Шарлотта Перкинс Гилман

Желтые обои, Женландия и другие истории

(сборник)

© Перевод Е. Токарев, 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2022

* * *

Желтые обои

Обычным людям, таким как мы с Джоном, редко выпадает случай провести лето в родовом поместье.

Особняк в колониальном стиле, наследственное имение, я бы сказала — вилла с привидениями. Мы добрались до верха романтических мечтаний — выпросили у судьбы слишком много.

И все же я настаиваю, что во всем этом есть нечто странное.

Иначе почему дом сдавался так дешево? И отчего он так долго пустовал?

Джон, конечно же, смеялся надо мной, но в семейной жизни подобного стоит ожидать.

Он практичен до крайности. Мой муж не выносит религии, суеверия повергают его в ужас, и он в открытую высмеивает любые разговоры о вещах, которые нельзя пощупать, увидеть или посчитать.

Джон — врач, и, возможно — (я бы, разумеется, не призналась в этом ни одной живой душе, однако бумага все стерпит, и это очень отрадно) — возможно, что как раз поэтому я поправляюсь гораздо медленнее.

Понимаете, он не верит в мою болезнь!

И что же делать?

Если врач с хорошей репутацией, и к тому же ваш муж, уверяет друзей и родственников, что у вас нет ничего серьезного, кроме преходящей нервной депрессии и незначительной склонности к истерии, как тогда быть?

Мой брат — тоже врач, хорошо зарекомендовавший себя, и говорит то же самое.

Поэтому я принимаю фосфаты или фосфиты — пойди разбери — разные общеукрепляющие препараты, совершаю променады, дышу свежим воздухом и делаю зарядку. Еще мне строго-настрого запрещено «работать», пока я окончательно не поправлюсь.

Лично я не согласна.

Я считаю, что работа, которая придется по душе, может взбодрить и внести в жизнь разнообразие, она пошла бы мне только на пользу.

Но что поделать?

Я все-таки писала, несмотря на запреты, но это и правда сильно утомляло, ведь приходилось хитрить, чтобы никто не помешал.

Иногда мне кажется, что в моем состоянии лучше встречать меньше препятствий, и будь у меня больше общения и стимулов… Однако Джон утверждает, что худшее, что я могу делать, — это анализировать свое состояние. Признаюсь, что от этих мыслей мне всегда становится плохо.

Так что я оставлю их в покое и расскажу о доме.

Это восхитительное место! Уединенное, стоящее довольно далеко от дороги и за добрых четыре километра от деревни. Живые изгороди, стены, запирающиеся на замок ворота и множество небольших домиков для садовников и прочей прислуги навевают мысли об английских поместьях из книг.

А какой дивный здесь сад! Я никогда таких не видела — большой, тенистый, изрезанный дорожками с бордюрной каймой, с увитыми виноградом беседками, где стоят уютные скамейки.

Здесь есть теплицы, но они разрушены.

Думаю, не обошлось без судебных тяжб между наследниками и сонаследниками. В любом случае дом долгие годы пустовал.

Боюсь, что это нарушает мое душевное равновесие, но все же — есть в этом особняке что-то странное. Я это чувствую.

Однажды лунным вечером я даже сказала об этом Джону, но он ответил, что все дело в сквозняке, и закрыл окно.

Иногда я злюсь на Джона безо всякой причины. Уверена, что раньше я не была такой раздражительной. По-моему, это из-за нервного расстройства.

Однако Джон утверждает, что причина моих срывов в недостатке самообладания. Поэтому я изо всех сил стараюсь сдерживаться — по крайней мере перед ним. От этого на меня наваливается усталость.

Наша комната мне совершенно не нравится. Мне хотелось поселиться внизу, где из густо увитого розами окна открывается вид на внутренний дворик. Там такие очаровательные старомодные ситцевые занавески! Но Джон об этом и слышать не желал.

Он сказал, что там только одно окно, не хватает места для двух кроватей, и рядом нет комнаты на случай, если он захочет спать отдельно.

Джон очень внимателен и заботлив, даже не разрешает мне вставать без особой надобности.

Мой день расписан по часам. Джон опекает меня буквально во всем, и я чувствую себя неблагодарной, потому что недостаточно это ценю.

Он сказал, что мы приехали сюда только из-за меня, потому что мне необходимо как следует отдохнуть и вволю подышать свежим воздухом.

— Потребность в физической нагрузке зависит от самочувствия, дорогая, — говорил он, — а потребность в еде — от аппетита. Но воздухом ты можешь дышать всегда.

Поэтому мы поселились в детской наверху.

Наша просторная комната занимает почти весь этаж, и окна ее выходят на все стороны, она полна воздуха и солнечного света. Похоже, сначала здесь была детская, а потом игровая комната и гимнастический зал: окна забрали решетками для безопасности, а в стены вмонтировали кольца и крепления для снарядов.

Обои выглядят так, словно здесь обитали мальчишки из частной школы. Вокруг изголовья моей кровати, там, куда я едва дотягиваюсь, они содраны большими кусками. Тот же разгром царит на огромной противоположной стене. Более жуткой отделки я в жизни не видела.

Узор на обоях — разлапистый, цветастый и вычурный, воплощающий все художественные огрехи.

Достаточно тусклый, чтобы запутать бегущий по нему взгляд, он достаточно четкий, чтобы постоянно раздражать зрение и побуждать вглядываться в него. Но если некоторое время всматриваться с близкого расстояния в неуклюжие ломаные извивы, они внезапно совершали самоубийство: разбегались в стороны под пугающими взор углами и распадались на совершенно несовместимые отрезки.

Цвет у обоев отталкивающий, почти отвратительный: выгоревший грязно-желтый, причудливо выцветший под лучами солнца.

В некоторых местах они приобрели блеклый коричневато-оранжевый оттенок, в других — неуловимый зеленовато-желтый окрас.

Неудивительно, что детям не нравились эти обои! Я бы сама их возненавидела, если бы мне пришлось долго жить в этой комнате.

Так, идет Джон, и надо все быстро убрать — он терпеть не может, когда я пишу.

Мы здесь две недели, и теперь мне хочется писать не так сильно, как в первые дни.

Сейчас я сижу у окна в этой жуткой детской, и только легкий упадок сил мешает мне излагать мысли на бумаге, сколько захочется.

Джон отсутствует целыми днями, а иногда даже вечерами, если ему попадаются трудные случаи.

Я рада, что моя болезнь не серьезна!

Однако это нервное расстройство жутко подавляет.

Джон понятия не имеет, как я на самом деле страдаю. Он знает, что для мучений нет причин, и это его устраивает.

Конечно, это всего лишь нервы. Тревога давит на меня, мешает выполнять обязанности по дому.

Мне хотелось во всем помогать Джону, обеспечивать ему настоящий отдых и уют, но я стала для него обузой!

Никто не поверит, каких усилий сто́ит делать то немногое, что я могу — одеваться, принимать гостей и распоряжаться по хозяйству.

Как же повезло, что Мэри заботится о ребенке. Таком дивном ребенке!

И все же я не могу быть рядом с ним, оттого и нервничаю.

Похоже, Джон никогда в жизни не волновался. Он так смеется, когда я говорю ему про обои!

Сначала он хотел переклеить обои в комнате, но потом сказал, что я позволяю им довлеть над собой, а для больного с нервным расстройством нет ничего хуже, чем поддаваться подобным фантазиям.

Джон добавил, что после смены обоев придет черед тяжелой рамы кровати, затем решеток на окнах, потом калитки в самом низу лестницы, и так далее.

— Знаешь, этот дом благотворно на тебя влияет, — заявил он, — но право же, дорогая, не стоит тут заново все обустраивать ради найма на три месяца.

— Тогда давай переберемся вниз, — предложила я. — Там такие милые комнаты.

После этих слов он обнял меня, назвав блаженной маленькой гусыней, и сказал, что отправится и в погреб, если я захочу, да к тому же его и побелит.

Но он все же прав насчет кроватей, окон и прочего.

Это просторная и удобная комната, которая каждому бы понравилась, и я, конечно же, не настолько глупа, чтобы причинять Джону неудобство из-за нелепого каприза.

Эта большая комната и правда начинает мне нравиться, вот только обои жуткие.

Из одного окна я вижу сад — загадочные тенистые беседки, буйно растущие старомодные цветы, кусты и сучковатые деревья.

Из другого открывается дивный вид на залив и небольшую пристань, принадлежащую поместью. Туда ведет примыкающая к дому тенистая аллея.

Я всегда воображаю, что вижу людей, гуляющих по многочисленным дорожкам и заходящих в беседки, но Джон предупредил меня никоим образом не поддаваться подобным фантазиям. Он говорит, что при моем воображении и привычке к сочинительству нервное расстройство чревато всякого рода галлюцинациями, и необходимо мобилизовать волю и здравый смысл, дабы обуздать эту склонность. Вот я и стараюсь.

Иногда кажется, что, если бы мне достаточно полегчало, чтобы я смогла немного писать, я бы избавилась от навязчивых идей и успокоилась.

Но увы, при любой попытке поработать я сильно устаю.

Обескураживает, что не с кем посоветоваться и дружески обсудить мою работу. Джон говорит, что, когда я по-настоящему пойду на поправку, мы пригласим кузена Генри и Джулию погостить у нас. Но тут же добавляет, что скорее зажжет на моей наволочке фейерверк, чем сейчас допустит ко мне этих впечатлительных и эмоциональных людей.

Мне хочется поскорее выздороветь.

Но думать об этом нельзя. Обои смотрят на меня так, словно знают, какое пагубное воздействие на меня оказывают!

На них есть повторяющийся рисунок, где узор наклоняется, будто сломанная шея, и два выпученных глаза смотрят, перевернутые вверх тормашками.

Я несказанно раздражаюсь от этого беззастенчивого, неустанно преследующего меня взгляда. Он медленно ползает вверх-вниз и из стороны в сторону, эти жуткие немигающие глаза повсюду. Еще на обоях есть место, где две полосы не совпадают, и взгляд смещается вдоль линии то вверх, то вниз.

Раньше я никогда не замечала такой выразительности в неодушевленном предмете, однако все мы знаем, насколько эмоциональными могут быть обычные вещи! Ребенком я долго лежала без сна, и ровные стены с незатейливой мебелью увлекали и пугали меня больше, чем обстановка лавки игрушек — попавших туда детей.

Помню, как ласково подмигивали ручки нашего большого старого комода, и был еще стул, всегда казавшийся мне верным другом.

Тогда я чувствовала, что если другие вещи вдруг покажутся слишком злобными, всегда можно запрыгнуть на этот стул и очутиться в полной безопасности.

Обстановка в этой комнате совершенно несуразная, поскольку сюда пришлось перенести мебель с первого этажа. Думаю, когда это помещение использовали как игровую комнату, пришлось убрать все относящееся к детской, и неудивительно! Я никогда раньше не видела такого разгрома, учиненного детьми.

Обои, как я уже говорила, ободраны большими кусками, а ведь приклеены они были на совесть. Выходит, дети обладали завидным упорством и злобой.

А еще здесь исцарапан, разбит и выщерблен пол, повсюду виднеется осыпавшаяся штукатурка, а огромная тяжелая кровать — единственное, что здесь оставалось — выглядит так, словно пережила войну.

Однако она меня устраивает. Вот только обои тревожат…

Вон идет сестра Джона. Она чудесная девушка, и так обо мне заботится! Нельзя, чтобы она заметила, как я пишу.

Она великолепная и очень аккуратная домохозяйка, считающая, что лучшего занятия ей и не сыскать. Думаю, она считает, что я болею оттого, что пишу!

Однако я могу писать, когда ее нет дома, наблюдая за ней из окон.

Одно из них выходит на дорогу, живописно извивающуюся в тени склонившихся деревьев. Из другого открывается вид на пасторальный пейзаж с огромными вязами и бархатисто-зелеными лугами.

На обоях в темных местах есть едва заметный узор, который особенно раздражает, поскольку разглядеть его можно только при определенном освещении, да и то неясно.

Но там, где он не поблек, — в те моменты, когда солнце падает под особым углом, я вижу странную, манящую и размытую фигуру, которая вроде как прячется за непритязательным и бросающимся в глаза основным рисунком.

По лестнице поднимается золовка!

Ну вот, День независимости прошел! Гости разъехались, а я вымотана до предела. Джон решил, что мне пойдет на пользу общение, так что мы пригласили маму и Нелли с детьми погостить у нас неделю.

Конечно, я ничего не делала. Теперь домом занимается Дженни.

Но я все равно очень устала.

Джон говорит, что если мое выздоровление не пойдет быстрее, то осенью он отправит меня к Вейру Митчеллу.

Ехать туда совсем не хочется. Моя подруга однажды попала в его лечебницу, она рассказывала, что он такой же, как Джон и мой брат, только еще въедливее!

К тому же отправляться так далеко — это сплошные хлопоты.

Мне кажется, что ни к чему не стоит прикладывать руки, и от безделья я становлюсь ужасно капризной и ворчливой.

Плачу по пустякам, причем все время.

Конечно, я сдерживаюсь, когда рядом Джон или кто-то еще, но наедине с собой даю волю слезам.

А одна я теперь почти всегда. Джон очень часто пропадает в городе у тяжелобольных, а Дженни чрезвычайно добра и оставляет меня по первой просьбе.

Я немного гуляю в парке или прохаживаюсь по живописной дороге, сижу на веранде под кустами роз и подолгу лежу на кровати.

Несмотря на страшные обои, комната нравится мне все больше и больше. А возможно, как раз из-за них.

Как глубоко они проникли в мое сознание!

Я лежу на огромной неподъемной кровати — похоже, она прибита к полу — и часами разглядываю узор. Уверяю вас, это занятие не хуже гимнастики. Начинаю я, скажем, вон с того угла, где к обоям не притрагивались, и в тысячный раз твержу себе, что все-таки прослежу бессмысленный орнамент до некой завершающей точки.

Я мало знакома с принципами композиции, однако знаю, что рисунок этот составлен без опоры на правила расхождения лучей, на методы чередования, повтора, симметрии или на что-то еще, о чем я слышала.

Узор, конечно же, повторяется в каждой из полос, но и только.

Если посмотреть с одной стороны, каждая полоса тянется сама по себе. Замысловатые изгибы и завитушки — в псевдо-романском стиле, сдобренном белой горячкой — уходят вверх и вниз безвкусно расставленными столбиками.

Однако с другого ракурса они соединяются по диагонали, и растянутые контуры разбегаются пологими косыми волнами, ударяя по глазам, словно подхлестнутые прибоем густые водоросли.

Весь узор вытянут и горизонтально, по крайней мере так кажется, и я до изнеможения пытаюсь определить порядок его движения в этом направлении.

Для оклейки фриза использовали горизонтальную полосу, и это дивным образом лишь усиливает путаницу и неразбериху.

В одном конце комнаты обои почти не тронуты, и вот там, когда гаснет отраженный свет, и закатное солнце впивается в стену, я почти явственно вижу свечение: нескончаемые причудливые фигуры вырисовываются вокруг центральной точки, а затем стремительно разбегаются в стороны и гаснут.

Я очень устала вглядываться. Думаю, нужно вздремнуть.

Сама не знаю, зачем все это писать.

Мне не хочется об этом писать.

И сил, похоже, нет.

К тому же я знаю, что Джон сочтет это абсурдом. Но я должна как-то выражать чувства и мысли — ведь это приносит огромное облегчение!

Но постепенно усилия становятся больше облегчения.

Теперь я постоянно чувствую ужасную лень и то и дело ложусь передохнуть.

Джон говорит, что нельзя терять силы, и заставляет меня поглощать рыбий жир, общеукрепляющие препараты и другие таблетки, не говоря уже о пиве, вине и мясе с кровью.

Милый Джон! Он так нежно любит меня, и ему тяжело видеть, как я болею. На днях я попыталась серьезно поговорить с ним, поведать, как мне хочется, чтобы он отпустил меня погостить у кузена Генри и Джулии.

Но он ответил, что я не смогу поехать к ним, что там я продержусь недолго. А у меня не получилось твердо настоять на своем, потому что я расплакалась, не успев закончить.

Мне становится все труднее собираться с мыслями. По-моему, это от нервов.

Милый Джон подхватил меня на руки, отнес наверх, уложил на кровать, сел рядом и читал вслух, пока у меня не заболела голова.

Он называл меня своим сокровищем, отрадой и всем, что у него есть в жизни, умолял заботиться о себе ради него и поскорее выздоравливать.

Он утверждал, что никто, кроме меня самой, не поможет побороть болезнь, и призывал мобилизовать волю и самообладание, не позволяя глупым фантазиям взять верх.

Одно меня утешает: ребенок здоров и счастлив, и ему не нужно жить в комнате с этими жуткими обоями.

Если бы мы не заняли эту комнату, в ней бы обосновался наш малыш. Как удачно все повернулось! Я бы ни за что на свете не допустила, чтобы мой мальчик, такое впечатлительное дитя, жил здесь.

Раньше я об этом не думала, но как же хорошо, что Джон поселил здесь меня. Сами понимаете, я переношу эту обстановку куда легче, чем ребенок.

Конечно, больше я и словом не обмолвлюсь — я слишком умна, — но все-таки продолжу наблюдать за обоями.

В них есть нечто, чего никто, кроме меня, не знает и никогда не заметит.

С каждым днем все четче проступают неясные очертания за основным рисунком.

Форма у них всегда одна и та же, только их становится больше.

Эти очертания похожи на согнувшуюся женщину, медленно движущуюся за главным узором. Мне это совсем не нравится. Удивительно… Я начинаю думать… Мне хочется, чтобы Джон увез меня отсюда!

Мне трудно говорить с Джоном о болезни, потому что он очень умный и так меня любит.

Но прошлой ночью я все-таки попыталась.

Светила луна. Ее сияние заливало все вокруг, как и солнечные лучи.

Иногда я просто не выношу ее вида, она так медленно ползет по небу, поочередно заглядывая то в одно, то в другое окно.

Джон спал, и мне очень не хотелось его будить, поэтому я сидела смирно и глядела на движущиеся по вспучившимся волнами обоям пятна лунного света, пока меня не бросило в дрожь.

Мне показалось, что неясная фигура встряхнула узор, словно пытаясь выбраться наружу.

Я тихонько встала и подошла проверить, действительно ли обои пошевелились, а когда вернулась, Джон проснулся.

— Что такое, маленькая моя? — спросил он. — Не расхаживай вот так, налегке, иначе простудишься.

Я решила, что теперь самое время поговорить, и сказала ему, что здесь я плохо поправляюсь и что хочу, чтобы он увез меня отсюда.

— Но почему, дорогая? — возразил он. — Наша аренда закончится через три недели, и я не вижу причин уезжать раньше. Дома еще не закончен ремонт, к тому же я сейчас просто не могу уехать отсюда. Конечно, если бы тебе угрожала опасность, я бы не замедлил это сделать. Но тебе и вправду намного лучше, дорогая, замечаешь ты это или нет. Я врач, и я точно знаю. Ты набираешь вес, цвет лица становится здоровее, у тебя улучшается аппетит, и мне все отраднее на тебя смотреть.

— В весе я не прибавила, — ответила я. — Нисколько. А аппетит у меня, наверное, лучше по вечерам, когда ты рядом. Но утром он хуже, потому что ты уезжаешь!

— Вот ведь, сердечко мое, — сказал он, приобняв меня. — Она болеет, когда ей захочется! Давай-ка не будем тратить зря драгоценное время и ляжем спать, а утром все обговорим!

— Значит, ты никуда не поедешь? — мрачно спросила я.

— Да как я смогу, дорогая? Еще три недели, а потом мы куда-нибудь прокатимся на несколько дней, пока Дженни приведет дом в порядок. Право же, милая, тебе гораздо лучше.

— Может, лучше физически… — начала я и осеклась, потому что он сел прямо и посмотрел на меня таким строгим и укоризненным взглядом, что я больше и слова не могла сказать.

— Дорогая! — продолжил он. — Умоляю, ради меня, нашего ребенка и своего же блага не позволяй вздорной идее завладеть твоим разумом! Для твоего душевного склада нет ничего опаснее навязчивых мыслей. Все это — глупые и надуманные фантазии. Разве ты не веришь, когда я, врач, говорю тебе это?

Конечно, мне было нечего на это ответить, и мы легли спать. Он решил, что я уснула первой, но это не так. Я долгие часы лежала, пытаясь определить, сместились ли узоры на обоях.

При дневном свете в узоре ярко проявляется отсутствие упорядоченности и отрицание принципов композиции, и это постоянно раздражает взгляд.

Цвет у обоев достаточно жуткий, он тревожный и вызывает ярость, а рисунок — просто пытка.

Иногда кажется, что удалось изучить его досконально, но стоит вглядеться пристальнее, и он делает сальто назад, вуаля. Он хлещет по лицу, сбивает с ног и топчет. Очень похоже на кошмарный сон.

Витиеватые арабески внешнего рисунка напоминают грибковый нарост. Представьте себе сцепленные поганки, бесконечную череду их, распухающих и разрастающихся в нескончаемых извивах — вот на них и похож узор.

Но лишь иногда!

Есть у этих обоев особенность, нечто такое, чего, кажется, не замечает никто, кроме меня. Они меняются вместе с освещением.

Когда солнце бьет в восточное окно (а я всегда жду самый первый, длинный луч), они преображаются так быстро, что всякий раз не верится.

Вот поэтому я всегда на них смотрю.

При лунном свете (луна сияет всю ночь, если появляется), мне и в голову не приходит, что на стене те же обои.

Ночью при любом освещении (в сумерки, при свечах, при свете лампы, но хуже всего при лунном свете) узор превращается в решетку! Я об основном рисунке, за которым отчетливо видна женщина.

Я долго не могла взять в толк, что же таится под основным узором, но теперь я совершенно уверена, что там женщина.

При дневном свете она тихая и подавленная. Думаю, рисунок сковывает ее. Вот ведь загадка. Он и меня часами держит в неподвижности.

Теперь я очень долго лежу. Джон говорит, что это мне на пользу — спать, сколько смогу.

Именно он приучил меня спать днем, заставляя прилечь на часок после еды.

Уверена, что это очень вредная привычка, поскольку сами видите — я не сплю.

Она порождает обман, потому как я не говорю, что бодрствую — нет-нет!

Дело в том, что я начинаю бояться Джона.

Иногда он кажется мне очень подозрительным, и даже у Дженни появляется непонятный взгляд.

Время от времени я словно выдвигаю научную гипотезу — возможно, загвоздка в обоях!

Я стала входить в комнату под самым невинным предлогом и незаметно наблюдать за Джоном. Несколько раз я заставала его глядящим на обои!

И Дженни тоже. Однажды я застигла ее, когда она коснулась их рукой.

Она не знала, что я в комнате. А когда я ее спросила — тихим, очень тихим голосом и очень сдержанным тоном, — что она делает с обоями, Дженни резко обернулась, будто ее схватили за руку, как воровку, и тотчас разозлилась — что это я ее так пугаю.

Потом она заявила, что от обоев одна сплошная грязь, и у меня на одежде масса желтых пятен. И у Джона тоже. Потом добавила, что нам надо быть аккуратнее.

Прозвучало невинно, правда? Однако я-то знаю, что она изучала узор. Тогда я твердо решила, что его тайну не разгадает никто, кроме меня!

Теперь моя жизнь течет гораздо интереснее и увлекательнее. Понимаете, мне есть, чего ожидать, что предвкушать и за чем наблюдать. Я действительно стала лучше есть и спокойнее себя вести.

Джон доволен, что я выздоравливаю! На днях он даже рассмеялся и сказал, что я, похоже, расцветаю, несмотря на эти обои.

Я оборвала его легким смешком. Я вовсе не намеревалась говорить, что это все из-за обоев, иначе бы он начал надо мной подтрунивать. Возможно, он даже захотел бы увезти меня отсюда.

Теперь я не хочу уезжать, пока не узнаю все до конца. Осталась еще неделя, и мне кажется, что этого времени хватит.

Я чувствую себя гораздо лучше! По ночам я сплю мало, потому что с любопытством наблюдаю за метаморфозами обоев, однако наверстываю упущенное днем.

В дневные часы наваливается усталость, и мысли путаются.

На грибковом наросте все время появляются новые пупырышки, окрашенные во все оттенки желтого. Мне не удается их сосчитать, хотя я честно пытаюсь это сделать.

Какого странного желтого цвета эти обои! Цвет этот заставляет меня думать обо всем желтом, что я видела раньше — не о чем-то красивом вроде лютиков, а о старом, грязном и противном тряпье.

Но у обоев есть еще одно свойство — запах! Я уловила его сразу, как только мы вошли в комнату, но когда в ней много яркого солнца и воздуха, аромат не кажется неприятным. Теперь же на неделю зарядили дожди, да еще с туманами, так что неважно, открыты окна или нет — запах усилился.

Он расползается по всему дому.

Я чувствую, как он висит в столовой, прячется в гостиной, крадется по коридорам и подстерегает меня на лестнице.

Он забирается в волосы.

Даже когда я отправляюсь кататься верхом, стоит резко обернуться — запах рядом!

А еще у него есть непонятный компонент! Я долгими часами лежала, пытаясь вникнуть и определить, на что же он похож.

Он неплохой — но это едва уловимый, очень тонкий и одновременно самый стойкий из всех встречавшихся мне ароматов.

При теперешней сырой погоде он просто ужасен. Я просыпаюсь по ночам и чувствую, как он нависает надо мной.

Сначала он меня беспокоил. Я серьезно подумывала, не поджечь ли дом, чтобы извести запах.

Но теперь я к нему привыкла. Единственное, что мне о нем известно — он такого же цвета, как обои! Желтый запах.

На стене появилась забавная отметина — внизу, рядом с плинтусом. Полоска, бегущая по периметру комнаты. Она тянется за всей мебелью, кроме кровати — длинная, прямая и размазанная, словно ее втирали в стену.

Интересно, как это получилось, кто это сделал и зачем. Вокруг, вокруг, вокруг комнаты, кругами, кругами, кругами — у меня от этого голова кругом идет!

Наконец-то я обнаружила нечто интересное.

После долгих ночных наблюдений за метаморфозами обоев я, в конце концов, заметила вот что.

Внешний рисунок и вправду движется — и это неудивительно! Женщина под ним трясет его!

Иногда мне кажется, что за основным узором множество женщин, временами там только одна. Она быстро ползает по кругу, сотрясая рисунок.

Она замирает на очень светлых местах, а в очень темных хватается за решетку и изо всех сил ее трясет.

Женщина хочет наружу. Однако сквозь узор нельзя пробраться — он душит и давит. Думаю, именно поэтому на обоях так много голов.

Они просовываются, потом узор их сдавливает, переворачивает вверх тормашками и выбеливает глаза!

Если эти головы закрасить или вообще убрать, стены выглядели бы не так жутко.

По-моему, та женщина днем выходит из дома!

Я вам объясню — но только между нами: я ее видела!

Ее видно из всех моих окон!

Это та самая женщина, я уверена, потому что она все время ползет, а большинство женщин днем не ползают.

Я вижу ее на дороге в тени деревьев, пока она ползет вперед и прячется в зарослях ежевики от проезжающих мимо экипажей.

Вообще-то я ее не виню. Наверное, это унизительно, когда тебя застают ползающей средь бела дня!

Когда я ползаю днем, всегда запираю дверь. Ночью я этого проделывать не могу, поскольку знаю, что Джон тотчас же что-то заподозрит.

Джон теперь очень странный, так что я не хочу его раздражать. Как жаль, что он со мной в одной комнате! К тому же я не хочу, чтобы по ночам эту женщину видел кто-то, кроме меня.

Я частенько гадаю, смогу ли увидеть ее сразу изо всех окон.

Однако как бы быстро я ни двигалась, она лишь в одном окне.

И хотя я всегда ее замечаю, она наверняка может ползать быстрее, чем передвигаюсь я!

Иногда я наблюдаю ее далеко, на открытом пространстве, где она ползает очень быстро, как тень от облака на сильном ветру.

Если бы только можно было отделить внешний рисунок от того, что под ним! Пожалуй, я мало-помалу это проделаю.

Я обнаружила еще одну забавную штуковину, но пока о ней не расскажу! Нельзя слишком доверять людям.

Осталось всего два дня, чтобы убрать обои, и мне кажется, что Джон начинает что-то замечать. Мне совсем не нравится его взгляд.

А еще я слышала, как он задавал Дженни массу «медицинских» вопросов обо мне. Она очень подробно все ему доложила.

Сказала, что я много сплю днем.

Джон знает, что я плохо сплю по ночам, несмотря на то, что я веду себя так тихо!

Он и мне задавал кучу разных вопросов, притворяясь любящим и заботливым.

Как будто я не вижу его насквозь!

Тем не менее его поведение не удивляет — ведь он три месяца спал среди этих обоев.

Всерьез они интересуют только меня, но наверняка исподволь повлияли и на Джона, и на Дженни.

Ура! Сегодня последний день, но мне его хватит. Вчера Джон остался ночевать в городе и вернется лишь нынче вечером.

Дженни хотела лечь спать со мной — вот ведь хитрая какая! Но я заявила, что наверняка за ночь отдохну лучше, если останусь одна.

Умный ход, ведь я была очень даже не одна! Как только выглянула луна, бедняжка принялась ползать и трясти узор, и я вскочила и побежала ей на помощь.

Я тянула рисунок, а она трясла его, я его трясла, а она тянула, и до утра мы отодрали несколько метров обоев.

В высоту до полосы на уровне моей головы и горизонтально — полкомнаты.

Когда взошло солнце и жуткий узор принялся надо мной смеяться, я заявила, что сегодня же с ним покончу!

Завтра мы уезжаем, и мебель из моей комнаты уносят обратно вниз, чтобы все здесь было, как до нас.

Дженни изумленно оглядела стену, но я весело объяснила, что проделала все это из-за злобы на эту мерзость.

Она засмеялась и ответила, что и сама бы не прочь сделать то же самое, но мне нельзя утомляться.

Вот так она себя и выдала!

Но я еще здесь, и кроме меня никто не коснется этих обоев — ни одна живая душа!

Она попыталась выманить меня из комнаты — слишком настойчиво, я сразу заметила! Однако я возразила, что тут так тихо, пусто и чисто, что я, пожалуй, снова прилягу и посплю, сколько смогу. К ужину меня не будить — сама позвоню, как проснусь.

Так вот, теперь она ушла, прислуги тоже нет, мебель вынесли, не осталось ничего, кроме огромного остова кровати с матрасом из холстины, который был на нем раньше.

Сегодня ночью мы будем спать внизу, а завтра сядем на катер и отправимся домой.

Я просто обожаю эту комнату, особенно вновь опустевшую.

Как же здорово «поработали» тут дети!

Кровать изгрызена во многих местах!

Однако надо приниматься за работу.

Я заперла дверь и сбросила ключ на ведущую к входной двери дорожку.

Не желаю выходить отсюда и не хочу, чтобы сюда кто-то вошел, пока не вернется Джон.

Мне хочется его удивить.

У меня есть веревка, которую не нашла даже Дженни. Если эта женщина все-таки выберется и попытается сбежать, я ее свяжу!

Но я совсем забыла, что смогу дотянуться высоко, только если на что-то встану.

А кровать не сдвинуть!

Я пыталась приподнять и подтолкнуть ее, пока не заломило в ногах, потом разозлилась и откусила кусочек дерева в углу, отчего разболелись зубы.

Потом я ободрала все обои там, куда смогла дотянуться с пола. Приклеили их ужас как прочно, а узору от этого сплошная радость! Все головы удавленников, вытаращенные глаза и расползающиеся грибные наросты просто заходятся от хохота!

Я так злюсь, что готова на отчаянный поступок. Прыжок из окна стал бы восхитительным моционом, но решетки такие прочные, что и пытаться не стоит.

К тому же я этого не сделаю. Конечно же, нет. Я отдаю себе отчет в неуместности подобного шага, к тому же его могут превратно истолковать.

Мне даже не хочется выглядывать из окна — снаружи так много ползающих женщин, и передвигаются они очень быстро.

Интересно, а они все, как и я, вылезли из обоев?

Но теперь я надежно привязана припрятанной веревкой — меня вам туда, на дорогу, не вытащить!

Думаю, придется вернуться под узор, когда настанет ночь, а это нелегко!

Как же приятно ползать по этой большой комнате, как хочется!

Из дома выходить не желаю. Не выйду, даже если Дженни попросит.

Ведь на улице придется ползать по земле, к тому же там все зеленое, а не желтое.

А тут я могу плавно ползти по полу, и плечо плотно прилегает к длинной, вмятой в стены полосе, так что сбиться с пути не удастся.

Ой, вот и Джон за дверью!

Бесполезно, молодой человек, ты не сможешь ее открыть!

Как же он вопит и ломится!

Теперь кричит, чтобы принесли топор.

Как не стыдно ломать такую красивую дверь!

— Джон, дорогой, — сказала я как можно более нежным голосом. — Ключ внизу, у крыльца, под листом подорожника!

Это заставило его ненадолго умолкнуть.

Потом он произнес очень-очень тихо:

— Открой дверь, дорогая.

— Не могу, — ответила я. — Ключ внизу, у входной двери под листом подорожника.

Я еще несколько раз повторяла эти слова, очень тихо и медленно, так часто, что ему пришлось спуститься и поискать ключ. Он, конечно же, его нашел и открыл дверь. Потом остановился, как вкопанный, на пороге.

— В чем дело?! — вскрикнул он. — Бога ради, что ты делаешь?

Я по-прежнему ползла и лишь оглянулась на него.

— Наконец-то я выбралась, — сказала я. — Наперекор тебе и Дженни. И ободрала почти все обои, так что обратно вам меня не упрятать!

Однако с чего бы ему падать в обморок? Но он и впрямь лишился чувств и рухнул прямо у стены на моем пути, так что мне каждый раз приходилось через него переползать!

Женландия

Роман

Глава 1

Вполне обычная экспедиция

К сожалению, пишу по памяти. Если бы я смог принести с собой скрупулезно собранные материалы, рассказ получился бы совсем другим. Целые блокноты, полные записей, тщательно подобранные данные, впечатления от первого лица и снимки — вот в чем главная потеря. Запечатленные с птичьего полета панорамы и виды городов и парков, множество прекрасных изображений улиц, домов снаружи и изнутри и нескольких восхитительных садов. Самое же главное — фотографии самих женщин.

Никто никогда не поверит моим словам об их внешности. Когда речь заходит о женщинах, описания не дают полной картины, а у меня художественные зарисовки всегда получались не очень хорошо. Однако как-то нужно поведать обо всем, остальной мир должен узнать об этой стране.

Я не сказал, где она расположена из боязни того, что туда тотчас же ринутся самозваные миссионеры, торговцы или жадные до новых земель захватчики. Их там не ждут, вот что я им скажу, но, если они все-таки отыщут эту страну, их ожидает участь куда хуже нашей.

Начиналось все так. Нас было трое, однокашников и друзей. Терри О. Николсон (мы звали его Старина Ник, на что были веские причины), Джефф Маргрейв и я, Вандик Дженнингс.

Мы знали друг друга много лет, и, несмотря на разные характеры, имели много общего. Все живо интересовались наукой.

Терри был достаточно богат, чтобы делать все, что хочется. Сильнее всего его увлекало разведывание и изучение всяческих явлений. Он то и дело жаловался, что открывать больше нечего, остается лишь заполнять пробелы. Заполнял он их хорошо, обладая массой талантов, особенно в области механики и электротехники. Он владел великим множеством лодок и автомобилей, к тому же считался одним из лучших пилотов.

Без Терри у нас вообще ничего бы не получилось.

Джефф Маргрейв рос прирожденным поэтом и ботаником в одном лице, однако родители уговорили его выучиться на врача. Он им и стал, причем неплохим для своих лет, но по-настоящему его захватывало то, что он любил называть «чудесами науки».

Что до меня, то мой конек — это социология. Она, конечно же, требует знаний в других областях науки, и все они меня интересуют.

Терри делал упор на фактах, в частности увлекался географией и метеорологией, Джефф заткнул бы его за пояс по части биологии, а я не особо вникал в их споры, если они не имели отношения к жизни людей. Только мало что на свете ее не касается.

Нам троим посчастливилось участвовать в крупной научной экспедиции. Им требовался врач, что дало Джеффу повод оставить только что начатую практику. Им понадобился опыт Терри, его всевозможные машины и деньги.

А меня взяли по протекции последнего.

Исследователи отправились в район тысячи притоков и прилегающих земель одной очень крупной реки, где нужно было составить карты местности, изучить туземные диалекты, исследовать всевозможную дотоле незнакомую флору и фауну.

Но рассказ мой не об экспедиции. Она стала лишь отправной точкой для нашего последующего исследования.

Сначала мой интерес вызвали разговоры проводников. У меня большие способности к языкам, сам я много их знаю и быстро схватываю новые. При помощи находившегося среди нас неплохого переводчика я записал множество легенд и преданий, разбросанных на обширных пространствах туземных племен.

По мере того, как мы все дальше забирались вверх по течению сквозь переплетения рек, озер, болот и густых лесов, то и дело рассекаемых неожиданно появляющимися вздыбленными отрогами далеких гор, я заметил, что туземцы все чаще и чаще говорили о загадочной и страшной «Земле женщин», лежащей где-то вдалеке.

«Далеко», «где-то там», «вверх по реке» — вот и все, что они могли сказать насчет направления, но все их легенды сходились в главном: существует таинственная страна, где нет мужчин. Там живут только женщины и дети женского пола.

Никто из них никогда не видел тех краев. Для любого мужчины отправиться туда смертельно опасно. Но стародавние предания гласят, что один смельчак туда добрался. Там большая страна, большие дома, много людей.

И все — женщины.

А еще кто-нибудь пробовал туда попасть? Да… очень многие… но никто не вернулся. Мужчинам там не место — в этом туземцы единодушно сходились.

Я рассказал ребятам об этих легендах, и они дружно посмеялись. Разумеется, и я тоже. Мне известно, откуда берутся подобные сказания.

Однако когда мы достигли самой дальней точки и за день до того, когда надо было поворачивать обратно, что рано или поздно делает любая экспедиция, мы совершили открытие.

Главный лагерь был разбит на косе, вдающейся в основное русло реки или то, что мы таковым считали. Вода там отличалась таким же грязно-бурым цветом, что и на протяжении предыдущих недель, и отдавала таким же вкусом.

Я поговорил о реке с нашим проводником, довольно смышленым парнем с живыми, ясными глазами.

Он рассказал, что есть и другая река — «вон там… река короткая, вода вкусная… красная и синяя».

Меня его рассказ очень заинтересовал. Не терпелось убедиться, верно ли я его понял, поэтому я показал ему красный и синий карандаши и повторил вопрос.

Да. Он указал на реку, потом на юго-запад.

— Река… хорошая вода… красная и синяя.

Стоящий рядом Терри полюбопытствовал, куда же показывает проводник.

— Что он говорит, Ван?

Я сказал.

Терри тотчас загорелся.

— Спроси, далеко ли дотуда.

Проводник жестами показал, что недалеко. Я прикинул, что часа два, возможно, три.

— Пошли, — вскинулся Терри. — Только мы втроем. Может, и вправду что-то найдем. Наверное, там залежи киновари.

— Или заросли индиго, — с ленивой улыбкой предположил Джефф.

Было рано. Мы только что позавтракали. Сказав, что вернемся до темноты, наша троица тихонько отправилась в путь, не желая показаться слишком легковерными на случай, если у нас ничего не получится, и втайне надеясь совершить хотя бы маленькое открытие.

Мы долго шли, почти три часа. Думаю, туземец-проводник в одиночку одолел бы это расстояние гораздо быстрее. Перед нами простиралась болотистая низина, густо поросшая лесом, и одни мы ни за что бы не нашли тропинку. Но она была, и я видел, как Терри, вооружившись компасом и блокнотом, отмечал направление и пытался обозначить ориентиры.

Через некоторое время мы подошли к заболоченному озеру, такому большому, что окружающий его лес выглядел низкорослым и терялся в дымке. Проводник сказал, что отсюда можно на лодках дойти до нашего лагеря, но «долго… целый день».

Вода там казалась чище, чем в лагере, но от уреза ее не получилось хорошенько разглядеть. Мы примерно с полчаса обходили озеро, земля с каждым шагом становилась все тверже, и вскоре мы оказались на поросшей лесом возвышенности. Нам открылся совершенно другой вид — на крутые, обрывистые и лишенные растительности утесы.

— Это один из длинных восточных отрогов, — оценивающе произнес Терри. — Наверное, он тянется на сотни километров от главного хребта. Так обычно и бывает.

Мы повернули от озера и двинулись прямо к утесам. Мы услышали шум воды, прежде чем ее увидели, и проводник с гордостью указал на реку, о которой рассказывал.

Она была недлинной. Мы видели, откуда вытекает вода: из узкого водопада, находящегося в расщелине утеса. Проводник жадно напился, и мы последовали его примеру.

— Это ледниковая вода, — заявил Терри. — Наверное, вон из тех дальних гор.

Но вот что до красного и синего — вода была чуть зеленоватого оттенка. Проводник, похоже, ничему не удивился. Он немного побегал и показал нам тихий и неприметный затон, где на берегах виднелись красноватые пятна. Да, и синеватые тоже.

Терри вытащил увеличительное стекло, сел на корточки и принялся внимательно их разглядывать.

— Какие-то химические вещества. Сразу не разберешь. Похоже на красители. Давайте-ка поближе подойдем, — предложил он. — Вон туда, к водопаду.

Мы вскарабкались по крутому берегу и добрались до заводи, где пенилась и пузырилась падающая сверху вода. Мы обошли берег и тоже нашли четкие цветные пятна. Более того, Джефф порадовал нас неожиданной находкой.

Это была тряпка, длинный, выкрашенный кусок ткани. Однако она оказалась хорошей выделки, с узором и алого цвета, не поблекшего от сырости. Ни одно из известных нам туземных племен не выделывало таких.

Проводник спокойно стоял на берегу, с довольным видом разглядывая наши взбудораженные лица.

— Один день синий, один день красный, один день зеленый, — произнес он и вытащил из поясной сумки еще одну полоску ярко окрашенной ткани.

— Спускаться, — сказал он, указывая на водопад. — Страна женщин там.

Его слова вызвали у нас неподдельный интерес. Мы отдохнули, перекусили и принялись вытягивать из туземца информацию. Он мог сказать нам лишь то же, что и остальные: земля женщин… мужчин нет… дети, но сплошь девочки. Для мужчин не место… опасно. Кто-то ходил смотреть — никто не вернулся.

Я заметил, как Терри стиснул челюсти. Для мужчин не место? Опасно? Вид у него был такой, точно он вот-вот ринется штурмовать водопад. Но проводник и слышать не хотел, чтобы карабкаться наверх, даже если и существовал способ взобраться на голый утес. К тому же стоило дотемна вернуться в лагерь.

— Они могут задержаться, если мы им все расскажем, — предположил я.

Но Терри уперся.

— Послушайте, ребята, — сказал он. — Это мы тут все нашли. Давайте ничего не рассказывать чванливым профессорам. Вернемся вместе с ними домой, а потом отправимся сюда втроем. Снарядим нашу собственную экспедицию.

Мы поглядели на него, удивленные и заинтригованные. Для ничем не связанных и не стесненных молодых людей было очень заманчиво открыть неизвестную дотоле страну в дебрях амазонских джунглей.

Конечно же, мы не поверили в легенду… Но все же!

— Ни одно из местных племен не выделывает таких тканей, — заявил я, тщательно осмотрев найденные лоскутки. — Где-то далеко кто-то прядет, ткет и красит, как и мы.

— Это подразумевает значительный уровень развития, Ван. Такого места здесь быть не может, и о нем никто не знает.

— Ну, я бы не сказал. А как насчет древней республики в Пиренеях, Андорры? Очень немногие хоть что-то о ней знают, и она около тысячи лет живет в добровольной изоляции. Еще есть Черногория, дивное небольшое государство. А среди этих хребтов могут затеряться с десяток Черногорий.

Весь обратный путь мы горячо обсуждали увиденное. Обсуждали его, опасаясь посторонних ушей, по пути домой. Обсуждали и потом только между собой, пока Терри занимался необходимыми приготовлениями.

Он очень загорелся этой идеей. К счастью, он был небедным человеком, иначе нам бы пришлось долгие годы собирать средства на экспедицию, которая сделалась бы предметом досужих домыслов и насмешек, дежурным блюдом для газетчиков.

Но Т. О. Николсон смог снарядить паровую яхту, погрузить на нее сделанный по особому заказу моторный катер и разобранный на части биплан, и это удостоилось всего нескольких строк в разделе светской хроники.

Мы взяли с собой всевозможные припасы, провиант и оружие. Прежний опыт пошел Терри на пользу. Он предусмотрел все.

Мы планировали оставить яхту в ближайшем безопасном порту и подняться по бесконечной реке на катере, где будем только мы втроем и лоцман. Потом высадим лоцмана на месте самой дальней стоянки предыдущей экспедиции, затем самостоятельно разыщем речушку с чистой водой.

Катер мы намеревались пришвартовать на том большом мелководном озере. У него имелось специальное разборное армированное покрытие, тонкое, но прочное, как раковина моллюска.

— Туземцы не сумеют ни проникнуть внутрь, ни что-то повредить, ни сдвинуть катер, — с гордостью объяснил Терри. — От озера мы сможем полететь на аэроплане, а катер оставить как базу, на которую вернемся.

— Если вернемся, — весело заметил я.

— Боишься, что тебя дамочки сожрут? — хмыкнул он.

— Знаешь, вот насчет дамочек мы совсем не уверены, — протянул Джефф. — Нас могут встретить джентльмены с отравленными стрелами или чем-то еще.

— Не хочешь ехать — оставайся дома, — сухо заметил Терри.

— Не хочу ехать! Да меня под арест посадить надо, чтобы не пустить!

В этом мы с Джеффом были единодушны.

Но вот во мнениях у нас согласия не было.

Путешествие по океану — великолепное время для дискуссий. Тут нас никто не мог подслушать, и мы, удобно устроившись в шезлонгах, бесконечно говорили и говорили — ведь больше заняться было нечем. Полное отсутствие фактов еще более расширяло сферу наших обсуждений.

— Оставим необходимые бумаги у консула в порту, где пришвартуем яхту, — планировал Терри. — Если не вернемся, скажем, через месяц, за нами смогут послать спасательную партию.

— Карательную экспедицию, — предложил я. — Если дамочки все-таки нас съедят, за это надо отомстить.

— Они достаточно легко обнаружат нашу последнюю стоянку, к тому же я набросал карту-схему озера, утеса и водопада.

— Да, но как они одолеют утес? — спросил Джефф.

— Как и мы, конечно. Если там пропадут трое важных американских граждан, они как-нибудь пройдут по нашим следам. Не говоря уже о том, что увидят красоты дивной страны — назовем ее «Феминисия», — ответил он.

— Ты прав, Терри. Как только наша история всплывет, на реку тучей комаров слетятся экспедиции с аэропланами, — рассмеялся я, представив себе эту картину. — Мы совершили огромную ошибку, не сообщив об этом господам из желтой прессы. А зря! Какие были бы заголовки!

— Да никаких! — мрачно возразил Терри. — Это наша экспедиция. Мы сами найдем неведомую землю.

— И что ты думаешь делать, когда мы ее найдем, если это вообще случится? — негромко спросил Джефф.

Джефф был романтиком в душе. По-моему, он считал, что эта страна — если она вообще существует — благоухает розами, там резвятся дети, поют канарейки, всюду кружевные салфетки. Вот в таком разрезе.

Терри в глубине души представлял себе этакий фешенебельный летний курорт: кругом одни девушки, а он будет там… Ну, Терри пользовался популярностью у женщин даже при наличии других мужчин, так что неудивительно, что он тешил себя приятными мечтаниями о будущих приключениях. Я читал это в его глазах, когда он, развалившись в шезлонге, глядел на катящиеся мимо величавые волны и поглаживал свои красивые усы.

И вот тогда я подумал, что могу гораздо яснее, чем они, сформулировать то, что может там нас ожидать.

— Ребята, вы не то говорите, — с напором начал я. — Если такая страна и существует — а верить в это есть достаточно веские основания, — вы обнаружите, что она построена на принципах матриархата. У мужчин свое устройство на более низкой ступени развития, чем у женщин. Они раз в год наведываются в гости — это нечто вроде исполнения супружеских обязанностей. Подобные обряды существуют и хорошо известны. Это всего лишь один из способов выживания. Мужчины обитают в некоей изолированной от внешнего мира долине или на плоскогорье, при этом сохраняя первобытные обычаи. Вот и все.

— А как же мальчики? — спросил Джефф.

— О, мужчины забирают их, когда тем исполняется пять-шесть лет.

— А как же та легенда об опасной земле, которую повторяли все проводники?

— Там достаточно опасно, Терри, и нам нужно быть настороже. Женщины на этой стадии развития прекрасно могут постоять за себя и не привечают несвоевременных визитеров.

Разговоры наши продолжались и продолжались.

Несмотря на то, что в социологии я разбирался лучше, к истине приблизился не больше, чем они.

Наши совершенно четкие представления о стране женщин выглядят забавно в свете увиденного на самом деле. Бесполезно было внушать себе и другим, что все наши «идеи» — лишь досужие рассуждения. Мы предавались им от нечего делать и в океанском путешествии, и в плавании по реке.

— При всей невероятности… — с серьезным видом начинали мы и снова пускались в рассуждения.

— Они передерутся между собой, — настаивал Терри. — У женщин всегда так. Мы не должны выискивать какой-то порядок или организованность.

— Ты в корне ошибаешься, — возражал ему Джефф. — Все будет напоминать женский монастырь под правительством матери-настоятельницы: мирную и дружную сестринскую общину.

Я едко высмеял это представление.

— Прямо уж монашки! Твои сестринские общины облечены обетами безбрачия и послушания. А там просто женщины и матери, а где есть материнство, сестринской общности не ищи — нет ее там.

— Нет, сударь мой, они там ссорятся и цапаются, — соглашался со мной Терри. — А еще не следует ожидать увидеть там изобретения и прогресс, все будет примитивно до ужаса.

— А как же выделка тканей? — не сдавался Джефф.

— Ой, ткань! Женщины всегда что-нибудь прядут и шьют. Но на этом все и кончается, сам увидишь.

Мы подшучивали над Терри, уверенным, что его ждет теплый прием, но он стоял на своем.

— Вот увидите, — настаивал он. — Я войду к ним в доверие, а потом натравлю одних на других. И меня сразу же выберут царем, вот как! Соломону придется потесниться!

— А мы кем сделаемся? — спросил я. — Визирями или чем-то вроде?

— Рисковать нельзя, — мрачно заключил Терри. — Вы можете начать революцию, что наверняка и сделаете. Нет, вас придется обезглавить, задушить шнурком… Или как там у них принято расправляться с неугодными…

— Запомни, тебе придется сделать это самому, — широко улыбнулся Джефф. — Никаких там рослых черных рабов или мамелюков! А тем более нас выйдет двое на одного, верно, Ван?

Взгляды Джеффа и Терри разнились так сильно, что временами мне не оставалось ничего другого, как мирить их. Джефф идеализировал женщин, как истинный южанин. Его переполняли рыцарское благородство и прочие сантименты. Он был хорошим парнем и жил по своим принципам.

То же самое можно было бы сказать и о Терри, если бы вы могли вежливо охарактеризовать его отношение к женщинам соответствующим каким-либо принципам. Он мне всегда нравился. Настоящий мужчина, щедрый, великодушный, храбрый и умный. Однако не думаю, что кто-то из нас в студенческие годы был бы польщен, если бы он оказывал внимание его сестре. Мы не придерживались строгих пуританских взглядов, вовсе нет! Но Терри переходил все границы. Позднее… Ну, конечно же, каждый — хозяин своей судьбы, думали мы, и вопросов не задавали.

Однако отбрасывая вероятные исключения касательно его предполагаемой жены, матери или, конечно же, родственниц друзей, все принципы Терри, похоже, состояли в том, что хорошенькие женщины — это «добыча», а на домовитых даже и смотреть не стоит.

Иногда было совершенно невозможно слушать его высказывания.

Но и Джефф выводил меня из терпения. Всех своих знакомых женщин он представлял в сугубо розовом цвете. Я находился где-то посередине между ними, разумеется, поверял все наукой и с ученым видом рассуждал и спорил о физиологических ограничениях полов.

Тогда никто из нас никоим образом не был «искушенным знатоком» женского вопроса.

Поэтому мы перешучивались, спорили и размышляли. После казавшегося бесконечным путешествия мы, наконец, добрались до прежнего лагеря.

Реку мы отыскали без труда: держась берега главного русла, пока не обнаружили ее, оказавшуюся судоходной до самого озера.

Самое интересное началось, когда мы достигли озерца, вышли на широкую отмель и увидели окутанную сероватой дымкой возвышенность, расстилавшуюся перед нами, а вдали — белесый водопад.

Даже тогда начались споры, а не обогнуть ли отрог в поисках пешего пути в гору, однако из-за болотистых джунглей эта дорога представлялась не только трудной, но и опасной.

Терри сразу отверг этот план:

— Полная чушь, ребята! Мы же все решили. Дорога может занять месяц, на это у нас не хватит припасов. Нет-нет, надо рискнуть. Если вернемся целыми и невредимыми — замечательно. Если нет… Ну, мы не первые исследователи, пропавшие без вести. После нас будут еще многие.

Итак, мы собрали биплан и погрузили в него «научный» багаж — конечно же, фотоаппараты, бинокли, карты и запас пищевых концентратов. Разложили по карманам необходимые мелочи и, разумеется, прихватили оружие — никто не знал, что могло произойти.

Мы поднимались все выше и выше, чтобы сначала сориентироваться на местности и нанести ее на карту.

Из темно-зеленого моря густых лесов взмывал горный отрог. По обе стороны от самолета он убегал скорее всего к покрытым ледяными шапками вершинам главного хребта, явно недоступным для восхождения.

— Давайте сделаем первый полет обзорно-картографическим, — предложил я. — Осмотримся, что и где, а потом вернемся и заправимся бензином. С нашей большой скоростью мы можем долететь до хребта и обратно. Потом оставим на катере карту для спасательной партии.

— Имеет смысл, — согласился Терри. — Отложу на денек восшествие на царствие в стране женщин.

Далее мы совершили долгий облет, повернули у ближней вершины утеса, на полной скорости пролетели одну сторону треугольника, пересекли основание, где оно выходило из самых высоких гор, и до темноты вернулись в лагерь.

— Неплохое такое царство, — дружно согласились мы, когда вчерне нанесли его на карту и вымерили масштаб. Размеры его мы вполне точно вычислили по скорости. А из увиденного по его границам, включая закованный в ледники хребет в дальнем краю, заключили: наверное, добравшийся туда туземец был очень смелым человеком.

Разумеется, мы с жадным интересом рассматривали землю, однако самолет летел слишком высоко и быстро, чтобы позволить разглядеть что-то подробно. Похоже, по границам ее обрамляли леса, но внутри простирались широкие равнины, ухоженные луга и открытые пространства.

А еще там были города — на этом я настаивал. Земля выглядела… ну, как любая другая страна… в смысле — цивилизованная.

После долгого полета нам не помешало бы хорошенько выспаться, но наутро мы проснулись достаточно рано и вновь плавно взмыли в воздух, поднявшись над вершинами деревьев и с удовольствием разглядывая раскинувшуюся внизу дивную землю.

— Субтропический климат. Похоже, тот, что в самый раз. Вот ведь удивительно, как небольшая высота влияет на температуру, — заметил Терри, изучая лесной покров.

— Небольшая высота? Это, по-твоему, небольшая? — спросил я. Приборы четко ее показывали. Возможно, мы не учли длинный пологий подъем, тянущийся с морского побережья.

— Я бы сказал — очень даже неплохое местечко, — продолжал Терри. — Теперь поищем обитателей, пейзажей с меня достаточно.

Мы снизились и полетели широким зигзагом, разбивая общую площадь на символические квадраты и внимательно ее изучая. Не помню, как много мы разглядели тогда и что еще узнали потом, но в тот памятный день не могли не заметить главного. Под нами простиралась превосходно возделанная земля, где даже леса выглядели ухоженными, земля, похожая на огромный парк, который можно было со всей очевидностью назвать огромным садом.

— Не вижу домашнего скота, — озадаченно произнес я, но Терри молчал. Мы приближались к поселению.

Должен признаться, что мы мало обращали внимания на чистые, добротно построенные дороги, изящную архитектуру и стройную красоту небольшого городка. Мы вытащили бинокли, и даже Терри поставил штурвал на планирование по спирали и прижал к глазам окуляры.

Внизу услышали стрекотание мотора. Быстро передвигающиеся фигурки выскакивали из домов и сбегались с полей. Их было много. Мы смотрели и смотрели, и Терри едва успел перехватить штурвал и выйти из снижения. Мы молчали, а биплан снова набирал высоту.

— Надо же! — через какое-то время выдохнул Терри.

— Там только женщины… и дети! — возбужденно вскрикнул Джефф.

— Но они выглядят… ну, это же цивилизованная страна! — возразил я. — Там должны быть мужчины.

— Конечно, должны, — согласился Терри. — Давайте-ка их разыщем.

Он и слышать не хотел предложение Джеффа чуть дальше обследовать окрестности, прежде чем мы рискнем выйти из аэроплана.

