявой головой. – Вон яко бывает.

Тут посреди общего говора, стука раздался необыкновенно громкий треск – будто само небо надломилось, аж все пригнули головы. Послышался истошный вопль:

– Поберегись!..

И следом купол просел, стена накренилась, и купол рухнул с великим грохотом, а за ним и полстены. Земля под ногами содрогнулась, поднялась пыль облаком. И крики, идущие откуда-то из самой раны, резанули слух всей братии и всего трудового люда. Так, что все на миг застыли и онемели… Ожили, заговорили, побежали… Из-под бревен вытаскивали покалеченного юнца, у него кровь хлестала из сломанной ключицы. Парень захлебывался криком. Из завала достали еще одного мужика, на нем ни капли крови не было, но лицом он страшно белел и не дышал совсем. Кликнули Димитрия. Тот склонил скуластое бледное лицо над тем мужиком, пощупал его руку, приложился ухом к груди и, разогнувшись, перекрестился.

– Прими, Господи, новопреставленного раба Твоего…

– Рижко Горчака, – подсказал кто-то.

– …Рижко Горчака, – договорил Димитрий.

И все стаскивали пыльные шапки и крестились.

А второй еще кричал, перебулькиваясь кровью, и то умолкал, то снова кричал… И резко затих. Но бысть живый. Димитрий велел нести его в свою келью, пораненного острожно положили на тут же сбитые носилки и понесли. Шли, отмечая свой путь кровавым бисером на дорожке…

На некоторое время все работы прекратились, только Леонтий и Тараска Бебеня упорно мастерили из бруса и бревен звонницу, уже доделывали, потому и не могли остановиться.

Два брата громко молились о здравии уноши Архипки Рубеля.

Сергей Заяц сурово взирал на своих работников и чеканил о говоренном им всем правиле неукоснительном: не стой под стенами, кои разбирают, также и под куполом, и не делай ничего, покуда не уверишься, что труд твой не навредит ни тебе, ни кому другому.

Мужики хмуро слушали, молчали, молчали, а потом заворчали, что, дескать, тут кобь творится, порча в самом монастыре завелася. Сколь уж всякого случилося. Оно бо неспроста. И на городе бают: пожар, животину какую-то разодранную сыскали на мосту, барана али корову, и огни были на крышах, а собаки все жалостливо скулили и из будок не йшли.

– Пущай придет игумен батюшка! – стали громче требовать.

– К чему тута у вас сходатай[221] звериный находится?

И крики уже не стихали, пока не пожаловал и сам игумен с посохом. Встал перед людьми, пытливо озирая их лица, слегка щурясь.

– Сказывай нам, отче, хто тута у табе в порубе?! – выкрикнул плечистый мужик с чуть прикрытым одним глазом, то ли от укуса насекомого, то ли с рождения, а другой глаз был широко открыт и так и сверкал искрами.

– Да! Да! – загудели остальные.

– Мы не свечалиси[222] подле оборотня труждаться! – заявил тот седобородый мужик с загорелой крепкой высокой шеей, что спорил уже с игуменом. – Кого вы тут прячете?

Игумен поднял руку, призывая всех к тишине. И люд потихоньку примолк. Тогда он сказал:

– Сице бо то дела наши…

Люди снова зашумели.

– И владыки Мануила! – возвысил голос Герасим. – И князя!

– А страждем мы! – крикнули.

– Прещение от того поруба исходит!

– Зверь тама у вас сидит! Порчу наводит! Кознованье тут и есть у вас!

– Не хотим так работать! Дай сюды оборотня того! Прибей его к стене! Али пожги!

– Пожги! Пожги погань! Изведи оборотня!

Тут рядом с игуменом встал Стефан, он быстро испросил дозволения говорить, тот кивнул.

– Люди! – воскликнул Стефан зычно и властно. – Нам ни к чему которатися[223]! Оборотня мало пожечь, огнь его не одолеет. Мало главу усечь, топор его не возьмет.

– А что же?

– Слово! Осе меч! – воскликнул Стефан. – Словом надобно его победить, заставить склонить выю. И тогда сам он в себе изведет зверя поганого.

– Покажи нам его!

– Не сейчас. А как укротим, – сказал Стефан.

И слова его, а особенно странная улыбка, которую никто не видел, но все чувствовали, и его сияющие карие глаза, высокий лоб, овеваемый ветром, весь его облик как-то убедительно подействовал на мужиков, и они перестали гудеть и требовать тут же учинить расправу.

Мертвого завернули в рогожу и положили на телегу, один мужик, знавший погибшего, да монах повезли его в город.

Работы возобновились.

Но все-таки недовольство и опаска не исчезли, это чувствовалось во всем. И Стефан снова входил в поруб с Димитрием и Сергием. Этот момент удалось узреть Чубарому. И он о том поведал Сычонку, как они снова отдыхали в саду. А Сычонок вдруг начал что-то такое Чубарому показывать, да тот не мог никак взять в толк, что именно. Потом разобрал: на лодке плыть. Ну. Куды? Куда-то вверх по Днепру. Ага. Зачем? Три? Что «три»? Три дня плыть? Не? Три поприща? Не?.. Три года?.. Не? Три. Трое? Втроем? Кто, и кто, и кто? Сычонок жестикулировал, выговаривал без звука слова старательно, заставляя Чубарого отгадывать по губам, что за слова-то. Тот подмигивал одним глазом, другим и сам то разевал рот, то закрывал, морщил нос, ерзал, перебирал ногами, дергал плечами – невмоготу ему было разбирать ту грамотку немую. Хотелось заржать да удариться в галоп.

Как вдруг его осенило. И он широко раскрыл глаза.

– Набдеть[224]? Оборотню?!

Сычонок сделал страшное лицо, приложил палец к губам.

– Ты чего, лишеник, кощей, щепка?! Об оборотне я буду печися?

Сычонок-Василёк сжал губы, сузил свои яркие глаза, и они стали еще ярче, нестерпимее.

– Да ён тебя поворожил! Поганый волк. Не куснул ли? – спросил Чубарый с опаской, оглядывая Сычонка с ног до головы. – Чиво это мы будем печися об нём? Ён заест нас сразу, перекусит горло. Держи, Васёк, рыльце огнивцем, а глаза буравцом!..

Сычонок уже жалел, что завел этот разговор с Чубарым. Но все же попытался растолковать ему, зачем он хочет помочь пленнику. Из кожи вон лез, делая знаки, даже язык свой высунул. Тут Степка Чубарый вскинул брови и постарался ухватить его за язык. Сычонок спрятал язык и отмахнулся, задев Степку, вскочил, готовый кинуться в драку. Тут и Степка встал, набычился… Да опять им не дали схлестнуться, окликнули на работу.

И Сычонок до самого вечера боялся, что Степка Чубарый все разболтает кому-нибудь. И что же тогда?.. А вдруг и его в поруб сунут?..

Но ничего не случилось. Работы были окончены на сегодня, и мужики ушли. А братия собралась у кельи игумена на молитву. Так и молились. А над градом медленно всплывала… Сычонок вспомнил сказанное Чубарым и не сумел удержаться, прыснул в кулак, и тут же получил подзатыльник от вездесущего Луки. При луне они и молились. А потом разбредались по кельям. Сычонок спать не сразу лег, все похаживал в саду, ближе к порубу метил, оглядывал его. Там были запоры на низкой двери. До нынешнего вечера – только запоры, а тут и замок навесили. Игумен велел. Леонтий сыскал, большой.

Не могло такого быть, чтобы тут все и оборвалось, ну, что выткалось судьбою! Узор этот или как сказать… Письмо одного лада: реки, мечетная[225] устреча с всесильным Хортом Арефинским и его водворение прямо в граде, прямо в монастыре. И вот же, то письмо могут взять и пожечь? И пеплом все и развеется по ветру?

Сычонок боялся этого неведомого Хорта Арефинского, но он столь много о нем думал с тех пор, как услышал от Страшко Ощеры, что страстное желание увидеть кудесника пересиливало. Узреть и поведать о своей жели. Он был убежден, что Хорт сразу все уразумеет. И свершит чудо? Ну, коли о нем такой слух идет. Коли владеет он силой тайной, то владеет и речью. Повернет ключ какой, и речь пробьется, побежит, аки ручей…

Так не повернуть ли самому тот ключ уже сейчас?

И Сычонок вдруг просмеялся нечаянно, ему батька Возгорь поблазнился, одобрительно кивавший, и носатый Зазыба Тумак – тот одним своим глазом подмигнул, и Страшко Ощера, он ухмыльнулся и крепко дернул себя за длинный чуб.

Было и сомнение, конечно. Мол, что же он не поволхует да не ристает прочь? Уж для него-то хоть на ключе замок, хоть без ключа, хоть запоры крепкие – все одно как паутина.

Но не ристает, таится.

«Али меня и ждет?» – в конце концов явилась уже совсем безумная мысль бессонному Сычонку.

И тут его окликнул Леонтий.

– Ты чего тут шляешься, Василёк?

Сычонок не знал, что ответить, глядел на Леонтия, зашибая комаров на шее, щеках, руках, почесываясь.

– Али комарье се кровопийное казнь египетскую учиняют в дровянике там у тебя?

Сычонок кивнул с неожиданной надеждой.

– Ну, бери свою постелю и шагай в мою келью, – сказал Леонтий.

И Сычонок вприпрыжку побежал в дровяник, сгреб свою подстилку, одеяло, подушку, набитую соломой, и потащил все в келью Леонтия.

Келья была тесной. В ней горела свеча пред иконами, и на одной был святой в странной шапочке, похожей на плюску желудя. Тут Сычонок вспомнил, что толковал Стефан о греческом пастухе, и радостно указал на икону. Леонтий оглянулся и перекрестился.

– Чего?..

Сычонок показывал на святого, а потом на себя и кивал, улыбаясь во весь рот. Леонтий следил за ним.

– Ну, се святой Спиридон Тримифунтский… И ты? Что ты, отроче?.. Не разберу… – И тут до него дошло, и он ударил ладонью себя по голове. – Ба!.. Ты не Василёк, а… Спиридон? Спиридон Вержавский?

И Сычонок закивал так, что едва шею не свернул. Леонтий изумленно смотрел на Спиридона. И на того Спиридона, Тримифунтского. Переводил свои выпуклые глаза, в коих огонек свечи отражался, с одного Спиридона на другого.

– Вона якие дела-то, – наконец сказал он. – А он у нас в почете, прежний игумен Спиридон и бысть. А Стефан сам сын пастуший. И тож Спиридона почитает. А твой батько не пастух? Не?.. Вот якие чудные дела-то у Господа… Убо давай ему и помолимся. Устраивай тамо свою лежанку яко раз под иконою.

И Спиридон положил все на пол у стенки под иконой Спиридону Тримифунтскому.

– Ишь, якое у тебя имя. А мы всё Василёк да Василёк… – проговорил Леонтий.

И затем начал читать медленно – так, чтобы Спиридон успевал повторять за ним беззвучно, – молитву Спиридону Тримифунтскому: «О всеблаженне святителю Спиридоне, великий угодниче Христов и преславный чудотворче! Предстояй на Небеси Престолу Божию с лики Ангел, призри милоствным оком на предстоящия зде люди и просящия сильныя твоея помощи…»

Комары в келье не донимали, но зато покою не было от храпа мощного, как будто в груди Леонтия колокол гудел, и аж вся келья сотрясалась, а потом и мелкие колокола начинали звенеть об кости, видимо… Вот уж поистине колокольный инок, звонарь. Леонтий как-то и рассказывал, что звонарь с детства. Как полюбились ему клаколы, так и ведется то до сей поры.

Добр был к нему Леонтий. Но Сычонок-то крамолу замышлял и ключ от поруба высматривал – и высмотрел уже на рассвете: большой и ржавый, он висел на гвозде прямо у изголовья Леонтия, под иконой Николы Чудотворца.

Спиридон и думал, что все это и есть чудо.

12

Степка Чубарый на следующий день улучил момент и переговорил с Сычонком. Угрюмо он согласился, что Хорт Арефинский имеет силу. Матка сказывала, что у одной бабы с Зеленого ручья сынка била трясца, все уды[226] ходуном ходили, голова болталася, ни толком пройти не умел, ничего содеять, ни посрать, бяда да и только. И точила она точила свово мужа и доточилась: повез ён тайком сынка по Днепру вверх до Немыкарей, а там ему тропу указали на Арефино через болото, и ён на закорках сынка и понес на ту сторону. Хорт сынка велел оставить и уходить, а вертаться семь дён после. Мужик и вернулся. И точно: стоит пред ним сынок и лыбится. Сам по тропке и пошел с батькой. Батька плату оставлял, гривну, но тот не принял, говорит, что ежели отблагодарить хочешь, так дай чего из плодов али изделие какое. И мужик ишшо раз туды ездил, возил бочки, ён бондарь.

– Васнь[227], и тебе была б от него помога, – проговорил Степка. – Как говорится, дал топор, дай жа и топорище! Коли мед, то и ложку!

У Сычонка глаза разгорелись, на щеках румянец заиграл.

– Но мужики хотят его сжечь, – сказал Степка. – Али хотя бы ошейник со шипами сребряными напялить. Да сребра им жалко покуда. Ты знашь что, Василёк, изловчися да прокрадися к нему? Не можно?.. Не?.. Да! И как же ты побаишь?.. Эх, недоля твоя. Мамка сильно тебе жалеет, печалуется об тебе. Полюбился ты ей за глазы свои цветастыя.

Сычонок начал показывать снова: лодка, трое, ночь – и вверх по Днепру!

Степка смотрел, колупал болячку за ухом оттопыренным, щурил один глаз, другой, кривил губы.

– Не! – рек и ушел.

Работники продолжали разбор храма с осторожностью. И все у них ладилось. Заяц отдавал распоряжения, всюду слышен был его успокоительный и бодрый басок.

Уноша тот, Архипка Рубель, оклемался, живый бысть, лежал в келье да принимал травное питие Димитрия.

А Леонтий с Тараской Бебеней закончили звонницу и теперь подвешивали колокола. Чтобы справиться с праздником и воскресеньем, позвали мужиков. Воскресенье звонница еще выдюжила. Праздник вешать монахи Леонтия отговаривали, пусть помолчит покуда. Но Леонтий как представил, сколько же это годов празднику безмолвствовать, так лицом потемнел и вернул мужиков, упросил и его подвесить. Мужики натужились, взялись за веревку и потянули колокол вверх… Да тут звонница и рухнула, мужиков придавила, белые аки снег они выбирались с помощью других, озирались безумно… Вроде и не убился никто, ссадинами да ушибами отделались… У одного ногти сорвало на руке, у другого кожу с локтя сняло…

И мужики снова загудели, пошли прямо к порубу. Там запоры и большой замок. Стефан туда же пришел, принялся увещевать их. Мужики не расходились. Зайца тоже не слушались. Долго спорили. Наконец потребовали надеть на того оборотня ошейник с серебряными шипами, дабы хотя бы смирить его.

– Да иде аз вам сребра-то столько возьму? – вопрошал Стефан.

– Знамо иде: в обители гораздо и сребра, и злата, – отвечал все тот же седобородый мужик Рах с запавшими глазами и высокой шеей. – А коли нет, убо и не станем в таком месте труждаться! Погибель одна!

– Да!

– Все верно Аким Рах баит!

– Чрез вас мы калеками все содеемся!

– Усмирите зверя того Арефинского!

– Только сребра дайте, а уж мы сами позаботимся, вона наш ковач!

И вперед выступил Треня Ус кудрявый, с крепкими круглыми кулаками.

– Бо блажь ваша! – возвысил голос Стефан, сверкая зубами. – Нету у сего человека никакой тайной колдовской силы, нету! И ни к чему сребро портить. Против нечистого и вредного одно оружие – молитва.

Тут и Герасим подошел на крик, выслушал требования и вдруг согласился, сделал знак Стефану, молвил, что найдется сребро.

– Отче, то похухнанье одно! – возразил Стефан.

– А мы и посмотрим, – отвечал игумен. – Коли прельщение одно суеверное, а напасти от нерадения, то и ничего не содеется. А кудеснику богопротивному и поделом пострадать за то, что христианам зло творил, звал отступить от истиннага Бога живодавца, дающего нам всяко обилие от плодов земных, сотворившего небо и землю, моря и рекы и источникы. – Игумен перевел дух. – Ложные знамения на нем! И крамолу подымал на владыку Мануила. Поделом! Где ваш ковач? Пойдем, дам сребра от братии.

И Треня Ус пошел за игуменом. Тут же сыскали полоску железа, инструмент, наковаленку, развели в поварне огонь сильный, и через какое-то время стал слышен звонкий перестук. И к вечеру ошейник железный с серебряными шипами внутрь был готов. Треня Ус показал всем прямо на своем сыне, как можно подгонять ошейник. Подогнав, надо будет заклепать его, чтобы волхв не смог снять.

– Как же ты содеешь? – спросили.

Треня Ус покачал кудрявой головой и согласился, что это зело мудрено, а посему лучше сильно закрутить через отверстие проволокой клещами – без клещей и не открутишь.

– Уж ён сумеет!

– А ты так все смастери: залей ту дырку свинцом, – вдруг подал совет Леонтий.

– Верно! Верно!

И Треня Ус согласился, добавив, что ишшо ни единожды не сотворял такую-то штуку.

Сын его, Дружинко, все потирал шею после ошейника, и на ней видны были красноватые следы, а из одной ранки даже и капельки крови уже насачивались. Переусердствовал его батька, нажимая крепкими, зачернелыми от вечной сажи горна пальцами на ошейник. Да и шипы те были остры. Это сумел углядеть и Сычонок.

Все хотели закончить с ошейником тут же, но кинулись искать свинца, да не сыскали. Подсказали залить уж серебром, да ни капли от того серебра, что дал игумен, не осталось. Сын Дружинко напомнил ковачу, что у них есть кусочки свинца. Да теперь они поселились на другом конце града, далёко бежать. И тогда игумен велел все оставить до завтра, вняв речи Стефана, что уж литургию служить будет время, и нехорошо то содеется, ежели человека в ошейник станут заковывать.

И то правда, было уже поздно. Братия слюни пускала от запаха брашна из поварни. Тугощекий черноглазый Кирилл с Лукой спешно на огненной еще после ковача печке готовили похлебку из муки, жира, да лука, да рыбы.

Мужики потянулись в ворота, устало сдвинув шапки на затылки и набекрень, а кто и зажав шапку в кулаке.

Степка кивнул Сычонку, вызывая за собой. Тот быстро поравнялся с ним.

На Чуриловке мычали коровы, лаяли собаки, слышны были детские голоса, вскрики баб. От Днепра уже шла прохлада. И в лугах завел свою скрипучую песенку коростель. Квакали лягушки.

– Василёк, – сказал тихо и внушительно Степка Чубарый. – Я тебе пособлю. Буду на лодке за пристанью. Чуешь? Не на самой пристани-то, а перед нею, там есть закуток такой в бережку, меж ивами. Но не враз! А за полуночь, чуешь?

Сычонок смотрел на друга с торчащим из-под драной шапки чубом и такими же торчащими в разные стороны ушами.

– Чё пучишь зенки-то, аки лягва?! – не выдержал Степка. – Все разумеешь али коснеешь[228] разумелкой?

Сычонок проглотил слюну и кивнул.

– Гляди сам. Я прожду да уйду, а лодку и до утра оставлю. Твое дело вывести волка, ежели не передумал… А я бы на твоем месте не заводил раздрягу[229] в голове. Удумал так удумал. Я попам и мнихам и совсем не верю. И мой батька не верил. Токо матка… Но она из страха одного. А то и сама бы к тому кудеснику Арефинскому пойшла на поклон, испросить о судьбе батьки-то, куды ж ён сгинул? Пытай судьбу, Василёк, – закончил Степка Чубарый и крепко ударил кулаком в плечо Сычонка. – Горько съешь, да сладко отрыгнется, баил мой батька.

Того аж качнуло. Дурной силы было уж зело много в Степке. Сычонок хотел ответить тем же, да Степка уж ушагал далёко следом за рабочими мужиками, и догонять он не стал.

Вот как все поворачивалось-то. Ну и Степка…

13

Спиридон спать-то улегся, но глаз не смыкал, ждал, пока все в обители утишится, пока разверзнется звонница Леонтия. А Леонтий как назло все не смыкал глаз, вздыхал и ворочался тяжко, со скрипом, то молитвы бормотал, то вдруг заговаривал с мальчиком о несчастье с колоколами и тем паробком[230], который мучился где-то в келье Димитрия. И всему виной считал кощея в порубе, волхва Арефинского. А Спиридону того и надо было, оказывается. Внезапно он и ухватился за слова Леонтия. И начал мыслить так, что доброе дело-то содеет для всей братии, выпустив на волю волка. Мол, на себя тот грех и возьмет. Но грешно ль даровать волю? Не хуже ли учинить расправу? Нацепить страшный, колючий, аки пасть какая, ошейник, а потом и на костер поставить живого человека?

На самом-то деле Спиридон о себе заботился. Уверен был, что волхв Арефинский разрешит его от молчания скотского.

Леонтий понемногу утихал… Да вдруг очнулся и сказал:

– Спиридон!.. Сей миг пребывания на грани сна и яви дал мне Господь, рабу несчастному, видение большого каменного храма и колокольни с гроздью колоколов, которые пели невыразимо дивно! И та песнь яко ирмос[231] плыла ко граду, задавая всем церквам и монастырям лад… Ай и сладко то было, отроче Спиридоне! И поблизости от нашей обители стоял невиданный на Руси храм, и над ним парил на красных крылах Архистратиг, а литургию в нем служил Спиридон, ростом с тебя, в желудевой шапочке-то… Что за диво? Спиридон!.. Ты паки[232] не говоришь ли?..

Спиридон лишь кашлянул натужно и сипло.

Леонтий сказал, что прочтет молитву Архистратигу, и начал: «Господи Боже Великий, Царю безначальный, пошли Архангела Твоего Михаила на помощь рабам Твоим Спиридону и Леонтию. Защити, Архангеле, нас от врагов видимых и невидимых…»

И снова долго Леонтий ворочался, сопел, приподнимался и пил воду из глиняной корчаги с надписью какой-то процарапанной. А Спиридон лежал ни жив ни мертв и думал, что Чубарый-то уже точно здесь.

Наконец клаколы Леонтия запели, заиграли. Спиридон заставлял себя не спешить, ждать, ждать… Не вытерпел и сел, прислушиваясь. Свеча была погашена. В келье стало совсем темно. Но мальчик уже пригляделся к темноте. И маяком ему был храп Леонтия. На мгновенье мальчик замер, думая о снах звонаря, что-то ему сейчас видится? Может, как раз это: обитель с разобранным храмом, келья, и из нее выходит Спиридон, маленький Спиридон Тримифунтский в плюске, и тот Спиридон озирается, оглаживает длинную бороду и движется к саду, и в это время где-то над градом восходит луна, и свет ее достигает сразу высоких деревьев за пристанью и Днепром, на холмах. Но здесь, в монастыре, еще темно. И Спиридон спешит, минует сад, подкрадывается к порубу, прислушивается, но не может толком слушать из-за шума и звона в ушах и чистых и пронзительных колокольных ударов сердца. Все тело его бьет дрожь, и силы совсем оставляют его. Просто повисают безвольно руки – в одной большой ключ, тяжелый, будто пудовый. Но Спиридон заставляет себя поднять его. Тот лязгает в замке, али это зубы клацают во рту. Спиридон и так поворачивает ключ и эдак, а он не входит в скважину, и все. Что такое? Он ощупывает холодное отверстие. Потом ощупывает ключ. Снова пристраивает его – тщетно! И тогда он припоминает ворчание Леонтия, мол, замок – кажимость одна, ключ не тот, надо ковачу отдать. С ног до головы его потом окатывает. Жарко, во рту пересохло. Скорей, скорей. Свет луны пожирает тьму и уже озаряет врата, стены, гору бревен, а рядом и гору белых камней, привезенных по Днепру, наконец и кельи, трапезную, сад. И Спиридон замечает в саду какое-то движение. Смотрит: крадется среди теней и лунных полос кто-то… Кострик! Он переводит дух, берется за увесистый, аки булыжник, замок и пробует поднять дужки, но те не поддаются. Выходит, закрыто на ключ?! Да не на тот!.. Спиридон утирает рукавом потное горячее лицо. И вдруг слышит позади быстрые шаги, резко оборачивается. И исчезает. А остается уже один Сычонок, мальчик.

– Шшш, Василёк! – шипит кто-то, надвигаясь на него.

И Сычонок с трудом узнает Чубарого. Но что стало с его лицом? Оно уже не в многих пятнах, а все – черное пятно. Да Чубарый ли это?! Но голос – его:

– Чиво ты вошкаешься?! Я уж удумал, струхнул отцик Цветик. Умучился ждамши. Что тута у тебя?

Сычонок некоторое время просто стоит, прислонившись к порубу, и не движется, свесив голову, будто уснув.

– Эй! – тормошит его Чубарый не Чубарый с черным лицом. – Дай-ка ключ.

И Чубарый не Чубарый пытается тоже отомкнуть замок, но и у него ничего не выходит. Тут оживает и Сычонок, он забирает ключ и мотает головой.

– Не тот? – соображает Чубарый не Чубарый.

Сычонок снова тянет замок вниз, и вдруг Чубарый не Чубарый начинает ему помогать, а он-то сильнее, и дужки поддаются внезапно, и замок падает на землю. На миг оба замирают. Потом Чубарый снимает запор из дубового бруса и открывает тяжелую низкую дверь.

Перед ними абсолютная тьма. Тьма плотно напирает древесно-земляным запахом. Ни Чубарый, ни Сычонок не решаются и шагу ступить вперед. И Чубарый не Чубарый онемел, напрочь речи лишился. И тогда Сычонок издает свой лесной чарующий свист.

И во тьме слышно какое-то движение. Оба отступают, и в дверном проеме возникает что-то. Они еще на шаг отступают, и из поруба, пригнув голову, выходит простоволосый человек. Луна уже и поруб освещает. И мальчики видят белые длинные волосы, и белую бороду, и белые глаза. Еще миг, и оба пустятся наутек.

– Кто таковые? – тихо спрашивает человек.

И звук человеческого голоса приводит ребят в чувство.

– Я… я… – отвечает Чубарый, заикаясь, – С-тепка Ч-чубарый. А ё-йон… Василёк, немко… Пойшли, айда, дядька, т-тама лодка. Мы за тобой. За тобой.

И Чубарый – значит, это точно он – поворачивается, чтобы скрыть слезы страха, быстро утирается и направляется к груде бревен. Человек сразу идет за ним. Позади – Сычонок. Чубарый первый подходит к бревнам и начинает карабкаться вверх. Мужчина и мальчик следуют за ним. Стронутое бревно катится вниз, падает. Но это заставляет всех двигаться еще быстрее, и они соскакивают по ту сторону стен монастырских.

– Туды! – восклицает Чубарый, указывая и пускаясь бежать.

И, пригибаясь, за ним бежит белобородый, белые волосы его плещутся по плечам. Сычонок едва поспевает за ними. На складах возле пристани поднимают лай собаки. Слышен чей-то недовольный голос. В большой избе, где обычно живут гости, сиречь купцы, еще горят лучины али свечи.

– А ну! Не балуй! – кричит, видимо, бессонный протозанщик.

Неизвестно, успел ли он увидеть бегущие по лунному полю три фигурки, одну высокую, вторую пониже, третью еще ниже. Но бегуны уже спустились в старицу, на дне которой было немного воды. Сильно запахло тиной, гнилью. Сычонок оскользнулся и упал на четвереньки, вскочил, отрясая руки, но прилипчивая грязь повисла на руках, коленях.

Вдруг прямо на краю старицы возникает силуэт и тут же разражается лаем. Рядом оказываются еще несколько собак, и все они начинают лаять, а первая стремглав спускается по крутому склону прямо на Сычонка, старается ухватить его за ноги. Сычонок отбивается. Но даже палки нет. К той собаке присоединяются другие. Собачьи зубы ожигают локти мальчика, щиколотки.

– Дядька Арефинский! – восклицает Степка.

И внезапно словно волна подхватывает их и забрасывает наверх, и это волна звука, исходящего от беловолосого, он то ли кричит, то ли поет, и собаки, скуля, удирают, и ни одной уже нет на краю старицы.

– Бегим! – кричит Степка.

И они бегут дальше по старице, которая и выводит прямо к реке, Днепру.

Днепр покачивается в своем странном сне, неслышно несет мощные воды лунного света, а у берегов – черные, как звериная кровь. На другом берегу холмы в соснах и куржавятся неведомые звери.

Чубарый останавливается в бухточке, окруженной ивами, сталкивает в воду лодку. Сюда не достигает свет луны, и борода и волосы дядьки Арефинского совсем не белые, а темные.

Все тяжело дышат. Степка зачерпывает воды и плещет в лицо.

– Откуда вы, малые? – спрашивает дядька.

– Я… тутошний, – отвечает Степка. – А ён… с Вержавску.

Дядька молчит.

– Надо плыть, – говорит Степка и сам забирается в лодку. – Василёк, давай!

И тот забирается следом. Дядька ловко отталкивает лодку и садится в нее сам, на ощупь находит весло, а Степка на носу достает другое. И лодка отходит в лунный свет, но дядька Арефинский сразу ее направляет к полосе черной звериной крови. В ней и плывут молча.

И снова Сычонку маленький Спиридон Тримифунтский чудится в своей шапочке-плюске. Стоит на берегу и глядит на них. На белых оплечьях черные кресты. В руке посох.

Как такое может быть? Будто и его помощь. А бо Хорт – вражина его, волхв поганскый.

…Скоро Смядынская пристань с собачьим лаем и какими-то голосами остается позади. Лодка хорошо идет по ночному Днепру – вверх по течению. Сычонок озирает берега, то заросшие ивами, а то и совсем голые, с обрывами.

Все молчат. Только и слышен осторожный всплеск весел.

Так то сон звонаря Леонтия али не сон?

Прости, отче Леонтий…

Днепр широко набегает лунными волнами, тихо всхлипывает у берегов. А то вдруг слышен сильный гулкий удар рыбины, и все, обернувшись, видят лунные круги на воде.

Днепр берет вправо, и враз открывается червленая пляска костра на берегу. У костра вроде никого и нет. Но тут же садится человек, смотрит прямо на лодку, уже хорошо видную в лунном свете, – здесь звериная тень к самому голому луговому берегу жмется. Сворачивать уже поздно, да и где тут схоронишься? Но Степка уже рухнул ничком в носу и притворился грудой мрежной. И лодка идет дальше, только чуть в сторону берет от берега.

И уже слышны взмыки коровьи. И чуется навозный запах. Пастьба ночная.

Пастух сидит у костра. Дядька Арефинский гребет ровно, с силой. Пастух следит за ними.

И как лодка с костром поравнялась, дядька Арефинский ясно сказал:

– Здорова!

Голос у него сильный, спокойный, звучный какой-то – будто чуть трубный, что ли, словно говорит он, приставляя к губам невидимый ревун из берёсты.

Пастух ответил чуть с задержкой:

– Здорова, коли не глумишь[233]!

И больше дядька ничего не говорил. А пастух и не спрашивал, сидел у костра и смотрел, как они мимо плывут. И уже когда костер остался позади, послышался другой голос:

– Тятя, с кем это ты?

Сычонок оглянулся и увидел над полоской стелющегося прозрачного тумана мальчишку на вороной лошади.

– Да… с рыбаками, поди.

Сычонок посмотрел на дядьку Арефинского, его волосы снова побелели от луны, да не так, как возле поруба, тогда они просто сияли. Или то, видно, со страху привиделося.

Как отплыли подальше, Степка снова сел и взялся за весло.

– Кто ж запечаловался про меня? – нарушает молчание волхв.

Степка не отвечает, гребет.

– Кто послал вас, малые? – снова вопрошает волхв.

Наконец Степка Чубарый оглядывается и говорит:

– А мы сами, дядя.

– Сами? – переспрашивает волхв и умолкает, гребет.

А лицо-то у Степки теперь и не черное, смыл он что-то с него… Сажу?

Справа по берегу, чуть в отдалении, тянутся избы Чуриловки, залитой лунным светом. Не видно ни огонька. В одном месте изобильно пахнет свежим хлебом, видно, с вечера пекли. Сычонок сглатывает слюну. Взлаивают собаки. Над крышами высится церковь. Сычонок поднимает руку и крестится. И вдруг, опомнившись, смотрит боязливо назад, на волхва. Тот молчит, смотрит вперед, и на Сычонка, и на Степку.

Лодка уже плывет мимо Пятницкого Торга, дубовой стены, пристани. По пристани кто-то идет, останавливается и смотрит на реку, на лодку.

Ничего не говорит.

Лодка плывет с вкрадчивым плеском дальше.

С реки виден собор на Мономаховой горе. Тут и ворота в стене. И внизу протозанщики. Косая тень от стены уходит к Днепру, а они сидят в лунном свете. Оборачиваются к реке, глядят. До реки и не так уж близко, берег высокий, но спускается полого к воде.

– Набили рыбы? – окликает один из них.

Все в лодке молчат.

– Слышь-ко!

– Да не! – кричит в ответ Степка Чубарый. – Необытна рыбалка!

– Чубарый, али ты?!

– Я, дядька Осин!.. – как-то затравленно кричит Чубарый.

– Со своим попенком?..

– Да!

– А ишшо это хто?

– Мамкина родня! – ответствует Чубарый, мгновенье думает и врет дальше: – С Вержавска!

– Эк куды его завело. А на Гобзе рыбы уж нетути? Почто к нам наладился на Днепр?

Волхв не отвечает.

– Ён не для того! Своя забота! А уж заодно! – кричит находчивый Чубарый.

– Эй, Чубарый, дак свежатинкой-тоо дари! Осетрика там али судачка подкинь!

– Не, дядька Осин! Самим мало!

– Сокотати[234] ты, Чубарый, силен!.. А ну правь сюды!

– Не-а, дядька Осин!.. Не с руки! Мамка заждалася!

– Не?.. Ишь ухыщренный сякый![235] – со смешком отзывается протозанщик. – А ну как стрельну из лука?

А Чубарый, по своему обыкновению, отвечает громким ржанием. И кричит:

– Мы ж не для чего, чего иного, как прочего другого!

Протозанщики уже в голос смеются.

– Батько твой, Умай Семихвост, бысть знатный говорун, ага! Не слыхать чиво про него?

– Не-а!

Эхо отдается от другого берега. И из заводи с кряканьем взлетают утки. Силуэты их хорошо видны в лунном свете над туманящейся слегка рекой.

Лодка плывет дальше. Протозанщики о чем-то говорят между собой. Сычонок переводит дух.

Скоро Степка начинает править к берегу. Но волхв выгребает от берега.

– К берегу мне, дядя Арефинский, – оробев, произносит Степка.

Тогда и волхв гребет к берегу.

Лодка зашуршала тростником. Степка выскочил на землю, весло сунул Сычонку.

– А я до истобки, – говорит Степка.

Волхв молча глядит на него. Сычонок тоже.

– Дядя Арефа, господине, – вдруг почти торжественно произносит Чубарый. – То Василёк тебе пособить надоумил. Ён немко. То его желя велия[236]. Развяжи ему язык, дажь[237] речь. Ён жедает[238] той олафы.

И с этими словами Степка Чубарый оттолкнул лодку, повернулся и быстро пошел по берегу к стене и горе, на которой стояла его истобка.

Волхв некоторое время просто глядел на уходящего Степку Чубарого. И лодку медленно сносило.

– А однодеревку ты мне, Василёк, сюды пригони! – крикнул Чубарый, обернувшись на ходу. – Мне ея ишшо батька выдалбливал!..

Степка пошел дальше и напоследок возгласил:

– Тогда и посокотатим[239]!..

И заржал по своему обыкновению.

Сычонок пока не смел и шелохнуться. Но вот услышал плеск весла, быстро оглянулся – волхв греб, правил лодку дальше, вверх по Днепру, и тогда и он схватился за весло, пересел на нос и тоже начал грести, снова не чуя, то ль сон Леонтия, то ль блазнь в шалаше на берегу Гобзы после речей Страшко Ощеры.

Часть третья

В горах Арефинских

1

А и впрямь Сычонок спал, убаюканный покачиванием, тихим плеском и теплом, и очнулся от резкого крика птицы. Открыл глаза и сразу увидел ее – чайку, она пикировала в синем солнечном небе, как будто нацеливаясь на него, но в последний момент взмыла ввысь.

Сычонок встряхнул головой, сел, протирая глаза и озираясь. Он был в лодке, рядом лежало весло. А назади сидел и греб мужик с пегой длинной бородой и пегими длинными волосами, прядями лежавшими на плечах и груди, в рваной на груди серой рубахе, в таких же портах, с босыми, пораненными ногами. Надо же, а ночью волосы были аки снег али перья лебединые. Лицо его спокойное, со складками на щеках, брови пепельные и глаза такие же, крупный нос. Сычонок смотрел на него растерянно. Так волхв… оборотень… кудесник Арефинский он и есть?..

А солнце уже высоко, плывет золотым глазом синей рыбины, и чайки как плавники али крупные чешуины. Сычонок и не помнит, как заснул. Под утро изрядно озяб в тумане, которого кто-то щедро напустил, наполнил Днепр до края крутых обрывистых берегов. А потом уже где-то солнце взошло, и Хорт вдруг оскалился и сурово пропел своим как будто в берёсту дутым гласом три раза:

– Хо-о-рс!

– Хо-о-рс!

– Хо-о-рс!

И словно на его зов в густом тумане проступило золотое пятно, и свет теплый потек, аки коровье масло в молоко… Тут, видно, Сычонок и согрелся, и спекся. А волхв все греб, как будто и не ведал устали. И уже не было града и окрестных весей и в помине нигде, ни звуков его, ничего – остался Смоленск за тридевять земель. А вокруг стояли боры и дубравы, запахом сосен был напоен воздух. И лесные рябые и пестрые, черные, серые птицы, большие и малые, все перелетали с брега на брег, одни молча, как немко Сычонок, иные с криками. И в борах и дубравах птицы гомонили, щебетали, свистали, перезванивались, будто за крошечные колокольца некто сам же крошечный подергивал. Некоторые сосны и дубы к воде клонились, грозно нависая. На одном древе Сычонок рыжую белку заметил и в первое мгновенье помыслил, что то кот монастырский Кострик. Кострик! А лучше назвали бы Леонтием. Ведь они как две капли воды схожи.

Сычонок потер ладони, на коих уже пузатились кровушкой волдыри. Потрогал покусанные драные локти и щиколотки. Кровь запеклась на них, но то были и не раны, а лишь царапины. Собаки только входили в раж; ежели б Сычонок один там оказался, то и разорвали бы. Отчего смоленские псы так-то невзлюбили его? Али чуяли вержавский какой дух? Но гостей-то в Смоленске – ох-хо-хо…

Не желалось ему даже притрагиваться к веслу, а все ж взялся за отполированное древко под серым взглядом дядьки Арефа. Так-то его величал Степка Чубарый?

Жилистые загорелые длани волхва будто и не ведали устали совсем. Он загребал и с одного борта, и с другого. И за лодкой аж волны шли длинными налимьими усами.

Сычонок тоже принялся грести помаленьку, стараясь не касаться мозолями древка весла. Но скоро и плотнее ухватился, да те мозоли и полопались, кровью потекли, защипали. Сычонок тогда окунул обе руки в воду, дабы чуть остудить, утишить боль.

Хорт помалкивал.

Вдруг из-за поворота налетела стремительная, аки стрела, птица, вся радужная, оранжево-зелено-голубая, с черным копьем-клювом. Таких-то на Гобзе Сычонок не примечал еще. Он оглянулся на Хорта. Тот ничего не сказал, только кивнул. И не ведомо кому: то ли мальчику, то ли той птице радужной, коей и след простыл, то ли самому Днепру, и наславшему увертливую пичугу. Так мальчику и почудилось: что-то ведал Хорт про все, и оно ему раскрывалось. А мальчику – нет. Чужой был Днепр, совсем не подобен Гобзе. Ну, ежели только самую малость.

После боров и дубрав пошли по берегам вырубки, луга, пестреющие цветами. Скоро и весь на крутом холме показалась: серые избы, огороды, поля с зелеными всходами. По низине паслись коровы с овцами, дальше – лошади. Пахло цветами и травами.

С холма, наверное, лодку приметили, да никто к ним не вышел на берег. Лодка обогнула истоптанную коровами песчаную косу в свежих и засохших лепехах, и на песчаном лбу с ивой они увидели голых ребятишек, те прыгали в воду с разбега, вскрикивая и хохоча. Вот один из них заметил лодку и сразу сказал остальным. И все мигом примолкли и обернулись к лодке. Смотрели, смаргивая с ресниц капли воды, отрясая от песка руки, отгоняя слепней, уже входивших в силу.

Хорт загребал веслом. Сычонок старался от него не отставать.

Чуть подальше от ребят в траве возились две собаки, большая и малая, играли, покусывая друг друга, виляя хвостами. Вдруг маленькая кудлатая светлая собачонка тоже заметила лодку, сразу вскочила и залаяла, большой пес тут же вздыбил шерсть на загривке, поднял хвост и грубо подхватил лай.

– Гой еси[240], ребятки! – зычно молвил Хорт.

И те еще сильнее оробели.

– Али иначе и не бают путникам во Боровиках? Токмо гав и гав?

И тогда самый старший из ребят, с мокрыми русыми волосами, губастый, сказал:

– Гоясы[241]!

Тут и остальные негромко стали приветствовать лодочников. А собаки, лая, сбежали к самой воде, и маленькая даже в воду вошла.

Под взглядами ребят лодка шла дальше.

Тянулись обрывистые берега, в них темнели дыры ласточкиных гнезд, и сами ласточки ныряли туда и выныривали и носились во всех направлениях, остригая синий днепровский цветочный травный солнечный воздух, и будто потому и благоухал он вельми[242].

Вырубки были и дальше, в одном месте на берегу громоздились бревна, готовые к отправке в Смоленск. Как видно, жители Боровиков гоняли плоты и хорошо на том зарабатывали. Городу всегда нужен лес, пожары то и дело заставляют смольнян обновлять свои одрины. Церкви строит князь Ростислав. Правда, в смядынском монастыре он уже затеял храм из камня, как и собор Мономахов.

Реку переплывала змея с желтыми пятнами. Как лодка приблизилась, она резко повернула и заструилась обратно.

– Не уристань, анжь[243], – окликнул змею Хорт.

И змея, еще немного проплыв к берегу, стала поворачивать – и снова устремилась к нужному берегу.

Хорт улыбался. А Сычонок поеживался. Он помнил рассказы бабы Белухи про царя змей с золотой короною. А на этом и желтели пятна золотом, как на Тугарине Змеевиче, что сожирал по целой корове и выпивал бочку вина зеленого да так ревел, что желуди по дубравам со стуком летели.

– Не слыхал про кашу из змеи? – вдруг вопросил Хорт.

Сычонок помотал головой.

И Хорт поведал про полоняника в степи половецкой, робил он у ведуна тамошнего, травника, и как-то половец тот посвистал, и сбежались к нему гадюки, он бросил их в котел, семь раз воду менял, и земля кругом почернела, а потом пшена сыпанул и сварил кашу, наелся. А полонянику велел котел помыть, токмо остатков не исть. Полоняник отпробовал все же, и тут-то уши его отверзлись для речей трав, зверей и птах. И полоняник пустился наутек, травы и звери с птицами ему помогали, добежал до моря, сел в лодку и отплыл. А половец за ним гонится. И крикнул с берега, мол, как дома-то будешь, свари кореньев чернобыльника, ишшо более того познаешь. Тот так и поступил…

– И почто он сице содеял? – вопросил Хорт.

Мальчик не ведал.

– Зело жаден бысть, – сказал Хорт. – Яко и всяк человек. И на то вельми ухыщрение надобно, дабы на волоске остановиться, удержатися. На волоске от туги[244]. В велий жадности и туга велия. Чуешь?..

Хорт еще некоторое время греб и ничего не говорил.

Затем молвил:

– И тот богач слуханья враз стал лишеником. Все позабыл, что слышал, покудова не убежал, а новых глаголаний птиц и трав не разумел более. Так-то.

Сычонок смотрел на волхва, ждал, что он еще поведает, но тот молчал, греб.

А потом вдруг как будто вспомнил:

– А дружок твой горазд на голоса, будто тоже каши гадючной отведал, и конем ржать, и сычом посвистывать.

Плескалась вода.

Плыли дальше.

И Сычонок не стерпел да и сложил губы дудочкой и заунывно, чарующе засвистел. Волхв даже и грести перестал.

– У-у-у, сице твоя речь?.. Знатно!.. – Он снова греб. – Кто исхитрил тебя, малый?..

Сычонок пожал плечами и ткнул себя пальцем в грудь.

– Сам?.. Али каши гадючной отведал? – вопросил Хорт и показал в улыбке сильные белые зубы.

Мальчик поежился снова. Не мог он взять нужный лад с этим человеком. И боялся его, и не верил, что в лодке с ним плывет, и не ведал, что будет дальше.

2

Уже поздно вечером Хорт направил лодку в устье какой-то малой речушки, причалил, велел мальчику вылезать и сам вышел на песчаный берег, вытащил лодку, разогнулся, расправил плечи, морщась. Устал. Они и до этого четыре раза уже выходили на берег то водицы испить из родниковых ручейков, поесть щавеля и еще каких-то кислых и сочных кореньев, что вырывал Хорт из земли, то справить нужду.

Они поднялись выше. Здесь тоже лес был сведен и зеленели луга и болотинки, меж которых белели березняки и трепетали листвой осинники.

А впереди лежал холм, червленый от каких-то цветов. К нему мальчик и Хорт и пошли неторопливо. Дневной зной спал. Но еще было очень тепло. Во всех далях куковали кукушки, раздвигая окоем. Мальчик косился на босые ноги Хорта, но тот шел себе, будто в обувке. Да тут была травянистая дорога, видно, и стада гоняли, и на телегах ездили за чем-то. Идти было легко. Только уже комары зудели. И мальчик с Хортом то и дело шлепали себя по шеям, по плечам.

Они поднимались на холм. Мальчик тронул красный цветок на длинной ножке, тот оказался клейким, будто в сосновой смоле или в меде. Над самым холмом пролетел аист с длинными ногами и долгим клювом, такими же червлеными, как и эти цветы.

Хорт как будто принюхивался, что-то высматривал. И вдруг указал на сухой склон, покрытый какими-то бугорками, согнулся и вырвал один, сдул с него песок и отправил в рот, посмотрел на мальчика. Тот и без слов все понял, опустился на колени на теплую землю и тоже вывернул светло-зеленый кочанчик, выдул из него песок и начал жевать. Ох и вкусно же было! Сочно, с кислинкой. А они уж целый день ничего не ели, кроме щавеля да кореньев. А эти кочаны величиной с орех, а то и с небольшой кулачок, были сытны, по крайней мере, пустой живот быстро наполняли. И они молча хрустели. Потом Хорт распрямился и пошел дальше, на верх холма. Сычонок не мог никак оторваться от едова, но последовал за Хортом, набрав в охапку этих кочнов. И, на ходу выдувая песок из них и отправляя в рот, смотрел на другой, более высокий и обширный холм.

На том холме виднелись истобки, огороды, поля и высокие тополя с березами. Только эта весь была многажды больше, нежели та, под названием Боровики, возле коей ребятня плескалась.

И Хорт рек, останавливаясь и откидывая грязные спутанные пряди со лба:

– Немыкари!

Сычонок сразу вспомнил все разговоры об этом сильном и богатом селе, начиная еще с тех, что вел Страшко Ощера, рассказывая о волхве Арефинском, что зело дублий. Село это теперь было отдано Мануилу, греку, епископу-скопцу, как говорили. Да и рыбные озера какие-то, что должны быть поблизости.

Отсюда, с Червленого холма, было далеко видать. Внизу тек Днепр. На том берегу в поле паслось стадо. Подальше начинался бор. От него наносило крепкий дух смолы и хвои. В другой стороне тянулись кустарники и перелески березовые и осинники, переходящие в какие-то странные ровные зеленые поляны, и над ними уже слегка стлались туманы, еще едва заметные, будто облачка чьего-то дыхания. И там парили белые птицы с изогнутыми змеиными шеями – цапли. То, видать, и было страшное Немыкарское болото. Уходило оно куда-то в сизую марь. Хорт туда глядел, и ноздри его раздувались, брови напряженно шевелились. И мальчику было не по себе. Он вспоминал повесть Стефана о том болоте, куда его и направил ради жертвы Яше-Сливеню Хорт, вот этот самый волхв, дядька Арефа. А какой он им со Степкой дядька?.. Мальчик исподлобья смотрел на волхва. А тот пошевеливал грязными пальцами ног, и пальцы его долгих дланей шевелились, и весь он как будто трепетал под рваной рубахой, будто что-то с его телом происходило, может, чем покрывалось… Так ведь на то и Хорт, оборотень!.. Осенило мальчика. Но ему-то почудилось, что тело Хорта прорастало не шерстью вовсе, а – перьями. И он просто чуял, что дядька сейчас толкнется от земли в красных липких цветиках и взлетит, уйдет навсегда в свою марь болотную, туда, к белым цаплям. И будет мальчик здесь блуждать один аки перст. Сычонок и кочанчики жевать прекратил, следил за Хортом.

А тот вдруг сжался, сгорбился и чуть присел, еще ниже склонил голову…

У Сычонка сердце захолонуло. Ну осе! Сице и есть! Волколак!

Да тут он додумался бросить взгляд в сторону Немыкарей: на склоне холма поднималась пыль. То был табун лошадей, его гнали два верховых – наверно, сюда, на эти луга, уже влажноватые, – то пало грудие росное[245].

Хорт еще ниже присел и чуть не на четвереньках поспешил прочь, за ним и мальчик. Они быстро сошли с холма. Хорт распрямился и широко зашагал назад, к лодке и речке, впадающей в Днепр. Сычонок едва за ним поспевал.

В устье они прождали до сумерек, и только когда в не-бе зажглась первая звезда, а на луга и реку пал туман, отчалили.

От воды веяло прохладой. Пахло тиной и рыбой. И рыба громко вестила о себе: ударяли там и сям хвосты оглушительно, будто кто булыжниками затеял Днепр перегородить и ходить посуху. Сычонок жалел, что нет остроги. Видно, и Хорту не терпелось так-то порыбачить, с факелом. Жаль, что Степка Чубарый не озаботился тем, не положил в лодку острогу… Но про Степку и так думалось тревожно Сычонку. Что-то с ним сделается, коли хватятся мнихи кощея, а того и след простыл, и пойдет шум по граду, и тот дядька Осин, протозанщик, опомнится: мол, да ведь Чубарый-то в ту ночь лунную и плыл с Сычонком и чужаком… Сычонок отгонял от себя эти мысли. Да нет, все обойдется. Не спохватится тот протозанщик. Но… что-то же будут деять мнихи? Стефан? Тиуны?

Мимо Немыкарей они проплывали уже в наступившей ночи. Луна еще медлила где-то за лесами и холмами, и на Днепре было темно. Хорт правил лодку вверх вдоль противоположного берега. На холме взлаивали собаки, в двух-трех избах еще теплились огоньки. Вдруг где-то близко всхрапнула и зафыркала лошадь. Сычонок зорко всматривался – и увидал среди старых ив силуэт лошади, а подле нее стоял человек, смутно белел рубахой, портами. Сычонок оглянулся на Хорта. Тот кивнул и еще тише и осторожнее принялся грести. Ничего не услышишь! Да вот лошадь все ж таки чуяла, снова фыркала и всхрапывала. Человек ее то ли помыть привел, то ли напоить днепровской водой. Но, кажется, лодку и не приметил. А может, и узрел, да виду не стал подавать… Кто знает, что тебе прилетит после окрика в ночную пору. И Хорт с Сычонком плыли дальше.

– Вторко-о-о! – вдруг послышался женский зов.

Хорт и Сычонок обернулись к тому берегу. Но ничего нельзя было разглядеть.

– Вторко-о-о!.. – снова позвала неведомая немыкарка.

Ей никто не отзывался. И все стихло.

И Немыкари оставались позади. Сычонок с облегчением вздохнул.

В темноте, среди рыбьих тугих ударов, лодка плыла вдоль ивовых кустов еще долго. Уже и луна взошла, только освещала несколько облачков в небе да леса там, наверху, а сюда еще не заглядывала. И Хорт повернул лодку и погнал поперек Днепра – да и ловко вошел в малую какую-то речку. Здесь течение сильнее напирало, чем на Днепре, где и вовсе было непонятно, против ли течения они идут или по течению. Хорт начал загребать сильнее, весло зашумело. И Хорт тут же утишил весло, погреб бережнее. Прямо слева на берегу темнел лохматый шалашик, и оттуда доносился храп. Рыбак али охотник, сообразил Сычонок. И точно, поблизости была однодеревка, наполовину вытащенная из воды. Ладно, хоть собаку тот рыбак или охотник не взял. И Сычонок с Хортом так и проплыли мимо спящего.

Речка петляла, и лодка вместе с нею. По берегам уже росла высокая черная ольха, стволы ее были прямы, словно готовые для церкви или хором бревна. Макушки ольхи уже озаряла луна. И с одной мягко и бесшумно снялся филин, большой его силуэт проплыл над головами лодочников. Сычонок с Хортом задрали головы. Филин где-то уселся неподалеку и залихвастки и насмешливо заухал.

– Ну-ко… ответствуй ему, – сказал Хорт.

И Сычонок сложил губы и вывел свою удивительную трель. Филин сразу смолк. Послушал и разухался еще веселее.

Только лодка поплыла дальше – раздался оглушительный шлепок по воде, и Сычонок увидел расходящиеся круги.

– Гой еси, гой еси, – отвечал Хорт с каким-то особенным чувством, будто бобер тот был ему родня.

А бобер, уже отплыв подальше и вынырнув, снова крепко и звонко да весело ударил своим мощным хвостом. Ну точно будто радовался возвращению старого знакомца.

Пахло зеленью и тиной, а скоро и болотом. Сквозь стволы ольхи натягивало туман. И на болоте мычал водяной бык[246].

Лодка уперлась в поваленное дерево. Хорт соскочил прямо в воду и погрузился по самые плечи. Сычонок не знал, что ему делать. Хорт повернул лодку поперек течения и прижал ее бортом к стволу.

– Слазь.

Мальчик ступил на ствол, тот слегка закачался. Сычонок сидел на карачках, ожидая, покуда Хорт перетащит лодку через ствол. Наконец лодка прижалась бортом к стволу уже с другой стороны, и Сычонок слез в нее. А Хорт так и шел в воде по плечи, ведя за собой лодку. Наверное, высматривал удобный берег, чтобы там уже сесть. Но берега все были обрывистые. Наконец им попалось повисшее над речкой дерево. Хорт поднял руки, ухватился за него и повис, а Сычонок подгреб под него, и тот плюхнулся в лодку. С него стекала вода. Он взял весло и начал грести. Сычонок тоже греб.

В одном месте сквозь кусты кто-то шарахнулся прочь с рычаньем и повизгиваньем, и сразу нанесло запахом зверя. Сычонку почудилось, что зверь был един. Но Хорт сказал, что это вепрь со всеми своими домочадцами.

– Клыкастый князь со княгинею, – добавил он, усмехаясь.

И вепрь еще чухал где-то неподалеку, злобно и грозно.

– Ну, ну, полно нас смучать[247]! – воскликнул Хорт. – Ступай себе, ступай!

И вепрь вдруг умолк.

Они плыли дальше. Но снова попалось препятствие. Хорт осматривал древо, было оно совсем свежим, даже с листвой. И у комля он разглядел, что оно срублено.

На это дерево он ловко сам вылез, за ним и Сычонок. Хорт, не ступая в воду, перетащил однодеревку через ствол, и они поплыли снова, да недолго, опять путь преградило свежесрубленное древо. Они и его одолели. За поворотом речки уперлись уже в целый завал. Сычонок решил, что это бобры тут нагородили свои запруды.

Они пристали к берегу и сошли на землю. Хорт оставил Сычонка и прошел вперед. Сычонок присел на ствол и слушал ночь, оглядывал лунные полосы и тени повсюду. Бугай все гудел, сунув как будто морду в воду. Квакали лягушки. Здесь было теплее, чем на ночном Днепре. Волглая рубаха липла к телу. Звенели комары, поедом ели Сычонка. И он сломал ветку и нещадно хлестал ею себя по шее, бокам, ногам, спине. Скоро вернулся Хорт, он вытащил всю лодку на берег, перевернул ее вверх дном, весла просунул под нее.

– Шагай за мной, – бросил волхв и пошел по-над речкой.

3

Сычонок следовал за ним, обходя рытвины, выворотни, деревья, прорываясь сквозь кусты.

Так они шли долго, и вот лес черной ольхи остался позади. Речка, сияя в лунном свете, уходила то ли в луга, то ли в поля. Они шли некоторое время вдоль речки, а у развесистой ивы, похожей на какую-то косматую лунную старуху, Хорт взял посох длинный, прислоненный к древу, и повернул от реки и снова бросил мальчику:

– Ступай мне в хвост! Чуешь? Никуда, а то будешь живота лихован.

«Кем?» – хотел вопросить Сычонок, но молча пошел прямо за Хортом, и ему в иные мгновенья и впрямь блазнился его хвост. А власы на голове в бороде у Хорта снова были снежные, когда он оборачивался.

Они шли по едва различимой тропке, и все кругом покачивалось, иногда вздыхало, испуская смрадный дух. Комары окружали их плотным облаком. Но Хорт уже и не обращал на них внимания, шел себе и шел, как-то по-особенному, плавно ступая, словно зверь какой, – сохатый. Точно, сохатый. Токмо короны рогов и не хватало. А говорили про него – волк. Сычонок боялся ступить мимо. Вспоминал повесть Стефана. Как же тот мних сумел здесь один, ничего не ведая, пройти? Знать, есть в нем некая сила и правда, что всегда и светила в его ореховых очах.

Но еще большей силой веяло от этого упруго шагающего Хорта. Он и не шел, а как-то плыл по лунному болоту. Здесь было его царство. Мальчик это понимал вполне, видел.

И он мыслил, что ежели до сей поры этот Хорт его не прогнал, а то и не потопил, не бросил, – знать, ведает, что творит. И есть надежда, что немко обретет речь, заговорит легко и радостно, вольно. Неужто все эти прихотливые петли его пути – так, напраслина, кажимость одна, ухыщрение чьего-то злого ума? Не может того быть.

И Сычонок упорно шел, стараясь попадать своими намокшими, давно грязными лаптями, что ему сплел монастырский горбун и слепец Тараска Бебеня, в следы Хорта, то ли человека, то ли волка… а сейчас – лося. Мальчику уже чудилась и белая корона на его главе.

В одном месте по лаптям скользнула змея, ее Сычонок отчетливо узрел в лунном свете, – проползла и скрылась между кочками. Он даже испугаться не успел. Вспомнил того пленника у половца в степи… Он, Спиридон, хотел бы тоже услыхать речи птиц да зверей, а еще трав и деревьев. Ради того можно и змею съесть.

Все-таки он провалился одной ногой в трясину. Это показалось легко – вытащить одну ногу. Но он сделал неверный шаг другой ногой, и та тоже ушла по колено в липучую прорву. То, что это прорва бездонная, мальчик враз ощутил. И так-то все покачивалось, как во сне или при хвори жаркой, а тут и ноги туда погрузились – в это сновидение. И стало ясно, что оно бесконечно. У Сычонка дыхание перехватило. Он уперся руками в землю, но то была не земля настоящая, а вязкая грязь. И руки его сейчас же по локоть исчезли, как оторванные. Сычонок вытягивал одну руку, а увязал другой. Ему чудилось, что некая пасть слюнявая и холодная захватывает его с потрохами, да не сам ли Яша-Сливень?! Пасть беззубая, слизкая, глубокая.

«Ааа! Дядька Арефа!» – хотел закричать Сычонок, но только засипел истошно. А Хорт уже не услышал. Крикнуть Сычонок умел. Иной раз крик и получался. Но чаще что-то будто захлестывало его голос, и он лишь сипел, хрипел, как удавленник. А в тот раз, когда на Каспле убивали его отца и Страшко Ощеру с Зазыбой, так и вовсе не смог ни звука издать.

И то же случилось теперь. Слова прямо кололись у него в горле, в голове, бились в виски, рвались, стучали уже по зубам: «Спасиии, дядька Арефа!» И там и оставались, за зубами, в висках, под черепушкой. Эти слова и много других слов, как рыбин в сети, бьющих хвостами, извивающихся, прыгающих. Вот его рот и был полон этих рыбин тугих и холодных. И Сычонок задыхался от них, по его щекам текли слезы. И вокруг уже шарахались какие-то тени, кто-то клал ему на плечи свои почти невесомые руки.

А как же то видение Леонтия про маленького Спиридона в храме-то близ монастыря Смядынского, в желудевой шапочке?! Спиридона, поющего акафисты али еще другое…

Сычонок сейчас и сам будто наяву все то увидел, о чем ему поведал рыжий толстый кот… Али не кот…

И он увидел маленького старичка, идущего по болоту, аки посуху, в белой мантии с черными крестами на плечах, в желудевой шапочке с короткой веточкой, перебирающего пальцами так, словно в руках у него свирельца, приставленная к губам.

Тут Сычонка осенило просто набрать воздуху в грудь и засвистеть сычом. Над топями полился чудной этот свист лесной птицы. И то чудно, что голос птичий никогда ему удавкой не перекрывало. Словно кто токмо этот глас ему и дозволял, но никак не другой. Недаром баба Белуха толковала, что унука сглазили и наговор наслали…

Только свист сыча ушедший Хорт и услыхал. Он медленно возвращался, очень медленно, Сычонок буквально устал ждать именно его приближения и думал, что тут-то и помрет совсем.

Но вот Хорт рядом. Видит хорошо при луне, что мальчик утоп уже по грудь, а не спешит, стоит и глядит молча и внимательно.

Дядька Арефа, ты почто так-то?!

Хорт чуть склоняется, всматриваясь в бледное, заляпанное болотной грязью лицо малого, чутко вглядывается, зорко метит. Наконец молвит:

– Почто не позвал сразу, мнихшек?

Да какой он монашек!.. Сиромах, а не монах!.. Спиридон глядит в лицо это странное, продолговатое, с крупным носом, шишкастым лбом. А пепельные глаза Хорта живут, всею силою вперяясь в мальчика. И тут Спиридон вдруг ощутил себя в полной власти сего человека, ощутил себя как та овца, которую батька зарезывал Егорию Хороброму в лютую зимнюю стынь, чтоб боронил Егорий, волчий пастырь, животинку всякую от волчьих стай. И оковал его ужас, еще никогда допрежде не испытанный.

И он сам попытался опять выбраться, да ушел в трясину глубже. Тогда Хорт протянул ему посох.

– Имай[248] крепко!

Сычонок вырвал одну руку, вцепился в посох, потом и другой схватился. Хорт потянул посох, отступая по тропе, потянул… Мальчик как взялся за посох, так уже не отпускал, не ослаблял хватку. И чуял, как болото Немыкарское мудно[249] его отпущает, неохотно, но отпущает. Но лапоть один все ж таки заело. Только размотавшийся онуч и остался, волочился за ним. Мальчик оказался у ног Хорта.

– А я ли тебе не наказывал шагать в хвост? – спросил он.

Мальчик тяжело дышал, не подымая главы, упавшей на грязные руки. Дух болотный забивал ему ноздри.

– Светло будто днем, – проговорил Хорт. – Шагай да шагай… Ну, лихое позади. Подымайся. Пошли.

Хорт снова зашагал было вперед, как внезапно замер, прислушиваясь. Тут и Сычонок услыхал какие-то звуки, словно кто шлепал ладошками по трясине: шлеп! шлеп! Забавлялся. И те шлепки приближались. Не мог же этот кто-то бежать на ладошках?.. Слева появилась в ясном свете луны будто гора черная… Остановилась, повела башкой, и тут стала видна корона. Сохатый! Вот настоящий сохатый! Он стоял некоторое время, поворачивая голову то в одну сторону, то в другую.

Потом прянул назад, развернулся и побежал прочь, высоко неся свою корону. Зрелище это завораживало: как умудряется такая-то махина легко бежать по топям Немыкарского болота? Как чует, где провал, бездна, а где можно бежать?

– Оле[250]! – выкрикнул Хорт.

Тут и мальчику захотелось восхищенно что-нибудь проорать, а недавний ужас как ветром сдуло. В нем еще больше было восхищения, нежели страха. Младое да жаркое сердце всю жуть еще претворяло в обыденное, лишь однажды не сумело с чем-то справиться, и мальчика оковало молчание, да такое могучее, что и попомнить тот миг он не умел.

Хорт оглянулся почему-то на Спиридона, и его глаза парусили лунным светом и радостью.

Как бы мальчику желалось обрести такую же легкость, как у сохатого! И такую уверенность, как у Хорта. Хорт знал это болото, и оно ему было любо.

Они шли дальше, и уже впереди белели березки на высоком холме, а правее вставал и второй холм, озаренный луной, и там, как зубы, посверкивали стволы берез. И тут Спиридон понял, что они и выходят к тем горам Арефинским. Вот они! Он все ж таки достиг своей цели. А ведь все поначалу мнилось ему далекой сказкой, какой-то град Смоленск, Днепр, село Немыкари, эти горы Арефинские, волхв. Как так содеялось все? Ему и молиться возжелалось прямо на этой болотной тропе под луной, да побоялся Хорта, памятуя, что он – волхв, жрец поганскый; хоть и беззвучна будет молитва, а вдруг тот догадается?

И мальчик тащился за Хортом, обутый в один лапоть с набившейся грязью, да и сам весь залепленный болотной чернотой до ушей. И в том было благо: спасение, броня от комаров. А Хорта они заедали.

По обе стороны от тропы пошли кусты, одинокие березки, будто серебром окованные неким ковачом. Тропа уже не качалась, аки канат али полотнище. Чувствовалась крепнущая земля…

И наконец они ступили на твердый берег! Сычонок аж на колени рухнул – не молиться, а передохнуть, насладиться крепостью земной. Ничего-то и нет лучше. Хорт обернулся, посмотрел на него. Отер пот со своего длинного лошадиного, что ли, лица. Посох он отнес к высокой березе и прислонил. Та прияла посох и скрыла прочь от чужих глаз.

Мальчик вдруг почуял запахи жилья. Приподнял голову, прислушиваясь. Точно, пахло и коровой, и лошадью, и овечьей шерстью да дымом.

– Вставай, – сказал Хорт.

Мальчик повиновался и поплелся за этим человеком.

Они приближались к полю. На склоне холма виднелись истобки, три или четыре, под высокими березами и густыми липами.

Но Хорт вел не туда, а в сторону, к подножию холма.

Спиридон удивлялся, что на веси не слыхать собак.

Они вошли в березовую рощу. Вдруг сильно и страшно как-то пахнуло гарью. Пройдя среди серебрящихся берез, они вышли к развалинам одрины. Хорт остановился как вкопанный и долго так стоял столбом, будто вбирая всеми порами этот тревожный дух сгоревшей одрины.

Потом он прошел внутрь развалины, походил там и вернулся, направился вниз, в чащу обширную с травами. Мальчик за ним. На самом дне той чаши поблескивала в лунном свете вода. Это был колодезь, родник, как сообразил мальчик, едва отведав воды, дробящей хладом зубы… Уф! Мальчик снова приник к деревянному ковшу, поданному Хортом, и не мог оторваться. Напившись вдосталь, он хотел и умыться, но Хорт тут же воспретил своим берестяным гласом:

– Не леть!

И мальчик оставил эту затею. От колодезя они снова пошли в березовую рощу, потом среди лапиков[251] полей, уже колосящихся рожью и овсом. Взошли на середину холма к истобкам и огородам, обнесенным плетнями. На иных жердинах висели подбитые корчаги, тряпки. И снова к ним не бросались с лаем собаки. Чудно то было. Хорт и Сычонок вышли на дорогу, что тянулась поясом посередь холма мимо деревьев и истобок. И Хорт в первую не вошел, а к другой свернул, прошагал к двери и стукнул в нее. Истобка с низко надвинутой крышей, крытой дерном, смотрела на путников двумя небольшими оконцами, затянутыми бычьими пузырями. Хорт стукнул сильнее.

И что-то в глубине той истобки ожило, двинулось, приблизилось к двери, дохнуло. И затаилось.

– Нездила Дервуша, то я, Хорт.

Дверь мгновенно отворилась со скрипом и надсадою.

– Ась? – вопросил лохматый бородатый мужик, стоя в дверном проеме и даже щурясь, как если бы в лицо ему светила не луна, а солнце.

– Гой еси, друже, – раздался глас Хорта.

Мужик закашлялся. Видно было, что он растерян и удивлен до крайности.

– Не чаял узреть живым? – вопросил Хорт.

Мужик почесал грудь под рубахой.

– Дак… оле… Кхм… кхма… – Он откашливался.

– Годица при тебе, Нездила?

Мужик еще сильнее закашлялся, вскинул голову, вытаращил пугливо глаза, заскреб уже яростно грудь и молвил:

– Дак… оле… ни…

– А идеже ёна? – быстро вопросил Хорт.

Мужик как-то крутанул лохматой башкой, указывая куда-то в сторону и назад.

– На Удольей Излуке.

– Та-а-ма? – с трубной берестяностью кликнул Хорт.

– Ето… оле… Занеможила, идеже[252] тое стряслося… Кровию сошла… Двое дён пометалася… да и не сдюжила, – отвечал мужик Нездила Дервуша прерывающимся голосом, не смея и смотреть на Хорта.

И затем наступило молчание. Мужик и Хорт будто сами безгласными обернулись.

Но вот за спиной мужика скрипнула дверь, кто-то позади остановился. Он повел лохматой башкой…

И Хорт ожил, повернул и шагнул к выходу. За плетнем уже приостановился.

– Малого прими… обмой, Нездила, – кинул и ушел.

4

Сычонок глаза разинул, и сразу крик, и говор, и щебет утра али полудня уж комом каким-то пестрым обвалился на него – вон сколь он проспал, ничего не чуя и снов никоих не зря. Да тут же и припомнил все бывшее, оно-то похлеще любого чудного сна было… Сразу заныли руки-ноги, загорелись кровавые мозоли на ладонях… Сил даже повернуться не было никоих. Руки-ноги аки тряпки и верви[253]. Токмо и хватило духу промычать уньцем-то… И под покрики кочетов, квохтанье кур, щебет воробьиный, стук ступки али чего еще, чьи-то глухие голоса он снова обвалился в трясину сна без сна – наглухо, напрочь.

И его еле добудилась белесая девочка с конопатым носом. Он ее увидел. А за нею другую, побольше, но с таким же личиком и такими же волосами. А там и еще одна была. И кто-то пищал в зыбке. Пять дочек было у этого лохматого мужика Нездилы Дервуши. Это потом Сычонок выведал. А покуда хлопал глазами и мнил, что то ему блазнится: двоится-троится…

– Оклемался! – звонко крикнула та первая девочка, что и трясла его цепкими руками за ногу.

– Ожил! – подхватила вторая.

– Возрос! – бросила третья.

А первая все не отпускала его ноги, и Сычонок непроизвольно взбрыкнулся.

– Ой, клюся[254] брыкаецца! – вскрикнула первая девочка, вскакивая.

К ним подошла баба с худым загорелым лицом и высокой шеей, замотанной платком, с выдающимся зело носом.

– Ии-их, – протянула она. – Ишь умаялся, убился. Подымайся. Уж вот и корову подоила. Как раз дам млека. Любо парное-то?

– А то не любо клюсе, – бормотнула та первая девочка.

– Крушка, отхлынь, брысь, – прикрикнула баба. – И чого столпилися? Дайтя продыхнуть малому.

И она руками, как курица крылами, отодвигала своих дочек, давала продых Сычонку.

– Ай, Гостена, – сказала баба, – няси одёжу-то яво.

– Клюсе и так мочно, – сказала востроносая, вертлявая и, как видно, ехидная Крушка.

А средняя девочка Гостена исчезла и вскоре вернулась и положила высохшую чистую одежду Сычонка на его толстое укрывище из льна.

Сычонок исподлобья смотрел на всех.

– А ну – кыш, кыш! – воскликнула баба, взмахивая руками и отгоняя девочек подальше.

И те отошли.

Сычонок быстро натягивал на себя порты – под льняным укрывищем, а уже рубаху надевал не отай[255]. И баба бросила взгляд на него, остро увидала тесемку с крестиком.

– Найда, полей водицы, – сказал баба.

И самая большая девочка, тихая и улыбчивая, синеглазая, кивнула Сычонку. А он не знал, как быть с обувкой, то ли надеть один лапоть – так на похухнанье, засмеют девки-то, – то ли уж так топать, босым… что и содеял.