— Есть прекрасное место для посадки рядом с полосой, откуда мы взлетали, — настаивал он.

Площадка и вправду была прекрасной — широкий и плоский горный уступ над озером, совершенно не видимый с другой стороны.

— Быстро они его не найдут, — заключил он, когда мы с огромным трудом выбрались из самолета. — Пошли, ребята — там в толпе были очень симпатичные.

Разумеется, с нашей стороны это было очень опрометчиво и неразумно.

Задним числом кажется совершено ясным, что лучше всего было бы подробнее изучить окрестности, прежде чем выходить из приземлившегося аэроплана и пускаться в путь пешком. Но нас было трое молодых людей. Мы больше года говорили об этой стране, едва веря, что она вообще существует, и теперь мы в ней оказались.

Страна эта выглядела вполне безопасной и цивилизованной, и среди многочисленных смотревших вверх лиц, пусть и охваченных ужасом, попадались очень красивые. В этом мы единодушно сходились.

— Пошли! — крикнул Терри, устремляясь вперед. — Да пошли же! Перед нами Женландия!

Глава 2

Неосторожные подходы

Мы прикинули, что от места посадки аэроплана до ближайшей деревни километров пятнадцать-двадцать. Несмотря на обуревающее нас нетерпение, мы решили держаться края леса и продвигаться с осторожностью.

Даже рвение Терри охлаждала твердая уверенность, что мы обязательно встретим мужчин, и он позаботился, чтобы у каждого из нас было в достатке патронов.

— Их может быть немного, они могут где-нибудь прятаться. Здесь же матриархат, как говорил Джефф. Поэтому они могут жить где-то в горах, а женщин держать в этом краю, как в огромном гареме! Но мужчины точно есть — разве вы не заметили детей?

Детей мы все видели, маленьких и побольше, причем везде, где спускались достаточно низко, чтобы разглядеть человеческие фигуры. И хотя по одежде нельзя было судить обо всех взрослых, ни одного мужчины мы наверняка не разглядели.

— Мне всегда нравилось арабское изречение: «Сначала привяжи верблюда, а потом уповай на Аллаха», — пробормотал Джефф, так что все мы держали оружие наготове и осторожно пробирались через лес. По мере продвижения Терри изучал его.

— Вот вам и цивилизация, — тихо сказал он, сдерживая восторг. — Никогда не видел такого ухоженного леса, даже в Германии. Глядите, ни одной сухой ветки, даже плющ подстрижен, вот как! А тут… — Он остановился и огляделся, указывая Джеффу на деревья.

Друзья оставили меня в качестве ориентира и немного углубились в заросли.

— Почти все они со съедобными плодами, — сообщили они, вернувшись. — Остальные — с великолепной твердой древесиной. Это что, лес? Да скорее питомник!

— Как хорошо, что среди нас есть ботаник, — заметил я. — Ты уверен, что там нет лекарственных растений? Или чисто декоративных?

На самом деле они оказались правы. За высокими деревьями ухаживали так же тщательно, как за капустой. В другой обстановке мы бы встретили тут множество лесников, грибников и ягодников, однако наш аэроплан был очень заметным и уж никак не тихим. А женщины очень осторожны.

Все, что мы обнаружили в лесу, когда двинулись в путь, это птиц. Иногда красивых, иногда сладко поющих, но всегда настолько тихих, что они, похоже, противоречили нашим заключениям об ухоженности. По крайней мере до тех пор, пока нам не стали время от времени попадаться полянки, где в тени стояли каменные столы и скамейки рядом с фонтанчиками с чистой водой и неглубокими поилками для пернатых.

— Птиц они не убивают, а вот кошек — наверняка, — заявил Терри. — Здесь должны быть мужчины. Слушайте!

Мы что-то расслышали: нечто совсем не похожее на пение птиц, а скорее напоминающее сдержанный смех — счастливый, довольный и тотчас затихающий. Мы стояли и оглядывались, словно легавые, потом быстро поднесли к глазам бинокли.

— Это где-то совсем рядом, — возбужденно прошептал Терри. — Может, вон на том большом дереве?

На поляне, куда мы только что вышли, стояло огромное красивое дерево с толстыми раскидистыми ветвями, склоняющимися, словно раскрытый веер. Оно походило на бук или сосну. От земли оно было аккуратно подстрижено метров на шесть вверх и напоминало огромный зонтик. Внизу его окружали скамейки.

— Глядите, — продолжал Терри. — Оставлены короткие обрезки ветвей, чтобы на него взбираться. Похоже, там кто-то есть.

— Гляди, как бы тебе в глаз не попала отравленная стрела, — пошутил я, но Терри бросился вперед, запрыгнул на спинку скамейки и ухватился за сук.

— Лучше бы в сердце, — ответил он. — Вот это да! Смотрите, ребята!

Мы подбежали поближе и посмотрели вверх. Там, среди листвы, было что-то, да не одно, неподвижно висящее рядом со стволом. Потом, когда мы начали карабкаться на дерево, это нечто разделилось на три быстро перемещающиеся фигуры, рванувшиеся наверх. Взбираясь, мы изредка их замечали. Когда залезли так высоко, что нас втроем еле держали ветви, фигуры отпрянули от ствола, и каждая из них повисла на длинной ветке, наклоняющейся и раскачивающейся под их весом.

Мы замерли в нерешительности. Если лезть дальше, ветви обломятся под двойным грузом. Мы могли бы их стряхнуть, но таких намерений у нас не было. Мы часто дышали от быстрого подъема и отдыхали, в мягком пляшущем в листве свете разглядывая предметы нашего любопытства. А они, в свою очередь, напуганные не больше, чем играющие в салочки шаловливые дети, непринужденно сидели, как большие яркие птицы, и разглядывали нас с живым и нескрываемым интересом.

— Девушки! — тихонько выдохнул Джефф, словно они могли улететь, говори он громче.

— Просто персики! — так же негромко добавил Терри. — Абрикосики, нектаринчики! Вот это да!

Это, конечно же, были девушки, поскольку мальчики не могли похвастаться такой яркой красотой, и все же сначала мы были не совсем в этом уверены.

Мы увидели короткие волосы, свободно расчесанные и блестящие. Головных уборов они не носили. Одежда была из легкой и прочной ткани, она очень напоминала тунику и бриджи, заправленные в короткие гетры. Яркие и блестящие, как попугаи, не ведающие опасности, они непринужденно раскачивались у нас перед глазами, разглядывали нас, как и мы их, пока сначала одна, а потом все не рассмеялись звонким и веселым смехом.

Затем послышалось лихорадочное перешептывание. Это было не туземное монотонное бормотание, а чистая, беглая и мелодичная речь.

Мы улыбками ответили на их смех, потом в знак приветствия приподняли шляпы, на что они снова заливисто рассмеялись.

Затем Терри, оказавшийся полностью в своей стихии, произнес учтивую речь, поясняя ее жестами, после чего представил нас, указывая на каждого пальцем.

— Мистер Джефф Маргрейв, — четко проговорил Терри. Джефф поклонился со всем изяществом, с каким это можно сделать, цепляясь одной рукой за сук.

— Мистер Вандик Дженнингс. — Я тоже попытался изобразить учтивое приветствие и едва не потерял равновесие.

Затем Терри приложил руку к широкой груди и представился сам: он тщательно подготовился к возможной встрече и отвесил изящный поклон.

Девушки снова заливисто рассмеялись, и стоявшая ближе к нам последовала примеру Терри.

— Селис, — четко проговорила она, указывая на подругу в синем. — Алима, — показывая на ту, что в розовом. Затем, явно подражая изысканным манерам Терри, приложила ручку с сильными пальцами к золотисто-зеленой безрукавке: — Элладор.

Это было очень мило, но ближе мы не пододвинулись.

— Нельзя тут сидеть и учить их язык, — заявил Терри.

Очаровательно улыбаясь, он поманил их, дабы они приблизились, но девушки лишь игриво покачали головами. Он жестами предложил вместе спуститься, но они снова столь же игриво отказались. Затем Элладор недвусмысленно показала, по очереди указав на каждого из нас пальчиком, что мы должны отправиться вниз. Затем, похоже, взмахом изящной ручки она велела нам не только спуститься, но и вообще уйти прочь. На что мы, в свою очередь, также покачали головами.

— Надо ловить на приманку, — улыбнулся Терри. — Не знаю, как вы, ребята, но я подготовился.

Он вытащил из внутреннего кармана небольшую коробочку лилового бархата, с легким щелчком открыл ее и вынул длинное сверкающее ожерелье из разноцветных камней, которое стоило бы миллион, будь они настоящими. Он поднял его и помахал, отчего камни сверкнули на солнце, протянул сперва одной, затем другой, держа его в вытянутой руке. Он стоял, ухватившись одной рукой за сук, а другую, в которой держал яркое украшение, вытянул перед собой, но не во всю длину.

Я заметил, что девушка была явно тронута. Она замялась и обратилась к своим спутницам. Они тихонько переговорили, одна, очевидно, предостерегала подругу, другая поощряла. Затем, плавно и тихо, девушка приблизилась к Терри. Это была Алима, высокая, спортивного телосложения девица, хорошо сложенная, сильная и проворная. Глаза у нее были чудные: широко посаженные и бесстрашные, лишенные подозрительности, как у ребенка, которого никогда не ругали. Ее интерес больше походил на любопытство мальчишки, поглощенного захватывающей игрой, нежели девушки, соблазняемой украшением.

Две ее спутницы отодвинулись чуть назад, крепко держась за ветви и наблюдая. Терри улыбался безукоризненной улыбкой, но его взгляд мне не нравился — он походил на выражение глаз готового броситься зверя. Я почти видел, что будет дальше: оброненное ожерелье, внезапно сомкнувшиеся пальцы, вскрик девушки, когда Терри схватит ее за запястье и притянет к себе. Но этого не произошло. Она робко потянулась правой рукой за яркой игрушкой — Терри протянул ее еще дальше, — а затем быстрым, как молния, движением левой руки выхватила ожерелье и тотчас же спрыгнула на нижний сук.

Терри тщетно пытался ее поймать, едва не свалившись, рука его хватала воздух. Затем три ярко одетых создания исчезли с невероятной быстротой. Они перепрыгивали с кончиков ветвей вниз, буквально скатываясь с дерева, пока мы, как только могли, переступали с ветки на ветку. Мы услышали их стихающий звонкий смех и увидели, как они убегают прочь по широким полянам. Бросились вдогонку, но с тем же успехом могли бы преследовать диких антилоп. В конце концов мы остановились, чтобы перевести дух.

— Бесполезно, — прохрипел Терри, хватая ртом воздух. — Они ускользнули. Вот это да! Здешние мужчины, наверное, отменные бегуны!

— А здешние аборигены явно обитают на деревьях, — мрачно предположил я. — Они цивилизованные, а все же живут на деревьях. Любопытный народ.

— Не нужно было так к ним подступаться, — возразил Джефф. — Они вели себя дружелюбно, а мы их спугнули.

Но ворчать было бесполезно — Терри и слышать не хотел, чтобы признать свою ошибку.

— Чепуха, — ответил он. — Они этого ждали. Женщинам нравится, когда за ними бегают. Так, давайте-ка отправимся в город, может, там мы их найдем. Насколько я помню, он где-то в этом направлении и недалеко от леса.

Выйдя на границу открытого пространства, мы увидели его в бинокли. Он лежал примерно в шести километрах от нас — тот же самый городок, если только, как предположил Джефф, все дома здесь не строились из розового камня. От места, где мы стояли, плавно спускались вниз широкие зеленые поля и тщательно ухоженные сады. Тут и там плавно извивались хорошие дороги с тянущимися параллельно им тропинками поуже.

— Глядите! — внезапно крикнул Джефф. — Вон они!

И правда, недалеко от города через широкий луг быстро бежали три яркие фигуры.

— Как они смогли за такое время оторваться от нас? Не может быть, что это именно они, — сказал я. Но в бинокли мы вполне ясно узнали наших прекрасных верхолазок, по крайней мере по одежде.

Мы вместе с Терри наблюдали за ними, пока они не скрылись среди домов. Потом он опустил бинокль, повернулся к нам и глубоко вздохнул.

— Вот это да, ребята, что за шикарные девушки! Как по деревьям лазают! А как бегают! И ничего не боятся! Эта страна мне положительно нравится. Пошли дальше.

— Не рискуя — не добудешь, — пошутил я, но Терри предпочел: «Без труда не вынешь и рыбку из пруда».

Мы вышли на открытое место и взяли широкий шаг.

— Если там есть мужчины, нам лучше внимательнее смотреть по сторонам, — предложил я, но Джефф, похоже, погрузился в романтические мечтания, а Терри строил вполне конкретные планы.

— Какая прекрасная дорога! Какая дивная страна! Вы на цветы посмотрите!

Так говорил Джефф, всегда отличавшийся восторженностью, и мы не могли с ним не согласиться.

Дорога была покрыта твердым рукотворным материалом и к обочинам чуть выгибалась для стока дождевой воды, все повороты, скаты и канавы не уступали лучшим европейским магистралям.

— Нет мужчин, да? — фыркнул Терри.

По обе стороны за двойными рядами деревьев виднелись пешеходные дорожки, между деревьями росли кусты и вились лианы, все плодоносные, то и дело попадались скамейки и фонтанчики, повсюду росли цветы.

— Нам бы вывезти несколько здешних дам и поручить им обустроить Соединенные Штаты, — предложил я. — Красивые у них тут места.

Мы немного передохнули у фонтанчика, попробовали зрелые на вид плоды и зашагали дальше, обуреваемые впечатлениями, поскольку вся веселая бравада улетучилась под влиянием окружающей нас негромкой скрытой мощи.

Здесь явно жили люди умелые и деятельные, ухаживающие за своей страной, как флорист за дорогими орхидеями. Под нежно-голубыми сверкающими небесами, в ласковой тени бесконечных рядов деревьев мы шагали вне всякой опасности, и безмятежную тишину нарушало лишь пение птиц.

Вскоре перед нами показался лежащий у подножия пологого холма городок или деревня, к которому мы и шли. Мы остановились и внимательно его рассмотрели.

Джефф глубоко вздохнул.

— Никогда бы не подумал, что собранные вместе дома могут так красиво выглядеть.

— У них множество архитекторов и ландшафтных садовников, это точно, — согласился Терри.

Я и сам поражался. Дело в том, что я родом из Калифорнии, и нет земли прекраснее, но, если речь заходит о городах… Дома я частенько не мог без стона смотреть на омерзительные громады, вздыбленные на теле матери-природы, хотя я далеко не такая артистическая натура, как Джефф. Но тут!.. Город по большей части был построен из однотонного розового камня, тут и там выделялись белые дома, а за ними простирались зеленые рощицы и сады, похожие на осколки розового коралла.

— Эти большие белые дома — явно общественные здания, — заявил Терри. — Никакая это не туземная страна, друг мой. Но без мужчин? Ребята, нам следует двигаться вперед с величайшей осторожностью.

Город выглядел странно и по мере приближения восхищал нас все сильнее.

— Больше похоже на выставку…

— Слишком красиво, чтобы сказать наверняка…

— Много дворцов, но где же дома?

— А, вон там чуть поменьше, но…

Городок и вправду разительно отличался от всего, что нам доводилось видеть раньше.

— Никакой грязи, — неожиданно произнес Джефф. — Никакого дыма, — чуть позже добавил он.

— Никакого шума, — продолжил я, но Терри меня осадил: — Это потому, что они поджидают нас. Надо быть еще осторожнее.

Однако ничто не смогло бы заставить его остановиться, так что мы зашагали дальше.

Всюду царили красота, порядок, идеальная чистота и приятное ощущение домашнего уюта. По мере приближения к центру города дома стояли плотнее, почти переходя друг в друга, затем сменялись просторными дворцами, окруженными парками или широкими площадями, иногда напоминая утопающий в зелени университетский городок.

И тут, завернув за угол, мы оказались на большой мощеной площади и увидели перед собой группу женщин, стоящих почти плечом к плечу в строгом порядке и явно нас поджидающих.

Мы на мгновение остановились и оглянулись. Позади улицу перекрывала другая группа, сомкнув ряды и приближаясь к нам мерным шагом. Мы двинулись вперед — похоже, больше было некуда, — и вскоре нас окружила плотная толпа женщин, только вот…

Они были не молодые. Но и не старые. Они не были красивы в смысле «по-женски», они ни в коей мере не были ужасны. Однако, когда я вглядывался в их лица — спокойные, серьезные, умные, совершенно бесстрашные, уверенные в себе и решительные, — то испытывал забавнейшее ощущение, что-то из детства, которое я отыскивал в глубинах памяти, пока, наконец, не нашел. Это было чувство безнадежной вины, которое часто охватывало меня на пороге отрочества, когда никакие усилия слабых ног не могли исправить того факта, что я опоздал в школу.

Джефф переживал нечто подобное — это читалось у него на лице. Мы чувствовали себя мальчишками, пойманными за шалостями в доме богатой дамы. Но Терри занимали совсем другие мысли. Я заметил, как его глаза шныряют из стороны в сторону, оценивая количество, расстояния и прикидывая шансы на побег. Он внимательно осмотрел сомкнутые вокруг нас ряды, далеко тянувшиеся во все стороны, и тихонько пробормотал мне на ухо:

— Им всем за сорок, чтоб мне провалиться.

И все же перед нами были нестарые женщины. Каждая из них могла похвастаться отменным здоровьем, они стояли прямо, спокойно и уверенно, чуть расставив ноги, как боксеры. Оружия у них не было, а вот у нас было, но стрелять совсем не хотелось.

— Это как по теткам моим палить, — снова пробормотал Терри. — А что же им все-таки от нас нужно? Похоже, настроены они серьезно.

Однако несмотря на всю серьезность ситуации, он решил прибегнуть к своей любимой тактике. Терри был теоретически подкован.

Он шагнул вперед, улыбнулся широкой обворожительной улыбкой и отвесил низкий поклон стоящим перед нами женщинам. Затем он вытащил очередное подношение, широкий мягкий шарф-паутинку, богато раскрашенный и с узором, прелестную вещицу даже на мой вкус, и с глубоким поклоном протянул ее высокой неулыбчивой женщине, которая, похоже, была там главной. Она приняла подарок с изящным благодарным поклоном и передала его стоящим позади нее. Терри повторил попытку, на этот раз преподнеся браслет с камнями горного хрусталя, сверкающее украшение, которое понравилось бы любой женщине на земле.

Он произнес короткую речь, в которой представил нас с Джеффом как партнеров в своем предприятии, и с глубоким поклоном протянул подарок.

Его подношение снова приняли и, как и раньше, убрали с глаз долой.

— Были бы они чуть помоложе, — пробормотал сквозь зубы Терри. — Что, черт возьми, нужно говорить сборищу старых вояк вроде этого?

Во всех наших спорах и размышлениях мы всегда подсознательно полагали, что женщины при всех прочих условиях должны быть молодыми. Большинство мужчин, как мне кажется, так и думают.

Теоретически «женщина» молода и, как мы уверены, красива. С возрастом они сходят со сцены и в большинстве случаев переходят в «частное пользование» или же вовсе «исчезают из оборота». Но эти достопочтенные дамы еще очень даже держали сцену, хотя любая из них вполне могла быть бабушкой.

Мы выискивали в их глазах нервозность — ее не было.

Мы выискивали там что-то вроде страха — и не находили.

Выискивали тревогу, любопытство, взволнованность — а видели лишь то, что могло представлять собой надзорный комитет из женщин-врачей, обладающих ледяным спокойствием и явно намеревающихся устроить нам нагоняй за то, что мы туда явились.

И вот шестеро из них шагнули вперед, обступив каждого из нас с двух сторон, и знаками велели следовать за ними. Мы сочли за лучшее подчиниться, по крайней мере поначалу, и зашагали вперед, едва не стиснутые между ними, а остальные плотными рядами обступили нас спереди, сзади и по бокам.

Перед нами предстало большое здание, тяжеловесное, с толстыми стенами, серого камня, не такое, как остальные, и по виду старое.

— Так не пойдет! — быстро бросил нам Терри. — Ребята, нам нельзя позволить им затащить нас внутрь. А ну-ка, вместе…

Мы резко остановились. Начали объяснять им, показывая руками на лес, что мы туда вернемся, и сейчас же.

Теперь, зная все, я со смехом думаю о нас, трех мальчишках, дерзких и отважных, без какой-либо охраны или защиты сунувшихся в неизвестную страну. Похоже, мы считали, что если там окажутся мужчины, то мы сможем с ними сразиться, а если только женщины — то вообще никаких препятствий не возникнет.

Джефф с его старомодными романтическими представлениями о женщинах как о слабых существах, требующих внимания и покровительства. Терри с его ясно подтвержденными практикой теориями, что женщины делятся на два типа: которых он желал и которых не желал; в его представлении «желанных» и «нежеланных». Последних можно было не принимать в расчет — о них он никогда и не думал.

И вот они оказались рядом в большом количестве, явно равнодушные ко всем его мыслям, явно преследующие в отношении него определенную цель и явно способные силой ее добиться.

Тут все мы крепко задумались. Казалось неразумным отказываться идти с ними, даже если бы мы и могли так поступить. Наш единственный шанс был в дружелюбии и цивилизованном подходе с обеих сторон.

Но как только мы попадем в здание, неизвестно, что с нами сделают эти решительные дамы. Мы никак не могли представить себе даже мирное удержание, а если назвать это заточением, то картина складывалась еще более безрадостная.

Так что мы упрямо продолжали стоять, пытаясь ясно дать им понять, что предпочитаем открытое место. Одна женщина подошла к нам с рисунком нашего аэроплана и с помощью знаков спросила, не мы ли те гости с неба, которых они видели.

В этом мы признались.

Потом она снова указала на рисунок, а затем стала поводить рукой в разных направлениях. Но мы сделали вид, что не знаем, где биплан. По правде сказать, мы действительно не очень себе это представляли и весьма невнятно указывали его местоположение.

Нам снова велели двигаться вперед, проложив к двери плотный «живой коридор», так что перед нами лежал лишь один путь. Вокруг и сзади стояла толпа, ничего не оставалось делать, кроме как идти — или пробиваться силой.

Мы посовещались.

— В жизни никогда не дрался с женщинами, — сказал совсем сбитый с толку Терри, — но внутрь я не пойду. Не позволю, чтобы меня завели, как скота, в загон.

— Конечно, драться нельзя, — поддержал его Джефф. — Они же женщины, несмотря на невзрачную одежду. И даже симпатичные. Добрые, милые лица. Думаю, придется войти внутрь.

— Если войдем, то можем и не выйти, — возразил я им. — Милые лица, да. Но вот насчет доброты я не уверен. Сами поглядите!

Женщины стояли непринужденно и ждали, пока мы поговорим, но не спускали с нас бдительных взглядов.

Их поведение не напоминало строгую солдатскую дисциплину, в нем не ощущалось ни тени принуждения. Предложенный Терри термин «надзорный комитет» был очень описательным. Выглядели они как солидные бюргеры, торопливо собравшиеся по общей необходимости или ввиду опасности, всеми двигало одно и то же чувство и одна и та же цель.

Никогда и нигде раньше я не видел женщин с таким поведением. Торговки рыбой и им подобные могли выглядеть такими же сильными, но грубыми и нахрапистыми. Эти дамы были спортивными, подтянутыми и уверенными в своей силе. Университетские преподавательницы, учительницы, писательницы — многие выказывали похожий интеллект, но вкупе с напряженным и нервным взглядом, а эти были очень спокойны, несмотря на высокое умственное развитие.

Мы внимательно в них вгляделись и поняли, что настал критический момент.

Их предводительница произнесла какую-то команду и жестом велела идти, толпа обступила нас еще плотнее.

— Надо быстро что-то решать, — сказал Терри.

— Я за то, чтобы войти, — заявил Джефф. Но нас было двое против одного, и он охотно подчинился. Мы сделали еще одну попытку освободиться, упорную, но не настойчивую. Тщетно.

— А теперь бегом, ребята! — вскричал Терри. — Если не прорвемся, буду стрелять в воздух.

И тут мы оказались в положении суфражистки, пытающейся проникнуть к Парламенту сквозь тройной кордон лондонской полиции.

Крепость и массивность этих женщин просто поражала. Терри сразу понял, что рваться бесполезно, на мгновение высвободился, выхватил револьвер и выстрелил вверх. Когда ему вцепились в руку, он выстрелил еще… Раздался крик…

Нас тотчас схватили каждого пять женщин: за руки, за ноги и за голову. Потом подняли, как детей, скрученных по рукам и ногам, и потащили вперед. Мы изо всех сил боролись, но безрезультатно.

Нас втащили внутрь с мужским упорством и с женской лаской, несмотря на все сопротивление.

Вот так мы оказались в большом высоком зале, сером и пустом, нас поставили перед величественной седовласой женщиной, которая, похоже, была здесь правительницей.

Потом женщины коротко переговорили между собой, и внезапно лицо каждого из нас накрыла сильная рука, прижимающая к носу и рту влажную ткань. Затем резкий запах и одуряющая слабость. Наркоз.

Глава 3

Необычное заточение

Я медленно выныривал из почти мертвого забытья, освежающего, как сон здорового ребенка.

Пробуждение напоминало подъем из глубины теплого моря все ближе и ближе к свету и свежему ветерку. Или же приход в сознание после сотрясения мозга. Меня однажды сбросила лошадь, когда я путешествовал по совершенно незнакомым горным массивам, и я ясно помню возвращение к жизни через поднимающиеся завесы беспамятства. Когда я сначала услышал неясные голоса окружавших меня людей, а потом увидел сверкающие вершины могучего горного хребта, то решил, что и это пройдет, и вскоре я вновь окажусь дома.

Именно так я и пробуждался: уходили прочь волны несвязных призрачных видений, воспоминания о доме, о корабле, о катере, аэроплане и лесе. Все они исчезали друг за другом, пока глаза мои не распахнулись, мысли не прояснились, и я не осознал, что же произошло.

Самым ярким ощущением было чувство полного физического комфорта.

Я лежал на великолепной кровати: длинной, широкой и гладкой, в меру мягкой и ровной. С прекрасным бельем, укрытый теплым мягким одеялом, сверху которого лежало радующее глаз покрывало. Простыня свисала на тридцать с лишним сантиметров, однако я мог свободно вытянуть тепло укрытые ноги до края кровати.

Чувствовал я себя легким, как перышко. Какое-то время я свыкался с ощущением рук и ног, пока жизнь втекала в конечности из пробуждающегося мозга.

Я находился в большом помещении, просторном и с высоким потолком, со множеством изящных сводчатых окон, через ставни которых пробивался мягкий зеленоватый свет. В этой прекрасной комнате, пропорционально построенной, окрашенной в мягкие цвета и дышащей изысканной простотой, чувствовался аромат цветущих садов.

Я лежал совершенно неподвижно, абсолютно всем довольный, в полном сознании, но все же не до конца представлял, что произошло, пока не услышал голос Терри.

— Вот это да! — произнес он.

Я повернул голову. В помещении стояли три кровати, и еще оставалось очень много места.

Терри сидел, оглядываясь по сторонам, как всегда начеку. От его слов, пусть и негромких, проснулся Джефф. Мы все сели на постелях.

Терри опустил ноги на пол, встал и с силой потянулся. На нем была длинная ночная рубашка, некое одеяние без швов, безусловно, удобное. Мы все обнаружили, что одеты так же. Рядом с каждой кроватью стояли туфли, тоже очень удобные и приятные на вид, но никоим образом не наши.

Мы стали искать свою одежду. Ее нигде не оказалось, так же, как и разнообразного содержимого наших карманов.

Дверь была чуточку приоткрыта. Она вела в очень удобную ванную, где в изобилии нашлись полотенца, мыло, зеркала и прочие принадлежности. Там же лежали наши зубные щетки, блокноты и, слава богу, часы. Но одежды не было.

Затем мы тщательно обследовали большую комнату и обнаружили просторный платяной шкаф с большим количеством одежды, но не нашей.

— Созываем военный совет! — приказным тоном произнес Терри. — Пошли к кроватям, они вполне подойдут. А теперь, мой многоученый друг, давай-ка беспристрастно оценим ситуацию.

Терри обращался ко мне, но Джефф, казалось, принял его слова на свой счет.

— Они не сделали нам ничего плохого! — сказал он. — Они могли нас убить… или… как-то еще расправиться… А я в жизни не чувствовал себя лучше.

— Это доказывает, что тут только женщины, — добавил я. — Причем очень цивилизованные. Знаешь, ты ведь в сумятице ударил одну из них, я слышал, как она вскрикнула, а мы все яростно брыкались.

Терри широко улыбался.

— Значит, вы понимаете, что они с нами сделали? — весело спросил он. — Они изъяли у нас все, что было, и всю одежду — до последней нитки. Нас раздели, помыли и уложили спать, как годовалых детей. И это дело рук высокоцивилизованных дам.

Джефф залился краской. Он обладал поэтическим воображением. У Терри тоже доставало воображения, но иного рода. И у меня тоже. Я всегда льстил себе, что обладаю научным складом ума, что, кстати, считал самым важным своим достоинством. Лично мне кажется, что каждый имеет право на некую долю эгоизма, если тот основан на фактах и держится при себе.

— Дергаться бесполезно, ребята, — сказал я. — Мы у них в руках, и они, очевидно, совершенно безвредны. Остается, как и прочим захваченным героям, разработать план побега. А пока придется надеть эту одежду — выбора у нас нет.

Одежда была простой до крайности и чрезвычайно удобной, хотя все мы, конечно, чувствовали себя статистами в театре. В шкафу висело цельнокроеное нательное белье из хлопчатобумажной ткани, тонкое и мягкое, закрывающее колени и плечи, похожее на мужскую пижаму, и нечто вроде доходящих до колен гольфов с эластичным фиксатором, перехватывавшим нижний край одеяния.

Затем следовали более плотные нательные комбинезоны. В шкафу их оказалось много — различных по плотности и прочности материала. Очевидно, они бы нам подошли при отсутствии иного. Дальше шли туники до колен и длиннополые халаты. Нечего и говорить, что мы выбрали туники.

Мы с удовольствием помылись и оделись.

— Очень даже неплохо, — произнес Терри, обозревая себя в длинном зеркале. Волосы у него немного отросли после последней стрижки, а имеющиеся в шкафу головные уборы очень напоминали шляпы принцев из сказок, только без перьев.

Наши наряды походили на то, в чем были остальные женщины, хотя некоторые из них, работающие в поле, как мы видели в бинокли во время первого облета, носили только первые два предмета.

Я расправил плечи и вытянул руки, заметив:

— Одежда у них очень практичная, смею вам доложить.

С чем все мы согласились.

— Итак, — провозгласил Терри. — Мы хорошо выспались, искупались, мы одеты и в здравом уме, хотя и чувствуем себя бесполыми существами. Как вы думаете, эти высокоцивилизованные дамы нас завтраком накормят?

— Конечно, да, — с уверенностью ответил Джефф. — Если бы они хотели нас убить, то давно бы это сделали. Думаю, к нам отнесутся как к гостям.

— Думаю, провозгласят освободителями, — заметил Терри.

— Станут изучать, как диковины, — ответил я им. — В любом случае нам нужно поесть. Так что на вылазку.

Вылазка оказалась трудной.

Ванная смыкалась только с нашей комнатой, и оставался всего один выход: большая массивная дверь, которая была заперта.

Мы прислушались.

— За дверью кто-то есть. Давайте постучим, — предложил Джефф.

Что мы и сделали, после чего дверь сразу открылась.

За ней оказалась еще одна большая комната. В дальнем ее конце стоял огромный стол, вдоль стен располагались длинные скамьи, диванчики, столы поменьше и стулья. Все они были добротно сделанные, простые по виду, очень удобные и к тому же красивые.

В комнате находились женщины, их было восемнадцать, и некоторых из них мы хорошо запомнили.

Терри разочарованно вздохнул. Я услышал, как он шепнул Джеффу:

— Старые вояки!

Однако Джефф выступил вперед и поклонился настолько изящно, насколько смог. Мы последовали его примеру, на что рослые женщины вежливо нас поприветствовали.

Нам не нужно было жалобно показывать знаками, что мы голодны. На маленьких столах уже стояла еда, и нас степенно пригласили сесть. Столы были накрыты на двоих, каждый из нас уселся напротив хозяйки, а рядом со столом стояли пять крепко сбитых стражниц, незаметно наблюдающих за нами. У нас оказалась масса времени, чтобы устать от этих опекуний!

Завтрак был не обильным, но достаточным по количеству пищи и превосходным по ее качеству. Все мы успели много попутешествовать, чтобы не противиться новшествам, и нам очень понравилась трапеза, состоящая из незнакомых, но вкусных фруктов, большого количества ароматных орехов и небольших пирожных. Запивали мы все это водой и очень приятным горячим напитком, похожим на какао.

И вот там, волей-неволей, прежде чем мы успели насытиться, началось наше обучение.

Рядом с каждой тарелкой лежала небольшая книга, настоящая, сделанная типографским способом, хоть и отличающаяся от наших бумагой, переплетом и, конечно же, шрифтом. Мы с интересом рассматривали их.

— Великий акустик Совёр[1]! — пробормотал Терри. — Нам надо учить их язык!

Нам и вправду предстояло учить их язык, но не только, еще и обучать их нашему. Там же лежали книги с чистыми листами, аккуратно разграфленными на колонки, которые явно приготовили заранее, и в них, как только мы заучивали и записывали названия предметов, нам велели рядом записывать те же названия на нашем языке.

Книга, по которой нам надо было учиться, явно была школьным учебником, по которому дети учатся читать. Из этого и из своих частых разговоров касательно методики мы заключили, что у наших хозяек нет ни опыта преподавания их языка иностранцам, ни изучения чужих языков.

С другой стороны, недостаток опыта они с лихвой компенсировали подходом. Нас постоянно поражала их предупредительность и очень быстрое понимание возникающих у нас трудностей.

Разумеется, мы охотно шли им навстречу. Целиком в наших интересах было начать понимать их речь и говорить с ними, а что до необходимости учить их — зачем это нам? Чуть позже мы попытались открыто воспротивиться, но лишь однажды.

Завтраком мы остались довольны, и каждый из нас незаметно изучал своих наставниц. Джефф — с явным восхищением, Терри — внимательно, с видом знатока, словно укротитель львов или заклинатель змей. А я — с огромным интересом.

Было совершенно ясно, что задача стоящих вокруг нас стражниц — пресекать любое неповиновение с нашей стороны. Оружия у нас не было, а если бы мы попытались сопротивляться, скажем, при помощи стульев, то пятерых на одного было слишком много, пусть даже женщин, в чем мы ранее убедились на свою беду. Было неприятно, что они все время находились рядом, но мы скоро привыкли.

— Это куда лучше, чем носить смирительную рубашку, — философски рассуждал Джефф, когда мы остались одни. — Нам предоставили приличное пространство без особых шансов на побег и личную свободу — тщательно контролируемую. Все же лучше, чем если бы мы оказались в краю мужчин.

— В краю мужчин! Ты и вправду веришь, что здесь нет мужчин, наивный дурачок? Разве ты не понимаешь, что они должны здесь быть? — спросил Терри.

— Д-да, — согласился Джефф, — конечно… но все же…

— Все же — что?! Давай, неисправимый романтик, говори, что у тебя на уме?

— У них может присутствовать особая область деятельности, о которой мы не слышали, — предположил я. — Мужчины могут жить в изолированных городах, каким-то образом подчиненные и лишенные права голоса. Но они наверняка есть.

— Твое последнее предположение звучит очень мило, Ван, — возразил Терри. — Прямо как с нами: подчинили и лишили права голоса. Меня от этого в дрожь бросает.

— Ну, подумай сам, как тебе захочется. В самый первый день мы видели массу детей, видели тех девушек…

— Настоящих девушек! — согласился Терри, облегченно вздохнув. — Хорошо, что напомнил. Заявляю: если бы я думал, что в этой стране нет никого, кроме тех гренадерш, я бы выбросился из окна.

— Кстати, об окнах. Давайте-ка осмотрим наши, — предложил я.

Мы выглянули из всех окон. Ставни открывались достаточно легко, решеток не было, однако это не очень утешало.

Мы находились не в городе с розовыми домами, куда так опрометчиво зашли днем раньше. Комната наша располагалась высоко в выступающем крыле похожего на замок здания, построенного на крутом утесе. Прямо под нами виднелись благоухающие фруктовые сады, но огораживающая их высокая стена тянулась вдоль края утеса, который отвесно обрывался вниз. Как высоко — мы не видели. Отдаленные звуки журчащей воды говорили, что у его подножия течет река.

Нам открывался вид на восток, запад и юг. К юго-востоку простирались обширные поля и луга, ярко освещенные утренним солнцем, но по обе стороны от них и за ними возвышались горы.

— Наше здание — настоящая крепость, и построили его не женщины, это я вам говорю, — заявил Терри. Мы согласно кивнули. — Оно стоит прямо посреди гор, и нас наверняка сюда долго везли.

— И привезли довольно быстро, — добавил я.

— В первый день мы видели высокоскоростные повозки, — напомнил Джефф. — Если в них есть двигатели, значит, здешние обитатели цивилизованные.

— Цивилизованные они или нет, наша задача — выбраться отсюда. Не предлагаю связать канат из простыней, пока не буду уверен, что лучше способа нет.

С этим мы согласились и вернулись к разговору о женщинах. Джефф задумчиво продолжал:

— Все равно, — настаивал он, — есть во всем этом что-то забавное. Дело не в том, что мы не видим мужчин, а в том, что не наблюдаем следов их присутствия. И… реакция женщин совсем не из тех, какие мне доводилось встречать.

— Джефф, в твоих словах что-то есть, — согласился я. — Тут совсем другая… атмосфера.

— Они, похоже, не замечают, что мы — мужчины, — продолжил он. — И относятся к нам… ну… так же, как к своим соплеменницам. Словно то, что мы мужчины, — некое мелкое недоразумение.

Я кивнул. Я и сам это заметил. Но Терри грубо вмешался.

— Чушь собачья! — воскликнул он. — Это все из-за их преклонного возраста. Говорю же вам — они все бабушки. Или должны быть таковыми. В крайнем случае — двоюродные бабушки. Те девушки были действительно девушками, разве нет?

— Да… — по-прежнему неохотно согласился Джефф. — Но они не боялись… взлетели на дерево и спрятались, как школьники, пойманные за забором школы, а не как стеснительные девочки. И бегали они, как марафонцы — это уж ты признай, Терри, — добавил он.

Шли дни, и Терри становился все мрачнее. Похоже, заточение раздражало его куда больше, чем нас с Джеффом. Он надоедал нам разговорами об Алиме, о том, что он едва ее не схватил.

— Если бы у меня получилось, — довольно злобно твердил он, — у нас была бы заложница, и мы могли бы выдвинуть условия.

Но Джефф, как и я, поддерживал превосходные отношения со своей наставницей и даже с охранницами. Я с огромным интересом подмечал и изучал незаметные различия между ними и другими женщинами, а потом пытался их объяснить. У всех были короткие стрижки, иногда с кудряшками, иногда без. Все они выглядели здоровыми, чистыми и свежими.

— Будь у них волосы подлиннее, — сетовал Джефф, — они бы выглядели куда женственнее.

После того, как я привык, их стрижки даже начали мне нравиться. Трудно объяснить, почему нужно так восторгаться пышными волосами женщин и не восторгаться косицами китайцев. Разве только тем, что мы убеждены, что длинные волосы «приличествуют» женщинам. В то время как «гривы» есть и у жеребцов, и у кобыл, а у львов, буйволов и прочих — только у самцов. Но этот факт я упустил. Поначалу.

Время мы проводили довольно приятно. Нам разрешалось свободно гулять в саду под окнами. Сад был вытянутым, неправильной формы и примыкал к утесу. Стены были совершенно гладкими и высокими, переходящими в кладку самого здания. Когда я изучал огромные камни, во мне крепло убеждение, что здание это очень древнее. Возводили его, как постройки в Перу до-инковского периода: из огромных каменных блоков, плотно пригнанных друг к другу, как кусочки мозаики.

— Этот народ обладает давней историей, я уверен, — говорил я друзьям. — И когда-то они были воинами — иначе откуда крепость?

Как уже говорилось, в саду мы гуляли свободно, но не в одиночестве. Вокруг всегда сидели неуместно сильные женщины, и одна из них все время наблюдала за нами, даже если остальные читали, играли в игры или занимались рукоделием.

— Когда я вижу, как они вяжут, — произнес Терри, — почти могу назвать их женственными.

— Это ничего не доказывает, — тотчас же вступил Джефф. — Пастухи в Шотландии всегда что-то вяжут.

— Когда мы отсюда выберемся… — Терри потянулся и поглядел на далекие вершины гор. — Когда мы отсюда выберемся и доберемся туда, где живут настоящие женщины — матери, девушки…

— И что дальше? — довольно мрачно спросил я. — Откуда ты знаешь, что мы вообще отсюда выберемся?

Подобные мысли раздражали, в чем мы единодушно соглашались, а потом со всей серьезностью возвращались к занятиям.

— Если мы станем хорошо себя вести и хорошо учиться, — предположил я. — Если будем спокойными, учтивыми и вежливыми, то они не станут нас опасаться и, возможно, выпустят. К тому же, когда мы все-таки сбежим, нам чрезвычайно важно знать их язык.

Лично у меня их язык вызвал огромный интерес и, увидев, что у них есть книги, я с жадностью на них набросился, чтобы погрузиться в историю этого народа, если она у него есть.

На их языке было легко говорить, он отличался музыкальностью и ласкал слух, а легкость чтения и письма поражали. Грамота была полностью фонематической, структура — стройной и простой, как у эсперанто, однако лексика содержала отголоски древней и развитой цивилизации.

Учиться мы могли столько, сколько пожелаем, а для отдыха нам не только разрешали слоняться по саду, но и показали большой спортивный зал, расположенный на крыше и этажом ниже. Вот теперь мы по-настоящему зауважали наших высоких охранниц. Для упражнений переодеваться не требовалось, разве что снять верхнюю одежду. Нижнее одеяние настолько подходило для занятий спортом, насколько это нужно, и совершенно не стесняло движений. Должен признаться, что оно выглядело лучше, чем наша обычная одежда.

— Сорок, им всем за сорок, а некоторым и за пятьдесят — спорю. Только поглядите! — ворчал Терри, невольно восхищаясь ими.

Мы не увидели особой акробатики вроде той, которую могут выполнить только молодые, но касательно всестороннего развития система физического воспитания была поставлена образцово. Упражнения сопровождались музыкой, особенно спортивные танцы и иногда строгие в своей красоте групповые выступления.

На Джеффа они произвели огромное впечатление. Тогда мы не знали, сколь малую толику их физической культуры нам показывали, но на все было приятно смотреть и участвовать тоже.

Да-да, мы участвовали! Это было необязательно, но мы решили сделать приятное нашим хозяйкам.

Терри был из нас самым сильным, я — гибким, жилистым и обладал большой выносливостью, а Джефф был прекрасным бегуном и барьеристом. Однако доложу вам, что пожилые дамы нас обставляли. Они бегали, как олени, и не напоказ, а так, словно это для них естественно. Мы сразу вспомнили уносящихся прочь девушек в нашем первом ярком приключении и решили, что так оно и есть.

Они и прыгали, как олени, быстро складывая ноги, подтягивая их вверх с боковым наклоном тела. Я припомнил, как некоторые из нас брали препятствия «врастопырку», и попытался освоить этот прием. Однако сравняться с подобными мастерами было нелегко.

— Никогда не думал, что доживу до того, что мной станут командовать пожилые акробатки! — возмущался Терри.

Игры у них тоже были, много, но поначалу они показались нам неинтересными. Они походили на парное раскладывание пасьянсов — у кого раньше сойдется, на соревнование или на состязательный экзамен, а не на игру с элементом азарта.

Я немного над этим поразмыслил и сказал Терри, что это доказывает отсутствие среди них мужчин.

— У них нет мужских игр, — заявил я.

— Их игры интересные, мне нравятся, — возразил Джефф. — К тому же я уверен, что все они образовательные.

— В печенках у меня сидит это их образование! — взвился Терри. — Подумать только — в нашем возрасте, и ходить в женскую школу. Хочу выбраться отсюда.

Но выбраться мы не могли, и обучение наше шло быстро. Личные наставницы все выше поднимались в наших глазах. Они казались более утонченными, нежели охранницы, хотя все вели себя дружелюбно и непринужденно. Мою звали Сомель, Джеффа учила Зава, а Терри — Моадин. Мы пытались найти закономерность в их именах и в именах охранниц, но безрезультатно.

— Имена достаточно благозвучные, по большей части короткие, но в них нет схожести окончаний, как нет и двух полностью одинаковых имен. Однако знакомство наше с ними оставалось пока очень поверхностным.

Мы много о чем хотели их расспросить, как только более-менее освоим язык. Лучшего обучения я не встречал. С утра до вечера рядом всегда находилась Сомель, кроме интервала с двух до четырех часов, неизменно улыбчивая и добродушная, что мне нравилось все больше. Джефф говорил, что мисс Зава — так он ее называл, хотя обращений здесь явно не существовало — сущая прелесть, что она напоминает ему тетю Эстер. Однако Терри не поддавался обаянию и подшучивал над своей наставницей, когда мы оставались одни.

— Надоело! — возмущался он. — Надоело мне все это! Держат нас взаперти, беспомощных, как трехлетних сирот, и учат тому, что они считают нужным, нравится нам это или нет. Причем с бесцеремонностью старых дев!

Тем не менее наше образование продолжалось. Наставницы принесли великолепно выполненный объемный макет-карту своей страны и пополнили наши знания в географии, но когда мы спросили об окружавших их краях, нам в ответ с улыбкой покачали головами.

Нам показывали картины, не только гравюры в книгах, но и цветные изображения растений, деревьев, цветов и птиц. Демонстрировали инструменты и множество всяких приспособлений — недостатка в учебных материалах мы не испытывали.

По мере нашего продвижения нам приносили все больше и больше книг…

Если бы не Терри, мы вполне довольствовались бы своим положением, но по мере того, как недели складывались в месяцы, он все больше раздражался.

— Не реви ты, как медведь-шатун! — однажды взмолился я. — Все идет прекрасно. С каждым днем мы понимаем их все больше, и очень скоро сможем мотивированно попросить, чтобы нам разрешили уехать…

— Разрешили уехать! — взорвался он. — Разрешили, как оставленным после уроков школьникам. Я хочу выбраться отсюда и выберусь. Хочу найти здесь мужчин и сразиться с ними! Или девушек…

— Похоже, девушки интересуют тебя больше всего, — заметил Джефф. — И чем ты будешь сражаться, кулаками?

— Да! Палками, камнями… Просто сражаться! — Терри принял стойку и легонько ударил Джеффа в челюсть. — Вот так, например, — продемонстрировал он. — В любом случае, — продолжал он, — мы могли бы добраться до биплана и исчезнуть отсюда.

— Если он еще там, — осторожно заметил я.

— Ой, не каркай, Ван! Если его там нет, мы уж как-нибудь сможем спуститься вниз… Думаю, катер все-таки на месте…

Спорить с Терри было трудно, настолько, что он наконец уговорил нас разработать план побега. Это нелегко, очень опасно, однако Терри заявил, что, если мы не согласимся, он сбежит один. Мы, конечно же, и подумать такого не могли.

Оказалось, что он довольно внимательно изучил окрестности. Глядя из дальнего окна, выходящего на возвышенность, мы весьма точно смогли определить протяженность стены и ее высоту. К тому же с крыши взгляду открывалось еще больше, а с одной точки даже можно было рассмотреть тропинку у стены.

— Загвоздка в трех вещах, — сказал Терри. — Веревки, проворство и скрытность.

— Это самое трудное, — согласился я, все еще надеясь отговорить его. — На нас всегда, кроме ночного времени, смотрит минимум пара глаз.

— Поэтому надо проделать все ночью, — ответил он. — Так легче.

— Не надо забывать, что если они нас поймают, то потом с нами могут обойтись не так великодушно.

— Это оправданный риск, на который нужно пойти. Я сбегу, пусть даже шею сломаю.

Отговаривать Терри было бесполезно.

С веревками оказалось непросто. Нужно было что-то достаточно прочное, чтобы выдержать вес человека, и достаточно длинное, чтобы спуститься в сад, а потом со стены. В спортивном зале висело много прочных канатов — здешние жительницы, похоже, обожали раскачиваться и лазать по ним, — но в зале мы никогда не оставались одни.

Придется нарезать веревки из постельного белья, половиков и одежды. Более того, этим заняться надо будет после того, как нас закроют на ночь, поскольку каждое утро комнату до блеска убирали две охранницы.

У нас не было ни ножниц, ни ножей, но Терри оказался изобретателен.

— У дамочек есть стекло и фарфор. Разобьем что-нибудь стеклянное из ванной — бери и режь. Голь на выдумки хитра, — промурлыкал он. — Когда вылезем из окна, встанем в пирамиду в три человеческих роста и обрежем веревку как можно выше, чтобы и на стену хватило. Я приметил место, откуда видно тропу под стеной, там есть большое дерево, лиана или что-то вроде, судя по листьям.

Риск казался сумасшедшим, но экспедицию возглавлял все-таки Терри, к тому же все мы устали от заточения.

Итак, мы дождались полнолуния, пораньше отправились спать и за пару часов кое-как смастерили веревки, способные выдержать вес человека.

Залезть подальше в шкаф, обернуть стеклянный предмет плотной тканью и бесшумно его разбить оказалось нетрудно. Битым стеклом резать можно, хоть и не так легко, как ножницами.

Яркий лунный свет струился в наши четыре окна — мы не решились надолго включать освещение, — пока мы быстро и напряженно трудились, прокладывая себе дорогу к погибели.

Занавески, половики, халаты, полотенца и постельное белье, даже обивка матрасов — мы шва на шве не оставили, как выразился Джефф.

Затем у дальнего окна, за которым наблюдали меньше, мы накрепко привязали конец веревки к прочной петле внутренней ставни и бросили свернутый канат вниз.

— Тут все довольно просто — я иду последним, чтобы обрезать веревку, — сказал Терри.

Я спустился первым и стоял, плотно прижавшись к стене. На плечи мне опустился Джефф, затем Терри, немного раскачивающийся, пока обрезал веревку у себя над головой. Потом я осторожно соскользнул вниз, за мной Джефф, и вот мы втроем уже стояли в саду, держа в руках длинную веревку.

— Прощай, бабуля, — еле слышно прошептал Терри, и мы тихонько поползли к стене, прячась за кустами и деревьями. Терри предусмотрительно пометил каждую опорную точку, слегка чиркнув камнем о камень, при ярком лунном свете мы смогли их разглядеть. Для привязки мы облюбовали раскидистый и высокий куст.

— Теперь выстраивайте пирамиду, я встану на вас и перелезу первым, — велел Терри. — Куст выдержит веревку, пока вы оба заберетесь на стену. Потом я спущусь. Если все нормально, вы меня увидите, или, скажем, я трижды дерну за веревку. Если встать там совершенно некуда, я залезу обратно. Думаю, они нас не прикончат.

На самом верху он осторожно и внимательно огляделся по сторонам, прошептал: «Порядок», и соскользнул вниз. Джефф полез на стену, за ним я, и с кромки мы с трепетом смотрели, как далеко внизу опускается фигура, раскачиваясь и перехватывая руками веревку, пока не спрыгнула в густую листву.

Затем веревка трижды дернулась, и мы с Джефффом, радуясь вновь обретенной свободе, успешно спустились вслед за нашим вожаком.

Глава 4

Наши похождения

Мы стояли на узком, неровном и круто обрывающемся утесе и наверняка и неминуемо свалились бы вниз, сломав шеи, если бы не лиана. Это было широко раскинувшееся растение с мясистыми листьями, немного напоминающее виноградовник.

— Сами видите, он не вертикальный, — воодушевленно и гордо сказал Терри. — Лиана эта никогда бы не выдержала наш полный вес, но если мы по очереди соскользнем вниз, держась за нее и упираясь ногами в склон, то благополучно доберемся до следующего утеса.

— Нам же не хочется залезать по веревке обратно, и здесь задерживаться нельзя, так что я согласен, — мрачно проговорил Джефф.

Терри «съехал» первым, сказав, что покажет, как христианин идет навстречу смерти. Нам везло. Мы надели самые плотные и прочные комбинезоны, сбросив туники, и вполне успешно одолели спуск, хотя я довольно сильно ударился в самом конце и удержался на втором утесе лишь благодаря силе тяжести. Дальше нам предстояло спускаться по своего рода «дымоходу» — длинной извилистой расселине. Основательно исцарапанные и набившие массу шишек, мы наконец достигли речушки.

Там было гораздо темнее, однако все мы понимали необходимость как можно дальше отойти от места побега, поэтому шли вброд, прыгали и карабкались вдоль каменистого русла в мерцающем лунном свете, держась тени листвы, пока разгорающийся день не заставил нас остановиться.

Мы нашли большое ореховое дерево, чьи большие сытные плоды с мягкой кожурой уже хорошо знали, и наполнили ими карманы.

Я не отметил, что одежда этих женщин содержала множество карманов самых различных размеров и форм. Они имелись на всех ее предметах, а комбинезоны были буквально усеяны ими. Так что мы набивали их орехами, пока не «раздулись», напоминая прусских гренадер на марше, напились воды и спрятались до темноты.

Место нам попалось не очень удобное, забраться туда было не так-то легко. Это была расщелина, тянущаяся вдоль крутого берега реки, сухая и надежно прикрытая листвой. После изматывающего трех- или четырехчасового марша и хорошего завтрака мы улеглись вповалку и спали, пока полуденное солнце не начало жечь наши лица.

Терри осторожно ткнул меня ногой.

— Как ты там, Ван? Живой?

— Очень даже живой, — ответил я.

Джефф тоже был полон сил.

Потянуться можно было вполне, а вот повернуться с трудом. Мы могли по очереди переворачиваться, укрываясь за листвой.

Пускаться в путь днем не было смысла. Страну мы особо не видели, но вполне понимали, что находимся на краю возделываемых земель и что по всей округе подняли тревогу.

Лежа на нагретом узком краю скалы, Терри посмеивался себе под нос. Он болтал о безалаберности наших охранниц и наставниц, отпуская в их адрес нелестные замечания.

Я напомнил ему, что нам еще шагать и шагать до места, где мы оставили аэроплан и что с большой вероятностью его может там не оказаться, но он лишь легонько пнул меня ногой и велел не каркать.

— Риск — благородное дело, — возразил он. — Я не говорил, что мы на пикник отправляемся. Но лично я сбежал бы в антарктические ледники, лишь бы не сидеть под замком.

Вскоре мы снова задремали.

Долгий отдых и всепроникающая сухая жара пошли нам на пользу, и в ту ночь мы покрыли значительное расстояние, держась краешка лесного пояса, который, как мы знали, окружает всю страну. Иногда мы приближались к краю внешнего хребта, внезапно обнаруживая перед собой зияющую пустоту.

— Эта страна вздымается вверх, как базальтовое плато, — заметил Джефф. — Веселый же нам предстоит спуск, если они забрали наш аэроплан!

За этим его предположением последовал шквал ругательств.

Замеченное нами в глубине полей выглядело достаточно мирно, но видели мы все при лунном свете. Днем мы носа не высовывали. Как говорил Терри, не хотелось убивать старушек, даже если бы мы и могли. Кроме того, обнаружив, они без труда бы нас одолели и принесли обратно. Так что оставалось только затаиться и незаметно ускользнуть, если получится.

Разговаривали мы немного. По ночам бежали марафоны с препятствиями, стараясь ни на минуту не останавливаться. Плыли, если вода оказывалась слишком глубокой, или же ее нельзя было обойти, но такое случилось лишь дважды. Днем спали беспробудным сном. Нам очень повезло, что мы могли жить на подножном корму. Даже на краю леса съедобных плодов всегда было вдоволь.

Однако Джефф разумно предположил, что именно это доказывает, что нужно соблюдать чрезвычайную осторожность, поскольку мы можем в любой момент натолкнуться на дюжих садовниц, лесничих или собирательниц орехов. Шли мы очень осторожно, будучи уверенными, что если на этот раз не вырвемся оттуда, нам вряд ли представится другая возможность. Наконец мы достигли места, откуда далеко внизу увидели широкую гладь тихого озера, с которого начали полет в эту страну.

— Приятно все это видеть! — воскликнул Терри, глядя вниз. — Значит так, если не сможем найти биплан, то будем знать, откуда начинать, чтобы как-то по-другому спуститься с этой скалы.

Скала в этом месте выглядела очень опасно. Она вздымалась настолько отвесно, что нам приходилось вытягивать голову, чтобы разглядеть ее основание, а земля внизу казалась погруженным в болото переплетением буйной растительности. Однако жизнью рисковать не пришлось, поскольку после скитаний среди камней и деревьев мы наконец оказались на ровной поляне, где приземлились. И там, сами не веря своему везению, обнаружили аэроплан.

— Вот черт, его еще и накрыли! Ты думаешь, у них достало для этого здравого смысла?! — вскричал Терри.

— Если хватило для этого, то хватит и на большее, — осторожно осадил его я. — Наверняка за аэропланом наблюдают.