На дворе Найда повела его к бочке, стала зачерпывать ковшом оттуда и лить ему на руки, и Сычонок умывался.

А на дворе и повсюду царил уже вечер, кукушки отдаленно куковали, ныли комары, на соседнем дворе мычала корова, а у Нездилы Дервуши блеяли овцы, квохтали куры и пищали цыплята. Макушка горы, в дубах и березах, как в короне, освещена была бронзово далеким солнцем.

Сычонок привычно хотел утереться рукавом, да темноволосая Найда остановила его и попросила Малушу принести рушник. У Малуши было червленое пятно в пол-лица, словно от удара чем-то, хлыстом али просто веткой, и нос точь-в-точь как у матери – зело выдающийся. Она подала льняное грубое полотенце с зелеными и алыми вышитыми цветиками и птицами. Сычонок утерся.

– Ить и не хрюкнет за доброе, – ввернула Крушка.

– Не леть, Крушка, – бросила Найда.

– Оно и видать: клюся и есть клюся, – не могла так сразу утихомириться проныра.

– Ступай на ядь[256], – сказала Найда.

И Сычонок вошел в избу, полутемную после двора… Посередине была почернелая, глиной обмазанная печка без дымохода. Топилась по-черному. И потому потолок и бысть, аки ночные небеса в листопад[257], токмо звезды на них не сияли. Стены, видно, оттирали травой, и они были лишь подкопченными, как бока осетров на коптильне. По обе стороны от печки и вдоль стен стояли лежаки с мешками продолговатыми, набитыми соломой, чтоб мягче было спать, застеленные шерстяными и льняными укрывищами. По стенам висели веревки, черпаки, кринки на шнурках, одежда. У одной стены громоздился большой сундучище, наверное, для одежды и мягкой рухляди. Земляной пол был усеян прелыми травами, от коих шел добрый дух. Травы потом сгребали и выбрасывали, заменяя новыми. Так-то было и в истобке в Вержавске у озера Ржавец… И мигом на Сычонка нахлынула желя несказанная по одрине в Вержавске, по маме Василисе, а пуще по отцу Возгорю, сиречь Василию, и снова молния жути пронзила его: неужто батька погиб? Помер совсем и окончательно?.. Сычонок его мертвелым и не видал, и потому не до конца в то и верил.

На большой стол девочки и баба собирали ядь. Сычонок топтался и уже сглатывал слюнки. Крушка простреливала в него быстрыми своими, чуть косоватыми, как у козы, глазенками. Сычонок уже ее побаивался.

И все было собрано: деревянные миски, ложки, хлеб круглый ржаной, нож, деревянные кружки без ручек, соль в солонке из бересты, а никто не усаживался на скамьи, все чего-то ждали, посматривали все на Сычонка. А у него и сил совсем не бысть стоять, так с ночного перехода ноги ныли.

– А и поглянь, не идуть ли? – спросила баба у Крушки.

И та мигом вылетела на двор. Время шло, а Крушка не объявлялась. В одрину зашли две кошки и замяукали призывно-капризно.

– Найда, дай им уж там, – сказала баба досадливо.

И высокая темноволосая Найда стала что-то насыпать в плошки для кошек. Кошки накинулись на ядь, урча, грозно дергая хвостами и косясь друг на дружку.

– Пардуси[258] и есть! – воскликнула Гостена и засмеялась, лукаво поглядывая на Сычонка, мол, оценил ли он, пришлец со Смоленску, ум и знания арефинской насельницы.

Про пардусов Сычонок и сам недавно узнал от Леонтия.

И тут вдруг с криком вбежала Крушка:

– Идуть! Идуть!

И скоро в одрину с вечернего света вошли Нездила Дервуша и Хорт. Хорт был в новой одежде, в новых темных портах, заправленных в кожаные потертые, но крепкие сапоги, в новой холщовой светло-коричневой рубахе, подпоясанной ремешком с ножом в деревянных ножнах, в высокой желтоватой шапке изо льна, чуть заломленной набок. Власы и брада его были умыты и расчесаны. Но длинное лицо хранило какую-то тень, а складки на щеках содеялись глубже и резче. И пепельные глаза казались черными.

Истобка вся наполнилась. И все стояли. Свет пробивался сквозь бычьи пузыри с двух сторон.

Нежданно прозвучал берестяной глас Хорта:

– Перуне, Перуне! Огражди истобку Нездилы от огненного гнева! Да не ярым жаром пышут очеса твои! И ты, Велес, умножь живот Нездилы! И тебя прошаю, Макошь, о стати и жире[259] девкам Нездилы! И Хорс со Дажьбогом дажь света нам. Стрибога ждем с вёдром. И вы, Переплуты, храните жито[260] Нездилы! И Русалки с Полудницами не пожалейте грудие росное!..

Хорт замолчал. Но все еще чего-то ждали.

Хорт глубоко вздохнул и сказал:

– Яша-Сливень, борони наши горы Арефинские от врагов, а пуще от пакостных татей с крестами на брюхе!..

Он перевел дыхание и продолжил:

– Борони, Яша-Сливень! И всё нам подайте, боги, ради жертвы и усердия нашего!

И все выдохнули дружно, но и нестройно:

– Борони, Яша-Сливень! И всё нам подайте, боги, ради жертвы и усердия нашего!

И после того первым уселся Хорт во главе стола, а подле него Нездила и его женка, а дальше уже девочки и Сычонок. Хорт сам себе в миску дымящуюся кашу накладывал. Нездила тож. А остальным – баба. Из двух корчаг наливали парное молоко. Нездила резал ржаной хлеб. И только все начали есть, как пронырливая Крушка пропищала плаксиво:

– Не хочу с им сидети.

– Не леть! – прикрикнул Нездила, содвинув брови.

Но Крушка егозила, кашу лопатила ложкой, а в рот не отправляла.

– Крушка, я те задам! – пригрозила баба.

– Его помочью, – промолвил нехотя Хорт, – его и дружка… как бишь его? – Хорт взглянул на Сычонка. – Да ты, Василёк, немко… Ими и изъят бысть со поруба того. Ошейник было смастерили, оскаленный, будто зубьями… на выю. И костер наладить для мя чаяли… Вызволили малые… Да токмо никто уж не пособит моей Годице…

И все ели кашу с луком и чесноком, хлеб, запивали молоком с овечьим сыром, уже в полном молчании. Крушка тоже черпала своей ложкой и шумно сёрбала молоко, но все косила козьи глазенки на сидевшего рядом Сычонка и супила белесые бровки.

Потом девочки прибирали со стола и мыли посуду. Хозяин с Хортом вышли и толковали о чем-то на дворе, сидя на колоде и глядя, как уже гаснет древесная та корона на макушке Арефинского холма. Сычонок тоже вышел, с трудом переставляя ноги… И ведь не так и много они вчера прошли, все плыли Днепром-то, да борьба с Немыкарским болотом зело истомила, будто невесть сколь пешком прошагали по горам, лесам да долам.

Сычонок все ж таки пошагал со двора, оказался на дороге, озираясь… Заметил: из-за плетня соседней истобки за ним следят два мальчишки, один пониже, другой повыше, в шапчонках. Молчат. Увидели, что приметил, и сразу юркнули куда-то, схоронились в крапиве и лопухах.

Сычонок посмотрел-посмотрел, да и направился сперва по дороге, а после свернул направо и побрел вверх по холму. Приблизился к дубам, не столь уж высоким, но едва ль не в два обхвата в стволах, и оглянулся. Простор был, как в Вержавлянах Великих. Волны лесов, сизо-синие, золоченые солнцем, уходили во все стороны. И повсюду пели вечерние птицы, куковали зегзицы[261], вот будто кто на зело огромадных гуслях поигрывал.

В Вержавске были свои гусляры да иные гудцы[262], коих, правда, честил в хвост и гриву батюшка Ларион Докука, норовя и вовсе изгнать из града, но посаднику Улебу Прокопьевичу оны были любы. И народцу по нраву. Какой же праздник блинный без гудцов? Или иной какой, хоть зимние святки, хоть Никола вешний с кострами, на коих в больших сковородах жарили по десятку яиц на сале с луком да потом попивали бражку и пиво, тут и гудцы старались.

А еще бысть един гусляр с Ельши, речка такова недалеко бежала да и в озеро Ельшу, а после по речке уже и Лучин-городок, и в том Лучине-городке и поживает гусляр Ермила Луч. Батька сказывал, что ходил туда и плоты гонял. Но с реки в озеро не всяк чужак пробьется, речка мимо тянет, а озеро отовсюду травами, что сплелися в мрежу, ограждено. С реки и чуешь: ах, воня прет дивная, да еще гласы долгие гортанные птичии несутся. А – не видно. Что сие есть? По мреже травной не пойти, враз спутает, да и провалишься, нальешься водицы по горло. Хоть бы взлететь да поглянуть!

Но есть, есть един рукав тайный, и по нём в озеро самое и протиснешься. Да дивное озеро: все в белоснежных кринах[263]. И по нём среди тых кринов благой вони туча лебедей плавает, и не туча, а облако белоснежное и чудное.

И посадник Лучина-городка Иван Войтишич претит кому на тое озеро лезть. Не леть!

Сычонок и не мечтал туда попасть, ведь даже батька Возгорь не сподобился, а уж он бысть зело ловок и упорен. Одни разговоры слыхал да и самого Ермилы Луча игру, коей тот забавил люд в некий праздник во Лучине-городке, что пониже того озера на речке Ельше и стоит.

Ермила Луч по зову Улеба Прокопьевича, правда, на свадьбу его дочери Ксении Улебовны бысть отпущен Иваном Войтишичем, да не всяк вержавец туды попасть сумел, мед-пиво попить да игру послушать. Токмо отзвукам той игры Сычонок и внял скрозь плищь[264]. Да ничего и не уразумел, ну, волны, колыхания… А ночью те звуки и всплыли в нем белыми кринами да лебедиными криками, так что он в диве очнулся и долго лежал да глазами-то хлопал. И с тех пор чаял вновь ту игру услыхать, пойти в Лучин-городок на поклон Ермиле. Да и озеро отай увидать.

А вон куда его занесла на своих крылах Сирин-птица, али кем еще оборачивается судьба?

…На противоположной заходу солнца стороне, за полями, мощно горбатился большой лес. Там струились дымки какой-то веси.

Сычонок угадывал змеение той речки, которая привела их со Днепра, внизу, под холмом. Правда, самой воды видно не было, но кусты, особенно густые, ее ход указывали. И уходила она куда-то в южную сторону, в лесные дебри. А напротив того Арефинского холма, на коем Сычонок сейчас и стоял, через речку круто зеленел древесами и хлебными полями другой Арефинский холм и наверху виднелись крыши истобок – та весь была поболее этой. И оттуда наносило лай собак.

Посмотрел он снова на заход солнца и правее: там-то и лежало, жило Немыкарское болото…

Хотелось ему заглянуть в рощу-корону, он то и содеял, прошел среди древес. Внутри было уже не столь светло. Стволы бронзовели, листва мнилась какой-то лепниной, что ли. Сычонок озирался с непонятным страхом. Чем-то это место ему напоминало храм: и тот, что стоял на верху гривы в Вержавске, и тот, что был на Мономаховом холме в Смоленске, и монастырский в Смядыни. Может, и клаколы где есть? Он даже задрал голову, разглядывая древесные своды. И вдруг узрел ярко-желтый сгусток солнечный, золото живое, с крылами. Разинул рот, а вскоре и услышал:

– Филю-вилю, витью-уои-уои?

То была иволга. Их много обитало и вокруг Вержавска. Но эта показалась ему особенной. И она отчетливо вопрошала Сычонка о чем-то. Тогда и он не удержался и ответствовал ей своим округлым и сокровенным свистом. Птица послушала и снова спросила:

– Филю-вилю, витью-уои-уои?

Посреди рощи была площадка с черным кострищем. Видно, зачем-то сюда арефинцы приходили…

Мальчик оглядывался. И роща глядела на него темно-синими очесами отовсюду.

Невольно затаив дыхание, он вышел оттуда и вдруг увидел, как на болоте встает дым. Дым! Кто-то зажег костер. Правда, языки огня еще не стали заметны. Дым клубился, завивался… Но и поблизости начал куриться такой же костер. А потом и поодаль. И еще один, и еще. Сычонок смотрел удивленно. Кому понадобилось разводить в такую пору костры на болоте? Зверогонам каким? Или кому?

А дымы шли все гуще, клубились и расстилались, иные вставали причудливыми фигурами трех- и четырехголовыми, с крыльями и хвостами. И опадали, смешивались с другими завихрениями, и белое густое облако еще больше растекалось, пучилось. И чудно было то, что нигде не собирались туманцы, все лесочки, кусты и низины яснели сизо, синевато.

Сычонок пошел вниз. И на тропинке повстречал Крушку, она быстро повернула и побежала прочь. А он хотел указать ей на дымы, спросить… Во дворе он столкнулся с Найдой, тащившей куда-то ведра с водой, и попытался ей знаками объяснить про дым. Она глядела на него, сдувая со щеки прядь волос, потом улыбнулась, так ничего и не поняв, и пошла дальше. Тут на двор вышел сам Нездила Дервуша. Мальчик шагнул к нему и начал делать знаки. Нездила Дервуша исподлобья тяжело смотрел на него маленькими кабаньими глазками.

– Ась? – вопрошал он, почесывая грязными ногтями заросшую, медную от загара щеку. – Чиво ти?

Сычонок тыкал пальцем в сторону дыма, изображал струение дыма…

Нездила попытался повернуть одну только голову, но шея у него была так коротка, что пришлось и всем туловищем развернуться и посмотреть.

– Да ён про болото баит, тятя, – вдруг сказала появившаяся откуда-то смуглая Гостена.

И она быстро на мальчика взглянула. Тот закивал.

– А-а… – отозвался Нездила Дервуша и, ничего больше не говоря, прошел в хлев.

– То не дым, – объяснила смышленая Гостена.

– …То Яшка-Сливень! – ввернула Крушка, прошмыгивая сбоку от сестры. – Грудие росное пахтаеть ради наших полей. А мы погоним ему клюсю. Погоним! Погоним!

– Крушка, чё дуришь-то? – отозвалась Гостена, морщась.

В истобке уже было темно. Лучин не зажигали, баба уминала дочек на сон, а те все переговаривались, прыскали смехом. Хорт не появлялся. Нездила Дервуша поворочался-поворочался да и захрапел. В зыбке хныкала пятая дочка, баба просила старшую Найду покачать, попеть ей. И та гнусаво запела:

Сон да дрема

Накатись на глаза

Да на Сбыславушки…

У ней колыбель

Во высоком терему,

На гибком оцепу,

Крюки да кольца серебряны-ы-ы…

Сама колыбель позолочена-а-а…

Найда громко зевнула и продолжила:

Подушка в колыбели пуховенькая-а-а…

Одеяло в колыбели тяжовенькое-э-э…

Черным соболем усыпя,

Соболя в ногах,

Кунье в головах…

К Сычонку пришла кошка, примурлыкалась сбоку, а потом и на грудь взлезла, все со своей песенкой. Сычонку и неудобно было, а сгонять кошку не хотел, так и терпел, покуда и снова не ухнул в какой-то непролазно-кромешный сон.

5

А рано поутру Сычонок слыхал, как баба шпыняет дочек, тормошит их, понуждая просыпаться и браться за труды: кому овец и корову выгонять, кому воду таскать, кому кур кормить, кому огород пропалывать, кому Сбыславку нянчить. А Крушка, конечно, шипела, как головешка, ежели на нее воды плеснешь, что, мол, клюся тот дрыхнет и в ус не дует. Но баба его не тронула. И Сычонок снова заснул, радуясь своей удаче.

А уже при солнце на дворе, под крики петухов, щебетанье воробьев и теньканье синиц баба собрала на стол и сели за корм: три дочки, баба и Сычонок. Найда пасла. Нездила Дервуша куда-то далёко, видать, ушел. Баба наливала всем в деревянные миски варева с щавелем, пшеном и яйцами, нарезывала старый уже ржаной хлеб. Крушка от Сычонка на другой край стола пересела. Баба покачала головой, развязала и сняла платок, спустила его на плечи и стала похожа на усталую потрепанную птицу с жилистой долгой шеей, длинным горбатым носом.

– Няймется все табе… – пробормотала.

Крушка сперва ничего не ответила, молча сёрбала щавель, а потом не утерпела и выпалила, сверкая козьими своими глазенками:

– Клюся вчёра в рощу вперся! Я видала!

– Ну и што, – устало отозвалась баба. – Нету там ничого сто годов. Быльем оно все поросло…

– А как калика перехожий туды вперся, ево и пришибли! – воскликнула Крушка.

– Да ён же почивать там наладился, костер запалил, – вспомнила смуглая Гостена, отрываясь от миски с щавелем и взглядывая на мать. – Ма, верно?

Та кивнула, отправляя в рот ложку щавеля вперемешку с пшеном и кусочками яиц.

– И нам запаливать там не велят! – сказала Крушка.

– И нечего, – ответила мать.

Все замолчали, работая ложками, кусая хлеб. Крушка снова не выдержала молчания и выпалила:

– А клюся ишшо и трупик носит, мертвяка! – и с этими словами она раскинула руки, в одной зажата была ложка.

Сычонок глядел на нее растерянно, соображая, что такое она баит?

– Знать, поврежено[265] малому тое, – сказала баба.

И Сычонок еще сильнее запутался в домыслах: что поврежено? Кем?

– А кудесник прещает, – сказала Крушка. – В тый хрест молония от Перуна и угодит!

– В том Арефине, – возразила Гостена, кивая куда-то в сторону другого Арефинского холма, – все Дёмкины со хрестами таковыми-то. И тятя у Любавки со хрестом. И дедушка Шулга Черепа. И молоньи их не пожигают.

Баба нахмурилась, зло посмотрела на Гостену.

– Вещбу[266] свою уйми! – резко оборвала она дочку. – А то накличешь сдуру-то.

– А дядька Хорт тое услышит – напустит на тобе хохликов, вусмерть защекочут! – выпалила Крушка, и глазенки ее косили еще сильнее.

– Хватит бормотать всякое! Пелынь[267] под языком! – одернула дочек баба.

Снова установилась тишина. Сычонок взялся за свою ложку.

Захныкала девочка в зыбке, подвешенной к потолку. Баба оглянулась, ей вставать надо было, чтобы дотянуться, и она показала Малуше, мол, покачни. И Малуша с пятном алым в пол-лица и выдающимся зело носом, как у матери, потянулась и достала до зыбки, качнула.

– Ай-ай-бай, – пропела она тоскливо, – за-сы-пай.

– Ма, а Немыкари-то не погорять никак, – не могла уняться Гостена. – И не погорают, а токмо гобзование[268] у их…

Она и сама подивилась сказанному, такой у нее был растерянный вид. Сидела, глядела на маму и хлопала большими – не в отца и не в мать – глазами.

– Во счас яко запущу! – воскликнула баба, замахиваясь уже пустой своей миской. – Молкни, оструп[269]!

Гостена оглянулась на Сычонка, словно ища у него защиты и поддержки. Что он мог ответить? И взял да и перекрестился.

Все есть перестали, баба тоже замерла. Глядели на мальчика с прилипшими ко лбу после умывания русыми прядями. И он на них пялил свои васильковые глаза и уже алел, клонил голову.

Крушка готова была что-то выкрикнуть, бледноватое ее личико исказилось, брови под корни волос уползли, глаза козьи стали как у собаки, да вдруг со двора окликнули:

– Нездилиха! А Нездилиха! Подь сюды!..

Баба обернулась на окошечки, да в них толком ничего и не разглядишь. Она пошла и отворила дверь.

– Чиво, Томилиха?

– А тово! Кочет твой со курями заново у меня роется во огороде! Разом порежу на суп! Скоко ж мочно?!

– А ты калитку-то затворяй сама! – крикнула с порога Нездилиха.

– Затворяй не затворяй, а кочет неключимый скрозь любую щель лезет! – проорала Томилиха.

Нездилиха вышла, прикрыв за собой дверь. Младенец в зыбке пуще заплакал.

– Ай-бай-бай… – завела Малушка, оглядываясь на Крушку. – Ну, ты накормыхалася[270]?! Попей Сбыславке! – И с этими словами она бросила зыбку и принялась за щавель.

Крушка фыркнула. Сбыславка еще пуще заплакала.

– Ну, Крушка! – крикнула с набитым ртом Малашка.

И тогда белобрысая Крушка с козьими глазами подошла к зыбке и стала ее вельми раскачивать.

– Да попей же! – крикнула Малашка.

И белобрысая Крушка запела сладким голоском:

Бай-бай, да ишшо бох дай,

Дай поскорей, чтобы жить веселей,

Бай да люлю, хошь сёдни помри.

Завтрева похороны,

Хошь какое позорище[271]…

– Крушка, не леть! – возмущенно воскликнула Гостена.

А та, играя козьими глазами, продолжала:

На Удолью Излуку

Тя и снесут.

Мамке опроска,

И табе упокой,

Ножечкам тёпло,

И головке до-о-бро-о-о!..

Гостена бросилась к ней, уронив свою кружку с квасом. Крушка кинулась прочь. Они стали бегать вкруг стола под истошные уже вопли ребенка. И тут дверь распахнулась и на пороге встала Нездилиха:

– Ах вы покляпые[272] девки! Свару содеяли! Пустошницы! Сбыславка надрыватца! Гостенка, бяги в замену Найде сразу же! Кому баю?

Гостена стала отговариваться, что еще свой щавель не съела. И она уселась за стол и схватила ложку.

Тут Сычонок с готовность встал и начал тыкать себя в грудь, мол, он пойдет пасти. Нездилиха уставилась на него.

– Чого табе?

– Ён пойдет! – сказала Гостена.

– Да ты и не ведашь, иде пастьба-то.

Нездилиха отмахнулась. Тут Гостена докончила щавель, налила себе кваса взамен разлитого и подхватилась, кинулась к двери. Сычонок – за ней.

– Куды?! – воскликнула Нездилиха.

– Пущай! – просительно воскликнула Гостена, морща лоб и нос.

– А Хорт не велел, – напомнила Нездилиха, растерянно на них глядя, поправляя волосы, выбившиеся из-под убруса.

– Ай ладно, ма!

И Сычонок с Гостеной вышли во двор, со двора – на дорогу, там быстро зашагали по дороге у навершия холма с древесной короной, в коей сейчас распевали на разные голоса птицы. Вдруг Гостена остановилась так резко, что Сычонок налетел на нее. Она обернулась.

– Ай, прорва! – воскликнула смуглолицая Гостена, ударяя себя по простоволосой голове. – Нам жа туды!

И они повернули и пошли обратно.

– Сёдни на новье вышли, – объяснила на ходу Гостена.

Они проходили мимо одрин с низко надвинутыми крышами и маленькими оконцами. Одна была крыта дранкой, другая дерном, корнями вверх, третья – соломой. Из-за плетня на них опять глядели два мальчишки в шапчонках. А на дубовой обтесанной колодине у двери стоял мужик в серой рубахе, в серых портах, обвернутых онучами понизу, в лаптях, в коричневой высокой шапке. Он накручивал веревку на локоть и растопыренную ладонь и молча следил за проходившими.

– Гойсы, дядька Бакун! – приветствовала Гостена его.

Тот кивнул, негромко ответил.

Сычонок шагал босой. Не в одном же лапте ходить по этой веси Арефино?

Дорога привела их к подножию холма. Там на луговине и паслись овцы да две коровы с бычком под приглядом Найды. На ней была уже не токмо длинная рубаха, как у Гостены и остальных девочек, но и запона[273] поверх, с вышитым поясом. А так как она раньше всех встала и ушла на пастьбу в росы и туман, то еще на ней была душегрейка-милоть[274]. А на голове не платок, а суконная шапка.

– Найдонька, поди исть щавеля! – сказала весело Гостена.

Девушка улыбалась. Кивнула на босые, мокрые от росы ноги Сычонка.

– Босяк твой пастушок-то!

Гостена тоже посмотрела на его ноги.

– А иде обувка твоя? – спросила.

Сычонок развел руками, потом показал, что один лапоть у него есть, а другой там, на болоте. Он так азартно и выразительно жестикулировал, что Найда мигом ему вняла.

– Ага! На болоте оставил?..

– А ти сам плесть не могешь? – спросила Гостена.

Сычонок отрицательно покачал головой.

– Их ти, грач градский! – воскликнула Гостена и засмеялась.

– Ти ба нашла лапоть, – попеняла Найда Гостене.

Сычонок махнул рукой.

– На, держи правило, – сказала Найда, протягивая Гостене кнутовище с длинным сыромятным бичом.

Но Сычонок перехватил кнут у нее.

– Оле! – воскликнула Найда. – Совладаешь ли?

В ответ Сычонок отошел чуть в сторону, примерился ко хлысту, поводил вверх-вниз рукой да и резко взмахнул, и хлыст его не посмел ослушаться: зычно щелкнул. В Вержавске он пас скотину, пособляя матери да отцу, тех же овец да корову, а еще и Футрину с жеребцом. Гостена и Найда воскликнули:

– Оле!

– Оле!

И Найда ушла, Сычонок с Гостеной остались вдвоем. Большая бурая корова с белыми пятнами и вторая бело-черная, как встреча дня с ночью, беспрерывно щипали сочную траву. На шее у них висели колокольцы. Овцы тоже поедали травы, бродя вокруг круторогого черного барана с оранжевыми глазами. А пегий бычок был привязан к колу и ходил на длинной верви. Как поведала Гостена, был он вельми норовист, того и гляди сбежит. И то с ним часто случалось: то убёг в другое Арефино, что на соседнем холме, то его споймали по иную сторону холма – под Перуновым лесом. Наверное, этот лес, горбатившийся позади холма, и видал Сычонок.

– Надоть углядеть, чтобы никакая животинка не сбёгла во-о-н туды.

И Гостена указала через луговину и дорогу на высокие, какие-то особенно белые и черные березы, покачивавшиеся под утренним ветерком с необыкновенной живостью и плавностью, ну будто чуть танцующие бабы. Сычонок ничего такого больше не увидел там. Но Гостена сказала, что то и есть Удолья Излука и там недавно схоронили женку Хорта Годицу. Сычонок пристальнее посмотрел и разглядел теперь за танцующими березами холмики земляные в белых цветах и червленых, кои, верно, были такие же, как на Червленом холме, куда они выходили с Хортом с Днепра, – медово-клейкие.

Он кивками вопрошал: где сейчас Хорт? Гостена не понимала. Он снова кивал, не зная, как же показать Хорта… И уши прикладывал ладонями, и бороду волнил, волоса. Старался придать себе грозный вид. Но Гостена не умела взять в толк. И Сычонок оставил эту затею. Тогда сама Гостена стала вопрошать, мол, где его родичи, как он в монастыре оказался, его батька кудесник, чаровник со хрестом мертвяка? И к чему он сюды приплыл? Сычонок то кивал, то отрицательно мотал головой, пробовал даже писать на земле, чем ввел Гостену в полное изумление. И теперь она смотрела на него с восхищением. А толком-то он писать пока и не хытрый бысть. Но все ж таки Лука выучил его многим буквицам, а иные и складывать в словеса: БОГЪ, ХРИСТОСЪ, ОБЛАКЫ, ХРАМЪ, БОРИСЪ, ГЛЕБЪ, ВАСИЛЁКЪ, ВЕРЖАВСКЪ, СМОЛЕНСКЪ…

Солнце плыло над холмом Арефинским, пели птицы, и уже появлялись беспощадные слепни, налетали на коров и бычка, овец не так уж донимали, те были защищены кольцами своей шерсти. Гостена, напевая, срывала цветы; как нарвала много, принялась их сплетать.

Она напевала:

Много, много у сыра дуба,

Много, много у зеленого,

Много витья и повитья,

Много листа зеленого,

Отростелья серебряного;

Только нет у сыра дуба,

Только нет у зеленого,

Нет жемчужные маковки,

Позолоченной вершиночки-и-и…

Пела и поглядывала на Сычонка. А как сплела венок, надела его и сказала:

– А вот и вершиночка, вот и маковка!

Сычонок засмотрелся на нее, как она пританцовывает чуть, качает головой, улыбается… Да вдруг улыбка сошла с ее лица, взор ее устремился куда-то дальше… Сычонок обернулся и увидел, как по дороге с холма спускаются мужики в портах кто серых, кто коричневых, в подпоясанных рубахах, в лаптях и высоких шапках, с топорами, веревками. Кто и на лошади ехал. И один из верховых был Хорт. Сычонок сразу узнал его по длинной пегой бороде, длинным волосам, лежавшим на плечах, только на нем была теперь шапка, отороченная рыжим, почти красным мехом, ровно у тиуна или самого князя. Да и посадка его, стать были особенные, и впрямь княжеские. Верхом ехал и Нездила Дервуша. Он махнул Гостене.

Мужики шли мимо. Кто-то крикнул:

– Эй, пастухи!

Смотрели все на Сычонка в черной рясе и скуфейке, босоногого. И Хорт им что-то говорил. Они все уходили дальше, ко второму Арефинскому холму.

Как скрылись за густыми зарослями, что зеленели стеной вдоль речки, Сычонок кивком вопросил у Гостены: куда, мол, мужики-то пошли? Она отвечала, что к Долгому мосту. Хорт собрал мужиков отовсюду: из Перунов, что у Перунова леса живут, из Белкина, что ишшо дальше, за лесом и Перуновой горой, на речке Ливне, потом из Волчьегор. Ишшо к ним прилепятся мужики из другого Арефина, что на той горе, а там из Яцкова, Глинников. Сычонок недоумевал: зачем же они идут на Долгий мост? Гостена не сразу сказала, немного помучила Сычонка, видя, как он жаждет узнать. Наконец ответила, что говорят, будто тот мост Долгий ломать станут. Зачем?..

– Надень, и поведаю, – ответила Гостена, снимая венок и протягивая его Сычонку.

Тот покривился, мотнул головой.

– А вот и не молвлю, – сказала девочка.

Улыбка играла на ее смуглом лице, серели-синели глаза, алели полные губы.

– Дай мне шапку, а тебе венок, – потребовала она.

Сычонок насупился, отвернулся, пошел в сторону скота, взмахнул кнутом и звонко щелкнул.

– Не скажу, не скажу, – напевала Гостена.

И еще напевала:

У броду, у броду, ой, ряди, ой, ряди,

Там стояло коней стадо, ой, ряди, ой, ряди,

Всех коней любуют,

Ой, ряди, ой, ряди,

Однова коника не гладят,

Ой, ряди, ой, ряди,

Однова не любуют,

Ой, ряди, ой, ряди…

И смотрела лукаво на Сычонка, как он ходит босой, в великоватой рясе, в великоватой шапочке, с кнутовищем на плече, а хлыст за ним волочится…

Сычонок ходил-ходил, притомился, сел. К нему пришла Гостена, села рядом. Взяла и вдруг сорвала шапчонку и нахлобучила на него венок, вскочила, готовая пуститься наутек. Надела на себя скуфейку. Сычонок швырнул венок, вскочил, да так его васильки-глаза пыхали синевой, что Гостена рот приоткрыла от удивления. А Сычонок уже кнут изготовил, чтобы перетянуть хорошенько телицу эту. Но та вдруг сняла шапчонку и пошла навстречу к нему.

– На, на.

Он схватил скуфейку, а Гостена быстро приблизила лицо к его лицу и поцеловала его в один глаз, а пока он от изумления не пришел в себя, и в другой, засмеялась и отбежала, напевая снова:

Ой, ряди, ой, ряди,

Однова коника не гладят,

Ой, ряди, ой, ряди…

Сычонок соображал, что ему предпринять, сжимая кнутовище, алый от возмущения. Но Гостена снова пошла к нему, говоря:

– Ладно, ладно, молвлю отай…

Сычонок настороженно следил за ней, нахлобучивая скуфейку.

И Гостена заговорила проникновенно и негромко, близя губы к его уху:

– А Долгий мост ломать ради прещения от тых смольян.

Сычонок смотрел на нее. И она еще приблизилась и уже собиралась снова его поцеловать, да Сычонок, быв настороже, вовремя прянул.

– А поведай, стерво-хрест ти пособляет?

Сычонок пожал плечами. Он и впрямь как-то не мыслил ни разу про то.

– А обереги ото всех болячек боронят, – сказала она, показывая на разноцветные шнурки на запястьях, вытаскивая из-за ворота рубахи какую-то металлическую то ли рыбку, то ли птичку на тесемке. – И от сухотки, и от сглазу, от трясцы, от поветрия. От Полудниц тых страшных… Богдана с Ливны жала жито, одна бысть, муж помёр, а у нея сыночек народився, не с кем оставить… Жала-жала, уморилася. А уж чуток осталося. А сыночек-то, завернутый уж далече на поле… Да все одно – дожала, обернулася, глядь, а коло сынка трое стоять. Она пошла. Ай! Три волчицы. Протерла глазы-то. Не! Три бабы тощия, высокия. Длинныя лица. Шо, спрашивают, ти робила? Та онемела, яко ти. Сама все поделала али помочь бысть чья? И баба та сдуру ответствовала, шо помочи не бысть, одна робила. И тада оны взяли сынка завернутого и пошли. Она – за имя. Они – шмыг и побёгли уж серыми волчицами. Так и унесли. То Полудницы были. И Хорт сказывал, егда она к нему прибегла: надобно бысть так-то ответствовать: с вашею помогой жатву-то одолела. И Богдана с Ливны рехнулася, бродила по полям, по лесу и голосила: ай, с вашей помогой! Ай, жито жала и все пожала! Ай! Так и ходить с тых пор, орёть.

«Что же ей Хорт не пособил? – хотел спросить Сычонок. – Не отнял у волчиц-Полудниц сынка? Али он не Хорт сам? Не кудесник? Не чаровник?»

Да как спросишь. Он делал знаки, а Гостена не поняла.

6

Из разговоров в избе Нездилы Сычонок узнал, что мужики разобрали Долгий мост через Немыкарское болото. Про то говорили Нездила да Хорт, вернувшиеся через три дня. Все это время Сычонок так и пас небольшое стадо Нездилы то с Гостеной, то с Найдой. Малашке еще не доверяли, тем паче Крушке. Нездила Дервуша с Хортом потемнели и осунулись, видно, тяжкий то был труд разбирать старые клади посреди болотных топей. Еще они толковали о завалах на Ливне, коли смольняне потщатся той рекой пойти на лодках. На Городце – так называлась речка, по коей шли Сычонок с Хортом, речка, что делала Излуку у холмиков-кераст[275] с танцующими березами, – завалы уже устроили бобры. Еще толковали о скором празднике Хорса и Дажьбога – празднике Великого Дня и Долгого Света и Ночного Папоротника в огнях. Говорили о жертве, разбирали, где лучше принести: на болоте, али здесь, на Арефиной горе, али на другой горе – за Перуновым лесом, на Перуновой? Святилище здесь, на Арефиной горе, было поругано уже не единожды: в стародавние времена еще прежними князьями и недавно снова – тем кощунником монахом Орехом. Сычонок не сразу взял в толк, о ком речь. Но потом догадался, что о Стефане. Да что ж его так чудно обозвали-то? Силился он уразуметь. И тут блеснуло: из-за глаз его ореховых? Видать, так. Да и к тому же крепок бысть умом и статью мних. Орех и есть. Попробуй расколи.

– И расколем, коли явится, – неожиданно как будто именно ему, Сычонку, ответил Третяк, светлогривый мужик с широкими раменами[276], из веси, что стояла на мысу меж речки Городца и ручья Волчьего, именованием Волчьегор, – тот Орех. Вынем червячка-то, – добавил он с улыбкой, – да и раздавим в мокреть. Токмо условиться надобно, егда выступить?

– Костер запалить на горе, – предложил Нездила. – Отовсюду углядеть мочно.

– На Купалу всюду заиграют костры, – возразил Хорт, обсасывая рыбий хвост.

Нездилиха всех сегодня потчевала ухой из наловленной рыбы: Найда, Гостена, а с ними и Сычонок ставили на ночь плетеные из ивы морды на Городце. Улов был гобинный[277], еле дотащили к одрине щук да окуней.

– В ночь Купалы и не сунутся, не поспеют мосты-то вдругорядь настелить, – сказал Третяк, покачивая над столом мощную длань.

– А то и вовсе не полезут! – подхватил Нездила. – Яко всё и затихло с давних-то пор.

– Мануила, гречанин, сел на Мономаховом холму у Смоленску, – проговорил Хорт тяжко. – Во храмине той ради стерво. И пошло…

Он поискал глазами Сычонка. И тому стало не по себе от взгляда глубоких его глаз. И остальные мужики повернули головы и посмотрели на мальчика.

– А князь одарил того Мануилу Немыкарским селом-то да озерами. Храмину удумал Мануила возвесть. И к нам бы скоро сам пришел, – продолжал Хорт, – следом за тем Орехом-мнихом. На то я и уговорил мужиков немыкарских: не подчиниться, разобрать стены зачатой храмины да на хлевы и анбары пустить. Тако и содеяли…

– И вона яко вышло, – молвил Нездила со вздохом. – Истобку твою пожгли, Годицу извели и самого в поруб запрятали.

– Сый малец и содеял побег? – вопросил Третяк, кивая на затихшего Сычонка.

Хорт согласно качнул головой.

– И бысть ево дружок.

– Идеже ён? Сгиб?

– Не, сам ушел.

– А етот?

– А ён нам сгодится ишшо, – проговорил Хорт.

– А какая бысть у нево нужда? – вопросил Третяк.

Хорт глядел снова на Сычонка, соображая, видать, говорить али не. И не сказал. Не то молвил:

– Чужое сердце – потёмки.

Сычонок чуть было не вскочил и не бросился с толкованием, да спохватился: какое его толкование? И он затаенно смотрел на Хорта, думая, что сие все значит? Запамятовал волхв говоренное Степкой Чубарым? Али Степка что не так говорил? Али вовсе не говорил? У Сычонка уже голова шла кругом. А тут еще Третяк вдруг молвил с усмешкой:

– Да не перевертень ли малец?

Хорт не отвечал. Сычонок глаза округлил.

– Можа, и глаголет, аки поп у храмине? – продолжал тот дебелый светло-русый Третяк с синими холодными глазами и толстой сильной шеей.

Наконец Хорт отрицательно поводил головой и молвил:

– Ни. На болоте в оконце ввалился, тонул, а немотствовал аки рыба.

– А то по пяткам бы постегать чуток, – предложил Третяк, поглаживая длинные русые усы.

– Не, – твердо ответил Хорт.

И у Сычонка от сердца отлегло. Аж испариной весь покрылся.

– Да и што за перевертень безъязыкой, – сказал Нездила.

– А ежели грамоте исхытрён? – возразил Третяк, прикладываясь к кружке с квасом. – Эй, малец! – окликнул он грубым голосом. – Умеешь ли словеса чертить?

И Сычонок отрицательно покачал головой. Да тут поймал быстрый взгляд Гостены, вспыхнул…

Хорт внимательно посмотрел на него, на девочку, но ничего не молвил более. И скоро кончили вечерять, Третяк ушел к себе в Волчьегор, тут недалече было, спуститься с холма, пересечь Волчий ручей да подняться на мыс – там весь его и стояла.

Туда и сбежал на следующий день норовистый бычок у Найды, как Сычонок с Гостеной пришли менять ее на пастьбе, так то и узнали. Они побежали вдвоем вдоль Городца до впадения Волчьего ручья в него, далее по перекинутому бревну через ручей и к избам веси Волчьегор. Старая седая баба в рваном убрусе и вытертой овчинной душегрее молвила, что видала, как тот бычок побёг не по ручью, а вдоль речки, вдоль Городца. Сычонок с Гостеной свернули направо, обогнули мыс с избами, огородами. Собаки в Волчьегоре были, взбрехивали. Сычонок, остановившись вдруг, показал этот брех, кивком вопросил, отчего здесь собаки есть, а в Арефине нету? Гостена не поняла.

– Ну чиво ти?.. Ай?.. Ай! – воскликнула она, отмахиваясь. – Айда за бычком-то!

Но Сычонок схватил ее за рукав и снова ткнул в сторону этой веси с брешущими собаками, а потом показал в сторону Арефина и жестами спросил то же самое. И тут Гостена смекнула.

– Ах! Оле! Собаки-то?.. А? А у нас не?.. Так то ради Хорта, ему не любо… А то, бают, пойшло от Арефа.

Сычонок широко раскрыл глаза. Арефом Чубарый называл Хорта. А про кого толкует Гостена?

– Ну, ну? Чиво ти? Ай, давай, после побаю.

И они поспешили дальше по кустам, крапиве, сквозь поднимающиеся выше войска копий пожарника[278], еще не зацветшего, среди берез и дубов, осин, черной ольхи, кленов и лип. Было душновато, небеса низко нависали, грозя дождем. Зудели комары. Как-то нехотя свистели и чирикали птицы. Сычонок был обут в великоватые, чуть старые лапти Найды. Когда девочка и мальчик врубались в тростники и камыши, ломились с хрустом и великим шуршанием, с речки, сердито крякая, срывались утки. У Гостены и Сычонка были красные и мокрые от бега лица.

– Нет! – воскликнула Гостена, останавливаясь и отдуваясь. – Ой… фу… Ти, Василёк, туды иди… Али нет, я – туды, а ти брегом. И будем аукаться.

И она полезла наверх, чтобы идти краем речной долинки и там осматриваться, но на полпути задержалась.

– А як же ти станешь отзываться? – спросила она, пытливо глядя на мальчика.

Тот сделал успокаивающий знак. Потом огляделся, отыскал сухостоину, сломал ее и еще раз преломил. Постучал палкой о палку, получилось звучно. Гостена засмеялась.

– Свечатилися[279]!

И полезла вверх, цепляясь за кусты. И уже сверху окликнула:

– Василё-о-о-к!

И он постучал в ответ палками.

– Аки лелека[280]! – крикнула она.

И потом так и окликала Сычонка:

– Оле-э-э! Леле-э-ка-а!

И Сычонок стучал ей в ответ, как аист клювом. Вот же, все у него птичьи прозвища, то Сычонок, то Лелека.

Долго они так брели, треща кустами, тростниками, Сычонку то и дело приходилось огибать топи, изрытые кабанами. Раз он кабанью семью и спугнул, те поломились по тростникам с визгом и хрюком. Потом Гостена спугнула двух косуль, и они высоко подпрыгивали в старых сухих травах. То и дело над речкой пролетал ворон, поворачивая голову с каменным серым клювом и как-то насмешливо каркая. Ну, наверное, ему лучше было видно сверху, где тот бычок, и что преследователи не там его ищут.

Наконец они вымотались. Гостена крикнула, что спускается. Она хотела пить. Сычонок тоже склонился рядом и начал черпать чистую воду из речки и плескать в лицо и пить, пить. Городец здесь был уже не глубокий и узкий. Дно песчаное. Гостена напилась, откинула мокрые пряди с лица и предложила выкупаться. Сычонок покосился на нее настороженно.

– Чиво ти, ну чиво?.. Ужо на Купалу бабы с мужиками и зачнуть купатися вместех. Скоро Купала… Давай и мы.

И она посмотрела на Сычонка.

– Скидывай одёжу-то.

Сычонок мотнул головой.

– Лелека, пужаешься? Пужаешься? А я не.

И она взяла и начала стаскивать через голову свою червленую длиннополую рубаху. Сычонок увидел ее ноги, бедра, живот, едва поросший внизу темными волосками, а потом и маленькие грудки с темно-коричневыми сосцами. Так что и слюну сглотнул. А Гостена бросила рубаху и весело взглянула своими серо-синими глазами, но тут же оробевшими, и невольно накрыла грудки, отвернулась и кинулась в воду, стала бить ногами, молотить руками, повизгивая и преувеличенно громко смеясь. Сычонок сидел и смотрел.

– Лелека! Подь сюды! – крикнула девочка, пытаясь обрызгать Сычонка. – Али табе не леть? Попенку? Ты попенок? А? А?

И она смеялась и брызгала на него.

– Подь сюды!..

Но Сычонок встал и отошел подальше, не отрывая глаз от резвящейся в прозрачной воде Городца девочки.

– Ах, сице?! – крикнула она. – Ну, погоди же, скаредный неслух! Молвлю про твои буквицы-то Хорту. И Хорту, и Третяку! Ён и вздуеть табе розгой по пяточкам! Ох! А ручища у нёго яко колотушка, чичига[281]! Ему и прозвище Чичига, не ведал тое? А поведай. А там и отпробуешь!

Сычонок покачал головой и приложил палец к губам.

– Што? Не молвить про тое?

Он кивнул.

– Тада подь сюды!

Сычонку и самому хотелось окунуться, освежиться после долгого блуждания в травах и всякой приречной трухе, что повисает на ветках и тростниках. И он лишь отошел в сторонку, скинул там свою ряску, подшитую Леонтием, да бултыхнулся в речку. А Гостена поплыла к нему, точнее поползла в воде, перебирая по песчаному дну руками, потому как выше было еще мельче, чем там, где она купалась. Поползла, изображая то ли змею, то ли еще какого водяного зверя, мяукая и воя:

– Мяу-у-у-у-увуву! Мяу-у-у-увуву!

И Сычонок, окунувшись пару раз, полез на берег, хватаясь за кусты. Гостена вскочила и побежала за ним в туче брызг, ровно лошадка. Да Сычонок успел выбраться и уже натягивал на мокрое, крепко сбитое тело рясу.

Гостена еще поплескалась и тоже вылезла, быстро оделась, хотя вначале хотела обсохнуть и, как видно, покрасоваться, да комары враз одолели.

Она стояла и отжимала волосы, сгоняя комаров с шеи, с рук, с чистого смуглого лица.

Снова вверху насмешливо програял ворон.

Гостена задрала голову и крикнула:

– Оле! Гавран[282]! Чиво каркаешь? Навь накаркиваешь? Кому из нас первому?

Сычонок тоже посмотрел вверх, прищуря один глаз, хотя солнца никакого и не было. А облака, точнее небесная муть, какое-то отвислое брюхо кисельное, были еще ниже. И все вокруг притихало. Смолкали кузнечики, птицы затаивались.

– А ради чиво ти не молвил бо про буквицы? – вопросила Гостена и попрыгала на одной ноге, вытрясая воду из уха, потом на другой. – Али ти перевертень и есть? А, Лелека?

Сычонок отрицательно покрутил головой.

– А ради чиво ослобонили Хорта? – тише вопросила она.

Сычонок ткнул себя пальцем в рот. Гостена внимательно смотрела.

– Ай?.. Исть восхотели?.. Не? А чиво? Проглотить?.. Не? Куснуть? Не? А чиво?..

Сычонок приставил ладонь к губам и помахал ею.

– Рыба?.. Не? А чиво же?.. Язык?

И Сычонок закивал.

Гостенана кручивала прядь волос на палец и пытливо следила за мальчиком.

– Урезан?

Сычонок высунул язык. Гостена поглядела и вдруг протянула руку и хотела ухватиться за него, но Сычонок тут же спрятал язык, вытер губы.

– Ой, Лелека, шо ти гаворишь, не разумею ни-ни. Пойдем уж за бычком-то… А яво може волки и съили. Цап-царап да и потянули в логовище. Ой и влетит от мамки. Пела ль я, егда каркал гавран?..

Сычонок пожимал плечами, он не помнил.

– А то, ежель пела, а гавран-то каркал, то и узреть нам тада волка!

Они выбрались наверх и пошли уже рядом. Отсюда можно было и берег реки видеть, и низины, и луговины, и болотинки с желтыми цветами.

А где-то далеко уже заворчало небо. Гостена приостановилась.

– Чуешь?.. Перун серчает. Едет на трех конях на железных копытах, с железными животами, с железными зубами, а у пастях – молонии. Боисси?

Сычонок мотнул головой.

– Не? А чиво?.. Ён же, Перун, сильно серчает за порушенную рощу на нашей горе. Прошлый червень[283] истобку Мухояра попалил. Старика-русальца. И жёнку яво бревном зашибло, как она кинулася в горящую одрину за одёжей ли, али ишшо за чем. А убрус тот Мухояр вынес все же. И тада сюды и ушел, за Волчий ручей. Под Дубом Крючным и живет в землянке. Сказывают, винит кудесника в послаблении… вам, хрестьянам. А у нас в веси ни единого и нету. Это в тым Арефине иные и навесили хрест-стерво. А у нас – ни-ни.

Они шли медленнее и медленнее, навстречу грозе-то и не шлось.

– А ведаешь, ради чиво деда Улея Мухояром прозвали? – вдруг вопросила Гостена.

Сычонок мотнул головой.

– У ниво сыне, егда ишшо живый бысть, свез мед да воск на торг, оне бортники, да и привез со Смоленску тый мухояр[284]. Убрус матке. Батька сперва чуть не прибил яво за то, да после глянул: а на мухояре зело все исхытрено, сад вышит золотом, с цветами и птахами, и то – вырий[285]. И ён стал беречь мухояр тот, аки зеницу ока, бабе своей Дарье ни разу надеть не дозволил. В сундуке хранил. А на какой праздник на стене вывешивал, и к нему ходили зреть тот вырий. За то и прозвали Мухояром. Ну а как зашибло Дарью-то и бабы ее обрядили в свои рубахи и поневы для похорон, и в убрус, старик дал им тот мухояр, дабы оне ей повязали… А лепше он живой-то повязал бы, – заметила со вздохом Гостена. – А ишшо Мухояр Улей – дублий русалец. Завсегда на русальи дни всем заправляет. У ниво и Хорт тада в служках.

Гроза грохотала все ближе. А лес кругом стоял обмерший. Тучей вились комары. По лицам Сычонка и Гостены плыл пот, рубахи на них под мышками подмокли и сзади, на лопатках.

Гостена улыбалась, отирая лицо.

– Сказывают, мухояровой убрус заморский, со восточной стороны. Аки и тот Арефа бысть. Срацин. Давным-давно со Днепра прибрел побитый. Сбёг со ладьи купеческой, можа и зарезал кого. И стал тута жити. Бысть мудёр и знахарь велий. Яблони да вишни насадил около истобок. Сады. Сыскал таковые травы, иже и нихто не ведал. Раны якие заживлял. Зерно молоть не руками, а водой, – на Городце запруду сгородили, колесо построили. И вода крутит жернова. Чрез него и горы наши сыце прозвали. И будто Дарья та, жёнка Мухоярова, – унучка ево. Срацинка, выходит. – Она взглянула весело на Сычонка. – А ти мнил, тута дебрь якая? Вепри да козы дивии?

Дебрь не дебрь, а только Сычонок и стремился сюда, ему хотелось в горы Арефинские больше даже, чем в Смоленск!

И рассказанное девочкой обрадовало его.

Тут подул по затихшему лесу ветерок, потянул сильнее, деревья заволновались, заметались. Они оглянулись и увидели, как из-за Городца катится белесое, какое-то бешеное бревно-облако, длинное, толстое, а впереди него летит птица, отчаянно машет крылами, – козодой, обычно скрытный, неприметный.

– Ой, мамочки, – пробормотала Гостена. – Едет, едет божище с перыщем, стучит колесищем! Чур мя, чур! – Она глянула на Сычонка и потребовала, изогнув брови: – А ну брось палки, не гневи Перуна с палицей!

Сычонок и уронил палки.

– Едет, едет божище с перыщем, стучит, стучит колесищем, – снова бормотала Гостена. – Чур мя, чур!

И как будто в ответ ей из-за речки полыхнуло в полнеба, так что лицо девочки стало белым. Сычонок моргнул. Гостена зажмурилась. И следом во все стороны раскатились, видать, железные колеса Перуновой телеги, грохоча по небесным каменьям.

Гостена распахнула глаза, как гром смолк, и крикнула Сычонку:

– А ну сымай хрест-стерво!

Сычонок отвернулся. Облако-бревно уже докатилось до их берега. Ветер бил по кронам, и дерева раскачивались, потрескивая своими костями. Снова блеснула жутко-радостно молонья, а за нею и порушились небесные валуны. Сычонок и Гостена аж присели, прикрываясь руками.

Гостена и про крестик Сычонка забыла. И тут налетели первые капли. По поляне пронесся молодой лось, не обращая внимания на людей. И дождь хлынул. Снова молния сверкнула – и лезвие страха полоснуло по животам девочки и мальчика. Загрохотало. Ливень хлестал кроны деревьев, плечи и головы, спины Сычонка и Гостены. Они куда-то бежали прочь. Но разве от такой грозы уйдешь? С оглушительным треском повалилась перед ними старая осина. И девочка завизжала. Они обежали поваленное древо и устремились дальше. А куда?

7

Листва лесная так плескалась и шумела, будто они в море попали, хоть оба моря того и не ведали, а рассказы слыхали. Ветви трещали.

И вдруг Гостена указала на кривой черный дуб.

– Крючный Дуб! – захлебываясь ливнем, прокликала она.

И побежала туда. Мальчик за ней. А молоньи, как тяжкие мечи ломаные, вонзались в землю и справа, и слева, и позади. И земля гудела, стонала как живая. А живой она и бысть.

Перед Дубом девочка свернула направо. И скоро они увидали крышу землянки, спуск к темной двери. Перед дверью под навесом сидел серый кот. Он глядел круглыми желтыми глазами. И как Гостена спустилась к двери, встал, выгнул спину и зашипел густо, злобно.

– Ай! Оструп! – воскликнула девочка, боязливо сторонясь, но все-таки стуча в дверь. – Деда Мухояр! А деда Мухояр! – кликнула она и взялась за корявую ручку, потянула дверь. – Деда Мухояр, впусти ны[286]!

А сама уже и так входила. Следом и Сычонок. В землянке было темно. Никто им не отвечал. Вдруг послышался голос:

– Дверь-то затвори.

Девочка вернулась к входу и прикрыла дверь. Но вспомнила, что там кот, сидит и сказала про него:

– Там котие, деда Мухояр!

– Пущай. Ему то любо, грозу зрети, – ответствовала тьма земляная надтреснутым стариковским голосом.

И стало тихо. Но снаружи ударил гром, и всё в землянке глухо загудело. Пахло дымом, старой шерстью и плесневелым хлебом. Мальчик и девочка просто стояли во тьме и прислушивались. С них сбегала еще небесная вода.

– Деда Мухояр, – сказала наконец Гостена, – мы бычка шукали, сбёг, окаянный.

Тьма молчала.

– Найдка упущала, – сказала Гостена.

Темнота кашлянула:

– Кха!..

Гостена продолжала. Поведала, как они сперва бежали под холмом, а послежде[287] по речке, по Городцу, им баба с Волчьегор указала. А тут рухнул дождь.

Темнота снова кашлянула:

– Кха!..

Гостене, видать, что-то послышалось, и она вопросила:

– Деда?

– Языце, супостате, губителю мой, – надтреснуто молвила тьма.

И Гостена примолкла. Сычонок тоже знал, что в грозу надобно помалкивать, на речь-то и прилетает небесный огнь, перыще Перуна.

Так и стояли они в темной землянке. Понемногу и зябнуть начали. Мальчик повел рукой около себя и наткнулся на что-то глиняное, печь, наверное. А рядом нащупал пенёк и немного дровишек. Опустился на дрова, и те осели звучно. Пошарил рукой и ухватился за мокрую рубаху Гостены, потянул книзу, помог ей сесть. И они перевели дух.

Молчали.

Молчали, слушая продолжающийся грохот, но уже не такой страшенный, как снаружи, а главное, без молниеносных жутких улыбок коней Перуна да этих конских оскалов. И странно было, что ливень их не достает. В истобке бы и не диво, а в землянке диво, как будто нахлобучили на себя какие шкуры толстые, прочные – ничего не пробьет, ничего не просочится. Еще бы сухую одёжу.

Кто такой есть русалец, Сычонок и не ведал совсем. У них в Вержавске такового и не бысть. И поблизости не бысть. Вообще поп Ларион Докука не давал покою не то что вержавцам, а и всем в Вержавлянах Великих, по всем погостам хаживал с книгой, в веси заглядывал, кадил, стихари читал, круглолицый, с топорщившимися, как у кота, усами, невысокий, плотный, с жидкой бородкой. Вроде и мягкий, вкрадчивый, уступчивый, а ежели найдет – то коса на камень, токмо брызги огненные летят. И Улеб Прокопьевич ему во всем пособлял. По первому требованию людей ражих давал на правеж смердов, коли те артачились, непотребства какие промеж себя заводили поганскыя. Скрутят и плетей враз сыпанут. Не забалуешь через жердочку там скокать али еще чего, сквозь огонь ходить или голым бабам на коняге весь[288] опахивать на заре – от болезни, – тех баб голыми и посекут. Нету сил у прежних божков, поучал Ларион Докука без устали. То смрад духовный, а не вера. Навоз. Брение. Мотыло.

Но, конечно, промеж себя вержавцы могли и Перуна поминать и звати, и на Купалу огни творити по укромным лесным полянам, за цветком того папоротника рыскать, и в иные рощицы с топором – ни-ни, хлеба-крестовики пекут в Великий пост, сверху знак креста, а внутри какая косточка иль сушинка-яблочко, и кому выпадет в хлебе то надкусить – буде ему счастье, мужицкое или бабье, смотря кому попалось, а ежели чадо то съест, то его ведут на поле или несут, дают бросить в пашню горсть зерна – и буде вельми урожай. И урожайный дедушка имеется, заговоренный. С вечера он в мыльне побывает, нарядится во все чистое, а тут и приходят оратаи, с печи его сымают и под рученьки ведут на поле, и он сеет натощак, швыряет зерна направо да налево, приговаривая: «Зароди на все души грешные, на всякого проходящего и заходящего, на калек и сирых, лишеников и прочих, на братью имущую да неимущую». И он же в первый день Рождества заговаривает будущий урожай: «Иди, мороз, кутью исть на борону с железным кнутом», – да бьет в сковородку – «борону» – сковородником – «кнутом». И коровью смертушку гоняют на заре. И в день заговенья на Петровский пост всяк может облить водой прохожего, то мокриды, вызывание дождя против засухи. Особенно то деять стараются ребяты над девками. И без пастушьего заговора никто не выгоняет скотину в поле… А? Бо и Сычонок с таковым-то ходил пасти под Вержавском. И он сейчас потщился тот заговор припомнить. И всплывало обрывочно про зверя лютага, чернага… ведмедя луквага… перехожага волка, рыскуньи-волчицы, от рыси, змеи, ото всякага гада и лихога человека… А как же тут они ходили на выпас? Да видно, Нездилиха давала девочкам своим те заговоры, а прибившемуся мнихшеку – нет. Да не подействовали те заговоры, убежал бычок-то.

Сычонок вздохнул и только теперь почувствовал, как же он притомился бегать по зарослям и чащобам…

И тут он начал мыслить о другом: о своей безъязыкости, о Страшко Ощере, указавшем ему путь к исцелению… А никакого исцеления и нету и в помине. Так-то скотину пасти он мог и в Вержавске, около матери. Как же все непонятно… и обидно… Туга вновь его окрутила, туга да желя. Вновь ему померещились страшные удары в шалаше на Каспле той ночью и хрипы. И своя еще сильнейшая немота. Яко ради бревен погубити людей живых? Кровью полить берег…

И ему сейчас в темноте землянки сделалось тошно и жутко.

Вдруг ткнулось что-то в ладонь, он отдернул руку. Да об его колено кто-то потерся. И Сычонок сообразил, что, видно, это тот серый котище незаметно тогда в землянку прошмыгнул. И послышалось мурлыканье.

– Серко, ты сде? – вопросил дед. – Дак пря небесная уже кончилася…

Гостена толкнула дверь. И точно: ничего уж не грохотало и дождь не хлестал. Девочка обернулась. Сычонок тоже посмотрел вглубь землянки. Теперь в свете, идущем из двери, можно было разглядеть и печь глиняную, и лежак вдоль стены, стол; на лежаке и сидел дед.

– А ты ето с кем прибёгла? – спросил старый.

– С Лелекой… с Васильком. Его дядька Хорт привел.

– Хо-о-рт? – переспросил он. – Да ён вертался?

– Ага. Сбёг. И Василёк ему пособлял.

– Вона што… Поведай-ка, Василёк, деду ту сказку.

– Ай, деда Мухояр, Василёк немко.

– Не-е-мко?..

Старик встал и подошел к Сычонку. Тот тоже поднялся. Дед взял его крепкой пятерней за плечо и повел к выходу. Гостена тоже вышла.

Гром грохотал уж где-то в отдалении. С ветвей падали капли. Еще небо было затянуто, но уже посветлело. И запели первые птицы. Пахло свежо зеленью, землей и медом. Это от Мухояра медом тянуло, он же бортник, припомнил мальчик. Он посмотрел на деда. Тот был невысок, в серой рубахе, серых портах, лаптях, в вытертой овчинной безрукавке, с тяжелой седой бородой и такими же волосами. И сперва Сычонку помнилось, что он – слепец. Но потом стало понятно, что он так как-то глядит выше, чем надобно, чуть закатывая глаза кверху, под тяжелые веки. Но – все видит. Он мальчика сейчас и разглядывал.

– Ишь… якой… Василёк… – бормотал он. – Чай, попенок?

Сычонок отрицательно покрутил головой. Дед проницательно глянул на его шею.

– Похрещен?

Сычонок кивнул.

– А Хорта ослобонил? Што твоя печба?

И Сычонок указал себе на рот, пошевелил пальцами, сложил руки, как бы в просьбе… И дед сразу сообразил.

– Штоб наладил язык? Вертеть языком як корова хвостом?

И Сычонок закивал с улыбкой.

– Выходит, приколоченный-то охабитился[289]? Тара-бара, и вышло ни два, ни полтора.

Серко тоже потянулся из землянки на волю, остановился и боднул Сычонка в колено своей крупной башкой.

– Ишь, Серко-то с тобою знается, – проговорил задумчиво старик, почесывая толстыми потрескавшимися пальцами густую бороду в лесных соринках.

– Ай, тако вота што! – воскликнула Гостена, глядя на Сычонка. – А я-то все в толк не возьму! И ён мне и так, и эдак на пальцах толкует, и язык кажет, и глазами крутит, и…

– Думка чадна, недоумка бедна, а всех тошней пустослов, – пробормотал Мухояр.

Гостена вспыхнула и смолкла.

Повеяло ветром, и в небе загорелись синие окна. И уже кукушка куковать наладилась. Время-то клонилось к вечеру. И мальчик с Гостеной испытали приступ голода.

– Бычка-то уж вряд ли сыщете, – сказал дед Мухояр. – Ево волки как раз и свели русалкам на двор. И следы дождь смыл. Пущай батька Нездила оставит то печалование об нем. Коли животинка в русалью неделю пропала – набдети[290] уж напрасно. Сице и молви батьке Нездиле. Не гознути[291] бычку никак.

Гостене и Сычонку, уставшим и голодным, мокрым совсем, и не хотелось продолжать поиски. И они обрадовались словам деда Мухояра с потрескавшимися пальцами.

– Ступайте до истобки, – напутствовал их старик.

И они и пошли.

Гостена выглядела перепуганной. Сычонок посматривал на нее и сам уже начинал бояться: вот зададут им за пропажу бычка!.. Но оказалось, Гостена пугалась не этого, точнее, не только этого.

– Видал коня у Мухояра? – спросила девочка.

Сычонок удивленно развел руками, мол, где, какого еще коня? Кроме серого кота, никого и не было.

– В землянке? – продолжала Гостена. – Русальего коня?.. Ну, вот на ём дед и приедет, как всё зачнется… А я и забыла-то! – воскликнула она в отчаянии. – Дурной той бычок все застил!

Сычонок кивком спрашивал, о чем она.

Гостена отмахнулась, хмурясь. Шла дальше, оскальзываясь на мокрой тропинке. Стволы и ветви озаряло уже солнце. Березы были просто ослепительны.

Гостена уже перед весью на горе Арефиной обернулась к Сычонку и сказала грозно:

– Гляди, никому ни-ни, шо я купалася! Меня теперь русалки станут ждать. Матка проведает – прибьет. И табе достанется. Ни-ни, Василёк!

И она приложила палец к губам.

8

Нездила Дервуша, выслушав речение Мухояра, нахмурился – и смирился, не стал даже бранить ни Найду, ни Сычонка с Гостеной, а Нездилиха все причитала, а как Нездила на нее прикрикнул, то чуть поутихла, да все равно ворчала и метала косые взгляды на Сычонка. Он и чувствовал себя виновным. То и Крушка о нем говорила. И ненароком мальчик вспомнил, как то же самое было и с волхвом, запертым в порубе монастырском: во всем Хорта винили.

А утром вдруг послышалось пение. Все вышли из истобки, чисто одетые, с блинами, вареной рыбой, кашей, яйцами. И из других истобок люди вышли. По дороге в солнечных лучах двигалась процессия разряженных девиц и парней, размахивающих зелеными ветками и цветами. Позади шли мужики, бабы, старики.

И слов пения не различить было, все сливалось в печальное причитание, что совсем не вязалось с пестрыми нарядами и вообще с яркими красками умытого чудесного утра. Жители Арефина к другим присоединились и все пошли по дороге вниз. И скоро увидели, что с соседней горы тоже идут люди.

Солнце ярко светило. В синем бездонном небе порскали ласточки. Кукушки били в свои колокола с разных сторон. И еще не все умолкли соловьи, допевали свои ночные и рассветные песни.

Те люди, что с соседней горы шли, тоже пели.

И внизу все встретились и повернули к Танцующим березам, к Удольей Излуке.

А там уже ждали Хорт и дед Мухояр Улей в чистых одеждах, в нарядных рыжих высоких шапках. Хорт с Мухояром всем поклонились, и люди им поклонились. А те еще и направо поклонились, и налево, а потом и назад.

Вдруг кто-то ткнул Сычонка в бок, он глянул и встретился с козьими шальными глазами Крушки. Она щерилась в улыбке и бормотала:

– Бычок, бычок, волку бочок, навьям сердце с очесами, а мине што дашь?

Сычонок посторонился.

Люди расходились между земляными крутыми и пологими холмиками, постилали на траву рушники и выкладывали еду на них. А возле Хорта и Улья Мухояра собрались девушки. И вдруг двинулись за Мухояром вокруг кладбища, запели:

Русалка-царица,

Красная девица!

Не загуби душки,

Не дай удавитца,

Не дай потопитца,

Не дай с высока убитца,

Не дай урезатца!

А мы тебе кланяемся!

И тут все среди холмов поклонились. Хорт стоял, воздев руки, а у ног его белел перьями и алел зобом и гребнем петух – откуда он взялся? И Хорт склонился и поднял петуха. Тот смирно дался ему в руки. Хорт прижал его одной рукой, а в другой сверкнул нож. Мгновенье – и как будто гребень петуха стал на глазах расти, увеличиваться, и Хорт пустил его бежать, безголового, даже сперва лететь, и он летел, разбрызгивая кровь на цветы и травы. И все молча глядели. А как петух затих, шествие продолжилось с другой песней:

Радуйтесь, белые березоньки:

Дедушки и бабушки,

Матушки и батьки!

На березах яко пташки.

Хлебушка покрошим

Прямо в вырий!

И девушки крошили хлеб на все стороны, стараясь попасть на могильные холмы, и бросали крошки в ветви берез.

А одна девушка подала обезглавленного петуха Хорту, и тот пошел среди холмов кропить кровью. И в один миг Сычонку Хорт почудился великаном, держащим петушиную голову – солнце, и он шествовал среди гор Арефинских, поливая все золотой кровью.

И потом уже все стали рассаживаться и плескать пиво из корчаг на могилы, выкликать имена: «Волос!» – «Боянка!» – «Дунька Кудишка!» – «Богуславка!»– «Добранюшка!» – «Ярка! Ярка!» – «Прокуй! А, Прокуй!» – «Дивей!» – «Умай Снежко!» – «Снежана!»

И от этих закличек морозец шел по коже.

И как всех окликнули, Хорт возгласил:

– Не майтесь, навьи[292]! За Берегинями да в вырий подымайтесь! Фрр! Фрр!

И все явственно услыхали хлопанье крыльев. И смотрели в небо. А там всё мчались, мчались ласточки да стрижи, стригли синь небесную.

– А мы станем потреблять ядь, да к ней своею смертью ушедших призываем! Будем есть вместех! Слетайтеся!

И Хорт стал манить небеса и, наконец, повел руками во все стороны на собравшихся. И Улей Мухояр первый блин разорвал да стал есть сам, а другой кусок протянул Хорту. За ними и остальные принялись есть блины, кашу, рыбу, яйца и пить пиво. Слышны были голоса… И Сычонку почудилось, что тут гомонят какие-то большие нарядные птицы, целая стая, что откуда-то слетелась к горам Арефинским. Он глядел на загорелых баб в расшитых убрусах, на простоволосых девушек, заплетших волосы в косу; на бородатых мужиков с темными от солнца лицами и на безусых или только отпускающих усы и бородки парней. Эти поминки были подобны и тем, что случались в Вержавске, только там всем заправлял Ларион Докука с алтарником и псаломщиком, и пение было другое, да свечки, кресты и благоухание ладана. А трапеза на могилах такая же. Да петухов Ларион не резал.

И все-таки что-то здесь было совсем другим… Будто что-то стало тоньше, будто мертвые стали ближе и живее… И Сычонок шептал имя батьки, шептал имя Страшко Ощера, имя Зазыба, и никто, конечно, не слышал, никто из сидевших рядом, а те, чьи имена он выкликал, они-то и слышали и шли сюда в крови, в кровавых рубахах…

– На, чиво ти! – окликнула Гостена Сычонка, протягивая ему блин.

Он очнулся, взял масленый блин, нехотя начал жевать. Нездила Дервуша налил ему пива. С пива Сычонок враз охмелел. Смотрел вокруг горячими глазами и снова думал, что все тут так, как в Вержавске на помине, да по-другому. И ему уже казалось, что затем он и проделал весь этот путь с реки Каспли до Смоленска и монастыря в Смядыни, и вверх по Днепру, вверх по Городцу, через болото, – чтобы приблизиться к отцу. И точно, здесь он был ближе.

И долго они так сидели среди холмов, иные уж и запьянели. Нездила начал задирать какого-то худого, жилистого курносого мужика с рыжеватой бородой за то, что тот пришел сюда, на русалий помин, с хрестом-стерво; тот мужик отнекивался, отмахивался, мол, не лезь, то упадки вилавые всё, лжа. А Нездила выманивал его, мол, ну а што там на снурке-то болтатца? Покажь! А мужик не показывал. Не твоих очес дело, ответствовал. А Нездила не унимался, баил, что и девку его кликали по-заморски: Дунькой.

Сычонок дивился тому, помня, что ему рассказала Гостена про горы, про срацина Арефа, бегуна с ладьи. Тут и горы-то заморские, а что уж говорить про девичье имя.

– Вишь, не пособили новые боги дочке, все одно задавилася…

Тот мужик не выдержал, блеснул глазами, наклонился к Нездиле и хрипло, горячо проговорил:

– Своих побереги. Да сам берегись.

И он повернулся и пошел прочь на другую гору Арефинскую. За ним потянулась и баба…

И мое имя заморское, думал Сычонок, хрестьянское.

Толковали о разобранном Долгом мосту, о том, долго ли так все продержится? Не будет ли хуже с того?

Но Мануилу дань слать никто не хотел. И видеть священников из Смоленска такожде не желали. По своей вере жить снова наладились. Мужики грозили смольянам вилами да топорами, рогатинами. Неугасимая старая вера снова вспыхнула в этих горах Арефинских, особо на этой второй горе, иде всем заправлял Хорт и мужики хотели за свою гору постоять даже и насмерть.

И просили Хорта святилище на Арефиной горе очистить жертвой да снова там бдеть, огонь держать, бога поставить. Но то должна быть великая жертва. И тогда со всей земли вокруг сгонит скверну. И все заживут, как деды и прадеды жили. Кто-то возражал, что лепше огонь и Перуна снова воздвигнуть за Перуновым лесом, на Перуновой горе. Ежели сюды и прорвутся смольяне во главе со священником, то за лес егда ишшо дойдут. А и там сотворить великую жертву. И оттуда всех чисто провеет. Задуют добрые ветры с той Перуновой горы по всем лесам, холмам, дорогам и весям.

Крушка снова подобралась незаметно и уколола сучком мальчика в бок, заулыбалась, зашептала:

– Бычок, бычок, алый бочок, белые глазы, сизое сердце.

Сычонку так захотелось ее чем-нибудь огреть. А та будто того и ждала, на то и понуждала, щерила острые зубки в узкой улыбке…

9

И пошли праздничные дни с песнями, заговорами и хождениями с Хортом. Ходили среди полей, и Хорт трубил своим берестяным гласом:

Заваруй, Род со богами, горы, удолия,

Горы, удолия, наши царины,

Дабы нас тучи не заходили,

Дабы пролои не заливали,

Злые ветрове не порывали,

Зароди, Род со богами, горы, удолия,

Удолия, горы, наши царины.

Царины златом посеяны.

Лебяжьим пером заволочены.

Мечами Перуне ограждены!

Хлеба как раз колосились, и им нужна была защита. В один из дней парни и девушки, а за ними и дети пошли ловить русалку, что ворует жито. Бегали среди полей, перекликались. И вправду что-то такое все мелькало над молодыми колосьями. И девки кричали: «Догоняй! Догоняй!» Да размахивали метлами. А потом сцапали-таки ту русалку зловредную, и она была соломенной куклой с нарисованными углем глазами, ртом, в платочке и поневе. Схватили ее уже около речки. Да и разорвали с криками и побросали кусочки в воду. А друг дружку там же на берегу пугали песенкой:

Ой бежить, бежить мила девчинка,

А за нею да русалочка:

– Ты послухай мене, красна девка!

Загадаю тобе три загадочки:

Як угадаешь – до батьки пущу,

Коли ж не вгадаешь – до собе возьму.

Ой, еже[293] росте без кореня?

А еже бежить без повода?

А еже цвете без всякого цвету?

И раздавались крики:

– Без кореня? Капуста!

– А кочерыжка? Хвать тобе русалочка, защекотаю-защекотаю!

И одна, а то две начинали щекотать ответчицу.

– А без повода – так то речка бежить!

– Верно! Поди к батьке!

– А без цвета щечки у мене цвятуть!

– Ах ты гордея якая! Защекотаю-защекотаю!

Сычонок бегал за девочками, куда они, туда и он. Весело было. Такого-то совсем он не знал в своем Вержавске. Там тоже были всякие забавы, но не такие. Игра и была игрой, а здесь в забавах чуялась какая-то иная сила. И оттого было иногда страшновато.

Парни с девушками гадали, будет ли нынче русалий конь? В прошлом лете и не было. Так то болесть Улея Мухояра скурутила, а нынче он на Удольей Излуке бысть. И тут Гостена всем поведала, что сама видела в землянке Мухояра русальего коня. Зельный[294]! И будут наутро после купальской ночи проводы. И солнце будет плясать и кружить. Девушки собирались к купальской ночи венков наплести и высматривали цветочные полянки, а ребята уже старые тележные колеса подобрали, и оставалось их только смолой и дегтем облить, чтоб в ночи пускать огненными с гор. Говорили и о кладах, что под расцветшим папоротником сокрыты, но это так, ради смеха. Сколько уже было тех ночей, а никто клада не сыскал. Но и в смехе том была все же какая-то надежда. Она остро сверкала в глазах, как те цветки папоротника, коих никто не видел.

Все в эти дни были как будто опоены чем. Правда, и впрямь пили пиво. Но Сычонок хмель и без пива чуял, хмель этот сиял в воздухе, курился над цветами и травами, лился птичьими голосами. И сны у Сычонка были яркие, чудные. Да еще и все в истобке Нездилы Дервуши стали вдруг иначе к нему относиться, с вежеством. Нездилиха подкладывала ему лучшие куски, подливала молока вдосталь, скотину пасти его совсем не будили, а когда он уже днем сам хотел на пастьбу идти, не пускали. Все в эти дни ходили по полянам и рощам и собирали травы лечебные. Вот на это Сычонка брали.

Даже Крушка прекратила строить ему козьи морды, хоть и простреливала все ж таки глазенками наскрозь. А Гостена запечалилась, посмурнела как-то, будто ей нездоровится. И Сычонок то и дело ловил на себе ее потемневшие и волглые взгляды.

Наконец настал и последний день перед Купалой. Все готовились к ночи. Хорт у Нездилы не ночевал. А утром рано пришел Мухояр Улей, отведал со всеми пирогов с кашей, напился молока и, выходя из-за стола, окликнул Сычонка. У Гостены глаза стали огромны. Сычонок с радостью пошел на зов. Да по пути почувствовал, что зацепился за что-то, глянул – то смуглая рука Гостены его за край рубахи держит… отпустила. Он поглядел еще на ее лицо и вышел следом за Хортом.

– Пойдем, тама нас Хорт пожидает, – сказал дед, кладя руку на его плечо.

Но не уходил никуда со двора, чего-то ждал. А у мальчика подпрыгивало сердце. Вот, вот и началось. Все должно было стронуться. Не мог волхв запамятовать нужду Сычонка.

Из истобки вышла Нездилиха и подала Мухояру мешок небольшой, тот взял и повернулся, похлопал по плечу мальчика, и они вышли со двора, двинулись по дороге вдоль навершия холма с древесной короной. Мальчик нечаянно обернулся и увидал Гостену, та стояла за плетнем и глядела им вслед. Он кивнул ей и пошел дальше, уже вниз, в сторону Перунова леса, щетинившегося зелено-черным огромным горбом там, где встает солнце. Солнце золотым глазом над ним и висело. Пели птицы. Онучи влажнели от густой росы.

Мухояр шагал молча. Сычонок старался не отставать. Дед был ходок, крепок на вид, хоть про него и баили, что болел в прошлое лето. В руке у него был гладкий, поблескивающий на солнце посох. Он им иногда приподнимал какую-нибудь травку, нависающую над дорогой, смотрел, бормотал что-то. На его плечи то и дело садились бабочки, а вокруг головы вились шмели. Дед на них не обращал внимания.

Внизу они перешли по мостку ручей. И, пройдя по луговине, вступили в прилесье с цветами, одинокими дубами и березами, липами, средь коих летали птицы. Опушкой леса они дошли до взгорка, с которого можно было увидеть другую весь с серыми одринами, огородами, и свернули налево, в поля. Здесь колосились зеленые пока еще хлеба. Ветерок волнами прокатывался по колосьям, и пахло сладко. Там и сям голубели васильки.

Потянуло дымком, и скоро под березами на краю поля они увидели Хорта в высокой рыжей шапке. Такая же была и на Мухояре.

Сычонок и дед подошли к Хорту. Он приветствовал их. Костерок курился ароматными травами. На земле стоял котелок. Хорт сложил ладони ковшиком, и дед налил тепловатого варева бронзового цвета, и волхв поднес ладони к мальчику, сказал:

– Испей! То сила трав, сила земли.

Сычонок выпил варева. Хорт вынул из развилки на березе пучок травы и сунул его в костерок, а дед велел Сычонку скинуть одёжу. Тот повиновался. Дед снял с его шеи тесьму с крестиком. Хорт поднес дымящуюся траву к мальчику, окурил его со всех сторон, бормоча:

Мчите и гоните со всех сторон,

Серых рыскучих волков, —

Взвойте!

Бурнатых и бурых лисиц, —

Брешите!

Серых рысей, —

Мявкайте!

Белых зайцев, —

Верещите!

В день по солнцу,

В ночь по месяцу.

Сюды на помогу!

Стаи птиц, —

Голосите!

И сюды тайного зверя индрика.

Рой ход земельный, небесный,

Подъязычный,

Выведи речь наружу!

И после того они пошли втроем к краю поля, нависающему над темной ольховой чашей.

Здесь дерева с красноватыми чешуйчатыми стволами были увешаны лоскутами холста и целыми убрусами, выцветшими и ярко расшитыми.

В чаше был огромный родник. Над ним перекинуто бревно. На ветке висел черпак. Хорт пошел вниз, увлекая мальчика. Мухояр глядел сверху.

Из чаши той выбегал веселый широкий ручей, камушки на его дне играли, хотя свет солнца сюда еще и не достигал.

Хорт нагнулся, зачерпнул воды из сильного потока и умыл лицо, пегую бороду, усы, брови, забормотал:

Чаша Рода, чистые крепкие воды,

Чадо омойте струями,

Чудо с ним сотворите.

На жертву – молчание.

На живот – течь речи.

Он посыпал трав в воду, обернулся к Сычонку, поманил его, зачерпнул ковшом из потока и облил с головы до пят раз и другой. А после велел идти на бревно. Мальчик повиновался. Кожа у него покрылась пупырышками. Вода в роднике была ледяная. Хорт за ним прошел по бревну и на середине толкнул его. Мальчик ухнулся в ледяную ту купель и дна под ногами не обрел, ушел с головой, дернулся вверх, вынырнул, разинув рот и выпучив глаза.

– Молви! – воскликнул Хорт.

Но мальчик снова погрузился в воду с головой, снова вынырнул и ухватился за бревно. Он лишь разевал рот, да ни звука не изронил разумного, а только сипение задавленное. И сильные руки подхватили его. Хорт заглянул ему в лицо.

– Ну?!

Но мальчик лишь хлопал посинелыми губами и таращился на лицо Хорта. Тот пошел прочь. Мальчик за ним по бревну. Хорт вынул из мешка, принесенного дедом, другую одёжу.

– Облачись.

Мальчик, дрожа всем телом и стуча зубами, натягивал чистую белую рубаху, чистые порты. И порты были впору почти, ну, чуть маловаты, а рубаха, наоборот, великовата. Хорт дал ему и чистые онучи.

А у берез уже горел большой костер и горько пахло горелыми тряпками, то Мухояр сжигал старую одёжу мальчика.

– Каково веление Рода? – вопросил старик, взирая на них своими возведенными, как у слепого, под верхние веки светлыми глазами.

– Молчание, – отвечал Хорт. – Жертве и быть. Того боги жедают.

Мухояр перевел глаза на мальчика и ничего не молвил более.

Все догорело, Хорт влил из котелка варево в кожаную фляжку, прицепил ее к поясу, и они пошли.

Вернулись к лесу. Сперва к опушке с редкими деревь-ями. Деревья вставали ближе друг к дружке, и вот Хорт с мальчиком и дедом вошли под гнутые своды Перунова леса. Дубы над черной глубокой дорогой смыкались своими оперенными дланями. Где-то впереди была весь, но они не к ней пошли, а сторонней дорогой. И лишь брех собак приближался, но скоро отдалился. Они уже шли опушкой. Здесь было светло, на лужайках белели и желтели цветы. Над ними гудели шмели, летали бабочки и пчелы. С ветки на ветку метнулась белка. За нею другая. Ветки качались. Дятел черный сидел на дереве и долбил крепким клювом кору. И весь лес перестукивался, перекликался птичьими голосами, стрекотал кузнечиками.

В таком-то лесу и обрести речь, коли в том роднике не получилось…

Но что свершилось? Чего боги жедают? Сычонок не ведал. А коли заговорил бы? Судьба в другую сторону повернула б его?

Вдруг сильно пахнуло зверем. Хорт приостановился, раздувая ноздри и осматриваясь. Но зверь так и не появился, и они двинулись дальше. А может, то был один из зверей, званных Хортом.

Они снова вошли в сумрачный пахучий лес. Сильно несло прошлогодними дубовыми листьями. По плечам деда, Хорта и мальчика порхали бабочками солнечные блики. Мальчик чувствовал, как голова отуманилась с того питья. И ему слышались тихие голоса то ли людей каких, то ли зверей. И по сторонам чьи-то тени и мелькали. Но ему не было страшно.

Вдруг прямо посреди дороги они и увидели оленя. На нем тоже светлели солнечные бабочки, рога переливались, а глаза огромно чернели.

Вот точно! То и был зверь званый. Хорт и Мухояр остановились. Мальчик же не останавливался, шел дальше, к оленю, вытягивал руку… Да олень не дозволил к себе касаться, передернул всей шкурой, вскинул рога, напружинился и метнулся прочь, зашуршал прошлогодней листвой, затрещал кустами и скрылся в зарослях. Мальчик растерянно оглянулся на деда с Хортом. По лицу его блуждала улыбка.

– А ты ба яво призвал, подманил, – молвил дед. – На место себе подмену.

– Ни! – воскликнул Хорт. – Уж бо ничего не содеешь.

Дед покачал головой, огладил свою литую бороду потрескавшимися пальцами, пробормотал неясно:

– Оно и сице, да вдруг и по-иному…

Они шли дальше и увидели среди молодых березок и осин старуху в темном платке, она что-то собирала в корзинку.

– Колосовики пошли, – сказал дед, наблюдая за старухой.

Старуха не замечала их, продолжала зорко оглядывать траву среди березок и осинок, иногда наклоняться и срывать гриб, класть его в корзинку. Да вдруг и увидела, застыла, рот разиня. Опомнилась, разглядев, кто на дороге, поклонилась. Хорт махнул ей.

И они пошли далее.

И Сычонку страшно захотелось жарёнки грибной, как это умел делать отец, зажаривал грибы до хруста, с луком, поливал потом сметаной, мама Василиса так и не умела. Еще батька отменно варил уху.

…И у Сычонка снова возникло необыкновенное чувство приближения к отцу. Он покосился на Хорта и Мухояра в высоких рыжих нарядных шапках и подумал, что они-то к батьке его и ведут. И на самом деле он затем и проделал весь этот путь с речки Каспли, чтобы встретиться с батькой и его товарищами, Страшко Ощерой и Зазыбой Тумаком. Они его ждали, ждали уже где-то совсем рядом.

С гнезда на старом дереве спикировали крупные птенцы бурой раскраски. Они сильно били крылами, неловко взлетали к молодым березкам и пытались усесться, уцепиться скрюченными когтями, даже большими загнутыми клювами. Березки клонились под их весом, и птенцы срывались и снова пытались взлететь.

– Слетки, – сказал дед.

Над лесом послышался клекот орлов.

– Мы их не забижаем! – крикнул Мухояр ввысь. – Тща клекочете прещение[295]!

Хорт смотрел ввысь из-под ладони, потом обернулся к мальчику и сказал:

– Орлы под утро дадут тобе позорути и лес, и горы, и Днепр до самого Смоленску.

И мальчик засмеялся. Он хотел этого.

– И ты и сам такожде заклекочешь, – сказал Хорт.

Дорога вышла снова на окраину леса и скоро привела их к невысокой горе в соснах и зацветающем иван-чае. Дальше простиралось хлебное поле. Хорт остановился и отвесил поклон. За ним поклонился и Мухояр, глянул на мальчика, и тот последовал его примеру.

– Гора Перуна! – звучно молвил своим берестяным гласом Хорт.

И снова поклонился. И дед, и мальчик тоже.

И они пошли вверх по тропинке между сосен, среди трав и цветов.

Наверху была ровная площадка с давним кострищем посредине, огороженная камнями, большими и малыми. На сучьях висели целые корчаги, а на одной сосне – тележное колесо с облупившейся краской. С площадки можно было видеть на все три стороны – до окоемов, дух захватывающих своей синей далью. И лишь позади громоздился лес. Леса темнели и зеленели и по правую руку, взбирающиеся на возвышенность, но и они вдали сливались под небом в синюю волну. Но прямо и налево можно было парить бесконечно взглядами, уходящие к небесам леса уже мнились озерами и синими морями.

Мальчик не мог глаз отвести. Такого простора он не ведал в Вержавске.

И вверху, над горой, высоко в синеве кружили два орла. Хорт и Мухояр тоже глядели и молчали.

10

Мухояр велел мальчику спуститься вниз и наломать веток, только поодаль от горы. Мальчик то и содеял, вернулся. Мухояр связал ветки жгутом травным и принялся мести площадку. Хорт где-то внизу рубил деревья. Мальчик снова погрузился в смотрение далей. Задрал голову. Орлы все кружили.

Хорт принес охапку дров, сгрузил у кострища. Посмотрел на мальчика, сидевшего на камне, и снова пошел вниз. Старик присел рядом с мальчиком. Помолчав, молвил, кивая вдаль:

– Оттуды и льется Днепр. Такожде и Волга, Двина. Из самого нутра Оковского леса.

Мальчик взглянул на него.

– Есть один колодезь, студенец ради тых рек. Из него оны изливаютца: Волга – на восход, Днепр на полдень, Двина на вечер. – Дед вздохнул. – Вот куды бы и нам взойти…

Снизу послышались голоса, ржание лошадиное. Застучали топоры. И скоро появились два мужика с охапками хвороста, и Хорт с ними. Они натаскали целую кучу дров. Потом принесли три тележных старых колеса, обмазанных смолой, положили неподалеку от кострища. Мужики задержали взгляды на мальчике в чистой одёже, перемолвились с Хортом и ушли. Они, оказывается, привезли и нарядные рушники, корчаги с чем-то. Мухояр с Хортом принялись развешивать те рушники, расшитые алыми нитями, по соснам вокруг капища. И они колыхались под ветерком, слепя белизною и яркими рисунками. Мальчик смотрел на все завороженно.

Мужики срубили какую-то вежу не вежу, посреди поставили бревнышко сухое, под него приладили бревно тоже сухое с лункой и в нее и вставили то вертикальное бревнышко да привязали к нему веревку, к верхнему концу, и с двух сторон испытали, крутится ли бревнышко в лунке. Еще кое-что подделали и ушли.

Уже после полудня вблизи раздались и девичьи голоса. И на гору взошли нарядные девицы с охапками цветов. Только что внизу они смеялись и живо перекликались, а тут враз замолчали и принялись споро вязать венки и развешивать их вокруг. Высокая белолицая девушка с черными косами приблизилась к Сычонку и травину обвела вкруг его головы, а потом быстро наплела венок и надела на мальчика. Он было отклонился, но та прошептала:

– Так надобно.

И он подставил голову. Девушка нежно провела ладонями по его щекам и отошла прочь, к подругам.

– На малеванье принесли? – вопросил Мухояр.

И та же девушка вынула из мешочка деревянные чары. Мухояр заглянул в них, даже понюхал, одобрительно кивнул.

– А ядь? – спросил Мухояр.

И они достали из другого мешка хлеб, яйца, сало, лук и все сложили в сторонке на рушнике.

Мухояр похвалил их и отпустил. Нехотя они покидали это нарядное и необычное место. Внизу снова заговорили… Голоса их удалялись…

Мухояр позвал мальчика к рушнику. Подошел и Хорт. Они сели на траву вокруг и стали есть.

– Про смольнян и не слыхати? – вопросил Мухояр, очищая потрескавшимися толстыми пальцами с въевшейся в них сажей яйцо.

– Ни, – ответил Хорт.

– Думашь, запамятовали? – снова молвил Мухояр, глядя из-под седых бровей.

– Придут, – согласился Хорт. – А не пройдут.

– Не враз, да пройдут, – сказал Мухояр, соля яйцо. – Зане[296] злы на тобе за утёк. И воля ихняя такова. Женуть[297] будут, покуда не истрошати[298] последнего перунника да родовца.

Серо-зеленоватые глаза Хорта были упрямы.

– То неведомо ишшо.

Мухояр повел рукою, указывая в ту даль, о коей толковал уже Сычонку.

– Вона откудова реки-то бегут: Днепр, Волга да Двина…

Хорт вопросительно взглянул на деда с тяжелой литой бородой, на его округлый короткий нос в седых, почти незаметных волосинках, ничего не ответил, ждал, что он еще скажет. Дед хрустнул едким луком и не поморщился даже. Зубы у него еще были.

– Та – на утро, та – на вечер, а этот – на полдень. Всю нашу землю обнимают, – снова послышался надтреснутый голос деда Мухояра. – А из единого студенца. – Он обернулся к Хорту. – Ведомо тобе тое?

Хорт узко посмотрел на деда и кивнул.

– Отец сказывал.

– И про Око-студенец?

– Ни, – отозвался Хорт, ломая хлеб и высыпая крошки в рот. – Не сказывал.

– Лежит Око-студенец, оттого и лес прозывается Оковский, – рек старик.

Он помолчал и вдруг сказал твердо:

– Туды и надобно итить.

Хорт не спускал с деда глаз.

– Чья речь, того и земля, – молвил дед Улей Мухояр, отрезая сала и отправляя его в рот.

Хорт молчал.

– Оны в Смоленску да в Кыёве сидять, – говорил дед. – Другие по Волге. Иные на Двине, в том Полоцке. Из тых рек и черпают. Снизу та вера поднялася, из Кыёва. Там оны реки и заговаривают, чаруют своими хрестами. А надобно в лес Оковский пойдить и налести[299] той студенец Око. И там наговор сотворить. На вси реки, и на ту, коя к утру бежит, и на ту, коя к полдню, и на ту, коя к вечеру. Чуешь, Хорт?

Хорт повел плечами.

– Чуешь? – не отставал Мухояр.

– Да скоко их в Оковском лесу-то, тых студенцов да криниц, колодезей… Почто уразуметь, якой студенец Око?

И тут Мухояр ткнул толстым растрескавшимся пальцем в сторону мальчика.

– А малый и укажет.

Хорт быстро взглянул на Мухояра, потом на мальчика.

Дед убежденно кивнул.

– Ён, ён. Спроста, што ль, тобе вызволил?.. На ём есть благо. Волхованный малый.

Глаза Хорта мерцали, кожа на скулах натягивалась, желвы играли под бородой.

– Чудное баишь, – наконец молвил он. – Яко малец тый студенец спознает?

– А изопьет и забаит, и вся недолга.

Хорт невольно усмехнулся.

– Казание[300] твоё, Улей, зело глумно! Забобоны![301]

Мухояр стрясал с бороды хлебные крошки, глядел из-под верхних век на Хорта, на мальчика.

– Забобона и есть тута сидети и ждати дедовского наряда[302], и как раз буде наряд хрестьянский. У смольнян – сила. И сила та – речь. Сказывали немыкарские, што им поп баил. И тое им по сердцу пришлося.

У Хорта вздулась жила на шее, он смотрел прямо перед собою, узил глаза. Мухояр Улей возвел глаза выше и наблюдал лёт орлов. Те, не уставая, все кружили.

– Ни, – выдохнул наконец Хорт, – то всё сговоренное у нас. Перун жедати жертву, коли малец не забаил. Ведь на то и окунали во студенец, дабы испытати. А то бы ён и пропел тада во славу Перуну на горе, во славу Перуну, отверзшему уста. Да и вся недолга. И то бысть бы чудо… И можа ишшо и пропоет…

Он остро глянул на мальчика и протянул ему фляжку из кожи.

– Испей, Василёк, – молвил сурово.

И мальчик глотнул горьковатого отвару.

Дед посидел еще, глядя на дальние леса, потом встал и взялся за деревянные чары. Из сухой травы он смастерил кисть и потом подошел к висящему на сосне колесу, снял его и принялся раскрашивать со всех сторон в красный и желтый цвета, окуная кисть в чары с красками.

Сычонок знал, что такие-то колеса тележные вешают на дома, овины, амбары, чтобы уберечься от пожаров, кои запаливаются молниями. Их называют громовниками. А те, что смолой обмазаны, будут зажигать и скатывать с горы.

Мальчик снова почувствовал, как глаза его влажнеют, а потом и загораются, то ли от красок Мухояра, то ли от солнца, то ли от травяного отвара, что дает ему Хорт. И ему кажется, что он давно здесь живет и все ведает. Будто вернулся на какую-то свою позабытую отчину. Будто давным-давно жил здесь и не раз поднимался на эту гору и смотрел на леса. И пас скотину с Гостеной, смуглой и быстрой. И Мухояра Улея знал, и Хорта, и Нездилу Дервушу. И даже ведает, что ужо будет дальше. Да!.. Ведает, как ужо загорятся по горам купальские огни, как запоют девушки. И покатятся солнечные колеса, брызжа искрами. То и есть Солнцеворот. И в том Солнцевороте, в самой середке, – он, Сычонок… то бишь… Василёк… Ни! Спиридон Васильев сын, царь горы, убранной цветами, изукрашенной. И его будут потчевать и величать, а на исходе ночи – заря зарежет царька. И кровь запырскает на сосны чешуйчатые, и до самого неба, все забрызгает, а там Хорт огонь низведет на дрова, и запылает трон золотой царя-отрока в венце купальском.

Ласточки пронесутся мимо.

Вот они и пронеслись.

Пролетит зегзица.

Вот и летит серая, в пестринах.

А после две сороки сядут и зачнут сокотати.

То и случилось: прилетели, сели на сосны и давай переговариваться.

Мальчик улыбается растомлённо. Вот же яко свершается будущее у него прямо на глазах. Солнце свершает свой путь, аки кораблице из золота. И то золото льется и льется на сосны, поле и все леса. И сосновые иглы горят, сверкают.

Скорее бы прохлада вечера и ножа… То ведь не взаправду как-то, а понарошку. А коли и взаправду, то и ладно. Мара зовет и томит. Кораблице золотой обещает синие воды. В том кораблице и взойдет Спиридон Васильевич вверх по рекам в тое Око, и вплывет, и закачается кораблице ковшом золотым в студенце, и путники, калики перехожие, будут жажду утолять, а гусляр песнь заиграет про отрока Вержавского, тый гусляр, Ермила Луч с Ельши.

И тут слуха Сычонка и впрямь коснулись серебряно-скрипучие звуки струн. Выходит, Ермила уже и поет?! Про Гобзу и Касплю, про Смядынь и Смоленск, про Немыкари и горы Арефинские…

Но это кричали к вечеру журавли или лебеди, сразу и не разберешь…

Но снова – песнь звучала:

За рекою за быстрою

Леса стоят дремучие,

Огни горят великие,

Вкруг огней скамьи стоят,

Скамьи стоят дубовые,

На тых скамьях добры молодцы,

Добры молодцы, красны девицы

Песни поют купальские.

А средь них старик

Точит буланый нож.

Кипит котел,

Блеет козел.

Хорт хватился пояса. А на нем был только ремешок сыромятный. А надобен был плетеный из шерсти зверей. Пояс тот Хорта погорел в его одрине. Мухояр обещал принесть, да забыл. И свой ремешок не переменил на праздничный. Хорт глядит на старика, пеняет ему на дырявую память. Старого отправить в его землянку – долгая песня. А под рукою никого и нету.

– А, сам и поспею! – восклицает трубно Хорт, напоследок еще дает Сычонку отвару прихлебнуть и быстро размашисто уходит, нахлобучив пониже нарядную высокую рыжую шапку. Дед вослед просит и его пояс взять, там, в коробе берестяном.

Шаги волхва стихают, задетая ветка сосны еще покачивается…

Дед сидит молча, смотрит с горы.

Вот снова те струны проскрежетали.

Дед встает, обходит капище, глядит на раскрашенное колесо, переходит к черепу с белозубой пастью, наверное волчьему, глядит. Манит Сычонка. Тот приближается. И дед вынимает из его венка два василька и вставляет в глазницы волку. Оборачивается к мальчику с чуть заметной усмешкой, кладет большую ладонь на его плечо, молвит:

– Ён, Хорт, праунук[303] срацинской. Бысть тута срацин прибеглый Арефа. Зело исхытрен бысть. Сады насаждать выучил. Перевертывался орлом. Да бо не улетал. И Хорт бо зельный. Да чужая в нем есть кровь и речь, хоть Арефа срацин и взял в жены дочь кудесника Зарево со Волчьегор, и сын ихний Ламорь Волчьегор уже кобь наводил, дождь али засуху угадывал, целил люд, а еще сильнее бысть его сын, Одинец Серый, речи зверя внимал и птиц, по болоту ходил аки посуху, облаков бысть гонитель, а проспал Перунов огнь, загас тот огнь… Одинца Серого, отца Хорта, жрети[304]. Хорт велий волхв… Да чужая кровинка… Чужая…

Сычонок не знал, кому верить: Гостене, говорившей, что унучкой Арефа была Дарья, женка деда Мухояра, али самому деду, вона чего рассказавшему о Хорте. Но как это блеснуло Степке Чубарому назвать Хорта дядькой Арефой?

– И ты мнишь, што тый студенец забобона? – вопросил дед.

Мальчик отрицательно качает головой.

Дед озирается и, чуть подавшись к мальчику, надтреснуто тихо молвит:

– А позорути хотел бы, яко с него три реки стекають?..

Мальчик кивает.

Дед еще ближе склоняется… Да тут слышны новые голоса, смех, ржанье лошади и тележный скрип. Кто-то подъехал к горе. И скоро наверх поднимаются Нездила с Нездилихой, все дочки, кроме Гостены. И еще кто-то. И Хорт Арефа. Он говорит, что отправил в землянку Мухояра Гостену, девка быстрая, мигом слетает. Мухояр Улей утирает мокрый лоб, глядит из-под нависших век на Хорта, легонько отталкивает мальчика ладонью.

11

К ночи у горы собрались многие жители окрестных весей. Из Белкина приехали на телеге со своей снедью. То же из веси на первом Арефинском холме. На телегах подъезжали старики со старухами. А мужики и бабы, парни и девушки, дети сами шли. Вокруг горы звучали оживленные голоса. Гостена прибежала, запыхавшаяся, с поясами для Мухояра и Хорта, и те препоясались. Хорт Арефа был в червленой накидке. На поясе – нож. Он еще давал мальчику утолить жажду из своей фляжки. Да только питие это жажду и распаляло. Жажду все узреть с высоты орлов… А сами орлы пропали. Небо было чисто. Куковали зегзицы. В отдалении скрипели-кричали журавли. От поля тянуло пшеничной сладостью. Перед ним мужики поставили несколько плетней, чтобы те удерживали колеса, коли докатятся. В кустах щелкал первый соловей. Завтра-послезавтра и вовсе замолчит.

Мухояр Улей спустился с горы, и скоро снизу послышалось женское пение:

Ай, Купала наш веселый,

Князюшка наш летний, добрый!

Напоять рожь росой,

Девок утренней красой.

А робяток ражей силой,

Баб да мужиков гобино!

Груе, груе, грудие росное!

И девушки, и парни подхватили, ударив в ладоши:

Груе, груе, грудие росное!

Гостена хотела все подойти к мальчику, но Хорт Арефа ей воспрещал. Сычонок расслабленно улыбался. Ему дивно хорошо было. Хорт Арефа ободряюще кивал ему.

Темнело по низинам, а здесь, наверху, еще было светло. И на макушках сосен рдели знаки солнца, но и они угасали. Над полем вставала тонкая пелена тумана. Сычонку так хотелось что-нибудь сказать, выкрикнуть али пропеть.

Как уже совсем стемнело и в небе, там, где кружились орлы, загорелись две бирюзовые звезды, Мухояр Улей повел людей на гору. С песней все всходили:

Перун да Лада

На горе купалися.

Где Перун купався —

Берег колыхався.

Где Лада купалась —

Трава расцилалась!

И другие снова выводили припев: «Груе, груе, грудие росное!»

И сердце мальчика сжималось. Эти люди, поднимаясь, смотрели на него, сидящего на самом большом камне, и кланялись сперва Хорту Арефе, а после – ему. И сердце его сжималось и сильнее билось, восходя к самому горлу многими словами, как рой пчел восходит к дуплу многими пчелами. И они жглись в горле.

И снова все было ясно как белый день. Сюда и шел Сычонок… Спиридон, сын Васильев из Вержавска, дабы стать вровень с волхвом горы Хортом Арефой, и его отцом Одинцом Серым, и дедом Ламарем Волчьегором, и прадедом срацином. В такой-то веренице мужей чуялась велия сила. И явилась она с востока.

Парни несли вербное деревце, всё в лентах и цветах. Мухояр указал им ямку, куда они его и поставили, придавив камнями. И девушки пошли вокруг вербы, взявшись за руки, запели:

Дай нам житцу да пшаницу,

Ляля, Ляля, наша Ляля!

В огороде, в сеножаце,

Ляля, Ляля, наша Ляля!

Ровны гряды да литы колосья,

Ляля, Ляля, наша Ляля!

Густо травы на укосе,

Ляля, Ляля, наша Ляля!

Во мгле светлели рубахи. На девушках и парнях были венки. По знаку Мухояра мужики приступили к добыванию огня.

И тут уже одни ребята запели:

Ой-дид-Ладо,

Ай, дид со младою,

Ой-дид-Ладо!

Огнь ратует!

Ой-дид-Ладо!

И они повторяли это бесконечно и все быстрее, громче. А мужики с Мухояром у одного конца веревки и во главе с Хортом у другого конца крутили бревнышко, вставленное в другое сухое бревно. Парни пели, мужики работали все быстрее, все быстрее. Пение ребят уже сливалось в один звук: «длдлдл!». И мальчик не выдержал и вдруг засвистел сычом. Во мгле сверкнула зубастая улыбка Хорта Арефы. Парни еще не расслышали и продолжали, но кто-то уже внял и смолк. И понемногу стало тихо. Только округлый, заунывно чарующий свист и был слышен. Все глядели на Сычонка.

– Оле!..

– Оле!..

Раздались возгласы. И пахнуло дымком. Мухояр Улей быстро наклонился и принялся раздувать затлевшуюся древесину, и его лицо с круглым носом озарялось сполохами… И наконец огонек вспыхнул. И тут все закричали. Дед перевел дух, сунул бересту в огонек и понес горящую к кострищу с дровами. И все снова затихли. А как занялись дрова, опять стали кликать.

Хорт воздел руки к небу и протрубил своим берестяным гласом:

– Перуне, господине! Боже! Низведи на ны твои блага! Твою боронь! Дажь весям гобино! Пролей свою чару милости, но не гнева! И на заре прими нашу жертву!

И все кричали:

– Оле!.. Оле!.. Оле!..

Костер разгорался, освещая лица бородатые и безволосые, возбужденные, лоснящиеся. Вся гора была наполнена людьми. Сосны стояли лохматыми стражами. Парни с девушками ладились прыгать через огонь. А другие поджигали от костра смоляные колеса, оглядывались на Хорта… Тот махнул, и одно колесо устремилось вниз, разбрызгивая искры, бешено крутясь под визг женский и крики детей.

Сычонок оглянулся, а в далях лесных, на незнаемых горах, уже рдели, мерцали, плясали огни несмиренного народа. От зрелища того дух захватило. Костры горели, кажется, по всей Руси лесной, речной и озерной. И в небесах же торжественно сверкали хладные, но чистые огоньки. Парни запаливали другое колесо. Все прихлынули к краю горы, стараясь лучше увидеть.

И Сычонок тоже встал, хотел и на камень взлезть, да кто-то дернул его за рукав. Он обернулся и увидел Гостену. Отмахнулся было от нее, да девочка не отступила, сильнее потянула, быстро оглядываясь, и повлекла за собой.

– Ты куды тащишь-то, ай, Гостена? – хотел спросить Сычонок. – Пусти, охлынь!

Но девочка увлекала его дальше, вниз. Там стояли три телеги, в темноте рисовались силуэты лошадей, они паслись, вскидывали то и дело головы и нервно прядали ушами на вопли людей с горы.

Девочка вела его дальше, так схватилась – не отцепишь.

И в этот миг откуда-то вывернулось, налетело личико Крушки.

– Ай, ай! Куды наладился, клюся?! – вскрикнула она.

Гостена остановилась как вкопанная.

– Куды?.. Да приперло! – наконец выдохнула Гостена и дернула Сычонка, увлекая его дальше.

Крушка хотела было за ними идти, да крики пускающих колеса были так веселы и зовущи, что пересилили, и она ушла туда, на край горы.

Сычонок внизу рванулся, освободился, но Гостена снова вкогтилась в край его рубахи и потащила дальше. Сычонок двинул ее кулаком в спину. И тут она его отпустила. Обернулась, тяжело дыша. Сычонок готов уже был пуститься бегом назад, где так радостно кричали люди, но услыхал надтреснутый голос:

– Али ты глум затеял, сказывая, што жедати[305] студенец тый налести[306]?

Сычонок одернул рубаху.

– Чуешь? – вопросил дед Мухояр Улей.

Мальчик собирался с мыслями. Его неодолимо тянуло назад, к огням купальским, крику и плескам ладоней, к цветам и песням, коих он был главный герой.

– Али в Оковский лес ми одному уйдить? – снова спрашивал Мухояр.

Сычонок стоял, опустив голову.

– Василёк! – шепотом закричала Гостена. – Оны табе зарезати жедають!

Он посмотрел на ее искаженное лицо, перевел глаза на старика. У него не было мочи уже думать по-другому, словно попал в течение быстрое, в водоворот, и не мог выплыть, пересилить завихрения. Только те вихрения были даже не в воздухе вокруг, а в нем самом. И они влекли его назад, к огням, к отцу…

– Днепра студенец, Двины и Волги на тый горе середь Оковского леса, – говорил старик нетерпеливо.

И мальчику попомнились его мысли о небесной Волге, где и пребывают отец со други своя. И он шагнул к Мухояру. Девочка заплакала от радости.

Мухояр Улей повернулся и крепко, скоро зашагал среди кустов и деревьев, крапивы. Мальчик – за ним.

– Гостенка, тшшш! – кликнул на ходу дед Мухояр.

И уже из зарослей Сычонок снова, как и на дороге утром, оглянулся и увидел смутную Гостену. Да, было темно, но он различил на ее щеках светящиеся слезы. То ли помнилось. То ли и вправду звезды так сверкнули. А может, то и были купальские огни и цветы папоротника.

12

И не цветущий папоротник в эту ночь бросились искать собравшиеся для купальских радений на горе, не клады, а исчезнувшего отрока. Вначале дед и мальчик шли, не чуя за собою погони. Мухояр знал путь и уверенно шагал среди трав, кустов, по рощам, потом и прямиком по полю, сказавши, что ничего не содеется житу. И тут-то крики со стороны горы усилились. Мальчик оглянулся и увидел гору под звездами с костром, как короной. И отсветы озаряли лохматые лица сосен. Но вдруг по горе рассыпались огни, будто во все стороны покатились колеса. Но то были не колеса, а зажженные ветки и палки с травой и тряпками, обмазанные дегтем и смолой. И яростный крик мужиков и баб, как невидимое пламя, вознесся в ночь. Мухояр Улей тоже остановился и посмотрел назад, а потом молвил:

– Шибче шагай, малый!

И пошел дальше, с хрустом и шелестом ведя тропу в жите. Им надо было быстрее пересечь поля. Хоть луны и не было, но звезды и в самом деле давали какой-то свет, и двое идущих в жите хорошо были видны. Мухояр ведал это и потому пригибал голову и горбился и временами становился похож на какого-то зверя.

Мальчик через некоторое время снова оглянулся и задохнулся от страха и восторга: во все стороны от горы расходились рдяными и золотыми змеями факела, будто гора распускала свои щупальца. И две-три точки двигались по перелеску к тому полю, через которое они шли. Мальчик догнал Мухояра. Тронул его, но тот шагал, не оборачиваясь. И Сычонок вдруг подумал, что, наверное, дед Мухояр в сговоре с Хортом и все-то затеяно для пущей радости тех, кто рано или поздно нагонит их и схватит. Таких-то игрищ он в своей жизни не ведал.

Нагонят, они нагонят его и схватят и понесут к горе с песнями. Мальчик засмеялся. Вот бы подивились все в Вержавске тому, что здесь деется. И в Смядыни, в монастыре. Он снова оглянулся. Огни всюду блуждали. Один вдалеке двигался прямо через другое поле. Жито еще не поспело и не погорит. А те огни, что мелькали в перелеске, уже приблизились к началу их тропы через поле.

Но как раз поле и кончилось. Мухояр, отдуваясь, перевел дух, посмотрел назад.

И вот те огни уже мерцали на краю поля.

И устремились по следу.

Мухояр согнулся в три погибели и пошел кромкой поля вправо, мальчик за ним. Потом старик снова ступил в жито, стараясь не ломать стеблей, осторожно их раздвигая. Мальчик делал то же самое. И так они прошли назад в жите да и остановились. Мальчик хотел разогнуться и посмотреть, но старик властно заставил его пригнуться еще ниже и опуститься на землю рядом. И жито сокрыло их с головами. И они сидели на теплой, чуть отопрелой после дневного жара земле и слушали. Старик утирал лицо рукавом, а мальчик – ладонями.

Неожиданно где-то поблизости задышало что-то живое, да не одно, раздалось повизгиванье, и нанесло звериной кабаньей вонью. Уже и отчетливо захрюкали малые поросятки. Кабанье семейство ломилось в поле поблизости.

Дед что-то зашептал.

Прошло еще время, и послышался хруст близящихся шагов, топот ног, а скоро и увидали сквозь стебли и колосья свет факелов. И кабаны ринулись прочь.

– Вепри! Зрада[307]!

– А?.. Обернулися вепрями?!

Преследователи выбежали на край поля.

– Туды!

– Туды!

И снова топот. Совсем рядом запламенел факел. Да вдруг раздалось грозное рычанье и хрюк. Будто раздували мех кузнечный.

Человек с факелом остановился и начал пятиться.

– А! Секач тута лютуеть!.. – задушенно кликнул мужик, пятясь.

И совсем повернул и пошел в обход. Вепрь еще почухал, давая возможность своей кабанихе и поросятам уйти подалее, а потом и сам побежал за ними.

Вскоре все стихло. Только вдали слышны были крики, то перекликались гонители.

– Велесе, боже, сотворю тя жертву, – зашептал дед.

Здесь, в сладко пахнущем жите, старик с мальчиком сидели еще некоторое время. Потом старик осторожно приподнялся и сквозь колосья оглядел все вокруг.

– Айда, – надтреснуто молвил и пошел, все так же пригибаясь.

Мальчик поднялся и зашагал за ним.

Они видели мелькающие огни повсюду, но далеко. А поблизости никого и не было. Но вот появился свет, движущийся налево вдоль поля. А вскоре справа заалел факел и того, кого устрашил вепрь. И впереди тоже загорелся огонь. Дед на него и шел, но взял левее.

Они спустились в низину, окутываясь туманом и свежестью.

В темноте кто-то остановился напротив. Мухояр тоже замер. И какой-то зверь бесшумно исчез, как это обычно бывает. Мальчик шел за дедом.

Под ногами зачавкала сырая земля. Они пробирались сквозь заросли. Не болото ли? Мальчику стало не по себе от этой мысли. После происшествия на болотной тропе он боялся снова сверзнуться в клейкую пасть и впрямь как будто ящера. Но Мухояр уверенно шел вперед. Воды уже было по колено. Слева захлопала крыльями птица, взлетела. Кусты качались, и с ними словно и звезды ходуном ходили.

Мальчик вдруг оступился в яму, и затхлой прелой водой ему плеснуло в лицо, он погрузился по грудь. Мухояр оглянулся. Мальчик ухватился за ветки, вылез. Мухояр двинулся дальше.

Позади крикнули неясное. Мухояр шел, не обращая внимания. Мальчик за ним.

Скоро кусты уступили место высоким деревам, стволы у них были прямые, листва кружевная. По всему видать, ольха черная. Они выбрались из воды на сухую землю. Здесь остановились, сели, привалясь к чешуйчатым стволам. Вокруг вились комары. Водяной бык завел свою непонятную песню. Среди листвы проглядывали звезды.

– Сюды не полезуть, – молвил Мухояр. – Ежели токмо днем… Но и мы сиднем сидеть не станем же.

Он помолчал, глядя вверх, потом повернул лицо к мальчику, припечатал на своей шее комара.

– Оне в землянку, к Крючному Дубу побегли. Оттудова оно и нам было бы сподручнее до Ливны пойдити, а там у меня однодеревка. Да Хорт на Ливне понаделал завалов против смольнян… Ни с Днепра, ни в Днепр не пролезти… Да мы содеем не то. Нешто старый такой-то неключимый уж, а?

Дед усмехнулся и ответил сам себе:

– Ни.

Передохнув, они встали и отправились дальше, в глубь леса черной ольхи. Хотя мальчику совсем и не хотелось идти никуда. События дня и вечера, начала ночи купальской утомили его вельми. Глаза закрывались, в сон тянули аки камни, булыжники на дно в реке. Порой ему и мнилось, что глаза его – такие два камня. И он мотал головой, хватался за ветки, опирался о шершавые стволы, чтобы не упасть. Или забывал все: откуда и куда они идут, зачем. Встряхивался. А то будто слышал голос Гостены. И голоса Нездилы, Нездилихи, Крушки и всех остальных дочерей. Малашка запевала колыбельную, да Крушка тут же подхватывала и переиначивала все:

Бай да побай,

Хошь сёдни помри,

Татка с работки

Колодинку принесе,

Бабушка у лучинки

Рубаху сошье,

Мамка у печки

Блинов напеке.

Ай, укусны блины!

Будем исть, поедать

Да тобе споминати.

Она то и пела в самом деле, когда Нездилиха не слыхала, хоть остальные девочки на нее и ругались, даже драли ее за косички. Но той все нипочем. Козьи глазки заиграют блудливо, и вот она щерит рот в другой песенке:

Бай да бай,

Поскорее помирай!

Помри поскорее!

Буде хоронить веселее,

С веси повезем

Да дядов запоем.

Захороним, загрябем,

Да с керсты в одрину пойдем!

Ай, лю-лю, лю-лю!

То-то Крушка эта была бы рада, ежели б клюся не сбежал. Клюся на то клюся, чтобы зарей полоснуть по шее. В старину, рассказывал дед Могута, жеребцов и приносили в жертву всяким поганскым божкам. А Сычонок себя и мнил уж клюсей, там, на горе. Клюся и есть. Ничего не скажет, молчит и глядит, ушами поводит, глаза выворачивает, ноздри вздувает, передергивает шкурой, – ждет-пождет своей участи.

И сейчас-то он и шел клюсей за дедом Мухояром куда-то.

А куда? На новую жертву?

Старик Мухояр Улей был неутомим. Шел да шел, огибая колонны того леса, раздвигая кусты. Лес уже и позади остался, и они спустились в другую низину, и снова под ногами зачавкала вода. А туман стал гуще-то. И как-то вдруг все посерело. Светало! Ведь то была самая короткая ночь в году. Небеса бледнели, с них будто кто убрусом стирал звезды. Скрежетали коростели. Квакали лягушки. Где-то запел соловей да и умолк. Все, вышло время его песен. В тумане с лаем пролетела собака:

– Вав! Вав!

Но то была цапля.

Холодок уже пробирал тело в мокрой одёже. Порты – хоть выжимай. Впереди темнела острая высокая шапка Мухояра. Он шагал с посохом. Вода снова поднималась, и была та вода хладной, не то что в начале ночи.

Вдруг они оказались на бережку неширокой речки. Дед посмотрел вправо-влево и пошел вниз по течению. А ежли то Городец и есть? Так там где-то и однодеревка Чубарого! Осенило мальчика. И он схватил за руку деда, замычал, засипел. Тот оглянулся.

– Чиво табе?

Сычонок объяснял знаками, дед не мог уразуметь, но потом ухватил мысль, сообразил:

– Однодеревка? С веслами?.. Хм, хм… Откудова?.. А, вы с Хортом на ей?.. Оставили?.. – Он помолчал, оглаживая литую, мокрую от тумана бороду. – Ни, Васёк. Там-то Хорт и пожидает. Ён хытёр, а мы похытрее.

И они еще некоторое время шли вдоль реки, а как услышали воду, переливающуюся через палое бревно, то спустились к воде. И точно, там было мелко. Дед первый перешел по бревну, лежавшему в воде, опираясь на посох, потом кинул тот посох Сычонку. Тот поднимал посох и вдруг думал: а не удрать ли сейчас от деда? Но поднял посох и тоже перешел на другой берег. И дальше они двинулись снова вдоль реки, вниз. Шли, шли, покуда уже совсем не рассвело и все стало видно: и деревья, и листы, и травы, и мокрые порты и лапти деда, и таковые же мальчишки, и сухие листки, и какую-то древесную труху на высокой шапке Мухояра.

И внезапно услыхали они крики чаек.

Днепр! Поблизости был Днепр.

Скоро на берег большой реки и вышли. Днепр был наполнен туманом. И в тумане гулко играла рыба, да сквозь туман реяли чайки. Они сели на обрыве на поваленное дерево, спустили ноги и так и сидели, слушали, глядели. От деда пахло болотом и потом.

Отдохнув, дед встал. А мальчик продолжал сидеть. Дед тронул его посохом.

– Уйдем влево, – молвил старик. – Тут недалече.

Но идти пришлось еще долго берегом Днепра. Правда, тут все вилась тропка, иногда исчезала, растворяясь в травах и низинах болотистых, но как они перебредали болотинку, то снова ее находили и шагали. Уже было светлым-светло. Запевали птицы. Где-то стучал аист – лелека. Дед иногда проводил ладонями по росным травам и умывал лицо, бороду, бросал мальчику, что то – самое драгое грудие росное: купальское, драгое да целебное. И ему велел содеять то же самое. Мальчик раз провел ладонями, потом потрогал ими лицо, а больше не стал – холодная роса-то была. А деду нипочем. Черпает и черпает росы и пьет их, кропит себе на усы и бороду, ресницы, брови.

А позади где-то прояснела заря. Мальчик ее увидел, как вышли они к березняку на взгорке, где Мухояр его и оставил, а сам пошел через луг прямо к селу тому большому и богатому, к Немыкарям на обширном холме, сказавши, что там у него верный есть родич, Свинья Лучко, и чтоб Васёк тут его дожидался и никуды не высовывался, а как послышит вой с реки, так чтоб и шагал к самому Днепру. И мальчик сперва следил за удаляющейся фигурой старика в высокой рыжей шапке, а после обернулся в другую сторону да ту зарю и узрел.

Это была она, его заря, наточенная на клюсю, острая алая полоска вдали, над лесами и болотами, холмами, реками, ее готовил и острил Хорт Арефа, и ему все люди окрестных весей помогали песнями, криками, кострами. По всей земле горели костры. И люди ждали жертву. Они себя забывали ради нее. Давно их край не орошался жертвенной кровью. А без того все усыхает и боги гневаются. Ибо ждут от людей самого дорогого. А что дороже крови, живой, горячей?

И клюся должен был пасть, полоснутый этой зарею, засучить копытами, заржать истово, забиться головой о землю и пасть, утихать, сверкая белками глаз, следя за приближающейся Марой.

…И будто сами пораненные, закричали скрипуче-гортанно журавли. А Сычонку вновь померещились большие небесные гусли под дланями Ермилы того, живущего на Лучине-городке. Задребезжали струны-то под его перстами.

И мальчику страшно возжелалось повидать того Ермилу. И помнилось, что совсем не на верховья трех рек ему надобно, а в самое сердце Оковского леса. Сице бо сердце на озере Ельше и есть. Или то сердце блуждающее? То на верховьях бьется студенец, то где еще.

И лезвие зари все ярче загоралось. Сычонок глянул снова на луг, а Мухояра почти и не видать, токмо шапка его красным горит в свете зари, покачивается вверх-вниз, как кораблице в сизом зеленом аки вино море. Ждать ли его? А то и уйти самому в Немыкари. Дед на Днепр, а мальчик – в село. Прибиться к людям, там, глядишь, и назад воротят, в Смядынь, Смоленск, а оттуда уже в Касплю, после и в Вержавск, к маме Василисе, в одрину отчую, не такую уж просторную, но ладную, крепкую, теплую против зимы и прохладную против летних жар. И вымыться в протопленной печи на соломе, залезть на полати в одрине, на сенную перину, да и сокрыться в снах чудных, где тебя никто не достанет ни лапой, ни копьем, а ежели и навредит, так враз выскочишь в другое, а то и заговоришь с каким человеком или даже зверем, птицей. Раз то и бысть: речи вел дятел в пестром кафтане, а Сычонок ему отвечал, да так богато, россыпью текли те словеса, жемчугами и яхонтами, соболями сверкали, куницами пыхали и горели. Бо ничего и не надобно ему-то, токмо речью овладети. А якие труды смертные претерпевать приходится.

И заря не смертью, а сном его сморила в порозовевшем березняке. И не слыхал он ни птиц, кричавших и певших над ухом. Не видел, как летают над лугом журавли. Не чуял пробежавшую краем лисицу. Не отгонял пивших кровь комаров. И тем паче не шел на волчий зов деда. А тот выводил вой искусно, то ли у Хорта выучился, то ли сам по себе, прямо у волков, прислужников Перуна да Велеса.

Но и странным образом все то и чуял, и видел, и слышал мальчик. А пошевелить ни рукой ни ногой не мог. И так и лежал на траве под березами, уже озаренными лучами солнца, и согретый ими за всю ночь блужданий в холодных водах, и росах, и туманах.

Да дед Мухояр Улей, кряхтя, сам на берег взошел и в ту рощицу вступил, наклонился, хотел за плечо потрясти… И не тронул. Сел рядом и к стволу березовому прислонился, стащил высокую шапку, глубоко вздохнул, стал следить за орлами. Они снова в высях играли.

Часть четвертая

Забобона

1

И чудо свершилось. О нем и запел старый уже Ермила Луч с Ельши, запел и заиграл, перебирая напряженные струны своих гуслей шишкастыми пальцами, искореженными временем, но все такими же быстрыми, неуловимыми, как птицы или рыбки: птицы – зимородки, а рыбки – уклейки, запел и заиграл на пиру. И бояре смольняне, а с ними и гости в пестрых кафтанах, в высоких шапках, с бородами, и разодетые боярышни в изукрашенных убрусах, со множеством серебряных и златых колец у щек, в жемчужных киках умолкали и обращали свои взоры на сухого загорелого старика с длинной волнистой бородой, распадающейся надвое, с большим изрытым, словно древоточцами, носом. И сам Ростислав Мстиславич, с серебряной бородкой, чуть осунувшийся, но все еще с решительным прямым взглядом серых глаз, в собольей шапке, в светлом кафтане, расшитом серебряными узорами, сидевший во главе длинного стола, смолк и устремил внимательный взгляд на Ермилу, привезенного на пир из далекого Лучина-городка ради прибытия из Киева великого князя, – а им и бысть уже Ростислав Мстиславич.

Он пел:

Голова бела, борода сида.

По белым грудям ростилаитси.

Как те травы вкруг Ельши-озера, в кои не проплысть,

не попасть.

Ай, только певцу те воды под стать.

Ему озеро раскрывается.

Ай, да лодочку со певцом

Забирает в рукав и выпрастывает

Да в крины те белыя.

В лебединую стаю отай.

И ловитва та зачинается.

В струны гуселек яровчатых лебедей споймать,

Почерпнуть духа дивного да озерного.

Птицы видели, птицы слышали.

И не аз пею, а лебёдушки.

О колодезе,

Что лежит отай во глуби лесной.

Во глуби леса темного, мхами крытого.

Тот родник-студенец хладно чисто бьет,

Струи светлые, говорливые.

И с того студенца

На всю Русь бегут реки долгия,

Реки долгия, вельми сильные.

А одна река – Днепр река.

Ай да мощная и великая,

В Киев солнечный все бежит,

Да несет ладьи со мехами, воском, хлебушком.

И до моря самого до Русского,

В Константинов град, тот великий Цареград.

А ина река на восток идет,

Катит волны шелковистыя

К морю тому Хвалынскому.

То Итиль-река, Волга красная, многорыбная.

Волга птиц полна, Волга песенна.

А Двина на закат течет, в сторону фряжскую,

Да скрозь сосенки все янтарные,

Дубравушки птичьи, звериные.

На верху тех рек и стоит Смоленск.

Ай же ты, Ростислав-князь да стольнё-киевский!

И Смоленск твой град колоколенный да исхытренный.

Ермила Луч уста свои замыкает да наигрывает, гонит волны времени на честной пир, в очи пирующих:

И по рекам тем города стоят,

Как Смоленск – христианские.

Но задумали те поганые

Переклюкать[308] мир,

Веру светлую всю известь.

Да пойти на родник той, что с-под бел-горюч камня

Тремя струями по земле бежит.

И навесть на него заклятье свое поганское.

Наведем на него заговоры, пустим клочья шерсти

да звериныя,

Плюнем травами на три стороны.

И тогда вера та хрестьянская вся переменится.

Переменится да и вспять пойдет, во Киев-град и подалее,

К грекам тем со крестами да кадилами.

И задумали тое два балия, дед Мухояр Улей, русалец,

Да великой волхв Хорт Арефа, оборотень с гор

Арефинских.

А с собою взяли отрока, отрока хрестьянского,

Спиридона того Вержавского,

Отрока с речью-то запечатанной.

Чтоб егда тот родник сыщется,

Да отрока уста и отверзнутся,

Отверзнуть и жилы его молодеческия,

Жертвой в три горячие струи пусть бегут.

И то будет жертва поганская.

На восход, на закат, да на полдень.

И пошли они да вверх по Днепру.

А и мы да пойдем в терему-то княжеском,

Аки в ладье велией!

И слушатели глядели друг на друга и на Ермилу Луча, качали головами. А голос гусляра все креп. И в своей песни сказывал старик все вспять.

Как вверх по Двине да поднимались две ладьи да княжеские, да вел их в Лучин-городок за мехами, рыбой, воском, медом тиун Олфим. И не в сам Лучин-городок, а лишь до устья речки Мёжи. Там, при сосновом бору, на островке, и пожидал их посадник Лучина Иван Войтишич, что пришел сюда на ладье с данью по речке Ельше, а потом по Мёже. То бысть ревун, то бишь хмурень, вересень, зоревик[309]. И уж дерева желтели и краснели своими шубами боярскими, лисьими да бобровыми. И по рекам тем плыла дирхемами листва, как будто гость из дальних стран щедро за все платил, горстями сыпал: за ясный чистый воздух, за аромат вина из дубрав, за живое злато боров и вод, когда их озаряет солнце.

Ай же ты, Ростислав-князь да стольнё-киевской.

Земле смольнянской метания[310] творити!

И в та поры вниз по Двине да шли хоробрые варяги.

Да под парусом-то цветным.

Лезвию не пройти.

Мужи все дебелые.

А вождя зовут Сньольв,

Очи хладные, аки фьорды синие.

Ай же ты, Сньольв да богатырь свейский!

Твою землю скальд Скари поет

На привалах у костров он кликает, яко чайка,

Будто с высоты зрит брега родины,

Утесы и леса, вершины, водопады,

Пастбища с оленями,

Пляшущих на хвостах супротив течения красных рыб,

Зоревые зимние знамена радужных небес,

Фонтаны рыбы-кита в лазоревом море.

Поет тот скальд и долгие дороги рек по всем землям.

Несть под луной и солнцем морехода отважнее варяга.

Что с рождения убаюкан морской волной.

Вспоен духом бури.

Несть под луной и солнцем лепше воя.

В колыбели у коего игрушка – деревянный меч.

А меч да харалужный[311] рассек просторы и боры,

Кольчуги и щиты, стены и башни до Царьграда

И подалее.

То варяг играет, ровно дитя.

Войною он забавляется

И дитятей тех рады взять цари всяких стран…

И оттого, что гусляр пел вспять, как будто отчаливая из своего Лучина вместе с наместником Иваном Войтишичем, встречая варягов мертвого Сньольва и продвигаясь дальше вверх по Двине, до озера великого, откуда та река и вытекает и где хоробрые те вои севера бились с половцами, вероломно на них напавшими, дух у слушателей захватывало, будто были они свидетелями настоящего волшебства: река времени текла вспять по велению исхытренного гусляра.

А навстречу той игре гусельной лодочка-однодеревка все шла и шла да вверх по Днепру, огибая лес тот великий Оковский с другой стороны, и гребли против течения дед Мухояр Улей и мальчик Спиридон Сычонок.

2

Они держались то берега ошую[312], то берега одесную[313]. Как течение начинало напирать на берег после поворота, однодеревка пересекала Днепр и жалась к другому берегу, где течение было слабее. Но и так-то напор воды в Днепре невелик, Днепр – река неспешная. Но мальчик удивлялся все же силе и упорству деда. Руки-то у деда были крепкие, железные, плечи еще круглые, не спавшие под тяготой старости. Да главное – был он одержим. Так и вперялся своим взором из-под нависающих век и лохматых бровей в макушки деревьев вдали над рекою, будто там уж и есть заветный родник. Но песчаная коса сменялась другой песчаной косой, песчаный лоб с ивами – другим лбом, за высоким лесным берегом вставал другой берег с ратью елей, русло туманилось, наступала короткая ночь, полная шорохов и шагов, вскриков птиц, плесканья рыбьего, и утро рдело солнечным глазом – Хорсом, как говорил дед Мухояр, – кричало утками, шумело тростниками, будто сам Хорс тот и шумел, кричал на разные голоса, и наступал день. Спиридон ломал хворост, высекал искру дедовым кресалом и кремнем, подпаливал трут и зачерпывал котелком воды в реке или в ручье, ежели тот был рядом, вешал на огонь. А варил ядь дед Мухояр. То все была уха. Родич в Немыкарях тех богатых, Свинья Лучко, дал ему не токмо однодеревку, одёжу и мрежу, но еще довольно припасов: муки, крупы, сала. И на ночь они ставили мрежу ту, всегда поутру полную рыбы. И дед заставлял мальчика нарывать крапивы да варил уху. А вечером велел нажигать углей над стерлядью и осетрами, обмазанными глиной. И потом разбивал тот панцирь из глины и вынимал духовитую рыбу. Ай вкусна была днепровская рыба. Ермила Луч о том еще споет, о глиняных рыбинах в водах Днепра.

И они восходили дальше, выше средь берегов ласточек, что так и реяли всюду, то поднимаясь далеко в синь, то спускаясь и носясь над самой водой, и коли так было, то начинало где-то грохотать, парить, и в ночь обрушивалась гроза. Дед с мальчиком таились под дерюгой, наброшенной на жердины, и Мухояр рисовал углем на руке мальчика знак грома и у себя на руке колесо с шестью спицами. И в полном молчании они пережидали сотрясение земли и небес, жуткое сияние молоний, ливень, треск деревьев. А как все утихало, Мухояр размыкал уста и творил молитву Перуну:

Боже Перуне!

Не срази ны.

Путь наш ради твово огня,

Да горел бы он неугасимо

На горах наших

И повсюду.

Сыта, сыта да

Перуну!

И с этими словами он макал свои потрескавшиеся пальцы в сыту – воду, подслащенную медом, – и кропил на огонь. А меду дед принес из лесу, внизу коего они однажды причалили. Взял веревку, котел, топор и ушел, наказав ждать, а чуть что – бежать в заросли и там таиться и отзываться токмо на волчий трехкратный вой. И долго не приходил. Лодку они затащили на первый ярус берега, спрятали в тростниках, и Спиридон там сидел и ожидал. И видел и слышал мужиков в длинной однодеревке, они куда-то плыли сверху. В лодке лежали мешки с чем-то. Мужики в серых рубахах и шапках хорошо гребли. Может, что везли на продажу на торг в Смоленске.

И как проплывали мимо, один курносый мужик вдруг перестал грести, повернул голову вправо, влево… и будто принюхивался, потом остро глянул на песчаный берег, но дед Мухояр за собой все следы водою смыл, и тогда мужик снова принялся грести. И лодка ушла дальше, скрылась.

Но Спиридон их и не боялся. Кто тут мог ведать о побеге Хорта, о том, что ему пособляли два мальца, Чубарый да немко?.. Правда, если бы они снизу шли – то уже могли быть и догонщиками. А возвращаться Сычонку никак не хотелось. Его тоже захватила вера Мухояра. Да и увидеть тот волшебный родник – это же большая удача. Даже если и не сказочный-то, но могучий, коли из него три великие реки-то изливаются.

И будь что будет.

А вечерело, ласточки в гнездах в обрывистом глиняном береге напротив в своих гнездах закрывались, и отдаленно скрипели гусли-журавли, и тут, конечно, мальчик думал про того Ермилу Луча. И снова думал о догонщиках, о Хорте, обо всем случившемся. Да не станут так долго-то гнаться смольняне. И никто ведь и не ведает, куда они пропали… Если только родич из Немыкарей, Свинья Лучко, не скажет… Или Гостена… А она что знает? Ушли да ушли…

Где же дед? Мальчик слышал, что прежде он бортничеством и промышлял. Вот и опять наладился. Но мальчику он наказал отвечать, если кто углядит лодку и весь их скарб, что, мол, дедушка охотничает, и ни слова про мед! Ни-ни! И дед на прощанье погрозил своим крупным пальцем в трещинках. Охоту в чужих краях могли и простить, а бортничество – нет, за это и голову дегтем намажут, аки медом, то ли смолой, да и подожгут.

И уже тянуло от Днепра прохладой. Пролаяла собакой летучей Переплутом цапля. Ударил в воде хвостом бобер. Солнце угасало на макушках высоких елей с золотыми шишками. Мальчик встал и прошел в тростниках, потом взобрался на другой ярус берега. Тут было ровно. Всюду пестрели цветы. Открывались просторы противоположного берега. Вдали, над лугами, плавно возвышался холм, и на том холме стояла весь. Тонкие дымки вверх струились, озаренные солнцем. Что за весь? Далёко ли они с дедом забрались?

И макушки елей померкли. И дымы почти полностью посерели, только в самой выси еще чуть мерцали… да и перестали. Наступала ночь.

А дед не возвращался.

Вдруг кто-то чисто свистнул. Мальчик оглянулся. Свист повторился. Спиридон уж надумал и ответить, да в это время как раз из орешника и вышел олень. Он озирался, поводя рогами, прядал ушами, сгоняя комаров, мальчика и не замечал. И – вновь издал удивительно сильный и чистый свист. Мальчик даже тихо рассмеялся. Вот не думал не гадал, что олень-то так умеет. И тогда и он посвистал ему сычом. Олень сразу застыл, заметив мальчика. Видать, сильно поразился, узрев заместо маленькой птицы – такого-то Птенчика. Мальчик снова прыснул, справился со смехом и еще раз посвистел – долго и округло, таинственно. И олень подался к нему, наверное, чтобы получше рассмотреть это чудо.

Как вдруг раздался настоящий хохот.

Мальчик вздрогнул, оглядываясь. А олень от неожиданности присел на задние ноги. Хохот повторился, и олень, передергивая шкурой, вздымая короткий хвост, побежал прочь, легко неся свою великую корону. Скрылся. А хохот шел от одинокого раскидистого дуба. Мальчик смотрел на него во все глаза. Дуб хохочущий – такого и в сказках бабиных не было. Вот бы баба Белуха подивилась… А дуб снова хохотал. Он, конечно, видел мальчика. Над ним и потешался?

– Эй, чего ты?! – чуть не крикнул Спиридон, да не смог.

Покрываясь мурашками, он медленно пошел к дубу. Против воли – а шел. Будто его манило что, притягивало. С реки пронесся ветерок, и густая листва дуба зашумела, вот как будто пошевелил он всеми своими пальцами. Мальчик остановился. Нет, пойду, сказал себе и, перекрестясь, медленно зашагал в траве, уже повлажневшей от начальной росы. И уже совсем был близко от того дуба, как с него сорвалась большая сова, полетела сперва к мальчику, да резко отвернула и взмыла ввысь со слабыми первыми пятнышками звезд, сделала круг над дубом и снова захохотала, да с дурашливым повизгиваньем, всхлипом, чихом. Спиридон такого еще никогда не слышал. Разинув рот и задрав голову, он следил за темным силуэтом птицы. А сова смеялась самозабвенно, взахлеб и улетала дальше, в сторону, пока не скрылась за макушками леса, но и оттуда еще долго доносились звуки ее поистине скоморошьей песни.

Мальчик приблизился к дубу и протянул руку, осторожно коснулся его мощной морщинистой коры. Дуб был как целый терем. Под ним лежали сухие листы и сучки, и мальчик сел, прислонился спиной к нему, почуяв тепло и спокойствие. Нет, недаром же все дубы в почете и славе у Мухояра.

Дед Улей чудной, непонятный, иногда страшноватый, может и пристукнуть своей крепкой рукой. И как глядит из-под нависающих век, только белки и бликуют. И будто чего такого видит, а остальные нет. Но, выходит, он спас Спиридона. Да, для-ради своей надобности. Так и мальчик того жаждет. И сейчас ему помнилась та вода сладчайшая из лагвицы родника, и как он нагибается, зачерпывает воду и пьет со звездами или солнечными бликами, а там и уста его отверзаются, яко раковины плотно закрытой жемчужницы, и оттуда посыплются жемчугами слова: о Вержавске, Гобзе, лошади Футрине, о плотах отца Возгоря и его сотоварищей Страшко Ощеры да Зазыбы Тумака одноглазого, о страшном нападении на Каспле, о купце Василь Настасьиче да о селе Каспля, о Смоленске, Смядынском монастыре Бориса и Глеба, о Немыкарях, Стефане, о дочках Нездилы Дервуши и Нездилихи, о горе Перуна за лесом Перунским, об огнях и цветах купальских, о клюсе, приготовленном для-ради жертвы, и о полоске той зари… О Хорте Арефе еще. Неужто он так и оставил их, Мухояра с мальчиком? Оставил, а не идет по следу?..

Какой же след на воде? Их следы давно утекли к Смоленску, а то и к самому Киеву, а там и растворились в море Русском… или повели к Цареграду.

Бают, что чрез то море можно и до самого Ерусалима добресть. Неужто не лжа?

И вот по этой самой воде, что внизу течет меж травами и глинами, ивами и цветами?

«Вав!» – снова небесная собака пролаяла.

Ведь то цапля. А Мухояр баит, что Переплут летает, перекувыркивается в воздухе над житом, брызжет росой с загривка, посевы охраняет…

Так и задремал мальчик под дубом, а разбудил его вой. Он сразу вскочил. Огляделся. Было темно. Над дубом горели звезды. По лугу стелился туман. Он поежился от холода, зевнул два раза. И как вой повторился, вышел из дубового шатра и поспешил на звук. Вой шел в стороне от реки. Может, Мухояр сам заблудился? Мальчик пробирался по травам, и уже колени его были сырые, намокали онучи, лапти.

Вдруг слева раздался все тот же ясный свист. Олень? Свист повторился. А ему отозвался вой. Мальчик поколебался, куда идти, на свист али на вой, но, памятуя наказ деда, двинулся на вой. Вой доносился откуда-то из перелеска на взгорке над луговиной, туда Сычонок и направился. Подойдя ближе, уже по грудь вымокнув в росе, остановился и прислушался. Но вой повторился в другом месте, много правее, ближе к лесу. Мальчик, недоумевая, побрел туда по хрустким травам, как по странным волнам застывающим. На него молча светили звезды. Поблизости побулькивала перепелка. Замолчала.

Он вошел в лес еловый, постоял на краю. И увидел в глубине огонек. Дед Мухояр светит? Запалил лучинку? Мальчик вытянул губы и просвистел сычом. Дед не отзывался. Мальчик пошел на огонек. Но тот исчез. Что такое? Неужто поблазнилось? Мальчик озирался. Еще прошел по лесу, треща валежником… и заблудился. Не мог сообразить, откуда пришел и куда ему идти. А вой не повторялся. Мальчик сам подавал сигналы: свистал сычом направо и налево. Но никто ему не откликался. Долго он продирался по лесу, все чая вырваться на луговину, к Днепру, и наконец вдруг вышел на опушку с соснами, устало сел на хвою. Донимали комары. И брюхо пусто урчало. Он здорово устал. Злился на Мухояра. Что же тот не туда его призвал? Или то и не Мухояр бысть? Куда же теперь идти? Передохнув, он встал и двинулся по луговине, озираясь, но ничего не узнавал. Посреди луговины громоздился какой-то сухостойный лесок, ветки мертвых дерев топорщились во все стороны под звездами.

Как вдруг среди кустов появились два слабо светящихся пятна. Мальчик замер, вглядываясь. Да нет, то были просветы, а не пятна света. Он двинулся дальше, но и пятна стронулись за ним. Мальчик остановился. И пятна затаились. Они стояли и смотрели друг на друга. Да что такое?! Мальчик хотел вспомнить молитву Спиридона Тримифунтского или Бориса и Глеба, но внезапно услышал тихие голоса:

– Зри, зри…

– Виж-шу, виж-шу…

– Столпом притворятца…

– Коновяз-зию…

Мальчик отпрянул и поспешил прочь, прочь, оглядываясь, а те пятна тоже заспешили, и он тогда побежал по мокрому лугу, сбежал в низину, большую воронку, и упал, затаился.

Было тихо. Наконец он решился поднять голову и оглядеться – и сразу увидел те белесые, слабо светящиеся пятна размером с солнце или луну. И они тихо засмеялись, зашептались.

– Деду пожидает.

– Ласкосердий[314].

– Немко.

– Лишеник… пошел! Пошел!

И мальчик подхватился и кинулся прочь. Неожиданно он выбежал к Днепру. Мгновенье стоял, озираясь, отдуваясь, но те нагоняли, быстро перемещаясь по лугу, и он кинулся в воду, поплыл, да тут же нащупал дно и пошел. Надо было уйти на другой берег, почему-то мнилось, что там эти его не достанут. Оступился и погрузился с головой, но тут же встал, откашливаясь. Двинулся дальше. Вода доходила до подбородка. Вот-вот он готов был поплыть… Но чудно! Вода уже достигала только до плеч… до груди… И так и перешел Днепр! Ай да Сычонок! Ай да Спиридон, сын Васильев! Как такое сотворилось? Днепр перебресть!

И о том еще споет Ермила Луч в тереме княжеском, как докатятся волны из-под его перстов сюда, на Днепр, как налетят его зрячие персты птицами, и то всем станет видно: вот бредет мальчик через Днепр ночной, и звезды тихими кринами вокруг колышутся. А в лугах рыщет волк, в лесу дед пробирается. И далёко Днепр течет, Днепр-Словутич. Ай да гораздая река. В далях глубоких, во временах незапамятных начинается. И в будущее да ниспадает, течет. Но отрок лаптями ту реку и перемерил. Да на берегу в траву и пал, совсем в нем сил и не осталося.