В неясном лунном свете мы обследовали вокруг столько, сколько смогли. Лунный свет очень ненадежен и обманчив, но в лучах рассветного солнца мы разглядели знакомые очертания аэроплана, накрытого плотной тканью вроде парусины. Рядом не было ни малейших признаков наблюдения. Мы решили, что как только достаточно рассветет, быстро ринемся к биплану и возьмемся за работу.

— Мне неважно, взлетит наш старикан или нет, — заявил Терри. — Можно отогнать его к краю, залезть и спланировать — р-раз! — к нашему катеру. Глядите, вон он!

И правда — внизу виднелся наш катер, лежащий, как серый кокон, на ровной водной глади.

Тихо, но быстро мы бросились вперед и принялись отвязывать накрывавшую биплан ткань.

— Чтоб тебя! — дрожа от нетерпения, вскрикнул Терри. — Его зашили, как мешок! А у нас ни одного ножа!

И тут, пока мы тянули и старались порвать грубую прочную ткань, раздался звук, от которого Терри вскинул голову, как боевой конь — легко узнаваемое хихиканье. Тройное хихиканье.

Это были они — Селис, Алима и Элладор — выглядящие так же, как при первой нашей встрече. Они стояли чуть поодаль, любопытные и озорные, как школьницы.

— Осторожнее, Терри, осторожнее! — предупредил я. — Слишком все просто — возможно, тут ловушка.

— Давайте воззовем к их добрым сердцам, — предложил Джефф. — Думаю, они нам помогут. Может, у них есть ножи.

— В любом случае бросаться на них бесполезно. — Я продолжал удерживать Терри. — Мы же знаем, что они обставят нас в беге и в лазании по деревьям.

Он неохотно согласился, и после недолгих переговоров мы медленно двинулись к ним, выставив руки с поднятыми ладонями в знак добрых намерений.

Они стояли, пока мы не подошли довольно близко, после чего знаками показали, чтобы мы остановились. Для верности мы сделали еще пару шагов, и они тотчас отскочили. Так что мы замерли на почтительном расстоянии. Потом мы в меру своего знания их языка объяснили свое положение, рассказав, как нас заточили и как мы сбежали. Все это сопровождалось с нашей стороны непрерывной жестикуляцией, а с их — неподдельным интересом на лицах. Мы поведали, как шли по ночам и прятались днем, и тут Терри изобразил сильный голод.

Я знал, что он вряд ли его испытывал: мы находили массу съедобного и наедались досыта. Но на них это, похоже, произвело должное впечатление, и после легкого перешептывания они достали их карманов небольшие пакетики и с необыкновенной легкостью и точностью бросили их нам в руки.

Джефф был за это чрезвычайно благодарен, а Терри всячески выражал жестами свое восхищение, что заставило их по-мальчишески похвастаться своими умениями. Селис отбежала и соорудила нечто вроде скалы-горки, водрузив на три сведенных в пирамиду палочки большой орех, а Алима тем временем собирала камни.

Они знаками предложили нам покидать камни в пирамидку, что мы и сделали, но та стояла далеко. Лишь после нескольких неудачных попыток, вызвавших у проказливых созданий веселый смех, Джеффу удалось обрушить сооружение на землю. У меня на это ушло еще больше времени, а Терри, к своему сильному раздражению, занял третье место.

Затем Селис вновь собрала импровизированный треножник, оглянулась на нас, разбила сооружение и указала на него пальчиком, потрясая кудряшками.

— Нет, — произнесла она. — Плохо… Не так!

Потом она снова сложила пирамиду, увенчала ее крупным орехом и повернулась к подружкам. Шаловницы сели и принялись по очереди бросать камни, а одна стояла рядом и поправляла пирамидку. Они два раза из трех сбивали орех, не попадая при этом по палочкам. Девушки были очень довольны, мы тоже сделали вид, что нам это нравится, однако все было не так.

Эта игра нас сблизила, но я твердил Терри, что мы сильно пожалеем, если не взлетим, пока есть возможность, и мы начали просить ножи. Мы с легкостью изобразили, что собираемся сделать, и они с гордым видом достали из карманов нечто напоминающее складные ножи.

— Да-да! — с радостью затараторили мы. — Именно это! Пожалуйста…

Мы ведь успели достаточно освоить их язык. Мы выпрашивали у них ножи, но они их нам не давали. Если мы делали шаг вперед, они тотчас же отступали, готовые в любой момент убежать.

— Бесполезно, — сказал я. — Давайте-ка найдем острые камни или что-то вроде, надо снять этот чехол.

Мы поискали и нашли зазубренные камешки и стали разрубать ими ткань, но это походило на попытки разрезать парусину раковинами моллюска.

Терри колотил и подкапывал. Однако тихонько сказал нам, тяжело дыша:

— Ребята, мы в хорошей форме, давайте изо всех сил рванем и поймаем этих девчонок, это просто необходимо.

Они подошли довольно близко, чтобы понаблюдать за нашей работой, и мы ошарашили их внезапностью. К тому же, как сказал Терри, после недавних тренировок мы пришли в прекрасную форму, и на несколько мгновений девушки испугались, а мы почти торжествовали.

Но как только мы вытянули руки, расстояние между нами увеличилось, и они явно успели разогнаться. Затем, хоть мы и мчались изо всех сил и забежали гораздо дальше, чем следовало бы, они нас все время опережали.

Наконец мы остановились, задыхаясь и вняв моим настойчивым предупреждениям.

— Это же глупость совершеннейшая, — убеждал я друзей. — Они это нарочно делают. Живо обратно, или нам несдобровать.

Мы вернулись гораздо медленнее, чем бежали. На месте нас и вправду ждал пренеприятный сюрприз.

Когда мы дошли до укрытого чехлом аэроплана и вновь принялись разрывать ткань, вокруг нас словно из-под земли выросли крепкие фигуры со спокойными и решительными лицами.

— Господи! — простонал Терри. — Старые вояки! Без толку — их сорок к одному.

Сопротивляться было бесполезно. Женщины явно полагались на численное превосходство, не столько на силу и тренированность, сколько на единый порыв множества людей. Их лица совсем не выражали страха, и поскольку мы не имели оружия, а их насчитывалась по меньшей мере сотня, плотно нас обступившая, мы сдались столь достойно, сколь могли.

Разумеется, мы ждали наказания — более строгого заточения, возможно, одиночного заключения, — но ничего подобного не произошло. К нам отнеслись, как к школьникам-прогульщикам, словно женщины совершенно четко понимали наши причины прогулять.

Мы отправились обратно, на этот раз не под наркозом, несясь во вполне узнаваемых повозках с электрическими двигателями. Каждый из нас сидел в отдельном экипаже, стиснутый по бокам крепкими дамами, а еще три расположились спереди.

Вели себя они дружелюбно и говорили с нами в силу нашего ограниченного знания их языка. Хотя Терри был безумно обескуражен, и сначала все мы страшились жестокого обращения, лично я вскоре ощутил благостную уверенность и наслаждался поездкой.

Со мной сидели прежние сопровождающие, донельзя добродушные, которые, похоже, не испытывали ничего, кроме удовольствия от победы в пустяковой игре, хотя и это они вежливо скрывали.

Мне выпала хорошая возможность посмотреть страну, и чем больше я видел, тем сильнее она мне нравилась. Для подробного изучения мы ехали слишком быстро, но я успел по достоинству оценить великолепные дороги, чистые, как свежевымытый пол, тень во множестве стоящих вдоль них деревьев, раскинувшиеся за ними цветочные поля и очаровательные пейзажи, то и дело открывающиеся взору.

Мы проехали множество деревень и городов, и я вскоре убедился, что почти «парковая» красота первого увиденного нами города не является исключением. С борта аэроплана вид был замечательный, но ему не хватало детальности, и в тот день, когда нас схватили, мы увидели не очень много. Однако теперь мы двигались с небольшой скоростью километров сорок пять в час и покрыли довольно внушительное расстояние.

Мы остановились пообедать в большом городе, и тут, пока мы неспешно катили по улицам, нам удалось поближе разглядеть его жителей. Вдоль всего нашего пути они высыпали на нас посмотреть, а когда мы принялись за угощение в большом саду за стоявшими в тени столами, окруженными цветами, в нас впилось множество глаз. Везде — в полях, в деревнях, в городах — мы видели только женщин. Пожилых, молодых, в большинстве своем не выглядящих ни юными, ни старыми, но одних женщин. Совсем юных, которые, однако, попадались реже и вместе с детьми держались как бы особняком. Девушек и детей мы частенько замечали в местах, похожих на школы и игровые площадки, и, насколько мы могли судить, мальчиков среди них не было. Мы осторожно всматривались в лица. Все глядели на нас добродушно, приветливо и с неподдельным интересом. Никакой враждебности. Теперь мы довольно неплохо понимали их речь, и сказанное ими звучало достаточно благожелательно.

И вот к вечеру нас благополучно водворили в прежнюю комнату. Учиненного разгрома словно не бывало. Кровати оставались такими же ровными и удобными, как раньше, появилось новое белье и полотенца. Единственное, что сделали женщины — это стали по ночам освещать сад и поставили дополнительную охрану. Но на следующий день нас призвали к ответу. Три наставницы, не участвовавшие в нашей поимке, хорошо подготовились к приему и все нам объяснили.

Они прекрасно знали, что мы направимся к аэроплану, а также им было известно, что иного способа спуститься к озеру живыми не существует. Поэтому наше бегство никого не встревожило: местных жителей всего лишь призвали наблюдать за нашими передвижениями вдоль края лесного массива между двумя точками. Оказалось, что почти каждую ночь за нами следили женщины, прятавшиеся на деревьях вдоль устья реки или в скалах.

Терри выглядел ужасно раздосадованным, но мне все это представилось чрезвычайно забавным. Мы рисковали жизнью, прятались и крались, как разбойники, мокли и мерзли по ночам, мучились от жары днем — и все время эти достопочтенные дамы просто ждали, пока мы появимся.

Теперь они начали объяснять, тщательно подбирая слова, дабы мы все поняли. Оказалось, что мы считались гостями страны, как бы взятыми на общественное воспитание. Наша первая попытка совершить насильственные действия вызвала необходимость некоторое время подержать нас под охраной, но как только мы выучим язык и дадим слово не причинять никому вреда, нас провезут по всей стране.

Джефф с готовностью их в этом заверил. Конечно, за Терри он не мог говорить, однако ясно дал понять, что тот сгорает от стыда и вскоре исправится. Что же до языка — мы взялись за него с удвоенным рвением. Нам принесли огромное количество книг, и я принялся тщательно их изучать.

— Сплошная макулатура! — в очередной раз взорвался Терри, когда мы сидели у себя в комнате. — Разумеется, нужно начинать с рассказов для детей, но теперь мне хочется чего-нибудь поинтереснее.

— Без мужчин нельзя ожидать страстных любовных историй и захватывающих приключений, так ведь? — спросил я. Ничего так не раздражало Терри, как необходимость признать, что здесь нет представителей нашего пола. Что они никак не фигурируют ни в выданных нам книгах, ни на изображениях.

— Заткнись! — рявкнул он. — Что за чушь ты несешь! Вот спрошу-ка я их в лоб — теперь мы уже достаточно знаем.

По правде сказать, мы изо всех сил старались освоить язык, могли бегло читать и довольно легко обсуждать прочитанное.

В тот день мы все сидели на крыше — наша троица и наставницы за одним столом. Охранниц рядом не было. Некоторое время назад нам дали понять, что если мы дадим обещание не прибегать к насилию, нас избавят от постоянной «опеки», и мы с готовностью пообещали.

Так что мы непринужденно сидели за столом, все в одинаковой одежде. Волосы у нас отрасли почти так же, как у женщин, и выделялись мы только бородами. Мы хотели от них избавиться, но пока что нам не удавалось уговорить хозяек выдать нам режущие инструменты.

— Сударыни, — совершенно неожиданно начал Терри, — в вашей стране нет мужчин?

— Мужчин? — отозвалась Сомель. — Вроде вас?

— Да. — Терри показал на бороду и расправил широкие плечи. — Мужчин, настоящих мужчин.

— Нет, — тихо ответила она. — У нас в стране мужчин нет. И не было две тысячи лет.

Взгляд у нее был чистый и правдивый, она не стала преподносить поразившее нас утверждение как нечто ошеломляющее, а произнесла его очень буднично и обыденно.

— Но… люди… дети… — возразил Терри, нисколько ей не веря, однако не желая этого показывать.

— Ах, да, — улыбнулась она. — Неудивительно, что ты поражен. Мы матери, все мы, но отцов нет. Мы думали, вы давно об этом спросите, отчего же не спросили?

Смотрела она, как всегда, приветливо, голос звучал непринужденно.

Терри объяснил, что мы еще недостаточно овладели языком, причем, по-моему, разъяснил довольно путано, но Джефф оказался откровеннее.

— Мы просим прощения, — произнес он, — но, признаться, нам в это трудно поверить. В остальном мире не существует такой… возможности.

— У вас нет форм жизни, у которых это возможно? — спросила Зава.

— Ну, есть, конечно, некоторые низшие формы.

— Насколько низшие… или, возможно, насколько высшие?

— Есть довольно развитые виды насекомых, которым это присуще. Мы называем это партеногенезом, означающим девственное размножение.

— О размножении мы, разумеется, знаем, но что такое девственное?

Терри стушевался, но Джефф ответил на вопрос совершенно спокойно.

— Что касается спаривающихся животных, термин «девственный» применяется к еще не спаривавшейся самке.

— А, понимаю. А к самцу он тоже применим? Или в отношении его есть различия?

Джефф ответил торопливо и невнятно, сказав, что этот термин тоже применим, но используется редко.

— Разве? — удивилась она. — Но ведь нельзя спариваться без пары. И разве до спаривания они оба не… девственны? И скажи, есть ли у вас формы жизни, где рождение происходит только от отцов?

— Мне они не известны, — ответил Джефф, а я совершенно серьезно спросил:

— Вы хотите убедить нас, что две тысячи лет здесь живут только женщины и рождаются только девочки?

— Именно так, — ответила Зава, уверенно кивая головой. — Конечно, мы знаем, что у других животных это не так, что там есть и отцы, и матери. Нам известно, что вы — отцы, что вы из народа, где присутствуют и те, и другие. Понимаете, мы ждали, пока вы сможете свободно с нами разговаривать и расскажете о своей стране и об остальном мире. Вы так много знаете, а нам известна лишь своя земля.

В течение наших прошлых занятий мы всячески пытались рассказать им об огромном внешнем мире, нарисовать наброски, карты, даже на примере круглого плода изобразить земной шар, показать размеры других стран и отношения между ними, рассказать, какое там население. Все это было разрозненно и туманно, но они поняли.

Признаюсь, мне далеко не в полной мере удается передать впечатления от тех женщин. Они не невежественны и наделены житейской мудростью — это мы понимали все отчетливее. Что же до ясности мышления, способности схватывать и анализировать — тут они намного обогнали нас, но они многого не знали.

Нрав их отличался уравновешенностью, неисчерпаемым терпением и доброжелательностью, но наибольшее впечатление производило полное отсутствие раздражительности. Пока мы изучили только их небольшую группу, но вскоре я обнаружил, что это общая черта.

Понемногу мы стали понимать, что находимся среди друзей, к тому же очень способных, тем не менее о развитии тех женщин в целом у нас тогда четкого мнения не сложилось.

— Мы хотим, чтобы вы научили нас всему, чему сможете, — продолжала Сомель, сложив на столе крепкие, но изящные руки и благожелательно глядя нам в глаза. — И хотим научить вас тому, что у нас есть нового и полезного. Можете себе представить, какая нам выпала прекрасная возможность — спустя две тысячи лет здесь появились мужчины. И нам бы хотелось узнать о ваших женщинах.

От ее слов о нашей значимости Терри сразу загордился. Это я понял по тому, как он резко поднял голову. Но когда она упомянула наших женщин, у меня возникло странное непередаваемое чувство, которого я раньше никогда не испытывал при слове «женщины».

— Вы можете нам рассказать, как все вышло? — настойчиво продолжал Джефф. — Ты сказала «две тысячи лет». А до того мужчины здесь были?

— Да, — ответила Зава.

Наставницы ненадолго умолкли.

— Вам нужно прочитать нашу полную историю. Не пугайтесь — она изложена ясно и кратко. У нас ушло много времени на то, чтобы научиться писать историю должным образом. О, как бы мне хотелось прочесть вашу!

Она сверкнула глазами, переводя взгляд с одного на другого.

— Это было бы чудесно, разве нет? Сравнить двухтысячелетние истории и увидеть различия между нами, только матерями, и вами, матерями и отцами. Конечно же, по птицам мы знаем, что отец так же важен, как и мать — почти так же. Но вот среди насекомых его значимость не столь велика, а иногда и совсем мала. А у вас это не так?

— Ну да, птицы и насекомые, — ответил Терри. — Но вот у животных… Разве у вас их нет?

— У нас есть кошки, — ответила она. — От кота немного пользы.

— Разве у вас нет скота… овец… лошадей? — Я схематично изобразил этих двух животных и показал ей рисунок.

— Вот эти были в стародавние времена, — ответила Сомель и уверенными штрихами изобразила овцу или ламу. — Вот эти. — Две-три породы собак. — И вот это. — Она указала на мое комичное, но узнаваемое изображение лошади.

— И что с ними стало? — поинтересовался Джефф.

— Они нам больше не нужны. Занимают слишком много места. Вся земля необходима, чтобы прокормить людей. А страна у нас маленькая, сами знаете.

— А как же вы без молока обходитесь? — недоверчиво спросил Терри.

— Без молока? Молока у нас в достатке — нашего собственного.

— Но… но… я в смысле для готовки… для взрослых? — Терри стушевался, а наставницы удивились и немного нахмурились.

На выручку Терри пришел Джефф.

— Мы держим скот ради молока и мяса, — объяснил он. — Коровье молоко — насущный продукт питания… Существует огромная молочная промышленность… чтобы его обрабатывать и продавать.

Но удивление не проходило. Я показал на свое изображение коровы.

— Фермер доит корову, — начал я и быстро изобразил ведро, табуретку и жестами показал, как доят. — Потом его отправляют в город, там развозят молочники. У всех утром под дверью стоят бутылки.

— А у коров детенышей не бывает? — серьезным тоном спросила Сомель.

— А, да, конечно, телята они называются.

— И есть молоко для них и для тебя?

Понадобилось время, чтобы объяснить этим симпатичным женщинам процесс изъятия теленка у коровы, а у теленка — его естественной пищи. Затем разговор перешел в подробное описание производства и потребления мяса. Они нас выслушали, побледнели и попросили разрешения удалиться.

Глава 5

Уникальная история

Бессмысленно пытаться вставлять в повествование описания приключений. Если читающим эти строки не интересны столь поразительные женщины и их история, то ничто иное не вызовет у них интереса.

Что же до нас — троих молодых людей в стране женщин, — то что мы могли сделать? Мы сбежали, как я уже описал, и нас спокойно вернули обратно, как сетовал Терри, даже не доставив удовольствия кому-нибудь врезать.

Приключений не было, поскольку некому и нечему было противостоять. Дикие животные в том краю отсутствовали, а водились лишь прирученные и в малом количестве. Я подробнее напишу о самых распространенных домашних животных в тех краях. Конечно же, о кошках. Но каких кошках!

Как вы думаете, что эти селекционеры проделали с ними? В результате очень долгой и тщательной селекции они вывели разновидность кошек, почти лишенных голоса! Это факт. Самое большее, на что способны бедные твари, — это иногда мявкнуть, когда им хотелось есть или гулять, и, разумеется, мурлыкать и урчать, возясь с котятами.

Более того, они перестали охотиться на птиц. Кошек тщательно выводили для уничтожения мышей, кротов и прочих вредителей, поедавших запасы пищи. Птиц же было много, и чувствовали они себя совершенно свободно.

Когда мы вели разговор о птицах, Терри спрашивал наставниц, используют ли те их перья для украшения шляп, и эти слова, похоже, очень их позабавили. Терри зарисовал несколько шляпок, которые носят наши женщины, с султанами и прочими декоративными принадлежностями. Наставницы тотчас же этим заинтересовались, как и всем, что касалось наших женщин.

Что же до них, то наставницы рассказали, что надевают шляпы лишь для защиты от солнца, когда работают — большие соломенные, похожие на те, что носят в Японии и Китае. В холодную погоду они носят чепцы или капюшоны.

— Но для украшения… Вам не кажется, что это будет импозантно? — не унимался Терри, изо всех сил стараясь покрасивее нарисовать женщину в шляпке с перьями.

Они никоим образом с этим не согласились, просто спросив, носят ли мужчины такие же шляпы. Мы торопливо заверили их, что нет, и нарисовали мужские головные уборы.

— И никто из мужчин не носит перья на шляпах?

— Только индейцы, — пояснил Джефф, — ну, дикари.

Для наглядности он зарисовал индейский боевой убор.

— И солдаты, — добавил я, изобразив кивер с султаном.

Они никогда не выражали своего страха, неприязни или сильного удивления, просто проявляли интерес. А сколько же они за нами записывали! Целые горы бумаги!

Однако вернемся к кошкам. Достижения в селекции произвели сильное впечатление, а когда о том же спросили нас (доложу вам, что они хорошенько вытягивали информацию), мы ответили, что селекция проводилась применительно к собакам, лошадям и прочему скоту, и что кошек специально не выводили, разве что для выставок.

Очень жаль, что я не могу передать, как же тихо, ровно, искусно и ненавязчиво они нас расспрашивали. Это было не просто любопытство — они проявляли его по отношению к нам не больше, чем мы к ним. Они стремились понять устройство нашей цивилизации и вопросами постепенно настраивали и направляли нас так, что приходилось признаваться в том, в чем не хотелось.

— А все выведенные вами породы собак полезны? — спросили нас.

— О, полезны! Ну, охотничьи, сторожевые, пастушьи собаки полезны… И, конечно, ездовые! Думаю, еще крысоловы, но мы не держим собак ради пользы. Мы говорим, что «собака — друг человека», и любим их.

Они это уяснили.

— В этом смысле мы любим кошек. Они, разумеется, наши друзья и помощники. Сами видите, какие они умные и привязчивые.

Это факт. Я, за редким исключением, никогда не видел таких кошек. Больших, симпатичных, с шелковистой шерсткой, дружелюбных со всеми и бесконечно привязанных к хозяевам.

— Вам, наверное, очень тяжело топить котят, — предположили мы.

Однако нам ответили:

— О нет! Видите ли, мы заботимся о них так же, как вы о своих ценных породах скота. Отцов по сравнению с матерями немного, всего несколько самых лучших на город. Они в полном довольстве живут в огражденных садиках и домиках вместе с друзьями. Но брачный сезон им устраивают только раз в год.

— Нелегко, наверное, жить котярам? — предположил Терри.

— Ой, нет, правда! Понимаете, мы много сотен лет выводили нужную породу кошек. Сами видите, они здоровы, добродушны и довольны жизнью. А как вы обращаетесь с собаками? Держите их парами, отделяете отцов или как?

Тут мы объяснили, что… Ну, что дело не совсем в отцах… Что никому не нужна… собака-мать. Что почти все наши собаки — самцы, что жить оставляют лишь малый процент самок.

Затем Зава, глядя на Терри с серьезной улыбкой, спросила его же словами:

— Нелегко жить котярам, верно? А им нравится… жить без пары? А собаки у вас так же поголовно здоровы и доброжелательны, как наши кошки?

Джефф рассмеялся, иронично поглядывая на Терри. Вообще-то, мы начали воспринимать Джеффа как некоего отступника: он очень часто все переворачивал и принимал точку зрения женщин. К тому же его медицинское образование влияло на его восприятие.

— Должен с сожалением признать, — ответил он, — что у нас из всех животных собака наиболее подвержена различным болезням, после человека. Что же до характера — всегда есть особи, кусающие людей, особенно детей.

Это прозвучало как чистой воды святотатство. Понимаете, дети являлись смыслом жизни и самого существования женщин. Все наши собеседницы сразу же выпрямились. Они по-прежнему вели себя спокойно и сдержанно, но в голосах их послышалось сильное изумление.

— Правильно ли мы понимаем, что вы держите животное — неспаренного самца, — которое кусает детей? И сколько же таких, скажите, пожалуйста?

— В большом городе — тысячи, — ответил Джефф. — А в сельской местности почти каждая семья держит собаку.

Тут вступил Терри.

— Нельзя думать, что все собаки опасны. Кого-нибудь укусит едва ли одна из ста. К тому же они лучшие друзья детей — мальчишки при малейшей возможности стремятся поиграть с собакой!

— А девочки? — спросила Сомель.

— О… девочки… ну, они их тоже любят, — сказал он, чуть понизив голос. Они всегда подмечали подобные мелочи, как мы убедились позднее.

Мало-помалу они вытянули из нас, что в городе друг человека на самом деле живет узником. Его выводят на коротенькую прогулку, посадив на поводок. Он подвержен не только множеству болезней, но и убийственному бешенству, отчего ради безопасности окружающих его приходилось умерщвлять. Джефф намеренно привел яркие примеры, вычитанные и из своего опыта, смертей от укусов бешеных собак.

Это не вызвало у них ни испуга, ни волнения. Эти женщины проявляли хладнокровие, как судьи. Но они записывали, и Моадин прочитала нам свои заметки.

— Скажите, пожалуйста, верно ли я понимаю факты, — начала она. — Это в вашей стране и в других тоже?

— Да, — признали мы, — в большинстве цивилизованных стран.

— В большинстве цивилизованных стран держат животных, которые больше не приносят пользы…

— Они охраняют, — возразил Терри. — Лают, если в дом пытаются проникнуть воры.

Она записала слово «воры» и продолжила:

— По причине любви, которую люди испытывают к этому животному.

Тут вмешалась Зава.

— Так сильно любят это животное мужчины или женщины?

— И те, и другие! — настаивал Терри.

— В равной мере? — поинтересовалась она.

Джефф сказал:

— Чушь, Терри… Ты же знаешь, что мужчины любят собак больше, чем женщины… Ну, в целом.

— Потому что его так сильно любят — особенно мужчины. Животное держат взаперти или на цепи.

— А почему? — вдруг спросила Зава. — Мы держим котов-отцов взаперти, потому что не хотим лишнего приплода, но не на цепи — они бегают по просторным огороженным площадкам.

— Если породистую собаку отвязать, то ее украдут, — ответил я. — Мы надеваем на собак ошейники с именами хозяев на случай, если они потеряются. К тому же они дерутся — породистую собаку может легко загрызть та, что больше по размеру.

— Понимаю, — сказала Зава. — При встрече они дерутся… И часто такое случается?

Мы признались, что часто.

— Их держат взаперти или на цепи. — Она снова умолкла, потом спросила: — А разве собака не любит побегать? Разве она создана не для этого?

Это мы тоже признали, а Джефф, опять же намеренно, просветил их еще больше.

— Мне подобное зрелище всегда представлялось жалким с обеих сторон: мужчина или женщина выгуливает собаку на поводке.

— А вы выводили собак такими же аккуратными в поводках, как и кошек? — прозвучал следующий вопрос. Когда же Джефф рассказал им о «воздействии» собак на уличную торговлю и на улицы вообще, они едва поверили его словам.

Понимаете, у них везде чисто и аккуратно, как в голландской кухоньке, а что до санитарии и гигиены… Однако здесь я вполне мог бы начать с того, что запомнил из истории этой замечательной страны, прежде чем перейти к дальнейшему ее описанию.

Тут я немного расскажу о наших возможностях ознакомиться с этой историей. Не стану пытаться повторить утерянные мною подробные записи, сообщу лишь, что в крепости нас продержали в общей сложности добрых полгода. Затем мы три месяца прожили в дивном городке, где, к бесконечному огорчению Терри, нас окружали лишь «старые вояки» и маленькие дети, а молодые женщины вовсе отсутствовали. Потом мы еще три месяца находились под постоянным наблюдением: нас всегда сопровождали наставница или охранница, а иногда и обе сразу. Но все это время проходило славно и весело, поскольку мы по-настоящему познакомились с девушками. Это отдельная тема, к которой я, возможно, вернусь и попытаюсь раскрыть ее подробнее.

Мы довольно основательно изучали их язык — по необходимости. Они же гораздо быстрее осваивали наш и тем самым ускоряли наше обучение.

Джефф, который никогда на расставался с каким-нибудь чтивом, носил с собой две книги — роман и сборник стихов. У меня была карманная энциклопедия — толстый томик, изобилующий фактами. Эти книги использовались и в нашем, и в их обучении. Как только мы их освоили, нам принесли множество других, и я погрузился в историю. Мне хотелось понять происхождение и глубинные корни их чуда.

Вот что происходило согласно их хроникам.

Касаемо географии: примерно в начале нашей эры эта страна имела свободный выход к морю. По понятным причинам я не уточняю, где именно. Однако можно было легко проехать через дефиле в находящемся позади нас горном хребте. Лично я не сомневаюсь, что этот народ относился к арийской семье и некогда поддерживал связь с наиболее развитыми цивилизациями Старого Света. Те люди были «белыми», но немного смуглее северных народов из-за постоянного воздействия солнца и ветра.

Тогда страна была куда обширнее и включала множество земель за горным хребтом и береговую полосу. Она имела корабли, ремесла, торговлю, войско и верховного правителя, поскольку в те времена они представляли собой то, чем тактично называли нас — двуполое племя.

Все с ними произошедшее вначале являло собой череду растянувшихся во времени катастроф, которые часто выпадали на долю других народов. Они пострадали от войн, их теснили от берега моря до тех пор, пока изрядно поредевшее племя, потеряв множество мужчин в битвах, не отступило вглубь материка и не принялось долгие годы оборонять новую родину на горных перевалах. В местах, наиболее уязвимых для нападения «снизу», жители укрепляли естественные преграды, так что земля их стала неприступной для пешего вторжения, в чем мы и убедились.

Тогда их общество было полигамным и рабовладельческим, как и все остальные в ту эпоху. В течение одного-двух поколений защиты новой родины они построили крепости вроде той, где держали нас, и другие древнейшие здания, некоторые из них используются и по сей день. Разрушить их могли лишь землетрясения, поскольку они возводились из огромных каменных блоков, удерживаемых собственным весом. В те времена здесь наверняка жили многие искусные мастера.

Жители отважно сражались за свою землю, но ни один народ не может противостоять тому, что пароходные компании называют «стихийными бедствиями». Пока все способные держать оружие обороняли горный проход, произошло извержение вулкана, сопровождаемое локальными подземными толчками, в результате чего исчез единственный связывавший их с внешним миром путь. На месте прохода вырос высокий и неприступный горный хребет, отделяющий страну от моря. Народ оказался заперт, а под отвесными скалами полегло все их небольшое войско. Уцелело очень мало мужчин, за исключением рабов, и те воспользовались благоприятной возможностью: подняли мятеж, перебили оставшихся в живых прежних хозяев вплоть до грудных младенцев, поубивали пожилых женщин и матерей, намереваясь захватить страну с остававшимися в ней молодыми женщинами и девушками.

Но беспрерывная череда напастей переполнила чашу терпения разъяренных дев. Их было много, а будущих хозяев — мало, поэтому молодые женщины, вместо того, чтобы подчиниться, подняли отчаянное восстание и расправились с жестокими поработителями.

Я понимаю, что это напоминает античные времена, но история у них изложена именно так. Думаю, что они находились на грани безумия — так можно ли их винить?

В этом дивном краю высокогорных садов не осталось буквально никого, кроме уцелевших рыдающих девушек и пожилых рабынь.

Это произошло примерно две тысячи лет назад.

Сначала все пребывали в полном отчаянии. Между ними и прежними врагами возвышались горы, но те же горы перекрывали и выходы. Пути не было никуда — им просто пришлось оставаться на месте. Кто-то выступал за коллективное самоубийство, но таких было немного. В целом это был отважный народ, поэтому они решили выживать и жить, сколько получится. Разумеется, они надеялись, как и все молодые, что случится чудо, которое изменит их судьбу.

Так что они взялись за работу: похоронить мертвых, пахать и сеять, заботиться друг о друге.

Я немного остановлюсь на похоронах. Примерно в тринадцатом веке они окончательно приняли кремацию по той же причине, по какой отказались от разведения скота — из-за нехватки места. Они с огромным удивлением узнали, что мы по-прежнему хороним в земле. Спросили о причинах, и наши ответы их не удовлетворили. Мы рассказали о вере в воскрешение тела, на что они спросили, мог ли наш Бог так же восстать из пепла, как и из долгого разложения. Мы рассказали, что люди считают отвратительным сжигать своих близких, на что нас спросили: разве менее отвратительно позволить им гнить. Эти женщины проявляли чрезмерную рассудительность и логику.

Так вот, оставшиеся в живых девушки принялись за работу, чтобы привести страну в порядок и как можно лучше обустроить жизнь. Некоторые из выживших рабынь оказали им неоценимую помощь, обучив ремеслам. У обитательниц были сохранившиеся на тот момент письмена, инструменты и орудия труда, а также плодородная земля, чтобы ее возделывать.

Оставалось небольшое число матерей, избежавших резни, и после потрясений родилось некоторое количество детей — среди них всего двое мальчиков, которые вскоре умерли.

Пять или десять лет они совместно трудились, укреплялись душой и телом, все больше привязывались друг к другу, и тут произошло чудо — одна молодая женщина родила ребенка. Конечно, сначала все решили, что где-то рядом есть мужчина, но такового нигде не нашли. Потом подумали, что это дар богов, и поместили гордую мать под неусыпное наблюдение в Храм Мааиа — их Богини Материнства. И там с течением лет эта чудо-женщина родила одного за другим пятерых детей — только девочек.

Живо заинтересовавшись этим феноменом, я в меру сил попытался мысленно воссоздать истинное положение, в котором находились те люди, поскольку я всегда увлекался социологией и социальной психологией. Их было человек пятьсот-шестьсот, и выросли они как женщины. Однако в течение нескольких предыдущих поколений их воспитывали в атмосфере такой напряженной борьбы, что они очень закалились. Внезапно и жутко осиротев, они сплотились, поддерживая друг друга и маленьких сестер, и под влиянием насущной жизненной необходимости выработали в себе неведомые дотоле способности. И для них, закаленных в страданиях и труде, лишившихся не только родительской любви и заботы, но и шансов обзавестись детьми, забрезжил луч надежды.

Наконец явилось Материнство, и, хотя оно не предназначалось каждой лично, оно могло — если способность окажется наследственной — положить начало новому племени людей.

Можно себе представить, как воспитывали тех пятерых дочерей Мааии, Детей Храма, Матерей Будущего — им дали все титулы, на которые способны любовь, надежда и благоговение. Весь сонм женщин окружил их любовью и заботой, после чего принялся ждать, пребывая в безграничной надежде и всепоглощающем отчаянии, станут ли те тоже Матерями.

И они ими стали! Как только они достигли двадцати пяти лет, то сразу начали рожать. Каждая, как и их мать, произвела на свет пять дочерей. Вскоре появилось двадцать пять Новых Женщин, полноправных Матерей, и вся страна воспрянула духом: скорбь и стойкое отречение сменились гордостью и радостью. Пожилые женщины, помнившие мужчин, ушли в мир иной, самые молодые из уцелевших в битвах со временем последовали за ними. К той поре осталось сто пятьдесят пять обладавших способностью к партеногенезу женщин, положивших начало новому племени.

Они унаследовали всю безграничную любовь и заботу, какие смогли им передать стареющие матери-прародительницы. Их маленькая страна оставалась в полной безопасности. Хозяйства и сады давали урожаи. Все прежние промыслы и ремесла пребывали в расцвете. Хроники прошлого сохранились, и многие годы женщины старшего поколения обучали молодых всему, что знали и умели сами, чтобы передать небольшой группе матерей и сестер все унаследованное ими от предков.

Так зарождалась Женландия! Единая семья, ведущая род от одной матери! Она дожила до ста лет, увидев сто двадцать пять своих правнучек, в качестве Царицы-Жрицы-Матери, и скончалась, полная гордости и радости, едва ли ведомой кому-то из людей. Она одна породила новое племя!

Первые пять дочерей выросли в атмосфере благоговейного спокойствия, трепетного ожидания и истовой мольбы. Для них долгожданное материнство несло не только радость, но и надежду всех людей. В свою очередь, их двадцать пять дочерей, окрыленные усилившейся надеждой, обладающие более широким кругозором и пользующиеся любовью и заботой всех уцелевших, выросли как сестринская община, с юношеской пылкостью стремясь к исполнению священного долга. Наконец они остались одни: седовласая Мать-Прародительница ушла в мир иной, и эта семья из пяти сестер, двадцати пяти двоюродных сестер и ста двадцати пяти троюродных положила начало новому племени.

Не подлежит сомнению, что они люди, однако мы долго не могли понять, как эти сверхженщины, наследовавшие только от женщин, избавились не только от некоторых мужских особенностей, которых мы, конечно же, не выискивали, но и от многого из того, что мы всегда считали неотъемлемыми атрибутами женственности.

Традиционная функция мужчин как охранителей и защитников исчезла целиком и полностью. Этим отважным девственницам незачем было бояться представителей нашего пола, а поэтому они не нуждались в защите. Что же до диких зверей — в их изолированном краю таковых просто не было.

Сила материнской любви и материнский инстинкт, столь восхваляемые нами, у них, разумеется, присутствовали и были возведены в абсолют наряду с сестринской любовью, которую мы, даже признавая кровное родство, едва ли замечаем.

Терри, полный недоверия и даже отвращения, когда мы оставались одни, отказывался принимать на веру эти постулаты.

— Масса традиций и преданий, древних, как Геродот, и столь же правдивых! — горячился он. — Вполне вероятно, что женщины — небольшая их группа — могли так сблизиться! Но все мы знаем, что они не способны к организации — всегда цапаются из-за чего попало и ужасно ревнивы.

— Однако вспомни, что этим Новым Матерям некого ревновать, — протянул Джефф.

— Свежо предание! — фыркнул Терри.

— А отчего бы тебе не придумать что-то более правдоподобное? — спросил я. — Здесь женщины, одни только женщины, и ты сам признаешь, что нет ни малейших следов мужчин.

Разговор этот произошел, когда мы уже успели провести там достаточно времени.

— Признаю, — пробурчал Терри. — И это большое упущение. Без них не только нет остроты, состязания и соревновательности, но и женщины не женственны. Сами же видите.

Подобные разговоры всегда заводили Джеффа, и я постепенно начал принимать его сторону.

— Выходит, ты не называешь женственным тот тип женщин, который главной своей заботой считает материнство? — спросил я.

— Не называю, — резко бросил Терри. — Как мужчина может рассуждать о материнстве, когда у него нет ни малейшего шанса на отцовство? К тому же что толку говорить о сантиментах, если мы — просто оказавшиеся вместе мужчины? Мужчина хочет от женщины гораздо большего, чем все это «материнство»!

Мы проявляли к Терри максимум терпения. Когда с ним случилась эта вспышка, он уже девять месяцев прожил среди «старых вояк» без малейшего шанса на выброс адреналина, кроме как в гимнастическом зале — за исключением нашего неудавшегося побега. Думаю, Терри никогда раньше так долго не жил без Любви, Схваток и Опасности, дававших выход его бьющей через край энергии, и потому очень раздражался. Ни Джефф, ни я не чувствовали себя подавленными. У меня было столько пищи для ума, что заточение меня не тяготило. А что до Джеффа с его благородным сердцем, то общество наставницы доставляло ему такое удовольствие, словно он ухаживал за девушкой — возможно, что и большее.

Что же касается критических замечаний Терри, то они были справедливы. Эти женщины, чье изначальное предназначение к материнству являлось доминирующим во всей их культуре, были на удивление лишены того, что мы называем «женственностью». Это тотчас подтолкнуло меня к убеждению, что столь любимые нами «женские чары» вовсе не женские, а всего лишь зеркально отраженная мужественность, развитая на радость нам, поскольку нас надо радовать, и они никоим образом не являются обязательными для реального достижения их главной цели. Но Терри таких выводов не делал.

— Вот погодите — дайте мне только отсюда выйти! — бормотал он.

Тут мы вдвоем принимались его осаживать.

— Послушай, Терри, дружище! Осторожнее! Они прекрасно к нам относятся, а вот наркоз ты помнишь? Если ты набезобразничаешь в этой стране девственниц, бойся возмездия Дев-Тетушек! Будь мужчиной! Это же не навсегда.

Вернемся, однако, к истории.

Они сразу же начали строить планы будущего для своих детей, вложив в это все силы коллективного разума. Каждая девочка, разумеется, воспитывалась в полном осознании своего высшего долга, и даже в те времена они очень высоко ставили сплачивающую силу материнства, наряду с образованием.

Какие высокие идеалы они ставили во главу угла! Красоту, Здоровье, Силу, Разум и Доброту — ради них они молились и трудились.

Врагов они не имели, они все были сестры и подруги. Они жили на дивной земле, и в умах их вырисовывалось великое будущее.

Их религия изначально очень походила на древнегреческую — многочисленный пантеон богов и богинь. Но они отказались от божеств войны и бедствий и постепенно стали поклоняться одной Богине Матери. Затем, по мере интеллектуального развития, их верования переродились в некий матерналистский пантеизм.

Есть Мать Земля, приносящая плоды. Все, что они едят, суть плоды материнства — от семени, яйца или их производных. Посредством материнства они рождались и материнством существовали. Жизнь для них была лишь долгим циклом материнства.

Однако они очень рано убедились в необходимости улучшения наряду с простым повторением и направили коллективный разум на решение проблемы создания самых совершенных людей. Сначала это была надежда на рождение лучших детей, а затем они убедились, что хоть дети и рождаются разными, настоящий рост начинается позже — посредством обучения.

Дела пошли на лад.

Чем больше я узнавал и оценивал достижения этих женщин, тем меньше гордился тем, что сотворили мы со своей мужественностью.

Они не вели войн. Не имели ни правителей, ни жрецов, ни аристократии. Они были сестрами, росли и развивались вместе — не соревновательностью, а объединенными усилиями.

Мы пытались подобрать хорошее слово для передачи сути соревновательности, и они проявили живейший интерес. И правда, из их серьезных к нам вопросов мы вскоре поняли, что они готовы поверить, что наш мир лучше, чем их. Они колебались и хотели все знать, однако не проявляли высокомерия и заносчивости, которых можно было ожидать.

Рассказывая о преимуществах соревновательности, мы заливались соловьями. Как она развивает лучшие качества, что без нее «исчезнут стимулы к предприимчивости». В этом вопросе Терри был очень силен.

— Исчезнут стимулы к предприимчивости, — повторили они с озадаченным видом, который был так нам знаком. — Стимулы? К предприимчивости? Но разве вам не нравится работать?

— Никто из нас не станет работать, если в этом нет необходимости, — заявил Терри.

— Ах, никто из вас! Ты хочешь сказать, что это одно из ваших половых различий?

— Нет-нет! — торопливо добавил он. — Я в том смысле, что никто, мужчина или женщина, не станет работать без побудительного мотива. Видите ли, соревновательность — это движущая сила.

— У нас не так, — спокойно объяснили они, — поэтому нам это трудно понять. Например, рядом с тобой женщина не станет работать ради детей без соревновательного стимула?

Нет, признался он, речь совсем не о том. Матери, считал он, конечно же, станут работать ради детей дома. Но работа вне дома — это совсем иное. Ее должны выполнять мужчины, и для нее нужен элемент соревновательности.

Эти слова чрезвычайно заинтересовали наших наставниц.

— Мы так много хотим узнать, вам есть, что рассказать о целом мире, а у нас — лишь о нашей маленькой стране! И у вас два пола, чтобы любить друг друга и друг другу помогать. Наверное, это богатый и чудесный мир. Скажи, что это за работа вне дома, которую выполняют мужчины, которой нет у нас?

— О, это все, — с важным видом ответил Терри. — У нас мужчины делают все. — Он расправил широкие плечи и выкатил грудь. — Мы не позволяем нашим женщинам работать. Их любят, обожают и почитают, держат дома, чтобы они заботились о детях.

— А что значит «дома»? — с легкой грустью спросила Сомель.

Но тут Зава взмолилась:

— Сначала скажи мне: женщины и правда не работают?

— Ну да, — признался Терри. — Некоторым приходится, тем, кто победнее.

— И сколько таких примерно… в вашей стране?

— Примерно семь или восемь миллионов, — серьезно, как и всегда, ответил Джефф.

Глава 6

Нелицеприятные сравнения

Я всегда гордился своей страной. Все гордятся родиной. По сравнению с другими государствами и народами, которые мне довелось повидать, Соединенные Штаты Америки всегда казались мне, мягко говоря, лучшей землей на свете.

Но как ясноглазый, умный, честный и благожелательный ребенок зачастую уязвляет самолюбие взрослого самыми невинными вопросами, так и эти женщины без малейшего намека на злобу или насмешку в наших беседах постоянно поднимали темы, которых мы всеми силами старались избегать.

Теперь, когда мы довольно неплохо овладели их языком, весьма подробно изучили их историю и в общих чертах познакомили их с нашей, они смогли задавать более развернутые вопросы.

Когда Джефф назвал количество работающих по найму женщин в нашей стране, нас тотчас же спросили, сколько у нас населения, каков там процент взрослых женщин, и узнали, что их максимум двадцать миллионов.

— Получается, что, по крайней мере, треть ваших женщин — как это… работницы по найму? И все они бедные. А что значит «бедные»?

— Касательно бедности наша страна — самая благополучная в мире, — ответил Терри. — У нас нет обездоленных, бедняков и нищих, уверяю вас. Так вот, приезжающие из Европы говорят, что мы не знаем, что такое бедность.

— Мы тоже, — сказала Зава. — Расскажешь нам?

Терри предоставил это мне, сказав, что я социолог, и я объяснил, что законы природы требуют борьбы за существование, и в ней побеждают сильнейшие, а слабейшие погибают. В экономической конкуренции, продолжал я, для сильнейших всегда есть масса возможностей пробиться на самый верх, которыми у нас в стране они во множестве своем воспользовались. При возникновении больших экономических трудностей низшие классы, конечно же, страдают от них больше всего, а среди беднейших классов женщины в силу необходимости выходят на рынок труда.

Наставницы внимательно слушали, как всегда, записывая.

— Значит, одна треть принадлежит к беднейшему классу, — мрачно заметила Моадин. — А две трети суть те, кого — как ты очень красиво выразился? — «любят, обожают и почитают, держат дома, чтобы они заботились о детях». У низшей трети, полагаю, детей нет?

Джефф — он все больше становился похожим на них — с серьезным видом ответил, что, напротив, чем беднее они живут, тем больше у них детей. Это тоже, пояснил он, является законом природы:

— Воспроизводство обратно пропорционально индивидуализации.

— Эти законы природы, — вкрадчиво спросила Зава, — ваши единственные законы?

— Совсем нет! — возразил Терри. — Наши законодательные системы уходят корнями в глубину тысячелетий. Как и ваши, — вежливо закончил он.

— О нет, — возразила ему Моадин. — У нас нет законов старше ста лет, большинству из них нет и двадцати. Еще через несколько недель, — продолжала она, — нам выпадет удовольствие провезти вас по нашей маленькой стране и подробно рассказать обо всем, что вы захотите узнать. Мы хотим, чтобы вы увидели наш народ.

— И уверяю вас, — добавила Сомель, — что наш народ хочет увидеть вас.

Услышав эту новость, Терри тотчас воспрянул духом и смирился со все возраставшими требованиями к нам как к учителям. Нам повезло, что мы на самом деле знали так мало, и у нас не было книг, на которые бы мы ссылались. Полагаю, в противном случае мы бы до сих пор сидели там и рассказывали пытливым женщинам о нашем мироустройстве.

Что касается географии, они хранили воспоминания и предания о Большом Море за горами. Сами они видели лишь расстилающиеся далеко внизу бесконечные долины, поросшие густыми лесами. И это все. Но из немногих сохранившихся древних хроник (в их случае не «допотопных», а времен до землетрясения, отрезавшего их от остального мира) они знали о существовании других стран и других народов.

В геологии они были совершенно не сведущи.

Что же до антропологии, то у них имелись отрывочные знания о других народах и о живущих в «нижних» лесах первобытных племенах. Тем не менее они пришли к выводу (какими же они обладали великолепными способностями к анализу и дедукции!), что в других местах могут существовать и развиваться иные цивилизации, как и мы допускаем подобное на других планетах.

Когда во время первого разведывательного полета у них над головами прострекотал наш биплан, они сразу же восприняли его появление как доказательство наличия высокоразвитого общества По Ту Сторону и приготовились принять нас, как мы бы готовились к встрече пришельцев, прибывших на «метеорите» с Марса.

Из истории — кроме своей — они, конечно же, ничего не знали, за исключением древних преданий.

В астрономии они обладали хорошими практическими знаниями, поскольку это очень древняя наука, и вкупе с ней на удивление хорошо владели математикой.

Физиология была им очень знакома. Действительно, когда дело доходило до более простых прикладных наук и предмет изучения находился перед глазами, требуя тщательного исследования, их результаты просто поражали. Они преуспели в химии, в ботанике и в физике со всеми смежными дисциплинами, где наука смыкается с искусством или переходит в ремесло. И подобная полнота знаний заставляла нас чувствовать себя школьниками.

А еще мы открыли для себя (как только поездили по стране и в течение дальнейших обсуждений), что у них то, что знает одна, то в весьма значительной степени знают и все остальные.

Позже я беседовал с небольшого роста горянками, живущими в узких долинах у самых вершин, с загорелыми жительницами равнин, с расторопными хранительницами лесов и с горожанками — и везде встречал одинаково высокий уровень умственного развития. Некоторые понимали больше остальных в какой-то одной области. Разумеется, существовала специализация, однако по сравнению с нашей страной все они знали больше обо всем, с чем приходилось иметь дело их народу.

Мы много распространяемся о нашем «высоком уровне общего развития» и об «обязательном общем образовании», однако если учитывать их возможности, они были намного более развитыми, чем наше население.

На основании наших рассказов, набросков и подготовленных схем они составили своего рода рабочую модель, которую можно пополнять по мере поступления новых знаний.

Был изготовлен большой макет земного шара, и на него схематично нанесли наши эскизные карты, дополненные данными из моего драгоценного ежегодника.

Они рассаживались группами из полных любопытства женщин, специально приходивших ради этого, и слушали, пока Джефф конспективно излагал геологическую историю земли и показывал их страну относительно других земель и государств. Из того же моего карманного справочника брались цифры и факты, после чего они с поразительной смекалкой изучались и анализировались.

Эта работа вызвала интерес даже у Терри.

— Если так пойдет и дальше, они попросят нас читать лекции в женских школах и колледжах. Как вам все это? — спрашивал он. — Не знаю, стану ли я возражать против авторитета у такого рода слушательниц.

На самом деле они и правда чуть позже просили нас читать публичные лекции, но не тем слушательницам и не с теми целями, которых мы ожидали.

То, что они с нами делали, походило на… ну, скажем, на то, как Наполеон выпытывал военную информацию у неграмотных крестьян. Они точно знали, что именно спрашивать и как использовать узнанное. У них использовались почти такие же механические устройства для распространения информации, как и у нас дома, и к тому времени, когда нам разрешили читать лекции, наши слушательницы тщательно изучили прекрасно составленные резюме рассказанного нами наставницам. Они приготовили такие наметки и вопросы, которые поставили бы в тупик профессора университета.

Наши аудитории состояли не из девушек. Прошло некоторое время, прежде чем нам разрешили встретиться с молодыми женщинами.

— Вы могли бы сказать, что намереваетесь с нами делать? — как-то раз немного задиристо спросил Терри у спокойной и дружелюбной Моадин. Сначала он бушевал и цветисто распинался, но, похоже, ничто их так не веселило, как подобное его поведение. Они обступали его и разглядывали, словно диковинный экспонат, вежливо, но с явным интересом. Поэтому он научился осаживать себя и был почти логичен в высказываниях, но не всегда и не совсем.

Она ответила ровным и спокойным тоном:

— Разумеется. Мне казалось, что все совершенно ясно. Мы стараемся узнать у вас все, что можем, и научить вас всему, что вы хотите узнать о нашей стране.

— И это все? — не унимался Терри.

Она загадочно улыбнулась.

— Дальше посмотрим.

— На что?

— На ваше поведение, — ответила она.

— Почему вы держите нас взаперти?

— Потому что мы не до конца уверены, что вас можно выпустить на свободу, где много молодых женщин.

Эти слова доставили Терри истинное наслаждение. Про себя он так и думал, но теперь развил тему.

— А с чего бы вам бояться? Мы же порядочные люди.

Она снова улыбнулась загадочной улыбкой и спросила:

— А можно ли всегда быть уверенными в «порядочных людях»?

— Уж не думаете ли вы, что кто-то из нас, — произнес он, сделав ударение на слове «нас», — обидит юных девушек?

— О нет, — быстро ответила она с неподдельным удивлением. — Опасность совсем в другом. Они могут обидеть вас. Если по чистой случайности вы нанесете вред кому-нибудь из нас, то вам придется столкнуться с миллионом матерей.

Вид у Терри был настолько ошарашенный и возмущенный, что мы с Джеффом тотчас же рассмеялись, а Моадин тем временем продолжала:

— По-моему, вы не до конца понимаете ситуацию. Вы всего лишь мужчины, трое мужчин в стране, населенной одними матерями или теми, кто ими станет. Для нас материнство означает нечто такое, чего я не могу обнаружить ни в одной из стран, о которых вы нам рассказываете. Вот ты говорил, — повернулась она к Джеффу, — о Братстве Людей как о высоком идеале, но даже оно, как я могу судить, далеко от практического воплощения.

Джефф довольно грустно кивнул.

— Очень далеко… — согласился он.

— У нас здесь Материнский Союз, воплощенный в полной мере, — продолжала она. — Ничего, кроме изначальной сестринской общины и куда более высокоразвитой и сплоченной в социальном развитии общности.

Дети в нашей стране являются средоточием всех помыслов. Каждый новый шаг в будущее всегда рассматривается с точки зрения влияния на них и на народ в целом. Понимаете, мы все матери, — повторила она, словно этим было сказано все.

— Не понимаю, почему эта убежденность, разделяемая всеми женщинами, содержит риск для нас, — не унимался Терри. — Ты хочешь сказать, что они станут защищать детей от нападения. Конечно. Любая мать так себя поведет. Но мы не дикари, сударыня моя, мы не собираемся обижать ничьих детей.

Наставницы переглянулись и легонько покачали головами, но тут Зава повернулась к Джеффу и попросила его нас убедить, пояснив, что он вроде бы понимает это глубже нас. Что он и попытался сделать.

Теперь я все понимаю, по крайней мере очень многое, но на это у меня ушло много времени и напряженных раздумий.

В их понимании материнство означало следующее.

Они начали с довольно высокой ступени общественного развития, где-то с уровня Древнего Египта или Греции. Затем пережили потерю всей культуры патриархата и сначала полагали, что вместе с ней исчезли все прежние достижения и защищенность. Потом у них развилась способность к девственному размножению. А позже, поскольку от этого зависело благополучие их детей, начала претворяться в жизнь идея наиболее полной и всеобъемлющей согласованности действий.

Отлично помню, как долго Терри распинался о явном единомыслии этих женщин — наиболее яркой особенности всей их культуры.

— Это невозможно! — упирался он. — Женщины не способны объединять усилия, это противоречит самой природе.

Когда же мы приводили ему в пример неопровержимые факты, он отмахивался:

— Чушь! — Или: — Да что все эти ваши факты, говорю же вам — этого быть не может.

Нам никогда не удавалось осадить его и заставить замолчать, пока Джефф не привел пример перепончатокрылых насекомых.

— «Пойди к муравью, ленивец»[2], и чему-нибудь научись! — торжественно провозгласил он. — Разве у них отсутствует согласованность? Тут не поспоришь. Эта страна похожа на огромный муравейник, а тебе известно, что муравейник есть не что иное, как питомник. А как насчет пчел? Разве у них не получается объединять усилия и любить друг друга?

«Как весенние птицы любят напевать,

Так и пчелы любят свою мать».

Именно так писал знаменитый Генри Констебль[3]. Вот покажи мне сообщество самцов — птиц, насекомых или млекопитающих, — где царила бы такая же слаженность, а? Или одну из наших стран с патриархальным укладом, где люди бы так же трудились во имя общего блага? Говорю тебе, что женщины — это прирожденные со-трудницы!

Терри пришлось узнать многое из того, чего он не хотел узнавать.

Но вернемся к моему краткому историческому анализу.

Они наладили тесное сотрудничество в интересах детей. Для наилучшего выполнения работ им, конечно же, приходилось специализироваться: детям наряду с матерями были нужны пряхи и ткачихи, крестьянки и садовницы, плотницы и каменщицы.

Затем началось заселение земель. Когда каждые тридцать лет население увеличивается в пять раз, оно вскоре переполняет пределы страны, особенно такой небольшой. Женщины очень скоро избавились от травоядного скота; последними, как я полагаю, исчезли овцы. К тому же они разработали систему интенсивного земледелия, превосходящую все, о чем мне доводилось слышать, и все леса засадили исключительно плодоносными деревьями.

Однако, несмотря на все усилия, они столкнулись с острой проблемой «переизбытка населения». Места становилось все меньше, что неизбежно сопровождалось падением уровня жизни.

И как же женщины с этим справились?