А на рассвете вновь послышал вой. И бысть тот вой трехкратным. Мальчик вверх по течению по берегу взошел и остановился напротив того воя. А как позвать? Туманом затянуло Днепр. Пробовал свистать – охрип, не получается. А волк или Мухояр пождал-пождал, да снова три раза повыл. И никто ему не откликается.

Не хотелось Спиридону в ранний Днепр лезть, а полез, да сразу глубь его и обняла, течение повлекло, хоть и не быстрое, но властное. А сил у него уже и не было, и он снова к берегу прибился, гадая, как же ему повезло Днепр-то перейти в другом месте? И выбрался он на берег, подобрал палку да о дерево и постучал, боясь, правда, что дед его за лелеку и примет. И дед не сразу уразумел, что стук-то осмысленный, а не птичий какой. Но взял в толк, стянул лодку и переплыл Днепр.

3

Как ему мог поведать мальчик обо всем? Дед прошал, да Спиридон лишь кивал, качал головой, пожимал плечами, трусился весь посинелый, измученный. Даже и говорливый не сразу сумел бы объяснить, что с ним такое свершалося ночью, а уж немко – и подавно.

– Лады, нам тары-бары неча разводить туды-сюды, – пробормотал дед. – Уносить голову отсюдова надобно.

Мальчик надеялся, что дед разведет костер, сварит каши или ухи, заварит зверобоя, чабреца. Но дед сразу и отчалил, а Спиридону велел скинуть мокрую одёжу да завернуться в милоть. Мальчик так и содеял. И еще долго не мог согреться, все его трясло, аки прокаженного или заговоренного, но понемногу хлад отпускал его тело, и так ему потеплело, что он и соснул в той овчине, убаюканный еще и качанием лодки-однодеревки да плеском весла.

А дед сильно греб, уходил от того берега.

Ведомо ж да будет!

Как во далече-далече во тых полях, борах да мшистых,

Да по Днепру-реке они же плыли,

Дед и отрок.

Дед Мухояр, русалец-то поганскый, хытрый,

И отрок Спиридон с Вержавска.

Он неизреченный сердцем бысть,

За речью и всходил по тый реке туманной.

Ко роднику, што с-под латырь-камня-то течет.

Ведомо ж да будет!

И пасмурный денек настал. Спиридон глаза открыл, когда услыхал голоса. Глянул из-под руки. А берегом едет отрок на белой лошадке, на плече кнутовище, хвост далеко тянется. Где-то поблизости мычат коровы. А отрок с кем-то перекликается. Остановился, смотрит на деда и мальчика.

– Гойсы! – приветствовал.

– Гойсы, – откликнулся неохотно Мухояр.

– Куды путь держим, деда?

– А… туды! – ответил дед, махнув рукой.

– С кем ты тама балакаешь, Шумейка?! – раздался окрик.

– Да… с дедом!.. – бросил через плечо отрок, продолжая следить за однодеревкой.

А дед налегал, греб сильно. И пастух скрылся за поворотом и деревьями.

– Лишеник, – ругался дед, – угораздило выехать…

Спиридон не мог взять в толк, почему дед сердится. Наоборот, интересно же встретить на безлюдной реке нового человека. Спиридон, если б мог, поговорил бы с ним.

Дед греб и греб, как будто старался уйти подальше. Взялся за весло и мальчик.

Наконец лодка ткнулась в берег. Дед Мухояр Улей дух переводил. Устал грести. И голодны они были вельми. Там под обрывом костер и развели. Дед велел сверху из лесу таскать токмо сухие ветки и деревца, чтобы дыму не было. Опасливо озирался да прислушивался. Кашу сварил и рыбу на углях нажарил, чабрец заварил, а к отвару и выставил дикой мёд. Порядочно набрал. Мёд был в сотах, сладкий, вкусный, дивно духовитый. Они его руками брали из туеска, дед сам его быстро сладил, срубив березу да сняв кору, по размеру равную туеску, корнем черемуховым прошил, обводку из бересты содеял, крышку из той же березы смастерил, плотно закрывает; потом и еще из той же березы два туеска сотворил, на диво плотные, ладные, и вода не проливается, не то что мёд. У Спиридона шапки-то не было, сам дед и пожег тогда на роднике под Перуновым лесом его одёжу да скуфейку. А солнце голову и томит, томит лучами. Тогда Мухояр и шапку из бересты ему сшил, надел, заулыбался, молвил:

– Очеса – цветы, а глава березовая.

К вечеру их гроза застигла, и после нее дед и бормотал свою молитву Перуну да сытой кропил.

А утром, в тумане, вдруг забубнили мужики. Мухояр подхватился, овчину скинул, сел, крутя кудлатой головою. Мальчик тоже сел рядом, протирая глаза.

– Эй-ка! Тати! Али глазы от мёдку слиплися?!

И крошечная ихняя вежа сотряслась от удара. Дед, кряхтя, полез наружу. Мальчик еще сидел в веже, внимал голосам.

– Ой! Высунулася харя налестника[315]!

Дед откашлялся, молвил:

– Робяты…

И тут раздался глухой удар.

– Не замай! – сдавленно крикнул старик.

Но звуки ударов посыпались один за другим. Мальчик совсем сомлел.

– Давай вяжи пердуна старого!

– Кха-кха!.. – мокро кашлял старик. – Не тронь… Я Мухояр с Арефина!..

– А хучь царь заморской! Мухояр! Мухомор ты ядовитой. Пошто борти трогал? Ты?

– Да вон у них туесок. Мед свежой и есть, Ягныш.

– Я то и молвлю. Ах ты, кощей сраной! Будешь костьми срать, а не мёдом. А и то не получится, яко склеим зад смолою да подпалим, чтоб неповадно было…

– Вяжи его, вяжи!..

Мальчика объял тот же ужас, что и на Каспле. Но тут он и сбросил морок да и кинулся из вежи. Выскочил, увидел, как два мужика в однорядках вяжут старику руки, и бросился прямо на них.

– Ха! Малый ишшо?!

– Оторва!..

И один из них, с рыжим чубом, торчащим из-под шапки, и удивленными светлыми глазами, встал ему навстречу, пригнулся и ударил – да враз все губы в кровь разбил. Мальчик аж свалился, но тут же встал.

– Ишь, гаденыш! Н-на!

И тот мужик ударил его ногой в грязном рваном сапоге, мальчик снова упал.

– Вяжи и ево, Шишло!

И тот рыжечубый Шишло навалился на мальчика, придавил ему коленом грудь, поймал руки, обернулся:

– Кинь вервь!

И второй молодой мужик, Ягныш, бросил ему веревку. Шишло руки мальчику и связал, да так сильно, что они сразу забухать начали. Мальчик застонал.

– Стонай, стонай таперича. Ето не мёд чужой сжирать. Ето плата за чужие борти.

– А и леса… все тута твои? – прохрипел дед Мухояр, стоя на коленях и сплевывая кровавую слюну.

– Баит ишшо чиво-то! – воскликнул Шишло и с развороту ударил деда в ухо ногой.

Тот и свалился. Из уха кровь потекла. Шишло запрыгал, морщась, на одной ноге.

– Ай, ай!..

– Чиво ты?

– Да… палец подломил, што ль… Зараза!..

Шишло сел и начал стаскивать рваный сапог с низким голенищем. Посмотрел на ногу, пошевелил грязными пальцами с серыми ногтями.

– Ну, зараза и есть, лишеник, мухомор вонючий, тьфу! – ругался он, трогая большой палец.

– Ты яво в воду сунь, – посоветовал второй.

Шишло так и содеял.

– Иль не, вона што, – сказал Ягныш, ковыряя песок. – От он, самый холод. Суй.

И Шишло засунул палец в песчаную сырую дырку, сплевывая и кривясь.

– Надоть их повязать с дружкой дружку, – пробормотал Ягныш.

Так и содеял, но сперва ему пришлось перевязать руки мальчику, завести их за спину. И затем он связал руки деда и мальчика. И они сидели спиной друг к другу, смотрели. У деда текла кровь из уха, глаз заплывал. У мальчика распухли кровавые губы. Как все быстро и страшно тут происходит.

Ведомо ж да будет.

Повязали тых странничков, по реке прохожих,

Ай, утречком ранненьким, ознобным.

Еще и пташки не воспели.

И токмо рыбы губы из воды повыставили,

Ловя букашек, мотыльков.

А звери в та поры по норам побежали,

Клубочками посвертывались

Лисы со лисятами,

Волчицы со волчатами,

Мыши с мышинятами.

Ай да не леть по дубравам по чужим

Зорить дупла с пчелами.

Бортники пасут стада коровок-пчел,

А чужак бортник якоже волк,

Што на стадо набегает в ночь,

И режет тых овец, телят без жалости.

Ай же, дед Мухояр,

Што жа ты содеял?!

Да, только все было мирно и хорошо, и вот хрип и удары, и грозные мужики смотрят дико, кажут крепкие увесистые кулаки… да уже и не кажут, а так сидят, переговариваются у своей однодеревки, думу думают, что им дальше с пленниками содеять. У Ягныша-то тоже щека надувается. Он все щупает ее рукой. Видно, дед железной дланью хорошенько приложился. Шишло сидит, держит палец в дырке. После вчерашнего дождя над Днепром густой туман встает. И как только в этом тумане Шишло с Ягнышом отыскали старика да отрока? Видно, хорошо знают все тут излуки и отмели, обрывы и ручьи. У Спиридона от удара гудит в голове, губы саднят, будто их обварили кипятком. И тут он вспомнил, что видел их пастух тот с кнутом на плече. И зачем дед ходил за мёдом? Страсть у него, что ли, такая. Ведь корму полно, крупа да рыба, мука ржаная, сало. Мальчик чует спиной спину деда. Что-то у него там хрипит, дед тяжело дышит… А ну как помрет? И что эти мужики собираются с ними сотворити?

Ягныш подымается и проходит к веже, роется там, выбрасывает милоть наружу.

– Сгодится, – молвит.

Собирает припасы. Заглядывает снова в туесок, не удержавшись, зло ругается.

– Мёда им приспичило!

Шишло на него оглядывается.

– Што содеем с има? – прошает.

Ягныш молчит, перебирает мешочки с припасами, что-то нюхает, нос у него долгий, костистый, глаза темные, волосы черные, усы длинные, а бороды почти и нету.

– Ась, Ягныш? – снова подает голос Шишло.

– Да што… што… – Ягныш раздумывает, потом оборачивается к пленным. – С откудова приперлись-то?

Мальчик молчит, старик тоже.

– Языки поотшибало?!

– Чадо немко, – молвит хрипло старик.

– А ты глушня?

– Ни… – Старик вздыхает.

Мальчик чует его лопатки.

– Арефинские мы, – молвит он наконец. – Я же баил…

– Баил!.. Ответствуй, егда прошают, – отрезал Ягныш.

– Ишь куды залезли-то, – говорит Шишло, острожно вынимая палец из песка и разглядывая его. – За мёдом и приперлися сюды? В такую-то даль? Свово нетути? Али пчелы повывелися?

– Ни, – отвечает дед Мухояр. – Забота у ны исть…

– Якая же?

– Забобона, – вдруг говорит старик.

И мужики мгновенье молчат, а потом начинают смеяться зло и ожесточенно.

– Пустошники!.. Изуметился[316] совсем, старче?.. Али скоморшничать надумал? Говори, куды плыветя?

– А к родне, – сказал старик.

– Якой такой родне?

– Высокой.

– Чиво баишь?

– То и баю, што оне высоко и живут.

– Хде? Хто такия?

– На верху Днепра сидять… – ответил дед и закашлялся.

– Якая весь?

Дед не отвечал.

– А?!

Дед молчал.

– Да што тут толковище разводити, – подал голос Шишло. – Тати оне и есть. Бортничать в чужих угодиях и заплыли. Давай потопим их, Ягныш, а и дело с концом! Пущай рыб да раков откормят. Нам апосля уха жирнее будеть! Хы-хы!

Ягныш тоже сумрачно улыбался, показывая острые зубы с прорехой небольшой посередине, разглаживал длинные усы…

Как вдруг послышался плеск, что ли. Не рыбий, а весельный как будто? Мужики сразу умолкли, повернули головы к реке, над которой вставали причуды всякие из тумана: головы зверей, рыбины, драконьи шеи, кони белые и старцы великие… И кто-то там был еще, медленно, затаенно пробирался. Его присутствие было явственно, вот-вот и проступит…

– Эое! – не выдержал и окликнул Ягныш. – Хто здеся?..

Туман клубился, но не отзывался. «Как я», – пришла мысль такая Спиридону.

– Да можа сохатый, – молвил Шишло.

И тут и затемнело что-то в тумане, надвинулось, но так и не проявилось. Как будто кто-то постоял напротив и зашлепал дальше.

– Вот жа… блазнь якая… – пробормотал Шишло и перекрестился.

Они помолчали. Ягныш посмотрел на него, повел плечами…

– Ладно, – сказал он, – заберем все собе, а эти… пущай живут.

Шишло взглянул на него возмущенно, хотел возразить, но вдруг осекся, сник как-то, поскреб грудь и начал натягивать драный сапог.

Они быстро погрузили все в однодеревку, забрали и топор, стащили дерюгу с жердей, в одну лодку сел Ягныш, в другую Шишло, и обе лодки тихо и быстро скользнули в туман и растворились.

4

Дед да малый так и остались на берегу, привязанные друг к другу. Дед некоторое время молчал, потом тихо молвил:

– И то добре…

Туман рассеивался. Запевали птицы. Над рекой летали чайки с пронзительными криками. Плескались рыбы. Становилось тепло. Солнце уже где-то взошло. А лучше бы сокрылось тучами. Но покуда было не жарко. Старик подвигал руками. Мальчик тоже. Связаны они были крепко. У мальчика совсем затекали. Старик озирался.

– Хучь ба каменюка якой востренький… – снова проговорил дед.

Мальчик тоже осматривал берег, но тут был один песок.

Дед расслабился, затих. Мальчику не оставалось ничего более, как тоже повесить голову на грудь и затаиться. Так они и сидели на песке у воды: мальчик с разбитыми губами и окровавленным подбородком да дед с заплывшим глазом и побуревшими волосами вокруг уха, с бурым воротом, напитавшимся кровью.

А Днепр жил своей жизнью. Чайки пикировали в воду, хватали рыбешек, дрались, метались из стороны в сторону. Изредка над самой водой стремительно проносился, переливаясь всеми цветами радуги, зимородок. Из норок в обрыве выпархивали ласточки, радостно цвиркали и мчались ввысь, падали вниз, стригли небесам лучистые очи.

Солнце вставало выше. И уже было очень тепло. А скоро и жарко стало. Но солнце еще не доставало голов старика и мальчика под обрывом. Щурясь, мальчик взглядывал вверх.

Дед завозился чего-то, запыхтел, обмяк. Мальчик почуял старческую вонь мочи. Скоро и сам захотел помочиться. А как? Терпел покуда.

И вот солнце легло им на макушки, как будто ладони сразу горячие накрыли головы. Дед озирался.

– Давай… ближе подкарабкаемся… – молвил он, кивнув в сторону обрыва.

И мальчик начал подниматься с ним. Встав, они постояли, покачиваясь.

– Шагай.

И мальчик шагнул в сторону боком. Как и дед.

– Ишшо.

И еще шаг сделали… Подобрались так к самому обрыву. От него еще шла какая-то прохлада, а главное, солнце здесь не доставало до них.

– Матушка Макошь, – забормотал дед, как они снова уселись. – Прошай господина Перуна навести тучи, прыснуть дождем… И ты, господине, Хорсе, сокрой свое лице. Да свершу медовую жертву.

Ты уже свершил, ага, думал мальчик.

По обрыву скользнул уж, дополз до воды и поплыл. Мальчик следил за ним. Ему и самому хотелось кинуться в свежесть речную. Уже было жарко, хоть солнце пока и не дотягивалось до них. Вон какую пытку учинил им дед со своим медом. И что же теперь? Ни лодки, ни брашна, ничего. Далёко ль те Немыкари?.. А Смоленск?

По Днепру поплыл бобер с веткой зеленой, нырнул, снова появился.

Закаркал гавран.

Дед заругался, поглядев вверх. И мальчик посмотрел. Над ними кружил ворон.

– Васёк, пойшли к реке, – сказал дед.

И они снова нелепой какой-то животиной четырехногой, четырехлапой двинулись к реке.

– Прям в воду… – сказал дед.

И они ступили в воду, сели. Мальчик хотел склониться, чтобы попить, но не получалось. Тогда он еще подвинулся в сторону и завалился набок вместе с дедом. Тут же они встали, кашляя, мотая головами.

– Потонем, Васёк! – крикнул дед.

Но все же им удалось кое-как напиться речной мутноватой воды и еще посидеть в реке, прохлаждаясь.

И тут деда осенило.

– Васёк, слышь-ко? Створницу искай, ага? Давай, давай…

И они начали шарить пальцами по песку под водой. Передвинулись на новое место, там покопались, но так ничего и не нашли. А так-то – да, створки раковины остры как нож. Но как на беду здесь их не было.

Они выбрались на берег и снова двинулись к обрыву. Тут дед углядел корень, торчащий из земли, и повел к нему.

– Ни! Штоб руки на корень, – сказал он.

Им удалось так сесть, что корень оказался между рук. И дед принялся двигать руками, чтобы перетереть веревку на корне. Мальчик тоже сообразил и помогал ему изо всех сил.

Так долго они егозили, не обращая внимания на осветившее их солнце. Терли веревку, обливаясь потом. Да зря в воду-то заходили, видать, веревка туже натянулась, узлы забухли.

Вдруг сверху кто-то стал, и на них легла тень. Мальчик поднял глаза и увидел тяжелую морду сохатого с разлапистой короной рогов. Лось задумчиво глядел вниз на двоих, изнывающих под солнцем. А может, это существо показалось ему единым, двухголовым. Заметил зверя и дед, перестал водить руками по корню.

– Ишь ево… И не пужается…

Лось еще посмотрел сверху на них и неторопливо двинулся прочь.

Передохнув, они снова стали перетирать веревки. Да веревка прочна была, и скорее перетрешь корень. А на нем уже кора была содрана.

Солнце в упор освещало этих двоих на обрыве красноватой глины.

Сил здесь находиться уже и не было вовсе. И дед прохрипел:

– В реку…

И они опять поползли к Днепру, окунулись. У мальчика кружилась голова, в ушах звенело, будто он забрался снова на колокольню Смядынского монастыря.

– Давай тута сидети…

И они сидели в воде. Что же дед, русалец-то, думал мальчик, не может призвать своих помощниц али кого еще там, всяких переплутов-лесовиков-боровиков. Буду молиться, решил он, но на ум не шла ни одна молитва. Все вылетело из головы. Даже «Отче наш», – токмо и помнил: «Даждь нам днесь» – и то было похоже на дождь… Дождя бы и надо. Вода в Днепре уже была теплой. Солнце отражалось в реке. Их было два. Или даже три – третье разгоралось в голове мальчика. Даждь нам дождь нам… Клонило в сон. Дед поводил плечами, вздыхал хрипло.

Так они промаялись весь день. И уж не чаяли дождаться вечера. Да все ж таки вечер наступил. Солнце как будто нехотя оторвало свои жуткие огненные ладони от голов мальчика и старика и стало медленно воздымать их. Жара спадала. Пролаял Переплут. Наверху забулькала перепелка. А потом скрежетнули журавлиные струны гуслей.

Что ж этот Ермила, ежели он видит все своими перстами, а? Не перенесет их в прохладные палаты князя али еще куда, в свой дом на речке Ельше?

Мальчик слышал, как гусляр перебирал струны да забавлял пир честной сказаньем о роднике трех рек. То он шел пальцами вверх, против времени сей забобоны, то перескакивал белкой назад, во времена совсем давние, егда княжил во Киеве Олег Вещий, ходивший на Цареград, а потом Игорь с Ольгою, Святослав, сгибший на порогах под стрелами печенежскими… Ведь и мальчику судьба грозила тем же. Но он же не князь? И его Цареград – токмо родник, криница, колодезь тайный, наполненный говором трех рек… Вот бы к нему прильнуть слухом да все выведать, тайны трех великих рек, обнимающих землю Русскую, с городами, весями, храмами, книгами и молитвами.

И ночью под храп деда он услыхал снова тихие вкрадчивые и какие-то юные голоса, открыл глаза и узрел снова тех светящихся, двоих. Так и назвал их, Уноты[317]. Те Уноты переговаривались, подсмеивались:

– Глянь-ко…

– Аха…

– Тараканишше…

– Мухояришше-Спиридонишше.

Откуда они знали истинное его имя?

Хоронились, как всегда, за кустами, покачивались, глядели. Мальчик завозился, чтобы разбудить деда, но тот спал беспробудно. Храп его проникал в самые кости мальчика, в хребет и ребра.

Вдруг эти Уноты как-то заволновались, сокрылись, вновь появились.

– Мечник, Мечник…

– Мечник…

И неподалеку засветилось новое пятно.

– Сице осе[318] тые кощеи? – вопросил этот Мечник железным голосом.

Да, глас его был такой, будто из заржавелых ножен достают заржавелый меч.

– Оне…

– Оне…

Мечник молчал. Он ничем не отличался от Унотов. Такое же туманно светящееся объемистое пятно, вроде шара, величиной с луну али солнце.

– Как посмели сюды забиратися? – прошал Мечник.

– Глумники…

– Глумники…

– Сшибить в воду, – велел Мечник.

– Счас, счас…

Но вдруг произошла заминка.

– Пошто мудити? – прошал Мечник.

– Мухояр-дед яко камень.

– Так я же их порублю! – погрозил Мечник.

Тут и вправду мальчик услыхал звук скрежещущий, точно этот Мечник и вытащил свой меч древний. Внезапно над обрывом появились еще два пятна. Раздался чистый протяжный свист, такой же, как у оленя. Мечник и Уноты молчали. Два Оленных пятна светлели над обрывом.

– Молвите, – уронил наконец Мечник.

Оленные в ответ снова ясно и дивно просвистели.

– Далёко? – прошал Мечник.

Оленные ответствовали посвистом. И потом они молчали, только покачивались.

– Уйдем, уйдем, – молвили Уноты.

– Прещаю! – отвечал Мечник. – Накажем глумников.

Оленные пересвистывались.

Мальчик чуял, как колышется воздух вокруг, и тело его прошибал холодный пот. Ужасом веяло от Мечника. И тот уже двинулся было к ним с Мухояром, как снова замер. И все затихли. И тут стал слышен далекий вой.

– Идет, идет, – зашептали Уноты. – Бежит, бежит в росе мокрый хвост срацинский.

Оленные перестали свистеть и медленно как-то слабели. Призрачнее делались и Уноты. Мальчик все это видел. Оставался прежним лишь Мечник. От него исходила опасность. Но тут послышались всплески. Кто-то плыл по реке. Зверь? И ему тут же представился ящер Сливень. Выполз из Немыкарского того болота и скользнул в Днепр да отправился за ними.

Предутренний туман колебался, оплотнялся, что-то там уже явно громоздилось, и мимо плыла однодеревка, в ней сидел человек.

Спиридон начал толкать деда локтями, тот прервал храп, закашлялся. Спиридон взмыкнул, но лодка и так уже направлялась прямиком к ним. Она была ближе и ближе и ткнулась носом в песок. На берег легко и как-то мягко прыгнул человек с длинными волосами, длинной бородой, в серой накидке и высокой шапке.

«Хорт!» – крикнул в себе мальчик.

Оглянулся, а Уноты, и Оленные, и Мечник – все исчезли, как будто их и не было здесь никогда.

5

Да как из далече-далече течет Днепр,

Да как еще того подале во раздольице

Идет неторопко всеми водами.

А наперекор ему да прыгал волк,

Тот волк с тяжелыми да лапами,

Густою шерстью серебристою,

Глазами серыми, зелеными.

Он по лугам, болотинам,

По лесным опушечкам

Да над обрывами

Бежал-скакал, течение то перепрыгивал.

Ай со тех со гор Арефинских.

Да как прийшол туды да тиун княжеской,

Со гридями, со мечниками,

И дублий Стефан с ими бысть.

Скрозь лес и буреломы непролазные

Провел их житель да немыкарский.

И похватали оне люд по весям,

Который по старинке жить наладился,

Побили, посекли мечами твердолобых,

Жестоковыйных тех кощунников,

Одрины их пожгли.

Гору Перунову да погромили, поразрыли.

Порубили сосны и каменья посбрасывали.

А волк ушел в болото к Сливеню,

Там бысть на острову сухое капище,

То капище-укрывище,

Иде хоронился еще отец его

Одинец Серый,

Егда проспал огнь

На том капище.

Да сын заставил его выйти.

Выйти на жертву.

И волк во мхах лежал, зализывал

Раненья резаные, выдергивал

Каленую стрелу из груди белыя.

А гриди всюду шастали

И по болоту гукали, искали путь-дороженьку

На капище поганское.

Да не нашли.

…Дед перестал слышать левым ухом. И как ему Хорт что говорил, поворачивался к нему другим ухом и внимал. А у мальчика губы покрылись коркой, он все теребил их, срывал мертвую кожицу. И руки у него ныли, пальцы млели, будто озябшие, мальчик перебирал ими, трогал ветки, песок, тянул к огню. Хорт все уже знал, дед поведал.

Да был у Хорта весь дорожный скарб: дерюжина на вежу, мрежа, острога, пшеница и овес, – то хранилось у него на тайном островке в болоте. Токмо муки на хлебушек не было. А однодеревку Спиридон узнал, то была однодеревка Чубарого. Дед очухался, только оглох на ухо. А так сразу взялся за корм, наварил ячменной каши, запарил трав. И молитву сотворил Велесу и Перуну, пославшим за ними Хорта. Да ложек не было лишних у Хорта. И дед тут же выстругал себе и мальчику из мягкой липы. И они накинулись на кашу, яко волки на овечек. Хорт тоже ел и узил серые с зеленцой глаза, взглядывая на мальчика, на деда. Про то, что было в ночь на Купалу, не баил. Съев всю кашу, они взялись за питье, настой травный, и тоже всю посудину осушили. От деда воняло мочой. И Хорт молвил ему об этом. Дед не услышал. Хорт громче повторил.

– Ау? – вопросил дед и повернулся к нему здоровым ухом.

Хорт усмехнулся, погладил длинную волнистую бороду.

– Тот немко, ты – глухарь на току.

– Ток буде небесный, егда мы к колодезю выплывем… – Дед пристально посмотрел из-под верхних тяжелых век на Хорта. – Токовище божье ежели устроится…

Хорт молчал.

– Для-ради того ты нагнал ны? – прошал дед.

– Уйти подалее, сокрыться в самой середке Оковского леса, – отвечал Хорт, рассматривая свою ладонь.

Бросил взгляд исподлобья на деда. Мол, ну, доволен ответом?

– Дак… ето… вместях и пойдем? – пытливо прошал дед.

– Покуда нам по пути, – отвечал Хорт.

Дед покивал. Снова взглянул на Хорта.

– Яко ты учуял, куды мы ринулися?

Хорт повел плечами.

– Учуял.

Только и сказал.

Солнце снова щедро светило. И дед стянул все же свои порты, набрал золы из кострища и начал стирать. Ноги у него были белые, кривоватые, с сильными икрами, в рубцах. Выстирав порты, он повесил их на ветки ивовых кустов. Потом склонил голову набок, принюхиваясь к рубахе, да и ее стянул и тоже выстирал. И ходил голый, почти безволосый на теле, только в паху поросший, с отвислыми огромными яйцами, сильными загорелыми руками. Он и мальчику велел все выстирать. Но у того сил не было, и он отмахнулся.

– Эх ты, червь ленивый, дай сюды, – сказал дед.

И мальчик разделся, отдал ему одёжу. Старик снова нагреб золы и принялся мять и тереть порты и рубаху, онучи. И то все развесил по кустам под солнце. Мальчик осоловело пялился, пялился да и заснул и не чуял, как его жалят слепни, как дед накрывает его побитое тело дерюгой.

Под вечер все высохло. Мальчик выспался, но все тело у него разламывалось, губы саднило. И хотелось есть.

– Отсюдова лепше уйдити, – молвил дед, сшивая корнем черемухи новую берестяную шапку для мальчика взамен порванной.

Себе берестень он уже сшил. Его красивую высокую рыжую шапку те мужики забрали.

– А ну те нагрянуть?.. – проговорил он.

Хорт согласился. А мальчику так хотелось поесть в дорогу. Но никто и не думал разводить костер, стали собираться. Спиридон чуть не заскулил от голода. Сорвал конского щавеля и пожевал. Хорт, глянув на него, лишь усмехнулся. И они сели в однодеревку Чубарого, последним садился Хорт, он и оттолкнулся от берега, начал грести. Второе весло взял было дед, да с первого же гребка перекривился, ойкнул. Видно, хорошо к нему приложились те бортники, намяли бока, а может, чего и сломали. Тогда мальчик взял у него весло, хотя и ему грести было трудно и больно. Но он греб и греб. Хорт правил ближе к берегу, где течение совсем было слабое.

Так они плыли весь вечер, видя вдали боры и дубравы над лугами, цапель, чаек и журавлей. Река сделалась поуже, прозрачнее. Дубравы иногда подступали вплотную к воде, нависали, иные дубы уже почти падали. С красноватых отполированных скатов бежали ручьи.

Вдруг сразу за поворотом реки они увидели мужиков; они ставили длинную мрежу и еще не замечали речных странников. Но вот кто-то уже и узрел деда, мальчика и статного длиннобородого мужика в высокой рыжей шапке. Послышался тихий возглас.

– Оле!..

Рыбари оглядывались. И мальчик уже узнал светлоглазого Шишло с рыжим чубом, он как раз и был в лодке. А на берегу стоял другой, Ягныш с черными длинными усами. С ним еще один рыбарь, старик с лысиной, стащивший шапку и утиравший ею красноватое лицо. В лодке с Шишлой сидел щекастый парень.

Дед Мухояр тоже уже разглядел знакомцев и шепнул Хорту:

– Оне…

Шишло присвистнул.

– Эва!.. Ягныш, чуешь?!

Ягныш кивнул.

– Чую.

– Во, лодейшшики, купцы заморския, – проговорил старик с красным лицом, нахлобучивая шапку. – Гойсы, робяты! Куды путь держитя?

– Гойсы! – отозвался Хорт. – На верх Днепра.

Старик с красным лицом кивнул и вопросил:

– Чем промышляетя?

– Татьбой, знамо, чем! – воскликнул Шишло.

На берег вышли еще два мужика, глядели сверху.

– Эт тые лишеники, якие по бортням пойшли? – вопросил краснолицый старик.

– Тые и есть, – сказал с угрозой Шишло.

– Токмо на мне шапка берёстовая, – откликнулся дед Мухояр, – а на тобе моя, мухояровая.

– Этта мухояровая?! – возмущенно вскричал Шишло, срывая рыжую шапку. – Ёна жа войлочная!

– Он Мухояр, то и шапка мухояровая, – звучно рек Хорт.

Все взгляды сошлись на его длинном лице.

– Хто мухояр? – не уразумел Шишло.

Хорт указал на деда.

– А, я уж тое слыхал, – отозвался Шишло и, оборотясь ко всем, крикнул: – Слыхали?

– Да не… етот ли ён… заморский-то дедушко? – вопросил мужик сверху.

– Ево шапка на тобе, – снова звучно, зычно заговорил Хорт. – И однодеревку вы отняли. Муку да прочую ядь. Пошто?

– А пото! – крикнул Шишло. – Борти оне зорили!

Хорт, ухватившийся за куст ивы и удерживающий тем лодку на месте, взглянул на Шишло.

– Ты зрел то? Очесами своими? Али чужими? – спросил Хорт спокойно.

– А хто? Иде?! – закричал Шишло. – Наслав, пастух, их видал.

– Што ён видал? – подал голос дед Мухояр. – Токмо як мы плыли.

– Э! Не мутитя воду-то! – крикнул Шишло. – Такова сто годов не бысть, чтобы борти наши зорили. Не ходить чужой люд по дебри нашенской. И потом в лукошке-то мёд и бысть.

– Твой? – прошал Хорт.

Шишло выкатил голубоватые свои глаза в рыжих ресницах.

– А чей жа?!

– Точно – пчелиный. Пчёлы тот мёд сбирали. Нет разве? – прошал Хорт.

– Ты зубы-то не заговаривай! Тама и на древе вырез мой – око. А ты хто такой есть? Откудова взялся-то?

– Эй, Шишло, – послышался оклик сверху. – Мрежу-то не опущай, оны в нее и уловяцца!

Хорт выпустил куст и начал грести. Мальчик тоже. Дед Мухояр сидел в лодке, глядел уже только одним глазом, другой совсем заплыл, закрылся. Хорт правил к лодке. Шишло его ждал. А парень веслом подгребал, чтобы не сносило, а потом погнал лодку к берегу, та ткнулась в песок носом.

А однодеревка Чубарого прижалась бортом к той лодке. Хорт вытянул длань и велел своим гласом, как бы пущенным в рог берестяный:

– Шапку дай.

Шишло опешил.

– Чиво?.. – Он оглянулся на тот берег, ища поддержки у своего товарища Ягныша.

Но Ягныш безмолствовал.

– Не по тобе шапка-то, – сказал Хорт и вдруг встал, нагнулся и сорвал рыжую шапку с головы Шишло, тот и не успел уклониться.

– А! Нет!.. Но погляди-ко!.. Ах ты!.. – Шишло подыскивал ругательство, но ничего на ум не шло.

И он вращал светлыми глазами.

– То шапка русальца, – молвил Хорт, отдавая ее деду Мухояру, но тот не стал ее надевать сразу, а принялся полоскать в реке.

Хорт выгребал против течения, подмяв мрежу. Шишло душили ругательства, но ни одного вымолвить он не мог, даже рванул рубаху, пытаясь освободиться от чего-то, какого-то морока, какой-то тяжести.

Мальчик тоже греб и поглядывал через плечо, что там поделывают рыбари. А они все оставались на своих местах: Шишло с парнем в лодке у берега, остальные на другом берегу. И все молча глядели на уплывающих.

– Слухай, мил человече! – уже издали закричал красноликий старик. – А ты не с Немыкарей сам?.. Не с Арефина кудесник-от?

Хорт не отвечал, греб равномерно и греб. А мальчик и не подивился прошанию того старика с опаленным солнцем лицом. И до Вержавска докатился слух об этом человеке… не человеке… Он зыркнул через плечо на Хорта. Дед Мухояр Улей все полоскал шапку, хмурил седые брови. Плескалась вода у боков однодеревки, где-то уже настраивались журавлиные гусли.

И мальчик даже голову задрал и посмотрел вверх, не видать ли там зрячие персты того гусляра Ермилы? Ермилы Луча с озера Ельши?

Ведь токмо в былине кудесы те и ладны. В былине-забобоне.

6

И река уводила их дальше, выше в лугах, и дубравах, и борах. Весей по берегам уже не попадалось совсем. Дикие берега тянулись, нехоженые. Только птицы большие в травах расхаживали да в водах плавали, цапли, журавли, гуси. В вышине кружили черно-бурые беркуты, иногда они кувыркались в воздухе, сверкая золотыми затылками. То и дело люди в однодеревке вспугивали косуль и оленей, а то и застигали переплывающего через Днепр лося. Мухояр говорил, как и Спиридон когда-то на Гобзе, что лося бы надо добыть, но и сам себе отвечал, что куда такую гору мяса? Из оружия в однодеревке у Хорта было копье, были лук и стрелы, ну еще и топор, конечно, нож. Рыбу им есть уже надоело, и печеную в глине, и вареную с крапивой и крупой. Мухояр предлагал поохотиться на диких коз. Однажды он сказал, что снова пойдет поищет ишем[319]. И самим есть, и жертву медовую свершать. В этих местах уж борти точно ничьи, Велесовы токмо… Хорт не возражал. Спиридону не хотелось оставаться с волхвом, он боялся взгляда его серых с зелеными точками глаз, дед как будто сам об этом догадался и позвал мальчика с собой. Но сперва он смастерил снова из бересты два вместительных туеска. Взял топор Хорта, веревку, и они пошли.

Дед на луговине остановился и втянул носом маревый цветочный дух, посмотрел на Спиридона из-под верхних век. Глаз его, заплывший от удара, уже открылся, лишь слабое синее пятно еще осталось.

– Чуешь? – вопросил дед. – Тута ихняя па-а-жить…

Дальше дед вот что содеял: высмотрел пчелу, не боясь укуса, схватил ее, сунул в зад длинную травину да велел мальчику следить за ней, и сам смотрел, и быстро они по-шли за той хвостатой пчелой. И она их вела, летела среди трав и цветов, потом среди елей и берез, над муравейником, дальше над выворотнем, над сырой яминой, дальше и дальше в глубь леса. Мальчик почти бежал, глядя на нее, однажды ударился крепко о сук, продолжил путь, потирая ушибленный лоб… и потерял пчелу. Да дед ее узрел, указал толстым потрескавшимся перстом. Но на небольшой полянке среди леса они ее потеряли. Озирались. Дед глядел на деревья и вдруг направился прямиком к большой осине, осмотрел ее, стукнул обухом топора по стволу, приложился к осине здоровым ухом. Снова ударил, послушал и, оглянувшись на Спиридона, кивнул. Еще раз внимательно осмотрел ствол и наконец заметил дупло под развилкой. Увидел его и мальчик. Дед тут же достал кресало и кремень, сорвал бересту, мох и приготовил трут, начал высекать искру. Трут затлевший он вздул, наломал сухих веточек, и огонек занялся. Потом он указал на гнилушку, и мальчик выломал ее и притащил к костерку. Дед привязал к концу веревки короткий кусок дерева и закинул его с третьего раза за развилку, спустил тот кусок и взял его в руки, отвязал, себя той веревкой привязал за пояс, а свободный конец сунул в руки мальчику и велел обвернуть его вокруг ствола молодой березки, но не затягивать, а выбирать слабину, и все. После того он скинул лапти, размотал онучи, сунул топор за пояс, взял чадящую гнилушку и полез на осину.

– Слабину-то… ага!.. – напомнил он.

И мальчик старательно тянул веревку. А дед лез вверх, благо старая осина была ветвистая, за те крепкие ветви он и цеплялся, на них и становился босыми толстыми корявыми ногами. К поясу у него были прицеплены туеса. И вот он уже достиг большой развилки осины, устроился на суку, отдышался. Пчелы из дупла вылетали и вились вокруг его рыжей шапки. Дед водил у бороды чадящей гнилушкой, морщился от дыма, кашлял. Потом достал топор и начал рубить, расширять дупло. Тут уже из борти вылетело целое облачко пчел. Дед крикнул, чтобы мальчик еще положил в костер гнилушек. Мальчик то и содеял. Густой дым повалил на осину, ветвясь каким-то призрачным чудным древом. Старик снова застучал топором, а потом подставил один туесок и топором же выворотил в него содержимое борти. Хватило и одного туеска. Дед велел мальчику бросить совсем веревку, выбрал ее к себе, привязал туесок и спустил ему. Мальчик схватил туесок. В лицо ему пахнуло медовым духом. Да тут же и пчела в руку жахнула. Мальчик вскрикнул. Дед смотрел на него сверху.

– В дымину подь, – сказал он.

И мальчик быстрее вернулся к густо дымящему костру, расчесывая укус. Да все же еще две пчелы успели вогнать в него свои жала, одна в плечо, другая прямо в шею. Мальчик торнулся прямо в дым, крутился в нем как уж. А деду хоть бы хны. Он спустился, стащил веревку, скрутил ее, подошел к костру.

– Дай-ко, – сказал и толстыми своими пальцами взялся за шею мальчика, отыскал укус и ногтями вынул жало. А два других жала не нашел.

В его бороде запутались пчелы. Мальчик со страхом смотрел на них. А дед пятерней вычесывал их и отпускал на волю. И те его не кусали. «Неужли ни одна не кусила?!» – хотел воскликнуть мальчик.

Дед глядел из-под верхних тяжелых век на мальчика, на туесок. Чувствовалось, что ему по сердцу и этот дым, и жужжание пчел, и аромат медовый из туеска берестяного. И он сейчас полностью совпадал со своим прозвищем Улей. Но и Мухояр прозвище. А имя?

– Тута мы заместо воеводы косматого, – проговорил он. – Его-то пчелы данники… У косматого девять песен, и все про мед…

Но мальчику было не до песен медвежьих, укусы ныли и чесались.

– Более не надоть? – прошал дед. – Оного туеса и хватит?

Мальчик так замотал головой, что чуть не свернул себе шею. Дед усмехался.

– Ничё, здравее будешь… Ну, пойшли. Так-то и сам бортничать исхытришься. Тама, на верху Оковского лесу, поди, много бортей. Ишем так и течет по стволам да в реки переливается… В одну – на закат, в другую – на восход, а в иную – на полдень. Изольем и мы сыту, жертву медовую в студенец. Истобку срубим да и станем жить. А, малый? На верху-то всего мира?

И они пошли назад. Спиридон глядел на деда с удивлением: надо же, ведь старый, а как на ту осину-то взлез, аки зверь цепкий. Много-то сил у деда Мухояра. Хорт чудной, и этот ему под стать.

Хорт на Днепре спал, укрывшись под дерюгой от солнца. На берег наполовину была вытащена однодеревка. На песке лежали заготовленные дрова. А в ямке и трут с наломанными тонкими веточками. Дед высек искру и запалил костер, а потом уже умыл лицо, ставшее коричневым, как кора от солнца, вымыл липкие руки. Спиридон скинул одёжу и бросился в воды Днепра, чтобы и жар сбить, и унять зуд укусов. Хорт смотрел то на него, то на деда, поглаживая волнистую бороду.

Дед и Хорт готовили медовую жертву. Стояли возле огня, заставив и мальчика встать рядом. И молчали. Как будто слушали тихую течь Днепра и птиц, вяло пересвистывавшихся в кустах. Потом Хорт рек своим берестяным гласом:

– Господине Велесе, те поклоняемся! Дажь пропитание на пути! И Перуне, тобе кланяемся: больма футрину[320] отврати. И веди ны Хорс с утра и до вечера! А недруга уводи в сторону, в дебрь и болотину, пущай туне[321] ходить.

И дед Мухояр подавал Хорту чашку с разведенным водой медом, тот окунал пальцы и кропил на огонь, говоря:

– Мёду Велесу! Мёду Перуну! Мёду Хорсу! Врата да отворитя!

Оставшуюся сыту испили сами, сперва Хорт, потом дед Мухояр, а последним Спиридон.

Вечер уже наступил, но решили еще проплыть, по прохладе. Все положили в однодеревку, столкнули ее с песчаной косы да и поплыли вверх по течению.

У мальчика уже все тело горело, растекся яд пчелиный… Кому мёдовая жертва, а кому боль и мука. И он уже и грести не хотел. Дед взял у него весло. Спиридона бил озноб. Он даже в милоть закутался. Сидел, смотрел, и глаза его были горячие и огромные. А всего-то три пчелки и ужалили. А ну ежели рой нападет? Страшно и помыслить.

Солнца жар поутих, от воды веяло прохладой, живее подавали голоса птицы, всплескивались рыбины, а мальчика всего трясло.

И случившееся позже он как-то вяло воспринял будто снившееся. Вдруг на повороте узрели косулю, она как раз в воду вошла, готовясь плыть, да еще не поплыла, стояла, раздувая ноздри, шевелила большими ушами и тут увидела однодеревку с людьми. Да Хорт-то, знать, узрел ее ранее и успел схватить лук, наложить стрелу с орлиным пером, и как она дернулась прочь, кинулась назад, на берег, то он и отпустил ту стрелу, и она полетела, запела и вошла в шею гибкой косули сзади, но она еще прыгнула на обрывчик, заработала тонкими сильными ногами, роя копытами глину. А Хорт уже другую стрелу напустил, да снова попал в шею, дед выгреб к берегу. Хорт соскочил на землю, уже бросив лук и схватив копье. А косуля все ж таки одолела обрывчик, оставляя красные пятна на глине и сипло хоркая, и скрылась. Хорт легко вскарабкался наверх и бросился за ней. Дед с мальчиком ждали. Мальчика колотило. И ему даже блазнилось, что то на него охота и шла, его и подшибли стрелы Хорта… не Хорта… а чьи-то еще, небесных охотников, может, того Велеса али Перуна…

И Хорта не было довольно долго. Дед уже вылез на берег, вытащил нос однодеревки, похаживал, оглядывая место… Да и стал стойбище готовить, для костра ямку рыть, рубить сухие кусты. Вроде удобное было место, плоское, в травах. Он вырубал жерди для вежи.

А тут и Хорт вернулся, и тащил он по земле за ноги убитую косулю. Сразу у воды начал ее свежевать, вспарывать брюхо. Дед костер запалил и помогал ему. Пахло дымом ивовым, горьковатым, и свежей кровью, потрохами. Дед уже насаживал куски мяса на толстые пруты и клал их на рогульки над костром. Мальчику велел пруты поворачивать. Сычонку было все равно. Есть он совсем не хотел. Трясся, жался к костру. Но то был жар нутряный, а не хлад. И наконец дед отослал его в вежу на свежую постель из тростника. Мальчик лег, укрывшись милотью, что была у Хорта. И никак не мог ни согреться, ни заснуть. А снаружи пахло жареным мясом, трещал костер, раздавались плески на реке. Что-то рек дед, что-то Хорт.

Спиридону все мнилось, что это его подстрелили.

И ладно хоть не поджаривают на горьком костре…

7

Всю ночь ему длинный и высокий-высокий узенький мост над черной рекой виделся, и по тому мосту бегали настоящие черти, крошечные, потому что зрел это все он откуда-то издалека. И вот те черные черти бегали толпами по мосту, сталкивались, падали вниз, а кто и хватался за перила или за хвост другого черта и так висел, раскачиваясь, пытаясь выбраться… и падал, летел к черной реке и наконец плюхался, исчезал или плыл куда-то, не разобрать уже было; а те черти наверху все бегали, мельтешили.

А очнулся Спиридон весь мокрый от пота, но – здравый. И то было ясное утро. Пели птицы. Мирно текла вода мимо берегов в тростниках, ивах, малиновом пожарнике. Хорт с Мухояром еще спали. И он один ходил по берегу, умывался, трогал укусы пчел, смотрел, как плещется рыба. А потом почуял запах жареного мяса, заглянул в котел и увидал куски дикой козы, не удержался и начал рвать молодыми зубами холодное закопченное вкусное мясо… Наелся, напился холодного травяного отвара, утер губы.

И тут ему самому захотелось запеть, а не воображать – или слушать? – напев Ермилы из Лучина-городка. И он даже замекал, как ягненок: «Мбе… мбе-э-э…»

Тут же и перестал, пугливо озираясь на вежу, в которой храпели дед и волхв.

Да как будто его попытку и подхватили сейчас же далекие гусли журавлиные, запели гортанно-звонко, отчаянно. А к чему печаловаться? Утро ясное встает над великими лесами, полными птиц и зверей. Утро само как братина[322] с холодной и чистой водой. Не это ли родник? Не из него ли Днепр изливается да Двина с Волгою?

Но… речь-то так и запечатана, уста не размыкаются… Да и размыкаются, но что толку-то? Нет слов. Хотя они – вот, вокруг роятся, бурлят рыбинами в Днепре, свистят птицами в тростниках, горят зарей на макушках елей на взгорке, что виден на другом берегу.

Спиридон к себе прислушивался, даже руку к груди приложил, чтобы почувствовать это рождение слов… И они там роились, роились, как пчелы в борти, тихо зудели, жужжали – а никак не могли вырваться на волю.

Никак.

Мальчик сник.

Какая притча выходит, целое сказание речное. И все из-за того, что он – немко. Немко, Сычонок… И вздумалось ему добраться до волхва, кудесника. И ведь получилось. Как это так все вышло? Из мелкой какой-то крошки, из какого-то зернышка, что ли. Такую притчу он и слышал от мниха Леонтия, о горчичном зерне. Он ее запомнил.

«Иную притчу предложил Он им, говоря: Царство Небесное подобно зерну горчичному, которое человек взял и посеял на поле своем, которое, хотя меньше всех семян, но, когда вырастет, бывает больше всех злаков и становится деревом, так что прилетают птицы небесные и укрываются в ветвях его».

И вот что-то и выходит такое у него, у отрока из Вержавска! Из его горчичного зерна вона кой путь разрастается, точно древо, хоть бы и эта река, Днепр.

А ежели и Ермила Луч о том поет, то и другие сказители и гусляры будут петь, ровно те птицы небесные?

В это чистое светозарное утро Спиридону особенно внятно слышались гусли Ермилы. Не журавлиные кличи, нет. А настоящие струны, гудящие, рождающие волны вокруг и в сердце.

Если когда он и сомневался в забобоне, умышленной дедом Мухояром, то токмо не теперь. Теперь он чуял силу в себе и радость ожидания. Было у него предчувствие, что забобона та свершится. И достигнут они колодезя, откуда все три реки исходят. Разве бег трех великих рек из одного родника не чудо?.. Верно, чудо. Значит, и с ним чудо случится… Али не случится?

Полюбил Спиридон словеса мнихов в Смядынском монастыре о Слове. И просил Луку то писать на земле. Лука и писал:

Въ нача́лѢ бѢ́ сло́во, и сло́во бѢ́ къ Бо́гу, и Бо́гъ бѢ́ сло́во.

Се́й бѢ́ искони́ къ Бо́гу.

Вся́ тѢ́мъ бы́ша, и безъ него́ ничто́же бы́сть, е́же бы́сть[323].

И продолжение там было: «Въ то́мъ живо́тъ бѣ́, и живо́тъ бѣ́ свѣ́тъ человѣ́комъ. И свѣ́тъ во тмѣ́ свѣ́тится, и тма́ его́ не объя́тъ»[324].

Это Слово было как Утро, ясное, прозрачное, чистое. Как свет зари, что катится волнами по травам и кронам, по рекам и озерам. Оно тоже было подобно тому горчичному зерну. Ведь заря всегда из узенькой полоски разгорается, а если бы повыше куда залезть, то и самую первую крупицу света узреть можно на востоке.

И только что все было тихо, как тут же подают голоса птицы. Хотя и ночью птицы кликают. Да то крики скорее тишины. Крикнет – и молчит, будто испугавшись. И вся ночь еще молчаливее кажется. А на рассвете голоса уже крепнут безбоязненно. Поют на разные голоса птицы, кузнечики, пчелы, мухи… И токмо Спиридона, сына Васильева из Вержавска, Господь лишил речи. Господь али кто?..

Мальчик этого не ведал. Представления о Христе у него были смутные. Ходил этот Христос по далекой земле в восточной стороне, откуда и Арефа тот явился, говорил Христос разные притчи, кого-то даже исцелял, а потом был схвачен и прибит ко кресту на горе, там и помер, но после ожил и полетел аки бабочка на небеса. Аще он бог бысть, то яко позволил приколотить себя гвоздями-то?

Нет, сейчас боги Хорта и Мухояра казались ему ближе, и понятнее, и сильнее. Их-то никто не распинал. Токмо, правда, рушат ихние капища…

А может, Христос тот и бысть подобен Хорту? Волхва такожде чаяли прибить не прибить, а наказать за речи о богах, ошейник с серебряными шипами наложить, а после и пожечь совсем на дровах.

Как все то свершается?.. Течет, будто река, – не остановишь. Одно, другое… Шаг за шагом, и что-то открывается. То Чубарого встретил, то Луку, Леонтия, Стефана Ореха и всю братию.

И вон куды забрался. Почти уж на верх Днепра. И будет ли ему целение? Свершится ли олафа? Как узнать?

В веже один храп прервался. Кто-то заворочался, и скоро показалась всклокоченная борода Мухояра. Дед, кряхтя, вылезал наружу.

Сейчас умоется и будет творить молитву Хорсу.

А Спиридон и не ведал, кому молиться, кого просить: напои меня речью… Да и так ею напитан. А дай той речи петь и звенеть, стучать, яко каменья, волноватися, яко травы под ветром, журчать ручьем, кликать птицами и шуметь огнем в горниле.

Ни мнихи в Смядыни, ни волхв на роднике в Арефине – никто не освободил его от молчания.

И чуял Спиридон себя заколдованным.

8

Однодеревка далекого смольнянина Чубарого поднималась выше и выше, проникая с каждым днем все глубже в Оковский лес. И Днепр делался теснее, мельче, прозрачнее. Теперь уже во многих местах можно было перейти его с берега на берег, хотя попадались и глубокие виры. Кругом вставали стены великого Оковского леса. Дубов здесь было мало, а больше огромных елей, сосен, берез. Звери то и дело выходили к путникам и не убегали сразу, а стояли и пытливо глядели, и в выпуклых их коричневых и черных глазах не видно было ни капли страха. Последняя весь, в которой им удалось раздобыть соли и муки, осталась далеко позади.

В той веси на высоком угоре над Днепром Хорт и Мухояр свершили обряд сожжения умершего. Тот человек, старик, уже доживал последние мгновения, егда они причалили к берегу под угором. Мухояр с Хортом хотели выменять пойманную рыбу и шкуру дикой козы на соль и муку. Да жители как-то враз признали в них радетелей древлей веры. И прошали их дождать нави одного старца Бахаря Правотарха. И Хорт с Мухояром согласились. Да и немного ждать пришлось: к утру старец тот помер. Мухояр распоряжался мужиками и бабами той веси, наказывал, что деять: какие дрова на костер ладить, какие горшки нести, что класть подле умершего. Да они и сами то помнили, но с видимой готовностью подчинялись. Хотя и высоко они жили на Днепре, далёко от крестившегося уже сто с лишком лет назад Смоленска, но и сюда к ним доходили священники-крестители со дружинниками, по Днепру и взошли, держа путь не для-ради этого, а по иным делам, к волоку на Вазузу, а по ней и в Волгу. И крестились, а по старине жить продолжали, мертвецов сожигали, тризну чинили, купальские костры палили. А там снова смольняне нагрянули, и гриди плетьми-то их поучили, капище Велесово порубили, разворотили, Бахарю Правотарху бороду выдрали, он травник бысть да облака зазывал на дождь али, наоборот, прогонял на вёдро, кобь творил – последний волхв в дебри той бысть. Ну и по боязни перестали мертвецов сожигать, а праздники играли с оглядкой с угора-то: не видать тама ладьи княжеской?

Эти все речи услыхал потом Спиридон на тризне.

Сожгли его уже под ночь.

Положили на носилки, укрыли полотном льняным, венками те носилки украсили да и двинулись к березовому лесу. Там на опушке у них керсты и бысть. А старика Бахаря Правотарха пронесли подалее, чтобы с реки не видать того сожигания, ежели вдруг ладья да объявится. И за лесом была налажена целая гора сухого хвороста и дров дубовых, чистых.

Но огнь не сразу добыли. Можно было высечь кремнем и кресалом, да огнь давно не обновлялся во всей этой веси, старый был огонь, необытный[325]. И жители попросили Мухояра и Хорта содеять новый. И Мухояр им указывал срубить стояк для двух бревен, как на горе Перуновой, одно бревно с лункой посередине положили, а другое, поменьше, вертикально поставили и концом в ту лунку и всунули да начали, взявшись с двух сторон за веревку, крутить то бревнышко с кликами: «Сварожиче! Сварожиче!» А Хорт трубным своим берестяным гласом воспевал: «Очищается! Очищается!» Мужики снова: «Сварожиче! Сварожиче!» Хорт: «Чрез пламя будет извечным! Чрез пламя достанет солнца!» Мужики: «Сварожиче! Сварожиче!» И дергали веревку, все быстрее заставляя бревнышко вращаться, пока лунка та не задымилась, тут же Мухояр над нею склонился с клоком мха, начал раздувать, и вот огонек появился, и все нестройно закричали: «Сварожиче!.. Сварожиче!»

Огонь разошелся по палкам смоляным в руках у мужиков. Они подступили к груде дров, на которой уже лежал тот Бахарь Правотарх, укрытый полотнищем.

Хорт встал у него в головах и громко, с какой-то страшной силой, от которой у всех, наверное, мурашки побежали по телу, как у Спиридона, запел:

Ввысь путями проторенными,

Теми путями отцов и дедов,

Да в пламени чистом,

В вырий ясный с цветами,

С цветами да травами,

Птицами, водами,

Поднимись, Бахарь!

Огнь восточный!

Огнь Сварожиче!

Подхвати Бахаря!

Туды, в выси

С этой крады[326]!

Да там на конях

Помчат его деды

Прямо в вырий.

По полям тем небесным,

По лесам тем дивным,

К солнцу, к звездам.

А где будет речка,

Плыть на месяце

Славному Бахарю Правотарху.

И Мухояр принимал горшки и бил их друг о друга подле покойника. Сыпал на него пшено, в ногах лил мед. Ветер трепал бороду Хорта, а у Мухояра она была литая, тяжелая, не шелохнется. Закатное солнце освещало кострище, Бахаря Правотарха под полотном, березы, и стволы берез были розовы и уже как будто небесны, вот словно вырий боги и низвели сюда, на эту рощу позади веси на Днепре. И где-то за Днепром заскрежетали небесные гусли, запели журавли. Этому Бахарю и люди, и птицы пели.

И вот Хорт сделал знак Мухояру, а тот махнул мужикам, и те с разных сторон подпалили краду. И Хорт затрубил:

Сварожиче спереди на благо и сзади!

Сварожиче снизу жги на благо и сверху!

Да обнимется с огнем Бахарь Правотарх!

И целиком его примет Перун,

Примет Велес, примет Хорс,

Ничего не отринут!

Сварожичу наш поклон и слава!

Огонь с треском занимался повсюду, как будто лопалась перезревшая скорлупа гигантского ореха. И носилки с Бахарем Правотархом обнимали огненные тонкие руки или лепестки. Хорт трубил:

Праотцам наш поклон и слава!

Прадедам поклон и слава!

Отцы! Поклон жизненной силе!

Поклон вашему соку!

Вашей ярости!

Непрощению вашему!

И милости!

Мы же здесь живые!

Бахаря Правотарха к вам отправляем!

Да не прогневайтесь.

Костер уже пылал с яростью, пламя гудело, пожирая сухие дрова, обнимая Бахаря тело. И на лицах светились рдяные знаки, казалось, сейчас и власы, бороды вспыхнут. Люди чуть отступали, иные прикрывались рукой, как бы успокаивая пламя, отворачивая его. И Спиридон мыслил, что так-то хоронить лепше, нежели засовывать покойника во сыру землю. Пламя-то лепше, чище, красивее…

И уже в сумерках начались поминки; прямо тут же, на траве, подле чадящего костра, расстелили рушники, наставили на них корчаг с питьем, разложили хлебы, кашу в мисках, мясо, рыбу, и первому поднесли чашу с брагой Хорту, потом Мухояру, и тогда уже все начали есть и пить. Спиридон тоже отпробовал и браги, и кушаний этих. Слушал разговоры о Бахаре Правотархе, о том, как он излечивал мужиков и баб да ребят малых, а еще умел сказки сказывать, потому его и звали так-то: Бахарь.

И как над лесом появился месяц, Спиридон и вспомнил пение Хорта про небесное плавание того Бахаря, и он уже не мог оторвать взгляда от этой однодеревки сияющей…

А утром они и сами отплыли, не по небесной реке пока, а по Днепру. И дали им с собой муки, сала, а Хорту еще подарили хорошо выделанную овчинную безрукавку, расшитую красными травами и желтыми птицами. Не хотели и отпущать, мол, живите с нами да будем молиться, как прадеды, и где-нибудь укромное капище содеем. Больно глас и вид Хорта им пришлись по сердцу. Но Хорт с благодарностью отказался, говоря, что у них другое назнаменование[327]. А какое именно, не молвил.

Мухояра на тризне мужики и ребята тоже пытали, мол, куды вы и зачем? Так он баил потом на лодке. Да дед так и не сознался. А сам выманивал про верх Днепра, про колодезь трех рек. И баили ему, что точно, есть колодезь, есть!

Есть!

…И оттудова те три реки и стекают. Да сам никто не видал, а только от дедов-прадедов слыхали. И этот колодезь, как цвет папоротника, не всем и не всегда открывается. Но зато у счастливца враз все болячки проходят, коли изопьет он из того колодезя водицы, а то и окунется в нем по самую макушку. У старого глаза деются как у птицы сокола. Расслабленный начинает гнуть подковы. Бесплодная рожает, и все такое.

Спиридон слушал речь Мухояра во все уши, как говорится. Значит, правда? И неспроста все было? Ведь сколько уже дней и ночей они на Днепре, и чаяния Спиридона – то лед, то пламень. И все чаще лед и есть. А тут вдруг все растаяло. Будто они приблизились к какому-то великому жару, хоть и к солнцу самому… И так бы и вспыхнуть на огне том, аки Бахарь, да возвернуться другим, сильным, ладным, с речью под языком. И тогда бы Спиридон спел мужикам и бабам да девкам с ребятами в Вержавске такую былину-забобону, что и Ермила Луч бы подивился. Спиридон даже тихонько засмеялся, представив лица вержавских, а пуще всего светлое полноватое лицо мамы Василисы да конопатое личико Светохны… Но и смуглое лицо Гостены ему тут же вспомнилось… И он не мог решить, для кого больше ему хочется спеть, для Светохны али для Гостены.

Прошли они мимо речки, что уводила на волок, по рассказам жителей той веси, где сожгли Бахаря. Там где-то на этой речке повыше была еще одна весь, жители коей и таскали грузы и ладьи на Вазузу, чтоб те доплыли до Волги, уходящей к восходу и дивным заморским градам, откуда и тот давний Арефа Вертоградарь[328], как его называл сам с собою Сычонок, изошел. И Спиридону вдруг так захотелось по ней и пойти и увидать ту небесную Волгу и дальние грады, моря.

Но Хорт неукоснительно выгребал на самый верх Днепра. Иной раз им уже приходилось в воду соскакивать, днище царапало по камням и пескам отмелей. Чудно то было. Большой Днепр, богатырь, превратился в какого-то призрачного младенца не младенца, а малого. И Спиридон легко перебегал его. Но все равно то и дело попадались виры, и берега расходились. Будто тот богатырь смольнянский все не хотел сдаться, смириться, раздвигал плеча, вздымал грудь.

Глаза и Хорта, и Мухояра уже были какими-то ненасытными. Они не хотели вставать на ночь, гребли или шли по отмелям до сумерек, так что у мальчика заплетались ноги, и слабели руки, и в голове мутилось. Дед как будто уже и помолодел от той воды колодезной, хоть еще и не испробовал ее. Хорт готов был скакать прыжками по реке, по омутам и отмелям, так почему-то казалось Спиридону. Ноги у него пружинили, плечи подымались, глаза так и горели, впивались в речные повороты впереди. Видно, он все-таки и сам окончательно поверил в ту забобону. И у мальчика перехватывало дыхание.

Как-то вечером дед поднялся на высокий еловый берег – а берега Днепра становились все выше и круче, словно и впрямь они достигли какой-то горной уже страны, – скрылся из виду да вдруг снова показался и махнул им, призывая подняться. Хорт медленно встал с поваленной осины, обглоданной зайцами и бобрами, глядя вверх, обернулся к мальчику, и у того сердце захолонуло: глаза Хорта и впрямь стали волчьими. Он быстро и легко побежал вверх. Мальчик не поспевал за ним, хватаясь за кусты, падая то на одно, то на другое колено. Наконец и он встал перед Мухояром позади Хорта, отдуваясь, глядя исподлобья.

Мухояр молча повел их за собой. Они вошли под своды сумрачного елового леса. Дед вел их дальше и внезапно остановился. Остановились и они. Так и стояли и молча глядели на стволы молодых елей, излучающих странный свет.

– Сребро, – наконец рек Мухояр, оглянувшись на мальчика и Хорта, и его лицо тоже было озарено этим необыкновенным серебряным светом.

Хорт молча ступил шаг, другой, пока не приблизился к тем елям, потом вытянул руку и дотронулся до ствола.

– Сребро, – рек и он, стараясь уменьшить силу своего берестяного трубного гласа.

И лицо его пламенело, и это был холодный пламень. А мальчик вспомнил, что баили в монастыре, мол, оборотень боится серебра, потому и хотели надеть на него ошейник с серебряными шипами. И почудилось: сейчас Хорт и станет самим собой, падет на четыре лапы, вздыбит шерсть на загривке и метнется резать… Но ничего не происходило. И в то же время что-то творилось со всеми ними: и с Хортом, и с дедом, да и с мальчиком. Свечение елей было дивным. И ведь солнце сюда не попадало, на эту небольшую полянку, а освещало только вершины старых коричнево-зеленых елей во мхах позади тех молодых елок. Такого мальчик никогда не видел. И думал, мол, ежели это серебро, так надо же что-то с ним подеять… срубить топором, набить мешок еловым серебром-то… Но ни Мухояр, ни Хорт ничего не предпринимали, просто стояли и глядели.

Наконец дед пошевелился, глубоко вздохнул и молвил:

– То вещба[329].

– Уйдем до ночи далее, – отозвался Хорт.

А мальчику не хотелось от тех елей серебряных уходить, но пришлось последовать за взрослыми.

И они спустились по крутому склону, цепляясь за кусты и корни, чтобы не упасть и не покатиться кубарем в Днепр. Сели в однодеревку и продолжили свой путь. Уже и не гребли, а толкались вырубленными длинными и крепкими шестами.

Солнечные знаки еще дотлевали на макушках высоких елей, которые отсюда, снизу, с реки, казались вообще великанскими, и ни Хорт, ни Мухояр не думали останавливаться. Птицы допевали свои вечерние песенки. Но вдруг солнце прорвалось через прореху в западной стене леса и осветило высокую цитадель берега в елях и березах, и мальчик первый увидел замершего там лося. Его могучая корона сияла, борода была красной. Он спокойно смотрел вниз на однодеревку и казался вырубленным из камня или крепкого дерева. Даже отсюда, снизу, он выглядел огромным и мощным. Спиридон указал на него, вытянув руку. Тогда вверх посмотрели и дед с Хортом.

– Сохатый Велеса, – проговорил дед и поклонился.

За ним то же хотел содеять и мальчик, но что-то его удержало. Он покосился на Хорта. Лицо Хорта было суровым. Он глядел на лося несмиренно. Шесты удерживали однодеревку на месте. Набегающая чистая вода пошумливала вокруг лодки, пенилась возле шестов. С пронзительной трелью пролетел над этим лесным ущельем черный дятел, и лось будто очнулся, повел тяжелой головой с раскидистой короной, неторопливо повернулся и пошел среди еловых бронзовых стволов и скрылся. Мухояр ему вослед поклонился. Хорт толкнулся шестом. Громче вода зашумела.

И они продвигались дальше, выше по лесному глубокому лабиринту. Внизу уже была ночь, а вверху, среди еловых макушек, только вечер… Но зажигались первые звезды.

И вдруг повеяло дымом. Хорт с Мухояром переглянулись.

Днепр тут вытягивался прямой дорогой, и сейчас она казалась серебряной. Дымок наносило откуда-то по этой водной живой дороге. Еще некоторое время они поднимались по реке.

Хорт повернул однодеревку к берегу и шепнул, что пойдет и посмотрит, кто там. Дед с мальчиком остались в лодке. Хорт исчез среди трав и кустов. Через некоторое время залаяла собака. Небо наливалось темной голубизной, и звезды ярче серебрились над еловыми макушками. Пахло рекой и древним лесом.

Хорт коротко взвыл, и собака тут же пугливо затявкала. Мухояр ему так же коротко ответил и взялся за шест. Они поднялись еще выше. Поперек реки лежал мост на валунах. На мосту их и ожидал Хорт. У моста была привязана небольшая легкая однодеревка, словно бы детская, на одного человека. Мухояр с мальчиком вышли на берег. Взяв кое-что из припасов и котлы, по тропинке начали подниматься на крутой берег. Снова залаяла собака. Наверху, среди древесных еловых стволов, темнела такая же фигура какого-то человека. А около него светлела собака.

Путники взошли на высокий берег, хозяин этого места отступил в сторону.

– Гойсы, человече, – молвил Мухояр, слегка кланяясь.

– Бог в помочь, – отмолвил незнакомец.

Мухояр остановился, внимательно присматриваясь к незнакомцу. Светлая собака на него зарычала, но незнакомец окоротил ее окриком:

– Не леть! То странники, аки и твой Господь.

И Спиридон вдруг испытал прилив тепла, будто щеки его коснулась родная рука.

9

Ночевать всем после трапезы в одрине было тесно, но никому не хотелось устанавливать вежу, и так и легли на полу Мухояр с Хортом, а мальчику место нашлось около печки. Разговор за едой перескакивал с одного на другое, и токмо утром они узнали, что за человек их приютил.

Жил здесь, на высоком берегу Днепра, вблизи истоков, пустынник Ефрем Дымко. По его словам, провел он в этой глуши Оковского леса семь лет. За это время отстроил себе небольшую, но ладную истобку. Лядину[330] засеял рожью, еще расчистил место для огорода. Зерно ему дали в той веси, что стояла на волоке. Людей он не видит целую зиму, весну, лето, лишь осенью заглянет иной охотник за зверем ли, пушниной, за мёдом. Власы у него были темные, длинные, а брада, распадающаяся надвое, рыжеватая, густая как мох. И большие карие глаза, как у оленя, что ли. Носил он одежу из шкур, а лысину покрывала грубо сшитая вытертая заячья шапка.

Пес у него был светлой масти, лохматый и голубоглазый, по кличке Белун.

Ефрем наварил поутру каши на костре за одриной, под навесом. Там и стол был, чурбаки для сиденья. Там и трапезничали под дождь, зарядивший еще с ночи. И слушали речь сухопарого Ефрема, дивясь, яко он, такой-то лядащий, осиливает в одиночестве лесную жизнь.

Ефрем отвечал, что помогает ему молитва, бесконечная умная Иисусова молитва. Что за молитва такая? И Ефрем ее произнес:

– Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешнаго.

Хорт с Мухояром выслушали и молча глядели на тщедушного пустынника.

– И такожде тку ее непрерывно, даже егда мыслю о другом, егда ловитвой рыбы али зверя промышляю, егда корм потребляю, – спокойно говорил тот, держа в одной руке деревянную ложку, а другой ладонью поглаживая плахи стола.

Руки у него были будто чужие, большие, загорелые, сильные. И от всего его облика исходил огромный покой. Спиридон это ясно чуял. И мыслил: ну не чудно ли? Мал как человек, а и громаден.

Ефрем уже ведал, что гости-странники его не хрестьянской веры, а держатся за старых богов, потому как пред вкушением брашна токмо он един и молился и осенял себя крестным знамением, а остальные просто молча ожидали. Лишь мальчишка и егозил, вроде и хотел присоединиться, и сдерживал себя. Но, видимо, все это Ефрема не смущало. Верно, и те охотники, что к нему заходили, не все носили тельные крестики, а кто и ожерелья из волчьих да иных звериных зубов и всякие обереги. Чем выше по Днепру, тем менее жива была вера хрестьянская. В этих лесах и вообще никакой веры не было, царил здесь зверь. А вверху плавали орлы. Спиридон увидал здесь столько зверей, сколько ему и не снилось. По ночам в лесу стоял треск от пробегающих кабанов, то и дело доносился лай косуль, а то и медвежий рык. К реке постоянно выходили лосихи с лосятами. На берегу среди трав мелькали полосатые морды барсуков. В реке плескались бобры, по островкам бегали гибкие выдры. И Мухояр баил, что тут можно забогатеть на добыче рухляди знатной. Много было белок, беспрерывно играющих и воркующих куниц, быстрых белогрудых ласок. Однажды на берегу они заметили черного тура с острыми рогами и белой полоской на спине. Сего зверя Спиридон никогда не видел прежде, токмо слышал рассказы о нем. И на склонах холмов бродили целые стада горбатых зубров. Убей пару таких, и на всю зиму мяса достанет, говорил Мухояр.

Мухояр прошал, на кого ловитву учиняет Ефрем. Тот отвечал, что на кабанов и косуль, роет для-ради того ямы.

– А куда мост-то ведёт? – прошал Хорт.

Ефрем чуть улыбнулся и отвечал:

– С брега на брег.

– А далее?

Ефрем развел своими большими руками.

– На все стороны.

– К веси якой?

– Нету тут весей. Далёко до той веси, что на волоке…

– Для-ради чего мост? – не мог уразуметь Хорт.

– Сам хожу…

– Так тут по камням легко перейти-то?

– И звери ходют, – отвечал Ефрем.

– Зве-е-ри?.. – дивился Хорт.

Ефрем просмеялся.

– Таково мое покаяние!

Хорт с Мухояром молчали, обдумывая сказанное, черпали кашу с грибами и травами. Спиридон тоже ел и думал. Глядел исподлобья на сухого Ефрема. Белун уже был накормлен и лежал неподалеку, вострил уши, будто тоже прислушивался.

– Ето якоже? – наконец спросил Мухояр, хмурясь.

Ефрем взглянул на него.

– Согрешил – покайся. Вот и аз грешный каюсь.

Ни Мухояр, ни Хорт не понимали его.

– Мост-то по весне, верно, ломает, сносит? – прошал Мухояр.

Ефрем охотно кивнул.

– А он у тобе аки новый.

– Заново наладил, – отвечал Ефрем, улыбаясь.

Вообще он был улыбчив и словоохотен. Спиридон слышал о пустынниках и однажды даже с отцом в лесу встретил одного такого старца, тот едва и слово молвил с ними. Темный бысть, колючий, аки зверь какой, барсук. Батя так-то и молвил после: «Барсук тыща лет!» А Ефрем был другим. Быстро говорил. Родинка на его щеке то и дело вздрагивала от улыбки.

– Для-ради кого? – снова прошал Хорт, узя серо-зеленые глаза.

– Да вдруг и пройдет калика перехожий, – отвечал Ефрем, показывая пальцами шагающего калику перехожего. – Да звери шастают. Белун на них и не лает уж, свыкся. А как человек возникнет, то и глас подаёть, то ему в диковину. И на волков лает, с ними не смирился.

Пес, будто вняв той речи, удовлетворенно зевнул.

Но и Хорт, и Мухояр так и не могли уразуметь вполне, ради чего этот Ефрем так труждается. А Спиридон что-то понимал немного. В Смядынском монастыре у иных были покаяния: Леонтий должен был три раза посреди ночи проснуться и прочесть молитву, за какой-то грех ему такой урок учинился, и он так попривык, что без побудки, сам просыпался. И его игра на колоколах бысть не токмо желанием да умением, но и тоже покаянием. Играть-то он любил, а вот подымать свои тяжелые телеса на колокольню – нет. У Феодора тоже было покаяние: чистить конюшню. Такоже и у других. «Ибо все грешны».

Выходит, вина некая была и на Ефреме. И он то и молвил в конце концов, дабы избавить Хорта с Мухояром от мучений неведения, мол, вина на мне есть, вот чтобы избыть ее, мост и налаживаю.

– И что же, – молвил на то Мухояр, глядя из-под верхних тяжелых век на быстрого смуглого Ефрема, – ежели все станут ладить мосты никуды из никуды? На ком вина-то?

Дед даже просмеялся от такой мысли. А Спиридон вдруг попомнил свой сон от яда пчелиного про высокий и длинный узкий мост с чертями и пугливо зыркнул на Ефрема: а ну как разгадает святой отец, какие мосты-то ему блазнятся?

На длинном лице Хорта тоже появилась улыбка, холодная, как обычно, вот будто прозрачная льдинка проплыла. И сквозь нее глянули серые глаза с зеленцою. Спиридону всегда не по себе деялось от той улыбки Хорта. А Ефрем Дымко в ответ тепло улыбался и отвечал, что мостов-то на Руси и не хватает, много речек, ручьев, мокрых мест… Иноземцы вон Русь называют Гардарикой, сиречь Страной Градов, а то будет Страна Мостов.

– И так-то оно и надобно учинить, – говорил Ефрем мечетно[331]. – И то будет земля истинно руськая, земля мостов и храмов. Такие-то мосты все соединят, брега и сердца человеков.

– Вона яко баишь… – пробормотал Мухояр. – Смутно.

– А чего смутно? – вскинул брови Ефрем. – Сказано: «Обратитесь каждый от злого пути своего и исправьте пути ваши и поступки ваши»[332]. То и есть покаяние, али мост. По тому мосту и восходит человек.

– Куды?

– Ко Господу. Иные покаянные паломничества свершают, – сказал Ефрем. – В святые места шагают, в Кыёв, в Цареград али Ерусалим. Паломники, калики перехожие.

Хорт усмехнулся прозрачно и холодно.

– Кыёв-то святый?

Ефрем охотно кивнул.

– Да. Осе яко Печерский монастырь. Как раз на правом бреге Днепра и стоит, – заметил Ефрем, кивая на Днепр внизу. – Токмо там Днепр ох и широк, и раздолен аки море. В пещерах тех благие мнихи жили: Антоний, Феодосий, теперь отошедшие ко Господу покоятся с миром. Свято место и есть. А оттуда путь ко Цареграду, а там на Ерусалим. И калики перехожие тянутся… вот якоже и вы. Куда-то путь держите? – вопросил Ефрем, быстро оглядывая их лица.

Мухояр нахмурился и поглядел искоса на Хорта.

– Идем… – нехотя отозвался Хорт.

– А там же ничего и нету, – сказал Ефрем, разводя большими руками. – Лес да болото.

– Да яко? – вопросил Мухояр. – А гора Валдай? С няё-то три реки падають? Днепр, – начал он перечислять, загибая свои крупные потрескавшиеся пальцы, – после Волга… и тая Двина.

Хорт внимательно смотрел на Ефрема, пегие брови его напряженно прямились, по лбу шли морщинки.

– А и нету никакой горы, – отвечал Ефрем. – Совсем нету. Слыхал и аз об ней. А не увидал.

– Ты ходил туды? – спросил Хорт.

– Всюду хаживал, – ответил Ефрем. – До кончания Днепра хаживал. Уж близко.

– И… что? – прошал Хорт.

– Да ничего, – отвечал Ефрем, снова разводя руками. – Болото и есть токмо.

– Болото?! – вопросил Мухояр, взглядывая на него яростно из-под верхних век.

– Да.

– А родник? Студенец? Крынка? Колодезь? – вопрошал, распаляясь, Мухояр.

На щеках Хорта даже алые пятнышки проступили, сквозь лед-то усмешки, которою он желал, видно, спрятать свое беспокойство.

– Нету, – сказал Ефрем. – Прямо из болота и зачинается Днепр.

– Брешешь!.. – не удержался Мухояр, сжимая кулаки.

Ефрем вздохнул, качая головой.

– Пошто?

– Ты ведь затем и поставил здесь свое укрывище, – молвил Хорт, не спускавший глаз с Ефрема.

– Зачем?

– Дабы казание[333] свершать свое на воду, – сказал Хорт. – Кобь творишь свою хрестьянскую.

Ефрем смотрел на него сперва удивленно, потом уже спокойно, постукивал сильными пальцами по плахе стола, как бы наигрывая…

– Кораблице молитвы я пускаю и отсюда, – сказал он. – На каждой заре утренней и вечерней. И плывет ко Смоленску, там и далее, на Ршу[334] и паки далее – ко самому ко Кыёву, ко братии печерской.

– А по Волге? Двине? – прошал Хорт громовым своим гласом.

Ефрем испытующе глядел на него.

– Для-ради того надобно паки студенец тот сыскать, – отвечал Ефрем.

– И ты искал? – не отступал Хорт.

Ефрем молчал, уже не улыбался.

– Искал?

И Ефрем кивнул.

– Я же баил! – воскликнул разгоряченно дед Мухояр.

– Ведаешь, иде он?

Ефрем покачал головой.

– Ни, не сыскал…

– А из веси ближайшей нам сказывали: есть, – проговорил твердо Хорт.

– Лжа то, байка… забобона… Прелесть[335]. Ни горы, ни родника. Кругом болота страшенныя, топи. Раз и аз, грешный, погряз во трясине той, аки во грехах. И ежели б не Белун, то совсем пропал.

Пес, услыхав свое имя, ударил хвостом по мокрой земле. Лежал он под дверью одрины, над коей нависала крыша. Хотя дождь все равно мочил его шерсть. Но то бысть теплый дождь.

– …Но коли нету горы, – проговорил медленно Хорт, – яко те реки велии истекают да и бегут? И брега Днепра все выше и круче.

– Оно, может, и выше всё, а горы нету, – сказал Ефрем уже с улыбкой.

– А толковали, што тот студенец блуждает, – сказал скрипуче Мухояр.

– Тогда и гора та ходит? – с улыбкой прошал Ефрем, и родинка на его щеке двигалась, как та гора.

Молчали.

Дождь шелестел по навесу. Костер дымил. Сидеть здесь хорошо было. Кашу с грибами и травами они всю съели, а в питье Ефрем им поставил мёду. Мухояр тот мёд сразу опробовал, почмокал, определил:

– Липовый.

Ефрем кивнул.

– Есть в липах борть, аз яё не зорю, не все беру, оставляю пчелкам на прокорм. Не чини живота лихованье пчелам, и оне тебе отдарят. Божии создания. Кто нам свечи-то поставляет? Пчёлы. То знак и веление всем заменить жертву кровавую жертвой восковой. Воск-то от пламени горяч аки кровь.

– То малая жертва, – сказал Хорт. – А есть жертва большая. Ежли бог велий, то и жертва велия. А твой-то бог, выходит, мал, будто свечка восковая?

Ефрем кивнул:

– Та свеча весь аер[336] озарила от края и до края, всю землю и самые небеса. Сказано: «Я́ко ты просвеща́еши свети́лник мой, Го́споди, и Госпо́дь просвети́ть ми тму мою́»[337].

– А в истобке в трескун, в стужу лучину жжешь, – заметил Мухояр.

– Тот свет не для-ради тела и очес.

– А для-ради чего?

– Сердцу свет.

– Се-э-рдцу? – вопросил Мухояр. – Нешто оно зряче?

Ефрем охотно подтвердил, поглаживая ярую бороду:

– Вестимо, друже, зряче.

– Тогда крый глазы, а я што укажу, и ты реки, ну? – предложил Мухояр.

– Что зрит сердце, не всяк укажет. Ты не укажешь.

– А што оно зрит? – сурово прошал Хорт.

– Свет и зрит, ежели в тебе тот огнь возжегся, али тьму кромешную, – молвил Ефрем.

– Извет[338], – сказал Хорт.

– Ишшо, молвишь, и слышить да и баит? – прошал Мухояр, глядя с усмешкой.

– И то верно, – согласился Ефрем.

Мухояр ткнул пальцем в плечо сидевшего рядом и внимательно все слушавшего мальчика.

– Пошто ево-то сердце немко, яко и язык?

Ефрем повернул голову к Спиридону и рассмотрел его лицо, потемневшее от солнца.

– Сердце отрока глаголет вельми громко, – сказал он.

– Об чем же? – прошал Мухояр, хитро щурясь. – Ну-ка, услышь, откудова он, малый-то? И яко ево кликать?

– Аз не скоморох на торгу, – сказал Ефрем.

– Но речи твои потешные, – тяжело обронил Хорт, не спуская с него глаз.

– Кому что слышится, – отвечал Ефрем с улыбкой.

Дождь не прекращался. Выходить под него не хотелось никому. Ефрем просил их не спешить, дождаться ладной погоды, а то ведь в мокром лесу они враз промокнут. Дальше-то по реке лепше не идти, там будут завалы бобровые, мели. Хорт отвечал, что им-то надобно на самый исток Днепра. Ефрем советовал однодеревку оставить здесь, у моста. А далее шагать пешцем. Тропу на исток он укажет.

Днем Спиридон отошел к берегу, глянул сверху на мост и наструнился, привстал на цыпочки. По мокрому мосту бежала лисица. Присела, почесала за ухом, повела носом и даже как будто вверх, на мальчика посмотрела и затрусила дальше, только подмокший хвост ее вился рыжим пером среди трав.

Мальчик спустился по тропинке, вышел на мост, прошелся по нему. И тут над деревьями проступило в пелене дождливой слепое пятно солнца, и Днепр весь осеребрился, то же и мост. Мальчик сощурился. Мост-то и бысть серебряным! Запели птицы.

Сколько всего Спиридон повидал на этом пути!

…А так и не обрел дар речи. Но что это Ефрем толковал о глаголах сердца? Мальчик даже дыхание придержал, чтобы лучше услышать. Но и стука сердца не уловил. А что-то очень верное молвил Ефрем. Да, словеса в нем так и кипели ключом в груди.

Днепр тоже баил что-то.

Ответил бы, идеже студенец? Ежели в нем три реки, то якая же это велия сила? Испей той воды, и точно сам преисполнишься сил, и диво случится. Мальчику не терпелось выше взойти. Может, Ефрем что-то скрывает. Нарочно отговаривает их подниматься выше. Ревнует о студенце. Вон что замышляют Хорт с Мухояром-то. Молитвы свои по рекам пустить. Они и жить здесь останутся ради своих богов. И не ради ли этого сидит у Серебряного моста Ефрем Дымко, пустынник?

Вечером уже дождь совсем прекратился. Днепр затуманился. И кричали где-то на болотах журавли – то Ермила Луч настраивал свои гусли.

10

И он пел о раннем утре на Днепре, о солнце, окрасившем верхушки елей, о Ефреме-пустыннике на Серебряном мосту, сотворявшем свою раннюю молитву. И ради того надел мних ветхую свою рясу и скуфейку. И так стоял босой на мосту и молился. А потом зажег свечу из воска липовых пчел да и пустил на кораблике из коры сосновой…

Спиридон то зрел сверху, рано проснувшись. Нарочно встал, чтобы увидеть, как Ефрем творит на мосту молитву. А его учуял Белун, лежавший на краю моста, навострил уши, ударил хвостом по настилу. Ефрем глянул на Белуна сперва, потом возвел глаза и узрел мальчика, кивнул ему, поманил. Мальчик спустился по тропинке, прошел на мост мимо Белуна, остановился.

Ефрем смотрел на него. Лицо его было умыто, свежо. Глаза ясно лучились. На груди серебрился крест на веревке. Мальчик оглянулся назад. Там только стволы еловые на солнце золотились.

– Отроче, крещен ли ты? – спросил Ефрем.

Мальчик кивнул.

– А те не родичи тебе?

Мальчик отрицательно поводил головой.

– По своей ли воле с ними идешь?

Мальчик кивнул.

– Подойди, – молвил Ефрем.

И Спиридон повиновался, приблизился к Ефрему. Покосился на реку в прозрачном тумане и заметил далекий уже огонек свечи. Ефрем возложил ему на голову обе руки и проговорил молитву: «О преблаженне святителю Спиридоне! Умоли благосердие Человеколюбца Бога…»

У мальчика пыхнуло в глазах, как он услыхал эту молитву Спиридону.

– А теперь иди, – сказал Ефрем.

И мальчик отступил было, посмотрел вверх на стволы елей и тут же обернулся к Ефрему. Мгновенье он колебался, сказать али не сказать? А вдруг Хорт с Мухояром проведают да к роднику не возьмут? Бросят его?.. Но ему жаль было этого пустынника, на вид тщедушного, но с сильными дублими дланями, и страшно было помыслить его навь, что задумали Мухояр с Хортом. И он попытался отчаянными жестами поведать о том, что нечаянно услыхал вчера прю меж Хортом и Мухояром: сразу ли известь мниха, яко он укажет тропу, али после, вернувшись, мол, вдруг еще чего молвит о путях здешних?

Ефрем глядел на то, как мальчик хватал себя за горло, пучил глаза, указывал на него, а потом на высокий берег, где в одрине еще почивали дед с волхвом… Перекрестил его и молвил:

– Ступай, отрок.

И Спиридон ушел, вернулся в одрину, тихонько скользнул мимо спящих и занял свое место у печи. Жмурил глаза, да разве заснешь? Он и с вечера не мог спать, все думал об услышанном, чуя на лице своем тот зелено-серый взгляд, коим полоснул его Хорт, как услышал, что он поблизости, и резко повернулся. Не мог Сычонок взять в толк, ради чего они вздумали потопить али порезать этого мниха? И сейчас еще об этом мыслил. И еще его дрожь пробирала, яко вспоминал про ту молитву Спиридонову. Яко мних догадал про то, что и он на самом деле Спиридон, а не Василёк, яко его кликали Мухояр с волхвом? Али не догадал?

В одрине было еще сумеречно. Но понемногу светлело. И он лежал, рассматривал бревенчатые оструганные стены. Солнце вставало выше, и в оконца, затянутые пузырями, лился свет. Тут Спиридон и разглядел иконы на стенах и крест. То были иконы необычные. Не красками написанные, а вырезанные из дерева, видно, из податливой липы. И на одной иконе была Богородица с младенцем. Такую же он видал в соборе на Мономаховой горе в Смоленске. Так же сурово поджатые губы у Богородицы, поднятая ладонь. То была Одигитрия, сиречь Путеводительница. А на другой иконе некий муж святой… Мальчик приглядывался – и по шапке узнал того же святого, что и в келье Леонтия. Шапка та была яко навершие желудя. Пастушья шапка! Се бысть грек с тем же именем, что и он, мальчик из Вержавска.

Там была и другая икона. Всадник на коне, поражающий копием змея.

А на столе лежала еще икона, но, как видно, не сотворенная до конца. Там же покоилась и большая книга с медной застежкой и крестом. В глиняных подсвечниках были толстые неровные свечи. Их грубо слепил Ефрем.

Вот же, и он, как Мухояр, сбирает мед по бортям. И творит свои молитвы, как Хорт. Зачем же они задумали истаяти его?

Когда все вышли на свет, костер под навесом трещал, а в котле клокотала похлебка. На столе уже лежали остывающие круглые лепешки. Пахло дымом и хлебом, смолой. Солнце купалось в зеленых кронах, как в волнах моря.

Хорт с Мухояром спустились к реке умыться. А Спиридон не пошел, он и так чуял свое лицо умытым молитвой Ефрема. Но Мухояр его кликнул. И ему пришлось тоже спуститься. И после умывания Хорт с Мухояром обернулись к солнцу и сотворили свою молитву Хорсу. Мальчик не стал дожидаться и пошел было прочь, но Мухояр его окликнул, строго глядя из-под нависших век. И мальчик не знал, что ему содеять, принять ли вторую за это утро молитву. Да снова мелькнули мысли о роднике. В чьих он бысть руцех? Мальчик остался.

И Хорт возглашал:

Хорс пламенный, чистый!

Восходит вездесущий,

На лучи опирается,

Яко на копия.

И ночь убегает со звездами,

Аки зверь пятнистый.

И все видят Хорса.

А он более того зрит:

И человеков, и диких зверей,

Гадов ползучих, рыб в водах,

Птиц во лесах, пчел на цветах,

Все пылинки и травинки зрит.

Ввысь поднимают его кобылы,

Рыжие, ярые, огненно храпящие.

И власы Хорса вдаль развеваются.

Хорс! Прочь изгони хворобу,

Немочь и страх, всякую слабость.

Пущай недругам не подпадем,

А недруги нам подпадут все!

И затем они поклонились с моста на четыре стороны.

– Кланяйся! – велел Мухояр и Спиридону.

Тот подчинился, а сам подумал про кораблик, пущенный много раньше с пчелиной свечкой, – уж не догнать ту рдяную пчелку этой-то молитве.

…Хотя и в молитве Хорта с Мухояром чуялась какая-то сила.

После того поднялись они наверх и расселись за столом под навесом, крытым корьем.

Тут Ефрем сотворил «Отче наш». Мухояр не вытерпел, встал и отошел, а Хорт с мальчиком так и сидели. И по лицу Хорта скользили льдинки. Как Ефрем закончил, и волхв будто смахнул движением руки те льдинки. Мухояр вернулся за стол.

– У нас была своя молитва, – молвил он угрюмо.

– Все молитвы восходят ко Единому, – просто отвечал Ефрем, берясь за лепешку и разламывая ее. – Якоже и все реки текут в одно велие море. Даже аще поставить препону якой речке, все одно вода отыщет путь и убежит. Ко Единому.

Хорт взглянул на него, берясь за ложку и начерпывая густой пахучей похлебки в деревянную плошку.

– К кощею Хресту? – прошал он.

– Христос не бысть кощей, – сказал Ефрем. – Ни в жизни земной, ни тем паче в жизни небесной.

– Но яко его исхлестали плетьми да к дереву приколотили? Яко кощея али татя.

– Ни, – отвечал Ефрем, откусывая лепешку. – То было добровольное жертводеяние. Сиречь – свободный шаг. Он все провидел, прошал Отца пронесть ту чашу мимо, но не по хотению и страху, а по высшему промыслу. И тот промысл таков и бысть, и Христос его приял.

Хорт кивнул, и льдинки улыбок скользнули по его суровому лицу.

– Да, приходилось то слышать от ваших, мол, на то воля божия.

– Сице бо и есть.

Хорт испытующе глядел на Ефрема.

– И все такоже и содеяли бы?

– Христа ради, – отвечал Ефрем.

– И коли тебе поднесли бы ту чару, – испил бы?

– С радостью, – отвечал Ефрем, но без улыбки.

И в загорелом его лице проступила некоторая бледность, что не укрылось от взора Хорта и мальчика. А вслед за тем Хорт посмотрел протяжно и пристально на Спиридона, так что тому в лицо и кровь алая кинулась.

Некоторое время все вкушали молча корм. Лепешка была отменно хороша, духовита.

– И то выходит, что ваш Единый все молитвы принимает? – прошал Хорт. – Коли оне все к нему, будто реки, восходят?

Ефрем кивнул.

– Сице бо и есть.

– И нашу молитву Хорсу? – продолжал Хорт.

– И любую поганую молитву, – отвечал Ефрем, – коли та от сердца доброго. Ежели младенец прошает о брашне, а сам кажет камень, и древо, и глину, и песок, неужли отец, разумея, что чадо на самом деле прошает о хлебе, и протянет ему камень? Ни. Даст хлеб. И паки даст, и паки, покуда младенец тот не выучится верному прошению.

– Ишь чего речешь-то, – проговорил мрачно Мухояр. – Я-то младенец?

И он огладил свою литую бороду с сединой.

– До вашего Христа сменилось солнце луной и обратно многажды и многажды воды в море утекло, – молвил Хорт. – Ни на Кыёве, ни еще идеже[339], аж и в том Ерусалиме? Али в Ерусалиме было от начала веков?

Хорт вперил в Ефрема свой взгляд, пегие брови его напряженно подрагивали.

– Ни, – отвечал Ефрем со вздохом. – Ерусалим бысть Господень град, да еще в него Христос не въехал на осляти. И святая та земля была Господня издавна. Но не сразу время приспело, по промыслу Божию. Такоже и у нас. Во младенчестве пребывали, пока свечу ту не возжег Володимер князь на Кыёве. От него огонек вверх по Днепру взошел, и в Смоленске затрепетал. И даже здесь. Но древле Ерусалима, древле отцов святых, пророков, Моисея, древле Египта солнце и звезды и земля с водами и лесами, что содеяны по Слову Господню, рекшему: «Буде!» И бысть по Слову Его. Солнце воссияло, звезды зажглись, растения на земле пробились, потекли реки, побрели звери, в море поплыла рыба-кит. И Господь тот, рекший, Един. Всё и все к Нему восходят, аще с правдою жили, аще нет – низвержены ко диаволу в бездны смрадныя. И та правда жизни важнее молитвы. Но с верною молитвой лепше жизнь. И егда многие ея возносят, сила велия одушевляет ны. То и собором церква прозывается, что собраны все молитвы воедину. То надобно нам, рабам, ны молитва и одушевляет, и силу дает. Хор дублее, нежели глас один.

Хорт и Мухояр слушали его в полном молчании, Хорт и есть перестал, а Мухояр черпал ложкой похлебку, жевал лепешку.

– По своей воле и по хотению то и должно идить, – молвил дед скрипуче. – Коли правда-то жисти лепше. Вот пущай она, правда-то, сама и одерживат верха. Без копий да мечей харалужных гридей-то. Али без копий и вера та не вера, а так… паутинка, сопля?

– Слыхал я от ваших, – добавил и Хорт, – что Христос больма[340] поучал лаской деять, нежли истаятством[341]. И кровью жертводеяний не принимает? То и есть?

– То верно, – отвечал Ефрем.

– Яко волхвов жгут и топят? И рубят вместях с идолами нашими? Разве то не жертва вашему Христосу? – спокойно прошал Хорт, не спуская серых глаз с подвижного лица отшельника.

– Волхвы в Кыёве задушили епископа Стефана, – отвечал Ефрем. – Да в Новграде такоже содеять желали, но князь упредил и волхва зарубил. Подъявший меч да от меча и погибнет. Егда брать Иисуса явилися воины в сад Гефсиманский, идеже Он пребывал с тремя учениками, един из них – Петр – выхватил меч и отсек ухо взявшемуся за Христа, но Христос остановил его.

– А не Володимер первый ли подъял тот меч на Перуна в Кыёве? – вопрошал Хорт. – Аще явится некто с иной новой верой в ваши храмины, хоть и те же басурмане, да зачнут оне губити ваших идолов, свергать клаколы, сожигать книги, хрестьяне будут мирно зреть?

В глазах Хорта сверкали зеленые искорки. И Спиридон постигал, что Ефрем тот обречен.

– Ни, – согласился Ефрем.

– Такоже и мы, – сказал Хорт. – А коли Володимер со мечом, то и не бысть он угоден Христосу?

– Угоден, – упрямо отвечал Ефрем. – Токмо вельми спешил. Пущай бы болваны те поганскыя и стояли. Все одно храм лепше капища со зверьскимы черепами. И книга глубже начертаний поганскых. Книга яко море. И реки. То и есть колодезь-то и велий родник. Из него и все реки истекают. И вам бы и не нать далёко так-то забираться? Во Смоленску есть книга-то?

Сбитые с толку Хорт и Мухояр, да и Спиридон, глядели на загорелое худоватое лицо Ефрема с родинкой и его чуть утиный нос.

– В книге Бог. И в чтении с Ним беседуешь. То вещба и услада. Се меч Господа. Меч, и море, и звезды, и солнце, и пение, и благоухание, и краски. Книга бо велия вапница[342] Господа. И в книге се утро, дым, – говорил Ефрем, указывая на дым от затухшего костра. – Келья. – Он показал на одрину. – Белун. Древа. Отрок. И все мы, грешныя. И былое, и будущее. Не было у волхвов книги. Хрестьяне ея принесли. И то – кладезь света, солнце. Не в идоле, а в книге.

– Я слыхал, у гречанинов и допрежде Христоса бысть книги, – наконец молвил Хорт.

– Но у нас со Христом, – отвечал Ефрем. – И наши книги и есть чистый колодезь.

– А не Христос дал книгу гречанинам, – не отступал Хорт. – И кому ишшо.

– То верно, – согласился Ефрем. – Но Он озарил ихние книги другим светом. И весь мир подлунный. Было время и мир до Христа, а теперь время и мир после и со Христом. «Бог же вождаше их: в день убо столпом облачным показати им путь, нощию же столпом огненным светити им»[343]. Такожде и книга – столп огненный. Он и озаряет путь ищущим. А вы идете без книги.

– Но ты же сам рек, мы в книге будто? – напомнил Хорт.

– Сего мало. Книгу надобно нести во сердце своем.

Замолчали. Сразу слышнее как-то стали птицы. И слепни, что жужжали вокруг. Ефрем взял горлач с холодным квасом и налил всем по деревянным кружкам. Кружек у него было несколько, как и плошек, и ложек, видно, для путников-гостей. Хорт взял свою кружку, приник, глядя поверх нее на Ефрема. Мальчик тоже взялся за кружку. Квас был холодный, забористый, аж дух перехватывало. Мухояр тоже пил. А испив, вытер усы рукой и молвил:

– То и записана в твоей… книжище вещба про тебя, Ефрем? Ай и про нас?

Ефрем кивнул.

– И ведомо тебе, што содеется далее? – тяжело ронял слова дед.

– Аз не прорицатель, – отвечал Ефрем.

– Идеже та книжища трех рек-то? – снова прошал дед. – Кажи яе.

– Она паки не дописана, – отвечал Ефрем.

– Хто жа яе да запишет?

– Вы, – отвечал Ефрем.

– Чудное глаголешь, – молвил дед, качая головой и взглядывая на Хорта. – Мы-то люди темныя, не разумеем буквиц тех. Ежли токмо Василёк знат.

– Он и содеет, – сказал Ефрем, глядя на мальчика.

– Ну, а нам и пора, – молвил дед, вставая.

– Благодарствуем за хлеб-соль, – сказал и Хорт, допивая квас и тоже поднимаясь со своего чурбака.

11

Лодку они оставили на берегу, с собой взяли часть припасов в заплечных мешках, топор, котел, дерюгу для вежи, и Ефрем повел их через мост. Спиридон шагал сразу за ним, а Мухояр с Хортом позади. Мальчик взглядывал на спину монаха, на его большую руку, сжимающую посох, и ему было жутко представить, что вот-вот с этим лесным веселым человеком содеется. Он хотел ткнуть его в спину и обогнать, отпихнуть, заставить бежать прочь, но сразу думал о Хорте с Мухояром, о роднике… Ежели б не родник, он бы точно так и поступил… Но он уже и упреждал ведь Ефрема? Внял ли тот? Уразумел? Да как же иначе объяснить? По глазам его мальчик понял – все мних уразумел. А вот – идет, не опасаясь, что сзади ударят топором-то. И было у него время просто уйти, оставить их одних. Где бы они его искали в таком-то лесу дремучем, Оковском?

Мальчик поглядывал вокруг. Сквозь листву и еловые лапы синели очи этого великого леса. Лес Оковский следил за ними, идущими гуськом.

И когда рука Мухояра легла на плечо Спиридона, придерживая его, чтобы он пропустил деда или Хорта вперед, мальчик не выдержал, рванулся к монаху, толкнул его в спину, замычал уньцем. Тот обернулся, побледнев. Мухояр с Хортом остановились. На бледном – сквозь загар – лице Ефрема была слабая улыбка. На лбу выступил пот. Белуна здесь не было, его монах привязал, ибо пес все скалился на Хорта, дыбил шерсть на загривке, того и гляди набросится.

– Ай да ристаешь, отроче! – воскликнул Ефрем.

– Хмхых, – усмехнулся Мухояр. – То-то дявчонки Нездилины кликали клюсей. Клюся и есть…

– К истоку невтерпеж, – молвил монах.

Спиридон же скрещивал руки и мотал головой. Мухояр посмотрел на Хорта.

– Да што за трясца с тобою, малец? – прошал дед трескуче. – Али родимец хватил?

Мальчик обернулся к Хорту и глядел на него.

– А ты молви, – вдруг сказал Хорт, пошевеливая пегими бровями. – Молви! Ну?!

Все замолчали, ожидая. А вместо Спиридона подал голос из-за Днепра Белун, взвыл, залаял отчаянно.

– Ишь, воет… – пробормотал дед.

– Да вот уж и всё, – молвил Ефрем. – Пришли.

Он указал на тропу. По ней-то они и шли уже, только в одном месте надо было не потерять ее, среди кочек и звериных тропинок.

– Такожде и шагайте напрямую отсюдова, – сказал Ефрем. – Далее Днепр отойдет в сторону, а вы не сбивайтесь за ним, по лесу идите. Тропа и выведет. Сперва на гриву в бору, после густым лесом на старое пожарище, его ошую обойдите. А там одесную, через лес, лес да лес. Одесную будет едина речка, другая, третия – по ней ежели пойти, мочно скоро до речки Лосьмины дошагать, а тая и до Вазузы уведет, и в Волгу. Но вы шагайте далее. Там будет паки речка. Далее. Паки речка. Далее. И ужо пойдет болото ошуя. Громадина болото. Да тропа и далее ведет…

– Куды? – не утерпел дед.

– К самому истоку.

– Хто жа тропу-то держит?

– Аз, грешный пешец, – отвечал Ефрем.

Все снова замолчали. Хорт с Мухояром глядели на Ефрема. Он – на мальчика с улыбкой.

– И яко поглядитя, – продолжал Ефрем, – возвращайтеся, аз хлебов испеку. Отрока мочно и оставить бы.

– Ни! – отрезал дед.

– К чему тащить-то яко уньця? – прошал Ефрем.

– На том роднике язык-то он и обретет, – сказал дед. – Для-ради него и шагаем.

– Осе яко? – удивился Ефрем.

– Пошли, – сказал твердо Хорт.

И они прошли мимо Ефрема. Мальчик оглянулся, и Ефрем осенил его крестным знамением.

Некоторое время шли молча, отгоняя слепней и комаров. Как и говорил Ефрем, тропа уводила в сторону от Днепра. И они шагали лесом, переступая через корни, поваленные деревья, раздвигая ветки. Над Оковским лесом разгорался день, а здесь, под стопами могучих елей со свисающими с ветвей мхами, было свежо и даже сумеречно. Птицы и не пели вовсе. Помалкивали. Но то и дело в кронах пламенел хвост скачущей белки. Небо отсюда казалось далеким.

– Што тобе проняло-то, Василёк? – хрипло прошал дед сзади.

Спиридон шагал между Мухояром и Хортом. Хорт продолжал идти, не оглядываясь.

– Ай поблазнилося чего? – продолжал дед.

Так и шли дальше. Поднялись на гриву. Там начался могучий сосновый бор. Пахло хвоей, смолой так крепко, что дыхание перехватывало. Среди золотистых стволов мелькал пестрый дятел. Здесь было сухо, хорошо, светлым-светло. В глубине бора какой-то зверь шарахнулся, только треск и был слышен.

Бор был огромен, казалось, ввек его не перейти. Спиридон утирал пот со лба, со щек. Наконец набрели на ручей и там сели отдохнуть, напиться. Хорт и Мухояр сели, прислонившись к неохватным стволам. Мальчик умывал лицо на ручье, радуясь его прохладе и чистоте, все зачерпывал воду и хлебал.

– Гляди, сердце-то и треснет, – молвил дед. Он усмехнулся. – То и рек тот мних, зрячее и глаголющее сердце-то…

Хорт молчал, глядя ввысь.

– Што за нужда у мниха-то ходить здесь? – прошал дед, снимая шапку и поглаживая налипшие на лоб волосы.

– Видать, та самая и есть, – молвил Хорт.

Дед на него покосился и кивнул.

– То и я мню.

Отдохнув, двинулись далее. Бор скоро закончился, и они увидели старую гарь, всю заросшую пожарником. И запах был пожарника да головешек. Иные обугленные дерева так и стояли, простирая черные сучья. Солнце здесь ожигало уже нещадно путников. Дед начал отставать. А Хорт все также шагал крупно и сильно. Мальчик плелся посередине. И гари той, мнилось, не будет конца и края. Но и она осталась позади. Тут надо было свернуть направо, что они и содеяли, да уже вечером достигли первой речки. Здесь и остановились на ночлег. Нарубили жердей, накинули на них дерюжину, внутрь постелили еловых лап, мягких да колючих. Сварил дед кашу. А как котел-то опростали, и снова воду закипятил, дал ей немного остыть и бросил в нее узких тех листьев пожарника.

Поблизости заунывно свистал коршун.

А как наступили уже сумерки и от костра осталась одна россыпь рдеющих углей, заухал филин. Мальчик ненароком вспомнил тех Меченосца, да Оленных, да Унотов. Но чуял, что ежели поблизости Хорт, они не посмеют появиться.

Перед сном Хорт с Мухояром толковали о мнихе, обсуждали его жизнь, речи… Заключили, что зело он хытёр да изворотлив. Но… смел, оле[344]. И жизнь в дебри сей наладил справную. Не всяк сумеет. Мних-то мних, но и рыбарь, и ловитвой промышляет, и бортничает.

– А… всё одно… перевертень, – молвил Мухояр, зевая. – Гневает Перуна да Велеса с Хорсом и Макошью своими калными молитвами. И надоть очистити верх Днепра…

Утром солнца не было, небо затянула пелена. То и лепше. Токмо комарье озверело. И от чадящего костра уходить было страшно. Но после яди они тронулись в путь. И миновали указанные Ефремом речушки, что бежали среди корней и кочек к Днепру. Да долго шагали, пока не оказались на краю болота. Это было ярко-зеленое поле и по краю сухие, окостеневшие могучие дерева без коры, на коих чернели два ворона. И они издали завидели путников и громко заграяли, то ли приветствуя, то ли негодуя.

– Протозанщики! – воскликнул Мухояр, отдуваясь далеко позади мальчика и Хорта.

Хорт глядел на болото, раздувая ноздри, узя глаза. Мальчик тоже смотрел, сгоняя комаров. Было душно.

Подождали деда. Тот шел, утираясь шапкой. Рубаха его была мокрой от пота. Даже борода как-то перестала выглядеть литой. Дед тяжело дышал.

– Не чаял… А добрался на верх Днепра-то… – проговорил дед. – Идеже наши тые Арефинские горы?.. Ох-хо!..

Но Днепра не было видно. А тропу они незадолго перед выходом на болота утеряли.

– Ты поди направо, – молвил Хорт трубным свои гласом мальчику, – а я налево.

И они разошлись, высматривая Днепр. А дед остался на месте, стоял, опираясь на посох. Потом и сел, сбросив с мокрой спины мешок.

Комары заедали. Тут их вились тучи. Мальчик лупцевал себя по шее, по бокам, плечам, ногам березовой веткой. А комары все одно лезли в глаза, в рот. Сюда ли и надо было им прийти? Идеже тот колодезь волшебный? И Днепра они нигде не могли найти. Подошли ближе к болоту и мертвым деревам. Вороны снялись, упруго замахали крылами так, что даже слышно стало поскрипывание. Заграили.

– Кро-кро-кро!

– Крак! Крак!

Но и тут нигде не видно было ни лужицы, ни ручейка.

– А сыщем ли и тропу ту? – прошал дед хрипло. – Не навел ли тот мних кудеса? Идеже тропинка? Яко отсюдова выберемся?..

Они ходили среди кочек. Мальчик чуть не наступил на узорчатую длинную яркую гадюку в небольшой низинке. Гадюка не удирала, смело шипела, вперяя в него уголья глаз. Он попятился и снова едва не наступил – теперь уже на двух гадюк, что сплелись и лежали на широкой кочке. И они зашипели. А сбоку появились еще две. Мальчик вдруг оказался в кольце змей.

– Стой! Не леть! – крикнул Хорт.

И мальчик замер.

– Мухояр! – окликнул Хорт деда.

И тот приблизился. Увидев гадюк, подошел к мальчику и, опустив свой посох, начал водить руками, приговаривая:

Дал мне Велес, боже небесный,

Молвную силу яд иссушить,

Отвратить черную гадюку,

В воду яд ея обратить.

Шш, гадюка!

Шш, змеюка!

Сгинь, тварь ползучая,

Сокрыйся, отрава с глазами,

С зубом-жалом,

С узорочьем дивным!

Прочь со дороги,

Ослобони пути,

Шипи во травах,

Шипи!

Да отраву храни.

И одна гадюка, наблюдавшая за руками Мухояра, вдруг опустилась вся на землю и заскользила прочь. А за ней и две другие заструились среди кочек и трав и исчезли. Мальчик расслабил плечи, перевел дух.

– Дед Мухояр не токмо пчелам жало отводит, но и змеям, – молвил Хорт.

– Благодарствую тя, дедушко, – проговорил Спиридон молчаливо.

– Гляди острее, – сказал дед, поднимая свой посох.

– Ежели б Днепр углядеть, – отозвался Хорт. – До ночи надобно выйти из болота, комары сожрут.

Но сколько они ни ходили по краю болота, а нигде не видели ручья. А вверху уже собрались тучи, и ясно было, что скоро хлынет дождь.

– А не истаяти ли удумал нас тот мних?! – воскликнул хрипло дед.

– Да сами и пришли, – молвил Хорт.

– Идеже Днепр? Колодезь? Тропинка? – прошал дед, озираясь.

Хорт тоже оглядывал огромное зеленое поле болота, охраняемое будто из харалужной стали древами. Вороны те летали кругами и граяли, будто сыпали на головы путников острые камни. Наконец Хорт сказал, что пора отойти к лесу и поставить вежу. Но пока возвращались к лесу, задул порывистый ветер, погнал волны трав, всплеснул бородой волхва, сорвал шапку с головы деда, мальчик побежал за ней, поймал, вернул ему. И глухо зарокотало сразу со всех сторон. Лес зашипел тысячью змей, загудел драконом… И вот уже и жало огненное сверкнуло. Раздался грохот. Налетели первые капли.

Они почти бежали к лесу. Да так и не поспели. Вдруг разом хлынули воды, словно кто вверху отворил врата.

И в лес они вступили в потоках вод, в блеске молний и грохоте грома. А позади них мимо болота пробежали косули, уходившие от грома и молний. Но и впереди зверей ждало то же блистанье. И косули снова повернули. А и там били молнии. И тогда они кинулись к лесу и так и промчались мимо путников. Небесный-то преследователь был пострашнее этих людей.

Хорт раскинул дерюгу, дед с мальчиком залезли под нее. А Хорт нет, взял было топор и принялся рубить деревья на жерди, но после особенно раскатистого и мощного удара и ослепительного блеска дед велел ему отбросить топор, лезть к ним и не гневить Перуна. И Хорт повиновался. Так они и сидели долго, почти до темноты, пока гром и молнии не ушли дальше, но дождь не прекращался. Да больше Хорт не стал ждать, взял снова топор и нарубил жердей, лапника. Под дождем устроили вежу под елью, залезли внутрь мокрые, затихли, пытаясь согреться и уснуть. Мальчик так умаялся за этот день, что, не чуя ни сырости, ни голода, ничего, тут же свалился в сон, как в обморок. А проснулся в кромешной тьме от холода. Дождь уже не шелестел по дерюге. И грома не было слыхать. Но где-то далеко все пыхали небеса. И низкое небо над краем леса, где они притулились, тоже озарялось. И то чудно было. Как будто кто нарочно диво то наводил. Ни звука громового кресала и кремня, а огнь плещется во все стороны. Хорт с Мухояром храпели. Мальчик прижался к боку деда. Укрыться было нечем, все они оставили у Ефрема. Одежда была сырой. И мальчик весь трясся, мечтал о костре, об одрине Ефрема. И начинал молиться то Борису и Глебу, то Спиридону. И думал он, что тяжкая та ночь никогда не окончится.

Но вот и чуть светать стало. Мальчик ворочался, стараясь разбудить деда, да тот все храпел да и в ус не дул. И еще долго Спиридон ждал. И наконец услыхал – Ермила Луч взялся за гусли, попробовал те струны, и они прокурлыкали. Мальчик сел. Храп деда замер. Да снова возобновился с прежней дурной силой. И тогда Спиридон выбрался из вежи, нашел топор и взялся рубить нижние ветки у елей. Эти вековые ели так были густы, что нижние ветви остались сухими. Надо было не возиться с вежей, не вылезать под дождь, а прямо под елью и схорониться. Хотя, наверное, все ж таки пробил бы ливень… Да, то ветки сухи, а хвоя под елью все-таки была сырой. И мальчик рубил эти сучья. В мешке он отыскал кресало и кремень, нащепал мелких лучинок да и наладился высекать искру. Искры-то и сыпались, но огонь не занимался. Спиридон от усердия губу закусил… Ну! Ну! Крекх! Крекх! Летят искры, а что толку.

– Трут надоть ладный, – вдруг молвили позади.

Мальчик оглянулся. Это был Мухояр, он отирал заспанное помятое лицо.

– И молитву сотворить Сварогу, простую: Сварожиче, дай огня, самосветлый, сияющий, жаркий, щедрый и яркий, дай огня животу моему, да отступят хлады! – проговорил Мухояр и зевнул. – Ну ладно. Я уж сотворю огнь, а ты ба походил поискал водицы-то. И умыться, и каши сварить… А то явилися к колодезю, а тута пустынь будто бы заморская. Поищи-ка…

И Спиридон взял котел да вышел из лесу в травы. Над болотом пучился туман, наползал сюда, в травы, к лесу. Из тумана торчали могучие те мертвые дерева, топорщили руки-ветви. И на одном снова чернели два ворона.

Спиридон, памятуя вчерашних гадюк, ступал осмотрительно. Онучи его и лапти были уже мокрыми. И порты, и подол рубахи. Травы осыпали на него тучи брызг. «Вот же и умывайся», – сказал сам себе мальчик. Но сам-то умываться не стал, зябко ежился. Попробовал зачерпывать котлом воду с трав. Но, конечно, наполнить котел не удалось бы. Если только уж долго возиться. И он шел дальше, все время оглядываясь на оставленный лес и боясь потерять из виду то место, откуда он вышел. Но вскоре оттуда повалил дым. Дым был хорошо виден. Значит, дед развел костер. И мальчику так захотелось вернуться, протянуть руки к живому огню. А надо было искать воду. Но, может, он и отыщет Днепр? Он еще прошел в травах. За кустами что-то живое почудилось. Спиридон с любопытством шагнул в ту сторону и вдруг остановился как вкопанный.

Из-за кустов что-то двинулось – темное, большое, косматое. Спиридона оковал страх.

И тут же блеснула молнией мысль о том, что потому лес-то и зовется Оковским. Он и не мог двинуть ни рукой ни ногой. Только смотрел, ширя глаза. А из тумана шел зверь. И Спиридон наконец пришел в себя, сбросил оковы те, попятился, попятился и побежал, размахивая котлом, оглянулся, надеясь, что то было какое-то сонное видение, наваждение туманного утра, но сразу резко увидел черную тушу зверя, уже легко бежавшую следом. И мальчик страшно сипло замычал, уньцем и замычал, а потом и вовсе крикнул пронзительно: «Аааай!» Так громко, что вороны снялись с дерева и полетели, грая. И эхо стоголосо ему ответило: «Ййййййииии!» Мальчик еще раз повернулся и швырнул в зверя котел, побежал изо всех сил.

А из леса уже выходил дед в длинной своей рыжей шапке. Глядел с любопытством из-под тяжелых век. И тут же глаза его стали большими. Мальчик бежал к деду. Добежал, оглянулся. Черный громадный медведь с башкой, огромной как валун, еще стоял и нюхал котел, потом поднял башку и двинулся сюда, к людям. Мальчик задыхался, сил дальше бежать у него уже не было. Так быстро он не бегал никогда в жизни.

Дед отвел его рукой назад, за себя, а сам выступил навстречу к зверю.

– Сыне Велеса! Волохатый! – хрипло выкрикнул старик. – Прочь, бер лохматый, уйди отсюдова! Скора[345] зубастая! Дальше! Дальше! Ибо я, заклинатель, служка Велеса, твой брат, Волохатый!..

Голос его сорвался, старик закашлялся. А медведь поднялся на задние лапы, миг взирал на деда, пал на передние лапы и, наливаясь мощью, яростью, быстротой, побежал снова.

– Не ле-э-эть! – что есть силы закричал дед, взмахивая руками.

И медведь перед самым дедом снова остановился. Из валуна косматой башки черно глядели глазки, черно и бездонно.

– Не тронь нас, сыне Велеса! – уже как-то задушенно кликнул дед, будто и он сам долго бежал.

И затем он отвесил поклон зверю. И как только распрямился, зверь мгновенно оказался еще ближе, махнул лапой, и голова деда в рыжей шапке с хрустом отвалилась набок, проломленная и уже окровавленная, дед и сам полетел в мокрые травы. Зверь надвинулся на него и, вцепившись в брюхо или в бок, мотнул валуном лохматой башки с маленькими страшными ушками, и в стороны полетели какие-то ошметки. Мальчик из последних сил поднялся и побежал, спотыкаясь, в лес. А из вежи уже выбегал Хорт с ножом. Спиридон остановился перед костром, безумно на него пялясь. Ему сейчас не нужен был никакой огонь, все тело его горело, лицо пылало и саднило, как будто медведь ему когтистой лапой разодрал лицо. Мальчик согнулся в три погибели, он никак не мог отдышаться. Но то и не бег уже, а ужас душил его. Ужас, приходящий всегда внезапно. Тут он вспомнил, что хотел высмо-треть, – топор, топор, чтобы отдать его Хорту.

Но Хорт уже стоял на краю леса, чуть согнувшись, с ножом перед медведем. А тот оставил деда и, разъяренно рокоча, шел на Хорта. Мальчик увидел топор, схватил его. Топорище было липким от смолы. Но сделать от костра и шаг не было сил. И все же мальчик заставил себя пойти за Хортом. Как ему хотелось крикнуть:

– Дядька Арефа, топор возьми!

А крикнуть не мог. Даже и замычать снова не мог, горло перехватило, как и прежде. Снова печать легла на его голос, наложенная неведомой рукой.

Да и не до топора уже было Хорту. Он еще ниже согнулся, чтобы выдержать бросок зверя. И медведь кинулся и сразу сшиб его с ног. Но Хорт взмахнул рукой и всадил ему в бок нож. И взмахнул снова. Клокочущий рык сотряс стволы и кроны деревьев, от него тоже пошло эхо, еще более грозное и жуткое, чем сам рык. Медведь навалился на Хорта и терзал его.

Спиридон на слабых дрожащих ногах подбежал к нему сзади, размахнулся и ударил топором и, кажется, порвал шкуру и порезал мясо у хребтины. Медведь мигом обернулся, с невероятной расторопностью, оскаливая кровавые желтые клыки и сияя чернотой маленьких глаз, и ударом лапы свалил мальчика с ног. Наладился было рвать и его, да тут встал Хорт и снова вогнал нож медведю – целил в шею, а попал ниже. Мальчика обдало струей горячей вонючей звериной тысячелетней клейкой крови, и он на миг потерял сознание, исчез, провалился куда-то, захлебнулся, как будто оступился и рухнул в таинственно пропавший Днепр, и этот Днепр был полон древней кровью, густой и жаркой. Отсюда и тек этот жар по всей земле, по лесам и болотам. Им и питались животы людей и зверей по берегам.

…И словно серебро сверкнуло, оживляя мальчика, Спиридона, сына Васильева. Он открыл глаза и сразу увидел лохматую гору, колыхающуюся над хрипящим Хортом. Из-под его морды и лап летели ошметки, брызги. Слышен был треск костей. Хорт погибал, погибал без слов и молитвы. Горло его уже было разорвано, и он не мог ничего больше молвить. Но руки еще двигались, и одна сжимала кровавый нож и била в гору меховую, утробно рычащую, чавкающую.

И тут будто сияющий желудь в корявой шапочке сильно стукнул мальчика по лбу, он даже потер лоб, зажмурясь, хотя ведь боль от удара медвежьей лапы должна быть сильнее, правое плечо-то у мальчика было ободрано когтями, ныло и кровянилось. Но тут он как будто еще раз очнулся и враз ясно уразумел: уходить! Хорту уже ничем не пособить.

Мальчик встал на карачки и так двинулся прочь, будто зверек какой. Добравшись до ели, оперся на нее и поднялся на две ноги. Зверь все терзал Хорта, не в силах оторваться от этого упорного существа, нанесшего ему столько ран. Он в ярости драл и драл загнутыми когтями плоть, выламывая ребра, выпрастывая кишки. А нож ранил его… Или это уже блазнилось мальчику. Он посмотрел на вежу и хотел было туда сунуться, но вовремя опомнился. К костру! Он встал около огня. Но и тут будто кто шепнул: «Не леть!» И он ясно понял, что этот зверь и огня не побоится. Оставалось одно – убегать. Да разве от зверя уйдешь?

Мальчик озирался как пьяный, соображал… пока не получил новый щелбанец желудем и не глянул вверх. Тут совсем рядом чернел мокрой шкурой разлапистый и высокий дуб, может, с него и падали желуди. И Спиридон уже уразумел, что ему делать. Кинулся к дубу, схватился за сук, да тот обломался, тогда он подпрыгнул и уцепился за толстую ветвь, подтянулся с перекошенным от боли лицом, перевесился через ту толстую ветвь, отдуваясь, потом сел на нее, посмотрел снова вверх и полез выше, выше, уже не боясь сорваться. Все его тело стало гибким, как у ужа, а руки хваткими. И он забирался все выше. Наконец уселся на развилке двух ветвей, прижался щекой к сырой пахучей коре дуба. Перевел дыхание. Прислушался. Еще потрескивал костер. А медведя и не слышно было. Спиридон не мог прийти в себя. Все случившееся казалось какой-то забобоной. Об этом никто не упреждал. Ни Ефрем, ни святые, ни боги Хорта с Мухояром. Не было никаких знаков. И ничего не приснилось. Но это вдруг обрушилось, и все. Мальчик потрогал плечо, по нему стекала кровь. Во рту тоже был вкус крови. И все вокруг было чермным, будто подкрашено кровью…

Вдруг ударили струны гуслей, совсем близко, мальчик от неожиданности чуть не свалился. Журавли кричали где-то на болоте. У Спиридона закружилась голова. Ермила Луч! Выхвати меня своими перстами из этого кровавого тумана! Червленого морока. То не колодезь чистой воды трех рек, а колодезь, полный крови…

Мальчик снова прижался лбом к коре, слушая журавлиные кличи – переборы струн великих гуслей Ермилы.

Тут и слова той былины потекли:

Ай да поутру раненько,

Во туманы густые,

Изронилися две души

Жемчугом чермным.

Волхва со русальцем,

Хорта с Мухояром,

Что кланялися Велесу,

Да сынку его Волохатому.

Да взъярился тот аркуда абие[346],

Бо не сыне бысть боже,

А зверь волосатый,

Со черными глазьями,

Со острыми клыками.

И ничем его не заклясть!

Скора зубастая да клыкастая

Пояла тых странников,

Аки ягнят.

То была жертва пустая

Поганьскому богу?

Да не так.

Живый на древе небесном

Сидел Спиридон,

Спиридон, сын Васильев!

Мальчик будто и чуть задремал, да враз очнулся, услыхав нарастающий рык и скрежет. Глянул вниз и увидел черные, черные да бездонные глаза зверския. Медведь тянул морду вверх, нос его был крупный, с клыков падала кровавая слюна. Когти царапали кору дуба. Но дуб стоял не шелохнувшись, аки башня какая. Мальчик боялся глядеть в эти затягивающие глазки и не мог оторвать взгляда. Зверь обошел древо кругом, снова встал было на задние лапы, хватаясь передними за кору, ветки, но тут же с высоким рычаньем упал на передние лапы. Видно, боль и его махину донимала, боль от ножевых ран, нанесенных бесстрашным и дерзким Хортом. Зверь начал лизать свои раны. По шерсти катилась кровь. Мог бы такой громадный зверь на дуб полезть? Кто знает. Ветви у дуба были крепкие. Может, далеко и не добрался бы.

У мальчика мутилось в голове. Но на медвежьей спине он различил и рану от топора. То бысть первый ратный удар Спиридона, сына Васильева… Батька, жаль, не видел.

Медведь еще полизал свою кровь, мотнул башкой, глянул вверх и пошел к веже, сбил ее, повозился там и вышел из леса.

Снова донеслись клики журавлиные. Где-то далёко встало солнце, туман над болотом озарился. Как чудно то бысть! Страшная расправа дикого зверя, коловорот крови и рева, хруста и боли, и эти мирные, хотя и какие-то хрупкие и чуткие кличи. Да восход солнца. Коего ни дед, ни Хорт уже не узрят? А еже[347] дед все-таки живый?

Спиридон тут же вспомнил его отскочившую набок проломленную голову с рыжей длинной шапкой и внял, что того бысть не может.

Один, один он живый и остался. Как и тогда, на Каспле-реке для-ради чего-то… Токмо теперь он будто в кровавой купели искупался.

…Али то еще и не купель, а купель впереди?

12

Долго еще Спиридон, сын Васильев, сидел на дубу, прислушиваясь, оглядываясь, пока уставать не начал от того сидения и глядения-слушания. Руки так ослабели, что и не чуял, как держится ими. Медведь не появлялся. И Спиридон решил спуститься. На землю он повалился. Ноги его не держали. Плечо с засохшей кровью ныло. Он лежал и не мог встать. Но, отлежавшись, встал, опираясь на дуб. Оттолкнулся и пошел, покачиваясь, да все прочнее держась на ногах, увереннее. Кровь молодая по членам побежала. Он осторожно вышел на край леса, хоронясь за кустами, начал осматриваться. И сразу увидал воронов. Они сидели ближе, на Хорте. И тут же вспыхнула надежда: а дедушка живый?!

Уже не остерегаясь, Спиридон вышел в травы, посмотрел под ноги, отыскивая какую палку, но ничего не увидел, а возвращаться не хотел сейчас и пошел, размахивая руками. Вороны рвали Хорта и уже видели Спиридона, но улетать не спешили. И только когда он был совсем рядом, нехотя взлетели – да и перелетели подалее, на деда! Сердце Спиридона упало. Дед не согнал их, не пошевелился…

Спиридон глядел широко на разодранный труп Хорта, на торчащие ребра, выломанные, как коренья древа, на разорванное горло, на страшную красную бороду, исполосованное когтями гордое даже сейчас лицо с открытыми глазами… Только глаза те стали аки ледышки. Вперились в чистое смоленское небо. Вороны не успели склевать.

Спиридон прошел дальше, к деду. Вороны снова взлетели в самый последний миг – и перелетели на Хорта, большеклювые, черноглазые, иссиня-черные, крупные.

Дед был мертв. Лежал с разбитой головой и выеденным боком… И Спиридон застыл: вкруг него вились сизо-алые змеи… драные… Но уже сообразил, что из брюха его и вьются.

Ноги Спиридона ослабели, и он опустился на траву, положил голову на руки и так и сидел. Гудели слепни, жужжали мухи. Пахло уже нехорошо. Но у него не было никаких сил встать и уйти куда-то. Да и куда тут уйдешь? Что будет дальше? Где Днепр? Тропа? По ней бы он еще и вышел к тому светлому Ефрему Дымко…

Собравшись с духом, он встал, склонился над дедом. Увидел на его загорелой очервленеватой[348] шее шнурок с оберегом и вспомнил, что дед снял с него крестик. Заметил на боку, на ремешке, мешочек, потянул его, тот был крепко привязан. Пришлось чуть повернуть тело и расстегнуть ремень да и потащить. На ремне был и нож в деревянном чехле, его дед и не подумал вынимать против брата Волохатого, сына Велеса… Взял и пошел, но остановился, обернулся, постоял, глядя на тело арефинского русальца, и поклонился. Тогда уже и пошел к Хорту. В руке Хорта все также была сжата рукоять ножа. А ведь где-то и копье. Видно, Хорт не успел его схватить или не нашел сразу… Спиридон попытался разжать пальцы Хорта, но у него ничего не получилось. Хорт мертвой хваткой держал нож.

Спиридон и ему поклонился.

С ненавистью глянул на воронов, перелетевших к деду. Хорта и Мухояра надо бы схоронить, то ли закопать, то ли сжечь, как бы они того и пожелали… Но Спиридон оставил эту мысль. Копать пришлось бы топором, на это и дня не хватит. И дрова рубить долго. А тут как раз и вернется тот Волохатый, черный рыкарь с башкой-валуном, бездонными глазками и маленькими ушками.

И Спиридон осмотрел поваленную вежу. Дерюгу медведь порвал в нескольких местах, но ее можно было разрезать, на одного укрываться хватит и половины. Он так и содеял. Дедовым ножом разрезал дерюгу и свернул ее в тугую трубку, связал тонкими полосками, отрезанными от остальной части. Нашел мешок с едой, медведь ничего не тронул, и так успел выжрать человечины… Спиридона замутило. Но он справился с приступом. В мешке была крупа, сушеная рыба, соль, лепешки, напеченные Ефремом, и даже немного меду в берестяном туеске, сплетенном дедом Мухояром… Спиридон враз увидал его глаза, глядевшие из-под набрякших век, его литую бороду, рас-трескавшиеся толстые пальцы… Ведь то дед увел его с горы. А так бы и зарезали, аки клюсю… И на медведя первым вышел старик. Здесь же лежала овчинная безрукавка, вышитая узорами из птиц и трав, которую подарили Хорту в той веси Бахаря после похорон. Спиридон ее надел, хотя и было уже жарко. Но его потрясывало от нутряного хлада. Он оглядел рубаху, разодранную на правом плече. Махнул рукой.

Лук Хорта был поломан, как нарочно.

Надо было быстрее отсюда уходить.

Да!

Он увязал мешок, сунул топор за надетый на пояс ремешок деда. Но так было неудобно, и топор он привязал к мешку. Вспомнил о копье, начал шарить. Нигде нет. Догадался заглянуть под лапник, на котором они спали, и там обнаружил копье. А что, если бы он выбежал с копьем? Копье-то было ладное, острое, грозное, на крепком гладком древке. Глядишь, и поколол бы бера[349] того?.. Но он тут же вспомнил разинутую пасть медведя – клыки торчали, как те же копья и сабли, все перемололи бы, даже и железо. Медведь был какой-то глыбой сгустившейся силы всего Оковского леса. Никто бы его не остановил.

И он собрался. Уголья костра уже погасли давно. Спохватился: а где кресало да кремень? Те, которыми он пытался зажечь костер, он брал из мешка. Но там их теперь не было. Он стал шарить вокруг кострища, вежи. Нигде не было. Как же без огня-то уходить в эти дебри? Тут он догадался развязать кожаный мешочек деда. Там и нашел кресало и кремень, и даже трут, а еще какие-то камешки, маленькое ожерелье с мелкими чьими-то зубами, связку разноцветных перьев зимородка и среди всего этого – тесемку со своим крестиком. Да, это был его крестик. Дед почему-то не выкинул его и не пожег. Спиридон поднял руки, чтобы надеть крестик, и сразу поморщился от боли в правом плече. Опустил правую руку и одной рукой надел уже тесемку на шею.

В лесу раздался треск и удар, и Спиридона тут же оковал ужас. Вот опять – Оковец и есть! На то и Оковский лес. Но мальчик уже сообразил, что то рухнуло старое какое древо. И сбросил оковы.

Уходить решил краем леса, боясь открытого пространства. Авось так-то и набредет на утерянный Днепр. А там и тропа сыщется. Да и вода ему жизненно была необходима. Сколько уже не пил, глотка пересохла. А главное – по воде надо было пойти, чтобы та унесла его следы прочь от носа медвежьего. Еда[350] медведь его и вынюхает.

Но перед уходом Спиридон снова вышел на край леса, чтобы поглядеть, отчего так разграялись гавраны. И увидел уже не двух гавранов, а с десяток. Они расклевывали деда Мухояра и волхва Хорта. Спиридон сжал зубы, кулаки – и чуть было не метнул копье в ближайших, пировавших над Хортом. Да вовремя спохватился.

Надо было уходить.

Да он не смог.

Вернулся на место, где было кострище, сбросил мешок, отвязал топор и, морщась от боли в плече, принялся валить целые елочки, усохшие на корню. Благо тут их было достаточно. Для передышки схватывал несколько таких елок и тащил их к Хорту, другие – к Мухояру. Елки те даже и рубить не надо было, они валились под тяжестью Спиридона. Только у иных надо было подрубать корни.

Со Спиридоном что-то случилось. Он был сам не свой. Рубил и таскал деревца, забыв о боли, жажде, голоде. Откуда и силы взялись. С горячего лица градом катился пот. Глаза тоже были горячие. Его будто лихорадка некая охватила. Лихорадка-то охватила, да то не были оковы леса. Оковы он как раз и разбивал.

Наконец остановился, переводя дух, глядя исподлобья на две кучи сухих елочек среди трав. Сперва он думал просто навалить на деда и Хорта этих елочек да подпалить их, но потом сообразил, что так они не сгорят, надо, чтобы и под телами были елочки, как под тем Бахарем, коего хоронили Хорт с Мухояром. И он постелил елки крест-накрест и подле Мухояра, и подле Хорта. Посмотрел и еще толще содеял те постели. Собрался с духом и взялся за деда. Дед был тяжел, разбитая голова его моталась. Натуживаясь, Спиридон затаскивал его на те елочки. Положил ровно ноги, руки, уже и не боясь мертвого. Палкой собрал тех змей сизо-алых, подсунул ближе к телу. После того перешел к Хорту. Тот был разорван сильнее. Один глаз уже зиял дырой – склевали гавраны. Но Спиридон совсем не пугался. Будто заговорил его кто. Или вымолил. В животе Хорта хлюпало и бурчало, когда он тащил его на еловое ложе. Но и Хорт возлег. И его руки-ноги были вытянуты, а единый глаз вперялся в небо. Спиридон затем навалил елок и на Хорта, и на деда.

Спиридон посидел и взялся высекать искру. Все уже было сухим, солнце целый день лилось с неба, хоть и затянутого с полудня паволокой, но пропускающего его лучи, и огонь занялся. Гавраны летали кругами в небе и возмущенно граяли. Конечно, их далёко было слыхать…

Спиридон провел сухим вязким языком по шелушащимся губам и понял, что скоро и помрет, еже не вкусит водицы… Да идеже ее взять?..

Он оглянулся и сразу заметил бурую тушу справа, на краю леса.

То бысть медведь.

Он медленно шел на грай гавраний, приостанавливался, вытягивал шею, принюхиваясь. Спиридон нисколько не забоялся уже. Все то, что случилось здесь, на самом верху Днепра, на этой невидимой горе, вымотало его и содеяло почти бесчувственным. Он тупо глядел на приближающегося зверя и подбирал копье. И уже видел, что то бысть не утренний зверь, который был чернее и многажды крупнее. А этот – мельче и светлее, действительно бер. У Спиридона не было ни сил, ни желания бежать к спасительному дубу. Одурев от всего, он стоял и глядел и просто ждал, что содеется далее в этой-то книге, как то вещал Ефрем Дымко. Что теперь впишет неведомая длань, какие буквицы. И к чему они будут – к его животу али к его погибели… И вот во что складывались те буквицы: д-у-н-у-л в-е-т-р и д-ы-м и ж-а-р к-о-с-т-р-о-в-н-а-н-е-с-л-о н-а б-е-р-а… И тот сразу попятился, мотнул башкой, повернул и пошел прочь, оглянулся, оскалясь, а ветер гнал ему вослед жар и дым, и медведь нехотя побежал. Забоялся огня-то… Видно, научен лесными пожарами, опалён…

Спиридон, почуяв на груди крестик свой, поднял с трудом руку, сложил два перепачканных смолой, и сажей, и кровью деда русальца Мухояра да волхва Хорта пальца и осенил себя знамением.

Да и живый ли тый бер черный после ударов Хорта? Кровь с его шубы так и сбегала в три ручья. Может, идеже и завалился в чащобе да издох. Иначе уж и вернулся бы. Бо день целый прошел, солнце уже село и наступали вечерние теплые звенящие комарьем сумерки.

Но оставаться здесь Спиридон не мог без глотка единого воды.

Тут он опомнился, что не сыскал котел. Побрел в травах, глядя туда и сюда, и увидел. Котел был смят лапой Волохатого. Мальчик сунул котел в мешок.

И, еле переставляя ноги, побрел прочь, в сторону, противную той, в которую убежал бурый медведь. Огнь уберегает, да ночь придет, и все загаснет. И пить, пить, пить охота… Уходить, надоть уходить.

И он шагал по кромке леса, с трудом дыша, горя ртом, горлом, грудью, брюхом, будто это у него в брюхе и разожгли два погребальных костра. Гавраны ожесточенно граяли. Он оглянулся. Черные птицы кружили в ослепшем небе, к которому подымались густые черно-белесые дымы. В воздухе вились длинные пряди сажи, будто кто ткал траурные ленты, и они выписывали на днепровском-то мухояре дерева и ручьи, цветы да птиц вырия для новых насельников, Хорта и Мухояра. И проводником им бысть Волохатый с черными бездонными глазами.

Часть пятая

Шёлк да янтарь

1

И так начались одинокие блуждания Спиридона из Вержавска в дебрях Оковского леса.

В тот вечер он и не сумел далеко уйти от места прежней стоянки, ноги уже не слушались, и наступала ночь, душная, комариная. Изнемогая от жажды, он зашел в лес и под елью устроил маленькую вежу. Пожевал свежих отростков на еловых лапах, они были кислые и хоть немного утоляли жажду. Водой надо было сбить со следа Волохатого, еже тот живый. Но Спиридон просто рухнул на срубленные еловые лапы и тут же уснул. И будь что будет. А проснулся глубокой ночью от бурления и грозы. Но то было не бурление небес и еще не гроза. А еловые отростки содеяли свое, и он едва успел выскочить из вежи, метнуться в сторону да спустить порты.

А лес Оковский, огромный и черный, уже глухо гудел под ветром. Ветер дул все сильнее, и то там то тут раздавался треск, а то и удар рухнувшего дерева. Спиридон забрался в вежу, накрылся рваной частью дерюжины. На нем была и овчинная безрукавка Хорта. И только лег, как сразу и забылся.

А в себя пришел от грома уже небесного. Но еще не хлынул дождь. И он успел снова выскочить из вежи и справить нужду. А как залез назад, дождь и ударил. Дерева поскрипывали и качались, сыпались мелкие веточки, шишки. И Спиридон начал было молиться о прекращении грозы, да тут же сообразил, что то благо, благо лепшее для него, и следы смоет с трав, и наполнит котел. И он выставил котел под дождь, правда, для этого пришлось обойти вежу, стоявшую под густыми лапами ели, и оставить котел на открытом месте. Да еще и постоял, открыв рот и ловя капли. Но тут же спохватился, что намокнет. И тогда скинул всю одёжу, сунул ее под дерюгу, а сам снова вышел на открытое место и так и стоял под хлеставшим дождем, разинув рот. Ливень был теплый, хотя и страшный. Макушки деревьев озаряли молнии. И в этих всплесках чего только не видел Спиридон! И разинутую пасть Волохатого, и стада оленей, куда-то бегущих, и толпы людей, несущих на костер носилки с Хортом и дедом, и стены неведомых городов, и плещущее яркое море с ладьями. А гром ревел аки бер. И молнии иной раз его клыками и чудились.

Дождь смывал с его тела всю грязь предыдущих дней, засохлую кровь. Он поторопился нашарить котел и приник к краю. Воды еще немного натекло, и он выпил ее и не напился, а только пуще распалился. И снова стоял под дождем, ждал и ждал. И снова взял котел, выпил дождевую воду. Но и этого было слишком мало. Горло горело. Хотелось пить и пить. Он готов был выпить весь колодезь трех рек, – токмо идеже он? Нашли они болото, в нем и затерялся Днепр и тот колодезь, полный слов, слов живых и неведомых, чудных. И Спиридону так и не посчастливилось испить их. И для-ради чего он проделал весь этот путь? Для-ради чего ушел с Каспли в Смоленск, попал в Смядынский монастырь, оттуда – выше, в Арефинские горы, а потом еще выше – сюда, на самый верх Днепра, на эту невидимую гору?

Спиридон не ведал того.

А Ермила Луч знал и спел об этом на княжеском пиру.

Но Спиридон тогда еще не слышал его пения. Токмо гусли рано поутру да вечером, перед закатом.

Но и ночью, вот сейчас, ему почудилось, что Ермила Луч рвет струны звончатые, насылает ветер, и дождь, и грозу. И он уже и видел его, плешивого, заросшего брадой, с крупным носом и узловатыми пальцами, – узловатыми, корявыми, но умеющими так нежно трогать струны, что слушатели сладко замирали.

Ермила Луч плескал водою из гуслей, аки из великой кадки.

И Спиридон снова напился.

И долго так стоял, хоть и страшны были удары грома и сверканье молоний. Но и не столь уже могучи над ним, чтобы оковать. Что-то свершилось здесь, на верху Днепра и всего подлунного мира, будто и впрямь на вершине какой горы. Свершилося. И сердце Спиридона, сына Васильева, стало как-то неподвластно никому и ничему.

…Али и подвластно, но не такожде, яко прежде.

И стоял-то голый малец, сжимая в одной руце прочное копие с острым жалом, готовый сразиться хоть и с Волохатым.

Но зверь не приходил. Может, и впрямь был уже мертв, али дождь сбил его со следа.

Кое-как утолив первую жажду, Спиридон вернулся в вежу, подождал, пока тело обсохнет, и надел порты, рубаху, потом овчину. Перед тем как уснуть, узрел вдруг при блеске молонии стоящего под елью волка – с сияющей шерстью и зелеными искрящимися глазами, да особого внимания тому и не придал. Чего он уже токмо не видал нынче!..

И уснул.

Проснулся в полной тишине.

И не мог уразуметь, куды попал, да и, пожалуй, кто он такой есть… Сычонок… Али Василёк… Лелека… Клюся…

Тело хоть и ныло, но чувствовал он себя полным сил. Надо было вставать, да он еще полежал и подремал. Но тут где-то поблизости раздался требовательный стук. Спиридон сбросил дрему, выбрался на четвереньках из вежи. Было пасмурно, тепло. Лапы елей окунались в туман. Снова послышался стук. То дятел долбил старую березу. Спиридон его увидел. Вспомнил о копье и вытащил его из вежи. Позевывая, обошел вежу и заглянул в котел. Он был наполовину заполнен водой. Спиридон не знал, что содеять, то ли кашу на той воде сварить, то ли все выпить? Нет, он решил немного выпить и варить кашу. Поднял котел, приник к пенящейся воде… и оторвался, когда воды уже осталось на пару глотков. Эх!.. Он вытер губы. Что ж! Тогда и надоть сбираться, да и топать дальше. То и содеял. А воду допил, да и все. Зато жажду утолил.