Не с помощью «борьбы за существование», результатом которой стало бы появление агрессивно настроенной массы темных и забитых людей, пытающихся опередить друг друга. Немногие ненадолго забрались бы на самый верх, топча толпы себе подобных, появилось бы обреченное на безнадежное существование «дно», состоящее из бедняков и дегенератов, исчезли бы мир и покой вместе с возможностью развивать в людях лучшие качества.

Они также не принялись совершать хищнические набеги, чтобы отнять у кого-то еще земли или продовольствия для поддержания своих мятежных жителей.

Вовсе нет. Они собрали совет и хорошенько все обдумали. Мыслили они очень ясно и четко. Они заявили: «Мы приложим все усилия к тому, чтобы народ нашей страны жил при наиболее достижимом уровне спокойствия, удобств и физического здоровья, при этом гармонично развиваясь. Таковыми мы сделаем всех людей».

Вот так. Понимаете, они были матерями. Не в нашем понимании, производящими неуправляемое и непроизвольное деторождение, вынужденными заполнять и переполнять свою страну и все соседние, а затем видеть, как их дети страдают, грешат и погибают в безумной борьбе друг с другом. Но в понимании своей бытности высокосознательными творцами народа. Материнская любовь являлась для них не животной страстью, чистым «инстинктом», всецело личностным чувством, она стала Религией.

Она включала в себя безграничное чувство единения сестер, сплоченную общность в достижении единой цели, что нам было так трудно понять. И общность эта была национальной, расовой, человеческой — даже не знаю, как ее охарактеризовать.

Мы привыкли воспринимать то, что называем «матерью», как человека, полностью погруженного в розовый мирок безоблачного детства и проявляющего лишь самый отвлеченный интерес к миркам других, не говоря уже об общих нуждах всех мирков. Но эти женщины сообща трудились над выполнением величайшей из задач — они создавали народ и создали его на совесть.

Затем последовал период «негативной евгеники», который наверняка представлял собой отвратительное жертвоприношение. Мы сплошь и рядом готовы «пожертвовать жизнью» ради страны, но им пришлось ради страны отказаться от материнства, и именно это было труднее всего.

Когда я в своих изысканиях добрался до этого места, то отправился к Сомель, чтобы она меня просветила. К тому времени мы так сдружились, как я никогда в жизни не дружил ни с одной женщиной. Она была очень внимательной особой, от нее исходили почти материнские взаимопонимание и доверительность, которые так нравятся мужчинам в женщинах, но в то же время у нее были ясный ум и надежность, которые я прежде считал чисто мужскими качествами. До того мы с ней успели много о чем переговорить.

— Вот смотри, — начал я. — У вас был жуткий период, когда население резко увеличилось и пришлось ограничивать его численность. Между собой мы много об этом говорим, но твое мнение настолько отлично от нашего, что мне бы хотелось услышать более подробный рассказ.

Как я понимаю, вы возвели материнство в статус высшего общественного долга, по сути — торжественного обета. Он дается лишь однажды большинством населения. Считающимся непригодными не разрешается даже это. Одобрение рождения более одного ребенка есть высшая награда и честь со стороны государства.

(Тут она меня перебила, добавив, что их самым близким подобием нашей аристократии являлись те, кто происходил из рода Много-родительниц, которым была оказана подобная честь.)

— Но вот чего я не понимаю, так это того, как вы предотвращаете перенаселение. Я полагал, что каждая женщина рожала пятерых детей. У вас нет мужей-тиранов, чтобы этому препятствовать, и вы, разумеется, не уничтожаете не родившихся…

Я никогда не забуду мелькнувший в ее глазах ужас. Она вскочила со стула, бледная, со сверкающими глазами.

— Уничтожаете не родившихся!.. — хрипло прошептала она. — Разве люди у вас в стране так поступают?

— Люди! — довольно запальчиво начал я и тут увидел разверзшуюся передо мной пропасть. Никто из нас не хотел, чтобы эти женщины решили, что наши женщины, которых мы так гордо восхваляли, в чем-то неполноценны по сравнению с ними. Со стыдом должен признаться, что я ушел от прямого ответа. Я рассказал ей о Мальтусе[4] и его опасениях. Поведал о криминальном типе женщин — извращенках или сумасшедших, — совершающих детоубийства. Довольно откровенно признался, что в нашей стране многое можно критиковать, но мне страшно не хотелось распространяться о наших недостатках, пока они лучше не узнают нас и наши условия жизни.

После многословного отступления я вернулся к своему вопросу об ограничении роста населения.

Что же до Сомель, то она, похоже, пожалела и даже немного устыдилась своего слишком явно выраженного изумления. Теперь, оглядываясь назад и зная их лучше, я все больше поражаюсь и ценю исключительную тактичность, с которой они вновь и вновь воспринимали наши высказывания и признания, способные вызвать глубочайшее отвращение.

С дружеской улыбкой она доходчиво объяснила, что, как я и полагал, сначала каждая женщина рожала пятерых детей; что, руководствуясь страстным желанием создать народ, они продолжали эту практику в течение пятисот лет, пока не столкнулись с острой необходимостью ограничить рождаемость. Это было одинаково ясно всем, все были в равной мере в этом заинтересованы.

Они столь же сильно стремились контролировать свой чудесный дар, сколь ранее хотели его развить, и в течение нескольких поколений подвергали эту способность самому тщательному осмыслению и изучению.

— Мы испытали огромные трудности, прежде чем во всем разобрались, — говорила она. — Но все-таки разобрались. Понимаешь, до того, как у кого-то из нас появляется ребенок, женщина испытывает огромный душевный подъем, все ее существо охватывает острое желание этого ребенка. Мы научились с огромной осторожностью предугадывать этот период. Зачастую наши молодые женщины, к которым материнство еще не пришло, добровольно отказывались от него. Когда начинало проявляться сильное глубинное желание ребенка, женщина намеренно занималась самой активной работой, физической и умственной. Что еще более важно, она сублимировала жажду материнства в непосредственную заботу и уход за уже родившимися детьми.

Она умолкла. Ее умное симпатичное лицо излучало шедшую из глубины души благоговейную нежность.

— Вскоре мы научились определять, что проявление материнских чувств имеет множество форм. Думаю, что наши дети окружены такой всесторонней любовью потому, что никто из нас никогда не имел достаточно своих собственных детей.

Это показалось мне чрезвычайно жалким, о чем я и сказал:

— В нашей жизни дома есть много горестей и трудностей, но это положение видится мне донельзя печальным — целый народ обделенных матерей!

Однако она улыбнулась радостной улыбкой и сказала, что я все понял совершенно не так.

— Каждая из нас живет без каких-то личных радостей, но запомни — нам надо любить и холить миллион детей, наших детей.

Это было выше моего понимания. Слышать рассказы множества женщин о «наших детях»! Полагаю, эти слова могли бы сказать муравьи и пчелы — возможно, они и говорят.

В любом случае у них все было устроено именно таким образом.

Когда женщина решалась стать матерью, она позволяла жажде материнства расти до тех пор, пока не свершалось чудо. Если же она отказывалась от этого выбора, то совершенно переставала об этом думать и всем сердцем посвящала себя другим детям.

Так, посмотрим… У нас дети, то есть малолетние, составляют примерно три пятых населения. У них всего одну треть или меньше. И вот что показательно! Ни наследник престола, ни единственный ребенок миллионера, ни поздний ребенок и сравниться не может по уровню заботы с детьми Женландии.

Но прежде чем я начну говорить об этом предмете, нужно закончить краткий анализ, который я попытался сделать.

Они постоянно и эффективно ограничивали численность населения, поэтому страна обеспечивала им комфортную и полноценную жизнь, достаток всего: жилья, личного пространства и даже уединения.

Затем они начали качественно улучшать население, поскольку в количестве были ограничены. Над этим они беспрерывно работали примерно полторы тысячи лет. И вы удивляетесь, что это прекрасный народ?

Физиология, гигиена, санитария, физическая культура — все эти аспекты были доведены до совершенства. Болезней они практически не знали, и поэтому дотоле высокоразвитый предмет, который мы называем «наукой врачевания», превратился в почти вымирающую дисциплину. Это был здоровый и жизнерадостный народ, получающий все блага и всегда живущий в великолепных условиях.

Когда дело касалось психологии, то ничто нас так не изумляло и не вызывало таких восторгов, как практические знания в этой области и повседневное их применение. Чем больше мы учились, тем больше по достоинству ценили изящество и мастерство, с которым нас, пришельцев из чужой страны, принадлежащих к неизвестному противоположному полу, с самого начала понимали, принимали и обихаживали.

С этими широкими, глубокими и основательными знаниями они решили возникшую проблему обучения методами, на которых я надеюсь остановиться подробнее чуть позже. Их окруженные всеобщей заботой дети по сравнению со среднестатистическими отпрысками в нашей стране представляются как любовно взращенные розы рядом с перекати-полем. При этом они вовсе не казались «выращенными» — это превратилось в их естественное состояние.

И этот народ, постоянно развивавший свои умственные способности, силу воли и общественную сознательность многие столетия с непременным успехом развивал и использовал науки и искусства — те, чтобы были ему знакомы.

Мы внезапно явились в этот дивный и тихий край, к мудрым, добрым и сильным женщинам, исполненные уверенности в своем превосходстве. И вот теперь, «обузданные и обученные» до казавшейся им достаточной степени, мы, наконец, отправились повидать страну и познакомиться с ее обитательницами.

Глава 7

Наше растущее благонравие

Когда нас сочли достаточно «обузданными и обученными», чтобы доверить ножницы, мы как смогли привели себя в порядок. Аккуратно подстриженная бородка, разумеется, гораздо лучше и удобнее, чем длинная. Бритв, естественно, нам дать не могли.

— Когда вокруг так много пожилых женщин, то бритвы уж можно было найти, — фыркнул Терри. На что Джефф заметил, что раньше никогда не встречал у женщин полного отсутствия растительности на лице.

— Мне кажется, что отсутствие мужчин будто бы сделало их в этом отношении более женственными, — предположил он.

— Ну, тогда лишь в этом отношении, — неохотно согласился Терри. — Менее женственных я никогда не видел. Отдельно взятого ребенка, похоже, недостаточно для развития того, что я называю материнской заботой.

Представления Терри о материнстве были обыденными, как о «заботе о вверенном божьем стаде» при полном поглощении женщины хлопотами об отпрысках. Материнская забота, играющая в обществе решающую роль, влияя на все области жизни, всесторонне оберегая всех детей, обеспечивая им уход и обучение, не казалась Терри чисто материнской.

Мы полностью привыкли к новой одежде. Она была такой же удобной, как наша, а иногда даже удобнее, и бесспорно выглядела куда приятнее. Что до карманов, то лучшего и желать было нельзя. Комбинезон был буквально усеян ими. Располагались они очень продуманно, не стесняя движений, прибавляли одежде прочности и украшали ее изящными швами.

В этом и еще во многом, что нам предстояло увидеть, проявлялась практичность в сочетании с тонким художественным вкусом, по всей очевидности, не испытавшем вредных влияний.

Нашим первым шагом к относительной свободе стала поездка по стране с личным сопровождающим. Никаких пятерых охранниц по периметру! Лишь наши наставницы, с которыми мы прекрасно ладили. Джефф говорил, что любит Заву как тетушку — «только она веселее всех тетушек». Мы с Сомель очень подружились и стали почти неразлучны. Но было очень забавно наблюдать за Терри и Моадин. Она вела себя с ним терпеливо и вежливо, но то были терпение и вежливость выдающегося человека, скажем, бывалого и опытного дипломата по отношению к школьнице. Ее снисходительность к его самым нелепым проявлениям чувств, ее добродушный смех не только вместе с ним, но, как я часто подозревал, и над ним. Ее невинные вопросы, которые почти неизбежно подводили Терри к тому, чтобы сказать больше, чем он намеревался. Нам с Джеффом было очень забавно за ними наблюдать.

Терри, похоже, совсем не замечал этого скрытого превосходства. Если наставница прекращала спор, он всегда думал, что заставил ее замолчать. Если она смеялась, он считал, что она воздает должное его остроумию.

Я с огромным сожалением признавался себе, насколько низко Терри пал в моих глазах. Уверен, что Джефф чувствовал то же самое, но мы открыто не говорили друг другу об этом. Дома мы сравнивали Терри с другими мужчинами и, хоть нам и были известны его недостатки, он в любом случае оставался незаурядным человеком. Мы также прекрасно знали его достоинства, и они, казалось, всегда перевешивали изъяны. Что же до женщин — в смысле женщин у нас на родине, — он явно пользовался у них популярностью. Даже там, где его привычки были прекрасно известны, в обществе его никак не выделяли, и в некоторых случаях репутация так называемого «весельчака» придавала ему особый шарм.

Но здесь, на фоне спокойной мудрости и сдержанного юмора этих женщин и по сравнению с «блаженным» Джеффом и моей скромной персоной, Терри выделялся очень сильно.

Как «мужчина среди мужчин» он не выделялся, как мужчина среди, я бы сказал, «женского пола» — тоже. Его нарочитая мужественность лишь подчеркивала их утрированную женственность. Однако здесь он явно диссонировал со всем, что его окружало.

Моадин была рослой женщиной, хорошо сложенной и сильной, но сила эта редко проявлялась. Взгляд у нее был спокойный и настороженный, как у фехтовальщика. Со своим подопечным она поддерживала дружеские отношения, хотя не сомневаюсь, что даже в этой стране лишь немногие столь успешно справились бы с этой задачей.

В нашем кругу Терри называл ее «Мод» и добавлял, что она «неплохая, но немного медлительная», в чем был совершенно прав. Нечего и говорить, что наставницу Джеффа он называл «Ява», иногда «Мокко» или просто «Кофе», а когда очень злился — то «Цикорий» или даже «Постум». Но вот Сомель избежала его сарказма, разве что иногда он несколько надуманно называл ее «Сом ел».

— А у ваших людей всего одно имя? — как-то спросил он после того, как нас представили группе женщин с приятными малосложными странными именами, как у всех, кого мы знали.

— О да, — ответила Моадин. — Однако у многих из нас есть еще одно, которое дается по мере жизненного роста — описательное. Его мы заслуживаем. Иногда даже оно меняется или «надставляется», если кто-то прожил яркую жизнь. Как у нашей теперешней Матери-Земли, которую вы бы, полагаю, назвали президентом или царицей. Даже в детстве ее звали Мера, что означает «мыслящая». Потом прибавили Ду, она стала Ду-мера — мудро-мыслящая, а теперь мы знаем ее как О-ду-меру — много-мудро мыслящую. Вы с ней обязательно встретитесь.

— И никаких фамилий? — продолжал Терри с несколько покровительственным видом. — Никаких родовых имен?

— Нет-нет, — сказала она. — Зачем они нам? Все мы происходим от общего предка и на самом деле являемся одной «семьей». Понимаешь, у нашей относительно короткой и спокойной истории есть по крайней мере это преимущество.

— Но разве каждая мать не хочет, чтобы ее ребенок носил ее имя? — спросил я.

— Нет… А зачем? У ребенка же есть имя.

— Ну, для… отождествления… чтобы люди знали, чей она ребенок.

— Мы тщательным образом ведем учетные записи, — ответила Сомель. — У каждой из нас имеется совершенно четкая линия родства, уходящая корнями в нашу дорогую Праматерь. На это есть множество причин. Но чтобы все знали, какой ребенок принадлежит какой матери — зачем это ей?

Как и во многих других случаях, нас подвели к осознанию разницы между чисто отцовским и чисто материнским складом ума. Странно, но элемент личной гордости за потомство, похоже, здесь отсутствовал.

— А как насчет других записей? — спросил Джефф. — Разве вы не наносите надписи на книги, памятники и так далее?

— Да, конечно, с радостью и гордостью. Не только на книги и памятники, но и на все предметы. Вы увидите короткие имена на домах, на мебели, иногда на посуде. Потому что в противном случае все может забыться, а мы хотим знать, кому быть благодарными.

— Ты говоришь так, словно это делается для удобства потребителей, а не для престижа производителей, — предположил я.

— Для всех, — ответила Сомель. — Мы все гордимся своей работой.

— А почему к детям это не относится? — спросил Джефф.

— Относится! Мы чрезвычайно ими горды, — настаивала она.

— Тогда почему же вы их не «помечаете»? — с торжествующим видом осведомился Терри.

Моадин повернулась к нему с несколько вопросительной улыбкой.

— Потому что сложившийся ребенок не принадлежит кому-то лично. Пока они младенцы, мы действительно иногда называем их «Лато Эссы» или «Амель Новины», но лишь описательно и в разговорах между собой. В учетных записях ребенок, разумеется, вносится в его материнскую линию, но в личном обращении фигурирует как Лато или Амель без упоминания предков.

— А у вас достаточно имен, чтобы давать новое каждому родившемуся ребенку?

— Разумеется, достаточно для каждого живущего поколения.

Затем они спросили, как это заведено у нас, и сначала узнали, что мы делаем так-то и так-то, после чего выяснили, что у разных народов детей называют по-разному. После чего им захотелось узнать, чей способ оказался наилучшим, а нам пришлось признать, что попытки сравнивать имена не предпринимались, и каждый народ следует своим традициям в полной убежденности в своем превосходстве, при этом презирая другие народы или вовсе их не замечая.

В обществе этих женщин наиболее ярким признаком всех их начинаний являлась рациональность. Когда я погружался в архивные записи, чтобы проследить любую линию развития, именно это поражало и бросалось в глаза — осознанные усилия по улучшению всего.

Они очень рано подметили ценность некоторых иноваций и быстро пришли к выводу, что им всегда есть место, и поэтому тщательно культивировали два склада ума — критический и творческо-изобретательский. Тех, кто проявлял раннюю склонность к наблюдениям, анализу и выработке вариантов, специально обучали развитию этой склонности. Некоторые из членов их высшей иерархии занимались самым тщательным изучением какого-либо вида деятельности с точки зрения его дальнейшего улучшения.

В каждом поколении обязательно появлялся кто-то, замечающий недостатки и указывающий на необходимость изменений. Множество изобретателей тотчас обращали свои способности на анализ критики и внесение предложений.

К тому времени мы уже научились не начинать дискуссию касательно какого-либо вида деятельности, предварительно не приготовившись отвечать на вопросы о наших методах. Так что я предпочитал не распространяться по теме осознанного улучшения. Мы были не готовы доказывать, что превзошли их в этом.

У нас, по крайней мере у меня и у Джеффа, росло восхищение достижениями удивительной страны и ее управлением. Терри не изменил критическому настрою. Мы относили это по большей части за счет его нервозности. Он, безусловно, стал раздражительным.

Самой яркой и бросающейся в глаза чертой всей этой земли было изобилие продуктов питания. Мы начали его замечать еще во время первой прогулки по лесу и первого полета на аэроплане. Теперь нас отправили посмотреть на огромный сад и познакомили с методами его культивации.

Страна была размером примерно с Голландию с площадью около двадцати пяти — тридцати тысяч квадратных километров. А среди отрогов могучих гор без труда уместилось бы множество Голландий. Население ее составляло примерно три миллиона человек — небольшое, но работящее и с высоким уровнем жизни. Трех миллионов вполне достаточно для возникновения значительных отличий, которые проявлялись куда шире и ярче, чем мы могли предположить в самом начале.

Терри настаивал, что если они размножаются путем партогенеза, то должны быть похожи друг на дружку, как муравьи или тли. Он полагал, что их видимые различия доказывали, что должны быть мужчины — где-то рядом.

Но когда мы спросили их в более поздних и доверительных разговорах, чем они объясняют подобную разницу без наличия ксеногамии[5], то последовал ответ, что их относили отчасти на счет образования, поощряющего любую склонность к вариации, а отчасти на счет законов мутации. Это обнаружилось при работе с растениями и подтвердилось на примере людей.

— Но, разумеется, наиболее важное поступательное развитие претерпевает наше мышление и все то, что мы создаем, — говорила Сомель. — Замечаете ли вы, что физические различия между вами сопровождаются соотносимыми различиями в образе мыслей, чувств или произведенных продуктов? Или находите ли вы в похожих людях соответствующее сходство в их жизни и в работе?

По этому вопросу мы довольно сильно сомневались и склонялись к мнению, что в большей степени физических отличий содержатся возможности для совершенствования.

— Конечно, должны содержаться, — призналась Зава. — Мы всегда считали непоправимой катастрофой то, что в самом начале лишились половины нашего небольшого мира. Возможно, это одна из причин, по которой мы так настойчиво стремились к осознанному улучшению.

— Но приобретенные качества не передаются по наследству, — заявил Терри. — Август Вейсман[6] это доказал.

Они никогда не оспаривали наши категоричные заявления, лишь записывали их.

— Если так, то все наши достижения обусловлены или мутацией, или исключительно обучением, — с серьезным видом продолжала она. — Мы, конечно же, достигли очень многого. Возможно, все эти лучшие качества лишь дремали в нашей матери-прародительнице, а тщательно продуманное и проводимое обучение пробуждает их, и все наши личностные различия зависят от небольших вариаций в предродовом периоде.

— По-моему, это в большей степени обусловливается вашей накопленной культурой, — предположил Джефф. — И достигнутой вами поразительной степенью психического развития. Мы очень мало знаем о способах воспитания души, а вы, похоже, — достаточно много.

Так или иначе они явно проявляли более высокую способность к активному мышлению и более высокий уровень культуры поведения. Зная по прежнему опыту нескольких людей, которые выказывали такую же спокойную вежливость и с которыми было приятно соседствовать, по крайней мере когда они демонстрировали «чинное поведение», мы заключили, что наших наставниц тщательно отобрали из множества кандидаток. Позднее мы все сильнее поражались тому факту, что вся эта вежливость являлась результатом методичного воспитания: они в ней рождались и с ней росли. Она была для них столь же естественной и распространенной, как кротость голубей или предполагаемая мудрость змей.

Что же до умственного развития, то должен признаться, что именно оно меня больше всего изумляло и в то же время уязвляло при взгляде на отличительные черты Женландии. Вскоре мы перестали высказывать мнение об этом и других аспектах, которые представлялись им настолько очевидными и само собой разумеющимися, что вызывали неудобные вопросы касательно ситуации у нас дома.

Как нельзя нагляднее это проявилось в сфере продуктов питания, о чем я сейчас попытаюсь рассказать.

Подняв на высочайший уровень культуру земледелия и тщательно вычислив количество людей, которое сможет жить в довольстве на этой территории, а затем сократив население до нужной численности, кто-то решит, что больше ничего делать не надо. Но они так не считали. Для них страна представлялась единым целым — это был их дом. Они и сами стали неразрывной, сплоченной группой, и мыслили категориями общества. Соответственно, их временны́е рамки не ограничивались надеждами и стремлениями отдельного человека. По этой причине они обычно составляли и выполняли планы совершенствования, рассчитанные на столетия.

Я никогда не видел и с трудом себе представлял, что люди возьмутся за такой труд, как намеренное повторное засаживание всех лесных угодий другими видами деревьев. Однако для них все это, похоже, представлялось в пределах обыденного здравого смысла, как нам перепахать лужайку перед домом и заново засеять ее травой. Теперь каждое дерево приносило плоды — съедобные плоды. Они особенно гордились одним, изначально не приносящим никаких плодов — то есть пригодных в пищу, — но отличающимся дивной красотой, из-за которой его решили сохранить. Опыты проводились в течение девятисот лет, и теперь нам показали это поразительное дерево, дающее обильный урожай.

Они рано пришли к выводу, что деревья являются лучшими плодоносящими растениями, требующими гораздо меньше труда для культивации почвы, дающими большее количество съестного на единицу площади и к тому же способствующими сохранению и обогащению земель.

Так же рационально они отнеслись и к сезонным культурам, поэтому фрукты, орехи, злаки и ягоды произрастали круглый год.

В горных районах неподалеку от скального пояса случалась настоящая зима со снегом. Ближе к крайней юго-восточной точке, где располагалась большая долина с озером, подпитывающимся из подземных источников, климат напоминал калифорнийский. Там в изобилии росли цитрусовые, финиковые и оливковые деревья.

Что меня особенно поразило, так это их система внесения удобрений. Вот небольшой изолированный кусок земли, где, как можно подумать, обычные люди давным-давно вымерли бы от голода или же опустились бы до звериной борьбы за существование. Эти изобретательные культиваторы разработали великолепную систему удобрения земли всем, что из нее исходило. Все остатки пищи, промышленные отходы от деревообработки или текстильного производства, твердые отходы из сточных вод должным образом перерабатывались и вносились в почву. Все исходящее из земли возвращалось обратно в нее.

Практический результат походил на ситуацию с ухоженным лесом: вместо прогрессирующего истощения почвы, как в остальных странах мира, интенсивно наращивался ее плодородный слой.

Когда мы впервые увидели все это воочию, то разразились такими восторженными комментариями, что они удивились, отчего мы так восхваляем столь очевидные проявления здравого смысла. Потом спросили, как земли возделываются у нас, и нам оказалось довольно трудно отвлечь их разговорами о размерах наших пахотных земель и с сожалением признать беспечность, с которой мы снимаем с них сливки.

По крайней мере мы решили, что нам удалось их отвлечь. Чуть позже я узнал, что помимо того, что они аккуратно фиксировали все сказанное нами, была составлена некая модель-схема, куда скрупулезно вносилось и изучалось все, что мы говорили, и все, чего явно избегали. Для этих искушенных педагогов не представляло никакого труда очень точно оценить наши достижения — в некоторых областях. Имея перед собой определенную последовательность фактов, которые, похоже, приводили к очень нелестным выводам, они всегда предоставляли нам право сомневаться, оставляя вопрос открытым до получения новых данных. Некоторые вещи, которые мы привыкли считать совершенно естественными или же обусловленными ограниченностью возможностей человека, вызывали у них совершеннейшее неверие, и, как я уже сказал, мы между собой молчаливо согласились скрывать многое из того, что происходило в жизни общества у нас дома.

— Вот ведь въедливые какие! — вспылил Терри. — Конечно же, им не понять мира мужчин! Они не люди, а сборище самок!

Это говорилось после того, как Терри пришлось признать, что они размножаются партеногенезом.

— Жаль, что наши умы не такие же въедливые, — ответил Джефф. — Ты и вправду думаешь, что нам делает честь то, что мы плетемся под ручку с бедностью и болезнями? У них царят покой и изобилие, довольство и красота, доброта и ум. По-моему, они очень неплохой народ!

— Вот увидишь, у них есть изъяны, — стоял на своем Терри. Отчасти из чувства самооправдания мы втроем начали выискивать у них недостатки. До прибытия сюда мы очень подробно развивали эту тему — в своих бессмысленных размышлениях и разговорах.

— Допустим, они есть, — вновь и вновь повторял Джефф. — Тогда каковы же они?

Мы были совершенно уверены в неизбежной ограниченности большинства женщин и наличии у них изъянов и пороков. Мы ожидали, что они подвержены так называемому «женскому тщеславию» — «рюшки-безделушки», а обнаружили, что они изобрели одежду более совершенную, чем китайское платье, при желании богато украшенную, неизменно удобную, изящную и со вкусом пошитую.

Мы ожидали увидеть отупляющий, изнуряющий и монотонный труд, а обнаружили смелые решения социальных вопросов, далеко превосходящие все наши усилия, вкупе с полностью равным нашему уровню технического и научного развития.

Мы ожидали встретить убогость и низость, а увидели столь развитое общественное сознание, по сравнению с которым наши народы выглядели дерущимися детьми, к тому же слабоумными.

Мы ожидали столкнуться с завистью, а увидели всеобъемлющую сестринскую любовь и непредубежденность мышления, которые нам даже не с чем было сравнивать.

Мы ожидали столкнуться с истерией, а встретили здоровых и энергичных людей с уравновешенным характером, которым, например, невозможно было объяснить привычку к сквернословию, хоть мы и пытались.

Все это вынужденно признал даже Терри, однако он по-прежнему настаивал, что очень скоро мы увидим и оборотную сторону.

— Все же понятно, разве нет? — запальчиво спорил он. — Здесь все чертовски неестественно, я бы сказал — невозможно, если бы мы тут не находились. Ты еще увидишь всякие ужасы, вот посмотрим! Например, мы пока еще не знаем, как они обходятся с преступницами, с умственно отсталыми и со стариками. Ты подметил, что мы таких не видели?! Здесь должно быть что-то подобное!

Я готов был согласиться, что «должно быть что-то подобное», поэтому взял быка за рога — скорее корову! — и расспросил Сомель.

— Хочу найти изъян во всем этом совершенстве, — напрямик сказал я ей. — Просто невозможно, чтобы у трех миллионов людей не было недостатков. Мы изо всех сил пытаемся понять и вникнуть. Ты не против помочь нам, сказав, какие, по-вашему, худшие черты есть у вашей уникальной цивилизации?

Мы сидели в тенистой беседке в одном из плодоносных садов. Вкусный обед был съеден, перед нами стояла тарелка с фруктами. С одной стороны от нас простирались пышные луга, с другой, в саду, были расставлены столы — на достаточном расстоянии друг от друга, чтобы не мешать отдыхающим. Здесь хотелось бы заметить, что при всей их «тщательной сбалансированности населения» скученности нигде не наблюдалось. Всюду было просторно и свободно, светило солнце, дул прохладный ветерок.

Сомель оперлась подбородком о ладонь, поставила локоть на стоящую рядом низенькую стенку и оглядела дивную землю.

— Конечно, у всех нас есть недостатки, — ответила она. — В том смысле, что можно сказать — мы имеем больше того, к чему привыкли. То есть наш идеал совершенства отодвигается все дальше. Но мы не опускаем руки, поскольку наши документы свидетельствуют об успехах, причем значительных.

В самом начале — хоть мы и ведем род от безупречной матери — мы унаследовали черты и особенности предшествовавшего ей общества насилия. И время от времени они проявлялись — иногда очень тревожно. Однако прошло… да, шестьсот лет прошло с тех пор, когда у нас были те, кого вы называете «преступницами».

Конечно, первым делом мы занялись искоренением, где только возможно, низменных стремлений.

— Искоренением? — переспросил я. — Как вам это удалось — с партеногенезом?

— Если девушка, у которой проявлялись отрицательные качества, все еще могла осознавать свой общественный долг, мы просили ее исполнить его, отказавшись от материнства. Носительницы самых худших качеств были, по счастью, не способны к продолжению рода. Но если недостаток состоял в несоразмерном эгоизме, тогда девушка могла быть уверена, что у нее есть право иметь детей, даже если они окажутся лучше других.

— Это понятно, — заметил я. — А затем она скорее всего стала бы воспитывать их такими же, как сама.

— Этого мы никогда не позволяли, — тихо ответила Сомель.

— Не позволяли? — удивился я. — Не позволяли матери воспитывать своих детей?

— Конечно, нет, — сказала Сомель, — если она не подходила для исполнения священного долга.

Эти слова нанесли ощутимый удар по моим прежним убеждениям.

— Но я считал, что материнство было для каждой из вас…

— Материнство — да, то есть родовая функция по произведению на свет ребенка. Однако обучение — наше самое высокое искусство, и доверяется оно самым искушенным.

— Обучение? — снова удивился я. — Я сейчас не об обучении, а о материнстве, включающем не только рождение ребенка, но и его воспитание.

— Воспитание детей включает в себя обучение и доверяется только самым компетентным, — повторила она.

— Значит, вы разлучаете мать с ребенком! — с холодным ужасом вскричал я, испытав нечто похожее на предчувствие Терри, что среди стольких достоинств должно скрываться нечто плохое.

— Не всегда, — терпеливо объяснила она. — Понимаешь, почти все женщины ставят материнство превыше всего. Каждая девушка почитает его за великое благо, за высшую радость и честь, за нечто глубинное, личное и самое драгоценное. То есть воспитание детей превратилось у нас в культуру, в науку, столь глубоко изучаемую и применяемую с таким мастерством и навыками, что чем больше мы любим детей, тем меньше мы хотим доверять их неумелым рукам — даже своим собственным.

— Но материнская любовь… — начал я.

Она вглядывалась в мое лицо, пытаясь найти способ объяснить понятнее.

— Вот ты рассказывал мне о ваших зубных врачах, — наконец произнесла она. — О людях с оригинальной специализацией, которые всю жизнь пломбируют дырочки в зубах других. Иногда даже у детей.

— Да? — ответил я, не понимая намека.

— А у вас материнская любовь побуждает к тому, чтобы пломбировать дырочки у своих детей? Или хотеть это делать?

— Ну, нет, конечно, нет, — возразил я. — Но это же очень узкая специализация. Разумеется, воспитывать детей может любая женщина, любая мать!

— А вот мы так не считаем, — тихо ответила она. — Этой работой занимаются наиболее компетентные из нас, и большинство наших девушек с большим рвением пытаются попасть в их число… Уверяю тебя, это предоставлено лучшим.

— Но бедная мать… лишенная ребенка…

— О нет! — заверила она меня. — Никоим образом не лишенная. Это по-прежнему ее ребенок, он с ней, она его не потеряла. Но она не единственная, кто его воспитывает. Есть другие, о ком она знает, что они умнее. Знает потому, что училась, как и они, работала, как и они, и признает их первенство. Ради ребенка она рада передать его в надежные руки.

Ее слова меня не убедили. К тому же это были всего лишь разговоры. Мне еще предстояло посмотреть на матерей Женландии и своими глазами увидеть, что такое их материнство.

Глава 8

Девушки Женландии

Наконец-то сбылись мечты Терри. Нас стали приглашать, всегда вежливо и предоставляя свободу выбора, выступать перед широкой публикой и перед учащимися.

Я помню, как в первый раз мы внимательно подбирали одежду и подравнивали свои «дилетантские» стрижки. Особенно Терри, который привередничал насчет фасона бородки и был так недоволен нашими усилиями ему помочь, что ему вручили ножницы и сказали обходиться самому. Мы начали в какой-то степени гордиться своими бородками, поскольку только они выделяли нас среди высоких и крепких женщин с их коротко остриженными волосами и бесполой одеждой. У нас был огромный выбор нарядов, и мы подбирали их по своему вкусу, с удивлением обнаружив после появления перед большими аудиториями, что одеты очень красиво, особенно Терри.

Он производил сильное впечатление, черты его волевого лица несколько смягчались длинными волосами, хотя он заставил меня подстричься как можно короче. В своей богато вышитой тунике с широким и свободным поясом он походил на Генриха Пятого. Джефф скорее напоминал… ну, кого-то вроде влюбленного гугенота. Я же сам не знал, на кого похож, единственное — чувствовал себя очень удобно. Вернувшись к нашим мешковатым костюмам и крахмальным манишкам, я с острым сожалением осознал, насколько легко и свободно сидит одежда, сшитая в Женландии.

Мы внимательно рассматривали собравшихся, выискивая знакомые веселые лица, но не видели их. Просто ряды девушек с нетерпеливыми и любопытными взглядами, обратившихся в слух и жаждущих знаний.

Нас попросили кратким образом, как мы сочтем нужным, изложить историю нашего мира и ответить на вопросы.

— Понимаете, мы очень мало знаем, — объясняла нам Моадин. — Нам не известно ничего, кроме наук, которые мы изучаем сами, силами своей небольшой страны. А вы, как нам кажется, помогали друг другу по всему земному шару, делясь достижениями и совместно двигая прогресс. У вас, наверное, просто дивное и прекрасное общество!

Сомель внесла еще одно предложение.

— Вам не надо начинать с самого начала, как с нами. Мы сделали нечто вроде резюме из того, что узнали от вас, и его с большой охотой прочитали по всей стране. Возможно, вы хотите на него взглянуть?

Нам очень хотелось с ним ознакомиться, и оно произвело на нас сильное впечатление. Эти женщины сначала казались нам детьми или туземцами, совершенно не имеющими представления о самых элементарных вещах. Затем, по мере дальнейшего общения, пришлось признать, что они столь же необразованные, как Платон или Аристотель, но обладают высокоразвитым интеллектом, вполне сравнимым с обитателями Древней Греции.

Я не стану отягощать рассказ описанием того, чему без особого успеха мы пытались их научить. Знаменательно то, чему они научили нас, или хотя бы некое подобие этого. А в тот момент нас интересовал вовсе не предмет наших разговоров, а слушательницы.

Девушки, сотни девушек, нетерпеливых, со сверкающими глазами и сосредоточенными юными лицами. Водопад вопросов, на которые, с сожалением признаюсь, нам становилось все труднее отвечать.

Наши наставницы, стоящие на возвышении вместе с нами и иногда помогающие в разъяснении вопроса или, что случалось чаще, ответа, скоро это заметили и довольно быстро закончили общую часть выступления.

— Если не возражаете, наши молодые женщины хотели бы познакомиться и лично пообщаться с вами, — предложила Сомель.

Не возражали! Нам не терпелось посмотреть на них поближе, и мы тут же согласились. При этом я заметил, как на лице Моадин мелькнула еле заметная улыбка. Даже тогда, когда молодые женщины ждали встречи с нами, я внезапно задался вопросом: «А какова их точка зрения? Что они о нас думают?» Чуть позже мы это узнали.

Терри восторженно нырнул в группу девиц, как пловец бросается в море. Джефф с восхищенным взглядом на «породистом» лице отнесся к этому, как к священнодействию. Немного обескураженный мысленным вопросом, я смотрел во все глаза. Поглядывал на Джеффа, даже когда меня, как и всех нас, обступили любопытные, и увидел, как его восторженный взгляд и чинная вежливость нравятся и притягивают некоторых слушательниц, в то время как другие, на вид более сильные духом, переходят от его группы к Терри или ко мне.

С особым интересом я наблюдал за Терри, зная, как он ждал этого момента и каким неотразимым всегда казался дома. И я заметил, пусть и, конечно же, фрагментарно, что его обходительный мастерский подход, похоже, раздражал слушательниц. Слишком откровенные взгляды вызывали в них плохо скрываемое негодование, комплименты ставили в тупик и досаждали. Иногда девушка краснела, но не потупив взор и притворно смутившись, а разозлившись и резко вскинув голову. Одна за другой они разворачивались и уходили от него, пока он не остался в небольшом кругу любопытных, в которых явно наблюдалось меньше всего «девического».

Я заметил, как сначала он выглядел довольным, будто думал, что производит сильное впечатление. Но в конце, взглянув на меня или на Джеффа, он сделался гораздо менее уверенным.

Что до меня, то я был весьма приятно удивлен. Дома я никогда не был «популярным» у женщин. У меня имелись подруги, хорошие девушки, но мы дружили, и только. К тому же они были из одного со мной круга в том смысле, что ухажеры за ними роем не вились. Но тут я, к своему изумлению, обнаружил, что группа вокруг меня собралась самая большая.

Мне, конечно же, приходится обобщать многочисленные впечатления, но первый вечер явился хорошим образцом того, как нас принимали в целом. За Джеффом следовали, если можно так выразиться, более сентиментальные… хотя нет, тут нужно другое определение. Возможно, менее практичные, девушки с артистическим складом характера, преподавательницы этики и изящных искусств.

Терри досталась довольно «боевая» группа: пытливые, логичные, ищущие умы, не слишком чувствительные — именно такие, которые нравились ему меньше всего. Что до меня, то я довольно сильно возгордился своей популярностью.

Терри от этого был вне себя, но едва ли его можно было винить.

— Девушки! — бушевал он, когда встреча закончилась, и мы снова остались одни. — И это девушки?!

— Я бы сказал, что чрезвычайно приятные, — заметил Джефф, обратив к нему затуманенный блаженный взор голубых глаз.

— А как бы ты их назвал? — мягко спросил я.

— Мальчишки! Просто мальчишки, и ничего больше. К тому же хмурые и неприветливые. Нахальные юнцы-критиканы. Никакие не девушки.

Он злился и желчно смеялся. По-моему, даже немного ревновал. Потом, когда он узнал, что именно им не нравилось, Терри немного изменил линию поведения, и дело пошло лучше. Ему пришлось на это решиться. Поскольку, несмотря на все его неудовольствие, это были девушки и, более того, других не было! За исключением наших трех, знакомство с которыми мы вскоре возобновили.

Когда дошло до ухаживаний, что вскоре и произошло, то я, конечно, лучше всего могу описать свое собственное — и меньше всего хочу это делать. Но о манере Джеффа я кое-что слышал: ему хотелось с трепетом и восхищением распространяться о возвышенных чувствах и безграничном обожании своей Селис. А Терри… Терри наделал столько ошибок и столько раз получал отповеди, что когда он по-настоящему решил завоевать сердце Алимы, то значительно поумнел. При этом все шло не совсем гладко. Они вновь и вновь ругались и ссорились, он отстранялся, чтобы утешиться другой красоткой, но та его и знать не желала, и он снова возвращался к Алиме, раз за разом становясь все преданнее.

Она же оставалась неприступной. Высокая симпатичная особа, выделяющаяся силой даже среди в большинстве своем неслабых соотечественниц, с гордо посаженной головой, прямыми бровями вразлет, словно крылья парящего ястреба, над живыми темными глазами.

Я сдружился со всеми тремя, но больше всего с Элладор, задолго до того, как это чувство для нас обоих переросло в нечто большее.

От нее и от Сомель, с которой мы были откровенны, я хоть что-то узнал об отношении Женландии к гостям извне.

Страна жила в изоляции, счастье и в достатке, когда в небе над ней раздался стрекочущий рокот нашего биплана.

Этот звук слышали все на много километров вокруг, новости разнеслись по всей стране, в каждом городе и в каждой деревне собрались советы.

Они быстро пришли к следующему заключению:

«Из другой страны. Возможно, мужчины. Явно высокоцивилизованные. Несомненно, обладающие массой ценных знаний. Вероятно, опасные. Если получится — поймать; при необходимости — обуздать и обучить. Возможно, есть шанс восстановить у нас обоеполое государство».

Они нас не боялись. Три миллиона очень умных женщин (или два, считая только взрослых) вряд ли испугаются троих молодых людей. Мы думали о них как о «женщинах», а потому считали несмелыми. Но прошло две тысячи лет с тех пор, когда они испытывали страх, и уж больше тысячи лет с момента, когда они окончательно расстались с этим чувством.

Мы думали — по крайней мере Терри, — что сможем выбирать из них. А они решили — очень осмотрительно и дальновидно — выбирать из нас, если это покажется рациональным.

Все время, пока мы учились, они нас изучали, анализировали каждый наш шаг и писали отчеты. Эта информация широко разошлась по стране.

Все до одной девушки в том краю многие месяцы вникали во все сведения, которые они смогли получить о нашей стране, культуре и личных качествах. Неудивительно, что на их вопросы было нелегко отвечать. Но я должен с сожалением признать, что когда нас наконец вывезли и выставили на обозрение (не хочется использовать это выражение, но так оно и было), то желающие толпой не бросились. Наш бедный старина Терри наивно полагал, что, наконец-то, окажется в «малиннике» — и каков результат! Ягоды-малины изучали нас внимательными оценивающими взглядами.

Они проявляли к нам живой и глубокий интерес, но совсем не тот интерес, на который мы рассчитывали.

Чтобы представить их к нам отношение, нужно учитывать их исключительно развитое чувство сплоченности. Каждая из них не выбирала себе возлюбленного, они не имели ни малейшего представления о любви, а именно — о половой ее составляющей. Для каждой материнство было путеводной звездой и преобладало над личными чувствами, его ожидали как исполнения высшего общественного долга, как обета всей жизни. И вот теперь они столкнулись с возможностью сделать огромный шаг, касающийся всего их жизненного устройства, и восстановить прежний естественный двуполый порядок.

С этой основополагающей идеей соседствовал безграничный интерес к нашей цивилизации, любознательность совершенно безличная и направляемая складом ума, по сравнению с которым мы казались школьниками.

Неудивительно, что наши лекции не пользовались огромным успехом, и все наши ухаживания во время поездки (по крайней мере со стороны Терри) воспринимались очень неприязненно. Причина моего сравнительного успеха поначалу вовсе не потешила мою гордость.

— Ты нравишься нам больше всех потому, что больше всех походишь на нас, — сказала мне Сомель.

«Я больше похожу на толпу женщин!» — с отвращением подумал я и тут вспомнил, насколько мало они в уничижительном смысле представлялись нам «женщинами». Сомель улыбалась, словно читая мои мысли.

— Мы полностью отдаем себе отчет, что в ваших глазах не выглядим… женщинами. Разумеется, в двуполом обществе отличительные черты каждого пола должны усиливаться и подчеркиваться. Но, конечно же, есть достаточно характеристик, принадлежащих народу как целому, так ведь? Именно это я подразумеваю, когда говорю, что ты больше всех походишь на нас как на народ. Нам с тобой легко.

Для Джеффа трудности состояли в его подчеркнутой галантности. Он идеализировал женщин и всегда искал случая, чтобы «защищать» их или «служить» им. Но эти не нуждались ни в защите, ни в служении. Они жили в покое, уверенности и изобилии, а мы были их гостями, пленниками, полностью от них зависимыми.

Конечно, мы могли обещать какие угодно блага, если бы они приехали к нам домой, но чем больше мы узнавали их страну, тем меньше хвастались.

Они оценивали побрякушки и безделушки Терри как любопытные изделия. Передавали их из рук в руки, задавали вопросы насчет изготовления, а никоим образом не насчет цены и обсуждали не кому они принадлежат, а в какой музей их лучше поместить.

Когда мужчине нечего дать женщине и он полагается только на личное обаяние, возможности ухаживания резко ограничиваются.

Они рассматривали два аспекта: целесообразность совершения Великой Перемены и степень личной адаптированности, которая наилучшим образом станет соответствовать этой цели.

Тут нам сослужил хорошую службу наш небольшой опыт общения с тремя быстроногими лесными нимфами, что способствовало нашему сближению.

Вот Элладор. Предположим, вы попали в незнакомую страну и нашли ее достаточно красивой — чуть больше, чем красивой. Затем вы видите богатые возделываемые угодья, потом великолепные сады, дворцы, полные всяческих сокровищ — неисчислимых и неиссякаемых. После попадаете в горы, высокие, как Гималаи, и выходите к морю.

Она понравилась мне в день, когда висела передо мной на ветке и называла имена — свое и подруг. Потом, когда мы встретились в третий раз, я обратился к ней как к другу, и мы развили знакомство. В то время как истовая преданность Джеффа сбивала Селис с толку и отдаляла ее счастливые дни, когда Терри и Алима ссорились и расходились, мирились и снова сходились, мы с Элладор стали близкими друзьями.

Мы бесконечно говорили. Подолгу вместе гуляли. Она показывала мне все, что я хотел знать, объясняла и растолковывала то, чего я не понимал. При помощи ее отзывчивого ума я все глубже вникал в духовную жизнь обитательниц Женландии и по достоинству оценивал их поразительное внутреннее развитие наряду с внешним совершенством.

Я перестал чувствовать себя человеком извне и пленником. Появилось ощущение понимания, самосознания и целеустремленности. Мы обсуждали… да все на свете. И по мере того, как я все глубже изучал ее внутренний мир, чувство крепкой дружбы стало превращаться в основу для такого тонкого, изысканного, яркого переплетения эмоций и ощущений, что меня почти ослепило это чудо.

Как я уже сказал, женщины никогда меня особо не интересовали, как и я их… в отличие от Терри. Но эта…

Сначала я и не думал о ней «в том смысле», как его понимают девушки. Я прибыл в эту страну, не намереваясь завести гарем, и я не обожествлял женщин, как Джефф. Эта девушка понравилась мне «как подруга», по известному выражению. Дружба росла, как дерево. Элладор была просто молодчина! Мы чего только вместе ни делали. Она обучала меня их играм, а я ее — нашим, мы бегали, гребли, развлекались, как закадычные друзья.

А затем, пока шло время, передо мной открылись дворцы, сокровища и горные хребты. Я никогда бы не подумал, что по земле может ходить такой человек. Такой… прекрасный. Я не о таланте. Она была лесничим, одним из лучших, но я говорю не о ее даре. Когда я говорю «прекрасная», то подразумеваю «восхитительная во всем». Если бы я знал тех женщин столь же близко, я бы не нашел ее единственной в своем роде, но она выделялась даже среди них. Как мне стало известно позже, ее мать была одной из Много-родительниц, и бабушка тоже.

Она все больше и больше рассказывала о своей дивной земле, и я тоже рассказывал ей о своей родине, причем гораздо больше, чем хотел. Скоро мы стали неразлучны. Затем пришло глубокое осознание чувств. Моя душа воспарила и расправила крылья, если можно так выразиться. Жизнь стала полнее. Казалось, будто я понял (чего никогда не случалось раньше), что способен что-то совершить, что я смогу расти, если она мне поможет. А затем для нас обоих наступило озарение.

Стоял тихий, безветренный день на краю мира, их мира. Мы глядели на раскинувшиеся внизу бескрайние леса, говорили о небесах и земле, о жизни человеческой, о моей стране и других землях, о том, что я надеялся для них сделать…

— Если ты мне поможешь, — сказал я.

Она повернулась ко мне, одарив лучистым нежным взглядом, а когда встретились наши руки, нас мгновенно обуяло всепоглощающее блаженство, которое я едва ли способен описать словами.

Селис была сине-золотисто-розовая, Алима — черно-бело-красная, сверкающая красотой. Элладор же была смуглая: с темными и мягкими, как котиковый мех, волосами, с чистой смуглой кожей, отливающей красноватым, с карими глазами, меняющими цвет от топазового до черно-бархатистого. Все они были просто чудными девушками.

Они заметили нас первыми, еще далеко внизу у озера, и передали известия по всей земле еще до нашего обзорного полета. Они наблюдали, как мы приземлились, шли за нами по лесу, прятались на дереве и — как я подозреваю — нарочно привлекали наше внимание хихиканьем.

Они стояли на часах у накрытого тентом летательного устройства, сменяя друг дружку, а когда объявили о нашем побеге, несколько дней шли за нами по пятам и оказались рядом с бипланом, как я описывал ранее. Они заявили о некоем своем притязании на нас, называя нас «своими мужчинами», а когда нам разрешили изучать страну и ее жительниц, позволив им изучать нас, их притязания были признаны мудрыми руководителями.

Но я, как и все мы, чувствовал, что мы бы безошибочно выбрали именно их из миллионов других.

И все же, «пути любви неисповедимы». Время ухаживаний было полно самых непредвиденных ошибок и недоразумений.

Я пишу эти строки гораздо позднее, пережив разнообразный опыт общения в Женландии и затем на родине, поэтому понимаю и размышляю о том, что именно тогда вызывало постоянное изумление и зачастую оборачивалось драмой.

В ухаживаниях доминирующим мотивом по большей части является, конечно, половая привлекательность. Потом она перерастает в товарищество, крепость уз которого определяется темпераментами обеих сторон. Затем, после свадьбы, постепенно развивается и укрепляется разносторонняя дружба — самая глубокая, нежная и прочная из всех привязанностей, освещаемая и согреваемая неугасимым огнем любви. Или же процесс идет в обратном направлении, любовь меркнет и угасает, дружба не возникает, и все отношения из красоты превращаются в прах.

Здесь все было иначе. Не было никакого полового мотива (или практически никакого). После двух тысяч лет атрофирования от инстинкта осталось ничтожно мало. Также необходимо помнить, что те, кто иногда проявлял подобные атавистические черты, именно из-за них лишались права на материнство.

И все же при сохранении процесса материнства и деторождения подспудные причины для определения половых различий также остаются. И кто скажет, какие давно забытые чувства, смутные и непонятные, пробудились с нашим появлением в материнских сердцах?

Что вызвало у нас еще большее изумление касательно наших подходов — это полное отсутствие «половых традиций». Не существовало никаких различительных критериев относительно того, что такое «мужское» и что такое «женское».

Когда Джефф, взяв у своей обожаемой дамы корзину с фруктами, сказал: «Женщина не должна ничего нести», Селис с искренним изумлением спросила: «Почему?» Он не смог посмотреть в глаза быстроногой и широкогрудой лесничей и ответить: «Потому что она слабее». Она таковой не являлась. Нельзя называть слабой скаковую лошадь только потому, что по виду ломовая лошадь ее мощнее.

Джефф довольно неуклюже ответил, что женщины не созданы для тяжелой работы.

Селис поглядела на поля, где работали женщины, возводя стену из больших камней, оглянулась на ближайший город с его построенными женскими руками домами, на ровную мощеную дорогу, по которой мы шли, а потом — на корзинку, что он взял у нее из рук.

— Не понимаю, — совершенно искренне сказала она. — А у вас в стране женщины такие слабые, что и корзину донести не могут?

— Таков обычай, — ответил Джефф. — Мы считаем материнство достаточно тяжелым бременем. Мужчины должны нести на себе все остальное.

— Как здорово! — воскликнула Селис, сверкнув голубыми глазами.

— И что, получается? — тут же быстро спросила Алима. — Во всех странах все мужчины берут все на себя? Или только у вас?

— Не надо так буквально, — лениво возразил Терри. — Почему вы не хотите, чтобы вас почитали, чтобы вам потакали? Нам это очень нравится.

— А вам не нравится, когда мы точно так же относимся к вам, — ответила она.

— Это совсем другое дело, — раздраженно возразил он, а на ее вопрос «почему?» надулся и отослал ко мне со словами: — Вот Ван у нас философ.

Мы обсудили это с Элладор, поскольку у нас все прошло более гладко, прежде чем настало время для чуда. К тому же мы с глазу на глаз объяснили все это Джеффу и Селис. Однако Терри не внимал голосу разума.

Он был безумно влюблен в Алиму. Попробовал взять ее штурмом и едва не потерял навсегда.

Понимаете, вот мужчина любит девушку, которая, во-первых, молода и неопытна, во-вторых, в образовании у нее на третьем плане стоят первобытные предания, на втором — поэзия и романтика, а на первом — невысказанная надежда и интересы, сосредоточенные на единственно важном в жизни событии, и которая к тому же не обладает никакими иными надеждами и интересами, стоящими упоминания. Тогда ее сравнительно легко завоевать внезапным сокрушительным наскоком. В этом Терри был непревзойденным мастером. Здесь он прибегнул к этой тактике, а Алима настолько обиделась и оскорбилась, что лишь через несколько недель он посмел приблизиться к ней, чтобы повторить попытку.

Чем холоднее она его отвергала, тем сильнее он распалялся, поскольку не привык к категоричным отказам. Алима со смехом отринула лесть и комплименты; подарки и прочие «знаки внимания» мы себе позволить не могли, а пафос и жалобы на бессердечность приводили лишь к потоку расспросов. У Терри на ухаживания ушло много времени.

Сомневаюсь, принимала ли она своего странного возлюбленного так же полно, как Селис и Элладор — своих. Он слишком часто обижал и уязвлял ее, так что всему были пределы.

Однако мне кажется, что в душе Алимы еще теплились еле заметные отголоски давно исчезнувших чувств, которые делали Терри для нее более желанным, чем для других; так что она решилась на этот опыт и не хотела отказываться от него.

Несмотря на все перипетии, все мы наконец достигли полного взаимопонимания и со всей серьезностью готовились к тому, что для них было неизмеримо важным шагом, серьезнейшим вопросом и величайшим счастьем, а для нас — непонятной и неведомой радостью.

О церемониальной стороне брака они не имели ни малейшего понятия. Джефф выступал за то, чтобы привезти их в нашу страну для совершения церковных и гражданских обрядов, но ни Селис, ни остальные на это не соглашались.

— Нельзя от них ждать, что они захотят поехать с нами… пока нельзя, — глубокомысленно заявил Терри. — Ребята, подождите немного. Нам нужно принимать их такими, какие они есть, или не принимать вообще.

Эти слова были навеяны его неоднократными неудачами.

— Но наше время скоро настанет, — весело добавил он. — Понимаете, за этими женщинами никто никогда не ухаживал…

Это было сказано тоном первооткрывателя.

— Лучше не пытаться ухаживать, если трезво оценить свои шансы, — абсолютно серьезно ответил ему я, но он лишь рассмеялся и заявил:

— Не за свое дело не берись!

С ним ничего нельзя было поделать. Терри предстояло самому во всем убедиться.

Если отсутствие традиций ухаживания повергало нас в недоумение, то еще больше озадачивало отсутствие традиций супружеских отношений.

И вот опять мне приходится отталкиваться от более позднего опыта и от доступной мне степени знакомства с их культурой, чтобы объяснить разделяющую нас пропасть.

Две тысячи лет культурного развития без присутствия мужчин. До этого лишь традиции полигамии. У них не было точного аналога слова «дом», более того, у них не существовало семьи в христианском ее понимании.

Они любили друг друга с практически безграничной привязанностью, достигая прочной и нерушимой дружбы и расширяя ее границы до преданности своей стране и народу, которую невозможно определить нашим словом «патриотизм».

Патриотизм, особенно ярый, может сочетаться с равнодушием к национальным интересам, бессовестностью и холодным отношением к страданиям миллионов. По большей части он является гордыней и в еще большей степени воинственностью. В общем и целом он характеризуется негативным настроем.

Их же стране не с кем было себя сравнивать, кроме бедных туземцев далеко внизу, с которыми они никогда не вступали в контакт.

Они любили свою страну, потому что это была их детская, игровая площадка и мастерская — их и детей. Они гордились своими достижениями, своей историей непрерывно возрастающего мастерства. Они превратили ее в цветущий сад, в крошечный рай на земле. Но больше всего они ценили ее — и тут нам трудно их понять — как культурную среду своих детей.

В этом, конечно же, и заключается ключевой момент всех различий: их дети.