И он шел среди елей и высоченных берез с мешком за спиной, в руке нес копье, на ремешке деда висел нож в деревянных ножнах. Хотел выйти на открытое пространство, заросшее травами, да лес все не кончался. Тогда он понял, что ушел не в ту сторону. Повернул. Шагал, шагал… Лес был мокр, пахуч, глух. Лишь иногда со свистом перепархивала серая лесная птичка. Ветра совсем не было. Лес Оковский сам как будто был окован, молчал, застыв. Временами сильно пахло болотной одурью, и он шагал по кустикам запашистого растения. Туман таился повсюду. Приходилось перелезать через поваленные ели, а иные долго обходить, ибо они высоко лежали, топорщили ветви и не давали пути. Всюду вставали лохматыми чудищами выворотни. На дне ямин была вода, но грязная и полная всякой живности, так что даже и умываться было немочно. Вокруг Спиридона вились комары. Куда он шел, Спиридон не ведал. Идеже солнце? Идеже восход его, а идеже закат? Он задирал голову и видел тонущие в мороке туманном верхушки елей. Лепешки Ефремовы не ел, боясь, что снова начнет одолевать жажда. Да теперь его донимал глад. И он не вытерпел, уселся на стволе, развязал мешок и вынул ту лепеху, отломил кусок, прижал к лицу, вдохнул… И быстро съел. Поколебался и отломил еще кусок.

В животе заурчало. Разве то корм?.. Каши бы наварить.

И, передохнув, он отправился далее.

Снова лез через упавшие дерева, подныривал под еловые лапы, спускался в овражки… И в одном набрел на ручей.

Ручей!

Тоненькая струйка беззвучно бежала среди корней и камней, трав. Он отыскал песчаное дно и вырыл в нем ямку и, как муть сошла, зачерпнул котлом. Тут уже он пил вволю, от пуза. И пузо-то надулось, стало аки бубен скомороший. Он вылез из овражка и среди елок развел костер, намучившись с сыроватым трутом. Но вот и затрещал огонь, пахнул дымом. Спиридон повесил котел на палку над огнем. И тут увидал низкого толстого зверя с полосатой узкой мордой. Тот деловито шнырял среди деревьев, роя носом и что-то поедая. Да вдруг дымком на него повеяло, и он тут же замер. Постоял так, замедленно повернул свой толстый зад и пошел, пошел, пошел да и побежал, впрочем, и не шибко. Токмо тогда Спиридон помыслил о копье, мол, а ведь мог бы и бросить да и прибить барсука на ядь. Мясо его хоть и не столь вкусное, а то и противное, но жирное. А противным и жестким оно было, еже его готовил отец Василий на костре в лесу, но еже в дому мамка Василиса, то мясо получалось вкусным, нежным и ароматным. Да Спиридон бы сейчас от любого не отказался. И он придвинул копье ближе, чтобы быть наготове. Но барсук уже не появлялся.

И наварил он себе пшенной каши, всю съел, до последней крупинки, и мыть котел не надоть. Хотел запить сырой водой, да остерегся. Лучше бы отыскать зверобою и заварить, а то как бы снова не разобрал дристун. Но нигде зверобоя он не увидал, зато нашел белые цветки на длинной ножке и нарвал их, то был тысячелистник. Им дристун лечил дед Мухояр… Спиридон запомнил. И он накипятил еще воды и заварил траву ту. Дал настояться, как то и делал дед Улей. А потом выпил все. Вкус был терпковатый, хороший.

Потрогал правое плечо. От медвежьих когтей там остались три неглубокие бороздки, они запеклись. Плечо болело от того удара и в глубине. Ишь, думал Спиридон, раны, как будто я занимался ловитвой. Но все же бер как-то смазал, а не ударил его хорошенько, ежели б точно приложился, сломал бы плечо.

Хорт его спас.

А ранее – дед Мухояр.

Отсюда уходить не хотелось, тут бы и поставить вежу. Но все же мысль о Волохатом преследовала Спиридона. Он слишком хорошо представлял его огромную башку, валун с черной бездной глазок и маленькими ушками. Надо было обязательно отыскать воду поглубже и пройти по ней. Ночной дождь хоть и смыл следы, но кто знает, вдруг у этого бера чутье такое, что и тончайший запах поймает. И отрок снова видел его большой черный влажный нос с двумя сопящими утробно дырками.

Нет, уходить, уходить.

И, собрав все, Спиридон пошел дальше.

Только под вечер ему наконец попалась речушка, точнее ручей, но уже широкий и сильный в сравнении с тем, на котором он трапезничал. И Спиридон пошел по нему прямо в лаптях и онучах, все одно они были мокрыми от хождения по сырому лесу. Шел он по течению, надеясь, что то, может, и есть Днепр. И тогда он выведет его к Серебряному мосту и Ефремовой одрине. Но не лепше ли тогда повернуть и пойти вспять? К самому рождению Днепра-то?

Но он вспомнил, как они вышли на болото с мертвыми деревами и воронами. В тех жутковатых местах все и содеялось. Возвращаться туда у него не было воли. Узреть и кости сгоревших Хорта с дедом… Нет!

Все же они дошли до предела, до самой вышины Днепра. И Ефрем же то и сказывал, что несть колодезя, несть родника, переместился куда-то. Мол, всегда так и было: то родится родник и бьет из болота, а то в сторону отходит. И даже далёко. Такожде и начала тех трех рек с ним блуждают?

Спиридон того не мог осилить, уразуметь. Он представлял Днепр внизу, Смоленск неколебимый со своими всеми церквями и собором Мономаховым, а там же ниже еще и Кыёв… Вроде и они тогда должны как-то переходить с места на место, что ль… Смутно! Неясно! Забобона! Али прелесть.

Но смуту и чаяли навесть на тот исток трех рек Хорт с дедом. Заговорить своей кобью реки и оковать миръ. На то и Оковский лес? То лес прежней веры? И он держит в оковах миръ. А Ефрем и перековал тот дух поганскый на другой лад, свои наложил оковы. Так-то, што ли?

И Спиридон нащупал крестик на своей груди. Теперь-то он пойдет с верой насельников Смядынского монастыря, с верой Леонтия, Стефана и остальной братьи. И сердце его тем и наполнилось…

Сице!

Но скоро он оглянулся и снова узрел давешнего зверя – волка в сияющей шерсти, он неслышно бежал среди елок туда же, куда шел Спиридон, сын Васильев, хрестьянин. И враз исчез. Но от того видения Спиридону вдруг стало хорошо, он улыбался со слезами и думал, что Хорт, дядька Арефа, бысть велий человек, велий… человек али волк… али птица, аки тот срацин.

2

На ночлег он остановился, пройдя довольно далеко по ручью, покуда не уперся в завал, обходить который уже вовсе не хотелось. Ручей тот стал шире, глубже. Он бежал среди огромных елей и берез. Небесная паволока к ночи рассеялась, и эти дерева предстали во всей своей огромности, высокие, аки горы.

Спиридон снова устроил вежу под еловыми лапами, хотя близь стояла наклоненная древняя осина. Но поначалу он не обратил на нее внимания, а как увидел, что клонится она на его сторону, было уже и поздно, вежа установлена, костер горит, в пламени висит котел с чистой водою.

В лесу было все также безмолвно. После гроз и ливней Оковский лес устало затих. Спиридону все случившееся представлялось коловращением небесного огня, сверканья, грома, хруста древесного и костяного, рыка и стона, бурления кровавого и грая гавраньего. То не всякому доводится зреть.

Устал и он, как лес. И даже более того. Лесу ведь не надобно было никого хоронить. Лес на все взирает не такожде, яко человек. По-другому…

Спиридон сидел уже в сумерках, прислонившись к стволу, возле которого стояло и копье, поигрывая блеском, и на лице его были отсветы огня, он шевелил пальцами ног, поставленных на дровину у костра. От развешанных вкруг огня портов, рубахи и онучей валил пар. Спиридон накинул токмо овчину и нахлобучил подобранную рыжую шапку Хорта, та ему была велика, сползала на глаза, он все поправлял ее, сдвигал назад. Глядел в огонь.

И вот сейчас ему вовсе было не страшно… Ну, почти. Все же лес следил за ним, хоть и безмолвствовал, аки немко…

Да вдруг и ухнул, хохотнул. Но Спиридон даже не вздрогнул, враз уразумев, что голос подает птица, филин. Даже ему захотелось и самому посвистать сычонком… Но не решился почему-то. Так и сидел, поводил глазами от костра по сторонам, снова упирался взором в пламя… и что-то там зрел.

Как же хорошо, егда огнь рядом. Волохатому, может, он и нипочем, но тот-то бурый, помельче, ушел от греха. Запужался. Такожде и иные звери не полезут. Огнь аки щит пламенеющий. И еще греет, сушит, ядь варит, траву в лечебное обращает. Огнь!..

Спиридон тянул к нему руки. И чувствовал вдруг себя не отроком каким, а уж пожившим пешеходцем… И то верно – много чего повидал-то. С весны по середку лета. Уж и не по середку, а зарев[351], поди, наступил?

А мнится, что минули годы. Ну, лет пять, оно точно. Словно вихрь какой его и подхватил тогда, как он стоял-то, лип босыми ногами к теплой широкой спине Футрины на Гобзе, высматривая батьку со товарищи. И подхватил, понес, будто волны гуслей того Ермилы Луча. Аки щепочку, али перышко…

Но сейчас, на брегу лесной речушки, у костра, уж не щепочка какая, не перышко, ни! И Спиридон сурово нахмурился, воображая, что брови у него, яко у Хорта, – прямые, пегие, напряженные крыла орлиные… А у самого-то брови были белесые, словно рожь в зарев. Такожде и власы, отросшие, падавшие чуть не до плеч. Спиридон поправил рыжую шапку, подбросил дров в костер.

Наевшись, полез в вежу. Сразу и уснул, положив подле себя копье, топор, а нож на боку…

Проснулся от какого-то звука. Открыл глаза. Темно. А звуки снова – вой. Да совсем близь. Он нашарил в темноте древко, сжал его, сторожко высунулся из вежи, ширя глаза и ноздри. Затаил дыхание… Да прямо за речкой вой и раздался. Спиридон было назад подался, да опомнился. Нашел сухие лапти, помешкал, раздумывая, накручивать ли онучи, но накрутил, вдел ноги в лапти, наскоро подвязал и вышел. Ни луны, ни звезд не было вверху, токмо тьма. И вкруг тьма. Ничего не разглядишь. Волк смолк. Но стоял совсем рядом-то. Спиридон, пригнувшись, обошел кострище, угадывая его по сильному запаху и остатнему теплу.

Да летом-то волк и не страшен? Еже сбесившийся, очумелый якой…

Он стоял и ждал. Но волк помалкивал. Может, и вовсе сбёг. Спиридон почувствовал жажду. А в котле уже было пусто. Постоял еще и, не выпуская копья, спустился к воде, уже привыкнув к тьме лесовой и кое-что различая.

Речушка чуть слышно журчала. Все так же не оставляя копья, он присел, нагнулся и зачерпнул ладонью воды, посёрбал, потом еще и еще. Напился.

И тут позади и вверху некто громадный охнул полной грудью и обрушил невидимую гигантскую длань на дерева, и те с треском повалились, аж земля содрогнулась под Спиридоном. Он вскочил, дико ширя глаза, выставив вперед копье, схваченное обеими уже руками.

Но враг не двинулся на него сверху. Снова было тихо.

Спиридон перевел дыхание, пошел вперед, держа копье наготове. И уже дальше идти ему помешали сучья, коих раньше не было здесь. Он вытянул руку. Точно, сучья и ветви. Они нависали над ним. Он взял в сторону, обойдя древо, поднялся на берег и уже понял: та осина древняя рухнула! Прямо на кострище, вежу…

Пригибаясь, он пробрался к веже. Она лежала под тяжелым необъятным стволом той осины. Он потянул за край – куда там! Потянул сильнее, и дерюжина затрещала, рванул со всей мочи и порвал ее. Он разогнулся, встал среди ветвей, и не в силах уже сдержаться, заплакал. Куда только подевалась его давешняя обретенная крепость али осатанелость какая… Слезы безудержно текли по его щекам, все тело сотрясалось от волн внезапных рыданий. И он поскуливал, как щенок, подвывал. И никак не мог овладеть собой, рыдал, как говорится, навзрыд. Велия туга и желя его охватила, снова Оковский лес наложил на него свои оковы. И сбросить их не было мочи. Он уперся лбом в толстую ветвь рухнувшей осины и рыдал безостановочно, всхлипывал, сморкался, одною рукой вцепившись в ветвь, а другою все еще сжимая копье…

И тут снова завился странным невидимым хладным огоньком волчий вой, и Спиридон прервал плач, утирая слезы, послушал…

Понемногу он успокоился.

Что же было деять?..

От слез он ослабел, но и странным образом почувствовал облегчение какое-то, будто лопнул давний нарыв, освобождая его от невысказанной и страшной нутряной боли.

Вежа была похоронена под осиной, нечего и думать, чтобы вытянуть. Кажется, под осиной остался и топор, котел… Нет, котел помятый он обнаружил рядом с кострищем, под суком. Острый сук пробил железо.

Ладно хоть на поясе был нож дедов да мешочек с огнивом. Ничего не оставалось, как развести огонь. Комары одолевали. Он начал собирать с елей тонкие сухие веточки. Дрова, нарубленные еще с вечера, оставались. Правда, не все можно было вытащить из-под осины. Но кое-что удалось достать. Он положил изломанные веточки на очищенную от хвои землю в стороне от старого кострища, заваленного осиной, высек огонь. И скоро костер плясал живо, озаряя его руки, лицо и вершину злосчастной осины, повисшую над речушкой. Спиридон согревался и отдыхал от комаров… И только теперь соображал, что ведь осина его как муху прихлопнула бы, вбила в мягкую лесную землю, пронзив клыками-сучьями. И еще хорошо, если бы враз и убила, а то и вертелся бы на суках, как живой баран на вертеле над костром.

Тут и морозом продрало Спиридона по спине, аж волосы под шапкой зашевелились.

Так тому радоваться надоть, а не рыдати. Живый! Цел и невредим.

И Спиридон долго не мог избавиться от этого нутряного мороза. Как вспомнит гудение земли от удара, так и сам содрогнется с головы до пят. Да перекрестится.

И он то засыпал у костра, привалившись к ели, то просыпался, подбрасывал дровишек в огонь, устраивался удобнее и снова засыпал.

Утром застучал дятел, потом полетел, свиряюще[352], черный аки мних, над речушкой. Спиридон, открыв глаза, его и увидел. Потянулся. Дрова все прогорели, угли покрылись серым пеплом. Он посмотрел вверх. Вроде среди вершин еловых и березовых далёко синева пробивалась. Первым делом он вздул огнь. Наломал толстых сучьев, побросал их в костер и снова подлез под ветвями осины к своей распластанной по земле веже. Надеялся вытянуть мешок с ядью, топор, а то и овчину. Но ничего с этой стороны осины не удалось извлечь. Тогда он перебрался на другую сторону и сразу увидал край овчины, схватился, потянул. Овчина будто приросла к осине. Что деять? Спиридон соображал… Токмо еже подкопаться. И он принялся подкапываться под овчину… Потом бросил и решил сперва повесить котел с водой на огнь. Хоть травы заварить, кислицы. Но котел был пробит суком сбоку, вмят в землю. И он достал дедов нож и принялся резать сук. А сук был толст, прочен, сух как камень. Тогда он и под котлом начал копать ямку. И когда ямка была объемистой, потянул котел и снял его с сука. Разглядывал. Дыра зияла на боку. Воды можно было залить порядочно. Ну, на троих бы еже и не хватило, а на одного как раз. И он отыскал камень на берегу речушки и выправил котел, после помыл его и наполнил до рваной дыры водой, отнес и повесил на огонь. Насобирал большой пук кислицы, положил на оторванный кусок бересты подле костра. Может, еще крупы удастся достать-то… И он вернулся к веже под осиной и снова начал рыть, аки барсук. То и дело попадались корни, и он перерезал их дедовым ножом с костяной рукоятью. Хороший бысть нож, добрый, острый, дед держал его в исправности.

Уморившись, он бросил копать под овчиной и переключился на мешок, заметив его чуть в стороне. Тот тоже был прочно задавлен древней тушей великого древа. И он начал копать под мешком, действуя ножом, палкой. И увидел, как крупа рассыпалась, смешалась с землею, то же и остатние лепешки. Токмо несколько кусков лепех и смог вынуть, обдуть и тут же съесть.

Тогда он махнул рукой и пошел к костру, где вода уже клокотала в дырявом котле. Бросил пук кислицы в воду и снял котел с огня. Пусть остужается. Пить было не из чего, все осталось под осиной. И дожидаясь, покуда остынет котел, он еще порылся под овчиной. И в конце-то концов удалось вытащить ее, грязную, пробитую суками в нескольких местах, но все же – теплую одёжу. Он вытряс ее и тут же надел. Птицы вышитые и травы чуть померкли. Но овчина все так же согревала.

После он отыскивал топор, долго шарил и с одной стороны, и с другой, просовывал нож, водил им туда-сюда, чая услышать звяканье. Да ничего и не услыхал.

Да у него же есть копье!

И Спиридон пил прямо из котла варево, глотал кислицу и уже озирался, как будто на ловитве, отыскивая зверя…

Надувшись варева, он встал. Отрезал от края дерюги полоску и, привязав ею котел, сперва очищенный от сажи песком, закинул его за спину, подтянул ремешок с кожаным мешочком и ножом, взял копье, оглядел еще раз место стоянки, кратко помолился – то была умная молитва Иисусова, коей он выучился у Ефрема-пустынника, Дымко: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешнаго», – и выступил в путь. Порадовался, что додумался онучи-то намотать ночью, прежде чем выслеживать волка… али кого там…

Макушки елей так и не озарило солнце, и Спиридон не взял в толк, куда течет речушка, к югу ли, а токмо туды и надоть шагать, еже он хочет прийти к Ефрему-пустыннику на Серебряный мост.

Днепр ли то?

Спиридон шел берегами, переходя с левого на правый, какой удобнее бысть. Но скоро уже речка стала глубже и шире, не перепрыгнешь, а лапти мочить не хочется. И он уже шел по одному брегу, ошую.

Вверху снова висела хмарь. Было тепло, душновато. Рубаха мокла от пота. Спиридон снимал рыжую шапку и шел, держа ее в кулаке, а в другом – копье. Озирался, дабы не проворонить дичь али зверя какого. Есть уже хотелось нешуточно.

Спиридон шагал и шагал, перелезая через небольшие завалы и обходя большие.

В осиннике набрел на грибы с оранжевыми шляпками, набрал их целый котел и сразу развел огонь прямо у воды, на удобной лужайке, почистил и помыл грибы, повесил вариться. А соли-то не было, соль тоже перемешалась с землей. Спиридон раздумывал, как бы он мог отделить одно от другого, мол, не вернуться ли за той смесью? Но и далеко уже ушел, да и уразумел, что ничего из его затеи не выйдет.

Варил грибы, подкидывая сучья в огонь. Они быстро прогорали, да не было ведь топора, чтобы наготовить настоящих дров. И он только ломал тонкие сухие елочки и осинки об колено. И радовался, что все ж таки есть у него нож. А котел? Яко бо без него? Не в ладонях те грибы варить…

И в разгар готовки на противоположный берег вдруг вышел олень. И Спиридон спохватился, что появление зверя упреждал ведь чистый посвист. Как же он не внял ему? Мог бы перебресть реку да затаиться, ударить копьем. А так нечего было и думать. И он токмо глядел жадно на стройного оленя с раскидистыми рогами. Тот постоял, прядая ушами, и ступил вбок, еще шаг – да и тут же исчез, как это умеют деять все дикие животные. Словно и не было здесь миг назад никакого оленя.

Спиридон помешивал грибы, пуская слюнки. И покуда ждал, вырезал из толстой ветки ложку и думал об олене том, вспоминал, что говорил Димитрий в Смядынском монастыре про книги-оленей. Осе и вышла к нему книга-олень? Не целиком, а одна страница. Живая книга все то и есть. И как переворачивается страница, он, Спиридон, хребтиной то чует.

Наконец снял котел, слил воду коричневую, уселся поудобнее и давай наворачивать, обжигаясь, те склизкие грибы, несоленые, но сытные. И не заметил, как весь котел и очистил. После заварил сосновой хвои немного. Напился и двинулся дальше.

Скоро берег понизился и стал болотистым. То же и правый.

Река уходила в травы открытого пространства. Спиридон попытался было идти и дальше берегом, но земля под ним покачивалась, чавкала, и ноги уже увязали, одна провалилась по колено. Идти было опасно. И он прошел назад, утер потное красное лицо, отгоняя проклятых слепней, и взял ошую, обходя болото.

Обход занял много времени. Солнца не было, но уже чувствовалось наступление вечера. Снова хотелось есть. Но ни грибов, ни дичи не попадалось. Спиридон шагал с тоской. Пешцем-то бродить на пустое брюхо несладко.

Да с болота летели тучи комаров, будто никакой другой живности тут и не водилось. И они накидывались на Спиридона, жалили в шею, руки, плечи, уши. И он натягивал шапку на уши. Шагал.

Шел, шел краем болота да и вышел к бору. Пить хотелось. А река уже далёко… Но зато, едва ступил на белые мхи бора, двинулся среди мощных колонн смолистых и узрел голубоватые ягоды на кустиках, рухнул на колени, стал собирать, бросать в рот, еще, еще. А там и новые кусты, и все усеяны не токмо голубоватыми ягодами, но уже и спелыми до черноты. Пальцы стали сине-черные. И он отправлял в рот целые пригоршни сладкой и вкусной ягоды. Ел, ел, покуда не почуял – плохо сейчас содеется. Тогда остановился, выдохнул… Ну и наелся, от пуза, аж опьянел. Сразу и в сон поклонило… Но Спиридон встряхнулся. Воды тут нет, хоть бор и хорош, чист, сух, так бы и завалился на мхах тех, аки ханище половецкий на коврах. Но он заставил себя снова собирать ягоду – да не в рот, а в котел. Рвал, рвал, пока в дыру не стали высыпаться. Думал, не наполнить ли ишшо и шапку, но решил, что и того хватит, а ягода еще будет. И, передохнув все же на коврах тех, полежав вольно с раскинутыми руками-ногами, поднялся и побрел далее краем бора. Да и увидал глухаря бровастого. Брови-то чермные его в первую очередь и увидал!

Сразу отвязал котел с ягодой, присел, сжимая копье…

Глухарь был крупный, важный, аки княжеский тиун. Вышагивал степенно, поводя главой ошую, одесную. И бородка у него имелась. Ходил он по мхам. Наряд на нем был не так ярок, но богат: коричневат, понизу в пестринах, а поверху синь, и на груди изрядно изумруден. А хвост широким веером распушен. Тиун и есть! Охаживает свои покои с золотыми столпами, с узорными зелеными стенами.

Ах ты… Спиридон крался по мхам. Тянулся всем существом к тиуну тому боровому. Вдруг глухарь резко повернул голову и глянул между колонн прямо на пришлеца с соломенными спутанными волосами, свисающими из-под рыжей шапки, в вонючей рубахе, грязных портах и мокрых лаптях и обмотках…

И, упреждая какое его повеление, Спиридон широко шагнул, размахнулся и метнул копье, с большой силой, на какую бысть способен метнул, аж в воздухе засвистало!

И вошло глубоко в землю.

А тиун?

Улетел?

Да нет же!

Тиун тот бровастый вышагивал снова среди колонн, поворачивая главу. Спиридон глазам не верил. Опустился на четвереньки и прокрался к копью, насилу и выдернул из земли. Да снова к тому тиуну. А он вышагивал, вышагивал да удалялся. Не так и прост бысть! Спиридон – за ним тоже, быстрее. И тогда тиун побежал да взмахнул широкими крылами, кои его и на воздух подъяли да и понесли меж сосен прочь. А Спиридон шибко набежал, швырнул снова копье и сам чаял взлететь. Не взлетел и в тиуна того не попал. Улетел глухарь.

Спиридон ударил кулаками себя по ногам. Мимо, мимо… А как хорош бысть, жирен, нагулялся на черничниках.

Спиридон, вернувшись к котлу, зачерпнул ягод горсть и заел обиду.

Снова подумалось тут и остаться, может, и глухарь вернется али какая иная живность явится, ловитву здесь деять ладно. Да за водой далёко идти. Во-о-н иде речка-то…

И он заставил себя идти дальше, краем бора, краем бора, а там – по кустам… Как вдруг в болотине чистая вода блеснула. Приблизясь, глянул: то ли иная речушка, то ли так, борозда болотная. Набрал воды – цвету темного, понюхал. Да ничего, сойдет. Отсюда-то до края бора рядом. И он высыпал все ж чернику в шапку, а котлом зачерпнул той воды и вернулся в бор.

Ковер-то там бысть чудный, да вот не видно было нигде поблизости елок, чтобы лап-то нарезать для вежи. А коли дождь пойдет? Спиридон пытливо глядел в мутную высь, сгоняя комаров. Так и не учуял, дождь ли, не дождь… А там уже и смеркаться начало. Ну, куды идить? Устал зело. А, будь што будет. И он принялся обламывать сухие ветки с сосен на костер, а в глубине бора сыскал и небольшую упавшую сухую сосну, потащил ее на свой край. Без топора было лихо. Но он упорно ломал ветки руками, а на иные и прыгал, а потом и вовсе решил сунуть сосну в огнь, как костер разгорится.

Из ягод сварил себе такую сладкую кашу да единым духом всю съел. Хотел добавки, но искать ягоду уже было поздно, стемнело.

Спиридон на всякий случай все же соорудил небольшой шалашик из сосновых ветвей, пусть хоть как от дождя сохранит. Но спать не ложился, сидел у костра, озирал молчаливые дали над болотом и глядел еще глубже – по волнам того великого Оковского леса.

И никого там не было. Един отрок Спиридон, сын Васильев.

3

Спал, положив в костер ту сосну, а сверху гнилой пень, и тот дымил отменно, густо, отваживая комарье, будто кто большой ладонью али толстым одеялом прикрывал Спиридона.

Утром бор заливало солнце, цвикали синицы, где-то граял гавран. Спиридон поглядел вверх и увидел там не токмо гаврана, но и ширококрылого беркута. Они затеяли какую-то игру. Беркут кружил себе, посматривая вниз, и было видно, как он водит загнутым клювом, а гавран летел то вверх, то вниз, переворачивался рядом с беркутом, будто пытался заставить его прервать свои плавные кружения. Но беркут лишь чуть поднимался выше. Гавран от него не отставал. Докучал, аки холоп князю. И крылья у беркута были якоже брови у Хорта Арефы. И Спиридон припоминал снова про говоренное что-то Мухояром об том срацине, мол, перевертывался орлом…

…А внизу снова вышагивал тот глухарь-тиун! Спиридон его увидел, едва оглянулся вокруг. Да, опять похаживал краснобровый по коврам среди колонн, токмо ковры были ярче и колонны так и сияли. Сонливость вмиг слетела. И Спиридон гибко поднялся, взял прислоненное к сосне копье, согнулся и двинулся, перебегая от сосны к сосне. Тиун тот вроде и не замечал, похаживал, будто соображая что-то. Еще он и келаря Смядынского монастыря напоминал, важного Пафнутия, правда, у того брови-то были черные, но ярко выделялись на белом лице с черной брадой, с большим горбатым носом.

Спиридон уже достаточно подкрался к глухарю, выглянул из-за сосны.

Вот он.

Спиридоновы васильковые глаза страшно сузились, на скулах натянулась кожа. Он медленно поднял копье. И глухарь то заметил, завертел главой, пошел, пошел, борзо переставляя мохнатые лапы по белым мхам. Вот сейчас кликнет слуг, и те сбегутся…

Копье полетело, чуть опережая глухаря, и тот под него и рванулся, не успел и крылами взмахнуть, клюнул мхи, вздел вверх лапы, перевернулся и упал. Спиридон бросился к нему, сразу схватил его, и тут глухарь вдруг забил крылами, рванулся, почти взлетел, да Спиридон кинулся волчонком, цапнул его уже крепко и придавил к земле. Глухарь будто даже что-то заговорил, но Спиридону некогда было его выслушивать, он выхватил нож дедов из деревянных ножен и перерезал глухарю упругое бьющееся горло, так что кровь брызнула ему жарко в лицо. И только тогда он ослабил хватку и немного подался назад, разглядывая большую птицу. Взгляд глухаря вмиг померк. На глазах появилась белая пленка. Спиридон, утираясь рукавом, ощупал его и нашел сверху рану от копья, лезвие лишь чиркнуло, сбило птицу, и ежели бы не набросился на него Спиридон с волчьей ловкостью, то глухарь непременно ушел бы, улетел.

Спиридон никак не мог унять дрожь в руках-ногах. И чуял, как страшно устал. Будто не с птицей, а со зверем каким сражался!.. Сорвал пук мха, хорошенько утерся.

И наконец его охватила радость.

Есть! Свершилося! Оле! Вот его первая настоящая ловитва. Прежде он, конечно, в гоньбе за зверем али дичью участвовал, но вместех с отцом Василием со товарищи. А тут он сам. И ведь от исхода этой ловитвы живот его зависел. Грибы грибами, ягоды ягодами, а настоящая ядь – вот она. И он поднял глухаря за лапы. Чермным бисером заструилась кровь на белые мхи. Добыча была увесистой.

Выходит, не зря он остался в этом бору. Эх!.. Оле!

Токмо одно его озаботило позднее, когда уже ощипал глухаря, порезал и опустил в котел с водой над костром, одно: направление речушки. Он прикидывал отсюда, куда она течет, и понимал, что не туда, не к Серебряному мосту Ефрема Дымко. А к Ефрему ему хотелось попасть больше всего. От пустынника того исходило говение[353]. Бысть он легок и светел и зело умен. Таких-то мнихов Спиридон и не встречал более. Леонтий, может, немного был на него похож, но – тяжелее, темнее. А Ефрем бысть премудрый. Около него отрок и чувствовал себя по-другому. Вычение[354] пройти иконы те резать, лес Оковский ведать. В Ефреме не было страху. Да пожалуй, и от Стефана что-то в нем было, вот некая нутряная улыбка, веселость. Но без Стефановой жесточи. Будто они и были братьями.

…И он вдруг ясно уразумел, что Ефрем бысть обречен на погибель, еже бы не бер тот черный с башкой-валуном.

Но и при мысли о Хорте с дедом охватывала желя. Яко убо? Промеж себя те не могли примириться, а он, Спиридон, сын Васильев, тянулся и к тем, и к этому?..

И чуял, что есть правда и у деда с Хортом, и у Ефрема. А якая важнее – поди спознай…

Глухарь сварился, и Спиридон взялся хлебать навар, тот был вкусный, будто из копченых трав; обгладывал крылышки, шею, хрустел костями. Да, вкусно!.. Токмо пресно, сольцы бы чуток…

Часть глухаря он обвернул берестой и положил в котел. Собрался да и вышел.

А уходить из этого бора, из этих покоев то ли княжеских, а то ли и царских не хотелось. Да что поделать. Спиридон напоследок наелся и черники вдосталь. И с собой набрал, осыпал сверху бересту с глухарем и тоже прикрыл берестой, а ту дыру в котле догадался забить куском сырой крупной ветки. Авось забухнет и не будет течь.

По солнцу бы ему идти – в другую сторону, на полдень. Но там болото. И он продолжил вчерашний путь. И в конце концов снова оказался у речки. Она была еще шире и глубже. Весело блистала на солнце. Спиридон прежде напился, а потом скинул потную да грязную одёжу и вошел в воду. Воды ему было уже выше пояса. Окунулся, вынырнул, мотая головой. Попробовал плыть, и получилось. Течение подхватывало его, влекло за собой. Так бы и поплыл вниз, вниз. Авось речка и повернет куды надобно? На полдень, и так он и доплывет до самого Серебряного моста.

Сейчас ему и впрямь тот мост мнился из настоящего сребра.

Спиридон выбрался на брег, обсох. Думал одёжу постирать, да махнул рукой. И так сойдет. Лес он и есть лес. И то болотина, то завалы, выворотни, тут же весь и перепачкаешься.

И он намотал онучи, вдел ноги в лапти, подвязал их, встал да и пошел все тем же левым брегом речки.

И скоро речка повернула на полдень. Солнце там уже и стояло, будто притягивало течение. Спиридон повеселел. Да и сытым бысть впервые за… А сколь он тут уж ходит? Спиридон даже приостановился, морща лоб в пытке подсчитать. Помнилось – ну, неделю али около того… А на самом-то деле – два, што ль, дни? Али три?.. Егда бер черный задрал деда с Хортом?..

Не помнил. И не желал того вспоминати. Страх-то сразу и нагонял. А он лелеял то чувство сердечное, что охватило его однажды, – бесстрашие.

Но – треснет в чаще древо, пошелестят громко кусты, и все то бесстрашие коту под хвост. Как и не было. Глаза горячеют, ширятся, ладони потеют, сердце чаще бьется, дыхание перехватывает… А ну как тот бер попрет? Его никаким копьем не остановишь. Больно зельный зверь-то. И ристает, аки вихрь лесной. Насилу Спиридон тогда от него и убёг… А кабы не дед да не Хорт, сам и лежал бы на тех сухих елочках.

Уже снова есть хотелось, но Спиридон не останавливался, продирался по зарослям, утопал в низинах, шел, отмахиваясь от комаров, дальше и дальше.

Уже под вечер съел горсть черники, но глад не утолил, конечно. А из котла так и веяло ароматом. Но он не притронулся к глухариному мясу, сглотнул и дальше двинулся.

Поздно вечером соорудил вежу из еловых лап, наладил дымокур и, сев подле него, достал глухаря, разложил на бересте да мигом и сожрал, не успел и опомниться… Оторопело глядел на косточки… Кинул их в костер. Заел черникой, оставив пару горстей и на завтра. Коим будет корм-то?

Вспоминал, яко Леонтий рек про птичек-то небесных, по Святому писанию, кои ничего не имут, а всегда сыты бывают. Мол, и ни об чем нету у них забот: ни о харче на завтра, ни об чем таком. А проснутся, перышки прочистят, полетят – глядишь, и сыты. Леонтий то глаголал, а сам как-то скорбно поглаживал свое брюхо-то. Любил поесть и выпить чарку вина зеленого али там синего, любого.

А я и буду аки птица та небесная из Святого писания, решил Спиридон, ковыряя сухой травиной в зубах. Аз есмь птица. Якоже тот срацин Арефа.

Но, верно, Леонтий про иных птиц рек. Срацин-то бысть якоже вон беркут, поди.

Видно, и одарил Хорта теми бровями-крылами…

Переплут-то, говорят, летучая псина.

А Хорт – волк с крылами.

…И всю ночь внизу текла речка, а над острыми вершинами необъятных елей горели звезды. Их и видел Спиридон, когда выбирался помочиться из своей вежи. Подкладывал в костер дров, и те занимались, и гнилушки снова густо дымили, сгоняя комаров.

А под утро где-то рядом брехали лисицы.

Солнце в это утро не взошло. И ладно. Опять Спиридон не ведал, куда ведет его речка и Днепр ли то али нет. Ведь он уже не оставил бы этот путь, а токмо изводил себя.

Но у него была надежда увидеть Серебряный мост на Днепре, услышать смех Ефрема-пустынника.

Он сварил оставшуюся чернику, быстро схлебал то сладкое варево и вроде почувствовал себя не голодным… Как та птица из писания… Неспроста ж и его кличут Сычонком.

А уже через какое-то время недолгое брюхо ему напомнило, кто он таков есть. С тоской Спиридон озирал берег, заглядывал под деревья, ища ягоду али грибов.

И грибов россыпи ему стали попадаться. То были ярко-желтые чистые лисички. И он тут же припомнил предутренний лисий брёх, улыбнулся и принялся сбирать грибочки. Быстро наполнил котел.

Варить будет вечером. А пока – шагай да шагай. Глядя на речку, он жалел о топоре, погребенном под осиной. Надо же такому-то сотвориться. Ведь сейчас бы уж и плотик содеял. По воде-то плыть всяко легче.

Вечером он варил грибы, ел, снова мечетно вздыхая о соли да хлебушке… Какой же хлеб ржаной и духовитый сотворяла мамка Василиса в печи в одрине у озера в Вержавске! Уж лепше и не поминать то.

Ночью на его вежу нанесло кабанье стадо. Ветер тянул дым в иную сторону, и они набежали, а тут почуяли, и вепрь зачухал, зарычал над ухом. Спиридону помнилось, то привалил бер Волохатый, счас начнет ломать вежу, ребра… Но уже уловил, что рык полегче, не столь могутный. А там и вонь кабанью нанесло. И поросятки захрюкали, завизжали. Кинулись врассыпную. А вепрь все не уходил, рыкал, щелкал клыками, то ли ожидая нападения, гоньбы за его семейством, то ль вызывая противника на рать. Спиридону с ним ратиться не хотелось, хоть копье он уже и притянул к себе, сидел настороже. Так и не выманив русина, вепрь, вольный жилец болот и дебрей Оковского леса, отступил и пошел догонять своих, все порыкивая для острастки.

Поросенка бы единого да испечь в костре! Спиридон даже облизнулся, то помыслив. И опять же припомнил мамкину стряпню, как к Рождеству отец Василий да со товарищи резал поросенка, и мамка шпарила-жарила, набивала кишки рубленым мясом и кровью, луком, готовила холодцы, и Страшко Ощера с Зазыбой Тумаком одноглазым угощалися, пили настойки и после к себе зазывали, и батька шел, брал с собой и Спиридонку. Хорошо было идти по Вержавску с батькой. Его все знали, с добром окликали, тянули руки здороваться, пушнины добытчика, плотогонщика. Зазывали к себе, любили послушать его рассказы про реки, веси и грады по Каспле, Двине. Бывал он и на Волге, ходил с наместником Улебом Прокопьевичем и другими мужиками вверх по Двине, в озеро Охват, а там волоком в Волгу ратиться. Держать Волгу ту за горло, дабы не прошли ладьи тверских с хлебом ко Новгороду. Так батька и сказывал: за горло… А сам после баил, что Волга та красавица, княжна, особенно повыше, где она раздается просторными озерами верховыми в цветах, и травах, и деревах кудрявых по брегам. И столько тама рыбы! И церквы стоят деревянные, в водах тех отражаются. Вот возят купцы из персов с моря Хвалынского коприну[355], Волга та коприна и есть, токмо наша, руськая. Голубая коприна, да расписанная белыми кринами и птицами.

Спиридон не умел уразуметь, яко батька за горло-то хватал тую лепоту?

Видно, с тех пор Спиридон и думал мечетно о Волге, и мнилась она ему рекой небесной.

Утром снова набил брюхо грибами, уж и воротило с них. Напился отвару из корня шиповника, красного, густого. То готовить у деда выучение прошел.

Под накрапывающим теплым дождиком шел дальше по реке. И не ведал, к Ефрему ли, али еще куда. Ничего и не оставалось, как токмо шагать.

Снова ему попадались звери: то косули выбегут на берег, постоят, тонконогие, трепещущие, и ударят в заросли, то лосиха с лосятами в брызгах перебегает речку. А однажды лиса увидал на дереве. Высоко тот взлез. Ладный, с пушистым пером хвоста, с белой грудью, осанистый, ровно боярин. Древо то было наклонено слегка, вот он по нему и зашел высоко, а тут – человек. Лис навострил уши, уставился на Спиридона. Последнее дело – лисятину-то жрать, а Спиридон был готов и на это. Брюхо было его начальствующим. И то и приказывало: ударь лиса! И Спиридон наставил на него копье и пошел к дереву. Лис заметался туда-сюда, а потом как прыгнет на сторону, пал на четыре лапы, мотнул дурной с удара об землю головой да и пустился наутек. Его на дерева слегка бросало, бежал, аки во хмелю, но убёг. Спиридон и копья не бросил… Да и не хотелось подчиняться тому начальствующему. Лисятина – та же собачатина и есть. Да еще и с нутряными сколиями[356]. Тьфу! Один из Вержавска, Мыкун Черномаз, на ловитве пожарил с гладу лисицу, сице после в брюхе-то и развелись те сколия, цвилити[357] его. Пижмой отпаивали, сколий тех изгоняли. Едва не помер совсем.

Спиридон поморщился и еще плюнул вослед тому лису.

К вечеру весь вымок, но главное, вокруг стояли еловые стены и под густыми елями можно было найти сухое место и сухие ветки для растопки. И костер уже горел, сушил онучи, портки, рубаху, безрукавку. Спиридон голый сидел у огня, варил грибы, потом с отвращением глотал их. Из ивы он сплел морду, ловушку из двух конусов, вставленных друг в друга, в конец большого конуса положил несколько старых подберезовиков, полных сколий, надеясь, что такая прикормка привлечет рыбу. И впотьмах он установил морду.

Вышел на берег, подобрался снова к костру, обсох и натянул на себя сухую одёжу.

Прочел умную Иисусову молитву да и устроился у костра на лапнике.

Вначале все слушал, не плещется ли рыба… Потом уже ничего не слышал, а видел, как бежит али летит полем, а подле него – волк с зеленоватыми глазами, и шерсть того волка сияет.

4

Хоть и на голодное брюхо, а Спиридон заспался, проснулся, когда уже было совсем светло, разделся и вошел в речку, взялся за морду, потянул вверх… И тут же почуял – есть! Там трепыхалась живность. Спиридон быстро вылез на берег, отвязал малый конус и вытащил его, а больший просто опрокинул, и на землю вылетели темные гибкие голавли, три голавля! Спиридон даже засмеялся. Получилось!

И хлебал он уху в это утро, ел рыбу, несоленую, но многажды более вкусную, нежли грибы.

И морду он взял с собой. Да скоро и пожалел, но и бросать не хотелось, а вечером новую плести… И тогда он вытащил малый конус, а большой оставил. Второй и заново сплетет.

Спиридон повеселел. Теперь он уже не боялся помереть от голоду. Аще есть река, сыт будет.

Но есть все равно хотелось. И он высматривал ягоды. Да черничники не попадались. Зато вдруг напал на звериную, видно волчью, тропку с крупным, беловатым от поеденных костей пометом, и та хоть и отклонялась в сторону от реки, но в конце концов привела его на старую гарь, уже поросшую молодыми березками, ярким пожарником и кустами малины в переспелых ягодах. Спиридон аж глаза протер, дабы убедиться, что то не блазнь, не забобона якая. Он протянул руку, и первая ягода сама в ладонь упала, попробовал – сладкая, сочная… Тогда он скинул свою ношу и влез в малинник. Ел и ел переспелую малину, не мог остановиться. Пальцы и губы были липкие, на портах и рубахе расплывались пятна от раздавленных ягод. На малинник слетались пестрые сойки, орали, видно, сердясь на неожиданно явившегося едока, да он не обращал на них внимания. И вот уже почуял, что до самого горла набит теми ягодами, даже и дышать трудно… И только тогда остановился, пошевелил липкими пальцами, разглядывая их. Надо было и с собой набрать малины, но та переспелая была, вытечет соком из котла, еже тот накренится… да и уже и не хотелось и смотреть на малину совсем. Испить воды бы! Спиридон подобрал свою ношу и только тут заметил под кустами волчьи кучи – уже не бело-костные, а цветом в малину, с зернышками. Ага, значит, волк сюда и ходит по малину. Спиридон усмехнулся, оглянулся – и будто застень[358] в орешнике мелькнула, исчезла. Волк? Он подобрался, нахмурясь. Да снова сообразил, что летнего, тем паче малинового волка нечего бояться.

Той же волчьей тропой вернулся к реке, спустился и, прежде чем умыть – и липучие руки, и потное лицо, – с жадностью напился прозрачной воды. А потом уже и умылся хорошенько.

Малины так объелся, что никуда идти не хотел. Сидел некоторое время и таращился на стрекоз, летавших по водяным растениям, на бабочек.

Сколь всего, мыслил он, и рыбы, и зверя, и ягод. Полная лагвица! Ешь – не хочу. А и некому, разве что вот ему, Спиридону, сыну Васильеву. И чувствовал он себя владельцем этих богатств.

…Беспокоило его только то, что река снова не в ту сторону лила свои воды. А уже никуда свернуть он не мог. Пущай выводит!

На ночь снова установил морду, сплетя наскоро второй конус. А спать лег голодный. Ни грибов, ни рыбы не было.

Утром будто кто носом его ткнул под бок, еще и еще. Открыл глаза и сразу услыхал плеск, сел, протирая глаза, и увидел человека в однодеревке. Тот, верно, почуял запах костра, давно затухшего, покрывшегося пеплом, и правил прямо к берегу Спиридона. Спиридон растерянно глядел на бородатого мужика в вытертой бурой сермяге, в суконной шапке, не зная, что деять, то ль радоваться, то ль прятаться. Даже оглянулся на свое копье, прислоненное к ели, да уже очухался и вскочил, вышел на берег, взмахнул руками, улыбаясь.

Мужик не причалил, задержал однодеревку поодаль, напротив, остро глядя близко посаженными темными глазками на Спиридона, потом на его ночлег под елью и снова переводя глаза на отрока. Пора бы и что молвить, да Спиридон-то не мог, а мужик все помалкивал. Только и слышны были струи речные, обнимающие лодку.

Наконец в бороде появилась прореха, и звуки выкатились наружу, чудные человечьи звуки, складывающиеся в слова:

– Ай, здорова?

Спиридон снова взмахнул руками, спускаясь ниже к воде. Мужик смотрел. Спиридон деял знаки руками. Мужик наблюдал, подгребая, чтобы удержать лодку на месте, но причаливать не торопился.

– Кхма! – кашлянул мужик и повторил: – Здорова, грю?

Спиридон разводил руками.

Мужик высматривал, не появится ли кто еще из-под елки, но никто не выходил. Вид у Спиридона, верно, бысть таков, что мужик уже сообразил – лишеник пред ним. И он решительно выгреб к берегу, однодеревка ткнулась носом в землю, мужик встал и вышел. Был он приземист, кривоног. На одном боку у него висел длинный нож, почти и меч в деревянных ножнах, а на другом – колчан из бересты с оперенными стрелами. В лодке Спиридон успел увидеть битых уток, тетеревов, глухарей. Мужик помешкал и нагнулся, достал из лодки и лук, небольшой, да, видно, ладный, тугой.

– Кхма! – снова кашлянул мужик, не спуская близко посаженных глаз, напоминающих почему-то каких-то жуков черных, со Спиридона. – Дак… ето…

И он замолчал, разглядывая грязную, рваную одёжу Спиридона. Все внимательно рассмотрел: лапти, порты, рубаху, овчину, потом и рыжую шапку не по размеру. На миг сморщил плоский нос. Видать, от Спиридона разило. И то правда, последний раз одёжу стирал ему дед Мухояр давным-давно…

И мужик наконец сказал:

– Чиво ты здесь?

Спиридон развел руками, показал себе на рот, отрицательно покачал головой. Мужик наблюдал за ним, шевеля бровями. И оттого его глаза еще сильнее походили на жуков.

– Немко аки рыба? – догадал он.

Спиридон кивнул.

– А-а-а… Один?

Спиридон кивнул. И мужик заметно расслабился, повел покатыми плечами.

– Оле… як оно… Хм, хм… – бормотал мужик. – Дак… на ловитве али яко? Али по бортничеству?

Спиридон замотал головой.

– Хм, хм… А чиво ишшо-то? – не мог взять в толк мужик.

Он поднимался по берегу, заглядывал под ель, сразу узрел копье с отличным наконечником, осмотрел шалашик из еловых лап, заглянул в пустой котел, залатанный куском ветки, повернулся к Спиридону.

– Заблукал[359]?

Спиридон кивнул.

– С кем-то бысть?.. Идеже яны?.. Нема? Уйшли? Ай, сгибли? Сгибли?.. Кхма, кхма… Яко сгибли?..

Спиридон пытался изобразить бера Волохатого, делал свирепые рожи, загибал руки. Мужик уразумел, кивнул.

– Потапыч задрал… Кхма… Скольких? Однова? Ни? Двух? Двух?.. Ишь оно якоже… И давно блукаешь? Сколь?.. Покажь.

Спиридон показывал палец, второй, третий, четвертый… да сбился, пожал плечами.

– Откудова? Со Ржевки?.. Ни?.. С Солодовничей?.. Ни? Кхма… Никак с Былёва? Ни-и?.. Да неужто с Хотшина?.. Али со Жбачева?.. Ни? Ни?!. Эк!.. С откудова же? Не с Тфери? – Он почесал затылок, сдвинув шапку на низкий темный лоб. – Тады… с Лук? Со Сверковых тех Лук да на Днепре?.. Ни?

Мужик глядел на Спиридона, качая головой, загибал-разгибал пальцы, перечисляя некие веси, что бысть ему ведомы. Наконец, устав, брякнул про Смоленск, и тут Спиридон закивал.

– Вона яко… – протянул мужик, дивлясь. – Эвон куды занесла нелегкая. Тута зверь за кажным древом. Одному несподручно, да без лука али… Но копьецо у тобе ключимое, ключимое… И сам ты, отроче, ключимый, ключимый… токмо заворзопался зело, охудал. Дак и што ж! Словесами не насытишься. Ладь костер-то.

А Спиридон готов был слушать и слушать ту речь, и чуял, как слова-то вкусны, и сам хотел бы молвить… Мужик пошел к однодеревке, тяжело шагая, раскорякой. А Спиридон, очнувшись, принялся ломать веточки еловые, колупать смолу, на мох начал вышибать искру. Мужик ощипывал утку. Увидев, как Спиридон ломает об колено сук, вынул из однодеревки топор и, взмахнув рукой, легко бросил его да вогнал неглубоко в ель.

– Держи-ко!

Спиридон взял топор и отошел дальше, начал рубить сухие елочки.

– Ни! – крикнул мужик. – Ты давай олешину али лещину, копоти менее. Утку изжарим.

Ощипав утку, мужик оглядел ее, помыслил чуть и взялся за другую. Спиридон тем временем отыскал сухую лещину и завалил ее, отсек ветки, потом порубил. Мужик насадил ощипанных уток на сырую палку и положил ее на рогульки.

– Ага, – пробормотал он, – токмо и ворочай…

Посмотрел, щурясь, на Спиридона.

– Эге, со Смоленску… На однодеревке шли али яко?.. На однодеревке?.. Мм… А якая надобность-то? Взняти[360] по Днепру?.. Не по наущению княжескому али там… тиуна? Ни?.. Хто жа бысть тые заеденные бером-то?.. Ловитчики? Бортники?

Спиридон не ведал, что и отвечать. Мухояр бысть бортником. И он кивнул.

– Бортники? – подивился мужик. – В такую-то даль? Неужли коло Смоленску и лесу нетути? Порубили?.. Али чиво?.. – Мужик поскреб щеку, щурясь от дыма. – Дивий ты, малец… Темнишь чего-то. Будут ли бортники в дебрь таку влазить?

Мужик цепко оглядывал Спиридона.

– А не мнихи то бысть? Ни?.. Сам хрещеный?.. Ни?.. Со Смоленску, и нехристь? – не поверил мужик.

Спиридон зачем-то врал, кивал. Мужик качнул головой, засопел вроде как довольно, но ничего не молвил. Спиридон, отворачиваясь, чуял на себе его взгляд, будто те черные жуки и перебирали мохнатыми цепкими лапками его власы, шею, руки.

Спиридону не терпелось вызнать, откуда сам этот ловитчик, куда бежит та река, в каких краях они сидят-то? Он оборачивался, и те жуки тут же цапались за его глаза, повисали на ресницах. И как-то не по себе ему деялось. Вот вроде и радость – человек, а уже и туга какая-то неясная? И морока. Едину-то все как-то понятнее бысть. Се – река, се – древо, се – огнь, а там зверь, птица, рыба, и ты хитришь с имя, то уходишь, то… А рыба-то? Спиридон спустился к воде. Хотел скинуть порты, но вдруг раздумал, при чужом-то человеке. И вошел в воду прямо в портах, поднял морду, вернулся на берег, вытряс двух голавлей да несколько плотвиц.

– А! Рыбицу споймал, – молвил мужик.

Спиридон радостно кивнул, сияя васильковыми глазами. И тут же почуял, как на ресницах-то жуки обвисли. Даже сморгнул и нечаянно мотнул головой, будто стряхивая.

– Ты ее оставь покуда, пущай проклаждаитца, – рек мужик.

И Спиридон сунул внутрь морды камень, перевернул ее вверх раструбом и опустил в воду близ берега. Рыба там забултыхалась и опрокинула морду. Тогда Спиридон, досадуя на неудачу, наполнил котел водою и пустил туда всю рыбу.

А от костра шла чудная воня. У Спиридона уже и слюнки текли. Мужик вынул свой нож и ткнул в одну утку, в другую.

– Ай, будя!..

Он протянул утку на вертеле Спиридону и велел снимать. Тот, обжигаясь, стащил ее и сразу положил на лапник, подул на пальцы. Мужик ухмылялся. Свою утку он начал объедать прямо с вертела, но дал чуть остыть. Потом вспомнил, что не солил уток, и, поднявшись, пошел тяжело и коряво, хоть вроде и невысок бысть, не толст, к лодке, достал из мешка два ломтя хлеба, соли в тряпице, луковицу и вернулся, посолил свою утку, протянул тряпицу Спиридону. Тот взял соль аки велию драгоценность, изумруды да яхонты, и тоже посыпал на свою поджаристую утку. А еще мужик и ломоть хлеба дал да половину луковицы. Терпеть и ждать у Спиридона уж не было мочи, и он, обжигаясь, ухватил зубами утку за бок, потом отломал крыло, мигом его обглодал, там и другое, схватил хлеб, вдыхая его простой и неповторимый и лепший на свете белом дух, и откусил. Мужик, посмеиваясь, посматривал на него и тоже принимался за утку, держа вертел обеими руками, морща плоский толстый нос с большими ноздрями, вздымая высоко брови. Зубы у него были прочные, он и косточки утиные перекусывал с хрустом.

По целой утке и съели. Сидели, утирая жирные губы руками. Усы и борода у мужика лоснились.

– Испить ба… – проговорил мужик. – Тама у лодке баклажка… Тащи сюды.

Спиридон спустился к реке, увидел в носу однодеревки берестяную баклажку, взял ее и принес мужику. Тот хотел отпить, но задержал руку у лица и протянул баклажку Спиридону.

– На, пей ты.

С улыбкой глядел, как жадно пьет Спиридон резкий квас.

– А? – прошал. – Скусный-то?.. Хе-хе…

Приложился к баклажке сам.

– Фуй!.. Хорош… На, попей ишшо.

Но Спиридон отказался.

– Да пей, грю, чиво ломаисси.

И Спиридон еще пригубил. Квас и вправду был вкусен.

Мужик сопел, ковырялся ногтем в зубах, цыкал, гоняя воздух, озирался.

– А таперь и соснуть ба чуток, да?.. Я-то с ранья на ловитве, глухарей бил, уток… Кинь-ка тых веток.

И Спиридон постелил лапника, мужик разлегся, распустив пояс, расстегнув сермягу на груди и брюхе. Поглядел на Спиридона и похлопал широкой ладонью около себя.

– Чиво мнёсси? Лягай, отдыхни возле Молявы Рабушки… Хе-хе, то я и есть: Молява Рабушка… А тебе якоже звати?.. Ай, да ты же немко… Ну, ну, ложися.

Но Спиридон вылежался за ночь, и хоть охмелел от такой-то еды, но валяться не хотел. Мужик полежал с закрытыми глазами и снова покосился на него.

– Да иди сюды, дивий ты малый, – опять позвал он. – Не пужайси, али мнишь, кусаюся? Хе-хе. Не ведал, што смольняне трусоваты-то.

И Спиридон сел рядом. Мужик потрогал его плечо, рубаха на нем была рваной.

– И тебе бер зацепил никак?

Спиридон кивнул.

– У-у-у…

Мужик гладил его по плечу.

– А ты малый ключимый, справный…

Мужик зевнул и отвалился, раскинув длани… Бормотал, зевая:

– Ранехонько встамши… Соснуть чуток… хмарры… Потом в весь поплывем, малый…

Он еще поерзал ногами, покряхтел да и вдруг захрапел, разинув рот.

Спиридон посидел, потом встал, походил. Нагнулся за баклажкой. Утку-то он знатно посолил, теперь нутро пекло. Покосился на мужика, отпил квасу.

Что было делать?

Поглядывал на однодеревку. Хороша лодочка-то, вот на такой бы и плыть да плыть, куды речка поведет…

Солнце пригревало, и Спиридон тоже разомлел, полез в свою вежу, прилег, не заметил, как и уснул.

Снов не было, как вдруг сразу волк ему бросился лапами в лицо. Отрок открыл глаза.

– Оле! Оле! Тш! Тш! Чиво брыкаисси?! Ну?.. Иди сюды… Я ж не истаяти тебе хочу, а токо… взвеселитися малость, – хрипло баил мужик с заспанным лицом, надвигаясь на Спиридона.

Спиридон дернулся, но тот повалил его мощной дланью, дохнул в лицо жаром. Спиридон замычал, извиваясь, схватился за живот.

– Э…э…э? Чиво? Чиво?.. – с кряхтеньем прошал мужик. – Поиграй мене удом, да и усё…

Спиридон сгибался, держась за живот.

– Прихватило?.. Обожрался?.. Хе-хе… То бывает… с голодухи-то… Иди.

Спиридон и вправду чуть отбежал, сдернул порты да с треском опростался. Мужик хрипло смеялся, выглянув из вежи и следя за ним.

Спиридон натянул порты, не зная, что дальше делать. Мужик указал на реку.

– Помыйси, ага. Добре, добре, разит от тебе, яко от падали… Давай, сбегай, сполоснися, – сказал тот и повалился на спину, начал стаскивать порты.

Спиридон сошел к реке, вдруг мгновенно жалея о копье… Да чего уж! Зато взамен он возьмет это. И он содвинул быстро однодеревку ту легкую, верткую в воду, сильно толкнулся, прыгнул в нее, схватил весло и начал выгребать. Лодчонка враз оказалась на середине и покатилась по речке.

Греб и греб, да слишком шумел веслом. И мужик высунулся из вежи да взревел зверем, вскочил, кинулся на кривых сильных ногах раскорякой к воде, вбежал в реку, да взял в толк, что уже не догонит. Спиридон отчаянно греб и греб, временами оглядываясь через плечо. Волосы его растрепались. Рыжую шапку он обронил на берегу.

Мужик зарычал, забормотал что-то…

Вдруг он умолк. Спиридон, выгребая лихорадочно, оглянулся. Мужик поднимался на берег. Сейчас копье схватит, понял он, налегая на весло. А добросит ли? Мужик жутко силен. Спиридон греб так, что буруны перехлестывали через низкие борта. Еще, еще! Нужно было уйти за поворот реки, он уже бысть близко. Спиридон налегал, и весло аж скрипело, и он боялся, что вот-вот преломится. Мужика не слыхать было. Излука была уже рядом. Не, уж не дометнет… Тут в воздухе свистнуло, и в нос лодки вонзилась стрела.

А! У него же лук!

Спиридон вобрал голову в плечи. На излуке к реке наклонялась береза. За нее, за нее уйти… Снова свистнуло, и новая стрела впилась в однодеревку. Гребок, еще гребок, и однодеревка ушла за поворот, береза Спиридона укрыла. Он перевел дух, мельком глянул на дичь в лодке и даже порадовался такой-то добыче. Начал грести не так заполошно. Ушел?! Ушел…

Как вдруг послышался сзади треск. Снова оглянулся. Никого не увидал на берегу. Но вот закачались деревца, и в листве замелькала шапка. Мужик ломился заросшим берегом аки вепрь али бер. Спиридон снова налег на весло, быстрее, быстрее, уходить. Рвал с остервенением воду, стоя на одном колене. А впереди была как раз быстрина. Там река плескалась, играла на камнях. Туда! Спиридон греб, а позади слышен был треск. Мужик продирался по зарослям, выбирая, видно, удобное место для стрельбы. Так-то долго бежать у него не получится.

И лодка уже вошла в быстрину. Течение подхватило ее, Спиридон беззвучно просмеялся, и тут в воздухе опять свистнуло, мгновенно левое плечо ожгла плетью боль. Спиридон зажмурился, но грести не перестал даже на стремнине. И лодка аж вздымала нос, уходила прочь. Еще одна стрела вошла в воду рядом. Лодку несло вниз, по боку под рубахой текла горячая кровь. Спиридон греб не останавливаясь, превозмогая боль.

Позади раздался хриплый рев, эхо забилось о лесные плотные стены.

Сжав зубы, Спиридон продолжал грести. А плечо немело, на поясе как будто огненный ремень пламенел. Спиридон греб, уходил дальше и дальше. Прямой участок реки закончился, и она снова повернула. Течение было быстрым. Река на глазах делалась шире и полноводнее. Спиридон узрел слева и уже позади крупный приток. Сице! Сице!

Левой руки он уже и не чуял, но грести не переставал. Не мог остановиться. Кто знает, не бежит ли тот коряжистый мужик берегом? Может, и не бежит, а так, прет и прет бером.

Страх гнал Спиридона дальше.

Ему казалось, что однодеревка уже полна крови и за ним тянется червленая полоса. Но то была вода, наплескавшаяся на быстрине и от гребли.

Спиридон боялся, что впереди будет завал. Но сообразил, что мужик-то плавал здесь. Хотя он мог и перетаскивать легкую лодчонку через завал. А вот сподобится ли Спиридон то же содеять? Левой руки как бы и не было. Будто отхватил ее тот мужик своей пастью в лоснящихся власах.

Сейчас Спиридону чудным показалось, что он вообще научен бысть речи, рек, яко человек, а ведь по всему – зверище. И Спиридона он разорвал бы.

А еще и разорвет!

И он не выпускал весла из рук. А стрела так и торчала в плече-то. Хотелось ее обломать. Но токмо Спиридон, на миг приостановив греблю, дотронулся до нее, как в глазах у него потемнело от боли. И он снова начал грести.

Река опять впереди бурлила, перекатываясь через валуны, всплескивая волнами. Спиридон по таким-то беспокойным водам никогда не ходил. А ну перевернется? Но однодеревка скользнула меж валунов, правда, всю ее залило водою, так что битая птица всплыла. Но надо было пройти это место. И как лодка выплыла на спокойную воду, Спиридон взялся ковшиком ладоней вычерпывать воду, потом узрел берестяной туесок, полный черники, высыпал ягоду и начал вычерпывать воду туесом.

А лодку продолжало нести течением.

И последний ковш он вылил на себя, чтобы хоть чуть остыть. С трудом заставил себя взяться за весло, не чуя левой руки, левого плеча и уже всего левого бока, и опустил лопасть в воду. Он должен был выгребать. Надеяться на какое чудо али чью помочь было не леть, не леть!

И он греб и греб.

И вновь пожалел о копье. Ладное бысть копье-то. Было бы чем защититься от того мужика-раскоряки с раздутыми ноздрями и глазами с цепкими жучьими лапками. Они сразу ему не глянулись.

Спиридон толком и не ведал, чего желал сотворить с ним тот мужик, но чуял – непотребное и жуткое.

И ему хотелось всадить тому мужику копье в брюхо.

Река стала спокойной, но течение напирало. Спиридон так и не разумел, Днепр ли то али нет? Вроде таким-то Днепр и не бысть выше Серебряного моста. Хотя они чуть токмо по нему прошли, то бишь берегом, с которого река была видна, а потом и потопали по тропе.

Но еще теплилась надежда: а вот за тем поворотом и откроется Серебряный мост?

Но за поворотом был лес, а там далее еще один поворот…

И вдруг нанесло лай собачий.

Спиридон оставил весло, прислушался. Да, где-то впереди лаяли собаки. Весь какая? Ну да, тот мужик, видно, из нее и приплыл…

Спиридон не знал, что содеять. А ну увидят с берега и узнают однодеревку? И узрят еще стрелу в плече?.. Он зачерпнул туеском воды и снова полил на себя, а в другой раз зачерпнул и жадно приник, напился.

Посмотрел – рубаха вся в крови. И порты. Голова кружилась. Тронул стрелу. Боль пронзила его до пят.

Хотел снова взяться за весло, но сумел токмо одной, правой рукой. А левая уж повисла плетью.

Но река и так тянула однодеревку, ибо стала еще полноводнее из-за двух притоков. Или словно будто другая, большая вода ее подпирала…

За поворотом, за шеренгой елей на угоре он узрел серые одрины веси.

Весь!

Там люди. Но сейчас он боялся людей пуще зверей. И больше всего хотел бы скрыться под водой да пройти мимо. А там – там будет и костер, и ядь, он сам всего добьется, все добудет…

И Спиридон, успев увидеть далеко впереди речной простор и дали лесные, крепко ухватился за стрелу и, сцепив зубы, дернул ее из мяса, вскрикнул и упал перекошенным лицом вниз, на дно однодеревки, на мокрых птиц, ломая стрелу с треском. От запаха мокрых перьев его враз замутило, но больше он ничего не слышал и не чуял.

5

Но видел.

Видел снова тех светящихся: двоих Оленных, двоих Унотов и Мечника. Они шли полукругом, загоняя его, шли, как обычно, медленно, то ли нерешительно, то ли с особой хитростью. Покачивались над травами, среди кустов. Заставляли его отступать куда-то дальше и дальше, пока он не увидел куда – к мертвым серым деревам с сидящими на них воронами. У воронов бысть большие каменные клювы, и они нацеливали их на Спиридона. Токмо Спиридон бысть не человек, а настоящий клюся, серый в яблоках, с белой гривкой. И он ведал, что чрез те древа мертвые не прорвется, и вороны уморят его, поклюют.

Да тут внезапно светящиеся пришли в смятение, заколебались, а Уноты и вовсе враз угасли. Мечник вроде вытащил свой меч и направил его на бегущего волка. Тот волк бысть бел аки снег.

Он набежал на Мечника, и тот исчез, уронив меч. Прочь поплыли Оленные. И отчаянно засвистали…

Спиридон, услыхав тот свист, открыл глаза, полежал так, ничего толком не видя, повернул голову и узрел какую-то дощатую стену. Она качалась, и небо над нею колыхалось, голова болела от удара, хоть и смягченного птицами. Слышны были кличи. И доносилась какая-то неведомая речь. Спиридон ничего не мог разобрать в той речи. А вот в стене различил длинные и тяжелые весла. Потом увидел головы, свесившиеся с той стены выпуклой. На него глядели какие-то люди. Бороды и усы у них были все больше светлые и рыжие.

– Пойке[361]!

Видно, это его окликали. Он поднял голову, повернулся. Боль из плеча молонией пронеслась через все тело. Лицо его перекосилось.

Снова раздавались голоса. Послышался плеск, стук однодеревки о борт. Ее раскачивало. Вдруг в нос упал крюк на веревке, а затем однодеревку оттолкнули, как бы отпуская ее, но как борт с веслами исчез, снова потянули. Слышен был плеск весел. Лодку качало. Спиридон не мог понять, что происходит. Доносились крики. И чайки кричали, а не токмо люди.

Наконец нос лодки зашуршал по песку. И вскоре прямо над лодкой склонились неведомые длинноволосые люди. Его тронули, окликая. Он попытался сесть. И тут остро почуял запах мокрой битой птицы, согнулся, сотрясаясь от рвоты, черкнул обломком стрелы по борту и вновь попал в те беззвучные края с мертвыми деревами, во́ронами и то ли камнями, то ли какими-то плодами. Али то бысть и вовсе черепа: людей ли, зверей ли… Он испугался сперва, но, оглянувшись, снова узрел волка – белого на одной стороне, а того, прежнего, серого, с зелеными глазами, – на другой. И они сидели протозанщиками. Убо и страх весь исчез. Спиридон уж ведал, что от того волка ему всегда помога была. Значит, будет и от другого.

В себя он пришел и сразу подивился, яко его однодеревка увеличилась в размерах. И вверх поднялась мачта. Он озирался. Равномерно слева и справа плескалась вода. Он ощутил движение. Эта лодка была тяжела. Спиридон, морщась, сел. Он был укрыт чем-то. Сразу почуял, что плечо крепко перевязано и стрелы в нем нет. Повернул голову направо и налево и увидел длинноволосых рыжих и светлых мужиков, они ворочали большими веслами, разом гребли. Кто бысть обнажен до пояса, на ком надеты рубахи, одни простоволосы, другие в шапках. На него тоже поглядывали, все глаза были синие да серые. Спиридон заметил движущийся берег в деревьях и сообразил, что ладья идет быстро. Вверху синело небо. Мачту с подобранным парусом озаряло солнце. Над мачтой реяли крикливые чайки. Пахло большим речным простором.

Яко чудно все, мыслил Спиридон, чудно, святый Спиридоне, и Борис, и Глеб… И волк.

– Пойке, – сказал кто-то и еще что-то добавил.

– Эй, Скари! – позвали.

– Парнишка! – окликнул кто-то его по-русски.

Спиридон оглянулся. Неподалеку за веслом сидел остроносый безбородый мужик в черной рубахе с завязанными сзади светлыми волосами.

– Пойке, парень, – сказал он. – Мы тебя отбили у деревенских мужиков, что гнались за тобой. И не знаем, куда тебе надо? Скажи.

Спиридон смотрел на него.

– Скари, – позвали этого молодого мужика в черной выгоревшей рубахе с вышитыми по груди узорами, напоминающими распахнутые крылья, и что-то спросили. Он ответил. Видно, его и звали Скари.

Спиридон молчал.

– Хочешь пить, наверное? – снова спросил тот Скари.

Он передал через другого гребца кожаную флягу. И Спиридон приник с жадностью к ней.

– Хорошо? – спросил Скари.

Спиридон кивнул.

– Скажи, зачем они гнались за тобой? Зачем хотели убить?

Спиридон пожал плечами и сразу сморщился от боли.

Послышались другие голоса.

– Хорошо, – молвил Скари. – Брa! Но мы уходим от той деревни вверх по этой реке… Эдил? Ижил-хол? Рав?.. Волзе? Понимаешь?

И Спиридон кивнул.

– Брa! – снова выдохнул Скари и умолк.

Скрипели весла, плескалась вода. Спиридон лег.

То были мужи морей.

Ай, да ходящие в волнах соленых, пресных.

Могучие вои фиордов.

И Скари – Сын Чайки – пропел бы лепше моего

Об их путях-дорогах.

Ладьей те витязи померили всю Волгу и Двину.

Как по Двине-то вверх везли мечи, кубки да кольчуги,

Меха да солнечные камни.

Ворочались да с коприной из тех далеких стран.

Где все живут ай бусурмане с убрусами на головах.

Богатые купцы, свирепые воители.

Вместо телег у них горбатый зверь.

На блюдах золоченых грезн[362] и овощ полосатый,

Да всяко-разно гобино со дерев.

Сидят и спят да на покрывалах,

Сотканных из шерсти тех зверей двугорбых.

И девки все танцуют на пирах со брюхом неодетым.

И мужи их посыпают жемчугами.

Едину дщерь с собой везли варяги.

Когда шар солнца лег почти в реку, ладья причалила к берегу. Слышны были голоса. Скрип сходень. Потом и топоры застучали. Все, кажется, сошли на берег, кроме Спиридона. Он лежал на шкуре под покрывалом, не ведая, вставать ли… Да не было сил. А пить хотелось. Как вдруг кто-то еще прошел, остановился позади. И тень легла на Спиридона. Прикрывая ладонью глаза от солнца, он оглянулся и увидел чей-то силуэт в легкой накидке. Глядел, не разумея, кто перед ним… И уже догадал: девица. Различил светлый овал лица, темные косы, темные глаза. Они смотрели друг на друга.

Она пошла мимо, потом снова оглянулась. И вдруг что-то спросила. Это уж бысть дивий птичий язык. Спиридон ничего не уразумел. Тогда она поднесла ковшик ладони к своему рту. Спиридон закивал.

Девица снова прошла мимо и скоро вернулась с кожаной флягой, протянула ему. Спиридон напился. Кивнул, вытирая губы и глядя на нее снизу. Почуял, как исхыщренно от нее тянет пряной воней. Девица еще поглядела на него и ушла.

Спиридон остался лежать. Слушал стук топоров, возгласы на незнаемом языке. Скоро почуял дым костра. Вроде и ноги-то у него были целы и невредимы, а ощущал их тряпичными. Не было и пошевелиться сил. И все тело ломило. А голову застилал туман. Вспомнил, как уходил на однодеревке по реке, как с треском по берегу ломился тот мужик с луком и берестяным колчаном и как в воздухе стрелы свистали, а потом одна и впилась в него… Неужто единая? А мнится, будто всего изъязвили стрелами. Яко быват, егда рубанут в рати мечом али топором? Али проткнут копьем? Ему единой стрелы хватило. Чуть живый.

…Но что тот… Скари? – Скари баил? Будто за им гналися? Хто жа гоньбу учинил? Не вем.