С самых первых благоговейно оберегаемых и почитаемых праматерей по всем наследным линиям проходил доминирующий постулат создания великого народа посредством воспитания и обучения детей.

С той же самоотверженностью, с какой наши женщины посвящают себя семье, эти посвятили себя стране и народу. С той же преданностью и беззаветным служением, каких мужья ждут от жен, они посвятили себя не каждая своему очагу, а обществу и друг другу.

У нас материнский инстинкт проявляется очень остро, он подавляется под влиянием внешних факторов, ограничивается самозабвенной любовью лишь к немногим, жестоко уродуется смертью, болезнями, бесплодием и даже просто взрослением детей, когда мать остается одна в пустом гнезде. У них же этот инстинкт превратился в широкий и мощный поток, не иссякающий с течением поколений, а становящийся с каждым годом все глубже и шире и питающий всех детей той земли.

Объединив усилия, они исследовали и искоренили «детские болезни» — их дети не знали этих недугов.

Они сталкивались с проблемами получения знаний и решали их таким образом, что дети росли столь же естественно, как молодые деревца. Они набирались опыта с каждым своим шагом, их учили постоянно, но не осознаваемо — девочки не знали, что их обучают.

По правде говоря, они не использовали слово «обучение», как мы. Их концепция образования состояла в получении специальных знаний в подростковом возрасте под наблюдением особо подготовленных людей. Затем пытливые молодые умы обращали усилия на выбранных ими детей и овладевали необходимыми навыками с легкостью и глубиной, которые не переставали меня поражать.

Но младенцы и маленькие дети никогда не ощущали на себе влияния «принудительного вскармливания» ума, которое мы называем обучением. Я еще остановлюсь на этом подробнее.

Глава 9

Наши и их отношения

Здесь я пытаюсь показать, что у этих женщин все жизненные взаимоотношения сводились к радостному и энергичному стремлению пополнить ряды трудящихся в наиболее подходящей им области, глубокому и благоговейному почитанию своей матери (чувству слишком сокровенному, чтобы говорить о нем открыто), но более всего — к всеобъемлющему единению сестер, к служению стране и к дружбе.

К этим женщинам явились мы, полные идей, убеждений и традиций своей культуры, и попытались вызвать у них соответствующие чувства (каковыми те представлялись нам).

Сколь бы много или мало между нами не существовало половой притягательности, в их умах она выражалась в категориях дружбы, единственной известной им формы личной привязанности, и в чисто родственном к нам отношении. Мы явно не были им ни матерями, ни детьми, ни соотечественниками. Значит, если они нас любили, то мы были друзьями.

То, что во время ухаживаний мы «разбивались» на пары, являлось для них естественным. То, что наша троица много времени проводила вместе, как и они, тоже не вызывало удивления. У нас пока еще не было обязанностей, так что мы следовали за ними, пока они выполняли работу лесничих. И это тоже казалось естественным.

Но когда мы заговорили о том, что каждая пара живет в своем собственном «доме», они не смогли этого понять.

— По работе мы перемещаемся по всей стране, — объясняла Селис. — Мы не можем все время жить в одном месте.

— Мы теперь вместе, — вставила Алима, с гордостью глядя на сидящего рядом мужественного Терри. (Тогда они очередной раз были «вместе», хотя вскоре снова оказались «врозь».)

— Это вовсе не одно и то же, — настаивал он. — Мужчине нужен свой дом, где живет его жена и семья.

— Остается там? Все время? — спросила Элладор. — Конечно же, не в заключении?

— Разумеется, нет! Живет там… естественно, — ответил он.

— А что она там делает… все это время? — поинтересовалась Алима. — В чем ее работа?

Тут Терри в очередной раз объяснил, что наши женщины не работают… в большинстве своем.

— Но чем же они занимаются… если у них нет работы? — не унималась она.

— Занимаются домом… и детьми.

— Одновременно? — спросила Элладор.

— Ну да. Дети себе играют, а мать за ними присматривает и распоряжается. Разумеется, есть слуги.

Терри все это казалось настолько очевидным и естественным, что он все время раздражался, однако девушки искренне хотели его понять.

— А сколько детей у ваших женщин? — Алима уже достала блокнот и упрямо поджала губы. Терри начал увиливать.

— Строгого количества нет, моя дорогая, — пояснил он. — У кого-то меньше детей, у кого-то больше.

— У кого-то вообще их нет, — язвительно вставил я.

Они ухватились за это замечание и вскоре вытянули из нас, что в общем и целом те, у кого больше всего детей, держат меньше всех слуг, а у кого больше всех слуг, у тех меньше всего детей.

— Вот! — торжествующе воскликнула Алима. — Один-два ребенка или вообще нет детей — и трое-четверо слуг. Так чем же эти женщины занимаются?

Мы объяснили, как смогли. Говорили об «общественном долге», лицемерно надеясь на их иное понимание этого словосочетания, распространялись о гостеприимстве, приемах и различных «интересах». Все время понимая, что для этих женщин с их широким кругозором и коллективным складом ума любые ограничения сугубо личной жизни кажутся непостижимыми.

— Мы не можем до конца этого понять, — заключила Элладор. — Мы — половинчатый народ. У нас женское мышление, а у них есть и мужское мышление, и мышление совместное. Мы построили систему жизни, которая, конечно же, является ограниченной. У них она наверняка шире, глубже и лучше. Очень бы хотелось на нее взглянуть.

— Непременно взглянешь, дорогая, — прошептал я.

— Тут нечего курить, — жаловался Терри. Он пребывал в долгой ссоре с Алимой и нуждался в успокоительном. — Нечего выпить. У этих благонравных дам нет приятных пороков. Как же мне хочется отсюда выбраться.

Желание это было тщетным. За нами все время наблюдали. Когда Терри вырывался из дома, чтобы побродить по ночным улицам, ему то тут, то там попадались «старые вояки». Когда в очередной раз у него случился кратковременный приступ отчаяния, он ринулся к краю утеса, движимый смутной надеждой ускользнуть, но обнаружил рядом с собой нескольких охранниц. Мы были свободны — тем не менее нас всегда держали на поводке.

— И неприятных пороков у них тоже нет, — напомнил ему Джефф.

— И очень жаль! — не унимался Терри. — У них нет ни пороков мужчин, ни добродетелей женщин — они прямо кастраты какие-то!

— Ты все знаешь не хуже нас. Не пори чепухи, — резко бросил я.

Я вспомнил глаза Элладор, когда она посмотрела на меня особенным взглядом, значения которого сама не понимала.

Джефф тоже рассердился.

— Уж не знаю, каких еще женских добродетелей тебе не хватает. Похоже, у них они все есть.

— У них нет скромности и стыдливости, — возразил Терри. — Нет терпения, безропотности и никакой покладистости, придающей женщине наибольшее очарование.

Я с сожалением покачал головой.

— Пойди извинись и в очередной раз помирись, Терри. У тебя хандра, вот и все. Эти женщины обладают добродетелью гуманизма с наименьшими изъянами среди тех, кого мне доводилось встречать. А что до терпения… Если бы они им не обладали, то сбросили бы нас с утеса в первый же день нашего появления.

— Тут нет… развлечений, — пробурчал он. — Мужчине некуда пойти и немного выпустить пар. Здесь сплошные салоны и детские.

— И мастерские, — добавил я. — И школы, и конторы, и лаборатории, и студии, и театры, и… дома.

— Дома! — фыркнул он. — Да в этом захолустье ни одного дома нормального нет.

— Другого тоже нет, и ты это знаешь, — с горячностью отрезал Джефф. — Я никогда не видел и даже не мечтал увидеть такого рода всеобщий мир, благожелательность и взаимную привязанность.

— Ой, да, конечно. Если ты в восторге от бесконечной воскресной школы, то все нормально. А вот мне нравится что-то делать. Но здесь все уже сделано.

В его критике что-то было. Для здешних обитательниц годы открытий новых земель давным-давно прошли. Они построили цивилизацию, в которой все изначальные трудности преодолели много веков назад. Ничем не нарушаемый мир, неизмеримое изобилие, отсутствие болезней, всеобщая доброжелательность и налаженное управление, которое все упорядочивало, не порождали ничего, нуждающегося в преодолении. Страна походила на дружную семью на старом и превосходно содержащемся деревенском хуторе.

Мне эта страна нравилась потому, что пробуждала живой и неустанный интерес к ее достижениям в области общественного устройства. Джеффу она нравилась, как понравилась бы любая подобная семья в любом похожем месте.

Терри она не нравилась потому, что там нечему было противостоять, не за что бороться и нечего добиваться.

— Жизнь — это борьба, так должно быть, — настаивал он. — Если нет борьбы, нет и жизни, вот и все.

— Ты несешь чепуху, патриархальную чепуху, — отвечал миролюбивый Джефф. Он, безусловно, выступал горячим защитником Женландии. — Муравьи не воспитывают свое потомство в борьбе, так ведь? Или пчелы?

— Ой, если хочешь вернуться к насекомым, то живи в муравейнике!.. Говорю же тебе, что более высокие формы жизни возникают только путем соперничества и борьбы. Здесь нет драматизма. Полюбуйся на их пьесы. Меня от них тошнит.

Тут он нас поймал. Сценические постановки в этой стране (на наш вкус) были довольно пресными. Понимаете, в них отсутствовал половой мотив, а вместе с ним конфликты, зависть и ревность. Здесь не было столкновений враждующих народов, аристократии с ее амбициями и противостояния богатства и бедности.

Понимаю, что почти ничего не сказал об экономике этой страны, хотя стоило коснуться ее раньше, но сейчас я продолжу о театре.

У них был театр особого рода. В нем присутствовал в высшей степени впечатляющий набор зрелищ, парадов, неких пышных ритуалов, совмещающих искусство и религию. В них участвовали даже младенцы. Какая же радость и торжество жизни отражалась в грандиозных ежегодных празднествах с величественно шествующими и почитаемыми почтенными матерями, за которыми следовали храбрые, благородные, красивые и сильные молодые женщины, а после дети, участвующие в этом так же естественно, как наши ребятишки, которые весело резвятся вокруг рождественской елки.

Они начали в период, когда театр, танец, музыка, религия и обучение практически слились, и вместо того, чтобы развивать их по отдельности, сохранили единство. Позвольте снова попытаться в меру сил обозначить разницу в восприятии жизни — фундаменте, на котором основывалась их культура.

Элладор много мне об этом рассказывала. Она показывала детей, девочек-подростков, педагогов. Подбирала книги для чтения. Она, похоже, всегда понимала, что я хочу узнать и как мне это преподать.

В то время как Терри и Алима сходились и расходились (его всегда безумно тянуло к ней, а ее — к нему; так наверняка и было, иначе она и не пыталась бы выносить его поведение), мы с Элладор стали испытывать глубокое и безмятежное чувство, словно всегда были вместе. Джефф и Селис были счастливы, в этом сомневаться не приходилось, однако мне казалось, что они проводили время не так хорошо, как мы.

Итак, вот вступающее в жизнь дитя Женландии, как представляла его мне Элладор. Всем им с колыбели ведомы мир, красота, порядок, спокойствие, любовь, мудрость, справедливость, терпение и изобилие. Под «изобилием» я подразумеваю тот случай, когда все дети растут в среде, которая удовлетворяет их потребности, как юные лани пасутся среди росистых лесных полян и питаемых ручьями лугов. И дети радуются и наслаждаются жизнью, как лани.

Они оказывались в огромном дивном и сверкающем мире, полном интереснейших и увлекательнейших вещей, которые нужно изучать и с которыми можно что-то делать. Повсюду люди были доброжелательны и приветливы. Ни одно дитя Женландии никогда не сталкивалось с высокомерной грубостью, с которой мы повсеместно обращаемся с детьми. С самого начала они были единым народом, самой привилегированной частью общества.

С каждым шагом по обретению богатого жизненного опыта они видели, как изучаемые ими предметы стыкуются между собой, образуя бесконечные цепочки общих интересов. Все, что они изучали, было изначально связано и соотносилось друг с другом и с процветанием всего народа.

— Стать лесничим меня подтолкнула бабочка, — рассказала мне Элладор. — Мне было примерно одиннадцать лет, когда я нашла ее, большую, лилово-зеленую, сидящую на цветке. Я очень осторожно поймала ее за сложенные крылья, как меня и учили, и отнесла к ближайшему специалисту по бабочкам (тут я сделал себе пометку узнать, как у нас именуются специалисты по бабочкам)[7], чтобы спросить ее название. Она приняла ее у меня с восторженным возгласом. «О, счастливое дитя, — сказала она. — Ты любишь каштаны?» Конечно, я их любила, что и ответила ей. Это самые вкусные орехи. «Это самка ореховой бабочки, — продолжала она. — Они почти исчезли. Мы многие столетия старались их извести. Если бы ты не поймала эту особь, она смогла бы отложить яйца, из которых выросли бы гусеницы, способные уничтожить тысячи ореховых деревьев, тысячи мешков орехов, и создали бы неприятности на долгие годы вперед».

Меня все поздравляли. Детям по всей стране велели выискивать этих бабочек, если такие еще остались. Мне показали историю этого вида, рассказали, какой урон он наносил и как долго и упорно наши прародительницы боролись, чтобы спасти от него деревья. Мне показалось, что я выросла на полметра, и прямо тогда я решила стать лесничим.

Это всего лишь один пример, потом она привела мне массу подобных. Огромная разница заключалась в том, что в то время как наши дети росли каждый в своем доме, где прилагались все усилия к тому, чтобы защитить и оградить их от опасной внешней среды, здесь они сразу погружались в большой и добрый мир, с самого начала осознавая, что он принадлежит им.

Их детская литература была просто прекрасна. Я мог бы долгие годы вникать в изящество, изысканность, простоту и ясность, при помощи которых они поставили великое искусство на службу детским умам.

У нас есть два жизненных цикла: мужской и женский. Мужчине суждены взросление, борьба, победа и создание семьи, а затем посильное ему достижение успеха или воплощение планов. Женщине — взросление, замужество, подчиненная роль в семейной жизни, а потом «общественная» или благотворительная деятельность в размерах, определяемых ее положением.

Здесь присутствовал всего один цикл, но при этом обширный.

Ребенок вступал на широкое поле жизни, где материнство было великим личным вкладом в жизнь страны, а все остальное являлось индивидуальным участием в общественной жизни. Любая девочка, с которой я говорил, начиная с раннего детства уже решала, кем она станет, когда вырастет, и жила в радостном ожидании этого.

То, что Терри называл отсутствием «скромности и стыдливости», подразумевало, что в их широком взгляде на жизнь не оставалось места ничему сомнительному. Они были благовоспитанны, но не стыдливы, поскольку не знали, чего необходимо стыдиться.

Даже их недостатки и детские проступки не преподносились как провинности, а лишь как ошибки и оплошности — словно в игре. Некоторые, явно менее покладистые, чем остальные, или обладающие реальными изъянами, встречали весело-снисходительное отношение, какое проявляют в команде сильные игроки по отношению к более слабым.

Понимаете, их религия была матерналистской, и их этика, основанная на полном принятии эволюции, демонстрировала принцип роста и красоты тщательно управляемой культуры. У них не было теории изначального противостояния добра и зла, для них жизнь представляла собой развитие, которое, наряду с исполнением долга, доставляло им высшее наслаждение.

На этой основе с сублимацией материнской любви, выражающейся в широкой общественной деятельности, каждый этап работы изменялся в зависимости от его влияния на развитие всего народа. Сам их язык был намеренно очищен, упрощен, сделан легким и изящным ради блага детей.

Это показалось нам совершенно невероятным. Во-первых, что любой народ должен обладать прозорливостью, силой и настойчивостью для планирования и выполнения подобной задачи. Во-вторых, что в женщинах нашлось столько предприимчивости и энергии. Мы считали само собой разумеющимся, что у них нет таких качеств, что только мужчины с их естественным порывом и нетерпимостью к препонам могут что-то изобрести.

Здесь мы обнаружили, что влияние жизни на окружающую среду развивает в человеке изобретательские способности вне зависимости от пола, что полностью раскрепощенное материнство ради блага ребенка совершенно не стеснено в творчестве и в труде.

Для того, чтобы дети рождались и воспитывались в условиях, наиболее приспособленных для их наиболее полного, гармоничного и свободного развития, женщины намеренно перестроили и улучшили все общественные структуры.

Я никоим образом не хочу сказать, что на этом они остановились, как ребенок мог бы остановиться в развитии на уровне своего возраста. Самая поразительная особенность всей их культуры помимо великолепной системы воспитания состояла в широте интересов и сфер деятельности, открытых любому на протяжении всей жизни. Но в области литературы меня поначалу сильнее всего поразила ее ориентированность на детей.

У них также присутствовал знакомый нам повторяющийся набор простых стихов и рассказов наряду с превосходными образными сказками. Однако там, где у нас они представляли собой сто раз обмусоленные ошметки древних народных сказаний и примитивных колыбельных, у них они превратились в изящные творения великих художников, не только простые и неизменно волнующие детские умы, но и правдивые, описывающие окружающий живой мир.

Стоило провести один день в их яслях, чтобы навсегда изменить отношение к младенчеству. Самые маленькие, розовые карапузы, сидели на руках у матерей или мирно спали под открытым небом, вдыхая напоенный ароматом цветов воздух. Выглядели они совершенно естественно, вот только никогда не плакали. В Женландии я почти не слышал детского плача, разве что несколько раз при падении. Ребенку тут же бросались на помощь, как бросились бы мы к визжащему от нестерпимой боли взрослому.

У каждой матери был год блаженства, время любить и учиться, жить рядом с ребенком, гордо растя его. Иногда это продолжалось два года или больше. В этом, возможно, состояла одна из причин их поразительной жизненной силы и оптимизма.

Но после года мать уже не находилась постоянно рядом с ребенком, если только не работала с малышами. Однако она никогда полностью с ним не разлучалась, и было очень приятно наблюдать ее отношение к приемным матерям, которые неустанно ухаживали за ее девочкой.

Что же до детишек — они группами играли голышом на подстриженной и чистой мягкой травке или на ковриках, плескались в мелких бассейнах с прозрачной водой, кувыркаясь, плюхаясь и смеясь радостным смехом. Это было детское счастье, о котором я и не мечтал.

Малышей растили в теплой части страны, а затем, когда они подрастали, постепенно приспосабливали к более холодным горным районам.

Крепкие ребятишки лет десяти-двенадцати так же радостно резвились в снегу, как и наши, их возили на длительные экскурсии по всей стране, чтобы та стала домом для каждого из них.

Это была их земля, и она ожидала, чтобы они изучали ее, любили и служили ей. Как наши мальчишки хотят быть «солдатами», «ковбоями» или кем-то еще, как наши девчонки загадывают, какой у них будет дом и сколько детей, так и их дети свободно, счастливо и радостно болтали о том, что совершат для страны, когда вырастут.

Именно это осознанное счастье детей и молодых людей впервые высветило мне глупость нашего расхожего убеждения, что если жизнь течет ровно и счастливо, то люди не получают от нее радости. Когда я смотрел на эту молодежь — энергичную, радостную и пытливую, — то видел в ней ненасытную жажду жизни, и все мои прежние представления и идеалы изменились столь кардинально, что возврата к прошлому уже не было. Крепкое здоровье давало всем им естественный стимул, который мы называли «буйной жизнерадостностью» — странное противоречие в терминах. Они оказывались в дружественной и интересной окружающей среде, перед ними простирались годы учебы и открытий, захватывающий и бесконечный процесс обучения.

Когда я вникал в их методики и сравнивал с нашими, у меня быстро росло ощущение неполноценности моего народа.

Элладор не могла понять моего удивления. Она рассказывала мне все ласково и доходчиво, однако с некоторым изумлением, что какой-то предмет нуждается в объяснении, внезапно спрашивая: как это делается у нас, что еще больше меня унижало.

Как-то раз я отправился к Сомель, предусмотрительно не взяв с собой Элладор. С Сомель я не боялся выглядеть глупцом — она к этому привыкла.

— Хочу получить некоторые объяснения, — сказал я ей. — Ты наизусть знаешь мои недочеты, а мне не хотелось бы демонстрировать их Элладор — ведь она считает меня таким умным!

Сомель радостно улыбнулась.

— Отрадно видеть, — заметила она, — что между вами возникла новая прекрасная любовь. Знаешь, за вами с интересом наблюдает вся страна — тут ничего не поделаешь!

Об этом я не подумал. Есть пословица: «Влюбленного любит весь мир». Но когда за твоими ухаживаниями следят два миллиона людей — это досадно.

— Расскажи мне о вашей теории обучения, — попросил я. — Кратко и доступно. Чтобы показать тебе, что ставит меня в тупик, скажу, что в нашей теории главный упор делается на принудительное воздействие на ум ребенка: мы считаем, что ему полезно преодолевать трудности.

— Разумеется, полезно, — неожиданно согласилась она. — Все наши дети так поступают, им это очень нравится.

Я снова зашел в тупик. Если им нравится, как это можно использовать при обучении?

— Наша теория состоит в следующем, — осторожно продолжила она. — Вот юное человеческое существо. Ум его столь же естествен, сколь и тело, он развивается, его нужно использовать с радостью. Мы стремимся питать, стимулировать и тренировать и то, и другое. В обучении присутствуют два главных раздела — у вас они, конечно, есть? То, что необходимо знать, и то, что необходимо делать.

— Делать? Ты об умственных упражнениях?

— Да. Наш общий план таков. В области подпитки ума и предоставления информации мы изо всех сил стараемся удовлетворить естественный аппетит здорового молодого мозга. Не «перекармливать» его, а давать такой объем новых впечатлений при таком их многообразии, которые кажутся наиболее приемлемыми для каждого ребенка. Это легче всего. Другая задача заключается в подаче должным образом подобранных серий упражнений, которые наилучшим образом развивают каждый ум. А именно — общие способности, которыми обладают все, и с наибольшей осмотрительностью — индивидуальные способности, которыми обладают некоторые из нас. У вас ведь так же, верно?

— В некотором роде, — довольно смущенно ответил я. — У нас нет такой отлаженной и высокоразвитой системы, мы даже близко к ней не подошли. Но расскажи-ка подробнее. Вот информация, как вы ее подаете? Похоже, все вы знаете почти что все, нет?

Она со смехом отвергла мое предположение.

— Никоим образом. Мы, как ты недавно узнал, очень ограничены в знаниях. Хочется, чтобы ты понял, насколько всю страну взволновало то новое, что вы нам сообщили. Тысячи из нас страстно желают отправиться в ваш мир и учиться, учиться, учиться! Но все, что известно нам, легко подразделяется на общие знания и специальные знания. Мы давно умеем быстро и легко вкладывать общие знания в умы наших малышей, как они того захотят. Некоторые из нас специализируются только в одной области. Но большинство — в нескольких: одна — для повседневной работы, другие — для дальнейшего развития.

— Для дальнейшего развития?

— Да. Когда кто-то слишком узко специализируется в одной области, наблюдается склонность к атрофии неактивных областей мозга. Нам нравится все время учиться.

— А что вы изучаете?

— Все, что нам известно в различных направлениях науки. Мы в определенных пределах неплохо знаем анатомию, физиологию и обмен веществ — все, что имеет отношение к полноценной и гармоничной жизни. Мы обладаем знаниями в ботанике, химии и так далее — на элементарном уровне, но интересными. Мы знаем свою историю и связанную с ней психологию.

— Вы связываете психологию с историей, а не с личной жизнью?

— Конечно. Это наша история, и она меняется вместе со сменяющими друг друга развивающимися поколениями. Мы неторопливо и осторожно работаем над тем, чтобы наш народ развивался по заданным направлениям. Это восхитительный и прекрасный труд! Видеть, как тысячи детей растут и развиваются, вырабатывают четкое и ясное мышление, более мягкие характеры и высокие способности. Разве у вас в стране по-другому?

Здесь я попросту ушел от ответа. Вспомнил мрачное заявление, что человеческий мозг не изменился со времени первобытных племен, он лишь стал получать больше информации. В это я никогда не верил.

— Мы развиваем две основных черты, — продолжала Сомель, — которые представляются нам совершенно необходимыми для достойной жизни. Это способность выносить четкие и здравые суждения и сильная воля, направленная во благо. Мы прилагаем все усилия к тому, чтобы в детстве и юности развить эти способности: индивидуальное умение связывать понятия и волю.

— В смысле — как часть вашей системы обучения?

— Именно. Как самую значимую ее часть. Как ты мог заметить, детям мы сначала обеспечиваем среду, которая питает мозг, не утомляя его, даем всевозможные простые и интересные задания, как только дети дорастают до их выполнения. Физические качества, разумеется, стоят на первом плане. Но как можно раньше и с наибольшей осторожностью, чтобы не перегружать мозг, мы предоставляем детям возможность выбирать, выстраивая очень наглядные причинно-следственные связи. Ты обратил внимание на игры?

На них я внимание обратил. Дети, похоже, всегда во что-то играли или же сами что-то изучали. Сначала я удивлялся, когда же они ходят в школу, но потом выяснилось, что они туда не ходят — таким представлялось обучение. Без всякого школярства.

— Мы тысячу шестьсот лет занимаемся разработкой все более улучшенных игр для детей, — продолжала Сомель.

Я пришел в ужас.

— Разработкой игр? — не понял я. — В смысле — придумываете новые игры?

— Совершенно верно, — ответила она. — А вы разве нет?

Тут я вспомнил детский сад, разработанные госпожой Монтессори[8] «материалы», и осторожно ответил:

— В некоторой мере — да.

И добавил, что большинство наших игр — очень старые, они из глубины веков передаются из поколения в поколение.

— И каково их действие? — спросила Сомель. — Они развивают способности, которые вы хотите поощрять?

Я снова вспомнил заявления ярых поборников и сторонников «спорта», после чего так же осторожно ответил, что в теории это отчасти так.

— Но детям эти игры нравятся? — спросил я. — Когда что-то придумывают и преподносят им? Им разве не хочется поиграть в старые игры?

— Ты же видишь детей, — ответила она. — Разве ваши дети более увлеченные, заинтересованные и счастливые?

И тут я подумал, по правде сказать, как никогда раньше не думал, о виденных мною праздношатающихся скучающих детях, нывших: «Чем бы еще заняться?» О бегающих по улицам группах и стайках детворы, о значении заводил, обладающих инициативой и вечно стремящихся «что-то затеять», о детских праздниках и тягостных обязанностях старшего поколения «развлекать детей». А еще о бурных водах неуправляемой активности, называемой у нас «озорством», о дурацких, опасных и иногда злодейских поступках, совершаемых ничем не занятыми детьми.

— Нет, — мрачно ответил я. — По-моему, нет.

Дочь Женландии рождалась не только в тщательно подготовленном к ее появлению на свет мире, полном увлекательных игр и возможностей учиться, но и в обществе, где присутствовало множество учителей, с рождения готовившихся к своей работе, чьей обязанностью было сопровождать детей в пути по тому, что казалось нам совершенно невозможным — по сверкающей дороге к знаниям.

Их методики не содержали тайны. Приспособленные к воспитанию детей, они были по крайней мере понятны взрослым. Я много дней провел среди малышей, иногда вместе с Элладор, иногда без нее, и начал ощущать мучительную боль за свое детство и за детство всех, кого я знал.

Построенные для детей дома и разбитые для них сады были спланированы таким образом, чтобы предотвратить саму возможность получить травму. Там не было ни лестниц, ни острых углов, ни маленьких предметов, которые можно проглотить, ничего горючего — прямо детский рай. Девочек как можно быстрее обучали управлять своим телом, и я раньше никогда не встречал столь уверенных, ловких и смышленых малышей. Было отрадно глядеть на ряды учившихся ходить ребятишек, не только на ровном полу, но и чуть позже на резиновых полосах, приподнятых на несколько сантиметров над мягким дерном или толстым ковром. Они с радостными криками падали, возвращались к началу и снова пытались пройти до конца дорожки. Конечно, мы замечали, как дети любят на что-то залезать и идти! Однако мы никогда не догадывались использовать подобный неисчерпаемый источник радости в целях их физического воспитания.

Конечно, они росли рядом с водой и учились плавать даже раньше, чем ходить. Если сначала возможные результаты этой слишком интенсивной системы опеки и обучения меня немного пугали, то страхи рассеялись, когда долгими солнечными днями я глядел на радостные игры и крепкий сон, в которых эти небесные создания проводили свои первые годы. Они даже не догадывались, что их обучают. Они и подумать не могли, что при сочетании шумного и веселого опыта с успехом закладываются основы прекрасного чувства сплоченности, которое с течением лет становилось в них все крепче. Это было обучение будущих членов общества.

Глава 10

Их верования и наши свадьбы

Мне как мужчине, иностранцу и христианину — среди прочего я был одним из них — понадобилось много времени, чтобы обрести ясное представление о религии Женландии.

Обожествление материнства было достаточно очевидным, однако верования включали в себя гораздо больше этого. Или по крайней мере шире моего первоначального толкования.

По-моему, лишь полюбив Элладор больше, чем в моем понимании человек мог любить человека, начав по достоинству ценить ее духовную сущность и склад ума, я получил представления о местных верованиях.

Когда я спросил ее об этом, она сначала попыталась мне все объяснить, а затем, видя мою растерянность, расспросила о наших религиях. Скоро она узнала, что их было много и они очень разнились, однако имели много общего. Моя Элладор обладала ясным, светлым и методичным умом, не только логичным, но и быстро все схватывающим.

Она составила нечто вроде таблицы, куда добавляла различные религии по мере того, как я их описывал, и выделяла общие черты. Объединяло их обязательное присутствие высшего существа или силы, а также особого поведения, по большей части порицаемого, и постулата о необходимости умилостивлять или задабривать высшее существо. В определенных группах верований имелись общие черты, однако всегда фигурировала вышняя сила и то, что можно делать, а чего нельзя. Было нетрудно проследить наши человеческие представления о божественной силе через сменявшие друг друга верования в кровожадных, чувственных, гордых и жестоких богов древности к ранним учениям об общем отце и вытекающем из них постулате о всеобщем братстве.

Это ей очень понравилось, а мои рассказы о всеведении, всемогуществе, вездесущности и прочих чертах нашего Бога, а также о проповедованных Его Сыном любви и доброте произвели на нее сильное впечатление.

Рассказ о девственном рождении, естественно, ее не удивил, однако догмат об искупительной жертве привел в смятение, а еще большую растерянность вызвали постулат о дьяволе и учение о вечных муках.

Когда я нечаянно обмолвился, что некоторые секты верили в вечные муки младенцев, и объяснил почему, Элладор замерла, сидя на стуле.

— Они верили, что Бог — это любовь, мудрость и сила?

— Да, именно так.

Она округлила глаза и страшно побледнела.

— И все-таки такой Бог мог обречь младенцев гореть… вечно?

Она вдруг задрожала и бросилась к ближайшему храму.

Даже в самой маленькой деревне был свой храм, и в этих благодатных пристанищах сидели мудрые и благородные женщины, тихо занимаясь своей работой, пока кому-то не понадобятся, всегда готовые утешить, просветить или прийти на помощь любой нуждающейся.

Потом Элладор рассказала мне, как легко смягчили ее душевную боль. Казалось, она стыдилась, что сама не справилась с ней.

— Понимаешь, мы не привыкли к жутким учениям, — сказала она, вернувшись с несколько виноватым видом. — У нас их нет. А когда нам что-то подобное приходит в голову, это… ну, будто бы красным перцем в глаза бросили. Так что я ринулась к ней, полуслепая и едва не крича, а она так легко все развеяла… так легко!

— И как же? — с огромным интересом спросил я.

— «Что же, счастливое дитя, — сказала она, — ты совсем не так все поняла. Не нужно думать, что когда-то был такой бог, ибо его не было. Не представляй себе, что подобное случилось, ибо такого не случалось. И не мысли, что в эти страшные вещи хоть кто-то верил. Усвой одно: только совершенно темные люди поверят во что угодно. А это ты, разумеется, знала и раньше».

— Так или иначе, — продолжала Элладор, — она ненадолго побледнела, когда я ей об этом сказала.

Это стало мне уроком. Неудивительно, что все эти женщины всегда оставались мирными и дружелюбными: у них не было жутких догматов.

— Наверняка в самом начале они существовали, — предположил я.

— О да, несомненно. Но как только наша религия достигла определенного уровня, мы их, конечно же, отбросили.

Отсюда, как и из многого другого, я сделал выводы, которые наконец облек в слова.

— Разве вы не почитаете прошлое? То, что думали и во что верили ваши праматери?

— Конечно, нет, — ответила она. — А зачем? Все они давно ушли. Они знали меньше, чем мы. Если мы их не превзойдем, то мы их недостойны — и недостойны детей, которые должны превзойти нас.

Эти слова заставили меня серьезно задуматься. Я всегда полагал — думаю, оттого, что просто это слышал, — что женщины по природе своей консервативны. Однако эти женщины, утратив поддержку свойственного мужчинам духа предприимчивости, забыли о своем прошлом и дерзко шагнули в будущее.

Элладор глядела на мое задумчивое лицо. Похоже, она понимала, что творится у меня в голове.

— Полагаю, это все потому, что мы начали все заново, с чистого листа. Половина народа мгновенно исчезла, а затем после наступившего отчаяния появились чудо-дети, самые первые. Потом, затаив дыхание, мы надеялись на появление их детей — если они смогут родить. И они родили! После настало время гордости и торжества, пока нас не стало слишком много. А затем, когда все кончилось одним ребенком у одной женщины, мы по-настоящему взялись за работу, чтобы сделать детей лучше.

— Но как это объясняет столь радикальные изменения в вашей религии? — продолжал расспрашивать я.

Она ответила, что не может аргументированно говорить об изменениях, не будучи знакомой с другими верованиями, однако их религия представлялась ей достаточно простой. Великий Материнский Дух был для них тем же, что и материнство — только разросшимся за пределы человеческого понимания. Это означало, что внутри и вокруг себя они ощущали безграничную, неисчерпаемую и вечную любовь. Возможно, она на самом деле представляла собой их коллективную материнскую любовь, однако являлась вышней силой.

— А каково ваше учение о богопочитании? — спросил я у нее.

— О богопочитании? А что это такое?

Мне оказалось трудно это объяснить в нескольких словах. Эта божественная любовь, которую они так сильно ощущали, похоже, ничего от них не требовала. «Не больше, чем наши матери», — сказала Элладор.

— Но матери, конечно же, ждут от вас уважения, почитания и послушания. Ведь нужно же что-то делать для матерей?

— Ой, нет, — с улыбкой возразила она, тряхнув мягкими каштановыми волосами. — Мы что-то делаем после матерей, а не для них. Для них не приходится ничего делать — это им не нужно, сам знаешь. Но нам необходимо жить дальше — в достатке, — потому что они дали нам жизнь. Вот так мы представляем себе Бога.

Я снова задумался. Вспомнил нашего «воинственного Бога», ревнивого Бога, Бога с «у Меня отмщение и воздаяние». Вспомнил кошмар нашего мира — ад.

— Как я понимаю, у вас нет учения о всевечном наказании?

Элладор рассмеялась. Глаза ее сверкали, словно звезды, и в них стояли слезы. Ей стало очень жаль меня.

— Откуда ему взяться? — вполне резонно спросила она. — Понимаешь, у нас нет наказаний при жизни, так что мы их себе не представляем после смерти.

— У вас нет наказаний? Ни для детей, ни для преступников — пусть за самые незначительные преступления, встречающиеся у вас? — удивился я.

— А вы наказываете человека за сломанную ногу или за лихорадку? У нас есть профилактика и лекарства. Иногда приходится «назначать больному постельный режим», но это не наказание, а лишь часть лечения, — объяснила она.

Затем, подробнее изучив мою точку зрения, добавила:

— Понимаешь, в своем материнстве мы признаем великую, всеобъемлющую и возвышающую силу — терпение, мудрость и нежность. Мы наделяем Бога — в нашем понимании — всеми этими чертами и многими еще. Наши матери не гневаются на нас — так почему Бог должен гневаться?

— А для тебя Бог означает какую-то личность?

Она ненадолго задумалась.

— Ну… пытаясь мысленно приблизиться к нему, мы, естественно, персонифицируем свое о нем представление. Однако мы, разумеется, не полагаем, что где-то есть Большая Женщина, которая и есть Бог. То, что мы называем Богом, есть Всепроникающая Сила, неотступный дух, что-то внутри нас, чего мы хотим больше и больше. А твой бог — это Большой Мужчина? — наивно спросила она.

— Ну… да, думаю, что для большинства из нас. Конечно, мы называем его Неотступным Духом, однако уверены, что это Он, Человек и Мужчина. С бородой.

— С бородой? Ах да — потому что ты ее носишь! Или вы носите бороды потому, что Он с бородой?

— Напротив, мы их сбриваем, потому что так опрятнее и удобнее.

— А у него есть одежда… в вашем представлении?

Я вспоминал виденные мною изображения Бога, безрассудные попытки набожных умов представить их Всемогущее Божество в виде старика в развевающемся одеянии, с развевающимися волосами и бородой. В свете ее совершенно откровенных и наивных вопросов эта картина казалась весьма неубедительной.

Я объяснил, что христианский Бог на самом деле является древним иудейским Богом, что мы просто переняли патриархальные представления древних, которые неизбежно наделяли свой образ Бога чертами патриархального правителя, праотца.

— Понимаю, — нетерпеливо ответила она после того, как я разъяснил зарождение и развитие наших религиозных верований. — Они жили отдельными племенами, главою там был мужчина, и он был немного… деспотичен?

— Вне всякого сомнения, — согласился я.

— А мы живем все вместе без «главы» в этом смысле. У нас есть выбранные руководители — в этом-то и разница.

— Разница не только в этом, — заверил я ее. — Она в вашем общем материнстве. Ваши дети растут в мире, где все их любят. Они живут насыщенной и счастливой жизнью, выстроенной для них коллективной любовью и мудростью всех матерей. Так что вам нетрудно думать о Боге с точки зрения похожей коллективной высшей любви. По-моему, вы куда более праведны, чем мы.

— Чего я не могу понять, — осторожно продолжала она, — так это вашей приверженности очень древнему умонастроению. Ты говоришь, что этим патриархальным представлениям много тысяч лет?

— О, да… четыре, пять, шесть тысяч… может, больше.

— И за это время вы добились поразительных успехов… в других областях?

— Конечно, добились. Но с религией все по-иному. Понимаешь, наши верования идут из глубины веков, и начало им положил некий великий учитель, который давно умер. Он предположительно знал все и наконец стал проповедовать и учить. Нам остается лишь верить и слушаться.

— А кто был этот великий иудейский учитель?

— О, там все было иначе. Иудейская религия есть собрание очень древних преданий, они гораздо старше самого народа, и с течением веков они пополнялись. Мы считаем их богодухновенными — «Словом Божиим».

— Откуда ты знаешь, что это так?

— Потому что так утверждается.

— Так утверждается столь многословно? Кто это записывал?

Я принялся вспоминать тексты, где об этом говорилось, но не смог.

— Кроме того, — продолжала она, — я не могу понять, почему вы так долго придерживаетесь давних религиозных идеалов. Другие ваши идеалы изменились, так ведь?

— В общих чертах — да, — согласился я. — Но это мы называем «явленной религией» и считаем ее постулаты окончательными. Но вот расскажи мне поподробнее о ваших маленьких храмах, — попросил я, — и матерях-храмовницах, к которым вы обращаетесь.

Тут она прочитала мне подробную лекцию по их религии, которую я попытаюсь изложить в сжатом виде.

Они развили свой основной догмат о любящей вышней силе и полагали, что ее отношение к ним является материнским, что сила эта желает им благополучия и особенно развития. Соответственно, их отношение к этой силе было дочерним, выражающимся в любящем поклонении и радостном достижении высоких целей. Затем, будучи практичными, они обратили свои острые и пытливые умы на выработку ожидаемого от них поведения. Они придумали в высшей степени достойные восхищения этические нормы. Принцип любви повсеместно признавался и воплощался в жизнь.

Терпение, мягкость, вежливость — все, что мы называем «хорошим воспитанием», стало частью их кодекса поведения. Но в чем они далеко нас обогнали — так это в применении религиозных верований ко всем сферам жизни. Они не имели ни обрядов, ни набора определенных действий, называемых «богослужением», за исключением упомянутых мною величественных шествий, которые наряду с религиозными являлись еще и обучающими, неся на себе социальную нагрузку. Но они установили четко выраженную связь между всем, что делали, и Богом. Их чистота, здоровье, тщательно поддерживаемый порядок, изобилие, мирная и прекрасная страна, счастье их детей и, что превыше всего, постоянный прогресс — все это и было их религией.

Они обратились к мысли о Боге и выработали постулат, что такая внутренняя сила нуждается во внешнем выражении. Они жили так, словно Бог существует на самом деле и трудится бок о бок с ними.

Что касается стоящих повсюду небольших храмов — некоторые женщины больше остальных подходили для подобного служения и по уровню развития, и по темпераменту. Какой бы работой ни занимались, они посвящали несколько часов службе в храме, направляя свою любовь, мудрость и жизненный опыт на утешение всех, кто в том нуждался. Иногда это была печаль, очень редко — ссора, а чаще всего замешательство и растерянность: даже в Женландии души человеческие чем-то омрачались. Но по всей стране самые лучшие и самые мудрые были готовы прийти на помощь.

Если трудности оказывались необычно сильными, обратившуюся за помощью направляли к тем, кто обладал бо́льшим опытом в данных вопросах.

Это была религия, дававшая пытливому уму рациональную основу жизни, идею всеобъемлющей любящей вышней силы, неустанно трудящейся вместе с ними на благо добра. «Душе» она давала ощущение сопричастности с глубинной силой, чувство огромной целеустремленности, которой всегда не хватает нам. «Сердцу» она сообщала благодатное чувство, что тебя любят и понимают. Давала ясные, простые и разумные установки, как нужно жить и зачем. В плане обрядности эта сила, во-первых, выражалась в торжественных многолюдных шествиях, когда, объединив в себе все искусства, оживленные толпы четким шагом, с танцами, песнями и музыкой двигались в окружении дивных плодов своего труда по прекрасным рощам и холмам. Во-вторых, эта сила выражалась в небольших средоточиях мудрости, где менее умудренные обращались к более мудрым за помощью и получали ее.

— Это прекрасно! — с подъемом воскликнул я. — Это наиболее жизненная, благодатная и прогрессивная религия, о какой я когда-либо слышал. Вы действительно любите друг друга, несете чужое бремя и осознаете, что ребенок есть своего рода царство небесное. Вы бо́льшие христиане, чем все, кого мне довелось встречать. Но… А как же смерть? И жизнь вечная? Что ваша религия говорит о вечности?

— Ничего, — ответила Элладор. — А что такое вечность?

И вправду — что? Впервые в жизни я попытался по-настоящему над этим задуматься.

— Это… непрекращающееся движение.

— Непрекращающееся движение? — озадаченно переспросила она.

— Да, вечно продолжающаяся жизнь.

— Ой… конечно, мы это понимаем. Жизнь действительно продолжается вечно повсюду вокруг нас.

— Но вечная жизнь продолжается без смерти.

— В том же человеке?

— Да, один и тот же человек вечен и бессмертен.

Я с удовольствием подумал, что у меня нашлось что-то для учения из нашей веры, то, что их религия никогда не проповедовала.

— Здесь? — спросила Элладор. — Никогда не умирать… здесь?

Я почти видел, как ее практичный ум наваливает людей друг на дружку, и торопливо разуверил ее.

— Ой, нет, на самом деле не здесь… А там, в грядущем. Тут мы, конечно, должны умереть, но затем «вступаем в жизнь вечную». Душа живет вечно.

— А ты откуда знаешь? — поинтересовалась она.

— Не стану пытаться это тебе доказывать, — торопливо продолжил я. — Просто давай примем, что это так. И как тебе подобная идея?

Она снова улыбнулась мне своей восхитительной, нежной улыбкой с ямочками на щеках, озорной и вместе с тем материнской.

— Честно-честно?

— Иначе и быть не может, — ответил я и радостно, и грустно. Откровенность и правдивость этих женщин не переставали меня поражать.

— Эта идея кажется мне необыкновенно глупой, — ответила она. — А если это правда, то в высшей степени неприемлемой.

Я всегда принимал учение о бессмертии души как нечто само собой разумеющееся. Все усилия дотошных спиритуалистов, неустанно старающихся вызвать духи близких, никогда не казались мне разумными. Не скажу, что я когда-либо серьезно и напрямик обсуждал эту тему даже с самим собой, я просто принимал это как факт. И вот девушка, которую я любил, чей характер постоянно открывал мне новые вершины и горизонты, далеко превосходящие мои собственные, эта сверх-женщина в идеальной стране говорит, что считает бессмертие глупостью! И говорит искренне.

— Для чего желать бессмертия? — спросила она.

— Как его можно не желать? — возразил я. — Ты хочешь потухнуть, как свеча? Разве не лучше идти дальше и дальше… развиваться… и быть вечно счастливой?

— Конечно, нет, — ответила она. — Никоим образом. Я хочу, чтобы мой ребенок и ребенок моего ребенка шли дальше и дальше — и они пойдут. Зачем мне бессмертие?

— Но это же рай! — не унимался я. — Мир, красота, успокоение и любовь… Рядом с Богом.

Я никогда еще не был так красноречив относительно религии. Она могла прийти в ужас от вечных мук и ставить под сомнение справедливость спасения от грехов, но бессмертие — это, конечно же, очень достойное учение.

— Почему, Ван? — произнесла она, протягивая ко мне руки. — Почему, Ван, дорогой? Как хорошо, что ты так остро все воспринимаешь. Этого мы, конечно же, и хотим — мира, красоты, успокоения и любви. Рядом с Богом. И прогресса, запомни. Развития всегда и во всем. Вот чему учит нас наша религия — чего хотеть и ради чего трудиться, и мы все выполняем!

— Но это же здесь, — сказал я, — только в этой жизни на земле.

— Да? А разве у вас в стране с вашей прекрасной религией любви и служения этого нет здесь… в этой жизни… на земле?

Никто из нас не хотел рассказывать обитательницам Женландии о недостатках нашей любимой родины. Для нас было вполне приемлемо считать их естественными и присущими нашей стране и критиковать — строго в своем кругу — их слишком идеальную цивилизацию. Однако, когда дело доходило до рассказов о наших неудачах и провалах, мы никогда не могли заставить себя их признать.

Более того, мы всячески старались избегать подобных дискуссий, вместо этого развивая тему наших близящихся свадеб.

В этом вопросе Джефф проявлял наибольшую решительность.

— Разумеется, у них нет никаких брачных церемоний или обрядов, но стоит устроить что-то наподобие квакерской свадьбы и провести ее в храме. Это самое меньшее, что мы можем для них сделать.

Именно так. В конце концов мы и вправду могли сделать для них очень мало. Мы оказались там, чужаки и гости без средств к существованию, лишенные даже возможности проявить силу и мужество: их не от чего было защищать и охранять.

— По крайней мере мы можем дать им свои фамилии, — настаивал Джефф.

Насчет свадеб они шли навстречу, стараясь угодить нам во всем, лишь бы мы были довольны. Что же до фамилий, то Алима, открытая душа, спросила, какой в этом толк.

Терри, всегда раздражающий ее, ответил, что это символ обладания.

— Ты станешь миссис Николсон, — сказал он. — Миссис Т. О. Николсон. Это показывает всем, что ты моя жена.

— А что именно означает «жена»? — поинтересовалась она с недобрым блеском в глазах.

— Жена — это женщина, принадлежащая мужчине, — начал он.

Но тут Джефф нетерпеливо добавил:

— А муж — это мужчина, принадлежащий женщине. Понимаешь, это оттого, что мы моногамны. А свадьба — это церемония, гражданская и церковная, соединяющая вместе… «Пока смерть не разлучит нас», — закончил он, с невыразимой преданностью глядя на Селис.

— Что заставляет нас всех чувствовать себя дураками, — обратился я к девушкам, — так это то, что нам нечего вам дать. Кроме, конечно, своих фамилий.

— А у ваших женщин нет фамилий до того, как они выходят замуж? — вдруг поинтересовалась Селис.

— Конечно, есть, — объяснил Джефф. — Они носят девичьи фамилии, то есть фамилии своих отцов.

— А что потом? — спросила Алима.

— Они меняют фамилию на мужнину, — ответил ей Терри.

— Меняют? Тогда мужья берут «девичьи фамилии» жен?

— О нет, — рассмеялся он. — Мужчина сохраняет свою фамилию и дает ее жене.

— Выходит, она просто теряет свою фамилию и берет новую — как неприятно. Мы этого не сделаем! — решительно заявила Алима.

Терри воспринял это добродушно.

— Мне все равно, что ты сделаешь или не сделаешь, пока вскоре не состоится наша свадьба, — ответил он, положив смуглую сильную руку на руку Алимы, такую же смуглую и сильную.

— Что же до дарения нам чего-то… Конечно, мы видим, что вам этого очень хочется, однако мы радуемся, что вы этого не можете, — продолжала Селис. — Понимаете, мы любим вас за то, что вы есть, и нам бы не хотелось, чтобы вы… что-то платили. Разве не достаточно знать, что тебя любят как личность, как человека?

Недостаточно или достаточно, вот так мы и переженились. На грандиозную тройную свадьбу в самом большом храме, похоже, съехалась вся страна. Все было торжественно и очень красиво. Для этого случая кто-то написал новую песню, очень мелодичную, о новой надежде для их народа, о мосте к другим землям, о братстве и сестринском единстве, о восторженном ожидании отцовства.

Терри всегда горячился, когда заходил разговор об отцовстве.

— Любой подумает, что мы — верховные жрецы… чадолюбия! — возмущался он. — Кажется, эти женщины только и думают, что о детях! Мы их научим!

Он был так уверен в том, чему именно научит, а Алима была так не уверена в своем восприятии этого, что мы с Джеффом опасались самого худшего. Мы пытались его предупредить, вот только без толку. Высокий красавец выпрямился во весь рост, выкатил грудь колесом и рассмеялся.

— Это три разных свадьбы, — заявил он. — Я не вмешиваюсь в ваши дела, а вы не суйтесь в мои.

И вот настал знаменательный день. Мы, три жениха без каких-либо «шаферов» и вообще без мужской поддержки, ощутили странную подавленность, когда вышли вперед и увидели бесчисленные толпы женщин.

Рядом с нами были Сомель, Зава и Моадин. Мы были им за это очень благодарны — они представлялись нам почти родственницами.

Прошло великолепное шествие, затем последовали зажигательные танцы, исполнили новый гимн, о котором я упомянул, и вся огромная площадь наполнилась чувствами глубокого восхищения, сладостной надежды и нетерпеливого ожидания нового чуда.

— Ничего подобного у нас в стране не происходило с самой зари материнства! — прошептала мне Сомель, когда мы смотрели на величественное шествие. — Понимаешь, это рассвет новой эры. Ты не представляешь, как много вы для нас значите. Дело не только в отцовстве, прекрасном и незнакомом нам двойном родстве, чудном союзе по зарождению жизни, но и в братстве людей. Для нас вы — весь остальной мир. Вы соединяете нас с себе подобными, с незнакомыми землями и народами, которых мы никогда не видели. Мы надеемся их узнать, полюбить их, помочь им и учиться у них. Ах, тебе всего не понять!

Тысячи голосов взлетели ввысь в стремительном апофеозе великого гимна Жизни Грядущей. У огромного алтаря материнства, увенчанного плодами и цветами, стоял еще один алтарь, столь же богато украшенный. Перед Великой Много-родительницей Земли, окруженной Высшими Духовными Советницами, перед великим множеством матерей со спокойными лицами и дев с непорочными взорами показались три наших избранницы. И мы, трое мужчин на всю страну, соединили с ними руки и принесли брачные обеты.

Глава 11

Наши трудности

Мы говорим, что «брак — это лотерея», а также что «браки совершаются на небесах», однако со вторым соглашаются не так часто, как с первым.

У нас имеется хорошо аргументированный постулат, что лучше всего жениться и выходить замуж «в своем кругу», и небезосновательные подозрения касательно смешанных браков, которые упорно продолжают жить якобы в интересах социального прогресса, а не в интересах «заинтересованных сторон».

Но никакие межнациональные, расовые, кастовые или религиозные различия не могли сравниться с трудностями, возникшими в отношениях между нами, тремя современными американцами и тремя уроженками Женландии.

Было бы очень правильно сказать, что нам стоило все откровенно обговорить заранее. Мы были откровенны. Мы обсуждали — по крайней мере я и Элладор — перспективы Великого События и считали, что перед нами лежит открытая широкая дорога. Но существуют вещи, которые люди воспринимают как должное, считают их взаимоприемлемыми, и на эти понятия обе стороны могут многократно ссылаться, не подразумевая одних и тех же вещей.

Различия в образовательном уровне средних мужчины и женщины довольно велики, однако в возникающих трудностях в большинстве случаев виноват не мужчина: он обычно придерживается собственных взглядов на все. Женщина могла вообразить, что в семейной жизни все будет по-иному, но то, что она себе представляла, чего не знала или желала, не имело особого значения.

Теперь я ясно себе все представляю и могу спокойно об этом говорить, когда пишу эти строки по прошествии долгих лет, полных самообразования и духовного развития, но в то время нам всем пришлось очень нелегко. Особенно Терри. Бедный Терри! Понимаете, в любом другом воображаемом браке между представителями народов Земли за женщиной стоят исторические традиции вступления в брак. И неважно, к какой расе она относится — к негроидной, американоидной, монголоидной или европеоидной — образованна она или невежественна, покладиста или строптива. Традиции относят женщину к мужчине. Он продолжает заниматься своим делом, а она подстраивается под него. Даже в вопросе государственной принадлежности благодаря странным фокусам место рождения признается второстепенным, и женщина автоматически обретает то же гражданство, что и ее муж.

И вот мы, трое чужаков, оказались в стране женщин. Площадь ее была невелика, и внешние различия не настолько бросались в глаза, чтобы удивить нас. Мы еще не уловили разницу в коллективном мышлении их народа и нашего.

Во-первых, они две тысячи лет подряд жили в «чистоте» и изоляции. В то время как у нас долгое время развивались взаимосвязанные философские и общественные течения наряду с многочисленными и зачастую непримиримыми противоречиями, этот народ раз и навсегда договорился об основополагающих жизненных принципах, и не только пришел к согласию, но и воплощал эти принципы в жизнь на протяжении более чем шестидесяти поколений.

Одного мы не поняли и не приняли во внимание. Когда в разговорах до свадебных церемоний одна из этих дивных девушек говорила: «Мы понимаем это так-то и так-то» или «Мы считаем истинным то-то и то-то», то мы, мужчины, с нашей глубоко укоренившейся уверенностью в силе любви и с терпимым и покладистым отношением к чужим убеждениям и принципам, наивно полагали, что сможем убедить их в обратном. То, что мы воображали себе до свадьбы, значило не больше, чем то, что воображает себе невинная юная девушка. В реальности все оказалось по-иному.

Не то чтобы они нас не любили. Любили, любили горячо и крепко. Но вот опять — под «любовью» мы и они подразумевали совершенно разные понятия.

Возможно, несколько цинично говорить «мы» и «они», словно мы не являлись отдельными парами каждая со своими радостями и горестями, но наше положение чужаков постоянно влекло нас друг к другу. Все пережитое, весь наш необычный опыт еще больше укрепили дружбу, сплотили нас гораздо теснее, чем это могло произойти в веселой и непринужденной жизни среди соотечественников. К тому же как мужчины, за которыми стояли более чем двухтысячелетние патриархальные традиции, мы сплоченно, негромко, но твердо противостояли куда большему числу представительниц женского начала.

Думаю, что могу четко обозначить точки наших расхождений, не слишком болезненно их заостряя. Наиболее бросающиеся в глаза разногласия возникли по вопросу «дома» и хозяйственных обязанностей, которые мы интуитивно и в силу своего образования по определению относили к женской сфере деятельности.

Дабы наглядно проиллюстрировать, какое сильное разочарование постигло нас в этом отношении, приведу два примера — один из «высших» сфер, другой из «низших».

Касательно «низших», представьте себе самца-муравья из мира, где муравьи живут парами. Он пытается завести совместное хозяйство с самкой муравья из высокоразвитого муравейника. Эта самка может относиться к нему с глубокой личной привязанностью, однако ее взгляды на продолжение рода и ведение хозяйства будут сильно отличаться от его воззрений. Конечно же, будь она одинокой самкой в краю спаривающихся муравьев, он бы добился своего, но будь он одиноким самцом в их муравейнике…

Касательно «высших», представьте себе преданного и пылкого мужчину, пытающегося завести совместное хозяйство с ангелицей, настоящей ангелицей с нимбом, крыльями и арфой, привыкшей исполнять Служение Господне по всему межзвездному пространству. Она может любить мужчину так крепко и горячо, что он не в силах равным образом ответить на ее любовь или даже оценить ее привязанность, но ее взгляды на служение и долг будут сильно отличаться от его воззрений. Конечно, будь она одиноким ангелом в краю людском, он бы добился своего, но будь он одиноким мужчиной среди ангелов…

Терри, пребывая в наихудшем настроении и в приступе черной ярости, в чем я, как мужчина, должен ему посочувствовать, предпочел пример с муравьем. Чуть позже я подробнее остановлюсь на его тревогах и бедах. Терри пришлось нелегко.