Спиридон прикрыл глаза.

Снова открыл. А что он глаголал про реку-то? Волгу? Сице осе Волга?

Он приподнялся, хотел и вовсе встать, да в голову ударил будто ветер, и Спиридон рухнул на свою подстилку.

Сразу закружились гавраны над застылыми мертвыми древами, мелькнул Мечник, двинулись Оленные, яро свистя… Спиридона затошнило. Он распахнул глаза, принялся повторять умную-то Иисусову молитву.

Молитва пособляла. Снова вверху синело небо с облаками, слышен бысть крик чаек.

Волга… мыслил Спиридон. Во-о-лга.

Опять услышал шаги, открыл глаза. Та девица стояла с дымящейся плошкой. Спиридон уже почуял: мясо. Она что-то проговорила и опустила плошку на руки Спиридону. Постояла еще и ушла. Фляжка была тут же.

Спиридон сел, прислонился было спиной к борту, но боль прострелила снова плечо. Тогда он повернулся к борту правым плечом. Вдыхал запах мяса. Оно лежало горкой на плошке, посыпанное зеленью. Спиридон не знал, сможет ли вообще съесть хотя бы малый кусочек… Взял, ожигая пальцы, бросил, подул на них, снова взял, начал жевать. Было вкусно. И он уже потащил другой кус из плошки, да и убрал все, еще и жижку выпил, соленую, жирную. Утер губы и приложился к фляге с водой. Поставил плошку рядом и лег. Слабость все же не проходила. Крови, что ль, изрядно повытекло?..

Спиридон подумал о вержавских отроках и почувствовал себя многажды взрослее. Кто из них бывал на рати? А у него на реке рать-то и случилась, а? Насмерть мог подстрелить тот мужик. Эх, жаль, копье Хорта пропало.

Вечер был тепел. Спиридон лежал и слушал голоса. Наступали сумерки. Кто-то тяжело прошел мимо. Покосился – некий муж, что-то взял, понес. Еще кто-то поднимался на ладью. А уже в синих сумерках появилась та девица с косами. Он сразу ее почуял и открыл глаза, хоть шаг у нее бысть невесомо-летучий.

– Четори? – певуче вопрошала она. – Гушт хуб?

Спиридон токмо и деял в ответ, что глупо лыбился.

Она нагнулась и взяла плошку, ушла, потом вернулась.

– Ас коджа и? – прошала она. – Шома коджа земдеги миконид?

Спиридон лыбился… Она подождала какого-нибудь ответа, хмыкнула и еще молвила:

– Шаб арам.

И ушла дальше по ладье. Спиридон повел глазами ее, потом повернул голову и увидел ближе к корме маленький навес, настоящую вежу. В ней и скрылась девица.

Потом пришел Скари, нагнулся, спросил:

– Пойке, эй? Вода есть, вот. Лежи, спи. Захочешь по нужде – там сходня. Или лохань дать?

Спиридон замотал головой.

– Бра, – молвил Скари и ушел.

А на ладью еще кто-то поднялся, устроился на носу. Спиридон уже и не мог разглядеть толком, кто это. Совсем стемнело. На мачте и свернутом парусе играли отсветы костра. В небе зажигались звезды. Спиридон лежал и смотрел. И то были уже волжские звезды? Бо и не чаял на Волгу-то забраться? Так, мечетность одна и была… А вон якоже вышло.

Скоро все стихло на берегу, где встали большие вежи.

Где-то в ночи вавкала цапля. Звездами был усеян весь небосклон, аки поляна некая в черных травах – лазурными цветами. Яко их много! Тьма! А что есть? Неведомо.

Глубокой ночью он встал по нужде, пошел, спотыкаясь, к сходне. Перелез через борт и ступил на доски, качнулся… Не упал. Пошатываясь, сошел на берег. В темноте между вежами тлели угли костра. И рдяное зарево играло на бородатом лице протозанщика. Он спокойно взирал на Спиридона. Из веж доносился мощный храп.

Возвращаясь, Спиридон увидел, что дальше, ниже по течению, стоит еще одна ладья.

Он поднялся на «свою» ладью, увидел на носу силуэт человека, а на корме маленькую вежу, замер на миг, будто мог уловить дыхание той девицы с черными косами, и прошел к лежаку, лег, накрылся. Комары досаждали с вечера, а сейчас на реке посвежело и комаров осталось мало.

Засыпая, думал об отце, о своих странных надеждах где-то здесь, на небесной-то Волге, повстречать его.

А по реке и вправду плыла река иная – звездная. Может, Волга и была рекой небесной.

Но приснился ему не отец, а волк, переплывающий вроде воду, а после стало ясно, что бегущий так, будто плывет, – в серебристых качающихся травах. Прозрачны те травы были, манили обещанием воли и бесконечного бега.

Утро настало пасмурное. Спиридон сошел на берег, когда костер яро пылал меж веж. На него глядели хмурые мужики с грубыми, темными от ветров и солнца лицами. Над огнем висели большие котлы. Двое помешивали палками варево с разных сторон костра.

Пока Спиридон справлял нужду в лесу, котлы уже сняли с огня, и застучали плошки да ложки. Раздавались голоса, кашель, смешки.

Скари окликнул Спиридона, и тот пошел к нему и увидел, что рядом, на плетеном кожаном стуле, восседает муж в кожаной красноватой долгополой безрукавке, в коричневой рубахе, такого же цвета портах, заправленных в высокие рыжие сапоги, с льняными длинными власами и такой же брадой, и сразу Спиридон решил, что в волосах у него позапутались лебединые перья. Муж сей глядел на подошедшего отрока внимательно. На шее багровел старый рубец. Руки тоже были в белых отметинах.

Он уже держал плошку с варевом, но и дымок, поднимавшийся от нее, не теплил взгляда светлых глаз.

Что-то молвил. Скари сказал:

– Хёвдинг[363] Сньольв приветствует тебя.

Спиридон уже понял, что этот человек здесь главный, наверное, как тиун Олфим на горе Мономаховой, и он поклонился.

– Хёвдинг Сньольв хочет знать твое имя, твой род.

Спиридон показал на рот и отрицательно поводил головой из стороны в сторону.

– Ты не хочешь говорить?

Спиридон показывал, что не может говорить. Сньольв взирал на него, прихлебывая из плошки, откусывая старый хлеб.

Раздался чей-то голос со стороны.

– Пойке, у тебя отрезан язык?

Спиридон тут же старательно высунул язык. Раздался чей-то грозный окрик, но Сньольв чуть заметно усмехнулся.

– Ты не способен к речи?

Спиридон помешкал и кивнул.

– Бра. Скажи, зачем к тебе… за тобой гнались те люди?

Спиридон пожал плечами.

– Тебя желали убить, – сказал Скари. – А что спасло тебя… то… ошибка. Наша ладья пошла по другой реке. Как вы ее зовете? Взга? Возга? Воза? Это было неправильно. И мы вернулись. Но и забрали тебя у тех людей, они уже были рядом на своей лодке. Зачем же они наседали… настигали тебя, пойке?

Спиридон снова пожал плечами и развел рукой – второй он боялся шевелить. Сньольв снова усмехнулся.

– Бра. Не хочешь, не говори… – молвил Скари и сам улыбнулся сказанному.

Сньольв сказал что-то.

– Воин так и начинает свою жизнь, – растолковал Скари.

Сньольв снова заговорил. Выслушав, Скари перевел:

– Теперь… будет большое жилье. И ты уйдешь. Бра.

Спиридон стоял, глядя на Сньольва. Тот жестом отпустил его.

– Пошли, – сказал Скари, – поешь.

И ему дали плошку, полную варева, сухарь и ложку. Спиридон устроился поодаль от всех и принялся споро работать ложкой. Кто-то, увидев это, отпустил шутку, и все громко захохотали. Спиридон глядел на них исподлобья. Он уже догадал, что эти мужики и есть варяги. О них ему приходилось слышать: всё больше какие-то сказки про ихнюю силищу, про ихнее мастерство ратоборцев и про ихнюю жесточь. Когда-то и Вержавляне Великие им дань платили.

Думал увидеть отца, а вон кого встретил…

Ай же ты Сньольв да богатырь свейский!

Твою землю скальд Скари воспевает.

Ледяные воды, бегущие по скалам,

Леса и пастбища, в коих бродят овцы.

И пути-дороги мореходцев

По Дюне, реке янтарной, да по Волге,

По морю Варяжскому и морю Хвалынскому.

Далёко забегал Волк Снежный со своею стаей!

И жемчуга хватал со мухоярами да коприной,

Сосудами из золота и серебра да с малахитами.

И кораблиц тех было поболее.

Да все порастерял Сньольв на морях,

И в ратях со ушкуйниками.

И вот домой шел путем изведанным,

Да за три года позабытым.

А и то старина, то и деянье.

6

Ладьи снова пошли по реке – против течения. Было пасмурно, прохладно. И слепни так не досаждали. Спиридон получше огляделся, сидя на своем месте. Гребцы были крепкие, ладно одетые, иные и босые, другие в мягких коротких сапогах. Некоторые скинули рубахи, и плечи их, спины были загорелые. На груди у всех висели на цепочках крестики и какие-то обереги на веревочках. У иных на руках и плечах синели рисунки. Спиридон их рассматривал. Вот – птица, раскинувшая крылья по спине. А вот переплетение растений, звериная морда. Огромный змей. Топор. Меч.

Спиридон поворачивал голову, смотрел, как эти рисунки движутся, будто оживают, ведь гребцы, не останавливаясь, работали веслами, вздымали их и опускали.

Спиридон сидел подле плотных тюков. На тюках стояла и вежа, в которой скрывалась девица. Спиридон ее высматривал… И она наконец высунула голову из вежи.

Оказывается, ее волосы были не черными, а темно-медными и глаза – голубыми. Видно, вчера у самого Спиридона все темнело в глазах. На ней сегодня был наряд бирюзового цвета. Спиридон узрел, что из тончайшей материи. На шее поблескивало монисто, в ушах – большие серебряные кольца. А волосы стягивала матерчатая полоска, вся изукрашенная каменьями, матово сиявшими в хмуром свете этого утра.

Она похожа была на некую княжну. И Спиридона одолевало удивление: яко вчерась она корм ему приносила?

Их глаза встретились.

– Не засматривай, пойке! – окликнул его остроносый Скари.

Спиридон взглянул на него, мерно качавшегося с веслом.

– Это дар нашему конунгу, – сказал Скари.

Олафа, тут же внял Спиридон.

Плескалась волна, кричали чайки. Берега были высокие, крепкие, иногда каменистые. Леса тянулись то еловые, то сосновые, с белыми мхами. Наверное, там много ягоды, думал Спиридон. Течение покуда было такое же, как и на Днепре. Но река все же казалась ему другой. То ли из-за этих ладейщиков, то ли из-за того, что и сам он уже переменился… А может, из-за этой олафы. Лет ей, наверное, было чуть больше, чем ему. Как же она здесь оказалась? Подарил ли ее варягам заморский царь, али они ее силком забрали? Как ее зовут, эту олафу…

Спиридон так и стал ее про себя именовать.

Гребцы были дружны и сильны, сноровисты, и ладьи ходко шли супротив течения. Быстрее, чем та ладья на Каспле, купца-то Василя Настасьича.

Нанесло дымом. Спиридон вспомнил реченное Скари, что в первой же веси его отдадут жителям.

А ему того не хотелось. И куда они плывут-то?

Он обернулся к Скари, тот смотрел, равномерно покачиваясь с тяжелым веслом. Спиридон кивнул ему. Указал на ладью, потом на реку, ткнул пальцем вперед, изобразил прошание. Скари покачивался. Жилы на его шее вздувались, лицо чуть краснело. Под мышками на черной рубахе белели соленые разводы. Светлые волосы были охвачены кожаным плетеным ремешком. В разрезе рубахи серебрился крестик.

– Что ты, пойке Рунки?

Гребцы поблизости заулыбались.

Спиридон продолжал указывать вперед и вопрошать.

Скари кивнул.

– Да, да. Туда идем… По реке. Будет селение большое, мы помним. Ржевка. Ты останешься там.

Спиридон снова пытался знаками вопросить, куда они идут дальше. Но Скари не мог взять в толк, чего он хочет, и Спиридон вернулся на свое место, успев заметить устремленный на него взгляд из маленькой вежи.

Ладно, будь что будет…

А запах дыма делался все сильнее, и уже наносило гарью пожара, а не дымом очагов. Брови гребцов содвигались. Впереди шла ладья с тем Сньольвом.

Его ладья уже повернула за излуку в елях, и вскоре из нее донесся звук рога. Кто-то протяжно трубил. Мгновенно на ладье Спиридона послышались отрывистые реп-лики. Первый ряд гребцов перестал грести, они стали быстро надевать кольчуги и кожаные латы с металлическими вставками, шлемы, иные мятые и поцарапанные, и, облачившись в воинскую снаряду[364], они брались за весла. За ними то же делали другие, и так пока все не защитились. Мечи и копья, луки лежали тут же, возле каждого. А круглые разрисованные щиты висели за бортами напротив каждого гребца-воя.

И на передней ладье уже сверкали шлемы и лоснились кольчуги.

Ладья Спиридона наконец обогнула еловый мыс, и теперь им стал виден высокий и голый берег, на котором догорали избы. Они плыли далее и видели валявшиеся подле обугленных бревен трупы людей, в одном месте лежала пестрая корова. Выбежала собака и помчалась к реке, высоко визжа, добежала и кинулась в воду. Потом выскочила на берег, уселась и стала себя вылизывать.

Первая ладья взяла к правому берегу. То же содеяла и вторая. Гребцы молча смотрели на погоревшее селение. То Ржевка, решил Спиридон. Но не сама загорелась, иначе люди мертвые не валялись бы всюду. Это поняли и мужи Сньольва.

Ладьи проплывали мимо. И тут стал слышен какой-то захлебывающийся лай-вой. Все поворачивали головы. И наконец увидели бабью фигуру. Она раскачивалась у погорелой одрины и так голосила. В другом месте появился ребенок в одной рубашке. Его кривоватые ноги были голые. Он стоял и молча глядел на ладьи с разноцветными щитами и драконьими головами.

Уже граяли и вились гавраны над сгоревшей Ржевкой.

Спиридон, поворачивая голову, следил за проплывающим скорбным обуглившимся брегом и вдруг встретился взглядом с серыми глазами Скари.

Спиридон сразу отвел взгляд и поежился… Ждал, что Скари его окликнет, велит товарищам своим править к брегу тому, чтобы высадить пойке. Но окрика так и не последовало.

Ржевка осталась позади, но еще некоторое время слышен был страшный тот захлебывающийся лай-вой.

Весла подымались и мерно опускались, бурлили в волжской воде. Ладьи уходили дальше и дальше, выше. И Спиридон расслаблялся… Вот же как оно бывает: одним скорбь и гарь, а другому – надежда.

На что он надеялся? А и сам толком не ведал. Снова мелькали мысли о каком-то чудном колодезе, который где-то на самом верху Волги и таится. Толковали же о том, что родник тот блуждает. И Ефрем Дымко баил то. Вот и ушел студенец от Днепра к Волге. А тама, может, к Двине подвинулся…

Хоть и неведомо, свершится ли даже и на роднике чудо, аще нету волхва Хорта и деда Мухояра?

Но позже Спиридон увидел зверя на берегу. Сперва решил, что это собака из Ржевки, хоть она сидела на другом брегу. Но уже внял: иная стать, иная масть. Волк стоял и смотрел на воду. Тут же один варяг схватил лук и пустил стрелу. Да волк сразу метнулся в сторону, остановился, глядя на ладью, – и Спиридону почудилось, что прямо ему в глаза, – и легко скользнул в заросли, скрылся.

Он вдруг вспомнил такое же появление волка на Каспле. То случайность али нет?

Он уже думал, что не случайность. Волк пришел еще на те его давние мысли о князе-оборотне и о неведомом волхве в Арефинских горах. Спиридон мыслил о том с особенным каким-то чувством… Вот волк явился и не оставляет его до сей поры.

Зарядил мелкий дождик. Варяги так и сидели в своих доспехах, и кольчуги, пластины металлические, шлемы тускло и влажно сияли, будто натертые жиром. Спиридон свернул покрывало и овчину, на которой лежал, чтоб не вымокли. Плечо ныло и дергалось. Повязка стала заскорузлой. Рубаха воняла спекшейся кровью. Но сидящие рядом варяги не обращали внимания. Гребли и гребли. От них исходила спокойная сила. Спиридон хотел бы что-нибудь делать, как-то участвовать в общем деле. Да так и сидел истуканом. Только и глядел направо и налево. Да косился на маленькую вежу. И ему блазнилось, что в щель та девица на него смотрит.

Вот бы ей казать Вержавск, Гобзу, Смоленск и Днепр. Смядынский монастырь. Да и поиграть для-ради нее на клаколах. Леонтий, верно, звонницу-то содеял добрую.

Кто ж ба ея допустил в тот монастырь? Спиридон почесал затылок. Волосы сальные, свалявшиеся. На одном плече рубаха драна Волохатым, на другом – тоже зверем, мужиком тем с широким носом и огромными ноздрями, его стрелой.

Скоро Спиридон промок и озяб. Достал из-под себя то покрывало и завернулся в него.

Нежданно ладьи нагнали однодеревку с мужиком, бабой и ребятней, тремя али четырьмя мальцами и девочками. Все оглядывались на ладьи, а мужик с бабой выгребали и выгребали, чая уйти. Но тут варяги налегли, и однодеревка взяла к правому берегу.

Однодеревка еще не достигла берега, а в воду с нее посыпалась ребятня. В брызгах дети выбирались на землю и, как волчата или поросята, устремлялись в кусты. За ними выпрыгнули и взрослые и тоже поспешили в заросли. Баба тащила узел, мужик топор и что-то еще. Они оглядывались. Ладья Сньольва причалила, с носа на берег прыгнули двое и попытались нагнать беглецов, но те в лесу были как у себя дома – ушли. Варяги скоро вернулись. Но в однодеревке остался еще один человек, парень. Он не бысть ранен, а токмо лежнем лежал, пока его не подняли, не усадили. Видно, болел чем. Спиридон видел его бледное лицо. Позвали Скари.

Спиридон старался расслышать разговор, но лишь улавливал обрывки.

Скари скоро вернулся на ладью. Парня оставили в однодеревке, и ладьи отчалили. Снова заскрипели равномерно тяжкие весла, запенилась вода за бортами. Спиридон все ловил взгляд Скари, думая вызнать о разговоре. Но тот лишь мельком взглядывал на него и никак не откликался. Может, ничего он и не вызнал.

Узнали о происшедшем они в другой веси, небольшой, как обычно, серой и неприметной, притулившейся у подножия холма в березах. Скари с воинами ходили туда, а как вернулись с двумя мужиками из той веси, Скари, все рассказав Сньольву, крикнул, чтобы Спиридон спускался: ему надлежит идти в весь, его там примут. Мужики, стоявшие рядом, кивали, оглаживая бороды. И Спиридон вылез из своего укрывища, посмотрел на вежу, ежась, спустился, шагнул к Скари и начал деять отчаянные жесты. Скари глядел на него.

– Пойке Рунки?.. Ты не желал? Тебе нельзя?.. Почему?.. Тебя убьют?.. Зачем?

Мужики закашляли, один молвил:

– Изуметися, отроче?

Спиридон указывал на ладьи и поводил рукой вдаль.

– Ты желал… ты хотел дальше плыть? – прошал Скари.

Спиридон радостно закивал.

– С нами?

Спиридон кивал.

– Но… зачем, пойке?

Спиридон оглянулся, увидел сучок, схватил его и начертил на песке извилистую волну Волги. Скари не понимал. Тогда он пририсовал ладью, вторую. Скари уразумел. Тогда Спиридон начертал другую волнистую линию, отходящую от Волги. А на ней обозначил свой Вержавск, хоть он и стоял не на Двине, из Двины еще надо было подняться по Каспле, а там по Гобзе… Скари глядел на песок. И тут один из мужиков молвил:

– Тама твоя отчина, што ль?

Спиридон закивал. Мужики остро его разглядывали, задерживали взгляды на драной рубахе, заскорузлой от крови.

– Погодь… Идеже это… На Ловати? Не?.. На Возге? Не?.. На Днепре? Не?.. На Двине?

Спиридон кивал и уже улыбался.

– Вона чего… А яко ты сюды-то? Хто подстрелил тобе?.. Эти? – вполголоса прошал мужик с бородавчатым крупным носом, в серой рубахе, темных портах и лаптях.

А другой бысть в мягких, хотя и старых, стоптанных сапогах, в однорядке и шапке с заячьей опушкой.

Спиридон отрицательно покрутил головой и махнул куда-то в сторону.

– Половчане? – переспросил другой мужик в однорядке. – Тые, што Ржевку пожгли?.. Ни?.. Вот навел окаянный князь Святослав тот Ольгович сыроядцев!. Зря со Смоленску его выпускал Ростислав-то, зря… К нам уж прибились хрестьяне-погорельцы. Уж и мы не чаяли, пронесет ли мимо? Пронесло. Уйшли нехристи, идеже-то счас гуляють, зорят веси… Сице ты с имя хочеши плыть-то?

Спиридон кивал. Мужики смотрели на Скари. И тут Скари окликнул с ладьи Сньольв. Скари ему отвечал. Сньольв слушал, смотрел на Спиридона. Здесь и сейчас решалась его судьба. Ветер вздул власы Сньольва с белыми перьями или прядьми волчьей шерсти, и он мановением длани все и порешил.

– Пошли, – сказал Скари. – Хёвдингу Сньольву кланяйся.

И Спиридон склонил голову.

– Гляди, не пропади с имя! – сказал на прощанье мужик в заячьей шапке.

Хотел что-то добавить, но зыркнул на Скари и передумал, только махнул.

Спиридон и Скари поднялись на ладью, и та отчалила. Мужики, отойдя подальше, остановились и смотрели. Позади них серели перепелками одрины, готовые вмиг то ли убежать в лес, то ли взлететь… Да только взлетают они не перепелками, а птицами огненными.

7

Ладьи поднимались вверх по Волге. И Волга становилась быстрее, шумнее, уже. Где-то за лесом снова вздыбились черные дымы, видно, еще одна весь горела. Погода была неверная, то дожди шли, то светило солнце. Спиридон, как и все на ладьях, кроме медно-рыжей девицы Олафы с голубыми глазами, мок. Потом вечером сушились у костров. Скари разрешил Спиридону ночевать в веже, но тот предпочитал оставаться на ладье, если не шел дождь. Этот Скари дал Спиридону рубаху, она была старой, но не рваной, еще крепкой, хотя и слишком просторной и длинной. Спиридону приходилось закатывать рукава и обворачивать лишнюю ткань вокруг талии, перехватывать ремнем деда Мухояра. Порты он выстирал с золой, высушил ночью у костра, сам хорошенько отмылся. И когда утром девица в зеленом наряде увидала его, то и зарделась. Светлые волосы Спиридона уже доставали до плеч. Лицо покрывал днепровский загар. И тем ярче казались васильковые глаза. Спиридон, ежели бы увидел себя со стороны, подивился. Стал он за это время как-то выше, крепче. Рана в плече дергала, Скари положил туда травы. И скоро нарыв прорвало, гной стек, и рана стала быстро заживать. Спиридон уже ходил на стоянках за хворостом. А еще он наладился скоро разводить костер. Этому он выучился еще на Днепре, в Оковском лесу. И варяги уступили ему эту обязанность, сами уже и не брались, ждали, когда он сбежит со своей ладьи, достанет огниво, поколдует и раздует огонек, даже и в мокреть. Правда, если шел дождь, он жестами просил, чтобы над ним полотно подержали, и варяг вставал над ним и растягивал дерюжку, а Спиридон высекал искру.

Звали его все Пойке Рунки. Как объяснил Скари, это означало Мальчик Тайна. Ведь он молчал. Спиридону такое имя даже нравилось. После еды он чистил котлы речным песком, мыл плошки и ложки. Это была небольшая плата за путешествие с викингами.

В ясный вечер варяги не расходились сразу от костров, сидели у огня, говорили. Спиридон слушал эту речь, жесткую, крепкую, свежую. Она была подобна хладной воде, быстро бегущей по камням. Иногда Сньольв обращался к Скари с просьбой. И Скари начинал напевать. Все слушали, умолкнув. Только дрова трещали, взвивались иск-ры. Да в небе горели звезды. И в Волге всплескивала рыба, а то и кричала выпь за рекой. Скари бысть сказитель, понял Спиридон, как Ермила Луч. Токмо сказывал он одним голосом, ни на чем не играл. Послушать его приходила из своей маленькой пестрой вежи Олафа. Ее тут же усаживали на плетеное седалище. Спиридон поглядывал на нее исподлобья, украдкой, чтоб никто не заметил. Косы ее густо переливались отсветами костра, в выпуклых глазах вспыхивали рдяные звезды. И янтарное ожерелье наливалось светом. И все те северные мужи пялились на нее.

А Скари вскрикивал птицей, даже и руки расставлял аки крылья. И Спиридону чудилось, что сейчас тот и взлетит. Суровый лик Сньольва мягчел. Скари умолкал, и мужи начинали одобрительно гудеть, постукивать по ножнам. И Сньольв подавал Скари флягу с вином и просил спеть еще. И Скари, отпив из фляги, молчал и начинал новую песнь. Спиридону было жаль, что он ничего не разумеет. Ведь Скари наверняка пел о тех морях и заморских землях, где они побывали. И о той земле, куда они держали теперь свой путь. Пел и о битвах. На лицах и руках многих белели и багровели рубцы. Это были воины-купцы. Однажды двое заспорили по какой-то причине, Спиридон не разобрал, что к чему, но увидел, что было дальше. Варяги вскочили, гневно глядя друг на друга, и схватились за ножи. Сньольв их окликнул и что-то вопросил. Оба коротко ответили. Тогда Сньольв сделал жест, и рослый варяг с перебитым, раздробленным носом, всегда находившийся поблизости, подошел к ним и забрал ножи. Остальные образовали круг. И те двое встали друг против друга, пригнувшись и свирепо сверля друг друга взглядами. Начался кулачный бой. Один варяг был выше, но суше, уже. Другой ниже и плотнее, плечистее. Они кружили по берегу, нанося друг другу удары, а остальные подбадривали их. Скоро у высокого был разбит нос, а у его соперника запух глаз. Удары, которыми они осыпали друг друга, даже как будто эхом отзывались от другого берега. Как можно было после этого устоять, Спиридон не мог взять в толк. Это были сокрушительные удары. Но оба продолжали свой странный танец на песке, пока низкий не налетел вдруг смерчем на соперника и не повалил его. Сньольв упреждающе воскликнул, но низкий уже прыгнул ногами прямо на лицо сопернику, и прыгнул еще раз и еще, так что послышался хруст то ли зубов, то ли костей. По знаку Сньольва низкого оттащили. А поверженный еще сучил ногами по песку, хватал скрюченными пальцами мокрый песок, вырыгивая черную кровь. И затих, вытянулся. Сньольв что-то гневно сказал. Но за этим ничего не последовало. Победитель так и стоял, тяжело дыша, вздымая широкую грудь. И никто его не трогал. Кто-то склонился над лежащим…

Но тот варяг все-таки остался жив. Его умыли и отнесли в вежу. А утром он уже сам взошел на ладью. Правда, смотреть на его разбитое лицо было страшно. Из проломленного носа торчали кости, губы были разорваны, оба глаза заплыли. Голову он держал набок. Шея у него была замотана окровавленной тряпкой. Его победитель тоже плыл на этой ладье. Он спокойно взирал на избитого сотоварища по плаванию.

Избитый даже попытался грести, но тут же оставил весло.

Спиридон, вспоминая эту речную битву двух варягов, понимал, как он слаб и мал. Он хотел бы услышать, что сказал бы обо всем этом пустынник Ефрем. Почему люди аки звери? Ведь сказано в Святой Книге, что Господь восхотел создать человека по Своему образу и подобию? И создал по образу… Спиридон косился на варяга с разбитым лицом. Выходит, тот высокий изуродовал именно образ Божий? И что же с ним станется? Но ежли б не он изуродовал, то с ним содеяли бы то же самое. Яко так получается? Един человек в образе Божием поврещи другого в том же образе.

Спиридон снова слышал хруст лица упавшего варяга и думал, что ведь то бысть лик Божий? Али нет?

Странную веру на Русь принесли греки. К чему, ежели жить по такой вере не мочно? А по вере Хорта и Мухояра – живи. Та вера не прещала ни драться, ни побивать вусмерть. А по этой – не леть. А все одно грызут друг другу живот. И у того хрест, и у этого. Речь едина. А – грызут.

Снова нанесло гарью. А скоро средь леса и уже не дымящуюся весь узрели. Никого там не было: ни людей, ни животины. Токмо почернелые остатки одрин. Может, все успели в лес уйти.

Ладьи шли дальше. Порой днище скрежетало по каменьям на перекатах, и тогда работали не веслами, а шестами, сильно толкались. Но дальше попадались и вовсе мелкие перекаты, и тогда все спускались на берег, брались за канаты, шли и тянули ладьи. А часть варягов занимали высоты или просто вступали в лес со щитами и в полном вооружении. Все у них было налажено. Этих купцов-воинов голыми-то руками не взять. Да и вооруженными еще попробуй одолей.

Дни сменялись ночами, Волга становилась все мельче, быстрее, словно пыталась поворотить ладьи вспять, погнать их обратно. Но настырные варяги восходили выше и выше. И дошли до большого порога. Вода здесь с шумом неслась через валуны. Брызги радужно сияли. Сньольв сразу выставил охрану по обеим берегам. А остальные принялись разгружать ладьи, выносить оружие, съестные припасы, тюки с товаром, коприной, как уже узнал у Скари Спиридон. Сняли даже весла: они и вправду были тяжелы. И повели первую ладью в проход меж валунами, где бысть сильный слив. Вода заклокотала у носа ладьи. Канаты напружинились. Вздулись и жилы на шеях и руках мужиков. Они тащили ладью, и та продвигалась средь валунов, пока не засела прочно. Тогда срубили деревья и подвели сначала одно бревно, потом другое под ладью, налегли, и ладья взобралась на порог, налегли еще да хотели расправить парус, потому как в трубу Волги задувать начинал сильный ветер, но и так ладья перевалила через каменную преграду. Ее оттащили на глубокую воду. То же проделали и со второй ладьей.

Снова все загрузили, сняли охрану, и весла ударили дружно, вспенили воды, ладьи двинулись ходко. А Волга делалась шире и глубже. И справа показалась большая весь. Навстречу пошла ладья с вооруженными людьми. Вторая ладья варягов приблизилась и встала обочь первой.

– Мытник Хотшинский Лобода Самочерной желает здравствовать гостям! – крикнул с ладьи молодой румяный мужик с черной кудрявой бородкой, в красной однорядке, в шапке с меховой опушкой. – И зовет на берег для-ради мыта[365].

Скари перевел Сньольву. Тот отвечал. Скари сказал, что и Хёвдинг Сньольв рад приветствовать Лободу Самочерного. И желает его лицезреть.

– А то аз и есмь! – возгласил молодой мужик, сверкая глазами.

– Хёвдинг Сньольв желает знать величину мыта! – сказал Скари.

– Што вы везетя? – прошал в свою очередь мытник Лобода Самочерной.

– Ткани, посуду, – отвечал Скари.

– Пожалуйте к брегу! – отвечал мытник.

И Сньольв велел причаливать. Высоко на берегу уже толпились бабы, ребятня, глазели на гостей. Лаяли собаки. Подходили мужики. Варяги не покидали ладьи, сидели, разглядывая русичей. Сньольв и Скари и рослый варяг – звали его Ёфур, и на его шлеме был изображен вепрь, посему Спиридон и растолковал это имя как Вепрь, – втроем пошли за мытником и его людьми в одрину, стоявшую тут же, неподалеку. Олафа высунулась из своей вежи и разглядывала хотшинский люд. А те сразу на нее и нацелились, бабы переговаривались, обсуждали… Прискакал отрок на вороном жеребце, без седла, с путами вместо уздечки, сидел, сжимая босыми пятками бока жеребца, и глядел жадно.

А хорошо здеся жить-то, думал Спиридон. Народ всяко-разный шастает, ладьи из заморья плывут – и в заморье куды-то… И житье-то в сем месте, по всему видать, наваристое, бабы справно одеты, и ребятня не драная, одрины ладные, хоть и серые, но это уже так в тревожных землях Руси повелось, не красуйся ворогу в глаза. Это в граде, в том же Смоленску, мочно и разукрасить-разубрать одрину, вокруг заборало-то[366].

И каким простором синим веяло! Там дальше угадывалась большая вода. Кричали чайки. Спиридон-то большой воды в жизни своей еще и не зрел. И теперь вытягивал шею, заглядывал, схватив раздуваемые сильным ветром волосы в кулак, чтоб не мешали.

Наконец появились Сньольв и Скари и позади Ёфур. Сньольв хмурился. Взошел на ладью. А Скари с Ёфуром оставались на бреге. Из одрины вышел и молодой мытник Лобода Самочерной. Он тоже взошел на ладью Сньольва, чтобы посмотреть товар. А на другую взошел светлый курносый мужик. И Скари с Ёфуром тоже поднялись. Прошло некоторое время, и вдруг первая ладья отчалила, за нею и другая, ударили весла. Раздался крик. Курносый мужик бросил смотреть шелк в тюке, оглянулся и, разом сообразив, прыгнул за борт. А Лобода Самочерной еще оставался на первой ладье. Он горячо кричал:

– Не леть! Татьбу вершитя?! – Оглянулся на своих мужиков и свою ладью, хотел крикнуть, да не успел.

Ёфур схватил его и швырнул в воду.

Варяги сильно гребли, налегали, так что за ладьями вихрилась вода, будто тянулись длинные драконьи хвосты. Первый мужик уже выбрался на берег, а Лобода Самочерной еще плыл. Его мужики бежали в ладью, отчаливали… Но ладьи варягов уже рассекали волны озерной шири. И по команде расправились паруса да подхватили ветер, дувший из трубы Волги. И враз стало ясно, что нашим варягов не догнать. На ладье хотшинских не было паруса. А ежели бы и нагнали… тем было бы для них хуже. Это Спиридон хорошо понимал.

Он все оглядывался, ловя взгляд Скари для-ради объяснения. И наконец тот сказал:

– Они хотели изрядного. Не одних гривен, но и шелков для своих жёнок. Жадён Лобода Самочерной…

Спиридон смотрел назад. Там уже далеко болталась на волнах ладья мытников.

А вокруг синели волны, рассыпая сотни крошечных солнц, далеко расходились берега с лесами, и ветер напружинивал ткань паруса так сильно, что ладья уже кренилась. Она шла, подпрыгивая на волнах, ударяясь днищем. И Спиридон уже позабыл обо всем, о мытниках из Хотшина, о драке варяга с варягом, о блуждающей где-то рати того Святослава Ольговича, что сидел в смядынском порубе, а теперь мстил Ростиславу, пустоша северные пределы княжества. Какие половцы?! Ладьи летели как птицы. И теперь Спиридон ведал эту радость мореходца, хоть и шли ладьи по озеру.

8

Неизвестно, снарядил ли молодой тот мытник Лобода Самочерной погоню. Под вечер ладьи ушли от основного направления влево, в глухое озеро, заблудились да там и остановились на ночь. А утром отчалили и пошли обратно. Спиридон мыслил, что ежели б не обошлись так с мытником, он дал бы проводника небось. Но варяги уже взяли верное направление и узкой горловиной прошли дальше, в озерный простор.

Узрели рыбаря на однодеревке. Скари окликнул его громко, прошал о Женни Великой. Рыбарь, весь какой-то белесый, выгоревший на волжском солнце и ветру, отвечал, что плыть надо на закат солнца, но поспеть можно много раньше, до Женни той Великой всего-то поприщ двадцать, не более.

И ладьи устремились туда. Через некоторое время снова вошли в горловину, а дальше опять раскинулось озеро. И уже в полдень они увидели на берегу одрины и дымы Женни Великой.

Спиридон слышал от отца это название и теперь жадно глядел. Ему-то со слов отца чудилось здесь что-то дивно-необычное. А это была еще одна огромная весь, лежавшая в заливе, прямо у воды и до зеленой подковы лесов. У столбов возле берега качалось множество однодеревок, больших и малых, стояли ладьи. И возвышалась повалуша[367], обнесенная тыном, обмазанным глиной, как и в Вержавске. С нее уж давно видели ладьи, идущие под парусами. Ветер на озере и сегодня задувал.

Спиридон гадал, как тут-то поведут себя эти варяги. В Хотшине, видно, мытник токмо за дела принялся, не обвык, молод зело.

В Женни Великой бысть причал, яко в Смядынской бухте и возле стен Смоленска. К нему с обеих сторон и встали плотно обе ладьи. Обвязали столбы толстыми веревками. На берегу уже похаживали мужики в кожаных бронях, шишаках, при мечах на поясе, с копьями. Первым на пристань ступили Ёфур, Сньольв, Скари и еще один рыжий варяг по имени Кормак. Огненные усы у него свешивались чуть ли не до груди. Доски под ними скрипели. Медленно они выходили на берег. Остальным ладьи не велено было покидать. И все сидели наготове – могли тут же похватать топоры и щиты и кинуться на берег али, наоборот, ударить веслами и уйти в озерный простор. Но тогда как попасть на Дюну? Дюну, ведущую к родному морю Варяжскому. Хотя, как уже выведал Спиридон, бысть и другой путь: по той Вазузе, где его спасли варяги, нечаянно туда поднявшись, и далее в верховья, а там большой волок на Днепр; оттуда до Смоленску и чуть ниже, и снова волок – на Касплю; а по Каспле уже и до Дюны.

Варяги со Сньольвом ушли в повалушу и долго не показывались. Остальные все сидели на своих местах, покачиваясь. Волна играла ладьями, и борта скрипели, веревки постанывали. На берегу уже крутилась вездесущая ребятня. С детьми бегали собаки, лаяли. Протозанщики хмуро на них поглядывали, покрикивали. Но ребята и не слушали. Двое уже пробрались на мостки и приближались к ладьям, правда, враз оробев. Глазели на драконьи главы, венчавшие носы, на собранные паруса, на разноцветные щиты, на гребцов, простоволосых и в шлемах. Варяги скалили зубы в ленивых улыбках. Как всегда на озерах, кричали чайки. Пахло рыбой, дымком.

Ження Великая, повторял про себя Спиридон. Ее и зрел батька Василий. Может, по этим скрипучим мосткам и ступал…

Он так и не видел отца мертвым и все же до конца и не мог поверить в то.

А что мамка Василиса? Ведает ли? Про батьку и про него… Ждет…

Наконец из повалуши вышли варяги. Рыжеусый Кормак, пройдя до мостков, что-то крикнул, и все в ладьях зашевелились. У Спиридона сердце ёкнуло – драться али уплывать? Но никто не спешил. Переговариваясь и покашливая, вставали и брались за узлы с ядью, за тюки с коприной, персиянской посудой, за брони, оружие и все выгружали на мостки. Кто-то уже нес груз дальше, на берег.

У Спиридона отлегло от сердца. Значит, все порешили миром. Он оттащил на берег котлы, мешок с плошками и ложками. Скари кивнул ему, улыбнулся. На берег сошла последней и девица, Спиридон уже знал, как ее кликали: Нагме. Теперь на ней было голубое платье в желтых то ли цветах, то ли бабочках. На рыже-медных косах легкий пестрый убрус зеленого цвету. Русские мужики и ребятня все разом уставились на нее, как она легко ступила на брег.

Спиридон слышал реплики:

– Зырь, зырь, бусурманка-то!

– Али булгарка якая?

– Половецка княжна, што ль?

И Спиридон выше поднимал голову. А и в самом деле – яко княжна. И та княжна ему корм в плошке подавала… Спиридон вмиг помыслил о своих товарищах в Вержавске, о братии Смядынского монастыря и о Степке Чубаром. Яко он им про все то поведать сумеет? А если и поведает – не поверят. Забобона, рекут, али сон, блазнь.

Но вот же он все зрит своими глазами: Волгу необъятную, Нагме стройную да в голубых шелках, ладьи с драконьими главами, спокойных варягов воев-купцов, тюки с коприной и драгоценной посудой… Те тюки раскрывали по велению Сньольва, и мытник Женни Великой, невысокий мужик в темно-кирпичном поблекшем, но справном кафтане, в сапогах из зеленого сафьяна, в высокой шапке с собольей опушкой, лобасто-упрямый, с маленьким носом и быстрыми синими глазами, теребил те легкие ткани, осматривал серебряные кувшины, расписные блюда, золотые чаши, золотых малых зверушек и птиц и что-то бросал через плечо писцу, великовозрастному отроку с пробивающейся бородкой, и тот записывал на вощеной дощечке.

Ребятня норовила ближе пробраться к этому волшебному зрелищу, но ратные мужики грубо их отгоняли, одному так крепко наддал тяжелой дланью протозанщик по затылку, что отрок чуть не полетел с ног, но дружок его удержал.

Такого-то богачества Спиридон в жизни не видал. И нечаянно ему помечетнилось привезти такой-то дар, такую-то олафу мамке Василисе… Да хоть бы малый кусок того небесного шелка! И тут он поймал взгляд Нагме. Отвел глаза… Эти погляды сердце Спиридону переворачивали.

Девица Нагме ему и снилась уже. И разве сравнишь ее с вержавскими губошлепками? Ай, не сравнишь… Даже с Гостеной. Аль Светохной.

Осмотрев все, мытник кивнул своему писцу, и они ушли в повалушу. Сколько-то времени спустя туда позвали и Сньольва со Скари и Кормаком. Кормак тот, как понял Спиридон, бысть второй человек у варягов.

Разговор в повалуше затягивался, наверное, шел спор о величине мыта. Но тут мытник бысть в силе. Ибо дальше дороги нет по воде. Мочно уйти выше по Волге, но и она где-то закончится, дня через три.

А еже там колодезь? Колодезь трех рек?

И снова засвербило у Спиридона. Идеже тот студенец? Вона сколь пройдено… страниц-уньцев… стадо целое. И все зазря? Сигануть прочь от варягов, сыскать однодеревку и самому далее шлепать веслом, искать студенец, студенец трех рек и всей речи руськой.

Но… уже ему хотелось быть поближе к той княжне с медными косами, глядеть на нее хотя бы изредка.

А вот и Кормак. Он сам прошел к тюку и осторожно взял небольшой, тонкий рулон шелка, другой рукой зацепил серебряный кувшин, подхватил еще и блюдо. А в поясном кожаном мешке у него были и монеты. И он вернулся в повалушу. Варяги заворчали. Им то не пришлось по душе. Везли, везли из-за моря товар сквозь бури и ворогов, и теперь – раздавай.

Но делать-то нечего было. Чрез Женню Великую волок проходил на Дюну.

И в повалуше окончательно урядились. Вышли варяги, вышел и мытник, кого-то кликнул. К нему подбежал мужик, выслушал, после вывел из-за тына лошадь, сел на нее и уехал. Мытник выглядел довольным.

Варяги хотели костры зажечь, но Сньольв запретил. И велел всем быть при оружии. И тогда они вынимали из торб сушеную рыбу да грызли ее, запивая водой.

Правда, скоро пришла подвода, и с нее отдали варягам мешок хлебов. Хлеб резали на равные части, всем чтоб досталось. Дали им и много зеленого луку, пять мешков огурцов, капусты, яблок, сала и живых кур. А позже пригнали двух бычков. Варяги, хрумкая огурцы с луком, повеселели. Привезли позднее и бочку квасу.

Но потом потянулись часы ожидания. Скари ходил в повалушу, возвращался, что-то говорил Сньольву, Кормаку. Видно, не так просто было собрать мужиков для волока в это время. Закончилась жатва, и настало время молотьбы, на гумне-то и нужны были мужицкие руки, весь день работать цепом, то бишь колотилом. А бабы с раннего утра сбирали по болотам и борам ягоду. Это уж Спиридон ведал и сразу уразумел причину задержки.

Зарев, он же густоед, разносол, жнивень, подходил к концу. Скоро и ревун – хмурень, вересень, зоревник – начнется. А жнивень – он и есть жнивень, горячая пора, страдная. И по ночам небо будто бы сорит лазоревыми зернами, кто-то и там цепом-то работает, бьет созревшие колосья.

Варяги томились, посматривали в ту сторону, откуда приплыли.

Уже под вечер мытник Фай Торопчанин предложил Сньольву дожидаться утра и разбивать прямо на берегу стоянку. Но Сньольв – через Скари – возражал. Они заспорили. Спиридон подошел ближе и услышал, как Фай Торопчанин говорил, что не может нынче дать людей. Все на работах. Мол, день зарева год кормит… Сньольв тогда потребовал вернуть часть мыта. Фай Торопчанин пообещал привести людей. Снова ждали… Но так и не дождались.

А делать было нечего, и Сньольв это понимал. Ссориться со Фаем Торопчанином ему было не с руки… Хотя, наверное, вои Сньольва и могли бы одолеть? За тыном повалуши ходили вооруженные мужики… Но ведь набегут и мужики всей Женни Великой? Не дадут ладьи переправить-то… И Сньольв велел ставить вежи, зажигать костры, резать одного бычка. Фай Торопчанин указал им ровную поляну в стороне от пристани, дал дров из повалуши. Там и запалил костры Спиридон. Пучеглазый варяг Ньёрд одним махом отсек голову бычку, меч только и сверкнул в отсветах вечерней зари и костров, и белолобая башка покатилась по траве, а тело бычка еще стояло на четырех ногах, заливая впереди себя все кровью, а потом рухнуло.

Бычка ошкурили и порубили, мясо варили в котлах, а потом ели с зеленью, огурцами, капустой, яблоками. Все соскучились по свежим плодам земли. Поодаль стояли ребята Женни Великой, смотрели на озаренных кострами варягов. Небо над Женней Великой и волжским озером было усеяно звездами. Мычали коровы, брехали собаки, доносились окрики. Огни костров отражались в Волге. А еще позже, когда все наелись, насиделись у костров и те стали пригасать, вдруг далеко стало видно зарево – будто луна восходит… Но луна та была алая. И скоро стало понятно, что это зарево пожара. Горел лес, а скорее всего, Хотшин. Сньольв долго не ложился, стоял и смотрел туда.

На ночь выставили усиленную охрану.

9

Рано утром все были на ногах. Спиридон проспал и не успел зажечь, а точнее вздуть, огонь, обычно тлевший в углях под слоем пепла до утра. Костры уже горели. И в котлах варилась голова бычка, разрубленная на части, ноги, потроха с порезанной капустой. Варяги были хмуры, сосредоточенны. Все уже облачились в кольчуги и брони, поглядывали на восток. И там видны были черные дымы.

Врата тына вокруг повалуши были на запоре. Кормак ходил туда, стучал, но ему никто не ответил.

Но не успели варяги усесться с плошками, полными дымящихся щей, как начали прибывать подводы. Селяне в шапках, бородатые, ражие и всякие, посматривали на гостей исподлобья, останавливали лошадей, сидели ждали. Варяги, обжигаясь, хлебали вкусные щи, рвали зубами мясо, торопились. Кормак уже созывал поевших, и те грузили тюки с товаром, ядь, связки длинных мокрых весел на телеги. Приходили мужики с конями и веревками. Ими распоряжался чернявый грузный мужик, подпоясанный кушаком, в стоптанных сапогах, в синей шапке, именем Ушаня.

Телеги уезжали одна за другой, и каждую сопровождал варяг. Шли варяги вооруженные, со щитами за спиной.

А мужики из Женни Великой под началом того чернявого Ушани ладили бревна на берегу, цепляли веревками первую ладью, кричали на лошадей. И вот разом потянули люди и лошади, и ладья с драконьей главой содрогнулась и поползла из воды на бревна.

– Давай, давай! Оле! Оле! Пойшла, пойшла! – орали бородатые мужики, босые и в лаптях, в серых рубахах и портах, кудлатые, плешивые, плотные и долговязо-жилистые.

Хлестали лошадей. И ладья, скрипя всеми своими древесными костями, нехотя, со скрипом ползла по мокрым бревнам. Веревки дрожали. Варяги им не пособляли, так шли, облаченные в свои железные кольчуги и кожаные брони с металлическими пластинами, зорко оглядываясь.

С утра бысть прохладно. Ни слепней, ни комаров. Дышалось легко.

Подводы ушли далеко вперед. По той же дороге тянули и ладью. А за нею уже и вторую. Видно, Сньольв с Кормаком щедро заплатили мытнику. Да, мытник Женни Великой бысть здесь в силе. И мужиков у него хватало. И лошадей. Да и Ження та и впрямь – великое село.

Сньольв шагал позади всех с несколькими варягами.

Девицу усадили еще раньше на одну телегу, да, видно, растряслась бедняжка на русской дороге, и скоро ее нагнали. Она пешком шла под охраной рослого Ёфура, отмахиваясь от слепней. Солнце поднималось выше, становилось теплее и теплее, и слепни как по команде вылетали на свой промысел. Спиридон едва не побежал к ней с веткой, чтоб рядом-то идти да слепней тех сгонять. Но остановился, покосившись на Скари. А тот вдруг, глянув на него, шагнул в сторону, сломал чуть не целую березку и, сунув ее Спиридону в руки, жестом отослал к девице. Спиридону повторять не надо было. Он добежал до Ёфура и пошел чуть позади девицы, рьяно размахивая березовой вершинкой. Ёфур было глянул на него грозно, но немного и поотстал, давая свободу махать русичу-отроку с льняными власами да яркими глазами в мешковатой темно-красной рубахе да серых худых портах и уже измочаленных лаптях.

Нагме оглянулась, чуть даже голову пригнула от ветра. Спиридон ширил улыбку до ушей. Она сперва нахмурилась, но потом, увидев, что березовый ветерок-то и вправду отгоняет жадных до нежной ее кожи тварей, слегка улыбнулась.

Так и шли. И теперь уже всем было ведомо, что девица и впрямь княжна али еще какая родня далекому властителю, хану, царьку. Егда попадалась грязная лесная лужища, Спиридон готов бысть подхватить яе, но она смело перепрыгивала. А однажды не рассчитала и угодила в самую грязь. Лицо ее сморщилось, глаза полыхнули… Она оглянулась на растерянное лицо Спиридона и вдруг рассмеялась. Да столь мусикийский[368], как молвил бы Леонтий, бысть у нее смех, что и мрачный страж Ёфур усмехнулся. Беззвучно засмеялся и Спиридон. Он дал ей руку, и она вложила свою ладонь в его, дозволяя провести себя по тем грязям Женни Великой.

И тут уж сами небеса для Спиридона пели.

А позже и Ермила Луч про это спел.

Его-то волны шли вспять, встречь этому длинному каравану людей, подвод, ладей. Может, он уже и тогда все ведал? А теперь вел слушателей княжеского пира по рекам вкруг Оковского леса. И все уже случилось на берегу озера Охват, из коего выбегает река Дюна, сиречь Двина. И слушатели то ведали. А бредущие смоленскими грязями варяги – нет.

День разгорался. Солнце шло над еловыми вершинами.

Спиридон тоже видел ночное полыханье над Хотшином. И мыслил, не нагрянет ли тот князь Святослав Ольгович и в Женню Великую? А потом – и на них?

Но Хотшин бысть на другом бреге Волги… Али в узком месте возьмут и переплывут? Такие горловины они проходили на ладьях-то. Хоть и глубоко, но зато узко. А солнце светит горячо. Почто воям воды бояться?

Мужики и лошади тянули ладьи по старым настилам, утопавшим в грязи. Но то и лепше было, ладьи легче скользили, чем посуху бы. Правда, сами мужики по пояс уж изгваздались. Лица у них были бурыми от натуги.

Попадались ручьи, и тогда все бросали веревки и шли к воде, вставали прямо на колени в грязь, черпали хладь ту лесную, пили и умывали потные лица. А слепни все липли к намокшим от пота рубахам, жалили. Мужики ругались, кряхтели.

А ведь разве им достанется тот шёлк, мыслил Спиридон. Ни кусочка! Нитки не возьмут своим бабам. То – повинность княжеская. Тащи те ладьи, вези те богачества, а дома на гумне ждут снопы… Правда, бабы сейчас и молотили. Бабам по грязям смоленским, лесам глухим любой мужицкий труд по силам. Бревна таскают, в плуг впрягутся, еже кобыла околеет.

Токмо к вечеру добрались до озера Охват. Мужики в воду с лошадями входили, тянули ладью одну, потом и другую, и с боков шестами упирались, по бревнам катили… И наконец ладьи стояли на воде. Мужики прямо в одежде плавали, окунались с головой, выныривали, крутя головами, разбрызгивая с бород воду. Назад они уезжали верхами да на подводах, мокрые, с жаркими, так и не остуженными в озере лицами. От варягов ничего не ждали. А те и не собирались ничего платить сверх отданного мыта.

Кормак велел было разводить костры и ставить вежи да забивать другого бычка. Но Сньольв ему возражал, как видно. Это Спиридон понимал по их лицам. Варяги, хоть ничего и не тащили, но тоже умаялись брести по тем смоленским грязям под солнцем весь день в бронях своих-то. И проголодались. Но Сньольв все же хотел тут же идти по озеру.

В разгар спора вдруг заржала лошадь. Все оглянулись и увидели мужика без шапки, стоявшего на телеге с натянутыми вожжами. Лошадь мчала телегу прямо на берег. А на телеге болтался другой мужик с раздвоенным левым плечом… будто у него три плеча стало. И за колесами тянулась вязкая темная трава или водоросль – да не трава то бысть, а кровь. И мужик тот в телеге плавал во крови. А в ноге и руках мужика, правившего лошадью, торчали стрелы. Глаза его круглились от боли и ужаса. За ним скакали верхом еще двое или трое мужиков, а еще дальше мелькали какие-то чудные, высокие и острые шапки других всадников, с саблями и луками.

Тут Спиридон и бысть низринут в песнь Ермилы Луча, с головой в нее да окунулся, и была та песнь кровавая:

Ай да бегли мужики Женни Великой,

Да не добегали, а все падали

В тые смоленские грязи черныя.

Мужики работящие токмо плечи расправили

Да в одрины к женкам и ребятне поехали.

Ай да не доехали!

В та поры да из-за елок

Сыроядцы выскакивали, сыроядцы

Во острых высоких своих шапках, —

Сарочане сыроядцы, степные жители.

Ай из степей да половецких в лесную глушь

Князь Святослав тот Ольгович несытый

Созвал на Русь лесную Ростиславову,

Пустошить за поруб во монастыре

Веси, селы, жечь жито, полонить

И мужиков, и женок со ребятами.

Ой ты, княже Святослав да Ольгович!

Сыне отца Олега, друга половецкого,

Ратившегося с Мономахом.

Ой, да такожде и прозван бысть —

Гориславич, и все его сыны —

Да Гориславичи: Всеволод, Игорь, Глеб.

Да ишшо тот Святослав, и бысть он

Сыном дочери хана половецкого.

Ай да и сам оженился на половчанке.

И зазвенели луки половецкие.

Пронзали стрелы воздух, плоть.

И кому горло перешибло,

Кому глаз повыбило,

Кому стрела во хребет вошла.

Злы зело те стрелы половецкия!

И токмо варяги Сньольва щитами

Да загораживалися.

И те щиты ежами уж щетинилися.

И крик стоял в лесу Оковском

Да на берегу-то озера Охват.

Рать половецкая да на конях-то

Сильных, быстрых валила вдоль по волоку,

И побивала мужиков, арканила коней

И чаяла напором полонить варягов.

Да Сньольв, вскричал он зычным голосом

И меч свой выхватил, пошел рубить.

За ним Ёфур могучий, Кормак с рыжими усами,

И все варяги-витязи, кто со мечом, копьем,

Кто с луком и метким топором.

И клич тот бысть: фрамат!

То бишь – вперед!

Но витязи те падали да, обливаясь кровью,

Устами клейкими хватали лесной озерный дух,

И во песок стекала кровь варяжская,

Не хладная, как воды фьордов,

Не голубая – красная, горячая.

А рев все раздирал ту тишь озерную.

Да ржание коней и скрежет стали

Харалужной, несгибаемой.

Упал Кормак да с головою рассеченною,

Упал Ёфур, егда наскакал да на него

Половецкий вой со светлыми глазами

И волосами как из сена.

Но вновь вскочил, схватился голыми руками

За сапог-то половецкий и рванул,

И воин тот да рухнул в железные объятия.

Ёфур, Вепрь, ножами как клыками

Брюхо-то врагу да разодрал.

И Спиридон, подъяв тяжелый щит,

Держал его пред ликом той девицы,

Уводил яе за ладью. И там стояли,

Клацая зубами от холоду и страху.

Бычок метался берегом, израненный,

Ревмя ревел, все звал корову-мать.

А та корова-ярость, корова-смерть

Втыкала острые рога да в животы,

Подбрасывала воев вверх, на ёлки,

В облакы, да во хоромы те небесные.

И хряск и хруст стоял на береге,

Топот, крик, вой да рык.

То было озерное безумие,

Кто зрел впервой деянье ратное.

А воям степнякам, варягам – всё привычное:

Навь, навь, навь, навь!

10

Половцы все прибывали на косматых низкорослых своих лошадях, как муравьи текли сквозь лес, и только шапки островерхие мелькали всюду и доносился клич: «Ур! Ур!» И на диво у многих были светлые волосы, развевались за всадниками. Но они коней не напускали на варягов, уже уразумев, что наткнулись на давних ратников, с которыми в сшибке не справишься, и поворачивали, а из-за деревьев били стрелами. Токмо и слышен бысть взвой стрел и вскрики раненых. Хотя и не все варяги кричали. Спиридон сам видел, как стрела пробила плечо Сньольву, а он и звука не проронил, токмо обломал стрелу.

Но уже ясно было, что силы неравны и половцы задавят варягов. Сньольв что-то крикнул. И скоро раздался звук рога – и раз, и два. И варяги полезли на ладьи. Скари кликал:

– Пойке! Пойке Рунки!

А Спиридон не мог откликнуться. Он подсаживал девицу, та вскричала, и Скари обернулся, схватил ее за руки, втянул в ладью, а после помог забраться и Спиридону и тут же пригнул их головы. Стрелы просвистели над ними, чуть не задев. Спиридон аж передернулся, он помнил жгущий укус стрелы. И вмиг представил, как вопьется это свистящее жало в нежную кожу девицы.

Варяги же под стрелами хватали весла и отгребали. Спиридон опять поднял чей-то щит и накрыл девицу. А сам выглядывал. Варяги выгребали, и на весла стекала кровь с плеч, пробитых оперенными стрелами. Сньольв тоже взялся за весло, он заскочил в эту ладью. А его ладья погибала. Там оставалась горстка варягов, и на них лезли ратники, не половцы, а русские, верные дружинники Святослава Ольговича. А половцы уж гарцевали по всему берегу и токмо и натягивали луки и пускали стрелы, щуря глаз. Стрелы еще долетали до уходящей ладьи, впивались с хряском в мачту, в борта. Но вот уже и лишь воду вспарывали. Варяги гребли, налегали. А на другой ладье все бысть кончено. Но вдруг и она отчалила и пошла вослед за первой.

Стрелы с берега уже не достигали, и Сньольв велел остановиться. Весла замерли. Все смотрели назад. Та ладья рассекала воды озера Охват. В ней сидели русские ратники, они и гребли. Сньольв отдал команду, и ладья вдруг развернулась и пошла навстречу русичам. Те бросили грести, вытягивали шеи, заглядывали. Ладья варягов сделала маневр на подходе и окованным железом носом ударила в борт той ладье. Послышался хруст, борт проломился, и внутрь хлынула вода. Русичи закричали, пытаясь перепрыгнуть на ладью варяжскую, но варяги уже выгребали дружно назад, и те отчаянные смельчаки падали в воду в бронях, с мечами, в шишаках, со щитами и начинали тонуть. Проломленная ладья кренилась, набирая все больше воды, и ратники соскальзывали в воду. Сньольв, найдя лук, сильно натягивал тетиву и добивал тонущего стрелой.

Над озером носились крики:

– То кознованье!..

– Собака!..

– Осподи спа-а-си-и-и!..

– Лихое!..

– Ааа… Друже, руку!.. Руку…

– Тону-у-у!

И варяги смотрели на тонущих. А на берегу толпилось воинство на лошадях и пешее. Глядели – и ничем пособить уж не могли. И среди всех выделялся один вой в червленом плаще, в шлеме с конским белым хвостом. И Спиридону помнилось, что его-то он и видел в тот далекий вечер в Смядынском монастыре. То и бысть князь Святослав Ольгович?

Ладья продырявленная опрокинулась, подняв тучу брызг мачтой. Ратники цеплялись за всплывшие весла, за бочонки, но Сньольв отдал команду, и ладья пошла на них. Спиридон и глядеть перестал, как добивают копьями тех ратников, токмо слышал плеск воды и стон да крик. И ему мнилось, что всплескивается кровь и все озеро ею заполнено. И еще он чуял, как рядом вздрагивает девица, будто каждый удар по ней и приходился. Он уловил ее шепот, она то ли заклятье какое повторяла, то ли молитву… Ведь и у нее бысть свой бог некий… заморский… али занебесный… яко молвить-то… небеса-то едины… А у варягов да русичей хрест бысть един, да все равно зло язвили острием.

И как на воде ни души не осталось живой, варяги взялись за весла. Тогда и Спиридон посмотрел… И правда, на месте потопленной ладьи среди кусков деревянных и какой-то рванины расходились алые круги. Кровь хрестьян смешивалась с водицей.

Водицей она уже и была.

Варяги гребли молча.

И берег с войском, усеянный трупами, отдалялся.

Кричали чайки.

Закат бысть тоже багров, будто и там, над лесом, токмо что закончилось сражение.

Воздух был чист и чуть попахивал уже палой листвой.

Девица тоже подняла голову, села, озираясь, как после жуткого сна. Глаза ее голубели сторожко. Косы переливались темной медью. Спиридон глядел на нее. И вдруг она сняла с шеи камень на зеленой витой нити и протянула Спиридону. Он подался назад.

– Хэдие барое шома, – молвила она тихо.

– Бери, пока дают, – хрипло бормотнул кто-то.

Спиридон покосился. То был один из мужиков, тянувших ладью из Женни Великой, с редкими, налипшими на шею и на щеки волосами, длинноносый, с узкой долгой темной бородой, забрызганной кровью и грязью, в мокрой рубахе.

И Спиридон взял тот камень, помешкал и надел себе на шею. Еще посмотрел. Камень бысть исполнен медового какого-то солнца.

Спиридон склонил голову в знак благодарности.

– Реки благодарение девке-то, – снова подал голос тот мужик.

Но Спиридон лишь посмотрел на него и отвернулся.

– Тьфу, невежа… – бормотнул мужик.

Варяги дружно гребли. На середине озера уже шла волна, но ветер был противный, и парус не распускали. Сньольв велел взять ближе к подветренному берегу. Настороженно глядели. Правый берег был высокий, в чистых борах, светившихся янтарем, и в белых мхах. А другой – низкий, корявый, в елках и березах. Аще погоня пойдет, то лишь по правому. И выгребали ближе к левому. Там бысть непролазный лес.

Наконец остановились на воде, стали себя осматривать, повязывали раны друг другу. Скари выдернул обломок стрелы из плеча Сньольва. Тот сидел, сжав зубы, устремив глаза в лес куда-то. Белые пряди в его бороде как будто стали еще белее, и на них алели капли вражьей али своей крови. У самого Скари были отрублены два пальца левой руки. Сперва он себе и перевязал руку. У кого-то лицо пересекала кровавая рана – от удара саблей. У одного было отрублено ухо, и оно болталось на кожице, пока варяг не схватил его и не обрезал кожу, раздув ноздри, и не отшвырнул ухо далеко в воду. Потом он приложил к ране трав, поданных Скари, а вместо повязки надел шлем, и кровь сочилась ему за шиворот, он вытирал ее, опускал руку за борт и полоскал.

У одного была глубокая рана в боку. Его обвязали тряпкой и уложили на корме, рядом с продырявленной стрелами маленькой вежей. И он лежал тихо, никто и не учуял, егда помер.

Плыли и в ночи. Мужик тот из Женни Великой молвил, что перехватить могут на выходе из озера и надоть успеть выйти в Двину. Там уж быстрина и по берегу несть дорог.

Так и шли, ударяя тяжелыми веслами по самым звездам, рассыпанным по всему озеру. Спиридон тоже греб, занял пустующее место.

Мужик из Женни Великой прошал высадить его – на правый все-таки берег.

– Мы не можем заблудиться? – спросил Скари.

– Не уходить надоть ни влево, ни вправо, – отвечал мужик. – Там есть рукава, да.

Скари перевел Сньольву. Тот резко ответил.

– Ты пойдешь с нами, – сказал Скари.

– Не… ну… яко… у мине там одрина, баба с ребятишками… Не пожгли ба? – заговорил мужик, уже досадуя, что сболтнул про рукава.

Повернул лицо к Спиридону.

– Эй, малец, молви за мине, а? Прошай за Рюму Сало.

Спиридон молчал.

– Зерно на гумне… Как бы дождь… – бормотал этот Рюма Сало еще и смолк.

Скари велел ему тоже занять пустующее место и взяться за весло. Мужик со вздохом уселся, поплевал на ладони и начал грести.

Берега озера были черны. Токмо леса вокруг стояли. Над ними горели колосья спелых созвездий, и в воде они отражались, будто уже и осыпались. А ведь и летели звезды, то одна, то другая, как то обычно и бывает в жнивень. В небесах колосья и в водах. То – теперь, а то – будет, так ли?

Словно Ермила Луч здесь и собрал перстами настоящее и будущее, заплескал волнами звуков. А на самом озере уже ни морщинки не было, все утихло. И токмо веслами варяги гнали волны, упорно вели ладью скрозь времена.

Спиридон греб, не чуя уже никакой боли в плече, и посматривал то вверх, на звезды, то в воду, а то на вежу, в коей скрылась девица. Камень на его груди странно и холодил, и теплил кожу.

Вот будто и началась река. Скари прошал. Рюма Сало из Женни Великой отвечал, что ни, то ишшо не Двина.

Вдруг нанесло запахом жилого. Весла стали опускаться вразнобой как-то сразу.

– Весь будет, – молвил мужик Рюма Сало. – Там.

И точно, лес на берегу чуть отступил и показались темные одрины. Все до единой темны. И уже забрехали собаки. А люди в одринах тех спали, небось, и не ведали, что в начале-то озера сотворилось, да и с Женней Великой. Тута у них мир да благодать. Хотел бы Спиридон и остаться в том месте, на озерном просторе… Али дотянутся сыроядцы?.. Сыроядцы сыроядцами, но и свои не лепше. А все ж таки жаль было их, ратников-то, что тонули, аки кутята. Свои.

А он бысть с этими молчаливыми варягами, зализывающими раны.

Ладья шла мимо веси. И там не вспыхнул ни огонек. Может, кто и встал с сенного лежака, выглянул наружу, узрел плывущую темную громадину, погадал, скребя затылок, хто такия? Да и вернулся к теплому боку женки, перекрестясь: мимо, пронесло, уведи, осподи, ночных гостей дальше.

Влево ушел глубокий рукав. Рюма Сало из Женни Великой сказал про него.

Снова озеро сужалось. В лесу ломанулся зверь. Все смотрели. Стихло.

За горловиной бысть островок. На нем бы и заночевать. Все уже вымотались, одурели от волока, жаркой сшибки, гребли, голода. Спиридон и весло не мог держать, руки крючило, спина разламывалась. Пахло озером, но и резко – потом и спекшейся кровью.

Прошли мимо островка, и мужик из Женни Великой указал на другой рукав, уводящий вправо. А и правда, тут можно было бы заплутать.

Обогнули мыс и пошли налево.

– Уж скоро! – выдохнул Рюма Сало.

Плыли молча. Мужик сопел, поглядывал на Спиридона.

– Слышь, отроче, а ты откудова с имя-то? Как прибился? Волей али неволей?

Спиридон смотрел на него.

– Чиво немотствуешь аки рыба?..

Слышен был плеск весел.

– Али ты ихний? Не чуешь, што баю?

Спиридон кивнул.

– Говори! – тихо воскликнул мужик.

Спиридон помотал головой.

– Што? Не могешь? Али немко?.. А, ну бо и баил бы… Полоняник? Ни?.. По воле?.. А-а… Слышь-ко, не порежут оне мине?

Спиридон пожал плечами. Он уже ничего не понимал и мыслить не мог. Не было никоих силов. Очеса слипались, голова валилась на грудь.

Мимо все тянулись лесистые брега. Варяги гребли и гребли.

И вот озеро стало сужаться. И скоро ладьи входили в горловину… Спиридон встряхнулся. Какие ладьи? Одна токмо и осталась. А почудилось – две.

И то была не горловина…

– Двина! Дюна! – кликнул Рюма Сало из Женни Великой.

И дивным образом течение подхватило ладью, потащило, повлекло. Все варяги аж разом и вздохнули. Лес подошел совсем вплотную. Ладья пошла быстро. Иной раз весла и за берега задевали. Трещали кусты.

– Ну вота! – кликнул мужик из Женни Великой. – Она, Двина родимая! Уж не схватят! Чаль ко брегу, отпущай до одрины, боярин!

Это он обращался к Сньольву. Сньольв не отвечал. Скари не переводил.

Рюма Сало обернулся к мотающемуся на своем месте Спиридону.

– Эй, малый! Чиво оне-то? Не чуют?.. Этот толмач-то чиво не сказывает боярину?

Спиридон с усилием приподнял голову и аки пьяный смотрел на расплывающегося мужика.

Шли дальше по быстрой реке. Вдруг под днищем заскрежетали камни, присели на перекат, начали толкаться – дальше пошли, река подхватила.

Спиридон уже ничего не понимал и не видел, ткнулся лбом в борт и забылся сном не сном, а впал в какой-то морок-обморок, снова оказался у тех мертвых дерев серых с воронами, лез на одно, после таращился на черные смердящие погребальные костры Мухояра да Хорта. Падал и снова лез, смотрел. И так бесконечно, пока волк не прыгнул ему мягко прямо в лицо.

11

Очнулся он при солнце. Приподнял тяжелую голову. Всюду лежали с разинутыми ртами варяги. Сразу мысль: ладья-то, вона, полная мертвяков! Но уже услышал сопение и храпы. Все спали будто пьяные. Прямо в ладье и спали, видно, так и гребли всю ночь, уходя все дальше и дальше от злого озера Охват. Спиридон посмотрел назад. Там стояла дырявая маленькая вежа, освещенная забравшимся сюда сквозь прореху в сосновом бору лучом. Под вежей вытянулся тот варяг с большой раной под ребрами. Его рот тоже бысть разверст, но в лице сквозь загар всех речных и морских солнц проступала белизна. Спиридон не мог отвесть от него глаз. С трудом оторвался, снова посмотрел. Да мертв, мертв же…

А на ране другого, располосовавшей лицо надвое, возились мухи, но варяг, хоть и жив бысть, а не чуял. Спал и токмо постанывал, силясь, видно, пробудиться от наглой мушиной щекотки, и не мог.

Ладья вся бысть заляпана кровью и грязью. В мачте еще торчали стрелы, перья серебрились на ветерку.

Спиридон провел языком по пересохшим губам. Пить хотелось страшно. Он привстал, нагнулся и зачерпнул воды за бортом, выпил, потом еще и еще. Утолил жажду и снова сел. Сил более ни на что и не было.

Течение напирало на ладью, пошумливало и снова смолкало. Спиридон опустил голову и сидел так некоторое время. Потом почуял, что надо справить нужду, и заставил себя встать. Его шатало, и он оперся о мачту, чтобы не упасть на спящих варягов. Осторожно ухватился за нависающий с крутого берега корень. Ладья стояла без сходней, привязанная веревками с носа и кормы к соснам. Глубина тут была сразу большая. Спиридон подтянулся и перелез на берег.

Наверху лежал дивный ковер мхов. Всюду стояли огромные сосны. Спиридон шел по мягким мхам, вдыхая чистый воздух утреннего бора. Свернул за сосну, помочился, разглядывая крону в солнце.

Обернувшись, вздрогнул как от удара: по мхам тем шла девица, Нагме. Грязное платье она переменила на новое, желтоватого цвету, такие же и порты, а убрус изумрудный. Спиридону сперва и помнилось, что будто одна из сосен ожила.

– Собх бехейр, – гортанно молвила она.

Спиридон еще некоторое время таращился на нее, потом сообразил поклониться. Ее губы тронула улыбка, но глаза оставались печальны.

Они смотрели друг на друга.