Джефф… Ну, Джефф всегда был немного не от мира сего! Он из тех, кто в далеком прошлом стал бы благонравным священником. Он сразу принял пример с ангелом, проглотил его целиком и пытался чуть ли не силой навязать нам свои выводы — с различным успехом. Он так боготворил Селис, и не только ее, но все, что она представляла, что проникся глубочайшей убежденностью в сверхъестественном превосходстве этой страны и ее обитательниц. Поэтому он покорился неизбежному, как… Не могу сказать «как мужчина» — скорее всего как будто бы он перестал быть мужчиной.

Не поймите меня превратно. Старина Джефф не был тряпкой или неженкой. Это был сильный, храбрый и деятельный человек, прекрасный боец, когда нужно сражаться. Однако в нем всегда присутствовали ангельские черты. Вот ведь удивительно: Терри, несмотря на всю их несхожесть, по-настоящему любил Джеффа. Однако так случается, несмотря на различия, а возможно, и благодаря им.

Что же до меня, то я помещался где-то между ними. Я не был ни веселым героем-любовником, как Терри, ни рыцарем без страха и упрека, как Джефф. Однако, несмотря на все недостатки, у меня, кажется, имелась привычка логически оценивать свое поведение гораздо чаще любого из них. А теперь, доложу вам, мышление понадобилось мне в полной мере.

Главный камень преткновения в отношениях между нами и нашими женами заключался, как можно легко себе представить, в самой природе наших отношений.

— Жены! Не говорите мне о женах! — бушевал Терри. — Они даже значения этого слова не знают.

Именно так и обстояло дело — не знали. Откуда им знать? В их доисторических сказаниях о полигамии и рабстве идеалы супружеской добродетели (в нашем их понимании) не фигурировали, а поэтому не было возможности их сформировать.

— Единственное, что в их представлении связано с мужчиной — это отцовство! — с глубоким презрением говорил Терри. — Отцовство! Как будто мужчине все время хочется быть отцом!

Это тоже было верно. Они обладали долгим, глубоким и богатым опытом материнства, и в их восприятии единственная ценность мужчин состояла в отцовстве.

Кроме этого, разумеется, присутствовала любовь друг к другу, о которой Джефф совершенно серьезно высказался, что она «превосходит любовь женщин». И это верно. Не могу выразить красоту и силу любви, которой они одарили нас: ни теперь, после долгого и счастливого ее познания, ни тогда, когда она казалась началом безграничного чуда.

Даже Алима, обладающая по сравнению с другими куда более бурным темпераментом и воистину большей соблазнительностью, являлась для любимого ею мужчины воплощением терпения, нежности и мудрости, пока тот… Но об этом позже.

Наши, по выражению Терри, «предполагаемые или так называемые» жены продолжили работать лесничими. Мы, не имеющие особых склонностей и пристрастий, давно стали их помощниками. Надо было чем-то заниматься хотя бы для того, чтобы проводить время, и заниматься нужно было работой — нельзя же вечно играть.

Эта деятельность протекала на свежем воздухе с дивными девушками, мы были рядом с ними — иногда слишком подолгу.

Эти люди, как нам стало теперь ясно, обладали в высшей степени глубоким и утонченным чувством уединенности и личного пространства, однако они не имели ни малейшего представления об «одиночестве вдвоем», которое так импонирует нам. Для каждой из женщин был реализован принцип «две комнаты и ванная». С самого раннего детства им выделяли по отдельной спальне с санузлом, и одним из атрибутов совершеннолетия являлось добавление внешней комнаты для приема друзей.

Нам уже давно выделили каждому по две комнаты, а поскольку мы были другого пола и иностранцы, то все они располагались в отдельно стоящем здании. Похоже, наши хозяева поняли, что мы должны дышать свободнее, если хотим раскрепостить умы в подлинном уединении.

Есть мы ходили в ближайшую общественную столовую, заказывали еду на дом или брали ее с собой в лес. Пища везде была одинаково вкусной. К этому мы привыкли, и это нам нравилось — во время ухаживаний.

После брачной церемонии в нас проснулось несколько неожиданное желание жить в отдельных домах, но оно не нашло отклика в сердцах прекрасных дам.

— Мы и так одни, — нежно и терпеливо объясняла мне Элладор. — Одни в огромных лесах, можно пойти поесть в любой летний домик — только ты и я. Или где угодно сесть за отдельный стол, можно даже есть по отдельности у себя в комнатах. Какое тебе еще одиночество?

Все это было очень верно. Мы наслаждались взаимным одиночеством на работе и приятными вечерними беседами в их квартирах или в нашей. Для нас, если можно так выразиться, продолжались все прелести ухаживаний, вот только не было ощущения… вероятно, это можно назвать «обладанием».

— Можно было и вовсе не жениться, — бурчал Терри. — Церемонию они провели лишь для того, чтобы ублажить нас, а больше всего — Джеффа. Они понятия не имеют, что такое замужество.

Я изо всех сил пытался понять точку зрения Элладор и, естественно, высказал ей свою. Конечно, мы как мужчины хотели заставить их увидеть, что имелись иные, как мы гордо выражались, «более высокие» цели в том, что Терри называл «простым продолжением рода». В самых возвышенных из известных мне выражений я пытался объяснить это Элладор.

— Что-то выше взаимной любви в надежде дать кому-то жизнь, как у нас? — спросила она. — А насколько выше?

— Оно развивает любовь, — объяснял я. — Вся сила прекрасной постоянной обоюдной любви проходит через это высшее развитие.

— Ты уверен? — тихо спросила она. — Откуда ты знаешь, что она так развилась? Есть некоторые виды птиц, которые так любят друг друга, что тоскуют и чахнут, когда их разлучают, и никогда больше не спариваются, если кто-то один погибает, но спариваются они только в брачный сезон. А у вас в народе есть прочная и долгая привязанность, которая проявляется пропорционально подобной снисходительности и потаканию?

Иногда логический склад ума становится причиной затруднительных ситуаций.

Конечно же, я знал об однобрачных птицах и млекопитающих, которые образуют пары на всю жизнь и демонстрируют все проявления взаимной привязанности, даже не распространяя половые отношения далее их первоначального предназначения. И что с того?

— Это же низшие формы жизни! — возразил я. — Они не обладают способностями к верности и нежности, они наверняка счастливы… Но, дорогая, ах, дорогая моя! Что они знают о любви, что влечет нас друг к другу? О, касаться тебя… быть рядом… ближе и ближе… утонуть в тебе… ты ведь чувствуешь то же самое, разве нет?

Я шагнул к ней и взял за руки.

Она смотрела на меня нежным, лучистым и в то же время пристальным и твердым взглядом. В ее глазах была такая сила, бесконечность и вечность, что я не смог вскружить ей голову одним лишь чувством, на что я подсознательно полагался.

Ощущения мои походили, как можно себе представить, на ощущения человека, влюбленного в богиню — однако не в Венеру! Мое отношение не обижало, не вызывало неприязни и явно никоим образом не пугало Элладор. В ее поведении не было и тени робкого отказа или несмелого отпора, которые так… соблазнительны.

— Понимаешь, дорогой, — сказала она, — с нами надо быть терпеливым. Мы не похожи на женщин вашей страны. Мы — матери, и мы — народ, но на этом аспекте мы не сосредоточивались.

«Мы», «мы», «мы» — как же было трудно заставить ее говорить от себя лично. И, подумав об этом, я вдруг вспомнил, как мы всегда критиковали наших женщин за их чересчур личное отношение ко всему.

Затем я изо всех сил попытался объяснить ей все радости женившихся по любви и как эти радости являются высшим стимулом к творчеству.

— Ты хочешь сказать, — спокойно спросила она, будто бы я не сжимал ее прохладные уверенные руки в своих горячих и дрожащих ладонях, — что у вас, когда люди женятся, они продолжают это делать в сезон и не в сезон, не думая о детях?

— Да, — с некоторой горечью ответил я. — Они не просто родители. Они мужчины и женщины, любящие друг друга.

— И как долго они любят? — довольно неожиданно спросила Элладор.

— Как долго? — несколько изумленно переспросил я. — Ну, пока живут.

— Есть во всем этом что-то дивное и прекрасное, — призналась она, все так же будто бы рассуждая о жизни на Марсе. — Высшее выражение того, что у других форм жизни служит лишь одной цели, у вас обрело более возвышенное и благородное предназначение. Оно… сужу по твоим словам… исключительно облагораживает характер. Люди женятся не только для продолжения рода, но и для того, чтобы восхитительно дополнять друг друга. В результате у вас целый мир, полный влюбленных, пылких, счастливых, взаимно преданных, всегда живущих на подъеме высшего чувства, которое мы должны испытать лишь однажды и лишь с одной целью. Ты говоришь, что есть и другие результаты, стимулирующие творческую деятельность. Это, наверное, потоки, целые океаны восхитительной работы, расцветающей от нескончаемого счастья каждой женатой пары. Просто чудесно!

Она умолкла и задумалась.

Я тоже.

Элладор высвободила руку и нежно, по-матерински погладила меня по волосам. Я склонил пылающую голову на ее плечо и ощутил дивное успокоение и умиротворение.

— Когда-нибудь ты должен отвезти меня в свою страну, дорогой, — говорила она. — Я ведь не только очень сильно тебя люблю, мне хочется повидать твои края… твой народ… твою маму… — Она благоговейно умолкла. — О, как бы я полюбила твою маму!

Я не часто влюблялся, и мой опыт в этом не мог сравниться с искушенностью Терри. Но нынешнее чувство настолько отличалось от прежних, что я растерялся, меня охватила буря разных ощущений: зарождающаяся между нами духовная общность, умиротворенность, которой, как мне казалось, можно достигнуть лишь одним способом, плюс некое замешательство и обида, поскольку я нашел не то, что искал.

Это все их психология! Их тщательно продуманная и высокоразвитая система обучения была настолько всеобъемлющей, что даже если они и не были учителями по профессии, то все равно обладали педагогической подготовкой — это стало их второй натурой.

И никакого ребенка, буйно и капризно требовавшего печенье до обеда, так тонко не отвлекали, заинтересовав строительством дома из кубиков, как меня, когда я обнаружил, что и не заметил, как мое всепоглощающее желание попросту исчезло.

И все это время на меня смотрели глаза нежной и любящей матери, пристально изучающие меня, подмечающие все и вся, осваивающие искусство уходить от разговора, прежде чем для него появится повод.

Результаты меня поразили. Я обнаружил, что многое, очень многое из того, что я совершенно серьезно принимал за физиологическую необходимость, являлось необходимостью психологической или же считалось таковой. После того, как поменялись представления об обязательном и неотъемлемом, чувства мои тоже изменились. Более всего я обнаружил — и это очень весомый фактор, — что эти женщины не были соблазнительными. В этом и заключалась огромная разница.

То, что вызывало у Терри большое недовольство сразу после нашего там появления — что они не «женственны» и у них отсутствует «шарм», — теперь воспринималось как нечто отрадное. Их здоровая красота вызывала эстетическое наслаждение, а не завлекала. В их одежде и украшениях не было ни малейшего намека на дразнящее «поймай-ка меня».

Даже Элладор, моя жена, которая на недолгое время открыла свое женское сердце и прониклась необычной смутной надеждой на двойное продолжение рода, чуть позже снова превратилась в верного доброго товарища, как в самом начале. Они были Женщинами с большой буквы, настолько с большой, что когда не хотели показывать свою женственность, то ее и заметить было нельзя.

Не скажу, что мне было легко — наоборот. Но когда я воззвал к ее пониманию, то наткнулся на неприступную стену. Она проявляла искреннее участие к моим страданиям и метаниям, предлагала умные и зачастую полезные вещи, она обладала мудрым предвидением, упомянутым мною ранее, избавляющим от трудностей прежде, чем те возникали. Однако сочувствие не изменило ее убеждений.

— Если бы я считала, что это действительно правильно и необходимо, я, возможно, и заставила бы себя пойти на это ради тебя, дорогой. Но я не хочу, совсем не хочу. Тебе ведь не нужна чистая покорность, верно? Это ведь не та возвышенная романтическая любовь, о которой ты говорил? Жаль, конечно, что тебе приходится подстраивать свои индивидуальные особенности к нашим коллективным особенностям.

Вот ведь незадача! Я женился не на народе, о чем ей и сказал. Но она лишь улыбнулась, признав свои недостатки, и ответила, что ей приходится думать категорией «мы».

Ну и дела! Вся моя энергия сосредоточилась в одном желании, и не успел я глазом моргнуть, как она перенаправила ее в разных направлениях, на предмет обсуждения, возникший по ходу разговора и угасший где-то вдали.

Не следует думать, что меня отталкивали, игнорировали или бросали с затаенной в груди злобой. Вовсе нет. Мое счастье пребывало в руках столь всеобъемлющей женственности, какой я раньше и вообразить себе не мог. До свадьбы моя пылкая страсть, возможно, так застилала мне глаза, что я этого не заметил. Я безумно влюбился не столько в то, что видел, сколько в то, что мне хотелось видеть. Теперь передо мной предстала бесконечно прекрасная неоткрытая страна, где обитали сладчайшая мудрость и понимание. Я словно приехал в незнакомый прежде край с желанием есть, когда захочется, при отсутствии других особых интересов. А тамошние жители вместо того, чтобы просто сказать: «Есть будешь по режиму», вскоре вызвали у меня живейший интерес к музыке, живописи, играм, гимнастике, плаванию и работе с затейливым механизмом. И во множестве своих удовольствий я позабыл о неутоленном желании, дивно проведя время до обеденного часа.

Одна из самых умных и изощренных уловок стала мне понятна много лет спустя, когда мы были настолько единодушны в этом вопросе, что я мог лишь посмеяться над своими тогдашними затруднениями. Состояла она вот в чем. Понимаете, у нас женщины сохраняют как можно больше отличий от мужчин и предстают как можно более женственными. У мужчин свой мир, где присутствуют только мужчины. Мы устаем от мужественности и с радостью обращаемся к женственности. К тому же, сохраняя в женщинах как можно больше женственности, мы следим за тем, что когда мы к ним обращаемся, то всегда видим то, что хотим увидеть. А вот атмосферу в этой стране можно назвать какой угодно, только не соблазнительной. Само число женщин, связанных человеческими взаимоотношениями, делало их какими угодно, только не обольстительными. Когда, несмотря на все это, мои врожденные инстинкты и жизненные традиции заставили жаждать от Элладор чисто женского ответа, она, вместо того, чтобы отстраниться и тем самым заставить меня желать ее еще больше, намеренно слишком часто и долго окружала меня своим обществом — и всегда неженственным, если можно так выразиться. Это было и вправду очень смешно.

Вот я, создавший себе Идеал, к которому я страстно стремился, и вот она, преднамеренно навязывающая мне на переднем плане сознания некий Факт, который доставлял удовольствие, но мешал исполнению моего желания. Теперь я достаточно ясно себе представляю, почему определенная категория мужчин вроде сэра Алмрота Райта[9] противится профессиональному развитию женщин. Оно заставляет меркнуть половой идеал, временно его затеняет и исключает всякую женственность.

Конечно, в этом случае я так любил Элладор-подругу и Элладор-коллегу, что всегда и везде наслаждался ее обществом. Вот только… Когда я по шестнадцать часов в день наблюдал ее в неженском качестве, то мог отправляться к себе и спать, не видя ее во снах.

Вот ведь чародейка! Если кто-то и стремился обольстить и покорить человеческую душу, так это она, великая суперженщина. Я не мог постигнуть и толики подобного чудесного умения. Но вскоре я начал осознавать, что за нашим тщательно культивируемым отношением к жизни таится более древнее, глубокое и «естественное» чувство: умиротворенное благоговение перед Матерью.

Так мы вместе духовно росли в дружбе и счастье, Элладор и я. Росли и Джефф с Селис.

Что же касается Терри и Алимы, то мне жаль и очень стыдно. Конечно, можно и ее отчасти винить. Она не была таким тонким психологом, как Элладор. Более того, мне представляется, что у нее имелись уходящие вглубь времен затаенные атавистические черты более ярко выраженной женственности, которые не проявлялись, пока Терри не вызвал их к жизни. Но все мною сказанное не оправдывает его. Я не до конца понимал характер Терри. И не мог понять, будучи мужчиной.

Конечно, он находился в том же положении, что и мы, только с некоторыми оговорками: Алима, чуть более соблазнительная и гораздо менее способная как психолог-практик; и Терри, в сто раз более требовательный плюс во столько же раз менее разумный.

Очень скоро их отношения обострились. Сначала я думал, что когда они были вместе — она в своей великой надежде на продолжение рода, а он в своей великой радости победителя, — Терри вел себя бесцеремонно. Вообще-то я знаю это из того, что он говорил.

— Не надо меня увещевать, — как-то бросил он Джеффу незадолго до свадебной церемонии. — Не было еще женщины, которой бы не нравилось, что ее подчиняют. Все твои слащавые разговоры яйца выеденного не стоят — уж я-то знаю.

Потом он замурлыкал под нос:

— «Я развлекался, где можно,

И видел я много дев разных,

А если прошел ты и желтых, и черных,

То белых познать — это очень несложно».

Джефф тотчас развернулся и вышел. Я тоже немного забеспокоился.

Бедняга Терри! Все, что он знал, в Женландии ему никак не помогло. Он привык брать и считал, что так и нужно действовать. Он искренне верил, что женщинам это нравится. Но только не уроженкам Женландии! Не Алиме!

Я как сейчас вижу ее — в один из дней через неделю после свадьбы она направляется на работу широкими решительными шагами, упрямо сжав губы и держась поближе к Элладор. Ей не хотелось оставаться наедине с Терри — это было очевидно.

Но чем больше она его избегала, тем сильнее он ее желал. Вполне естественно.

Терри закатил жуткий скандал касательно их раздельного проживания, пытался запереть ее у себя в комнатах, пытался остаться у нее. Но тут она резко и четко обозначила грань.

Как-то раз ночью он вышел на улицу и принялся вышагивать взад-вперед по залитой лунным светом дорожке, бормоча под нос ругательства. Я тогда тоже отправился прогуляться, но был в совершенно другом настроении. Услышав его проклятия, вы бы не поверили, что он вообще любит Алиму. Вы бы решили, что он гоняется за ней, как за добычей, чтобы поймать и подчинить.

Думаю, что, благодаря всем описанным мною различиям, они растеряли возникшую между ними вначале общность взглядов и больше не могли встречаться в спокойной обстановке, находясь при этом в здравом уме. Также мне кажется — это чистый домысел, — что ему удалось вывести Алиму из себя, за пределы благоразумия и здравого смысла, а затем, возможно, ее чувство стыда и реакция на случившееся заставили девушку ощутить горькое разочарование.

Они ругались, ругались по-настоящему, и после того, как пару раз помирились, похоже, разошлись навсегда: Алима вообще не желала оставаться с ним наедине. Не знаю, вероятно, она немного нервничала, однако уговорила Моадин приехать и поселиться по соседству с ней. Также она добилась, чтобы во время работы ее сопровождала крепкая помощница.

У Терри были свои мысли на этот счет, как я уже пытался объяснить. Позволю себе предположить, что он считал, что вправе поступать так, как поступал. Возможно, он даже убедил себя, что делает лучше и для нее. Как бы то ни было, однажды вечером он спрятался в спальне жены…

Уроженки Женландии не боятся мужчин. Откуда взяться таким страхам? Они никоим образом не боязливые. Они все сильные и атлетически сложенные. Отелло не смог бы задушить Алиму подушкой, словно мышь.

Терри применил на практике свою излюбленную теорию о том, что женщины любят подчиняться грубой силе. Обуянный гордыней и страстью, уверенный в своей мужественности, он попытался покорить и эту женщину.

Ничего не получилось. После Элладор рассказала мне обо всем более-менее связно, но в ту ночь мы услышали оглушительный шум борьбы и голос Алимы, зовущий Моадин. Та жила рядом и тотчас пришла на помощь, за ней последовали одна или две более сильных и крепких женщин.

Терри метался по комнатам, как безумный. Он бы шутя убил их — по его собственным словам, — но не смог. Когда он занес над головой стул, одна женщина рванулась и перехватила его, еще две резко бросились на него. Всего несколько секунд понадобилось, чтобы связать Терри по рукам и ногам, а затем, из острой жалости к его бессильной ярости, дать ему наркоз.

Алима пребывала в холодном бешенстве. Она хотела, чтобы Терри убили — именно так.

Состоялся суд под председательством местной Много-родительницы, и Алима, которой не нравилось подчиняться грубой силе, изложила суть дела.

В суде нашей страны Терри, конечно, признали бы «в своем праве». Но мы находились не в нашей стране, а в их. Похоже, там соотнесли тяжесть преступления с его возможным влиянием на будущее отцовство, и Терри счел неприемлемым даже отвечать на подобную формулировку обвинения.

Один раз он сорвался и в совершенно недвусмысленных выражениях объяснил, что они не в состоянии понять мужские чаяния и желания, мужскую точку зрения. Он называл их евнухами, гермафродитами, бескровными и бесполыми существами. Заявил, что они, конечно же, могут убить его — как это могут сделать кучи насекомых, — но он все равно их презирает.

А непреклонные и неумолимые матери, похоже, никоим образом не возражали против его презрения.

Суд шел долго, на нем всплыло множество интересных фактов касательно их отношения к нашим привычкам, и через некоторое время Терри вынесли приговор. Он ждал со свирепым и дерзким видом. Приговор гласил: «Ты должен отправиться домой!»

Глава 12

Изгнание

Все мы намеревались однажды вернуться домой. Мы никоим образом не собирались задерживаться так надолго. Но когда дело дошло до высылки и выдворения за «неподобающее поведение», никому из нас это не понравилось.

Терри прямо об этом заявил. Он открыто демонстрировал глубочайшее презрение к наказанию, к суду и прочим особенностям «этой недоделанной страны». Однако он знал, и мы вместе с ним, что в любой «доделанной» стране с нами не обошлись бы так мягко и снисходительно, как здесь.

— Если бы за нами отправились согласно оставленным нами инструкциям и координатам, все обернулось бы совсем иначе! — говорил Терри. Позже мы выяснили, почему спасательная партия не поспешила на выручку. Все наши тщательно составленные инструкции сгорели во время пожара. Мы могли бы погибнуть в Женландии, а дома никогда бы не узнали, где мы находимся.

Теперь Терри все время содержался под стражей как особо опасный преступник, обвиненный в том, что тамошним обитательницам представлялось непростительным грехом.

Он потешался над их холодным ужасом.

— Сборище старых дев! — называл он их. — Они тут все старые девы, дети или не дети. Они ничегошеньки не знают о Сексе.

Когда Терри говорил о Сексе с очень большой буквы, он, естественно, подразумевал мужской секс с его особыми ценностями, будучи убежденным в его «жизненной силе», с улыбкой игнорировал истинный жизненный процесс и выстраивал понимание противоположного пола и отношения с ним лишь на основе своей точки зрения.

С момента начала жизни с Элладор я научился совсем по-иному смотреть на эти вещи. Что же до Джеффа, то тот настолько «Женландизировался», что стал несправедлив к Терри, который исходил желчью в своем заточении.

Моадин, суровая и сильная, грустная и терпеливая, как мать слабоумного ребенка, постоянно наблюдала за Терри вместе с другими женщинами, которые находились рядом, чтобы в случае чего предотвратить очередную вспышку ярости. У него не было оружия, и он прекрасно понимал, что вся его сила ничего не стоит по сравнению с этими непреклонными и спокойными стражницами.

Нам разрешили свободно посещать его, однако Терри располагал всего одной комнатой, выходящей в небольшой садик, обнесенный высокой стеной, где он жил и мог совершать прогулки, пока шли приготовления к нашему отъезду.

В путь отправиться должны были трое. Терри — потому что ему предписали. Я — потому что двум мужчинам надежнее и безопаснее лететь на биплане и преодолеть большое расстояние до берега океана. Элладор — потому что одного меня она не отпустила бы.

Если бы и Джефф решил вернуться, то Селис отправилась бы вместе с ним, поскольку они стали неразлучными влюбленными. Однако Джефф не имел ни малейшего желания куда-то ехать.

— С чего бы мне хотеть вернуться в шум и грязь, в пороки и преступность, в болезни и вырождение? — спросил он у меня с глазу на глаз. При женщинах мы никогда не говорили на подобные темы. — И Селис бы я не взял с собой ни за что на свете! — возражал он. — Она же умрет! Умрет от ужаса и стыда, увидев наши трущобы и больницы. Как ты можешь идти на такой риск с Элладор? Тебе нужно тактично ей об этом рассказать, прежде чем она примет окончательное решение.

Джефф был прав. Мне следовало гораздо откровеннее, чем раньше, поведать ей обо всем, чего мы должны стыдиться. Однако очень трудно преодолеть непонимание и все различия между их жизнью и нашей. Я попытался.

— Послушай, дорогая, — сказал я ей. — Если ты и вправду хочешь отправиться со мной ко мне на родину, тебе нужно заранее быть готовой ко многим потрясениям. Моя страна — не такая красивая, как ваша. Я о городах, о цивилизованной ее части. Конечно же, дикая природа прекрасна.

— Мне понравится все, — ответила она, посмотрев на меня лучащимся надеждой взглядом. — Я понимаю, что твоя страна не такая, как наша. И вижу, насколько монотонной вам должна казаться наша тихая жизнь, и насколько разнообразной должна быть она у вас. Наверное, дело в биологических изменениях, о которых ты мне говорил, происходящих при участии второго пола: гораздо более быстрое развитие, постоянные перемены и новые возможности для роста.

Я рассказывал ей о новейших биологических теориях пола, и Элладор была глубоко убеждена в неизбежных преимуществах наличия двух полов, в превосходстве мира, где присутствуют мужчины.

— В одиночку мы сделали все, что смогли. Возможно, у нас что-то получилось лучше, однако у вас там целый мир, самые разные народы, долгая и богатая история и великолепные новые знания. О, как же мне хочется поскорее все это увидеть.

И что я мог сделать? Я подробно и многословно объяснял ей, что у нас есть нерешенные проблемы, что у нас присутствуют мошенничество и коррупция, пороки и преступность, болезни и безумие, тюрьмы и больницы. Это произвело на нее не большее впечатление, как если бы туземцу из тропиков рассказывали о температуре за Полярным кругом. Она умом понимала, что все перечисленное выше — это плохо, но прочувствовать это не могла.

Мы без малейших трудностей стали воспринимать жизнь в Женландии как нормальную, поскольку она и была нормальной, и никто из нас не возмущался всеобщим здоровьем, покоем и счастливым трудом. А ненормального, к которому мы, к сожалению, хорошо привыкли, она никогда не видела.

Ей больше всего хотелось лицезреть две вещи: дивные отношения в браке и прекрасных женщин, являющихся матерями и никем больше. После этого ее живой пытливый ум хотел повидать жизнь нашего мира.

— Мне так же не терпится отправиться в путь, как и тебе, — утверждала она. — А ты, наверное, безумно скучаешь по дому.

Я уверял ее, что в таком раю, как их страна, никто не может скучать по дому, но Элладор и слышать ничего не хотела.

— О да, я знаю. Это как крошечные тропические островки, о которых ты мне рассказывал, сверкающие, как драгоценные камни в огромном синем море… Как же мне хочется увидеть море! Островок может цвести, как райский сад, но человек всегда хочет вернуться домой, в свою большую страну, разве нет? Даже если в ней что-то и плохо?

Элладор прямо рвалась в дорогу. Но чем меньше времени оставалось до нашего отъезда, когда мне придется вместе с ней вернуться в «цивилизацию» после их чистоты, покоя и красоты, тем больший меня охватывал страх, и тем большее я пытался ей объяснить.

Разумеется, сначала я скучал по дому, пока мы находились в заточении и до того, как у меня появилась Элладор. И, конечно, я поначалу в своих описаниях несколько идеализировал свою родину и ее обычаи. К тому же я всегда принимал некие отрицательные черты как неотъемлемую часть нашей цивилизации и никогда о них не распространялся. Даже когда я пытался рассказать ей о самом худшем, кое-что я не вспоминал. А когда она все это увидела, эти вещи тотчас произвели на нее такое впечатление, какого никогда не производили на меня. И вот теперь, в своих попытках все объяснить, я начал воспринимать реалии обеих стран гораздо острее, нежели прежде, и видеть болезненные язвы своей родины и дивные достижения их края.

Скучая по обществу мужчин, мы, естественно, скучали по довольно значительному аспекту жизни и подсознательно полагали, что у них дело обстоит так же. Мне понадобилось много времени, чтобы понять — а Терри этого так и не понял, — насколько мало этот аспект значил для них. Когда мы говорим мужчины, мужчина, мужественно, мужественность, проговаривая всю «мужскую парадигму», то в нашем сознании возникает огромная неясная картина мира со всей его разнообразной деятельностью. Вырасти и «стать мужчиной», «вести себя по-мужски» — значений и оттенков великое множество. Это наше представление о жизни наполнено марширующими колоннами мужчин, перестраивающимися шеренгами, долгими шествиями мужчин. Мужчин, ведущих корабли в неведомые моря, покоряющих неизвестные горы, объезжающих лошадей, пасущих стада, пашущих, сеющих и жнущих. Мужчин, трудящихся в кузницах и у мартеновских печей, работающих в шахтах, строящих дороги, мосты и величавые соборы, управляющих огромными предприятиями, преподающими во всех колледжах, проповедующих во всех церквах. Мужчин везде, делающих все — «большой мир».

А когда мы говорим Женщины, то подразумеваем Самок — секс.

Однако для этих женщин с их ничем не нарушаемым поступательным движением цивилизации на протяжении двух тысяч лет слово «женщина» вызывало в сознании всю огромную картину мира, созданную ими в процессе общественного развития, а слово «мужчина» означало для них только «самца» — секс.

Мы прожили там больше года. Мы изучили их ограниченную узкими рамками историю с ее прямым, плавным и восходящим движением, стремившуюся к вершинам и набиравшую темп до теперешней удобной и спокойной жизни. Мы немного познакомились с их психологией, куда более широкой отраслью знаний, нежели история, однако не смогли глубоко в нее вникнуть. Теперь мы привыкли смотреть на женщин не как на самок, а как на людей — самых разных и выполняющих самую разную работу.

Внезапный срыв Терри и их жесткая реакция на него в новом свете показали нам их настоящую женственность. Это мне ясно и недвусмысленно высказали и Элладор, и Сомель. Ощущения были одинаковые — брезгливое отвращение и ужас, которые испытываешь от дерзкого богохульства.

Они не имели ни малейшего представления о подобных поступках, поскольку ничего не знали о бытующих у нас традициях супружеских привилегий и терпимости. Для них высшая цель материнства так долго являлась главнейшим законом жизни, а участие отца, хотя и известное, было настолько второстепенным альтернативным средством для достижения цели, что они при всем желании не могли понять точку зрения мужчины, чьи желания полностью игнорируют продолжение рода и преследуют лишь то, что мы изящно и благозвучно называем «радостями жизни».

Когда я попытался объяснить Элладор, что у нас женщины чувствуют то же самое, она отстранилась от меня и изо всех сил попыталась умом понять то, чем никоим образом не могла проникнуться.

— Ты хочешь сказать, что у вас… любовь между мужчиной и женщиной проявляется вот так… безотносительно материнства? В смысле — продолжения рода, — осторожно добавила она.

— Да, конечно. Мы думаем о любви, глубокой сладостной любви между двумя людьми. Конечно, мы хотим детей, и они появляются… но это не то, о чем мы думаем.

— Но… но… это представляется наперекор природе! — ответила она. — Так не делает ни одно известное нам живое существо. А другие животные… у вас в стране?

— Мы не животные! — несколько резко возразил я. — По крайней мере мы нечто более высокое. У нас эти отношения гораздо благороднее и красивее, как я уже объяснял. Ваши взгляды представляются нам… скажем, прагматичными? Приземленными? У нас… о, девочка моя… разве ты не видишь? Разве не чувствуешь? Это сладчайшая и высочайшая вершина взаимной любви.

Мои слова явно произвели на нее впечатление. Она затрепетала в моих объятиях, когда я притянул ее к себе и принялся жадно целовать. Но вот в ее глазах появилось столь знакомое мне выражение отстраненности, словно она была очень далеко, хотя я обнимал ее прекрасное тело, и поднялась на заснеженную вершину, разглядывая меня с большого расстояния.

— Я четко это ощущаю, — ответила она. — Я глубоко сочувствую тебе, несомненно, еще глубже. Но то, что испытываю я, и даже то, что переживаешь ты, не убеждает меня в том, что все это правильно. Пока я не буду в этом уверенной, я, конечно, не смогу сделать так, как ты хочешь.

В такие мгновения Элладор всегда напоминала мне Эпиктета[10]. «Я заточу тебя в узилище!» — сказал его хозяин. «То есть — мое тело», — спокойно ответил Эпиктет. «Я отрублю тебе голову», — сказал хозяин. «Разве я сказал, что мне нельзя отрубить голову?» Трудный человек был этот Эпиктет.

Что это за чудо, при котором женщина даже в твоих объятиях может отдалиться от тебя и полностью исчезнуть, пока ты не станешь обнимать нечто похожее на недоступный отвесный горный склон?

— Со мной тебе нужно набраться терпения, дорогой, — нежно попросила она. — Я знаю, тебе нелегко. И я начинаю понимать — немного, — почему Терри пошел на преступление.

— Ой, перестань, слишком уж это суровое определение. Знаешь, Алима все-таки его жена, — возразил я, внезапно ощутив сочувствие к Терри. Для мужчины с его темпераментом (и привычками) ситуация, очевидно, и впрямь сложилась невыносимая.

Однако Элладор, несмотря на свой широкий кругозор, острый ум и воспитанное в ней религией снисхождение, не смогла оправдать эти — на ее взгляд — кощунство и жестокость.

Еще труднее было ей все объяснить и потому, что наша «троица» в постоянных беседах и лекциях обо всем остальном мире, естественно, избегала разговоров о его неприглядных сторонах. И не столько из желания обмануть, сколько из стремления представить нашу цивилизацию в наилучшем свете на фоне их красот и удобств. К тому же мы и правда считали некоторые вещи приемлемыми или по крайней мере неизбежными. Мы охотно признавали, что они могут вызвать у них отвращение, а посему их не обсуждали. Опять же в жизни нашего мира было много такого, что мы в силу привычки просто не замечали и не удостаивали упоминания. Более того, эти женщины отличались колоссальным простодушием и наивностью, из-за чего многое нами сказанное не произвело на них ни малейшего впечатления.

Я столь подробно распространяюсь обо всем потому, что это показывает, как неожиданно сильно поразилась Элладор, когда наконец оказалась в сердце нашей цивилизации.

Она просила меня проявить терпение, и я был терпелив. Понимаете, я так сильно любил ее, что даже твердо установленные ею ограничения доставляли мне счастье. Мы были влюблены, и в самом этом факте достаточно много наслаждения.

Не следует воображать, что эти молодые женщины полностью отказались от Великой Новой Надежды, как они ее называли, на двойное продолжение рода. Ради нее они согласились выйти за нас замуж, хотя замужество являлось уступкой скорее нашим предрассудкам, нежели их предубеждениям. Для них процесс материнства был священен, и они намеревались сохранить его таковым.

Однако пока лишь одна Селис с омытыми слезами счастья голубыми глазами и движимая душевным подъемом на волне ожидания материнства, являющегося для них высшей целью, могла с несказанной радостью и гордостью заявить, что станет матерью. Они называли это «Новым материнством», и об этом знала вся страна. Не было почестей, знаков уважения и внимания, которых бы не удостоилась Селис. Почти с таким же благоговейным трепетом, с каким две тысячи лет назад становящиеся все более малочисленными женщины наблюдали чудо девственного рождения, нынешние обитательницы Женландии замерли в восторженном ожидании нового чуда брачного союза.

Все матери той страны были овеяны святостью. На протяжении многих столетий их подход к материнству мотивировался горячей и чистой любовью, стремлением, высшим желанием и всеобъемлющей потребностью иметь ребенка. Все их помыслы, связанные с этим, были искренними, простыми и вместе с тем священными. Каждая женщина ставила материнство не только выше всех иных обязанностей, но и превозносила его так высоко, что остальные просто не имели значения. Вся безграничная любовь, дружба и взаимовыручка, стремление к прогрессу и новизне, глубочайшая и проникновенная религиозность — все чувства и действия соотносились с великой движущей силой, с текшей среди них Рекой Жизни, которая делала их носительницами Духа Господня.

Об этом я все больше и больше узнавал из книг и из разговоров, особенно с Элладор. Сначала она очень недолго завидовала подруге, но затем раз и навсегда отбросила подобные мысли.

— Так лучше, — сказала она мне, — гораздо лучше, что ко мне это еще не пришло. То есть к нам. Ведь если мы отправимся к тебе на родину, нас могут ждать, как ты выражаешься, «приключения на море и на суше» (они на самом деле случились), которые могут повредить ребенку. Так что мы не совершим повторную попытку, пока не окажемся в полной безопасности, верно, дорогой?

Любящему мужу выслушать эти слова было очень тяжело.

— Разве что, — продолжила она, — если ребенок родится, ты оставишь меня здесь. Знаешь, ты сможешь вернуться, а ребенок останется со мной.

Тут меня охватило подспудное гнетущее чувство мужской ревности даже к своему потомству.

— Я бы согласился, чтобы у меня была ты, Элладор, нежели все дети мира. Лучше будь рядом со мной на твоих условиях, чем быть вдали от меня.

Очень глупые слова. Конечно, согласился бы! Ведь если бы ее не было рядом, я бы хотел ее всю и не получал бы ничего. Но если бы она поехала со мной как сестра по духу, только гораздо ближе и роднее, тогда я обладал бы ею всецело, за исключением одной этой вещи. Я начал осознавать, что дружба Элладор, ее товарищеская поддержка, ее сестринская привязанность, ее чистая и искренняя любовь — все же искренняя, хоть Элладор и обозначила ограничение — создавали достаточно оснований для дальнейшей очень счастливой жизни.

Надо признаться, что я не в силах описать, что она для меня значила. Мы говорим о женщинах высокие слова, но в глубине души знаем об их ограниченности — в большинстве своем. Мы восхваляем их за врожденные способности и качества, даже когда унижаем своим подходом к этим качествам. Мы превозносим их за тщательно навязываемые добродетели, даже когда своим поведением доказываем, сколь малое значение придаем этим добродетелям. Мы от чистого сердца ценим их за возведенные в абсолют материнские обязанности, которые делают наших жен чрезвычайно послушными и деятельными служанками, до конца жизни привязанными к нам, единолично определяющим их вознаграждение. А вся их жизнь, за исключением временного исполнения материнского долга, подчинена тому, чтобы как можно лучше выполнять наши желания. О, мы, конечно же, ценим их «на своем месте», которым является дом, где они выполняют разнообразные обязанности, столь талантливо описанные миссис Жозефиной Додж Даскэм Бэкон[11]. Миссис Бэкон пишет очень доходчиво и понятно, она прекрасно знает то, о чем пишет — со своей точки зрения. Однако сочетание этих качеств, включая трудолюбие, усердие и домовитость, не вызывает чувств, которые испытываешь, глядя на уроженок Женландии. Этих женщин нужно любить высокой, очень высокой любовью, а не приземленной. Они не домашние питомицы. Они не служанки. Они не робкие, не малоопытные и не слабые.

После того, как я обуздал свою оскорбленную гордость (которой Джефф, я искренне убежден, так и не испытал, поскольку был прирожденным обожателем, а Терри и не пытался обуздать в силу своих четких взглядов на «положение женщин»), я понял, что возвышенная любовь — все-таки воистину прекрасное чувство. Я испытал подспудное ощущение, словно во мне проснулось некое древнее осознание того, что они правы, что именно такое чувство должно охватывать человека. Оно походило на возвращение домой к матери. Я не о той матери, которая кутает тебя во фланелевые распашонки и закармливает пончиками, не о той суетливой особе, которая балует тебя, но до конца тебя не знает. Я о чувствах ребенка, который потерялся и долго скитался. Я будто бы вернулся домой, где меня вымыли и уложили отдыхать, я говорю о чувстве безопасности и вместе с тем свободы, любви, которая всегда с тобой, словно майское солнышко — не горячее, как печка или перина. Чувстве любви, которая не раздражает и не душит.

Я посмотрел на Элладор, будто впервые ее увидел.

— Если ты не отправишься со мной, — сказал я, — мы с Терри доберемся до побережья, а потом я вернусь один. Ты сможешь спустить мне канат. А если все-таки поедешь, благословенная чудо-женщина, я бы лучше вот так прожил всю жизнь с тобой, чем с другой увиденной мною женщиной или женщинами. Ты поедешь?

Ей не терпелось отправиться в путь, так что мы продолжали строить планы. Она хотела бы дождаться Чуда Селис, но Терри такого желания не испытывал. Он до безумия жаждал выбраться оттуда. Он заявлял, что его тошнит, по-настоящему тошнит от всего этого бесконечного матерь-матерь-материнства. По-моему, у Терри вовсе отсутствовало то, что френологи называют «выступом чадолюбия».

— Жуткие асимметричные уродицы, — называл он их даже тогда, когда из окна мог наблюдать их бурную жизнерадостность и красоту, даже когда в комнате сидела Моадин, воплощение мудрости и спокойной силы, терпеливая и дружелюбная, словно бы и не помогавшая Алиме скрутить и связать его. — Бесполые гермафродиты, евнухи недоразвитые! — едко продолжал он вполне в духе сэра Алмрота Райта.

Да… Ему было тяжело. Он и вправду безумно влюбился в Алиму, да так сильно, как раньше никогда не влюблялся, а их бурные ухаживания, ссоры и примирения лишь подливали масла в огонь. И неудивительно, что он разбушевался, когда своим овладеванием, казавшимся естественным подобному типу мужчин, решил заставить ее полюбить себя как властелина, а вместо этого вынудил крепкую спортивную женщину разъяриться и обуздать его, прибегнув к помощи подруг.

Подумать только, ни в истории, ни в литературе я не припоминаю подобного случая. Женщины кончали с собой, лишь бы избежать насилия, они убивали насильников, убегали — или подчинялись, иногда после случившегося неплохо уживаясь с победителем. Например, вот история о «неверном Сексте»[12], который «обнаружил Лукрецию за пряжей шерсти при свете лампы». Насколько я помню, он угрожал, что если она ему не уступит, то он убьет ее, потом убьет раба и положит его труп рядом с ней, после чего скажет, что обнаружил их в таком виде. Мне всегда казалось, что это задумка так себе. Что бы ответил Секст, если бы Луций Коллатин спросил его, как он оказался в спальне его супруги, дабы блюсти ее целомудрие? Но все дело в том, что Лукреция уступила, а Алима — нет.

— Она мне врезала, — признавался озлобленный пленник. Ему надо было перед кем-то выговориться. — Я, конечно, пополам согнулся от боли, а она прыгнула на меня и принялась в голос звать эту старую ведьму (Моадин его не слышала). Потом они в два счета меня скрутили. По-моему, Алима и одна бы это сделала, — со скрытым восхищением добавил он. — Она сильна, как лошадь. И, конечно же, мужчина становится совершенно беспомощным, когда ему вот так врежут. Ни одна порядочная женщина…

Тут я невольно улыбнулся, и даже на лице у Терри появилась кислая гримаса. Доводам разума он не внимал, однако его поразило, что подобное поведение с его стороны несколько меняло представление о порядочности.

— Я бы год жизни отдал, лишь бы снова оказаться с ней наедине, — протянул он, сжав кулаки так, что побелели костяшки пальцев.

Но его желание не сбылось. Она навсегда уехала из наших краев, отправилась в хвойные леса на склонах высоких гор и осталась там. Перед отъездом он отчаянно хотел повидаться с ней, но она не вернулась, а он не смог отправиться к ней. Женщины наблюдали за Терри, словно рыси. (Интересно, а разве рыси следят за чем-то лучше, чем ловчие кошки?) Так вот, нам надо было привести в порядок аэроплан и убедиться, что в нем достаточно горючего, хотя Терри заявил, что мы сможем спланировать прямо к озеру, как только запустим двигатель. Конечно, мы бы с радостью через неделю отправились в путь, однако в стране возникла озабоченность тем, что Элладор их покидает. Она переговорила с ведущими специалистами по этике — мудрыми женщинами со спокойными глазами — и с лучшими педагогами. Повсюду царили возбуждение и суматоха.

Наши рассказы об остальном мире породили у них ощущение изолированности и замкнутости, заброшенности их страны, незамеченной и позабытой в семье народов. Мы называли мир за пределами Женландии «семьей народов», и им чрезвычайно понравилось это выражение.

Предмет и вопрос эволюции глубоко их взволновал. Все естественные науки вызывали у них неодолимую тягу. Любая или любые из них рискнули бы всем, лишь бы отправиться в далекие неведомые края и там учиться, но мы могли взять с собой только одну, и ей, естественно, стала Элладор.

Мы строили грандиозные планы о возвращении, об установлении сообщения водным путем, о проникновении в обширные леса и окультуривании — или выдавливании — опасных племен. То есть о туземцах мы, мужчины, говорили между собой в отсутствие женщин. Они испытывали отвращение к любому насилию.

Однако в то же время заседал высокий совет, состоящий из самых выдающихся умов. Ученицы и мыслительницы, которые все это время выуживали у нас информацию, сопоставляли и соотносили ее, сделали выводы и представили совету результаты своей работы.

Мы едва ли задумывались о том, что все наши осторожные попытки что-то скрыть очень легко разгадали, при этом ни словом не обмолвившись, что поняли наши замыслы. Они тщательно записывали все, что мы рассказывали об оптике, задавали невинные вопросы об очках и прочих приспособлениях, и узнали о столь распространенных среди нас нарушениях зрения.

Не вызывая ни малейших подозрений, разные женщины в разное время задавали нам разные вопросы и складывали воедино все ответы, словно головоломку. Они составили нечто вроде карты-схемы распространения у нас инфекционных болезней. Еще более тонко, без малейшего намека на ужас или осуждение собрали факты — не достоверные, но дающие более-менее ясную картину — о бедности, пороках и преступности. Они даже с достаточной точностью классифицировали большое количество угроз и рисков, спрашивая нас о страховании и других вполне заурядных вещах.

Они были хорошо информированы о разных расах, начиная с обитающих у отрогов их гор туземцев с отравленными стрелами и кончая более широким подразделением на расы, о котором им рассказывали мы. Нас не насторожили ни удивленные выражения лиц, ни возгласы возмущения. Из нас выуживали информацию, а мы об этом даже не подозревали. И вот теперь совет очень серьезно и вдумчиво изучал подготовленные для него материалы.

Результаты нас обескуражили. Сначала совет все в деталях объяснил Элладор, поскольку предполагалось, что именно она отправится посетить Остальной Мир. Селис не сказали ничего. Ее никоим образом нельзя было волновать, поскольку весь народ следил за ее Великим Трудом.

Наконец призвали нас с Джеффом. В собрании присутствовали Сомель, Зава, Элладор и многие другие, кого мы знали.

Там помещался огромный макет земного шара со вполне точными контурами континентов, взятыми из карт в нашем справочнике. На них были схематично обозначены различные народы с их статусом в нашей цивилизации. К ним приложили таблицы, цифры и выводы, основанные на фактах из выдававшей все секреты книжечки, а также информацию с наших слов.

Сомель разъяснила:

— Мы обнаружили, что за весь исторический период, который гораздо дольше нашего, несмотря на всяческое взаимное проникновение и влияние, на обмен изобретениями и открытиями, несмотря на поразительные успехи, которыми мы восхищаемся, в вашем огромном Внешнем Мире по-прежнему сохранилось множество болезней, зачастую заразных.

Мы тотчас же это признали.

— Также по-прежнему в разной степени присутствуют невежество, предрассудки и необузданные эмоции.

Это мы тоже признали.

— К тому же мы видим, что, несмотря на развитие демократии и рост благосостояния, по-прежнему наличествуют беспорядки и временами военные конфликты.

Да, да, мы все это признавали. К подобным вещам мы привыкли и не видели особых причин столь серьезно заявлять о них.

— Принимая во внимание все сказанное выше, — заявили нам, при этом не упомянув и сотой доли того, на что они обратили внимание, — мы не хотим позволять нашей стране вступать в свободное общение с остальным миром — пока. Если Элладор вернется и мы одобрим ее отчет, то сможем разрешить позже, — но не теперь.

Поэтому мы должны просить вас, господа (она знали, что это слово является для нас почетным титулом), дать обещание никоим образом не раскрывать местоположение нашей страны до последующего разрешения — до возвращения Элладор.

Джефф был полностью доволен. Он считал, что они совершенно правы. Он все время так считал. Никогда не видел, чтобы иностранец натурализовался так быстро, как мой друг в Женландии.

Я ненадолго задумался над тем, какие могут настать для них времена, если в их стране начнет бушевать какая-нибудь наша инфекция, и заключил, что они правы. Поэтому согласился.

Помехой оказался Терри.

— Вот уж нет! — возмутился он. — Первое, что я сделаю — это соберу экспедицию, чтобы силой прорубить ворота в эту страну.

— Тогда, — совершенно спокойно заявил совет, — он должен навсегда остаться в заточении.

— Наркоз будет милосерднее, — предложила Моадин.

— И надежнее, — добавила Зава.

— Думаю, он даст слово, — сказала Элладор.

И он дал слово чести. Придя к соглашению, мы наконец покинули Женландию.

Рассказы

Честная женщина

— Вот честная женщина, каких поискать! — сказал молодой коммивояжер пожилому собрату, глядя, как хозяйка проскользнула в дверь с сеткой и тихо закрыла ее, не впустив ни одной мухи — той самой жирной и зеленой калифорнийской разновидности, о которых умалчивают торговцы недвижимостью.

— Отчего ты так думаешь? — спросил мистер Бердок, больше известный как старина Бердок, рывками подвигаясь вперед. При этом стул, на котором он сидел, грозил опрокинуться, так наклонились назад его задние ножки.

— Думаю! — запальчиво воскликнул молодой Абрамсон. — Я просто знаю. Останавливаюсь здесь уже третий год подряд наездами дважды в год и многих в городе знаю — продаю им всякую всячину.

— И что, о ней хорошо отзываются? — осведомился Бердок без особого интереса. Он останавливался в гостинице «Мейн» восемь лет, к тому же знал миссис Мейн, когда та была еще ребенком, но ни словом об этом не обмолвился. Мистер Бердок не претендовал на добродетели, но если и мог чем-то похвастаться — так это искусством молчать.

— Должен сказать, что да! — ответил его пухлый собрат, поправляя жилет в обтяжку. — Лучше и быть не может. У нее нет ни одного задержанного счета — она оплачивает их в тот же день. Платит наличными за все, что только можно. Наверное, гостиница приносит ей неплохой доход. Однако тут нет никакого блеска — у нее все по-простому.

— Но вот я бы назвал миссис Мейн довольно привлекательной женщиной, — робко возразил Бердок.

— О, да, она весьма привлекательна, но я имел в виду ее вкус. Никакой вычурности, никаких лишних расходов, никакой пыли в глаза. Но она очень хорошо содержит дом — все по первому классу, да и цены разумные. Говорят, в банке у нее лежит кругленькая сумма. Еще у нее есть дочка, которая учится в школе за городом. Она не хочет, чтобы девочка росла в гостинице. И тут она полностью права.

— Не понимаю, почему бы девочке не расти в гостинице, при такой-то хорошей матери, — пробурчал мистер Бердок.

— Ой, перестань! Тебе-то лучше знать. В любом случае пойдут толки, один другого хуже. Нет уж! С девочкой осторожность никогда не помешает, и ее мать это знает.

— Рад, что ты высокого мнения о женщинах. Хочу его выслушать.

Мистер Бердок принялся раскачиваться на стуле, выставив ногу. На нем были большие туфли с квадратными носами, довольно тонкие, позволяющие разглядеть контуры ступней.

На башмаках мистера Абрамсона, напротив, резко проступали очертания колодок, которые можно было набить чем угодно.

— Я высокого мнения о порядочных женщинах, — категорично заявил он. — Что же до непорядочных, то их чем меньше, тем лучше! — Он запыхтел толстой сигарой с видом бывалого человека.

— Сейчас многое делается для их перевоспитания и исправления, разве нет? — поинтересовался мистер Бердок.

Молодой человек язвительно рассмеялся.

— Горбатых могила исправит, — ответил он. — Но мне отрадно видеть, как честная и работящая женщина добивается успеха.

— Мне тоже, дружок, — согласился собеседник. — Мне тоже.

Они молча продолжили курить.

Со скрипом затормозив, перед домом остановился омнибус, из которого вышел пассажир с большим видавшим виды чемоданом. Это был мужчина в годах, высокий, хорошо сложенный, но с плохой осанкой. Лицо его украшала длинная тонкая бородка. Мистер Абрамсон оглядел прибывшего с головы до ног, решил, что перед ним не продавец и не покупатель, и перестал обращать на него внимание.

Мистер Бердок тоже оглядел его с головы до ног и сел прямо, отчего передние ножки стула со стуком опустились на пол.

— Вот черт! — тихо произнес он.

Приехавший вошел в дом, чтобы зарегистрироваться.

Мистер Бердок вошел в дом, чтобы купить еще сигару.

Миссис Мейн одна сидела за столом, работая с гроссбухами. Ее гладкие темные волосы были зачесаны назад, открывая чистый, крупный и высокий лоб. Широко поставленные серые глаза смотрели из-под прямых бровей ясным и прямым взором. Губы тридцативосьмилетней женщины были упрямо сжаты.

Высокий мужчина едва посмотрел на нее и потянулся за регистрационной книгой. Однако когда хозяйка бросила на него ответный взгляд, ее щеки залились румянцем. Он написал свое имя, словно некая важная персона: «Мистер Александр Е. Мейн, Гатри, штат Оклахома».

— Мне нужна солнечная комната, — проговорил он. — С окнами на юг и с камином, чтобы я мог его затопить, когда захочу. В здешнем климате я постоянно мерзну.

— Как и всегда, — негромко заметила миссис Мейн.

Тут гость поднял на нее глаза, и ручка выпала из его пальцев, покатившись по чистому листку и оставляя на нем полоску клякс.

Мистер Бердок вжался в табачный прилавок, но хозяйка решительно подошла, продала ему выбранную сигару и спокойно дождалась, пока он направится к выходу. А высокий мужчина все смотрел и смотрел на нее.

Затем она повернулась к вновь прибывшему.

— Вот ваш ключ, — сказала миссис Мейн. — Джо, отнеси багаж этого джентльмена.

Мальчишка уже пошел с потертым чемоданом в руке, но высокий мужчина оперся на стойку и наклонился к хозяйке.

Мистер Бердок аккуратно закрывал дверь с сеткой — очень аккуратно, чтобы оставить щелку для подслушивания.

— Господи, Мэри! Мэри! Я должен с тобой поговорить, — прошептал приехавший.

— Со мной можно поговорить в любое время, — тихо ответила она. — Это моя контора.

— Сегодня вечером, — взволнованно проговорил он. — Сегодня же вечером я спущусь, когда все вокруг стихнет. Мне так много нужно тебе сказать, Мэри.

— Очень хорошо, — отозвалась хозяйка. — Двадцать восьмой номер, Джо.

Она отвернулась.

Мистер Бердок вышел на улицу, держа в руке незажженную сигару.

— Вот черт! — выругался он. — Черт побери! Вот это спокойствие. А тут этот старый дурак! Ни за что бы не подумал, если бы не прошел мимо.

Мэри Камерон была крепкой длинноногой девчонкой, когда Бердок стал поставлять товары ее отцу, владельцу лавки в канзасской глубинке. Родившаяся и воспитаная на ранчо, Мэри росла энергичным и независимым ребенком, она неторопливо продавала ножи, крученые шелковые нити, писчую бумагу и картошку, чтобы помочь отцу.

Отец ее был свободомыслящим человеком, обладал острым и проницательным умом, но страдал от недостатка образования, отчего суждения его отличались противоречивостью. Он учил дочь думать своей головой, что она и делала; действовать согласно своим убеждениям, чему она и следовала; более всего ценить свободу и священные права личности, как она и поступала.

Но лавка разорилась, как до этого разорилось и ранчо. Скорее всего посещавшим лавку бездельникам доводы старика Камерона казались слишком резкими; возможно, его свободомыслие отвращало их. Когда Бердок снова увидел Мэри, она работала в одном из ресторанов Сан-Франциско. Мэри вообще его не помнила, но он был знаком с ее тамошней подругой, от которой узнал о переезде Мэри в Калифорнию: о провале торговли апельсинами и грейпфрутами, о внезапной кончине мистера Камерона, о самоуважении Мэри и ее деловитости.

— Дела ее уже неплохи, она поднакопила деньжат и при этом не зазнается! — говорила мисс Джози. — Хочешь с ней повидаться?

— Нет-нет, — ответил мистер Бердок, обладавший застенчивым характером. — Не надо, она ведь меня и не вспомнит.

Когда год спустя он случайно оказался в том ресторане, Мэри исчезла, а ее подруга намекала на жуткие вещи.

— Она сбежала с женатым мужчиной! — доверительно поведала Джози. — Он из Оклахомы, фамилия его Мейн. Один из этих «лекарей» — у него язык, что маслобойка. Уехала, и больше ни слуху, ни духу.

Мистер Бердок испытал острую жалость, и не только оттого, что знал Мэри, но и потому, что знал мистера Мейна. Так… когда же они впервые пересеклись? Когда тот был шустрым и речистым френологом в Цинциннати. Потом Бердок столкнулся с ним в Сент-Луисе: тогда он был хиромантом, а затем в Топеке, там «доктор Александр» подвизался гомеопатом. Похоже, терапевтические методы доктора Мейна менялись по обстоятельствам: ему приходилось лечить и кости, и мозги. А здесь, в Сан-Франциско, он произвел своего рода фурор: читал лекции и написал книгу о половом вопросе.

Чтобы Мэри Камерон, с ее здравомыслием и жизнестойкостью, да сбежала с таким человеком!

Однако мистер Бердок продолжал колесить по стране, и где-то года через четыре снова встретил Мэри в новой гостинице в Сан-Диего. Теперь она была миссис Мэри Мейн, вела дела по своему предприятию и отправила маленькую дочь в хорошую школу.

Он ничего не сказал — ни ей самой, ни о ней. Она занималась своими делами, а он — своими. Однако в очередной раз оказавшись в Цинциннати, он без труда разузнал, что миссис Александр Мейн и ее трое детей оказались в чрезвычайно бедственном положении.

О мистере Мейне он ничего не слышал многие годы — до нынешнего дня.

Бердок вернулся в гостиницу и подошел к боковому окну, где располагалась контора. Пока никого. Принявшись жевать резинку, чтобы успокоиться, потому что табачный дым мог его выдать, Бердок нарочно задвинул складной стул под самый развесистый розовый куст и устроился там — пусть колется, зато его не видно.

— Не мое это дело, однако надо выяснить, что да как, — пробормотал он.

Хозяйка появилась примерно без четверти десять — как всегда, строгая, подтянутая и спокойная. Она присела у лампы с шитьем в руках. Миссис Мейн сшила много дивных вещиц, но никогда их не носила.

«Если бы только видеть, на что она смотрит — я бы сразу уловил, что к чему», — думал мистер Бердок, время от времени тайком заглядывая в окно.

Внутренним взглядом миссис Мейн смотрела на свою жизнь и оценивала ее со спокойствием беспристрастного судьи.

Бесстрашная, независимая девушка, любившая отца, но признававшая его слабости, она стала жить самостоятельно примерно в двадцать лет, увидев в сиротстве прежде всего свободу. Мать она едва помнила. Она не пользовалась успехом у молодых людей, которых встречала при ведении дел, холодно отвергала мимолетные ухаживания и в глубине души решила не выходить замуж, по крайней мере до тех пор, пока не станет что-нибудь из себя представлять. Она трудилась, не покладая рук, следила за здоровьем, копила деньги и читала массу «прогрессивной литературы», которую так любил ее отец.

Потом появился человек, который тоже читал, учился, думал и чувствовал так же, как она, который разделял ее взгляды и «понимал» ее. (Вполне возможно, что так оно и было — ведь он обладал большим жизненным опытом.)

Постепенно ей стало нравиться его общество, она потянулась к нему. Когда он открылся ей как одинокий, не очень решительный и борющийся со всем миром человек, ей захотелось помочь ему. Наконец в порыве горькой откровенности он признался, что должен покинуть ее, что она стала для него смыслом жизни, но он вынужден с ней расстаться, что она — его свет и надежда, но он не свободен — и Мэри потребовала фактов.

Он поведал грустную историю, похоже, не виня никого, кроме себя. Однако в девушке вспыхнуло жгучее негодование по отношению к коварной женщине старше него, которая женила на себе неопытного юнца, выжала из него все, что он смог заработать, растоптала его идеалы и превратила его существование в раскаленную безжизненную пустыню. Она… но нет, он не станет очернять ту, что была его женой.

— Она не дает мне доказуемых и веских причин для развода, — сказал он Мэри. — И хватку не ослабит. Я сбежал, но она меня не отпустит.

— А были… дети? — немного погодя спросила Мэри.

— Была девочка… — ответил он после театральной паузы. — Она умерла…

Он не счел нужным упомянуть о троих мальчиках, которые в некотором роде выжили.

И тут Мэри Камерон приняла решение, исходившее большей частью от сердца, а не от ума, хотя она бы с жаром отвергла подобный упрек.

— Не вижу причин, по которым твоя жизнь, счастье и служение людям должны безвозвратно сгинуть лишь потому, что ты глупо повел себя в юности.

— Так и было, — простонал он. — Я поддался искушению. И, как любой грешник, должен понести наказание, которого не избежать.

— Чепуха, — возразила Мэри. — Она тебя не отпустит. Ты не станешь с ней жить. Ты не можешь жениться на мне. Но я могу стать твоей женой — если хочешь.

Это был полный благородства шаг. Она с радостью рискнула всем, отказалась от всего, дабы восполнить «разбитую жизнь» и дать хоть немного счастья тому, кто так долго страдал. Когда же он заявил, что не станет пользоваться ее великодушием и бескорыстием, она ответила, что о бескорыстии речи не идет — ведь она любит его. Это было правдой — она была совершенно честна.

А он? Вполне вероятно, что он вступил в «священный союз» с искренними намерениями укреплять и уважать его. Пока она делала его счастливым, как никакая другая женщина.

Минуло два счастливых года, которые мистер и миссис Мейн (они относились к этому совершенно серьезно) прожили в маленькой квартирке, работали, учились и предавались возвышенным размышлениям о прогрессе человечества. Когда к тому же родилась дочурка, их счастье стало полным.

Однако со временем доходы мистера Мейна становились все меньше, и миссис Мейн пришлось вернуться к работе в гостинице. Она, как и прежде, была расторопной и даже еще больше похорошела.

Потом ее мужа одолело беспокойство, и он отправился в Сиэтл искать работу. Долгую разлуку скрашивали только письма.

И тут — пальцы спокойной женщины сжались так, что ногти сделались сине-белыми — пришло то самое письмо.

В тот вечер она сидела в одиночестве рядом с играющим на полу ребенком. Помогавшая ей днем женщина давно ушла домой. Двое постояльцев, едва сумевших наскрести плату за жилье, отправились гулять. Стоял тихий погожий вечер.

Писем не было уже неделю, и она их очень ждала. Даже поцеловала конверт, который держала его рука. Потом сжала письмо в руках, прикоснулась им к щеке и к сердцу.

Малышка протянула ручку и тоже захотела поиграть. Мэри дала ей конверт.

Он не вернется — никогда… Лучше, если она узнает как можно быстрее… Она сильная женщина — она выдержит… Она одаренная и независимая, в этом плане ему беспокоиться не о чем… Они совершили ошибку… Он нашел другую, которая любит его крепче… Мэри была для него высшим благом… Вот немного денег на ребенка… Прощай.

Она сидела, окаменев, и смотрела прямо перед собой, пока дочурка не вскрикнула и не потянулась к ней.

Мэри подхватила ее на руки и едва не задушила в страстных объятиях, пока девочка не расплакалась так, что ее пришлось успокаивать. С окаменевшим взглядом мать унимала и раскачивала малютку, пока та не заснула, после чего уложила ее в колыбельку. Потом Мэри встала и поглядела на девочку.

— Похоже, жизнь кончилась, — произнесла она.

Мэри подошла к зеркалу, включила газовые лампы по обе стороны от него, посмотрела на себя немигающим взглядом и добавила:

— Нет, вовсе не похоже!

И правда, похоже не было. Высокая, сильная, с благородной осанкой, чуть округлившаяся за годы любви и счастливого материнства, женщина в зеркале словно стояла в самом начале прекрасной жизни, а не в конце убогой и неудачной.

Никто не знает и никогда не узнает, что она думала и чувствовала в ту ночь, сгорбившись, словно принимая невероятной силы удар.

Его смерть Мэри перенесла бы гораздо легче. Если бы он пропал, у нее по крайней мере остались бы хорошие воспоминания. Однако сейчас ее одолевали не только печаль, но и стыд. Она оказалась дурочкой — обычной, банальной, старомодной и наивной, подобной многим другим, кого она презирала. И что теперь?

После потрясения и похорон своей разбитой жизни ее храброе здравомыслящее существо принялось бороться за то, чтобы устоять на ногах и не рухнуть. Она была не из тех, кто открыто выказывает чувства. Возможно, он так до конца и не узнал, как сильно она любила его и в какой степени жизнь ее зависела от его жизни.

Эта мысль внезапно пришла ей в голову, и Мэри приободрилась.

— А зачем ему вообще что-то знать? — спросила она себя и добавила: — По крайней мере у меня есть дочь!

Не успело взойти солнце, как она составила план.

Присланные деньги, которые она поначалу хотела разорвать в клочки и сжечь, Мэри аккуратно отложила в сторону.

— Он прислал их для дочери, — сказала она. — Ей они очень пригодятся.

Она сдала квартирку вместе с мебелью своим друзьям, молодой паре, мечтавшей как раз о таком тихом гнездышке. Потом купила траурный наряд, не очень броский и изысканный, взяла малютку Молли и отправилась на Юг.

В дивном краю, куда стремятся побитые жизнью люди, нетрудно найти несведущих и неумелых женщин, бедных вдов, пытающихся начать свое дело, опираясь на скудные знания. А именно: выйти из тихой гавани «ведения домашнего хозяйства» в бурное море «содержания пансиона».

Согласная на скромные условия из-за ребенка, прекрасно справляющаяся с хорошо знакомой работой, предлагающая внимание и сочувствие, основанные на собственных переживаниях, миссис Мейн вскоре стала совершенно незаменимой для одной из таких дам-хозяек.

Когда ее новая нанимательница спросила о муже, Мэри прижала к глазам платок и ответила:

— Он оставил меня. Мне очень больно о нем говорить.

И это было истинной правдой.

Через год она накопила немного денег и потратила их на билет домой для хозяйки разорившейся гостиницы, которая с радостью дала ей «благословение на ведение дела».

Означенное благословение включало в себя разозленного землевладельца, нескольких буйных и хулиганистых жильцов плюс множество оставшихся без жалованья мастеровых. Миссис Мейн собрала своих кредиторов в убогой гостиной пансиона и сказала им:

— Я выкупила это дело в нынешнем его состоянии на последние гроши. Я семь лет проработала в ресторанах и гостиницах и знаю, как обустроить это место лучше, чем было до сего дня. Если вы дадите мне отсрочку на шесть месяцев, и при условии, что я справлюсь, продлите ее еще на полгода, я возьму на себя все прежние долги и выплачу их. В противном случае мне придется отсюда уехать и вы не получите ничего, кроме выручки от продажи третьесортной мебели с молотка. Я стану трудиться, не покладая рук, поскольку мой ребенок растет без отца.

Ребенок этот стоял рядом с ней — прелестная трехлетняя дочурка.

Собравшиеся осмотрели дом, внимательно поглядели на хозяйку, немного поговорили с самым «давним» постояльцем и приняли предложение.

Через шесть месяцев дела пошли на лад, в конце года Мэри начала выплачивать долги, и вот теперь…

Миссис Мейн глубоко вздохнула и вернулась в настоящее.

Молли, ее драгоценная Молли выросла и училась на «отлично» в хорошей школе. Гостиница «Мейн» вот уже долгие годы была успешным предприятием. Мэри отложила немного денег на учебу дочери в колледже. На здоровье она не жаловалась, работа ей нравилась, ее уважали и ценили в городе, Мэри была благочестивой прихожанкой либерально-христианской церкви, членом клуба прогрессивных женщин и состояла в совете по благоустройству города. Она обрела уют, уверенность в себе и покой.

Раздались шаги на лестнице — осторожные, неуверенные, нетерпеливые.

Дверь была открыта. Он вошел и тихонько ее закрыл. Мэри встала и снова открыла ее.

— Дверь останется открытой, — заявила она. — Не беспокойтесь, вокруг никого.

«Ну, почти что никого», — подумал бессовестный мистер Бердок.

Мэри снова присела. Он хотел ее поцеловать, заключить в объятия, но она с решительным видом перебралась на другой стул и жестом пригласила его сесть.

— Вы хотели со мной поговорить, мистер Мейн. О чем же?

И тут он излил ей душу, как и прежде, в потоке выразительных и убедительных фраз.

Поведал о скитаниях, страданиях, постоянных неудачах и невзгодах, обрушившихся на него после последней фатальной ошибки.

— Я заслужил все это, — произнес он, слегка улыбнувшись и вздернув голову жестом, который когда-то неотразимо действовал на Мэри. — Я заслужил все, что получил… Однажды у меня была ты… И только слепой глупец мог лишиться твоей руки. Она была мне нужна, как же она была мне нужна!

О собственно случившемся за минувшие годы он особо не распространялся, все больше упирая на свои мучения.

— Теперь дела мои идут на лад, — закончил он. — У меня практика с хорошей репутацией в Гатри, но здоровье расстроено, и мне посоветовали хотя бы на некоторое время сменить климат на более теплый.

Мэри ничего не ответила, она лишь разглядывала его ясным и твердым взором. Он казался ей совершенно чужим человеком, к тому же совсем непривлекательным. Жар в груди, который она испытывала в его присутствии и от его прикосновений, который хорошо помнила — где он сейчас?

— Ты не поговоришь со мной, Мэри?

— Мне нечего сказать.

— Ты не сможешь… простить меня?

Она подалась вперед, уронив голову на руки. Он ждал, затаив дыхание, думая, что в ее сердце бушуют противоречивые чувства.

На самом деле она вспоминала их совместную жизнь и прикидывала ее дальнейшее развитие в свете рассказанного им, попутно сравнивая ее с жизнью, которая была у нее в течение этих лет. Мэри подняла голову и посмотрела ему в глаза.

— Мне нечего прощать.

— Ах, ты так великодушна и благородна! — воскликнул он. — А я? Тяжкое бремя ошибок юности пало с моих плеч. Моя жена умерла несколько лет назад, и я свободен. Ты — моя настоящая супруга, Мэри, преданная и любящая. Теперь я предлагаю узаконить наш союз.

— Мне это не нужно, — ответила она.

— Пусть все будет, как ты скажешь, — продолжил он. — Но ради ребенка… я хочу быть ей отцом.

— Вы ее отец, — проговорила Мэри. — Тут ничего не поделаешь.

— Но я хочу передать ей свою фамилию.

— Она у нее есть. Я ей дала фамилию.

— Браво, дорогая! Но я хочу дать ее и тебе.

— У меня она тоже есть. И была у меня с тех пор, когда я, сообразуясь со своей совестью, вышла за вас.

— Но… но… у тебя нет на нее законных прав, Мэри.

Она улыбнулась, почти что рассмеялась.

— Почитайте законы, мистер Мейн. Я жила под этой фамилией двенадцать лет, с нею заслужила честь и признание, и она принадлежит мне по закону.

— Но, Мэри, я хочу помочь тебе.

— Спасибо, я не нуждаюсь в помощи.

— Но я хочу помочь ребенку, нашей дочери, нашей малышке!

— Помочь ей вы можете, — согласилась Мэри. — Я хочу отправить ее в колледж. Можете помогать, если есть желание. Буду очень рада, если у Молли останутся добрые и светлые воспоминания об отце. — Мэри вдруг поднялась. — Сейчас вы хотите на мне жениться, мистер Мейн?

— Всем сердцем хочу, Мэри. Так ты?..

Он встал и протянул к ней руки.

— Нет, — ответила она. — Нет. В двадцать четыре года я вас любила. Жалела. Хотела стать вашей женой — верной и преданной, хоть вы и не могли сочетаться со мной законным браком, — потому что любила вас. Теперь же я за вас не выйду, потому что не люблю. Вот и все.

Он оглядел тихую уютную комнату. Раньше он успел осмотреть чистую и светлую гостиницу, и вот сейчас в самом далеком уголке своей изъеденной ложью души он ощутил неодолимое стремление быть рядом с этой спокойной, сильной и нежной женщиной, сила любви которой была ему хорошо известна.

— Мэри! Ты не отринешь меня! Я люблю тебя, люблю так, как никогда раньше не любил!

— Мне жаль это слышать, — проговорила она. — Однако это не заставит меня вновь вас полюбить.

Его лицо потемнело.

— Не доводи меня до отчаяния! — воскликнул он. — Вспомни, что вся твоя жизнь здесь зиждется на лжи. Я могу сокрушить ее одним-единственным словом.

Мэри снисходительно улыбнулась.

— Вы не можете сокрушить факты, мистер Мейн. Здесь знают, что много лет назад вы меня бросили. Здесь знают, как я жила с тех пор. Если вы попытаетесь очернить мою репутацию, думаю, вы обнаружите, что мексиканский климат подходит вам куда лучше тутошнего.

Похоже, это мнение совпало с мнением мистера Мейна, так как вскоре он уехал в Мексику.

Мнение это так же всецело разделял мистер Бердок, который чуть позже вылез из-под розового куста, немного продрогший и слегка поцарапанный, и отправился в свой номер.

— Если этот хам скажет о ней хоть одно дурное слово, ему придется искать более жаркий климат, чем в Мексике, клянусь богом! — сказал мистер Бердок своим туфлям, аккуратно поставив их на пол. Больше он не упоминал об этой истории.

Неожиданность

I

«Неожиданности случаются», — гласит французская поговорка. Мне она нравится, потому что она верна и потому что французская.

Меня зовут Эдуард Шарпентьер.

Я американец только по рождению. С младенчества, когда у меня была нянька-француженка, в раннем детстве, когда у меня была гувернантка-француженка, в отрочестве и юности, прошедших во французской школе, и в зрелости, когда я посвятил себя французскому искусству — я всегда был французом и сердцем, и умом.

Францию — нынешнюю Францию, и искусство — современное французское искусство — вот что я обожаю!

Моя школа живописи — самая передовая, а мой наставник (если бы я только мог его увидеть) — месье Дюшесн. Его картины три года подряд выставлялись в парижской экспозиции современного искусства и во многих других местах, их охотно покупают, однако Париж так и не смог лицезреть месье Дюшесна. Мы видели его дом, его лошадей, его экипаж, его слуг и садовую ограду, однако сам он ни с кем не встречался, не общался, и вообще — он на некоторое время покинул Париж, так что мы восторгаемся им издалека.

У меня есть эскиз маэстро, который я бережно храню, — карандашный набросок большого полотна, ожидающего воплощения. Я с нетерпением жду его появления.

Месье Дюшесн пишет с натуры, и я тоже пишу только с натуры. Это единственный способ создавать четкие, строгие и реалистичные картины. Без натуры могут получиться немецкие фантазии или английское домоседство, но ни в коем случае не современное французское искусство.

Очень нелегко постоянно менять натурщиц и натурщиков, когда пять лет ходишь в учениках и картины приносят тебе франки, а не доллары.

Но в мире есть Жоржетта!

Были также Эмили и Полина. Но теперь у меня Жоржетта, и она просто восхитительна!

Души в ней немного, это верно, но у нее изумительное тело, которое я старательно переношу на холсты.

С Жоржеттой мы ладим просто восхитительно. Насколько же это лучше для художника, чем брачные узы! Как же мудро подметил это месье Доде![13]

Антуан — мой лучший друг. Мы с ним пишем картины, и мы счастливы. Жоржетта — моя любимая натурщица. Я пишу с нее картины, и мы счастливы.

И вот в этот-то спокойный мирок и прилетело письмо из Америки, вызвавшее сильный переполох.

Оказывается, у меня был двоюродный дед, живший в каком-то северо-восточном уголке Новой Англии. В Мэне? Нет, в Вермонте.

Выяснилось, что вермонтский дедушка на старости лет увлекся французским искусством. Мне по крайней мере не известно, чем еще можно объяснить тот факт, что он разыскал меня через своего адвоката, скончался и оставил мне четверть миллиона долларов.

Что за восхитительный дедуля!

Однако мне нужно вернуться на родину и вступить в наследство — это совершенно необходимо. Я должен уехать из Парижа, оставить Антуана, оставить Жоржетту!

Может ли что-нибудь быть дальше от Парижа, чем город в Вермонте? Разве что Андаманские острова.

И может ли что-нибудь быть дальше от Антуана и Жоржетты, чем сонм дальних кузенов и кузин, среди которых мне пришлось оказаться?

Но одна из них — ах, господи! Дальняя-предальняя родственница, она настолько красива, что я забываю, что она американка. Бросаю Париж, Антуана и… Да-да, даже Жоржетту! Бедная Жоржетта! Но это судьба.

Эта дальняя кузина не похожа на остальную родню. Я ищу ее, навожу справки и нахожу.

Ее зовут Мэри Д. Гринлиф. Буду называть ее Мари.

А родом она из Бостона.

Однако как описать ее, приведя лишь имя? Я повидал красавиц, причем немало — юных дев, зрелых дам и натурщиц, — но никогда не видел никого, кто мог сравниться с этой девушкой из далекой страны. Что за фигура!

Нет, не «фигура» — это слово унижает ее. У нее дивное тело, тело непорочной Дианы, а тело и фигура — понятия очень разные. Я художник, я пожил в Париже и тонко чувствую эту разницу.

Я узнал, что юристы в Бостоне смогут уладить дела с наследством.

В марте воздух на севере Вермонта — просто прелесть. Там горы, облака и деревья. Съезжу там на этюды. Ах да — надо занять это юное создание и помочь ей!

— Кузина Мари, — обращаюсь я к ней, — идемте, я поучу вас рисовать!

— Это доставит вам массу хлопот, мистер Карпентер, и отнимет уйму времени!

— Зовите меня просто Эдуард! — восклицаю я. — Разве мы не родня? Кузен Эдуард, молю вас! И нет ничего трудного, когда вы рядом, Мари, время просто птицей летит!

— Благодарю вас, кузен Эдвард, но мне думается, что не следует злоупотреблять вашей добротой. К тому же я здесь ненадолго, мне нужно возвращаться в Бостон, к тетушке.

Я нахожу мартовский бостонский воздух просто прелестным, там множество достопримечательностей и начинающих американских художников, заслуживающих помощи и поддержки. Немного побыть в Бостоне и помочь юристам в устройстве наследственных дел — просто необходимый шаг.

Постоянно навещаю Мари. Разве мы не родня?

Говорю с ней о жизни, об искусстве, о Париже и о месье Дюшесне. Показываю драгоценный набросок.

— Однако, — заявляет она, — я вовсе не лесная нимфа, как вы, вероятно, искренне полагаете. Я и сама побывала в Париже с дядюшкой несколько лет назад.

— Дражайшая кузина, — отвечаю я, — если бы вы не были даже в Бостоне, я все равно бы вас любил! Поедемте снова в Париж — со мной!

Она же всякий раз смеется и отсылает меня домой. Ах да! Я даже стал подумывать о женитьбе — вот видите!

Вскоре я обнаружил, что она, как и все женщины, верит в общепринятые условности. Я дал ей книгу «Жены художников». Она сказала, что читала ее. Потом посмеялась над Доде и надо мной!

Я рассказал ей о падших гениях, которых знал лично, но она заявила, что падший гений ничем не лучше падшей женщины! Спорить с девушками просто бесполезно!

Не верьте, что я сдался без боя. Я даже отправился в Нью-Йорк. Боюсь, что это было недостаточно далеко. Вскоре я вернулся.

Она жила с тетушкой — моя восхитительная пуританка! — с жутко передовой тетушкой, и какую же жизнь я вел рядом с ними целый месяц!

Я постоянно ездил с визитами. Засыпал ее цветами. Водил их с тетушкой по театрам. Всему этому тетушка, похоже, чрезвычайно удивлялась, но я не одобряю американскую фамильярность. Нет, к моей жене — а она ею станет — должно относиться с церемонным уважением.

Никто и никогда так надо мной не насмехался и так со мной не спорил, как эта коварная красавица, да еще и на пару с тетушкой.

Единственной отрадой для меня была живопись. Мари всегда с любопытством смотрела на картины и, похоже, действительно ценила по достоинству, в какой-то мере понимая их суть. Поэтому я начал надеяться — несмело и робко, — что ей станут небезразличны и мои работы. Жить с женой, которой будет нравиться твое искусство, которая станет приходить в мастерскую… но вот натурщицы! Я почти все время пишу с натуры, как уже говорил, и уж точно знаю, как женщины относятся к натурщицам, безо всяких откровений Доде!

А это благонравная и патриархально воспитанная девица! Ну, возможно, она станет приходить в мастерскую по означенным дням, и, вероятно, я смогу осторожно подвести ее к пониманию…

Что когда-нибудь доживу до священных уз брака!

Однако Судьба довлеет над всеми мужчинами.

По-моему, эта девушка отказывала мне девять раз. Она всегда осаживала меня абсурдными отговорками и доводами: что я еще плохо ее знаю, что мы никогда по-настоящему не поладим, что я — француз, а она — американка, что живопись мне дороже, чем она! Тут я абсолютно серьезно заверил ее, что скорее стану шарманщиком или банковским клерком, чем откажусь от нее; после чего она не на шутку разозлилась и снова отправила меня восвояси.

Ох, уж эта странная женская непоследовательность!

Она всегда меня отвергала, но я всегда возвращался.

Примерно через месяц пытки я случайно увидел ее одну, без тетушки, сидящей на закате майского дня у окна под сенью напоенных дивными ароматами сумерек.

Она держала в руках цветы — те, что прислал я, — сидела и глядела на них. Ее изящный профиль четко виднелся на фоне темно-оранжевого неба.

Я неслышно вошел и стоял, разглядывая ее, охваченный надеждой и обожанием. И тут моему взору предстала крупная жемчужная слеза, упавшая на мои фиалки.

Этого было довольно.

Я бросился к ней, упал на колени, взял ее за руки, привлек к себе и взволнованно воскликнул:

— Любовь моя! Боже, как же я тебя люблю!

Но даже тогда она пыталась меня одернуть. Она настаивала, что я ее плохо знаю, что ей нужно мне признаться… Но я еще крепче ее обнял, оборвал ее речь поцелуями, после чего сказал:

— Ты любишь меня, радость моя, и я тебя люблю. Остальное устроится.

Затем она положила мне на плечи белоснежные руки и посмотрела прямо в глаза.

— Верю, что все так, — ответила она. — И я выйду за тебя, Эдвард.

Потом она уткнулась пылающим, порозовевшим лицом в мое плечо, и мы оба застыли.

II

С того дня прошло почти два месяца, и я уже две недели женат. Первая была раем, а вторая — адом! О господи! Моя жена! Та юная Диана оказалась… Я неделю это выносил. Боялся и презирал себя. Подозревал и ненавидел себя. Узнал и проклял себя. Да, проклял и ее, и его, которого убью сегодня же!

Сейчас на часах три. Я не смогу его убить до четырех, потому что раньше он не появится.

Я уютно устроился здесь, в комнате напротив. Очень даже удобно. Можно подождать, подумать и вспомнить.

Дайте-ка поразмыслить.

Сначала убить его. Это легко и просто.

А ее убивать?

Если оставить в живых ее, то смогу ли я ее видеть? Прикасаться к ее руке, чувствовать ее губы… после двух недель брака?.. Нет, она должна умереть!

Если она останется жить, что ее ждет, кроме еще большего стыда, который разъест ее?

Ей гораздо лучше умереть!

А я?

Смогу ли я когда-нибудь ее забыть? Вечно носить в душе камень, что таится за дверью напротив? Подниматься все выше, творить шедевры — и все один?

Никогда я не смогу ее забыть!

Лучше умереть вместе с ней, даже теперь.

Но чу! Шаги на лестнице? Еще не время.

Деньги мои удачно вложены. Антуан пишет гораздо лучше меня, и как человек он меня превосходит, а деньги пойдут ему на жизнь и на благородные свершения.

Малютка Жоржетта тоже не забыта. Каким же давним, призрачным и блеклым все кажется теперь! Но Жоржетта любила меня, по крайней мере хоть сколько-то… дольше недели.

Ждать… до четырех часов!

Думать… Я все обдумал и решил!

Пистолеты, которыми она восхищалась лишь позавчера и из которых мы вместе стреляли, заряжены. Какой она меткий стрелок! Кажется, ей все по плечу!

Ждать… размышлять… вспоминать.

Дайте-ка припомнить.

Я был знаком с ней неделю, ухаживал месяц, женат две недели.

Она всегда говорила, что я ее не знаю. Каждый раз хотела в чем-то признаться, а я не позволял. Она то ли каялась, то ли шутила, а я склонялся верить ей. Этим ясным карим глазам, ясным и чистым, словно родниковая вода в лучах солнца! А как она улыбалась! Нет, это вспоминать нельзя.

Уверен ли я? Конечно! Я смеюсь над собой.

Вот как вы это назовете, вы, мужчины? Молодая женщина тайком исчезает из дома, одна, причем каждый день, и отправляется, вся закутанная и под вуалью, сюда, в прибежище богемы, дом в Нью-Йорке, целиком отданный под мастерские! Художников? Знаю я их — сам художник.

Она день ото дня приходит сюда и ничего мне не говорит.

Я осторожно спрашиваю ее:

— Чем ты занимаешься целыми днями, любовь моя?

— Ой, разными вещами, — отвечает она. — Изучаю искусство, чтобы сделать тебе приятное!

Придумано очень хитро и изобретательно. Она предусмотрела, что за ней могут следить.

— А разве я не могу тебя учить? — спрашиваю я.

Она же отвечает:

— У меня есть наставник, с которым я занималась раньше. Надо закончить. И хочу сделать тебе сюрприз! — Так она меня успокаивает — внешне.

Но я неотступно следую и слежу за ней, прихожу в эту комнату. Тут я жду и наблюдаю.

Уроки? О клятвопреступница! В той комнате никто не живет, кроме тебя, и именно туда каждый день приходит он.

Шаги? Нет, рано. Я присматриваюсь и жду. Это Америка, твержу я себе, а не Франция. Это моя жена. Я должен ей верить. Но тот мужчина приходит каждый день. Он молод. И красив, красив, как демон.

Это невыносимо. Я подхожу к двери. Стучу. Ответа нет. Дергаю за ручку. Дверь заперта. Наклоняюсь и заглядываю в замочную скважину. Что же я вижу?

О господи! На стуле — плащ и шляпа того мужчины, сбоку — высокая ширма. А за ширмой — приглушенные голоса!

Прошлым вечером я не пошел домой. Сегодня я здесь — и вот!

Это шаги. Да! Теперь уже тише. Он зашел. Я слышал ее голос, сказавший:

— Опаздываешь, Гийом!

Дам им немного времени.

Теперь я тихонько крадусь, друзья мои. Я — не опоздал!

III

Я бесшумно шагаю по узкому коридору. На сей раз дверь не заперта. Я врываюсь в комнату.

Там стоит моя молодая жена — бледная, дрожащая, ошарашенная, лишившаяся дара речи.

За ширмой — красавец Гийом. Я жму на оба курка. Раздается резкий и оглушительный двойной хлопок. Гиойм с воем падает на пол, Мари бросается вперед и встает между нами.

— Эдвард! Минуту! Дай мне всего минуту. Пистолеты не опасны, дорогой, там холостые патроны. Я сама их заряжала. Я догадалась, что ты меня подозреваешь. Но ведь ты испортил весь сюрприз. Теперь я должна во всем признаться. Это моя мастерская, любимый. А вот картина, набросок которой у тебя есть. Я и есть месье Дюшесн — Мэри Дюшесн Гринлиф Карпентер. А это мой натурщик!

IV

Мы очень счастливы в Париже. У нас примыкающие друг к другу мастерские, мы иногда меняемся натурщицами или натурщиками. И смеемся над месье Доде.

Перепутал

Миссис Марронер лежала на широкой мягкой кровати в богато обставленной спальне с мягкими коврами и плотными портьерами и плакала навзрыд.

Рыдала она горько, задыхаясь от отчаяния, плечи ее судорожно сотрясались, кулаки были крепко сжаты. Она забыла о своем роскошном платье и еще более роскошном покрывале, отбросила достоинство, самообладание и гордость. Ее охватил невероятный и всепоглощающий ужас от невосполнимой потери, вихрь противоречивых и острых переживаний.

Ведя слаженную, размеренную и вольготную жизнь, она и подумать не могла, что ее когда-нибудь охватит буря столь ярких и сильных ощущений.

Она пыталась обуздать чувства, облечь их в мысли и слова, хоть как-то взять себя в руки — и не смогла. Ей вспомнились полные ужаса мгновения, когда еще девочкой однажды летом она плавала под водой у волнореза на берегу Йорк-Бич и не могла вынырнуть на поверхность.

На верхнем этаже в спаленке с голыми полами, тоненькими занавесками и бедной обстановкой Герта Петерсен лежала на узкой жесткой кровати и плакала навзрыд.

Она была шире в кости, чем ее хозяйка, сильная и с пышными формами, однако все ее гордое юное существо было унижено, истерзано страданиями и буквально утопало в слезах. Она не пыталась взять себя в руки и рыдала за двоих.

Если миссис Марронер переживала крушение и гибель долгой и, возможно, более глубокой любви, если ее вкусы были тоньше, а идеалы возвышеннее, если ее терзали жгучая ненависть и уязвленная гордость, то Герту ждал несмываемый позор, безысходное будущее и совершенно неопределенное настоящее, повергающее ее в невообразимый ужас.

Она явилась в этот спокойный, живущий размеренной жизнью дом, словно смиренная юная богиня — сильная, красивая, полная благих намерений, готовая услужить, но несведущая в жизни и наивная восемнадцатилетняя девушка.

Мистер Марронер в открытую восхищался ею, как и его супруга. Они обсуждали достоинства и недостатки Герты, будучи полностью откровенными друг с другом, как это издавна повелось в их семье. Миссис Марронер отличалась спокойным нравом. Она никогда никого не ревновала — до этой поры.

Герта осталась в доме и изучила их привычки. Ее все любили. Даже кухарка относилась к ней с симпатией. Герта была из тех, кого называют «усердными», и отличалась чрезвычайной понятливостью и восприимчивостью, а миссис Марронер, издавна привыкшая давать наставления и наказы, пыталась воспитывать и развивать девушку.

— Я никогда не видела столь послушной девицы, — частенько замечала миссис Марронер. — Для служанки это достоинство, а для человеческого характера — почти недостаток. Она такая наивная и доверчивая.

Именно такой Герта и была — высоким розовощеким ребенком, зрелой женщиной снаружи, беспомощным дитя внутри. Ее заплетенные в косы пышные волосы цвета матового золота, темно-синие глаза, широкие плечи и сильные руки и ноги несли в себе нечто первобытное, однако она была всего лишь несведущим в жизни ребенком с детскими слабостями.

Когда мистеру Марронеру пришлось отправиться заграницу по делам фирмы, он поехал, с огромной неохотой покинув жену, но сказал, что совершенно не опасается, ведь она остается на попечении Герты — та сможет как следует позаботиться о миссис Марронер.

— Слушайся хозяйку, Герта, — наставлял он девушку за завтраком в день отъезда. — Вверяю ее твоим заботам. Я вернусь самое позднее через месяц.

Затем он с улыбкой повернулся к жене.

— А ты должна заботиться о Герте, — сказал он. — Надеюсь, к моему возвращению ты подготовишь ее к поступлению в колледж.

Это было семь месяцев назад. Дела удерживали мистера Марронера неделю за неделей и месяц за месяцем. Он писал жене длинные нежные письма, полные сожалений о задержках и объяснений, насколько необходимо и прибыльно его пребывание заграницей. Он превозносил ее возвышенный внутренний мир, рассудительный, уравновешенный ум и широкий кругозор.

«Если мне случится исчезнуть из твоей жизни в результате „стихийного бедствия“, которые упоминаются в контрактах, думаю, это не обрушится на тебя полной катастрофой, — писал он. — Для меня отрадно это понимание. Жизнь твоя настолько богата и разнообразна, что никакая утрата, пусть даже тяжелая, не сломит тебя окончательно. Однако ничего подобного скорее всего не произойдет, и я снова окажусь дома через три недели, если устроятся дела. А ты будешь выглядеть просто очаровательно, глаза твои станут сверкать страстным огнем, а на лице вспыхнет столь знакомый и любимый мною румянец! Дорогая моя супруга! Нам придется устроить себе еще один медовый месяц — дни наши сменяют друг друга, — так пусть один месяц будет напоен сладостью!»

Он часто справлялся о «маленькой Герте», иногда вкладывал для нее красочную открытку, подшучивал над женой и ее настойчивыми усилиями воспитывать и развивать «ребенка», был нежен, весел и остроумен…

Все это проносилось перед мысленным взором миссис Марронер, когда та лежала на кровати, одной рукой сминая ажурную кромку тонкого белья, а в другой зажав мокрый от слез носовой платок.

Она пыталась обучать Герту и постепенно полюбила это терпеливое и добродушное дитя, несмотря на серость той. Девушка бойко, очень споро и с умом выполняла работу по дому и могла от недели к неделе вести повседневные небольшие счета. Но для преподававшей в колледже дамы с ученой степенью ее обучение напоминало воспитание младенца.

Возможно, отсутствие собственных детей заставило миссис Марронер еще больше полюбить этого большого ребенка, хотя разница в их возрасте составляла всего пятнадцать лет.

Девушке она, конечно же, казалась очень старой. Юное сердце Герты было полно благодарности и признательности за трогательную и терпеливую заботу, позволяющую ей чувствовать себя в чужом краю как дома.

И тут миссис Марронер все чаще стала замечать неявную тень, то и дело падающую на чистое и улыбчивое лицо девушки. Герта выглядела нервной, обеспокоенной и взволнованной. На каждый звонок в прихожей она вскидывалась и торопливо бросалась к двери. Ее звонкий смех больше не доносился от калитки, где она обычно стояла и болтала с наперебой ухаживающими за ней коммивояжерами.

Научить воспитанницу сдержаннее вести себя с мужчинами стоило миссис Марронер немалых усилий, и ей льстило, что ее слова, наконец, возымели действие. Она подозревала, что девушка тоскует по дому, но Герта это отрицала. Миссис Марронер было решила, что та заболела, но и эта идея была отвергнута. Наконец миссис Марронер выдвинула предположение, которое не представлялось возможным игнорировать.

Долгое время она не могла в это поверить и выжидала. Затем ей все же пришлось принять случившееся, но она приучила себя к терпению и пониманию.

— Бедное дитя, — сказала она. — Здесь она без материнского присмотра, такая глупенькая и открытая, и я не должна быть к ней слишком строга.

Она попыталась завоевать доверие девушки умным и добрым словом.

Однако Грета буквально рухнула к ее ногам и со слезами на глазах принялась умолять не выгонять ее. Она ни в чем не признавалась, ничего не объясняла, лишь клятвенно обещала работать на миссис Марронер до конца дней своих — только бы та ее оставила.

Тщательно обдумав возникшие обстоятельства, миссис Марронер решила, что оставит девушку у себя хотя бы на время. Она пыталась подавить раздражение, вызванное неблагодарностью той, кому она искренне пыталась помочь, и холодную брезгливую злобу, которую всегда испытывала по отношению к подобным слабостям.

— Самое главное, — говорила она себе, — это как можно спокойнее довести дело до конца. Жизнь ребенка не должна подвергаться опасностям большим, чем это неизбежно. Надо расспросить доктора Блит — как же хорошо иметь своего врача по женской части! Я стану оберегать бедную глупышку, пока все не кончится, а потом как-нибудь отправлю ее обратно в Швецию вместе с младенцем. Как же быстро появляются на свет нежеланные дети, и как упорно не появляются желанные!

Сидя в тихом, просторном и красивом доме, миссис Марронер почти завидовала Герте.

Затем последовал удар.

Под вечер миссис Марронер отправила девушку подышать столь необходимым ей свежим воздухом. Принесли вечернюю почту — хозяйка сама приняла ее. Один конверт был для нее — от мужа. Она узнала знакомый штемпель, марку и шрифт пишущей машинки. Порывисто прижала его к губам в полутемной прихожей. Никто бы и не подумал, что миссис Марронер целует письма от мужа, однако она часто это делала.

Потом она проглядела остальную почту. Герте тоже пришло письмо, и не из Швеции. Выглядело оно точно так же, как и письмо ей самой. Это показалось странным, но мистер Марронер иногда посылал девушке коротенькие записки и открытки. Миссис Марронер положила конверт на столик в прихожей, взяла свое письмо и поднялась в спальню.

Письмо начиналось словами «Мое бедное дитя». Какое из ее писем было столь грустным, чтобы так его расстроить?

«Я очень обеспокоен пришедшим от тебя известием». Какие он мог получить от нее известия, что так забеспокоился? «Ты должна стойко это вынести, девочка моя. Скоро я вернусь домой и, конечно же, позабочусь о тебе. Надеюсь, нет веских причин тревожиться — ты ничего не писала. Вот деньги на случай, если они тебе понадобятся. Думаю быть дома самое позднее через месяц. Если тебе придется уехать, обязательно оставь адрес у меня в конторе. Приободрись и наберись мужества, я о тебе позабочусь».

Письмо напечатано на машинке, в чем не было ничего необычного. Но в конце, вопреки обыкновению, не стояла подпись. В конверте лежала купюра в пятьдесят долларов. Письмо никоим образом не походило ни на одно из когда-либо полученных ею от мужа, она и вообразить не могла, что он может написать подобное письмо. Ее охватило странное леденящее душу чувство, словно дом заливает потопом.

Она совершенно отказывалась воспринимать мысли, которые зарождались и роились в ее голове, назойливо донимая. И все же под влиянием этих навязчивых идей она сошла вниз и взяла другое письмо, письмо Герте. Положила их рядом на ровную и темную поверхность стола, подошла к фортепьяно и принялась играть, размеренно и педантично, отказываясь думать, пока не вернулась девушка. Когда Герта вошла, миссис Марронер тихонько встала и подошла к столу.

— Тут тебе письмо, — сказала она.

Девушка нетерпеливо шагнула вперед, увидела два лежащих рядом конверта, смешалась и посмотрела на хозяйку.

— Возьми свое, Герта, и открой его.

Девушка испуганно взглянула на нее.

— Я хочу, чтобы ты здесь же его прочла, — заявила миссис Марронер.

— Ой, сударыня, нет… Пожалуйста, не надо!

— Почему бы и нет?

Похоже, убедительных отговорок не нашлось, поэтому Герта еще гуще покраснела и открыла письмо. Оно было длинным и явно поразило ее, поскольку начиналось словами: «Дорогая жена». Герта медленно прочла его.

— Ты уверена, что это твое письмо? — спросила миссис Марронер. — Разве не это твое, а то — мое?

Она протянула девушке второе письмо.

— Это ошибка, — с ледяным спокойствием продолжала миссис Марронер. Она несколько утратила обычные манеры и острое интуитивное чувство такта. Эта сцена словно разыгрывалась не в жизни, а в кошмарном сне.

— Разве не понятно? Твое письмо вложили в мой конверт, а мое — в твой. Теперь все ясно.

Однако бедная Герта не обладала гибким умом и не привыкла сохранять спокойствие перед лицом страданий. Ее охватило обезоруживающее и всеобъемлющее отчаяние. Она съежилась, ожидая вспышки гнева, и гнев этот вырвался из потаенной норы и опалил ее ослепительно белым пламенем.

— Ступай собирать вещи, — велела миссис Марронер. — Чтобы сегодня же тебя не было в моем доме. Вот твои деньги.

Она положила на стол пятидесятидолларовую купюру. Прибавила к ней жалованье за месяц. Она не испытывала ни малейшего сострадания к этим полным муки глазам, из которых обильно текли слезы.

— Ступай и собирай вещи, — повторила миссис Марронер. И всегда послушная Герта подчинилась.

Затем миссис Марронер отправилась к себе, рухнула на кровать и лежала лицом вниз, потеряв счет времени.

Однако воспитание и опыт двадцати восьми лет до замужества, жизни в колледже студенткой и преподавателем, независимость, которую она в себе развила, — все это заставляло ее воспринимать свалившееся на нее горе совсем иначе, чем Герту.

Через некоторое время миссис Марронер встала. Приняла горячую ванну, затем холодный душ, энергично растерлась губкой.

— Теперь можно подумать, — сказала она.

Прежде всего она пожалела, что выгнала девушку. Поднялась наверх, чтобы узнать, выполнила ли та ее приказание. Бедная Герта! Ее бурные страдания улеглись, как это бывает у детей, и она заснула на мокрой от слез подушке. Губы ее были по-прежнему сжаты, из груди вырывались сдавленные стоны.

Миссис Марронер вглядывалась в кроткое и безмятежное лицо, попутно размышляя о беззащитной натуре и не успевшем сформироваться характере, о послушании и привычке подчиняться, делавших Герту столь привлекательной — и столь же легкой добычей. А еще она думала об охватившем ее мощном порыве, о происходившей в ней огромной перемене, о том, сколь бесполезно и тщетно противиться ей, даже если она того захочет.

Она тихонько вернулась к себе, затопила камин и села возле него, теперь отринув чувства, как ранее отринула мысли.

Две женщины и мужчина. Одна — жена: любящая, верная, нежная. Другая — служанка: любящая, верная, нежная. Молоденькая иммигрантка, зависящая от них, благодарная за любую доброту, ничему не учившаяся и по-детски наивная. Ей, конечно, следовало устоять перед искушением, однако миссис Марронер хватило ума понять, насколько трудно распознать соблазн, когда тот является под личиной дружеского расположения и оттуда, откуда его и ждать не ждешь.

Гораздо проще Герте было отбрить посыльного бакалейщика; так она и правда поступила с некоторыми навязчивыми ухажерами, следуя совету миссис Марронер. Но как критиковать то, что должно уважать? Когда нужно послушание, как она могла отказать — с замутненным неведением и наивным взором, — пока не стало слишком поздно?

Когда более зрелая и умудренная опытом женщина попыталась понять девушку, найти оправдание ее прегрешениям и заглянуть в незавидное будущее, в ее душе зародилось новое чувство — сильное, уверенное и всепоглощающее: безграничное презрение к человеку, совершившему это. Он все видел. Все понимал. Он в полной мере мог предсказать и оценить тяжкие последствия своих действий. Он совершенно ясно оценивал невинность, наивность, благодарное расположение и привычное послушание, которыми и воспользовался абсолютно сознательно.

Миссис Марронер достигла ледяных вершин логического мышления, очень далеких от часов ее лихорадочных страданий и метаний. И он совершил это деяние под одной крышей с нею — своей женой. Если бы он искренне полюбил молодую женщину, изменил жене и заключил новый союз, — это явилось бы жестоким разочарованием, но не более того. Однако присутствовало и кое-что еще.

Это письмо, гнусное, холодное, осторожно составленное и неподписанное, вместе с купюрой — куда более надежной, чем чек — не говорило о теплой привязанности. Некоторые мужчины могут любить двух женщин одновременно. Это же была не любовь.

Пережитые миссис Марронер обида и злоба за себя, жену, внезапно переродились в жалость к девушке и гнев за нее. Ее дивная, чистая юная красота, надежды на счастливую жизнь, на замужество и материнство, даже на заслуженную независимость — для этого человека они ничего не значили. Ради своих утех он предпочел лишить ее радостей жизни.

Он «о ней позаботится», говорилось в письме. Как? Каким образом и в какой мере?

Затем, сметая и ее чувства к себе, жене, и к Герте, его жертве, нахлынул новый поток мыслей, который буквально вздернул ее на ноги. Она поднялась и зашагала по комнате, высоко подняв голову.

— Это грех мужчины против женщины, — говорила миссис Марронер. — Преступление против всех женщин. Против материнства. Против… ребенка.

Она замерла.

Ребенок. Его ребенок. Он и ему навредил, пожертвовав младенцем и обрекая его на жалкую долю и унижение.

Миссис Марронер происходила из консервативного семейства, жившего в Новой Англии. Она не принадлежала ни к кальвинистской, ни даже к унитарианской церкви, но свойственная кальвинизму строгость жила в ее душе: непреклонная вера тех, кому приходилось проклинать людей «во славу Божию».

За ней стояли многие поколения предков, чья жизнь строилась на неотступном следовании религиозным убеждениям. В момент озарения они постигали веру, а после до самой смерти жили, руководствуясь ею.

Через несколько недель мистер Марронер попал домой слишком рано, чтобы надеяться на ответы на оба письма; не увидев на причале жену, хотя и давал ей телеграмму, он сам подъехал к темному, запертому на замок дому. Он вошел, открыв дверь своим ключом, и тихонько прокрался наверх, чтобы удивить супругу.

Но ее не оказалось на месте.

Он позвонил. Никто из прислуги не откликнулся.

Мистер Марронер зажег везде свет, обыскал дом сверху донизу — везде царила пустота. Кухня выглядела чисто, безлико и враждебно. Он вышел оттуда и поднялся по лестнице, совершенно ничего не понимая. Все комнаты были тщательно убраны, везде царили образцовый порядок и звенящая пустота.

Мистер Марронер полностью уверился в одном — жена все узнала.

Но сомневался ли он? Никогда не следует в чем-то слишком уверяться. Она могла заболеть. Или умереть. Он вскочил на ноги. Нет, в таком случае ему бы сообщили. Потом он снова сел.

В любом случае, если бы она захотела дать ему знать, то обязательно бы написала. Возможно, так она и сделала, а он, вернувшись столь неожиданно, просто не получил ее письма. Эта мысль отчасти успокоила мистера Марронера. Так наверняка и произошло. Он повернулся к телефону и снова замер в нерешительности. Если она все узнала… если уехала… насовсем… без единого слова… нужно ли сообщить об этом друзьям и родным?

Он мерил шагами комнату, обшаривая все, что только возможно, в поисках записки или хоть какого-то объяснения. Он вновь и вновь подходил к телефону — и каждый раз останавливался. Никак не мог заставить себя спросить у кого-нибудь: «Вы знаете, где моя жена?»

Уютные, красиво обставленные комнаты безмолвно и мрачно напоминали о ней — как легкая улыбка на лице покойника. Он выключил свет, но не смог вынести темноты и снова включил.

Ночь выдалась долгая…

Утром он отправился в контору пораньше. В накопившейся почте письма от нее не было. Похоже, никто не заметил ничего необычного. Один из друзей спросил о жене: «Наверное, она очень тебе обрадовалась?» Мистер Марронер ответил весьма уклончиво.

Около одиннадцати к нему явился посетитель — Джон Хилл, адвокат жены. Ее двоюродный брат. Мистер Марронер всегда испытывал к нему легкую неприязнь. Теперь он невзлюбил его еще больше, поскольку мистер Хилл лишь протянул ему письмо со словами: «Меня просили передать это вам в собственные руки». После чего удалился с таким видом, словно ему поручили убить неведомую тварь.

«Я ушла. О Герте позабочусь. Прощай. Марион».

Вот и все. Ни даты, ни адреса, ни штемпеля. Ничего.

В замешательстве и смятении мистер Марронер совершенно позабыл о Герте и своей связи с ней. Имя девушки повергло его в ярость. Она встала между ним и женой. Она отняла у него супругу — вот что он почувствовал.

Поначалу он никому ничего не говорил, ничего не делал, жил один в пустом доме, завтракал, обедал и ужинал в городе. Когда его спрашивали о жене, отвечал, что она отправилась в путешествие для поправки здоровья. В газеты он не обращался. Затем, с течением времени, так ничего не разузнав, он решил больше не мучить себя и нанял частных сыщиков. Те попеняли ему за то, что он не обратился к ним раньше, однако рьяно взялись за работу, поклявшись соблюдать абсолютную секретность.

То, что для него явилось глухой стеной сплошных загадок, сыщиков, похоже, ничуть не обескуражило. Они осторожно вызнали все о «прошлом» миссис Марронер: где училась, где преподавала, какие предметы. Выяснили, что у нее имеются личные сбережения, что ее врач — доктор медицины Джозефина Л. Блит и много других полезных сведений.

В результате тщательного и продолжительного расследования сыщики наконец сообщили мистеру Марронеру, что его жена вновь преподает на кафедре одного из своих старых профессоров, что живет она тихо и скорее всего берет на пансион жильцов. Предоставили ее точный адрес, словно это не представляло никаких трудностей.

Мистер Марронер вернулся ранней весной, а жену разыскал ближе к осени.

Он приехал в уютно раскинувшийся среди холмов университетский городок и нашел симпатичный домик с лужайкой, обсаженной по краям деревьями и цветами. Мистер Марронер держал в руке листок с адресом и рассматривал номер дома, ясно читающийся на белой калитке. Он прошел по прямой усыпанной гравием дорожке и позвонил. Дверь открыла пожилая служанка.

— Миссис Марронер здесь проживает?

— Нет, сэр.

— Это дом двадцать восемь?

— Да, сэр.

— А кто здесь живет?

— Мисс Уилинг, сэр.

Ага, это ее девичья фамилия. Ему говорили, но он забыл.

Он вошел в прихожую.

— Я хотел бы ее видеть, — произнес мистер Марронер.

Его проводили в скромно убранную гостиную, прохладную и напоенную ароматом ее любимых цветов. От этого мистер Марронер едва не прослезился. Перед его внутренним взором вновь пронеслись их счастливые годы: романтическое начало, полные пылкой страсти дни ухаживаний, ее глубокая и нежная любовь.

Конечно же, она его простит — обязательно простит. Он покается, убедит ее в своей искренности и полной решимости стать другим человеком.

По широкому коридору навстречу ему шли две женщины. Одна из них — высокая мадонна с ребенком на руках.

Другая — Марион. Спокойная, сдержанная, нарочито отстраненная; лишь бледность выдавала ее переживания.

Герта прижимала дитя, словно удерживала оборону, лицо ее светилось мыслью, а восхищенный взор темно-синих глаз был обращен на подругу, а не на него.

Он молча оглядел женщин.

Та, которая когда-то была его женой, негромко спросила:

— Что вы хотите нам сказать?

Сердце мистера Пиблса

Он лежал на диване в небольшой, скромно обставленной, но уютной гостиной — на неудобном жестком диване, слишком коротком, с сильно вогнутым подголовьем, но все же диване, на котором можно в случае необходимости ненадолго прикорнуть.

Вот там мистер Пиблс и спал тем жарким безветренным днем, спал тревожно, слегка похрапывая, то и дело вздрагивая, словно его что-то тревожило.

Миссис Пиблс спустилась по скрипучим ступенькам парадного крыльца и отправилась по своим важным делам, вооружившись веером из пальмового листа и защищаясь от солнца шелковым зонтиком.

— Почему бы тебе не пойти со мной, Джоан? — спрашивала она сестру, одеваясь для выхода в город.

— А зачем, Эмма? Дома гораздо лучше. Я составлю компанию Артуру, когда он проснется.

— Кому? Артуру? Он вздремнет и сразу же вернется в лавку. К тому же я уверена, что буклетик миссис Олдер был бы тебе чрезвычайно интересен. Мне кажется, что, если собираешься здесь жить, стоит интересоваться делами клуба.

— Я намереваюсь обосноваться здесь как врач, а не как богатая бездельница, Эм. Ты ступай, мне и так хорошо.

Потом миссис Пиблс отправилась на заседание клуба домохозяек Эллсворта, а доктор Джоан Р. Баском тихонько спустилась в гостиную разыскать книгу, которую читала.

Мистер Пиблс все еще лежал там, забывшись тревожным сном. Джоан устроилась у окна в плетеном кресле-качалке и некоторое время наблюдала за ним — сначала профессиональным взором, а затем с чисто человеческим интересом.

Лысоватый, седеющий, полненький, с дружелюбной улыбкой на лице, где проступали западавшие в уголках рта мрачные глубокие морщины, когда поблизости не оказывалось покупателей; ничем не примечательный ни в одежде, ни в манере держаться — таким был Артур Пиблс в свои пятьдесят лет. Он не был «рабом любви» из сказок Шахерезады, лишь рабом долга.

Если кто-то и выполнял обязанности, как он их понимал, так это он.

Своим долгом он считал заботу о женщинах. Сначала он опекал мать, небедную деловитую женщину, которая заправляла фермой после смерти мужа и увеличивала доход, беря на лето постояльцев, пока Артур не вырос и не смог «содержать ее». Потом она продала ферму и обосновалась в деревне, чтобы «обустраивать дом для Артура», который из-за этого нанял служанку для выполнения всей работы.

Он работал в лавке. Мать сидела на открытой веранде и болтала с соседками.

Артур заботился о матери, пока ему не исполнилось без малого тридцать, и та наконец не оставила его. Затем он обзавелся другой женщиной для обустройства дома, которым тоже занималась служанка. Он женился на миловидной, беззаботной и ласковой особе, которой давно импонировали его сила и заботливость, и которая настойчиво сохраняла свою привязанность и по сей день.

Само собой, рядом всегда была и его сестра. Обе дочери уже успели выйти замуж за надежных молодых людей, к которым, в свою очередь, так же привязались. Теперь под его опекой осталась лишь жена — самая легкая ноша за всю его жизнь, если считать в количественном выражении.

Но он или устал, очень устал, или же груз миссис Пиблс с возрастом сделался более тяжелым, крепким и цепким. Он не жаловался. За всю сознательную жизнь ему и в голову не приходило, что мужчина может заниматься чем-то другим, нежели опекать и заботиться о женщинах, хоть как-то связанных с ним законным родством.

Если бы доктор Джоан нуждалась — скажем так — в заботе, он бы с радостью и ее добавил в свои «подопечные», поскольку она ему очень нравилась. Но она разительно отличалась от женщин, которых он когда-либо встречал, они с сестрой выросли разные, как день и ночь. В несколько меньшей степени Джоан отличалась от жительниц Эллсворта.