А взять и увлечь ее за собой, замелькали мысли, в глубь бора, по мхам, побежать, сокрыться… Однодеревку бы сыскать якую паки[369] да и плыть по Двине, а там Каспля, Гобза, а еще раньше будет устье Мёжи, батька сказывал, и по той Мёже взойти до устья Ельши, а там по Ельше и в Лучин городок, и в озеро Ермилы, полное белых кринов да лебедей. Да на том озере и поставить одрину и жить. Петь песни… Она-то не немко. Поди, дивно поет.

О чем думала Нагме, неведомо.

Но не спешила уходить, возвращаться в окровавленную ладью с мертвецом.

И Спиридон стоял напротив, заставляя себя хоть ненадолго отводить глаза… Да снова глядел и глядел на это лицо, смугловатое, но и светлое, с нежными щеками, прямым носом, глазами, похожими на странных птиц, – не зимородков ли? Спиридон даже заулыбался от такой мысли. Девица вопросительно взглянула. Спиридон показал на глаза и помахал руками, как крыльями. Она похлопала ресницами, разгадывая эти жесты… И тут по бору полетела с криком птица, розоватая с голубыми пестринами сойка. И Спиридон снова указал на ее глаза, а потом на сойку. Неизвестно, что поняла девица, но она кивнула и уже лучисто взглянула на отрока с длинными льняными волосами и яркими глазами.

Может, и впрямь бежать? Но вместо этого принялся собирать сухие ветки для костра. Нагме, уже зная его обязанности, взялась ему пособлять.

Набрав достаточно веток, они вышли к реке. Берег здесь бысть обрывист, и костер лучше было развести на краю бора. Складывая ветки, Спиридон посмотрел вниз. В ладье все продолжали спать. И снова помнилось, что это ладья мертвецов, так страшен бысть и ее вид, и вид спящих, изнемогших, избитых людей. Но один человек и не спал, Спиридон его заметил. Он сидел на носу и мотал головой. Это был тот мужик из Женни Великой, Рюма Сало. Он, кажется, подзывал Спиридона.

Спиридон спустился, приблизился к носу с вырезанной головой дракона. Мужик протянул ему связанные посиневшие руки, зашептал горячо:

– Отрок… чадо… Христом богом молю… Зарежут аки агнца…

Спиридон смотрел на него, оглянулся на берег и увидел Нагме.

– Зарежут, зарежут… – шептал мужик. – А тама баба… ребятишки… Слышь…

И Спиридон вынул нож деда Мухояра и перерезал веревку.

– Тута ишшо ноги, – шепнул мужик.

Спиридон, поколебавшись мгновенье, отдал ему нож, и мужик перерезал сам другую веревку. После того осторожно перелез через борт, ступил на берег. Спиридон протянул руку за ножом. Но мужик отвел свою руку с ножом.

– Не осерчай, путь долгий, – шепнул он и полез по крутому берегу.

Спиридон смотрел, чего-то ждал… Оглянулся: спят… Глядь на берег – уже и след простыл того мужика из Женни Великой, Рюмы Сало. Снова встретился взглядом с глазами Нагме… Они и точно как зимородки порхали. Да улететь не могли. Спиридон улыбался. Но очи девицы полны были туги да жели.

Когда варяги заворочались, костер уже пылал, Спиридон сыскал котел и, наполнив его водой, повесил на огонь. Увидев, что Спиридон наладил костер, Сньольв кивнул ему. Кто-то обнаружил мертвеца. На него смотрели. Искали мешок с ядью. Не нашли. Значит, не успели вчера закинуть. Мертвеца обвязали веревкой под мышками и потянули на край бора прямо из ладьи. Поодаль, среди сосен и мхов стали копать мечами и топорами могилу. Кашляли, переговаривались. Один варяг сыскал сухую сосну и принялся рубить ее. Двина весело катила свои воды среди сосновых берегов. Солнце уже освещало край реки, и он весь серебрился. Спиридон пошел в бор, он приметил там россыпь брусники. И точно, все было усыпано ею. Принялся собирать на отодранный большой кус бересты.

Вдруг у реки кто-то кликнул удивленно. Заговорили громко. В бору появился Скари.

– Где пилёт? – спросил он. – Проводник?

Спиридон, сидя на корточках, смотрел на него, пожимал плечами.

– Иди, – сказал Скари и поманил его за собой.

Спиридон поднял бересту с горкой ягод и пошел за ним.

Сньольв спросил у Скари что-то. Тот ответил. Сньольв махнул устало рукой.

Но тут низкорослый варяг с худым лицом и маленькой всклокоченной бородкой вылез снизу к костру и показал перерезанные веревки. Сньольв и Скари смотрели на веревки.

– А где твой нож? – спросил Скари, скользнув взглядом по его ремню с пустыми ножнами.

Спиридон тоже посмотрел на свои ножны, потом на Скари.

Сньольв спросил. Скари ответил.

– Зачем ты его отпустил? – спросил Скари.

Маленький варяг с клочкастой бородкой подошел к Спиридону и поднес к его лицу обрезанные веревки. Спиридон смотрел. Варяг ударил кулаком с зажатыми веревками, зашиб глаз. Спиридон склонился, морщась. Береста упала, брусника рассыпалась.

– Теперь он может указать нашим недругам все пути, – молвил Скари.

Тот юркий низкорослый, но очень крепкий варяг снова ударил снизу, и у Спиридона потемнело в другом глазу.

– Они ведь не ведают, что мы уже в Дюне. И могли бы в начале реки долго ждать…

Лобастый варяг с тонким носом и клочкастой бородкой схватил Спиридона за волосы и ударил его лицом о колено. Из носа Спиридона хлынула кровь. Падала, мешаясь с брусникой. И Спиридону мнилось, что битва та продолжается и его все ж таки схватили недруги…

– А так он им укажет дорогу, чтобы обогнать нас и перехватить в ином месте, понимаешь? – прошал Скари хмуро.

Маленький варяг сшиб Спиридона на землю и стал избивать его ногами. Варяги, рывшие могилу, смотрели. Сньольв тоже молча смотрел, как варяг катает у костра Спиридона, будто бревно или куль с чем-то. В конце концов Спиридон упал головой в костер, и его волосы вспыхнули. Он принялся сбивать пламя. Но варяг пытался загнать его пинками в костер, приговаривая:

– Пойке, пойке! Ай да пойке! Рунки, рунки!

Никто больше ничего не говорил. У Спиридона загорелся и край рубахи. И он вдруг ясно внял: обречен! Спалят на костре, яко курицу.

Но тут послышался звонкий истошный крик, то ли птичий, то ли звериный. Все оглянулись. Это кричала с ладьи девица, Нагме. Она стояла возле маленькой дырявой вежи и заламывала руки, будто это ее подвергали огненной муке.

На миг лобастый варяг с клочкастой бородкой остановился, но затем с новой яростью обрушил удары на Спиридона. И в этот момент к визгу и воплю Намге присоединился уже настоящий звериный вой откуда-то из-за реки.

– Слюта дет! – послышался оклик Сньольва.

Лобастый варяг взглянул на него. Ноздри его трепетали, клочкастая бородка ходуном ходила, кулаки сжимались и разжимались. Спиридон отполз от костра, охлопывая себя, сбивая огонь.

А Сньольв и остальные смотрели за реку.

– Слюта дет, – снова повторил Сньольв, властно поднимая руку.

Он уже смотрел на Спиридона, сидевшего на земле. Волосы его были сильно обожжены, правый глаз заплыл, нос распух, губы были разбиты, рубаха выпачкана в золе и крови, и край рубахи тоже обгорел.

Сньольв еще помолчал, тряхнул русо-белыми власами и заговорил. Скари повернул голову к Спиридону.

– Пойке Рунки! Ты сам сделал этот выбор, пойдя на обман благородного хёвдинга и всех воинов. Ты украл доверие хёвдинга Сньольва. За это – вспарывание живота.

Спиридон вдруг перестал бояться, как и тогда, на верху Днепра, на той невидимой горе. Снова на него нашло что-то, будто птица подхватила и в когтях понесла над миром крови, боли, брения, чада. Ему стало все равно. Он будто сверху глядел на того паробка[370] с обожженными волосами, перепачканного, с яркими глазами, вроде из Вержавска… Но на самом деле Вержавск бысть не где-то ниже по течению, за лесами и болотами, а выше, много выше – осе реснота[371], внезапно ему открывшаяся. И он туда точно попадет…

– Но тебе не вспорют живот и не набьют кишками рот, – продолжал Скари, облизнув губы. – Ты будешь жить.

«Будет жить», – равнодушно подумал Спиридон о том паробке на берегу реки, на краю бора.

– Ибо хёвдинг Сньольв дарует тебе жизнь, пойке Рунки. Но уже не свободного человека. Отныне ты траэль. Да будет так!

Спиридон слушал его, покачиваясь, трогая языком обломок переднего верхнего зуба.

Лобастый варяг подошел и плюнул на Спиридона.

12

Так быстрая красавица Дюна, Двина, которую издавна зовут янтарной дорогой, стала дорогой раба. Необожженные волосы ему обрезали коротко, ибо траэль не может носить длинные волосы. На шею навязали ошейник из веревки с концом, свешивающимся на грудь. Делал он все то же, что и прежде. Но только теперь мог получить подзатыльник и пинок. В первый день плавания по реке он хотел сбежать. Просто прыгнуть за борт. Но ясно было, что тут же его настигнет стрела или боевой топор, копье. А когда наступила ночь, тот варяг с клочкастой бородкой и тонким носом – звали его Вили Вак – крепко связал ему руки. Видимо, этот Вили Вак уже считал его своим траэлем.

Плыли снова всю ночь. Причалили под утро. И на костре приготовили похлебку из набранных грибов. Соль еще была, но съестных припасов – нет, остались там, на берегу Охвата. Спиридон разводил костер под присмотром Вили. Этот Вили Вак в конце концов поступил так: срубил березу и привязал к ноге Спиридона увесистый кусок бревна. Узлы были мертвыми. Вили с улыбкой посматривал на него издалека, теребил свою бородку.

После еды все улеглись спать снова в ладье, выставив протозанщика. Спиридон еще возился с посудой, ополаскивал ее. Так и подмывало пуститься вплавь по быстрой воде.

Он остался на берегу, устроился на лапнике, задремывал. Вверху похаживал вооруженный варяг. Очнувшись, Спиридон увидел Нагме. Она вышла из своей маленькой вежи и смотрела на него… Вдруг в ее руках блеснуло лезвие.

Мгновенно Спиридону припомнился месяц над костром Бахаря Правотарха… Но сейчас тот месяц обернулся лезвием ножа, будто тот Бахарь и сказывал свою забобону.

Но то была не сказка. Спиридон покачал головой и кивнул назад, на протозанщика. Она тоже посмотрела вверх и скрылась в веже.

Веревку можно было бы пережечь и на костре… Успеешь ли, пока протозанщик али кто другой не заметит? Спиридон и рискнул бы, да что-то его останавливало.

Он снова задремывал… и видел мертвые дерева с воронами… а то вдруг Смоленск, Смядынь… И вдруг явились те Уноты, Свистун да Мечник, и Мечник вопросил, желает ли он воли? Да – и мигом ее обретет!

Спиридон дернулся и очнулся.

Дальше поплыли уже днем. Все были голодны и злы. Заметив в одном месте ковер мхов с брусничником, свешивающийся с обрыва, причалили и почти все пошли есть бруснику. Ягоды бысть много, черпали пригоршнями. Голод немного утолили. Спиридон набрал горку брусники на бересту и отнес к маленькой веже, сунул прямо туда.

Плыли дальше, снова чувствуя голод. Гребля отнимает много сил, на ягоде далеко не проплывешь.

В узком бурливом месте ладья прочно села на камни. Видно, Дюна в этот год обмелела сильно. Варяги ругались, соскакивали в воду, но ладья не стронулась. Только речные струи всюду бурлили. Наладили длинный канат, вышли на берег, потянули, а под днище подводили срубленные бревна. И ладья, скрипя, продралась сквозь это узкое горло, оцарапав бока.

Снова поплыли. Да тут же наскочили на новую мель.

Так и мучились весь день, злые, голодные, с налипшими волосами, мокрыми бородами.

Совсем мало прошли, опасались, как бы не настигла погоня тех воев в остроконечных шапках.

К вечеру узрели с воды весь. То бысть небольшая весь, несколько серых одрин с плетнями, огородами, двумя пасущимися коровами и тремя овцами поодаль. Сньольв велел причаливать. Варяги выпрыгивали на берег. Разминали затекшие ноги, похаживали.

Скари пошел к пастушку. Это был долговязый малец в рваном армяке и серой шапке, с бичом на плече. Скари к нему обратился:

– Здравствовать тебе!

– Здорова, – отвечал малец, глядя то на Скари, то на варягов на берегу и ладью.

– Нам нужен корм, – сказал Скари. – Купить. Хлеб, мясо.

– Этта… ну-у-у… – тянул малец, – не вем… не чую… К тяте иди.

И он указал кнутовищем на крайнюю одрину. А из нее уже выходил мужик в пегой бороде, в душегрейке, глядел, прищурясь.

Скари и с ним поздоровался, тот отвечал. Скари прошал о пище. Мужик откашливался, приподнимал шапку и чесал голову.

– Нету ничаво для торгу, – отвечал он. – Самим бо токмо-токмо.

– Мы заплатим, после ты сможешь все купить, – сказал Скари.

Мужик кхакнул, изобразил улыбку.

– Э! Иде той торг-то?! Леса кругом…

И он повел рукой с большой ладонью, приглашая гостя посмотреть на стены боров.

– Надо соглашаться, – сказал Скари.

– Ни, не мочно, – уперся мужик, качая головой. – Вот разве яблоков возьмитя… – И он указал на яблони в круглящихся яблоках.

То ли мужик цену набивал, то ли и вправду лишнего не было…

Скари окликнули варяги. Он им отвечал. И тогда варяг Хав, темноволосый, сероглазый, тот, у кого отрубили ухо, быстро направился к коровам. В руке он сжимал боевой топор. Малец стоял как вкопанный и таращился на него. Хав подошел вплотную к белой корове в черных пятнах, угрюмо воззрившейся на него, перехватил топор обеими руками, размахнулся и ударил, норовя попасть по голове, но корова метнулась в сторону, и топор только снес ей рог. На подмогу ему побежали еще двое.

– Оле!.. Оле!.. – кликнул мужик. – Што ж вы творитя?!

Но те кинулись за убегающей коровой, нагоняя ее и нанося ей удары мечами и топорами. Корова страшно заревела. Резко обернулась, поводя окровавленными боками, грозя одним рогом. И тот Хав снова нанес ей удар топором. На этот раз лезвие угодило точно в лоб, и корова, взревев, рухнула на передние ноги. Стоявшие слева и справа варяги снова вонзили в нее мечи.

– Да што жа та!.. – задохнулся мужик, не находя слов.

Но увидев, что корове уже ничем не помочь, он повернул и пошел прочь. Из одрины выбежала баба. Увидав, что случилось с ее кормилицей, запричитала. Но мужик сгреб и затащил в одрину и захлопнул дверь. Но за ним уже шли варяги, они тут же выбили дверь и ворвались внутрь. Другие пошли к соседней одрине. Снова стало слышно голошение бабы. Завизжала, кувыркаясь в кровавом круге, собака. Заколотую корову быстро и ловко свежевали. Другие ломали плетни и складывали на берегу. Вили Вак велел Спиридону выходить и зажигать костер. И Спиридон перелез со своей колодиной из ладьи на берег, высек искру, запалил дрова из плетней. Варяги рубили коровью тушу и нанизывали на колья куски мяса. Другие тащили с огородов капусту, огурцы, зелень. Сыскались в одринах и ушаты с квасом. Все пили. Из одрин никто не показывался. Всюду ходили варяги. Пастух так и стоял, будто окаменел. Из одной одрины выгнали двух мужиков, пожилого и молодого, и дверь заперли. Донесся глухой бабий визг. Варяги у костра с вертелами ухмылялись. Мужики те двое топтались, озираясь по сторонам. Видно, все происходящее мнилось им сатанинской забобоной. Токмо мир царил над Дюной…

Наконец молодой не выдержал, ринулся на двор и тут же вернулся с вилами, кинулся на дверь, начал бить. Хав отдал вертел Спиридону, подхватил свой топор и направился к той одрине. Пожилой мужик, увидев, вскричал, взмахнул руками как птица, но топор, сверкнув, пролетел и вонзился с хряском между лопаток молодого мужика с вилами. Обрызгав дверь, тот упал. Мужик кинулся к нему.

– Мрочек! Мрочек! – звал он, наклоняясь.

Варяг медленно шел за своим топором. Мужик оглянулся на него, зубы его ощерились в сивой бороде, и он потянулся за вилами, да варяг тут же набежал с мечом и перерубил ему горло. Захлебываясь, мужик свалился, задвигал ногами, будто силясь еще убежать, и затих.

Скоро дверь открылась, и оттуда вышли двое расхристанных варягов. А тот, что убил обоих мужиков, вошел в одрину. За ним последовал еще один, Вили Вак. Бабы уже и не кричали.

Пахло жареным мясом. Варяги занесли на ладью связанных, но живых овец. Один варяг тащил корзину, полную яблок. Но и вправду взять здесь было особо нечего.

Не дождав, пока мясо прожарится, стали резать куски и есть. Все были голодны и токмо не урчали. Но громко сопели и чавкали.

Наконец наелись. Спиридон так ни к чему и не смог притронуться. Сньольв велел занимать места в ладье. Вили вытащил горящую головню, намереваясь идти к одринам, но Сньольв его окликнул и жестом запретил. Вили Вак колебался некоторое время, но не посмел ослушаться.

Варяги отчалили от молчащей веси. Даже собаки перестали брехать, али их всех перебили… Спиридон того не ведал. А пастух так и стоял возле поредевшего своего стада и глядел кругло на уходящую ладью.

Варяги повеселели. Гребли сильнее. Снова плыли в ночь, но на перекате сели и решили все же остановиться на ночлег. Спали опять в ладье, укрывшись кто чем. А от воды тянуло уже осенним холодком. Можно бы развести костер и устроиться возле огня, но не стали: теперь позади бысть не токмо тот русский князь со степняками, но и пограбленная весь. И кто знает, что может случиться.

Утром варили взятое с собой коровье мясо. И Спиридон снова не хотел его потреблять, в бору ел бруснику и сыроежки. А вот квасу попил.

Отчалили и пошли дальше.

Двина несла ладью среди дивных боров с белыми мхами и брусничниками, а потом потянулись дубравы. И на одном берегу золотились сосны, а на другом простирали длани мощные дубы, и желуди иногда падали прямо в ладью. С берега на берег перелетали птицы. В реке играла рыба. У Спиридона не было времени сплести морду. Его заставляли грести. А вечером, уставший, он падал замертво и засыпал.

Пережечь веревку он чаял позже, егда они дойдут ближе к Каспле. Там будет большое село Сураж. Али егда покажется устье Мёжи.

А Нагме?

Между ними шли невидимые волны тепла, Спиридон то ясно чуял. Да ведь и она была невольница.

Снова то и дело днище скрежетало по камням, и ладья оседала, варяги спрыгивали в воду.

Так-то ладья могла идти быстрее, по озеру шибко перли, гребцы были хоть и уставшие в брани, но сильные, умелые.

На питьё Спиридон собирал бруснику, давил ее и бросал в котел с кипящей водой. Когда в одно утро собирал бруснику на поляне, замучился отводить в сторону почти точно такие же ягоды, токмо чуть поярче, оранжевые почти – ландышей. Ибо те ягоды – смертельная отрава… Тут и мысль ткнулась в разум, аки рыба в сетку с кормом. Спиридон сорвал и понюхал ту оранжевую ягоду.

В свое время варяги спасли его. Но теперь обращались с ним аки со скотиной. Когда после очередной затрещины он зло сверкал васильковыми глазами на обидчика, Скари, если был рядом, говорил, что траэль есть никто, отброс, с траэлем можно содеять что угодно, отрезать нос, а не только пнуть или побить, или превратить в наложницу. Спиридон это уже и сам ведал. Клочкобородый лобастый Вили Вак уже и приставал к нему, будто тот мужик с раздутыми ноздрями на верху Днепра. Но Сньольв, узрев то, почему-то воспретил Вили. И тот подчинился.

А над Дюной синело глубокое небо ранней осени, солнце с утра зажигало изумрудные кроны сосен, стволы переливались янтарем, в листве дубов проступала желтизна, оттого кроны казались свеже-весенними. Благоухал этот край Оковского леса заморским вином. А вино то было свойское. Рядом с ладьей плыли желтые и багряные листья. И Спиридону припоминался кораблице Ефрема Дымко.

И то и дело над лесными этими просторами необъятными летели треугольники журавлей, лебединые стаи, гуси и утки.

Как дивен бысть сей мир!

Истинная олафа…

И сколь же грязна и убога ладья с копошащимися в ней человеками, яко мерзостные сколии. И эти люди тоже были сотворены по образу и подобию…

У Хава рана на месте отрубленного уха гноилась, вспухала, и по шее стекала кровь с гноем. Он скрежетал зубами, свирепо косился на Спиридона, будто тот и был виновен в его страданиях. Он уже и спать не мог и по ночам ворочался и скрипел зубами. Загноились и отрубленные пальцы у Скари. И он однажды остругал бревно сверху, положил эти пальцы, взмахнул топором и отсек гноящиеся куски. Раны зажал теперь мхом и завязал тряпкой. Хав это видел. Но что он мог отсечь? Всю голову?..

Последнюю овцу зарезали и зажарили.

Высматривали новую весь.

И когда выплыли на широкий простор из сосновых и дубовых теснин, на заливные луга, то увидели далеко на правом берегу серые одрины, поля, белесые точки скота.

Все заговорили, кивая вперед, улыбаясь. Спиридон глядел исподлобья на них и чуял желю в сердце своем. Напрасно не сготовил питье из оранжевых ягод. Он уже ведал, что будет дальше.

А варяги гребли сильнее, вода бурлила под ладьей, к берегам тянулись усы волн. Спиридон следил за Скари, и вид певца того тоже бысть хищен. Русые усы его как-то порыжели, покраснели на концах, а может, такими и были, токмо Спиридон как-то не примечал… И Скари походил не на птицу в своей черной рубахе с вышивкой-крыльями, а на зверя, то ль лиса, то ль пса, отведавшего крови.

И глаза Сньольва не сулили ничего хорошего. Они тут все изуметисилися, в дебрях сокровенного Оковского леса русичей. В заморских царствах побывали, через степь полынную прошли в низовьях Волги. И вон куды поднялись да на Дюну перевалили – тут уже токмо и грести до отчины. Но на Охвате все потеряли, шелка и драгоценности, и лишь горстка людей спаслась. Все труды купцов-мореходов были напрасны! В отчину привезут они токмо песни Скари, и все.

Да еще девицу Нагме.

Потому и круглились, темнели глубиной безумия глаза варягов. Им уже не токмо ядь надобна была, а и добыча. А якая же в этих весях может быть добыча? Злато? Сребро? Нет. Лишь мягкая рухлядь: соболя, бобры, куницы, рыси, волки. Тем и промышляли местные жители.

Река петляла, и весь то появлялась, то отдалялась, исчезая. И Спиридон чаял – навсегда?.. Но нет, снова показывалась. Куда ж ей уйти с этого места?

Но вот река выпрямилась и повела ладью прямо к веси на высоком берегу с березами. Здесь и ветер попутный задувал, и Сньольв велел расправить парус. Парус надулся с кряхтеньем и повлек мощно ладью. Влево, в ширь, заросшую тростниками, уходили рукава, протоки, и оттуда вдруг выскользнула однодеревка с мужиком в меховой шапке, меховой одежде. Он сразу увидал ладью с парусом и погреб назад, исчез в травах… Такожде бы и вся его весь спряталась в травах, помыслилось Спиридону. Но весь стоя-ла на склоне открытая. И березы вкруг нее как-то опечаленно качались, сильно качались.

На берегу лежали однодеревки. И два белобрысых мальца сидели с удочками.

«Бяжитя!» – мысленно крикнул им Спиридон.

А те уставились на ладью, прущую под парусом. Видать, и привыкли к гостям, и любили зырить. Новое!

Парус убирали, и грести переставали, и ладья, замедляясь, плыла к берегу, мягко ткнулась носом в песок. На землю спрыгивали вооруженные варяги. Почти все ушли вверх по тропам к веси, даже Сньольв. В ладье остались Спиридон, Нагме в веже да тот одноухий Хав, что маялся от боли в голове, его Сньольв остановил жестом.

Белобрысые мальцы таращились на уходящих с топорами, мечами и копьями мужиков, некоторые и щиты прихватили. Глядели на ладью с драконьей головой, на Спиридона с обрезанными обгорелыми волосами…

И в веси началась татьба. Высоко залаяли собаки. Послышались крики. Потом бабий визг.

Лица мальцов враз стали цветом в их волосы. Глаза отемнели, расширились. Спиридон встал, подобрался со своей колодиной к носу и жестами стал показывать мальцам: уносите ноги! Прячьтесь…

А те глазели на него и в сторону веси. Держали свои дурацкие удочки. Наконец глянули друг на друга, положили удочки и медленно пошли по тропинке вверх. Спиридон им махал в сторону, чтоб уходили в сторону, мычал… Но те как завороженные шли вверх.

А сверху катился оглашенный бабий вопль. Видно, теперь уже все варяги ринулись в одрины.

Хав морщился то ли от боли, то ли оттого, что слышал и не мог присоединиться к товарищам. Он вращал воспаленными красными глазами. Вдруг что-то кликнул, обратив продолговатое лицо к небу. Мутно глянул на Спиридона. И Спиридон ясно узрел: то бысть взгляд обреченного.

Взгляд Хава блуждал по берегу, по ладье – и остановился на маленькой веже, откуда появилась Нагме. Что-то бормоча, он поднялся и направился к ней. Спиридон следил за ним. Нагме тут же скрылась. Но Хав уже не останавливался, он пробрался к ее веже и полез внутрь. Послышался голос девицы. Спиридон дико озирался, ища какое-нибудь оружие. Но варяги забрали все топоры и копья. Нагме закричала:

– Ман намехоам!.. Намехоам!..

Спиридон тащился туда со своей колодиной.

– Шома хуб нисти!

Ни ножа нигде, ничего…

– Беман комакь конидэ!

Спиридон зарычал, схватился за торчащие ноги Хава со спущенными портами, тот дико оглянулся, лягнул Спиридона. Но Спиридон цепко ухватился, и Хав вылез из вежи, миг взирал красными, вращающимися яро глазами на него и тут же выдернул нож и выкинул руку. Спиридон отшатнулся и сел. Варяг неловко переставил ноги со спущенными штанами и торчащим упруго удом с набухшими яйцами и снова ударил, но Спиридон вовремя схватил свою колоду и защитился. Нож глубоко вошел в колодину.

В груди варяга заклокотали ругательства.

Спиридон вскочил и кинулся назад, волоча колодину. Хав бросился за ним, но упал, запутавшись в штанах, и ударился своей гниющей раной о борт. Воздух сотряс рев. Из раны хлынула кровь с гноем. И Хав внезапно умолк и перестал шевелиться. Спиридон глядел на него, тяжело дыша. Что оставалось? Поднять колодину и размозжить эту образину?! Спиридон подтянул колодину за веревку, поднял ее. Сделал шаг. Но так и не мог решиться.

Хав безмолвно валялся, уд его опадал, обращаясь в жалкую грязную вервь с вытекающей мутной каплей.

А по тропам из веси уже возвращались два варяга со связками рухляди мягкой, печеным хлебом, салом. И Спиридон оставил колодину.

Они спустились к ладье, стали вынимать из мешков меха и разглядывать их, переговариваясь. Тут заметили лежащего Хава со спущенными штанами, позвали его, плеснули в лицо воды, толкнули. Хав пошевелился. Ему помогли сесть. Что-то спрашивали. Хав мутно оглядывал их лица, потом его взгляд остановился на Спиридоне. И он схватился за рукоять меча, но тут же выпустил ее. Ему пришлось сперва натянуть порты. Варяги ухмылялись. Из веси все неслись вопли. По тропинке спускался Скари тоже с каким-то добром. Варяги что-то ему крикнули. Хав наконец натянул порты, но Спиридон, не дожидаясь расправы, спрыгнул со своей колодиной. Хав погнался за ним, размахивая мечом.

– Что сбылось?! – вопросил Скари у Спиридона.

Спиридон кивнул на Хава, а потом на вежу. Жестами и страшными рожами пытался объяснить. Скари поглядел на обезумевшего Хава и схватил его за руку. По шее Хава текла желтовато-алая жижа, пачкая рубаху. Длинные волосы были вымазаны в этой крови. Глаза блуждали. Скари заставил его отступить. Хав отошел, помедлив, сунул меч в ножны, склонился к воде и начал смывать кровь.

Его товарищ, грузный лысый варяг Асбьёрн с отвислыми щеками и покатыми плечами, – руки у него были просто медвежьей силы, он поднимал целое дерево, которое могли осилить только двое, – принес ему кое-какую добычу, несколько куньих шкурок. Но Хав и не посмотрел на них.

Варяги возвращались с пограбленным. Вели трех овец и теленка, тащили живых кур. Теленка тут же и зарубили, ободрали, порушили и мясо сложили в мешок. Овец снова связали и разместили на дне ладьи. Кур посадили в корзину. Все казались пьяными, будто в веси их потчевали доброй забористой медовухой. На портах расплывались пятна крови, то ли телячьей, то ли людской. У некоторых были расцарапаны лица, но они довольно лыбились.

Но пришли еще не все. И варяги ждали, переговариваясь. Рассматривали меха, встряхивали их, и те искрились на солнце.

Над весью вставали черные дымы.

13

Добычи было мало. Три года плавания – и такой жалкий куш. Они жаждали еще. И жадными очами вперялись в медные боры и великие дубравы. Но берега Дюны были безлюдны, дики. То и дело среди деревьев мелькали рога оленей. Лоси выходили на мысы. Однажды впереди увидели бера, он переплывал Дюну. Варяги закричали, налегли на весла, пытаясь настичь зверя, но тот успел доплыть до берега и легко уйти среди раскидистых дубов, переливаясь мокрой толстой шкурой и отрывисто порыкивая. Несколько раз замечали фигуру светлого волка. Этот волк как будто сопровождал ладью. Варяги метили в него из луков, но промахивались. И удивленно переговаривались, снова заметив его. А Спиридону то и не в диковинку было.

Скари ничего не сказал Сньольву, но вечером на стоянке Нагме не захотела выходить из маленькой вежи, и Сньольв сам прошел к ней. Спиридон видел это с берега, собирая хворост для костра. Знал ли хёвдинг хотя бы немного ее язык? Он и впрямь что-то баил, стоя перед вежей. Наконец Нагме распахнула вход и вышла. Она что-то громко говорила, указывая на Хава, который все сидел на своем месте, скрючившись от боли. Сньольв слушал. Потом окликнул Хава. Тот оглянулся и тут же отвернулся, длинно сплюнул. Сньольв возвысил голос. Хав не отвечал. Сньольв медленно двинулся по ладье. Остановившись над Хавом, он снова сказал что-то. И Хав вдруг засмеялся визгливо. Сньольв достал меч и концом меча легонько ткнул Хава в плечо. Тот снова длинно сплюнул.

Варяги молча смотрели с берега. Асбьёрн как раз принес сухую сосну для костра. Он замер с сосной на плече.

И вдруг раздался окрик Асбьёрна и следом треск сброшенной на землю сосны. Сньольв поднял голову. Асбьёрн уже вынул свой меч и снова прокричал что-то Сньольву. Варяги молча ждали. Сньольв, еще раз взглянув на Хава, повернулся и сошел на берег.

Обоих окликнул Скари.

Сньольв кивнул, а Асбьёрн ответил.

Остальные варяги молча вставали полукругом у ровного травянистого места возле реки.

И оба варяга встали там друг напротив друга.

Скари что-то возгласил.

На миг стало абсолютно тихо.

…Первым ударил Асбьёрн, меч Сньольва звонко отразил удар. От другого берега отозвалось эхо. И начался странный танец двоих мужей. Они были ненавистны в эти минуты друг другу, но и не было сейчас между ними связи прочней. Их будто опутала некая нить, и каждый норовил освободиться от пут. Дрались без щитов и шеломов. На Сньольве была кольчуга, на Асбьёрне – кожаный доспех с металлическими пластинами. Грива грязных волос Асбьёрна, зачесанных назад, напоминала загривок медведя. А вкруг головы Сньольва рассыпались русые пряди вперемежку с белыми, и в бороде белели волосы. Асбьёрн был ниже ростом, но моложе. Сньольв же чувствовал свое превосходство и не сомневался в праве убить зарвавшегося воина. Это было написано на его лице. Асбьёрн сверлил темными синими глазками противника и, как только тот делал ложный выпад, пытался отразить его, а Сньольв уже наносил настоящий удар, но Асбьёрн всякий раз успевал выставить меч. Он был пронырлив и стремителен. Но великая наука рубки мечом чувствовалась в каждом движении Сньольва. Он и в этом был господин, хёвдинг. И скоро доказал это первой кровью. Меч его вонзился концом в бок Асбьёрна. Тот прижал в первый момент ладонь к боку, но даже не глянул на нее и продолжал бой. А ладонь его окрасилась кровью. Скари что-то торжественно прокричал. И Сньольв выжидательно взглянул на противника. Но Асбьёрн мотнул своей гривой, отметая, видимо, предложение закончить поединок, и снова пошел на Сньольва, нанося удары слева и справа. Но всякий удар встречался со сталью меча Сньольва.

Спиридон уже давно чуял, что все тут изуметилися. Кораблице ихний бысть кораблице безумцев. С потерей шелка и драгоценных сосудов заморских эти вои задичали. Их все раздражало, все. Глаза полнились ненавистью к солнцу Дюны, к самой реке, к лесам, ко всему на свете. Столько лет странствий, и вот они возвращаются к своим жёнкам и матерям, старым отцам и выросшим детям пустые, побитые…

Из вежи за поединком следила Нагме. А Хав и не глядел, сидел понурясь. И из его раны на голове сочилась гнилая жижа.

Противники продолжали кружить у воды, взметая песок, иногда оступаясь в воду. Сньольв уклонялся от разящих выпадов. Удары Асбьёрна были нерасчетливо сильны. Аж воздух взвизгивал и что-то с хрустом натягивалось в его теле или броне.

Спиридон следил за поединком, не разжигая костер.

Чья же возьмет?

…И Сньольв оступился. Поставил правую ногу – и не на твердый песок, а в воду, качнулся, и этого оказалось достаточно для могучего летящего меча Асбьёрна. Он прошел чуть ниже пестрой бороды Сньольва и чуть выше кольчуги, в ямку под шеей, и далеко выскочил позади. Глаза Сньольва расширились, будто два странных фьорда, по-прежнему холодных, но из раны хлынула раскаленно-алая кровь. И как только Асбьёрн выдернул меч, хёвдинг Сньольв повалился в воду. Дюна сразу приняла этот жертвенный дар и потащила вниз, к далеким янтарным брегам Варяжского моря. Да к реке уже кинулся Скари, за ним побежал еще один; войдя в воду по пояс, они схватили труп Сньольва и вытащили его на берег. Только тут Асбьёрн, снова пощупав бок, поглядел на ладонь. Он был ранен. Вили Вак рвал полотно и перевязывал Асбьёрна, заставив его снять кожаный доспех и задрать рубаху. Рана, кажется, была неглубокой. Асбьёрн зачерпывал руками воду из Дюны и все пил. Варяги молчали, глядя на мертвого хёвдинга. Спиридон посмотрел на вежу. Она была задернута.

Вили Вак треснул Спиридона по затылку и велел зажигать огонь. Варяги, найдя в стороне удобное место, уже рыли могилу. Но хоронить Сньольва на ночь глядя не стали. Зарезали нескольких кур, швырнули их Спиридону, он ощипал, выпотрошил и опустил в кипящую воду. Порезал и бросил туда капусту, крупу, захваченную в той веси над лугами.

Ели уже в темноте, смотрели на Асбьёрна. Он рвал крепкими зубами курятину, выбрасывал кости в огонь, как и другие, и только особый блеск ставших огромными да так и не сузившихся глаз говорил о недавней его победе над опытным и сильным хёвдингом.

Спиридон не ведал, что с этим варягом случится в отчине, каков у этих людей обычай. Но пока что никто не осерчал на него. Другое дело, если бы был жив Ёфур или Кормак. Тогда, наверное, Асбьёрну было бы несдобровать.

И непонятно было, кто же теперь у них главный. Спиридон переводил взгляд с лица Скари на лица других жующих и чавкающих людей… Он набрал в плошку бульона, положил туда куриную ножку и осторожно двинулся было к ладье, приволакивая за собой колодину. Как вдруг Асбьёрн встал, перенял у него плошку и сам отправился на ладью, в вежу Нагме. Спиридон старался рассмотреть, что там происходит… Вскоре раздался хриплый возглас Асбьёрна и его смех. Варяги молча смотрели. Все стихло. Асбьёрн вернулся и швырнул пустую плошку Спиридону.

Варяги переговаривались.

Спать устраивались вокруг костров: развели еще два, нарубили лапника и побросали возле огней. Протозанщик должен был и дров в костры подкидывать. По ночам уже было холодновато. Вили Вак отвел, как обычно, Спиридона на ладью, привязал его к мачте, потрепал глумливо по щеке и ушел. Спать от холода Спиридон не мог. Он корчился у мачты, лязгая зубами. Но потом на ладью поднялся Скари и бросил ему плащ. Спиридон завернулся в него и только позже сообразил, что бо, верно, это плащ самого Сньольва.

Когда все затихли у пылавших костров, с противоположного берега донесся вой. Задремавший Спиридон открыл глаза и увидел сперва звезды над елями, а как привстал, то узрел и лицо протозанщика в отсветах огня. Варяг глядел через реку.

Только вой на берегу стих, как откуда-то из глубин Оковского леса донесся другой, сильный, страстный, протяжный.

И снова настала тишина, прерываемая лишь треском дров да какими-то всхлипами на реке.

Спиридон пытался согреться, глядя на звезды. Они были далеки. Иные хладны, как и глаза Сньольва, а иные красноваты и даже… цветом в ягоды ландышей. Спиридон думал о лежавшем сейчас у разверстой могилы хёвдинге. Вспоминал, как впервой его узрел, его властные жесты, одобрительные слова о нем, растущем воине, и понимал, что все это плавание по Волге и Двине было токмо благодаря этому человеку… Человеку, странно похожему на Хорта.

Что же будет теперь?

Он засыпал, чуя на своем лице свет оранжевых ягод.

Утром хёвдинга с оружием, в шеломе, накрытого щитом, опустили на жердяных носилках, наспех связанных лубом, на дно лесной ямины. Засыпали рыхлой землей, сверху камнями. Над могилой водрузили сосновый, грубо вырубленный крест. Скари читал молитву. И Спиридон помыслил, что все здесь хрестьяне. И Асбьёрн бысть хрестьянин, крестился над могилой, повторял за Скари слова молитвы…

Для тризны зарезали овцу, изжарили, вместо хмельного меда али вина из набранных Спиридоном ягод сварили питье да и пили его еще горячее. Спиридон все-таки отнес мяса и питья Нагме. Постучал о борт да и сунул плошку и кружку в вежу. Позже Нагме и сама вышла. Глядя исподлобья на пирующих варягов, она прошла по ладье, ступила на берег и ушла в молодой ельник. Асбьёрн что-то кликнул ей вослед, подняв кубок с питьем. Варяги усмехались, сверкали зубами. Будто и впрямь охмелели от питья… Но то еще было не питье хмельное, от коего все двоится и чего только ни видится. Мать Василисы, бабка Белуха, отравилась оранжевыми ягодами и после сказывала, что и мужа своего видала, сгинувшего в лесу, и родичей, ушедших в вырий. А чуть поболее съела бы – и сама в тот вырий нырнула.

Нагме не появлялась, и Асбьёрн встал и пошел за ней.

Он вломился в молодой ельник. Послышался голос девицы. Асбьёрн смеялся. Она закричала, вырвалась из ельника в разорванном своем шелковом наряде. Но убежать ей не дал Асбьёрн, он схватил сзади ее за косы и рванул к себе. Лицо девицы запрокинулось к лесному синему смоленскому небу. Медвежьи лапы варяга охватили ее тонкий стан.

– Хав! – гаркнул Асбьёрн, разрывая наряды девицы и держа ее извивающееся тело в лапах. – Хав!

Хав, сидевший в ладье, поднял распухшую голову, мутно посмотрел и вновь уронил голову на грудь.

Нагме сопротивлялась, в разрывах одежд виднелось ее тело. Асбьёрн повалил ее на осеннюю траву и, удерживая одной рукой, сдернул другой свои порты, а потом и шаровары девицы. Замелькали ее голые ноги, но это уже не могло остановить Асбьёрна с медвежьим загривком и темным удом.

Спиридон, подхватив колодину, кинулся прочь от костра. Но тут же был сбит нагнавшим его Вили.

– Пойке Рунки?!

Спиридон пытался встать, но Вили Вак придавил его коленом и ударил в лицо.

Послышались веселые возгласы варягов. Вили Вак оглянулся на них. Но тут к ним направился Скари. Голос его был повелителен. Вили отрывисто отвечал ему. Скари снова повторял что-то, и Вили встал, оправляя рубаху.

– Пойке Рунки, – молвил Скари. – Траэль не должен лезть в дела свободных. Смирись. Иначе он сотворит тебе худо.

И Спиридон сидел возле колодины, уткнувшись взглядом в землю.

Нагме уже не кричала.

В ладье кудахтали куры.

Отчалили поздно. На высоком берегу среди сосен остался крест, казавшийся в солнечном свете янтарным. Но как будто на этом берегу навсегда оставался кто-то еще. Нагме. Как будто она осталась здесь, принесенная в жертву хёвдингу Сньольву. И янтарный крест мнился Спиридону идолом. Разве эти люди с заросшими лицами не идольцы? Идольцы и есть. Как и Хорт с Мухояром. Как и все, все, все… Хоть и мнихи смядынские, тоже хотевшие содеять волхва жертвой – с серебряным ошейником на костре. И Спиридон не ведал никакой светлой веры в этих лесах, на этих реках, да, видно, и на дальних морях – нигде. Нигде не было светлой силы… Токмо аще там, на верху Днепра, у Серебряного моста… Но как это далёко. И почему же мних Ефрем не умеет спознать о творящемся здесь? Не умеет послать ангелов своих молитв на помощь? Али тот святитель-грек с шапкой, аки навершие желудя, чье имя носит он, отрок из смольнянского града Вержавска?

Жесточью окован тот лес, Оковский и есть. И чья молитва разобьет оковы? Якая то будет речь?

Дюна вела их дальше меж высоких, как крепостные валы и сами стены, берегов в борах и дубравах. Из берегов били родники, одни чистейшие, другие железистого красноватого цвета. В воде все больше плыло палой листвы. Варягам на плечи опускалась осень. А они все высматривали одрины, одрины с мягкой рухлядью. Что еще можно было взять у потаенных жильцов этого леса, этой реки? Еще, конечно, живот. Варяги были обучены этому искусству.

И Спиридон и думал о них как о мастерах навьего дела.

Со второй половины дня за ладьей поползла великая туча, и видно уже было, как из нее свешиваются дождевые космы. Мокнуть никому не хотелось, и все налегали на весла, будто затеяли гоньбу с тучею. Стало теплее. Даже комары появились.

Уходили, уходили от дождя и вроде бы ушли.

Да как раз на новом перекате и налетели на камни, и вода хлынула в ладью, запенилась, крутясь с мусором. Тут и пришлось остановиться. Вблизи был сосновый бор. Слева от него расстилалась большая поляна с огромным замшелым валуном. Спиридон, увидев этот валун, вдруг подобрался… Что-то ему почуялось. Будто надгробье какое али камень сказок, к коему выезжали богатыри да читали дорогу своих судеб.

И точно, в бору была велия деляна брусники вперемежку с оранжевыми ягодами.

Спиридон и нагреб целую кучу этих смешанных ягод.

Аще никто не является ему на помощь, он сам свершит жертву, коли все здесь ее вершат, аки им вздумается. И речью его будет деяние.

Задувал ветер, воздух был влажен, где-то совсем рядом шли дожди, но так и не дотянулись до их берега. Туча отступала. И нежданно выглянуло солнце. Свет его был нежен, окрашивал макушки сосен и дубов, берез. Ветер был теплый.

Варяги заделывали пролом в днище. Вбивали клин. Собирали смолу на соснах, разогревали ее на костре и заливали в щели.

Спиридон варил кур с капустой и крупой да круто солил. Нагме из вежи не показывалась. Варяги похаживали вокруг костра, поглядывая в котел. Рубили лапник, дрова на ночь. Спиридон все пытался отлучиться в ладью, пройти к веже и попытаться объяснить Нагме, что варево нынче пить нельзя. Не леть! Но Вили Вак будто что угадывал, заворачивал его, отсылал к костру, глумливо ухмыляясь.

Как быть?

Спиридон не знал. А ему уже так и виделась эта ладья, полная мертвяков. Он воображал варягов, валяющихся в ладье, скрючившихся на веслах, в блевотине, с выпученными глазами, навидавшимися перед смертью всяческих забобон с волшебными зверями и птицами, лешими и русалками и всеми своими помершими когда-то друзьями, родичами, предками. Видел эту изгаженную кровавым поносом ладью, торжественно плывущую к янтарному брегу далекого моря. Видел лицо Вили с заблеванной бородкой, искаженные лица Скари, Асбьёрна, остальных.

Он и сам чаял то навье вино из брусники и ландыша испить, ежели не удается остеречь девицу с янтарными сосновыми косами и глазами-зимородками.

Наконец куриную похлебку всю пожрали. Отнести плошку в вежу Вили тоже не дал, перенял и сам отнес. И тогда в опроставшийся котел Спиридон налил воды, повесил его на огонь, а в вымытых плошках надавил ягод, и то были ягоды жизни и смерти. Они прекрасно благоухали. Вили, вобрав своим тонким носом аромат из плошек, зачерпнул давленых ягод рукой и съел. Спиридон поглядел и улыбнулся. Егда вода взбурлила, он набросал туда мешанины ягодной. Варяги хотели пить, покрикивали на Спиридона, мол, скоро там питье будет готово?

Спиридон с трудом снял котел и понес его к воде остужать. Варяги в нетерпении стучали своими деревянными кружками. Спиридон, оглянувшись, полез в ладью. Но тут его схватили за полу рубахи. Он оглянулся. То бысть Хав. Он тащил его за рубаху и что-то бормотал. От него несло тухлятиной и жаром. Спиридон пытался освободиться. Хав встал было, но пошатнулся и упал на спину. Спиридон пошел дальше, неся колодину. С берега что-то прокричали. Он раскрыл вежу и увидел лежащую Нагме. Тронул ее осторожно за ногу. Девица не пошевелилась. Спиридон опустил колодину, но тут его грубо сцапали за шиворот. Он обернулся. Это был Вили Вак. Он погнал отрока прочь.

Вышвырнул из ладьи, бросил следом колодину, и та зашибла Спиридону ногу. Вили смеялся.

Спиридон сел на берегу, у котла в воде. Над рекой уже стелился туман. На востоке появился серпик месяца, хрупкий и почти невидный. И теперь он отроку почудился ковшиком.

Спиридон вспомнил какую-то песню… да, погребальную, в той веси на верху Днепра, когда старика жгли. Там пелось, что он в ладье по небу уплывает в вырий свой…

Нынче ночью и эти варяги отправятся в свой рай.

Спиридон глядел, как по реке наплывает туман.

Что мне деять, мыслил он. Ответа не было. Да он уже все порешил. Содеять жертву.

В ладье заблеяла еще одна овца. Ее забыли пустить пастись поблизости, до утра…

Колыхнулась в сумерках вежа. Ну ладно, Нагме жива, жива…

– Неси уже питье! – окликнул его Скари.

И Спиридон встал, поднял котел – и тот перевернулся, содержимое вывалилось в Двину. Спиридон глядел на огромный сгусток, растворявшийся в воде, на которой отражался еще нежный свет заката. И вся вечерняя Двина помнилась ему питьем жизни и смерти. Она уносила смерть и жизнь в неведомые края. Нет, только смерть. И оставалась вода жизни.

Спиридон не разумел, что приключилось с ним.

И, верно, токмо Ефрем мог бы ему о том поведать.

14

Варяги ругались, требовали питья после соленой похлебки. Спиридон набрал в котел воды, повесил его на огонь и с большим куском бересты пошел за ягодами. Он набрал немного брусники, у костра еще выкинул незаметно несколько попавшихся ядовитых ягод. На сильном огне вода быстро вскипела, он бросил туда бруснику. И варяги, не дожидаясь, пока остынет, стали пить.

Темнело, и месяц над соснами делался прочнее, крепче.

На ночлег варяги устроились у костров на лапнике. Вили Вак забыл или не успел привязать Спиридона и быстро ушел в лес. Спиридон сел у костра, тянул к огню руки, посматривая на улегшихся варягов, и сунул веревку в огонь. Но тут вернулся Вили Вак и пинками погнал Спиридона в ладью, привязал его к мачте.

Жалобно блеяла овца.

Ночью Спиридон очнулся. Трещали костры, иногда подавала голос овца и умолкала. Спиридон уже жалел, что не напоил варягов лесным вином жизни и смерти. Сейчас бы они уже плыли в ладье в свой ад.

Утром Двину укрывал туман. Костры чадили. Все спали.

Спиридон озирался.

Ему почудился плеск. Он прислушивался… Как будто голоса?

Вытягивал голову, прислушиваясь, открыв рот…

Но все стихло. Видать, и впрямь поблазнилось.

Когда уже туман рассеивался и верхушки сосен и елей озаряло солнце, все проснулись, кроме двоих: Вили и Хава. Хав лежал, скорчившись, в ладье. Вили – на лапнике у костра, вцепившись в рубаху на сердце и широко разинув рот. Варяги хмуро смотрели на трупы, положив их рядом. Скари исподлобья наблюдал за Спиридоном, набиравшим воду в котел. Спиридон, оглянувшись, поймал его взгляд.

Но, кажется, никто не видел, как Вили зачерпывал давленые ягоды и жадно пожирал их. Остальные-то были живы.

Снова варяги рыли могилы. Засыпали с молитвой, водружали кресты. Резали последнюю овцу и жарили ее, потом ели, разрывая руками и зубами подгоревшее мясо, пили брусничное варево… Спиридон отнес немного мяса и брусничник в кружке в вежу. Нагме сидела там и смотрела на Спиридона. Глаза ее были черны, губы распухли. Спиридон оставил корм, кивнул ей и пошел обратно.

Отчалили и пошли вниз по Двине. Один берег с лесом был освещен солнцем. Ярко желтела листва берез, краснели осины.

Ладья ходко двигалась сквозь Оковский лес. И Спиридон уже не ведал, хорошо ли то, что эта ладья так и не обернулась ладьей навьей.

А впереди вдруг распахнулся простор синий, залитый солнцем, с кричащими чайками в огромных белоснежных облаках. И слева все увидели устье большой реки.

Мёжа! Убо догадал Спиридон. Мёжа, и аще по ней взойти, а тама по Ельше, то попадешь в Лучин городок, и уж рукой подать оттуда до Вержавска.

В устье, оказывается, был островок, поросший дубами. И там у костра сидели какие-то люди. Варяги, увидев их, задержали, как по команде, весла в воздухе. Все головы были повернуты ошую. А потом внезапно дружно обратились одесную.

Снизу по Двине плыла большая ладья. Оттуда узрели ладью варяжскую и тоже задержали весла. На нос перешел человек в червленой одежде, кольчуге, шапке с меховой опушкой, с саблей на боку. Он всматривался. Варяги брались за брони, прибирали копья…

Варягов несло на ту ладью. И неожиданно из-за островка появилась еще одна ладья. Варяги все это увидели. Никто не издавал ни звука. Все молча вздевали брони, шеломы.

– Чальтесь к острову! – велели.

Варяги переглядывались.

Вторая ладья подходила сбоку.

– Кто вы? – крикнул над речными волнами Скари.

В ответ раздался короткий смех.

– Это уж мы прошать будем! – крикнул тот муж в червленой одежде, белея зубами. – Двина вотчина князя Ростислава Мстиславича!

Ладья полна была ражих мужиков, и вторая. Посверкивали брони, кольчуги, шишаки.

И варяги погребли к острову. Тут же с одного и другого бортов зачалились и русичи.

Разговор вели Скари и тот муж в червленой одежде… в коем Спиридон признал тиуна! Тиуна с Мономаховой горы, Олфима.

– Что за гости есть, откуда путь держите?

– Мы подданные конунга Сверкера Кольссона из Эстергётланда.

– Свеи?

– Свеи.

– Сойдемте на брег.

И Скари, а с ним еще Асбьёрн и один варяг, ступили на берег. Олфим и еще два воина тоже сошли. Из русской ладьи подали два плетеных седалища, и Олфим со Скари сели. От костров подтащили колодины, и все расселись. Из русской ладьи принесли чары и бочонок с медом. Налили варягам. Олфим тоже взял чару.

– Здравие нашего князя Ростислава Мстиславича! – молвил Олфим.

Выпили. Олфим снова провозгласил:

– И здравие вашего князя!

– Сверкер Кольссон король, – возразил Скари.

– Всех свеев? – уточнил Олфим.

– Да!

– Выпьем.

И они снова выпили.

– А идете?.. – прошал Олфим, озирая потрепанных загорелых мореходов.

– Наше плавание длилось три года. Мы поднимались по сей реке Дюне, потом шли по Волзе и по морю до городов Серкланда[372], – отвечал Скари, хмелея.

– Хвалынское море?

– Да. Наших кораблей было больше, семь. В низовьях Волзи булгары сожгли два. Еще два разбились на море, у брегов страны солнечных людей. И мы воспользовались гостеприимством правителя, в его Граде солнца.

– Как его имя?

– Юльв Второй.

– Жители поклоняются поганскым богам али Христу?

– Они поклоняются солнцу. Их храмы облицованы отполированными плитами, а наверху стоят бронзовые и золотые зеркала. И с утра эти храмы начинают отражать лучи солнца, и служители бьют в серебряные щиты, а другие трубят в трубы, и вся земля царства поет славу солнцу. И днем храмы пламенеют нестерпимо, и оттого жители весьма честны. Солнечный свет высветляет до дна их глаза и души. И между храмами пролегают мосты света, по которым ходят их святые мужи и девы.

– Ты это сам видел? – удивился Олфим.

– Нет, так сказывали. Это бывает лишь в самые большие праздники. Нас одарили амфорами света, и мы отправились дальше.

– Что в них было?

– Свет.

– Покажи.

– Мы все утеряли. Пройдя морем далее, мы пристали к берегам Серкланда.

– Поведай об этой стране, – молвил Олфим, знаком велев добавить в чары меда.

– Серкланд – великая страна гор, буйных рек и желтых степей, по которым кочуют огромные табуны лошадей, стада овец и верблюдов. От жары там ум размягчается у непривычных людей. Города утопают в зелени садов и рощ. И эти сады с прудами есть видения рая наяву. Что за плоды отягчают там ветви! Сладкие, оранжевые, зеленые, сочные, кисловатые. На полях лежат круглые овощи с красной мякотью, полной сладкой влаги. С дерев свешиваются грозди. За глиняными стенами пламенеют цветы, журчат ручьи, поют сладкоголосые птицы.

– Вера поганскыя? – вновь уточнил Олфим, шевеля бородой.

– Веруют во единого бога Олло, в храмах возносят молитвы ему, а с утра рано спать не дают, призывают к первой молитве с высоких башенок. И пять таких молитв у них, с поклонами и омовениями. У правителей много жен. На улицу являются, окруженные слугами с опахалами и воинами. Есть великие звери под седлами: слоны. Оружие доброе, сталь дамасская, волос разрезает, ежели повернуть саблю вверх лезвием и волос бросить.

– Дублии вои?

– Ловкие. По знаку правителя с башни вниз головой кинутся сразу, не то что на врага. Особенно опасна конница с короткими копьями, луками и саблями, быстрая и легкая. Налетает, как стая чаек на брошенную рыбешку на берегу. Там как раз шли набеги и походы степняков, и мы видели уходящую на войну армию султана. В Мавераннахр.

– Кто одолел?

– Султан.

– Чем они торгуют?

– О, ты бы лучше вопросил, чем они не торгуют! – ответил Скари.

Глаза его сине хмельно блистали, на щеках появился румянец, и даже русая борода как-то особенно бодро лоснилась.

– Они продают дивное оружие, сабли, мечи, кинжалы, шеломы, брони. Великолепные седла. Одно такое седло стоит полконя.

– Да ну! – воскликнул Олфим.

– Очень дорого. Наездники они отменные. Продают шелка легчайшие и разнообразные платья из него. А еще из хлопка. Ихние торги – царство тканей всех оттенков. А еще посуда тонкой выделки, серебряная и золотая, железная, всякая. Блюда из драгоценных камней. И всякие украшения, что переливаются на солнце, как маленькие храмы тех солнцепоклонников. Из верблюжьей шерсти они ткут ковры, согревающие зимой. А пастухи живут в шерстяных вежах, жгут огонь из сухого навоза и так греются и готовят еду.

– И вы везете ихний товар своему князю?

– Королю, – поправил Скари. – Но у нас все пропало. И мы ничего не можем показать тебе.

И Скари поведал Олфиму и окружавшим мужам о том, что произошло в Женне Великой. Олфим побледнел. Оказалось, что он с воями и шел в Женню Великую в полюдье[373]. Из Лучина-городка посадник Иван Войтишич сам все привез сюда, на остров в устье. Должен был идти к ним навстречу и мытник Фай Торопчанин… Но, как теперь ясно, не придет. Олфим охмурился, поглядывал на варягов, переводил взгляд на потрепанную ладью, всю в щербинах от копий и стрел, на изъязвленные стрелами щиты, что висели по бортам.

– Ладно! – рек он наконец. – Мы измыслим, што содеять. А вы, гости, можете плыть. Корм-то есть?..

Скари замялся, и Олфим окликнул невысокого щекастого мужика с большим животом и широкими плечами, выпиравшими из кольчуги:

– Иван Войтишич! Тамо дай какого корму гостям. Хлебца, сала, рыбы. Да и мёду. – Олфим поразмышлял и добавил: – Катуня, пиши грамотку!

И пока из второй ладьи варягам передавали корм в мешках, два бочонка меду, длинный отрок с пробивающейся бородкой и каким-то ломаным то ль от природы, то ль после потасовки носом, изладившись на песке поблизости, писал на пергаменте что-то под диктовку Олфима. После поднес Олфиму, тот прочел и, свернув в трубку грамотку, велел запечатать воском. Катуня все быстро содеял. Олфим приложил к воску свой перстень и протянул трубку Скари.

– Держи, гость. То грамотка тиуну в Сураж. Он воздаст вам корму.

Скари приложил руку к сердцу.

– С Богом! – сказал Олфим. – Кланяйтесь вашему князю.

– Королю, – отозвался Скари.

– Королю…

– Сверкеру Кольссону! – напомнил Скари.

– Да, Свёкру Карлсону, – молвил Олфим. – И уж передай олафу из Лучина-городка и от смоленского князя Ростислава Мстиславича.

Олфим сделал знак, и Скари поднесли связку сверкающих, переливающихся серебром шкур. И Скари принял тот дар с поклоном и словами благодарности.

На том и разошлись. Скари поднялся на ладью, повеселевшие варяги брались за весла. Олфим смотрел на них. И тут встал в полный рост Спиридон в оборванной обгорелой рубахе, с коротко обрезанными и попаленными волосами. Он глядел на Олфима. Тот заметил его, отвернулся. Но вдруг снова он взглянул на Спиридона, лоб его нахмурился. Он поднял руку.

– Гость! Погодь!

Скари оглянулся. Олфим указал перстом с золотым кольцом на Спиридона.

– Кто таков есть?

Скари взглянул на Спиридона.

– Сей отрок на Волзе к нам прибился… точнее, на другой речке… Вазе?

– Вазузе?

– Так. Он немко.

– Немко?.. Погоди… Эй, малый!.. Да не тебя ли приводил на холм в Смоленске отец Стефан?

Спиридон кивнул.

– Так сей отрок – наш, смольнянский, – сказал Олфим.

– Значит, он добрался, – спокойно ответил Скари и, подойдя к Спиридону, вынул нож.

Тут подал голос Асбьёрн, но Скари, не отвечая ему, перерезал веревку и похлопал Спиридона по плечу.

– Ступай.

Спиридон мгновенье колебался и спрыгнул в воду, она доставала до груди, и пошел торопливо к берегу. Но вдруг остановился, обернулся и двинулся было обратно, да варяги уже ударили веслами по воде, и ладья пошла в средостение двух течений. Спиридон взмахнул руками, набрал полную грудь речного воздуха – как будто вместе с пышными облаками, золотой листвой и чайками – всю громаду воздуха, просвеченного солнцем, как живым янтарем —

Ладья варягов уходила.

Но он еще успел заметить в прореху в веже трепещущие птичьи глаза Нагме. И вся Двина, янтарная дорога, заполонила немко Спиридона несбывшимся долгим криком.

Смотрел он вослед ладье, покачиваясь вместе с волной, смотрел и мычал, аки водяной бык…

То старина, то и предание.

Писано мнихом Спиридоном Вержавским, летописцем Ростислава Мстиславича, и на пиру мною спето.

Примечания

1

Чудеса.

2

Великий.

3

Витебск.

4

Непогода.

5

Угроза.

6

Нельзя.

7

Гонять, преследовать.

8

Стражами.

9

Порядок.

10

Смотреть.

11

Крепкий, сильный, искусный.

12

Здесь: купец-иностранец.

13

Пахарь.

14

От «дублий» – крепкий, сильный.

15

Колдун.

16

Не доблестно.

17

Желвь – мозоль, нарыв.

18

Кузнец.

19

Васильев день – 1 января.

20

Пир.

21

Обувь паломников, сапоги с низкими голенищами.

22

Опять.

23

Шелковые ткани с ворсом из серебряных или золотых нитей.

24

Красное.

25

Разведчик.

26

Смотреть.

27

Препона, препятствие.

28

Труп, гибель.

29

Долина.

30

Метель.

31

Однако.

32

Сеть.

33

Бродяга, бездельник.

34

Лукавые.

35

Воров.

36

Искусный.

37

Лишить.

38

Платке.

39

Желанна.

40

Здесь: обман.

41

Мотыло – помет, кал, нечистоты.

42

Погубить.

43

Малорослый.

44

Ничтожным, несчастным.

45

Щенок, молокосос.

46

Наследник, потомок.

47

Скверное.

48

Изба.

49

Заложник.

50

Вот.

51

Голодный.

52

Позор.

53

Запах, благоухание.

54

Шатры, палатки.

55

Дикарь, варвар.

56

Здесь: так.

57

Настигнуть.

58

Такой исхудалый.

59

Медленно.

60

Распря, раздор.

61

Полагаю.

62

Осмеяние.

63

Итальянец, европеец.

64

Араб.

65

Немой.

66

Дар, награда.

67

Родина.

68

Охраняющего.

69

Глиняный сосуд.

70

Шелковая цветная ткань.

71

Восхваление.

72

Здесь: святотатство.

73

Коварство.

74

Опасность, гибельность.

75

Здесь: а то.

76

Вот крест.

77

Лишился ума.

78

Глупый.

79

Раб, пленник.

80

Воплощение смерти.

81

Наш.

82

Который.

83

Здесь: Как бы не наговор?

84

Воображаемый.

85

Молчи.

86

Счет.

87

Охота.

88

Учитель ничтожный, несчастный.

89

Калантырь – кожаная рубаха с нашитыми металлическими пластинами.

90

Испытать.

91

Долгополая летняя одежда из сукна с пуговицами.

92

Здесь: но.

93

Досада.

94

Схватить.

95

Скверном.

96

Телега, колесо, повозка.

97

Окажешь содействие.

98

Как.

99

Страсть.

100

Здесь: счастье.

101

Приворожили.

102

Головной убор в виде короны.

103

Мягкая обувь без каблуков из невыделанной шкуры.

104

Шкуру.

105

Красота.

106

Здесь: ведь.

107

Согласия, мирного договора.

108

Козни.

109

Негодный.

110

В гроб.

111

Закоснение – отлагательство, задержка, запущение. Здесь: неисправимый.

112

Здесь: разве.

113

Кормиться.

114

Наставление, увещевание.

115

Не ведаю.

116

Так называли тогда фрукты.

117

Заботиться.

118

Дикий.

119

Умная Иисусова молитва читается постоянно мысленно.

120

Денежная пеня за убийство, увечье или иное преступление.

121

Поприще – примерно километр.

122

Жизни лишить.

123

Здесь: ведь.

124

Так.

125

Вот так.

126

Здесь: опочивальня.

127

Воспитатель.

128

Чашу.

129

«Пожалейте юность мою, смилуйтесь, повелители мои! Будьте господами моими, а я буду вам рабом. Не губите меня, в жизни юного, не пожинайте колоса еще не созревшего, соком беззлобия налитого! Не срезайте лозу, еще не выросшую, но плод имеющую! Умоляю вас и отдаюсь на вашу милость».

130

При крещении князю Владимиру было дано имя Василий.

131

«Василий, Василий, отец и господин мой! Преклони слух свой и услышь глас мой, как ни за что убивают меня. Увы мне, увы мне!»

132

Враждебный, дьявольский.

133

Эти.

134

Лучше.

135

Уньць – и теленок, и олень.

136

Позор.

137

Щепка.

138

Банями.

139

Здесь: однако.

140

Заложник.

141

Подходы лукавые.

142

Здесь: так.

143

Ведь так.

144

Бедняк.

145

Умело, искусно; основательно.

146

Внуку.

147

Грязи.

148

Сговаривается.

149

Заботиться.

150

Печаль.

151

Шкуре.

152

Слон.

153

Здесь: но.

154

Здесь: комнатах.

155

Убивали.

156

Неудобно.

157

Огорчить, мучить.

158

Строй, порядок.

159

Истязатели коварные.

160

Приравнены.

161

Чубарый – масть коня: с темными пятнами по светлой шерсти.

162

Годный.

163

Плита.

164

Гроб, могила.

165

Монашек.

166

Изменник.

167

Пересмешник, зубоскал.

168

Змеи, ехидны.

169

Измена.

170

Здесь: в таком случае.

171

Здесь: шутишь, издеваешься.

172

Скопец.

173

Сильный.

174

Отщепенец.

175

Годна.

176

Овчину.

177

Силков.

178

Будь здоров.

179

Поскепати – расщепать, расколоть; нанести вред.

180

Обольстители, чародеи.

181

Перехитрили.

182

Здесь: волхование.

183

Здесь: хитрый.

184

Языческому, бесовскому.

185

Позор.

186

Княжескими воинами.

187

Пища.

188

Богатое, от «гобзование» – изобилие, богатство, урожай. Отсюда и название родной Сычонку реки – Гобза.

189

Деревня.

190

Скверно.

191

Опутало.

192

Лукавых.

193

От удолие, удоль – ложбина.

194

Рана.

195

Еду, пищу.

196

Красными.

197

Сколько.

198

Мудронаставительные.

199

Шведские.

200

Испытали.

201

Хищный.

202

Насмешкой, издевательством.

203

На руках.

204

Колокола.

205

Четырехугольный столик для богослужений, стоящий перед иконостасом.

206

Сосуд для освящения вина.

207

Блюдо с изображением сцен из Нового Завета.

208

Металлический предмет, символизирующий Вифлеемскую звезду.

209

Небольшая ложка с крестом на конце.

210

Обоюдоострый нож с треугольным лезвием.

211

Переносная дарохранительница для хранения Святых Даров.

212

Небольшой сосуд для ладана.

213

Потомок.

214

Вор.

215

Жизнь.

216

Жизни лишить.

217

Воровством.

218

Игра слов: кощуна – святотатство, смехотворство, забавная шутка.

219

Княжеский дружинник, страж, палач; здесь – палач.

220

Здесь: разве.

221

Потомок.

222

Уславливались.

223

Ругаться, ссориться.

224

Помочь.

225

Мечтаемая.

226

Члены.

227

Может быть.

228

Медлишь.

229

Раздор.

230

Парнем.

231

Первая песнь в церковной службе, являющаяся образцом исполнения для последующих песен.

232

Здесь: еще.

233

Здесь: не шутишь.

234

Болтать.

235

Хитрый такой.

236

Печаль большая.

237

Дай.

238

Жаждет, от «жедати» – жаждать.

239

От «сокотать» – стрекотать, кричать по-сорочьи.

240

Пожелание здоровья, приветствие.

241

То же, искаженное.

242

Сильно.

243

Не рыскай, уж.

244

Скорби, печали.

245

Роса.

246

Выпь.

247

Тревожить, приводить в смятение.

248

Бери.

249

Медленно.

250

Здесь: экспрессивное междометие.

251

Лапик – заплатка (смол.).

252

Когда.

253

Веревки.

254

Жеребенок.

255

Скрытно, тайно.

256

Еда, пища.

257

Октябрь.

258

Гепарды.

259

Богатстве, изобилии.

260

Хлеб на корню, посевы.

261

Кукушки.

262

Певцы, музыканты.

263

Лилиях.

264

Шум, крик, смятение, волнение.

265

Поворожено.

266

Речь, прорицание.

267

Полынь.

268

Богатство, изобилие.

269

Язва.

270

Наелась, от «кормыхатися» – кормиться.

271

Зрелище, представление.

272

Здесь: кривые.

273

Прямоугольный кусок ткани с прорезью для головы.

274

Безрукавка из овчины.

275

Могил.

276

Плечами.

277

От «гобино» – богатство, изобилие; урожай.

278

Иван-чая.

279

Условились, от «свечати» – условиться.

280

Аист.

281

Долгий кривой валёк, которым бьют лен.

282

Ворон.

283

Июль.

284

Бухарская ткань из хлопка с шерстью или шелком.

285

Рай.

286

Нас.

287

После.

288

Селение.

289

От охабитися: оставить, спрятаться.

290

Заботиться.

291

Спастись.

292

Умершие не своей смертью.

293

Что.

294

Сильный.

295

Напрасно клекочете угрозу.

296

Так как.

297

Гнать.

298

Издержат.

299

Добыть, найти.

300

Наставление.

301

Бредни, сказки.

302

Установления порядка.

303

Правнук.

304

Принесли в жертву.

305

Жаждал.

306

Найти.

307

Измена.

308

Перехитрить.

309

Сентябрь.

310

Поклоны.

311

Из булатной стали.

312

По левую руку.

313

По правую руку.

314

Изнеженный.

315

Добытчика.

316

Ума лишился.

317

Юные, от «унота» – юноша.

318

Так вот.

319

Мед.

320

Более всего непогоду.

321

Напрасно.

322

Ковш, чаша.

323

В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог.

Оно было в начале у Бога.

Все чрез Него на́чало быть, и без Него ничто не на́чало быть, что на́чало быть.

324

В Нем была жизнь, и жизнь была свет человеков.

И свет во тьме светит, и тьма не объяла его.

325

Скверный.

326

С костра.

327

Предназначение, от «назнаменовати» – указывать, представлять, предназначать.

328

Садовник.

329

Речь, прорицание.

330

Пахотный участок среди леса на месте вырубки или пожарища.

331

Мечтательно, от «мечетный» – воображаемый, призрачный, мечтательный.

332

Иер. 18:11.

333

Наставление.

334

Оршу.

335

Обман, заблуждение.

336

Воздух.

337

«Ты, Господи, светильник мой; Господь просвещает тьму мою» (2 Цар. 22:29).

338

Клевета.

339

Где.

340

Более всего.

341

Погубительством.

342

Сосуд с красками.

343

«Господь же шел пред ними днем в столпе облачном, показывая им путь, а ночью в столпе огненном, светя им, дабы идти им и днем и ночью» (Исх. 13:21).

344

Однако.

345

Шкура.

346

Медведь тотчас.

347

Здесь: если.

348

От «очервленевати» – обагрить, окрасить в красный цвет.

349

Медведя.

350

А то, иначе.

351

Август.

352

Играя на свирели.

353

Здесь: благочестие.

354

Учение.

355

Шёлк.

356

Червями.

357

Мучили.

358

Тень.

359

Заблудился.

360

Подняться вверх.

361

Мальчик! (швед.).

362

Виноград.

363

Вождь, глава.

364

Снаряжение.

365

Пошлина.

366

Городская стена.

367

Двухэтажный или более дом, подобный башне.

368

Музыкальный.

369

Здесь: потом.

370

Мальчика.

371

Вот истина.

372

Халифата.

373

Сбор дани.

Content

Олег Николаевич Ермаков
Родник Олафа

Часть первая Вержавляне великие

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Часть вторая Смядынь

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

Часть третья В горах Арефинских

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Часть четвертая Забобона

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Часть пятая Шёлк да янтарь

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

Примечания