Она в очень юном возрасте против воли матери ушла из дома, почти сбежала. Но когда вся округа сотрясалась от сплетен и выискивала мужчину-соблазнителя, выяснилось, что Джоан всего лишь поступила в колледж. Она сама пробивалась в жизни, узнавала гораздо больше, чем учили по программе, стала фельдшерицей, изучила медицину и многого добилась в своей профессии. Ходили даже слухи, что она «очень хорошо обеспечена» и намеревается «уйти на покой», однако другие кумушки судачили, что жизнь у нее совершенно не сложилась, иначе бы она не вернулась в родной город.

Как бы то ни было, Джоан приехала и была желанной гостьей, предметом настоящей гордости сестры и источником смутной радости зятя. В дружеском общении с ней оживали его давно забытые качества: он вспоминал забавные истории, в нем просыпался интерес к давно позабытым вещам, которые, казалось, канули в вечность среди быстротекущей жизни.

«Из всех ничем не примечательных и не привлекательных порядочных людей…», — думала Джоан, глядя на зятя, когда вдруг его рука свесилась с дивана и со стуком упала на пол. Он проснулся и торопливо сел с видом человека, застигнутого врасплох.

— Не подскакивай так резко, Артур, это вредно для сердца.

— У меня ведь все в порядке с сердцем? — спросил он с заискивающей улыбкой.

— Не знаю, я его не выслушивала. А теперь посиди-ка спокойно. Ты же знаешь, что нынче днем в лавку вряд ли кто наведается, а если и придет, то их обслужит Джейк.

— А где Эмма?

— Ой, Эмма ушла в свой «клуб» или куда-то еще, хотела взять меня с собой, но лучше я поболтаю с тобой.

Он бросил на нее довольный, но недоверчивый взгляд, поскольку был высокого мнения о клубе и невысокого — о себе.

— Послушай, — вдруг начала Джоан, когда Артур устроился в соседнем кресле-качалке, налив себе воды из термоса со льдом, — что бы ты стал делать, если бы мог себе это позволить?

— Путешествовал бы, — так же неожиданно ответил мистер Пиблс. Он заметил ее изумление. — Да, я бы путешествовал! Всегда хотел, еще мальчишкой. Да все без толку! А теперь… даже если бы мы и смогли… Эмма терпеть не может поездок.

Он виновато вздохнул.

— Тебе нравится заправлять в лавке? — резко спросила Джоан.

— Нравится? — Он улыбнулся весело и озорно, но со странной безнадежностью во взгляде. Потом печально покачал головой. — Нет, не нравится, Джоан. Нисколько не нравится. Но что с того?

Они немного помолчали, затем Джоан задала еще один вопрос.

— Чем бы ты занимался в жизни, если бы мог выбирать?

Ответ удивил ее втройне: содержанием, быстротой и прочувствованностью. Артур произнес одно слово:

— Музыкой!

— Музыкой! — повторила она — Музыкой! А я и не знала, что ты играешь… или интересуешься ею.

— Когда я был мальчишкой, — объяснил он, глядя в увитое плющом окно, — отец принес домой гитару. Сказал, что подарит ее первому из нас, кто научится играть. Конечно же, он имел в виду девчонок. Вообще-то первым играть научился я, однако гитару не получил. Вот и вся музыка в моей жизни, — добавил он. — А здесь и послушать-то ее негде, разве что в церкви. Я бы купил патефон, но… — Он сконфуженно рассмеялся. — Эмма говорит, если я принесу его домой, она его разобьет. Говорит, это хуже кошек. О вкусах не спорят, сама знаешь, Джоан.

Он снова улыбнулся странной улыбкой, чуть поджав уголки рта.

— Ну, мне пора за дело.

Она отпустила его и вернулась к своим заботам, сразу посерьезнев.

— Эмма, — осведомилась Джоан через пару дней, — как ты посмотришь на то, что я обоснуюсь… в смысле, поселюсь здесь?

— Я на это надеялась, — ответила сестра. — Как бы выглядело, если бы ты открыла у нас в городе практику и не поселилась у меня — ты же моя единственная сестра.

— Думаешь, Артуру это понравится?

— Конечно, понравится! К тому же… если бы и не понравилось… ты же моя сестра… и это мой дом. Артур давным-давно записал его на мое имя.

— Понимаю, понимаю, — кивнула Джоан.

И чуть погодя спросила:

— Эмма, тебя тут все устраивает?

— Устраивает? Конечно же, да. Грех жаловаться. Девочки удачно вышли замуж, и я очень за них рада. Дом — просто прелесть, да и вести его не надо. Наша Матильда — сокровище, каких поискать. Людей она любит и рада им услужить. Да… Беспокоиться не о чем.

— Здоровье у тебя отменное, это я вижу, — заметила сестра, окидывая одобрительным взглядом чистую кожу на лице Эммы и ее сверкающие глаза.

— Да, жаловаться не на что, насколько мне известно, — призналась Эмма, однако среди причин быть благодарной судьбе Артура она не упомянула и, кажется, даже не подумала о нем, пока Джоан совершенно серьезно не поинтересовалась ее мнением о здоровье мужа.

— Здоровье Артура? Да он всегда в порядке. Ни дня в жизни не болел… Разве что иногда жалуется на сильную усталость, — добавила она, чуть помедлив.

Доктор Джоан Баском завела в городке знакомства — как профессиональные, так и «светские». Начала принимать пациентов, выкупив практику у дряхлеющего старого доктора Брайтвейта, с которым подружилась раньше всех. Она сразу почувствовала себя дома. У сестры нашлись две свободные комнаты на первом этаже и просторная спальня на втором.

— У нас масса свободного места с тех пор, как уехали девочки, — наперебой уверяли мистер и миссис Пиблс.

Затем, благополучно устроившись, доктор Джоан начала подпольную деятельность по изменению склонностей и симпатий зятя. Не для себя — о нет! Если в былые дни она и ощущала потребность в спутнике жизни, то это было очень и очень давно. Ее целью было освободить мистера Пиблса от душащих его уз — не рискуя затянуть их еще сильнее.

Она купила шикарный граммофон с набором первоклассных пластинок и с улыбкой заявила сестре, что той их слушать вовсе не обязательно, и Эмма угрюмо сидела в самой дальней комнате, пока ее муж и сестра наслаждались музыкой. Со временем она, по ее собственным словам, к ней привыкла и присаживалась на крыльцо, а Артур мог спокойно предаваться удовольствию, которого его так долго лишали.

Казалось, музыка произвела в нем странные перемены. Он вставал и расхаживал по гостиной с появившимся в глазах огоньком, его прежде безвольный рот сделался твердым, а Джоан подливала масла в огонь разговорами о книгах и музыке, изучением карт, морских маршрутов и прейскурантов на недорогие туристические поездки.

— Не понимаю, что вы оба находите интересного во всей этой музыке и композиторах, — говаривала Эмма. — А до других стран мне никогда не было дела — композиторы ведь все сплошь иностранцы.

Артур никогда не спорил, лишь затихал и утрачивал блеск в глазах, когда жена поднимала эту тему.

И вот однажды, когда миссис Пиблс, вполне довольная, но все же к чему-то стремящаяся, в очередной раз отправилась в клуб, доктор Джоан повела решительное наступление на мировоззрение зятя.

— Артур, — начала она, — ты мне доверяешь как врачу?

— Конечно, — быстро ответил он. — Лучше проконсультироваться с тобой, чем с другим доктором.

— Ты разрешишь тебе что-нибудь прописать, если скажу, что тебе это необходимо?

— Конечно.

— И выполнишь назначение?

— Разумеется, да — даже если оно и не из приятных.

— Очень хорошо. Я прописываю тебе два года в Европе.

Он ошарашенно уставился на нее.

— Я серьезно. Твое состояние куда опаснее, чем ты думаешь. Хочу, чтобы ты обо всем забыл и отправился путешествовать. На два года.

Артур продолжал таращиться на нее.

— Но Эмма…

— Об Эмме не беспокойся. Дом принадлежит ей. У нее достаточно денег, чтобы содержать себя, а моей платы за жилье хватит на поддержание порядка. Эмма в тебе не нуждается.

— А лавка?..

— Продай ее.

— Продай! Легко сказать… И кто ее купит?

— Я. Да-да, я. Ты предложишь льготные условия, а я тебя от нее избавлю. Она должна стоить семь-восемь тысяч долларов за все про все, верно?

Он молча кивнул.

— Так вот, я ее выкуплю. Ты сможешь прожить за границей два года на две или две с половиной тысячи — с твоими запросами хватит. Ты помнишь прейскуранты, которые мы смотрели — это нетрудно. Когда вернешься, у тебя останется пять тысяч или вроде того, и ты сможешь их вложить в нечто получше лавки. Ну что, согласен?

Он бурно запротестовал, ссылаясь на массу обстоятельств.

Джоан твердо отвергла возражения.

— Ерунда! Все ты сможешь. Эмма в тебе вообще не нуждается, попозже — может, станет. Нет, и дочери в тебе не нуждаются, потом — возможно. Настало твое время — именно теперь. Говорят, что японцы начинают предаваться увлечениям в пятьдесят лет — вот и ты попробуй! На эти деньги особо не пошикуешь, но ты сможешь прожить год в Германии — выучить язык, походить в оперу, погулять по тирольским горам. Потом в Швейцарию, повидаешь Англию, Шотландию, Ирландию, Францию, Бельгию, Данию — за два года можно многое успеть.

Он смотрел на нее завороженным взглядом.

— А почему бы и нет? Почему не дать себе волю хотя бы раз в жизни и сделать, что хочется тебе, а не другим?

Он забормотал что-то о «долге», но Джоан резко оборвала его.

— Если уж кто из живущих на этом свете и выполнил свой долг, так это ты, Артур Пиблс. Ты опекал мать, которая вполне могла позаботиться о себе сама, сестер и крепкую здоровую жену. Сейчас она вообще в тебе не нуждается.

— Нет, как-то это все не так, — запротестовал он. — Эмма будет по мне скучать… это я точно знаю…

Доктор Баском посмотрела на него нежным взглядом.

— Ничто так не пойдет Эмме на пользу — или же тебе, если уж на то пошло, — как необходимость хорошенько поскучать по тебе.

— Я уверен, что она никогда не согласится на мою поездку, — с тоской возразил Артур.

— В этом-то и состоит преимущество моего вмешательства, — невозмутимо ответила Джоан. — У тебя есть полное право выбирать врача, а твой врач серьезно озабочен твоим здоровьем и прописывает поездку за границу: отдых, смену обстановки и музыку.

— Но Эмма…

— Значит так, Артур Пиблс, на время забудь об Эмме — я беру ее на себя. И вот что я тебе еще скажу — подобные перемены пойдут ей на пользу.

Он озадаченно уставился на нее.

— Я серьезно. Твой отъезд даст ей возможность встряхнуться. Твои письма об увиденных красотах заинтересуют ее. Когда-нибудь и ей наверняка захочется туда поехать. Так что стоит попробовать.

Тут он заколебался. Те, кто долго играют роль шпалеры, иногда недооценивают способности лозы.

— Поездку с ней не обсуждай — получишь сплошные неприятности. Подготовь бумаги для продажи лавки. Я выпишу чек, потом ты сядешь на первый пароход в Англию, а планы составишь на борту. Вот адрес банка, который займется твоими письмами и чеками…

Дело было сделано! Сделано, прежде чем у Эммы выдалась возможность возразить. И Эмма принялась осыпать сестру упреками.

Джоан вела себя участливо, терпеливо, твердо и непреклонно.

— Но как все это выглядит, Джоан! Что обо мне подумают люди! Что меня бросили — вот так!

— Люди станут думать, руководствуясь нашими словами и твоим поведением, Эмма Пиблс. Если ты просто ответишь, что у Артура расшаталось здоровье, и я посоветовала ему отдохнуть за границей, если хоть раз забудешь о себе и вспомнишь о нем — тогда ничего страшного не случится.

Для своего же блага эта эгоистка, чье себялюбие лишь усугублялось бескорыстием мужа, приняла предложение сестры. Да… Артур отправился за границу поправлять здоровье… доктор Баском очень обеспокоена его состоянием… есть вероятность серьезного нервного расстройства, говорила она. Слишком быстро уехал? Да… врач настояла. Он в Англии… совершает пешие прогулки… нет, она не знает, когда он вернется. Лавка? Он ее продал.

Доктор Баском наняла расторопного управляющего, который повел дела куда успешнее, нежели безынициативный мистер Пиблс. Она превратила лавку в прибыльное предприятие, которое Артур в итоге выкупил обратно и больше не относился к нему, как к обузе.

Но вот Эмма преобразилась до неузнаваемости. При помощи разговоров и книг, тщательно, с картами под рукой изучая письма Артура, навещая дочерей и постепенно растрачивая свой ужас перед поездками, во время ведения хозяйства и в обществе одного-двух постояльцев, которых они с сестрой брали «для компании», Эмма столь рьяно возделывала поле своего разума, что оно начало давать плоды.

Артур уехал, оставив дома дородную скучную женщину, которая цеплялась за него, как за телегу или ломовую лошадь, и почти не задумывалась о его постоянном радении.

Вернулся он помолодевшим, окрепшим, похудевшим, бодрым и энергичным, с обогащенным умом и широким кругозором. Он обрел себя.

Ее он тоже нашел изменившейся к лучшему и наряду с незримыми женскими щупальцами обретшей ноги, на которых она теперь твердо стояла.

Когда Артура снова одолела «жажда странствий», жена решила поехать с ним и оказалась на редкость приятной спутницей.

Но супруги так и не смогли выпытать у доктора Баском, как же ей удалось диагностировать грозную болезнь мистера Пиблса. «Опасное расширение сердца» — вот и все, на чем она упрямо настаивала, а когда пациент отрицал наличие симптомов, Джоан лишь с серьезным видом качала головой и говорила, что недуг этот «поддается лечению».

Большие перемены

— Уа-а-а-а! Уа-а-а-а!

Фрэнк Гординс так бухнул кофейной чашкой о блюдце, что напиток пролился через край.

— Можно как-нибудь сделать так, чтобы ребенок перестал плакать? — спросил он.

— Понятия не имею, — ответила его жена столь твердо и вежливо, что показалось, будто эти слова произнес автомат.

— А вот я имею, — вмешалась мать Фрэнка гораздо тверже, но менее вежливо.

Молодая миссис Гординс посмотрела на свекровь из-под изящных прямых бровей и ничего не ответила. Однако усталые морщинки вокруг ее глаз залегли еще глубже: этой ночью она почти не сомкнула глаз.

Ее муж также едва вздремнул. И его мать тоже. За ребенком она не ухаживала, но всю ночь пролежала без сна, жалея, что не может этого делать.

— Без толку об этом говорить, — продолжила Джулия. — Если Фрэнк недоволен матерью ребенка, ему нужно об этом сказать — возможно, надо что-то менять.

Эти слова она произнесла зловещим и спокойным тоном. Нервы у Джулии были на пределе. Изводящий душу крик младенца, доносящийся из соседней комнаты, словно плетью стегал по ее уставшим ушам и жег огнем материнское сердце. Джулия всегда отличалась чрезмерно чувствительным, обостренным слухом. До замужества она страстно увлекалась музыкой и довольно успешно давала уроки игры на фортепьяно и скрипке. Для любой матери плач ребенка — это боль, а для матери-музыканта — просто пытка.

Слух у Джулии был чувствительный, характер — тоже. Ее слабые нервы не мешали сильно развитому чувству собственного достоинства. Это ее ребенок, и ухаживать за ним — долг, который она и станет исполнять. Она целыми днями неустанно посвящала себя заботам о младенце и поддержанию образцового порядка в небольшой квартирке, а ночной сон давно уже перестал ее освежать.

Надоедливый плач снова перерос в крик.

— Похоже, и впрямь пришло время что-то поменять в уходе за ребенком, — едким тоном заметила свекровь.

— Или переменить место жительства, — гробовым голосом предложила невестка.

— Боже мой! Что-то мы обязательно изменим, и чертовски быстро! — воскликнул муж и сын, вскакивая.

Его мать тоже встала и вышла из комнаты с высоко поднятой головой, не желая выказывать реакцию на последнее замечание.

Фрэнк Гординс грозно посмотрел на жену. Его нервы тоже были на пределе. Постоянное недосыпание никому не идет на пользу ни физически, ни морально. Некоторые особо просвещенные личности используют бессонницу в качестве пытки.

Джулия со спокойствием автомата помешивала кофе, мрачно глядя в тарелку.

— Я не потерплю, чтобы с моей матерью разговаривали подобным тоном, — решительно заявил он.

— А я не потерплю ее вмешательства в мою методику воспитания детей.

— Методику! Слушай, Джулия, мама знает о воспитании детей куда больше твоего! Она их очень любит, и у нее есть практический опыт. Почему ты не позволишь ей позаботиться о ребенке, а нам хоть немного отдохнуть?

Она подняла голову и посмотрела на мужа вспыхнувшими загадочным злобным огнем глазами. Фрэнк никоим образом не обращал внимания на ее душевное состояние. Когда люди говорят, что «почти сошли с ума» от утомления, они лишь констатируют свершившийся факт. Избитое выражение, описывающее это состояние как «земля уходит из-под ног», тоже не нуждается в разъяснениях.

Джулия была куда ближе к порогу необратимого нервного срыва, чем представляли ее родные. По причинам простым, обыденным и банальным.

Фрэнк Гординс, получивший хорошее воспитание, был единственным сыном энергичной и любящей его сверх всякой меры матери. Он безоглядно влюбился в благородную красоту и возвышенный ум молодой учительницы музыки, и мать одобрила его выбор. Она тоже любила музыку и восхищалась красотой.

Ее скудных сбережений в банке не хватало на то, чтобы жить отдельно от молодых, и Джулия радушно предложила свекрови поселиться у них.

На новом месте воцарились любовь, благочиние и покой. Молодая жена была безгранично предана мужу, которого боготворила и временами жалея даже, что она не величайший в мире музыкант, всем пожертвовавший ради него. Она заставила себя на многие месяцы забросить музыку, которой ей так не хватало.

Она посвятила себя обустройству и украшению небольшой квартирки, обнаружив, что из-за ее неумения довольно трудно поддерживать порядок и воплощать в жизнь амбициозные замыслы. Артистический темперамент не всегда предполагает терпение и не обязательно располагает к домовитости.

Когда родился ребенок, сердце Джулии переполнилось обожанием и благодарностью — она была женой Фрэнка и матерью его ребенка. Счастье ее было столь огромным, что ей, как никогда, хотелось вернуться к музыке и свободным потоком звуков выразить свою любовь, гордость и блаженство. Даром красноречия она не обладала.

И вот теперь она молча смотрела на мужа, пока перед ее мысленным взором с головокружительной быстротой проносились жуткие картины развода, тайного бегства и даже самоубийства. Но она лишь ответила:

— Хорошо, Фрэнк. Мы изменим нашу жизнь. А ты… немного отдохнешь.

— Слава богу, Джул! У тебя очень усталый вид, девочка моя. Пусть мама присмотрит за его милостью, а ты постарайся вздремнуть, хорошо?

— Да, — сказала Джулия. — Да… Пожалуй, я посплю.

В ее голосе прозвучали особенные нотки. Будь Фрэнк психиатром или просто терапевтом, он бы обратил на них внимание. Но его работой были катушки индуктивности, динамо-машины и медные кабели, а отнюдь не женские нервные расстройства — так что он не заметил ничего необычного.

Он поцеловал жену и ушел, расправив плечи и облегченно вздохнув, когда оставил за порогом домашние заботы и погрузился в свой мир.

«Семейная жизнь и воспитание детей — совсем не то, что нам преподносят как счастье».

Вот что чувствовал Фрэнк в глубине души. Однако он не полностью это осознавал и еще меньше высказывал и выражал.

Когда кто-то из друзей спросил: «Дома все хорошо?», Фрэнк ответил: «Да, спасибо, более-менее. Ребенок много плачет, но это, думаю, естественно».

Он перестал об этом думать и целиком посвятил себя мужским обязанностям — зарабатывать достаточно, чтобы содержать жену, мать и сына.

А дома его мать сидела в своей комнатке, глядела в окно на форточку с матовым стеклом на другой стороне двора-колодца и напряженно размышляла.

У неубранного после завтрака стола его жена неподвижно застыла на стуле, уронив подбородок на руки. Она смотрела прямо перед собой, пытаясь сформулировать усталой головой вескую причину не делать задуманного. Но она слишком вымоталась, и мысли ее путались.

Уснуть… уснуть… уснуть — вот единственное, чего она хотела. Вот тогда мать Фрэнка сможет ухаживать за ребенком, сколько ей заблагорассудится, а сам он немного отдохнет… Господи! Сына пора купать.

Она действовала, как автомат. Точно по часам приготовила младенцу стерилизованное молоко и поудобнее пристроила бутылочку. Он свернулся калачиком и с радостью принялся сосать, пока она стояла и глядела на него.

Джулия вылила воду, повесила сушиться фартук, собрала полотенца, губки и прочие принадлежности для купания грудничка, затем села, глядя прямо перед собой, как никогда вымотанная, но чувствуя нарастающую решимость.

Грета убрала со стола, прошла на кухню, тяжело топая ногами, и загремела посудой. С каждым ударом Джулия вздрагивала, а когда девушка принялась заунывно напевать высоким голосом, молодая миссис Гординс, дрожа, поднялась на ноги и приняла окончательное решение.

Она бережно взяла ребенка на руки, подхватила бутылочку и понесла младенца в комнату бабушки.

— Не могли бы вы присмотреть за Альбертом? — спросила она ровным тихим голосом. — Думаю, мне надо попробовать поспать.

— О, с превеликим удовольствием, — ответила свекровь. Она произнесла слова с холодной вежливостью, но Джулия этого не заметила. Она положила младенца на кровать, немного постояла, уставившись на него тусклым взглядом, и вышла, не сказав ни слова.

Миссис Гординс-старшая сидела и пристально разглядывала ребенка.

— Просто дивное дитя! — тихо произнесла она, любуясь розовощеким личиком. — С ним ничегошеньки не происходит. Это все ее вздорные идейки. А как она с ним обращается! Подумать только — позволять ребенку плакать целый час! Он нервный оттого, что она сама такая. Конечно же, его нельзя кормить перед купанием!

Некоторое время она предавалась подобным размышлениям, потом оторвала пустую бутылочку от маленького ротика, который машинально посасывал воздух еще несколько минут, прежде чем младенец заснул.

— Я позабочусь о нем так, что он никогда не заплачет! — твердила она себе, мерно покачивая ребенка. — И с радостью бы поухаживала за двадцатью такими карапузами! Думаю, надо уехать и сделать это. Дать Джулии отдохнуть. И правда — переменить место жительства!

Она покачивала младенца и строила планы, радуясь тому, что внук с ней, пусть даже и спит.

Грета ушла по своим делам. В комнатах воцарилась тишина. Внезапно пожилая женщина подняла голову и потянула носом воздух. Быстро встала и метнулась к газовому рожку. Нет, вентиль плотно закрыт. Она прошла в столовую — там тоже все оказалось в порядке.

«Эта дурочка не выключила плиту, и там потухли конфорки», — подумала она и бросилась на кухню. Нет, все чисто, газ перекрыт.

— Забавно! Наверное, что-то в коридоре.

Она открыла дверь. Нет, там, как всегда, только слегка пахло из подвала. Поднялась в гостиную. Ничего. Небольшая ниша, которую агент по найму называл «комнатой для музицирования», где стояло пианино Джулии с опущенной крышкой и запыленный футляр для скрипки — тоже пусто.

— Это у нее в комнате, а она спит! — воскликнула миссис Гординс-старшая и попыталась открыть дверь. Заперто. Она постучала — никакого ответа. Забарабанила в дверь громче, потрясла и подергала ручку — без результата.

Тут миссис Гординс принялась быстро соображать. «Это наверняка случайность, и никто не должен об этом знать. Прежде всего — Фрэнк. Хорошо, что Грета ушла. Я должна как-то туда попасть!»

Она оглядела фрамугу и прочный карниз, который Фрэнк сам прилаживал для портьер, так нравящихся Джулии.

«Думаю, раз надо, у меня получится».

Для своих лет она была чрезвычайно подтянутой и энергичной женщиной, но воспоминания о былых гимнастических достижениях не могли компенсировать недостаток тренировки. Она быстро принесла стремянку. С самого верха удалось заглянуть в комнату невестки, и увиденное заставило принять отчаянное решение.

Ухватившись за планку маленькими, но сильными руками, она подтянулась и сумела протиснуться в проем фрамуги, неловко повернулась и, задыхаясь, соскочила на пол, немного при этом поцарапавшись. Потом настежь распахнула окна и двери.

Когда Джулия открыла глаза, то обнаружила, что ее нежно обнимают руки свекрови, и услышала успокаивающий и обнадеживающий голос:

— Ничего не говори, дорогая — я все понимаю. Все, говорю тебе! О, девочка моя, драгоценная моя доченька! Как же мы с Фрэнком тебя не понимали! Но не унывай — хочу поделиться с тобой дивным планом! Мы радикально все изменим! Вот послушай!

Пока бледная молодая мать лежала, не шевелясь, свекровь суетилась вокруг нее, всячески успокаивая, после чего женщины принялись обсуждать и утверждать судьбоносные планы.

Фрэнк Гординс был доволен, что ребенок «подрос и перестал плакать». Он сказал об этом жене.

— Да, — ласково согласилась она. — Теперь уход за ним гораздо лучше.

— Я знал, что ты научишься, — гордо заявил он.

— Я научилась! — согласилась Джулия. — Научилась очень многому.

А еще Фрэнк был доволен, чрезвычайно доволен тем, что здоровье жены быстро пошло на поправку: на щеках снова заиграл румянец, глаза заблестели, а когда она негромко играла ему за закрытыми дверями, чтобы не разбудить Альберта, казалось, что вернулись дивные дни ухаживания за будущей невестой.

Громко топавшая Грета исчезла, уступив место великолепной дневной экономке-француженке. Фрэнк не задавал вопросов касательно особых качеств этой дамы и не знал, что та занимается покупками и составляет меню из блюд, отличающихся новым вкусом и тщательно продуманным многообразием, которые так ему нравились. Также он не подозревал, что ее жалованье гораздо выше, чем у предшественницы. Еженедельно он выдавал на хозяйство прежнюю сумму и не вдавался в подробности.

Ему также доставляло радость, что его мать, похоже, обрела вторую молодость. Она повеселела, ожила, сыпала шутками и анекдотами — именно такой она была во времена его детства. Самое главное — она раскованно и нежно вела себя с Джулией, и этим он был более чем доволен.

— Вот что я тебе скажу, — сказал он однажды приятелю-холостяку. — Вы, ребята, сами не знаете, что теряете!

И пригласил его на ужин, чтобы тот убедился собственными глазами.

— И все это обходится тебе в тридцать пять долларов в неделю? — спросил приятель.

— Где-то около того, — гордо ответил Фрэнк.

— Ну, твоя жена прекрасно управляет домом — только это и скажу. А за пять долларов в неделю тебе досталась лучшая кухарка из всех, что я видел, о ком слышал и чью стряпню пробовал.

Миссис Гординс была довольна и преисполнена гордости. Однако Фрэнк испытал совсем другие чувства, когда кто-то сказал ему с раздражающей прямотой:

— Вот уж никогда бы не подумал, что ты позволишь жене давать уроки музыки, Фрэнк!

Он не выказал приятелю ни удивления, ни злобы, а приберег их для жены. Он так удивился и разозлился, что совершил нечто из ряда вон выходящее — сразу после обеда оставил дела и отправился домой. Вошел в квартиру и никого там не застал. Пробежался по всем комнатам. Ни жены, ни ребенка, ни матери, ни прислуги.

Чарльз, мальчишка-лифтер, услышал, как хлопают двери, и широко осклабился. Он сам все рассказал, когда мистер Гординс вышел на лестницу:

— Молодой миссис Гординс нет дома, но миссис Гординс-старшая и ребенок наверху. По-моему, на крыше.

Мистер Гординс поднялся на крышу. Там он обнаружил свою мать, веселую и улыбающуюся няньку, в компании пятнадцати счастливых малышей.

Миссис Гординс-старшая тотчас поднялась ему навстречу.

— Добро пожаловать в мой детский сад, Фрэнк, — приветствовала она его. — Очень рада, что ты смог найти время взглянуть на него.

Она взяла его за руку и повела за собой, с гордостью показывая садик, песочницу и большой неглубокий бассейн из оцинкованного металла, цветы и шпалеры с плющом, качели, качалки и напольные маты.

— Видишь, как им тут хорошо, — сказала она. — Селия прекрасно может подменить меня на несколько минут.

Затем она показала квартиру на верхнем этаже, удобно переделанную так, что малыши могли здесь спать или играть в плохую погоду.

— А где Джулия? — сразу же спросил Фрэнк.

— Джулия скоро вернется, — ответила мать. — В любом случае к пяти часам она будет здесь. Тогда же начнут приходить мамы и забирать детей. Малыши у меня с девяти-десяти часов утра до пяти вечера.

Фрэнк молчал, обозленный и уязвленный.

— В начале мы тебе ничего не говорили, сынок, поскольку знали, что тебе не понравится наша затея. Мы хотели сначала убедиться, что все пойдет хорошо. Сам видишь, я снимаю квартиру на верхнем этаже, она стоит сорок долларов в неделю, как и наша. Селия берет пять долларов в неделю, и столько же — доктор Холбрук, которая держит кабинет на первом этаже и каждый день осматривает малюток. Она еще и помогла мне их разыскивать. Мамы платят за каждого три доллара в неделю, и им не приходится держать нянек. Я же плачу Джулии десятку в неделю за жилье, и еще десять остается у меня.

— А Джулия дает уроки музыки?

— Да, дает, как и раньше. Ты же знаешь, ей это очень нравится. Наверное, ты заметил, какая она теперь счастливая и довольная, правда? Я тоже. И Альберт. Нельзя же плохо себя чувствовать от того, что всем нам приносит счастье, верно?

Тут появилась Джулия, раскрасневшаяся от быстрой ходьбы, свежая и веселая, прижимающая к груди большой букет фиалок.

— Ах, мама! — воскликнула она. — У меня есть билеты, и мы все пойдем слушать Нелли Мельбу, если сможем уговорить Селию подежурить вечером.

Она увидела мужа и залилась краской, встретившись с его полным упрека взглядом.

— О, Фрэнк! — взмолилась она, обвив руками его шею. — Прошу тебя, не ругайся! Пожалуйста, свыкнись с этим! Пожалуйста, гордись нами! Просто подумай — мы так счастливы и при этом зарабатываем примерно сто долларов в неделю. Видишь, я добавляю мамины десять на хозяйство, а двадцать или чуть больше оставляю себе!

В тот вечер они долго говорили с глазу на глаз. Джулия наконец-то рассказала ему, в какой опасности они оказались и как близко подобралась к ним беда.

— А мама показала мне выход, Фрэнк. Способ вновь обрести рассудок и не потерять тебя! Она и сама изменилась, когда со всем желанием стала заниматься детьми. А как все это нравится Альберту! И тебе понравится, ты ведь теперь все знаешь обо всем!

— Дорогая, любимая моя, сейчас я вовсе не возражаю! Я люблю свой дом, работу, маму и тебя. А насчет детей — хочу шестерых!

Он посмотрел на раскрасневшееся, веселое и дивное лицо жены и прижал ее к себе.

— Если уж вы все от этого так счастливы, — продолжил он, — похоже, я с этим свыкнусь.

Еще долгие годы он нет-нет, да и повторял:

— Семейная жизнь и воспитание детей — это легко. Если знаешь, как!

Мальчики и масло

Юные Холдфаст и Дж. Эдвардс Фернальды с мрачным видом сидели за семейным столом, не поднимая голов, молча поедали поданное, и на всякий случай не задавали никаких вопросов, демонстрируя хорошее воспитание. Однако в сердцах у них таились вовсе не христианские чувства по отношению к достопочтенной двоюродной бабке по имени мисс Джейн Маккой.

Обладая свойственными детям сметливостью и наблюдательностью, братья прекрасно понимали, что лишь правила гостеприимства и чувство долга перед родственницей заставляли их отца и мать быть с гостьей вежливыми. Вежливыми, но не радушными.

Мистер Фернальд, глубоко верующий христианин, изо всех сил старался любить тетушку, которая была почти врагом всем, кого он знал. Однако Махалия, его жена, вовсе не обладала ангельским характером и не изображала обожающую племянницу, а лишь была сдержанно вежлива с родственницей мужа.

— Она мне не нравится, и притворяться я не стану. Это нечестно! — возражала она мужу, когда тот упрекал ее в отсутствии родственных чувств. — Она мне тетка, с этим ничего не поделаешь, но в заповедях не сказано почитать дядюшек и тетушек, Джонатан.

Честность миссис Фернальд была непоколебимой и стоической. Она скорее бы умерла, чем солгала, и относила ко лжи любые формы уклончивости, лукавства, замалчивания и даже стилистический прием «гипербола».

Два ее сына, воспитанные в строгости, давали выход резвому воображению в тихих разговорах между собой, свято охраняемых узами взаимного доверия, которое оказывалось сильнее любого принуждения извне. Они пинали друг дружку под столом, терпеливо снося свалившееся на них наказание, обменивались мрачными взглядами, посмотрев на предмет их общей неприязни, а после, когда полагалось спать, сыпали едкими словечками, перемывая косточки двоюродной бабке.

Мисс Маккой не отличалась привлекательностью. Была она очень грузная и жадно поглощала еду, тщательно выбирая лучшие куски. Одевалась она вычурно и дорого, но не красиво, и при более внимательном взгляде на ее наряды возникали подозрительные мысли о просроченных счетах из прачечной.

Среди многих причин недолюбливать тетку для миссис Фернальд наибольшее значение имела именно эта. Во время одного из таких нежеланных и обременительных визитов она приложила немало трудов, чтобы нагреть воду для субботней ванны, чего требовали моральные устои тогдашней Новой Англии, но пожилая дама отказалась не единожды, а дважды.

— Господи боже, тетя Джейн! Разве вы не хотите принять ванну?

— Чепуха! — ответила родственница. — Не верю я в эти плескания и бултыхания. В Писании сказано: «Омытому нужно только ноги умыть, потому что чист весь».

Мисс Маккой многословно и бесконечно долго обсуждала чужое поведение и поступки, всегда подкрепляя аргументы тщательно подобранными цитатами из Библии, причем высказывалась, не считаясь ни с чьими чувствами. Даже родительский авторитет не составлял для нее исключения.

С шумным бульканьем и присвистом отхлебывая из блюдца чай, она цепким взором впилась в мальчишек, поглощающих хлеб с маслом. В то время полагалось подъедать с тарелок все подчистую. Пища была чрезвычайно простой. Жизнь на ферме в Нью-Гемпшире не позволяла роскошествовать, а консервированную айву мисс Маккой уже уплела.

— Махалия, — с мрачной решимостью произнесла она, — мальчики едят слишком много масла.

Миссис Фернальд покраснела до коней волос.

— Думаю, это мне должно решать, что мои дети едят за моим столом, тетя Джейн, — не слишком миролюбиво ответила она.

Тут вмешался мистер Фернальд с «умиротворяющим ответом». (Он так и не утратил веру в действенность смиряющих гнев речей, хоть и постоянно терпел неудачи. Собственно говоря, у его жены умиротворяющий ответ, особенно преднамеренный, вызывал еще большее раздражение.)

— А вот миссионер очень нахваливал наше масло. Говорил, что не мог его поесть в Китае, или где там еще он жил.

— Он человек Божий, — заявила мисс Маккой. — Если кто-то на нашей грешной земле и достоин почитания, так это миссионеры. То, что они претерпевают во имя Господне, являет пример для всех нас. Когда я уйду в мир иной, то все, что у меня есть, оставлю обществу миссионеров. Вы это знаете.

Они знали и ничего не ответили. Семья Фернальдов терпела родственницу вовсе не из корыстных побуждений.

— Но сейчас я веду речь о детях, — продолжила тетушка мрачные поучения. — Детям не следует есть масло.

— На нем они вроде бы неплохо растут, — раздраженно ответила миссис Фернальд. Мальчишки и вправду росли крепышами, несмотря на «роскошную» пищу.

— Масло им вредно. От него выскакивают прыщи. Портится кровь. А воздержание детям на пользу. «Благо человеку, когда он несет иго в юности своей».

Юноши, о которых шла речь, еще толще намазали хлеб маслом и со вкусом его уплетали, не говоря ни слова.

— Послушайте-ка, мальчики! — вдруг обрушилась на них мисс Маккой. — Если вы проживете без масла год, целый год, пока я снова не приеду, я дам каждому по пятьдесят долларов!

Предложение это прозвучало чрезвычайно заманчиво.

Масло есть масло — оно было единственной радостью, скрашивавшей скудный и однообразный рацион, большей частью состоящий из хлеба. Хлеб без масла! Черный хлеб без масла! Картошка без масла! Все без масла! Юные умы растерялись. Эти тяжкие лишения продлятся целый год. Десятую и одиннадцатую часть жизни каждого из них. Примерно пятую часть того, что они помнили. Бессчетные дни, в каждый из которых три раза садиться за стол. Долгие недели и месяцы. Перед ними предстала бескрайняя постная картина, похожая на сибирскую тундру перед взором ссыльного.

Но, с другой стороны, им посулили по пятьдесят долларов. На эти деньги можно купить лошадь, ружье, инструменты, ножи… Может, даже ферму. Вне всякого сомнения, их можно положить в банк и прожить на них всю жизнь. Тогдашние пятьдесят долларов равнялись сегодняшним ста, а для ребенка они были целым состоянием.

Даже неприязнь матери дала трещину при мыслях об этой сумме. Отец же не колебался, а счел эти деньги даром Божьим.

— Пусть сами решат, — сказала мисс Маккой.

Уроженцы Гранитного штата[14] славятся твердостью. Воздержание — основа их веры, а экономия, мягко говоря, является для них наиглавнейшим законом природы.

Терзания длились недолго. Холдфаст положил на стол толсто намазанный маслом ломоть. Дж. Эдвардс последовал его примеру.

— Да, мэм, — ответили мальчики один за другим. — Спасибо, мэм. Мы согласны.

Год тянулся долго. Молоко не заменяло масло. Подливки и топленый жир, щедро подаваемые матерью, — тоже, как и нечастая возможность полакомиться консервами. Ничто не могло утолить желание поесть масла. А если воздержание и пошло на пользу здоровью, то невооруженным глазом этого не было видно. Мальчишки росли ладными и крепкими, но такими же они были и прежде.

Что до морального эффекта — он был двояким. Вынужденная жертва не обладает привкусом святости, в отличие от добровольной. Даже если она приносится с готовностью, но готовностью купленной, эффект получается довольно смазанным. Масла мальчишек лишили лишь на время, и пока тянулся означенный срок, юные аскеты в своих сокровенных разговорах предавались буйным фантазиям о поедании запретного продукта после окончания их долгого поста.

Но больше всего душу каждого окрыляли мечты о том, как они потратят или сберегут причитавшиеся им средства. Холдфаст решил сохранить и приумножить свои деньги, став богачом — даже большим, чем капитан Бриггс или дьякон Холбрук. Но временами он давал слабину, вдохновляясь мечтами Дж. Эдвардса, и решал потратить волшебную сумму на бесчисленные развлечения.

Возможно, привычку к воздержанию в мальчиках и выработали, но к ней добавилась и привычка легкомысленно относиться к будущему и предаваться фантазиям о потакании прихотям, когда они смогут себе это позволить.

Время неумолимо течет даже для лишенных масла мальчишек, и тот бесконечный год, наконец, подошел к завершению. Они считали месяцы, недели и дни. Богатый стол на День благодарения меркнул по сравнению с грядущим праздником радости и веселья. По мере приближения заветного дня нарастало возбужденное ожидание, и мальчики не могли о нем забыть, даже когда городок посетил заезжий миссионер, настоящий, живой, побывавший в далеких краях, где язычники ходят голышом, поклоняются идолам и бросают детей в пасти крокодилам.

Конечно же, братьев повели на встречу с проповедником, более того, он пришел к ним на ужин и покорил юные сердца своими рассказами. У истово верующего миссионера были седые волосы и седая борода, но в глазах его, тем не менее, сверкал огонь, и рассказывал он удивительные и восхитительные истории, иногда почти смешные, но всегда интересные.

— Не воображайте, мои юные друзья, — сказал он после того, как вселил в них благоговейный ужас рассказами о неописуемой греховности далеких «безбожных краев», — что язычники полностью лишены морали. Китайцы, которым я проповедовал много лет, порядочнее некоторых христиан. Их купеческая честь и верность слову — пример всем нам. Но одними проповедями душу не спасешь.

Он расспросил мальчиков о вере и получил достойные ответы.

Послушать миссионера высыпал весь городок. А когда он двинулся по улицам, проповедуя, увещевая, описывая трудности и опасности своей жизни и радости от спасения душ, призывая жертвовать на великое дело проповеди Евангелия всем сущим, жители словно пережили духовное возрождение. Они условились провести большой церковный сход со сбором пожертвований, когда проповедник снова заедет к ним.

В городке только и разговоров было, что о миссионере, о нем думали и, похоже, даже видели его во сне. Чердаки перетряхнули и обшарили вдоль и поперек в поисках пожертвований для отсылки их язычникам. Но у юных Холдфаста и Дж. Эдвардса интерес к нечестивым дикарям сочетался со страстным желанием наесться масла и неведомой им дотоле тягой к деньгам.

Наконец вернулась миссис Маккой.

Мальчики знали день и час. Они наблюдали, как отец поехал встречать ее на станцию, и замучили мать вопросами, вручат им деньги до ужина или после него.

— Говорю же, не знаю! — наконец прикрикнула на них мать. — Возблагодарю небо, когда это кончится раз и навсегда. По-моему, это чрезвычайно глупая затея!

Затем они увидели, как старая повозка завернула за угол. Что? Там только один человек! Мальчишки бросились к воротам, их мать тоже.

— Что такое, Джонатан? Она не приехала?

— Ой, пап!

— Где она, пап?

— Она не приедет, — ответил мистер Фернальд. — Сказала, что остановится у кузины Сары, чтобы потом прибыть в город и сходить на собрание к миссионеру. Но она прислала письмо.

Как только лошадь поставили в стойло, мистера Фернальда тотчас же обступили обладатели трех пар нетерпеливых глаз и рук. Затем все прошли к накрытому к ужину столу, где стояли два фунта вкусного масла, и сели, сгорая от нетерпения.

Потом испросили должного благословения, которое, как показалось мальчишкам, длилось бесконечно, после чего их отец извлек из кармана длинный пухлый конверт.

— Много она, однако, написала, — произнес он, вынимая два свернутых листа и письмо.

«Мои дорогие внуки, — гласило послание. — Поскольку ваши родители заверили меня, что вы сдержали свои обещания и воздерживались от масла на протяжении года, посылаю каждому из вас обещанные мною пятьдесят долларов, осмотрительно и надежно вложенных».

Мистер Фернальд развернул бумаги. Это были свидетельства стоимостью пятьдесят долларов каждое, должным образом оформленные, заверенные и скрепленные печатями, о пожизненном членстве Холдфаста Фернальда и Дж. Эдвардса Фернальда в миссионерском обществе!

Бедные дети! Младший разразился бурными рыданиями. Старший схватил блюдо с маслом и швырнул его на пол, за что, конечно же, после был наказан, но кара казалось ничтожной по сравнению с его горем и яростью.

Когда мальчики наконец остались одни и смогли говорить сквозь слезы, они высказали друг другу мысли, богохульные и богомерзкие. Один суровый удар судьбы наглядно показал им всю порочность и безнравственность человеческой натуры. Люди врали — люди взрослые, люди набожные — они врали! Им нельзя верить! Они обманули, предали и ограбили! У мальчиков отняли радость, от которой они отказались, вкупе с радостью, которую им посулили, а потом не дали. Деньги они когда-нибудь заработают, но даже вышние силы не вернут им год, наполненный маленькой радостью вкушения масла. И все это во имя веры и проповедников! Сердца мальчиков обуяло бурное негодование, другие же последствия происшедшего не замедлили вскоре сказаться.

Охватившее городок религиозное исступление достигло высшей точки. Захватывающие рассказы об опасностях, набожности и зачастую мученичестве дали богатую пищу умам, изголодавшимся на тощей ниве кальвинизма. В то же время дух горожан, привыкших к строгой экономии и к ежедневному откладыванию про запас, длящемуся от колыбели до могилы, искренне восхищался достижениями отважных проповедников, проникших в далекие края во имя спасения заблудших душ.

Из своих скудных средств они откладывали все больше, лишая себя самого необходимого, не говоря уже о развлечениях. А когда объявили общий сбор, большой сход жертвователей, где к ним снова обратится со словом благочестивый брат из церкви в Азии, храм был забит до отказа.

Сердца собравшихся были горячи и открыты, души полны стремлениями к благим делам, и в тесном храме царил духовный подъем.

Лишь на скамье семейства Фернальдов витали иные настроения.

Мистер Фернальд, хоть и был добропорядочным христианином, еще не простил свою тетку. Его жена даже и не пыталась это сделать.

— Не увещевай меня! — возбужденно воскликнула она, когда муж призвал ее к примирению. — Прощайте врагов своих! Да, но вот мне она ничего плохого не сделала! Она причинила зло моим сыновьям. В Писании ни слова не сказано о прощении чужих врагов!

И все же у миссис Фернальд, несмотря на гнев, похоже, был некий источник утешения, которого был лишен ее муж, поскольку она время от времени кивала, втягивала тонкие губы и решительно качала головой.

Сердца Холдфаста и Дж. Эдвардса обуревала жажда мести и горькая обида.

Душевное состояние детей и родителей не улучшилось, когда, чуть опоздав к началу собрания, они обнаружили, что лучшее место на их скамье заняла мисс Маккой.

Для объяснений и выяснения отношений выдались неподходящие время и место. Свободных скамей не осталось, так что миссис Фернальд прошла к этой и села рядом с теткой, устремив взгляд на амвон. Затем уселись мальчики, оба мрачнее тучи. И наконец — мистер Фернальд, про себя истово молящий о христианском смирении, но не обретший его.

Юные Холдфаст и Дж. Эдвардс не посмели ни говорить в церкви, ни как-либо иначе выражать недовольство. Но они уловили запах кардамоновых семечек, которыми смачно чавкали рядом с их матерью, поэтому обменялись злобными взглядами и тайком показали друг другу сжатые кулаки.

Готовые взорваться, они просидели так вступительные речи, а когда настало время для благодарственного слова, даже бархатный голос достопочтенного брата из Азии не тронул их. Разве он не миссионер, разве все миссионеры и их труды — не ложные кумиры и сплошной обман?

Но что это?

Слово закончилось, денежные пожертвования высились горками на блюдах у приступа амвона. Пожертвования вещами были пронумерованы и снабжены бирками с полными именами дарителей.

Затем собравшиеся увидели, как «герой дня» переговорил с другими достопочтенными братьями, вышел вперед и поднял руку, требуя тишины.

— Возлюбленные братья и сестры, — начал он, — в сей час благодарения за жертвования мирские и духовные хочу попросить у вас еще немного внимания, дабы восторжествовала справедливость. До меня дошла весть, касающаяся одного из наших недавних даров, я хочу поведать ее вам, и да свершится правосудие Божие.

Один из нас привнес в дом Господа нашего нечестивое подношение, запятнанное жестокосердием и ложью. Двое юных отроков из нашей паствы год назад были подкуплены, дабы отказаться от одного из немногих удовольствий в их жизни сроком на год — целый год жизни. Соблазнили их посулом немыслимого для них богатства — пятьдесят долларов каждому.

Прихожане издали протяжный вздох.

Знавшие о стоических стараниях мальчиков (а кто о них не знал в маленьком городке?) выжидающе посмотрели на них. Узнавшие мисс Макккой, и таких было немало, одарили взглядами ее. Сама она сидела, обмахиваясь веером из пальмового листа на прямой ручке, пытаясь притвориться, что ей дурно.

— Когда срок истек, — четко продолжал полный упрека голос, — а это был год борьбы и лишений, пылкие детские сердца ожидали награды, но вместо обещанного каждому отроку вручили платное пожизненное членство в нашем обществе!

Собрание снова вздохнуло. Разве цель не оправдала средств?

Проповедник продолжал:

— Я посовещался с братьями, и мы едины в решении отвергнуть этот дар. Деньги принадлежат не нам. Они добыты хитростью и коварством, которое заклеймили бы даже язычники.

Воцарилось напряженное молчание. Лицо мисс Маккой побагровело, она оставалась сидеть лишь из страха, что, попытавшись улизнуть, привлечет к себе еще большее внимание.

— Я не называю имен, — продолжал оратор, — и сожалею, что на меня легло бремя ответственности поведать о соглашении, в основе которого, вероятно, изначально лежали самые благие намерения. Однако на чаше весов у нас нынче не горсть серебра, не чувства одного согрешившего, но две отроческих души. Можем ли мы допустить, чтобы они с младых ногтей утратили веру в справедливость? Должно ли им верить вместе с псалмопевцем пророком Давидом, что все люди суть лжецы? Должно ли им гневаться и порицать великое служение, ради которого дается нам жизнь, поскольку во имя его их обманули и ограбили? Нет, братья и сестры, мы умываем руки от подобной низости. От имени общества я верну эти деньги полноправным владельцам. «А кто соблазнит одного из малых сих, верующего в меня, тому лучше было бы, если бы повесили ему мельничный жернов на шею и потопили его во глубине морской».

Будь я мужчиной…

«Будь я мужчиной…» — именно так говаривала миловидная и миниатюрная Молли Мэтьюсон, когда Джеральд (к слову, довольно редко) поступал не так, как ей хотелось.

Эти самые слова она и сказала тем ясным утром, топнув ножкой в домашней туфельке на высоком каблуке, потому что Джеральд поднял шум из-за счета, длинного и с пометкой «повторно к оплате», который она забыла вручить ему в первый раз и побоялась это сделать во второй. Сегодня муж сам взял его у почтальона.

Молли чудесным образом соответствовала типажу, который многие благоговейно называют «настоящей женщиной». Разумеется, она была миниатюрной — настоящей женщине не полагается быть грузной. Конечно же, хорошенькой — настоящая женщина не может быть простушкой. Молли была своенравной, капризной, очаровательной и переменчивой, она обожала красивые наряды, всегда «прекрасно на ней сидящие», как гласит фраза, понятная лишь посвященным. (Это относится не к самой одежде — она никак не способна сидеть, — а к особому изяществу, с которым ее надевают и носят, что, похоже, дано не многим.)

Молли также была любящей женой и матерью, обладала даром общения и проистекающей из него любовью общества. При этом она обожала свой дом и гордилась им, в меру сил поддерживая чистоту и порядок, как, впрочем, и большинство женщин.

Если и существовала настоящая женщина, то ею была Молли Мэтьюсон, однако она сердцем и душой хотела быть мужчиной.

И внезапно ее желание сбылось!

Она превратилась в Джеральда, который шагал по дорожке, выпрямив спину и расправив плечи, как всегда, торопясь на утренний поезд и пребывая в некотором раздражении.

В ушах ее звенели ее же слова — не только последние, но и сказанные ранее, и она плотно сжала губы, чтобы не вырвалось то, о чем пришлось бы пожалеть. Но вместо молчаливого согласия с рассерженной фигуркой на веранде она ощутила снисходительную гордость, сочувствие слабости и понимание, что «мне надо быть с нею поласковее», несмотря на раздражение.

Мужчина! И правда, мужчина — лишь в подсознании осталось достаточно воспоминаний о себе для того, чтобы ощутить разницу.

Сначала было забавное чувство незнакомого объема, веса и полноты, ладони и ступни казались до странного большими, а длинные и не стесненные юбкой ноги двигались так, словно она шла на ходулях.

Это вскоре прошло, сменившись постоянно нарастающим, где бы она ни находилась, новым восхитительным чувством, что все идет как должно.

Теперь все встало на места. Спина плотно прижата к сиденью, ноги удобно стоят на полу. Ее ноги?.. Его ноги! Она внимательно их оглядела. Никогда прежде со школьных дней она не ощущала в них такой свободы и раскованности. По земле она шагала твердо и уверенно, быстро, пружинисто и устойчиво, а потом, поддавшись внезапному порыву, как угорелая носилась по вагону.

Повинуясь другому порыву, она запустила руку в удобно расположенный карман — мгновенно и машинально вытащила оттуда пятицентовую монетку для кондуктора и цент для газетчика.

Карманы стали своего рода открытием. Разумеется, она знала, где они, пересчитывала их, смеялась над ними, штопала их и даже им завидовала. Однако она никогда не представляла себе, каково ощущать их наличие.

Прикрывшись газетой, она позволила своим немного путающимся мыслям пробежаться по карманам, ощутив прочную уверенность, что все под рукой, все мгновенно становится доступным в любой ситуации. Портсигар ее успокаивал — он был полон. Авторучка на прочном зажиме, которая не протечет, если она не встанет на голову, ключи, карандаши, письма, документы, блокнот, чековая книжка и бумажник. Все эти предметы порождали гордость, уверенность в себе и ощущение, дотоле никогда в жизни не ведомое — обладание деньгами. Деньгами, заработанными ее трудом, которые она могла отдать или приберечь, а не просить, выманивать или вымогать. Ее деньгами.

Этот счет… Если бы он пришел ей — то есть ему, — он бы оплатил его, как нечто само собой разумеющееся, и никогда бы о нем не обмолвился… ей.

Затем, будучи Джеральдом, удобно и вольготно сидя с его деньгами в карманах, Молли прониклась развивавшимся у него всю жизнь отношением к финансам. Детство — с его желаниями, мечтами и стремлениями. Ранняя молодость — с ее трудами по приобретению капитала на дом… для нее. Недавние годы со всеми их заботами, надеждами и тревогами. И настоящее, когда он считал каждый цент с целью воплощения великих планов, и этот счет, давно просроченный и требующий оплаты, означающий массу совершенно ненужного беспокойства, потому что его не передали Джеральду сразу. А еще — острое недовольство мужа словами «повторно к оплате».

— У женщин нет деловой жилки! — услышала Молли свой голос. — А все деньги им бы только на шляпки — идиотские, бесполезные и уродливые!

С этими словами она начала разглядывать женские шляпки так, словно раньше никогда их не видела. Мужские казались ей уместными, горделивыми и к лицу, дающими простор вкусам, различающимся по манерам и возрасту, чего раньше она никогда не замечала. Но вот женские…

Глазами и умом мужчины, с опытом всей жизни в свободе действий, когда шляпа, прочно сидящая на голове с короткой стрижкой, никогда не доставляла неудобств, Молли пристально вгляделась в женские шляпки.

Густые распушенные прически показались одновременно привлекательными и до абсурда вздорными, и на этих прическах под всеми мыслимыми углами, во всех мыслимых цветах, наклоняясь, изгибаясь и завиваясь во все мыслимые формы, возвышались нескладные предметы, сделанные из всего, что только под руку подвернулось. Под стать нескладности были отделка и украшения — тонкие пучки жестких перьев, жуткие завитки из блестящих лент, торчавшие во все стороны, раскачивавшиеся и задевавшие лица стоящих рядом пассажиров.

Раньше она и подумать не могла, что в глазах тех, кто за них платит, возведенные в культ дамские шляпки выглядят украшениями для безумной обезьяны.

И все же, когда в вагон вошла хрупкая женщина, такая же недалекая, как и остальные, но миленькая и хорошенькая, Джеральд Мэтьюсон встал и уступил ей место. И позже, когда вошла симпатичная краснощекая девица в более смелой, боле цветастой и более экстравагантной, чем на остальных, шляпке, когда она встала рядом с ним, и мягкие, торчавшие во все стороны перья легонько кольнули его щеку, он внезапно ощутил удовольствие. А Молли охватил стыд, способный навсегда поглотить тысячу шляпок.

Когда Джеральд сел в поезд и прошел в вагон для курящих, Молли поджидал еще один сюрприз. Вокруг него сидели мужчины, тоже едущие на работу, и многие из них оказались его друзьями.

В ее глазах они различались как «муж Мэри Уэйд», «тот, с кем помолвлена Белль Грант», «богатый мистер Шопуорт» или «обходительный мистер Биль». Все они сняли бы в ее присутствии шляпы и завели бы приятную беседу, если бы сидели достаточно близко, особенно мистер Биль.

Теперь же она почувствовала, что значит быть по-настоящему с ними знакомым и видеть их такими, какие они есть. Само осознание этого явилось для нее сюрпризом — вся подноготная разговоров, начиная с детства, пересуды в парикмахерских и в клубах, дорожные беседы в поездах по утрам и вечерам, знание политических пристрастий, положения и перспектив в деловом мире, характеров и наклонностей. Все это предстало перед ней в совершенно ином, дотоле неведомом свете.

Мужчины один за другим подходили к Джеральду и заговаривали с ним. Похоже, он пользовался популярностью. И во время этих бесед, благодаря новым воспоминаниям и новому восприятию, которое, похоже, выражалось в понимании мыслей этих людей, к Молли пришло некое смутное осознание поразительного откровения — что́ мужчины на самом деле думают о женщинах.

В вагоне сидели добропорядочные средние американцы, по большей части женатые и счастливые, как это понимается многими людьми. В голове каждого из них, похоже, находился двухъярусный шкаф, стоящий поодаль от остальных мыслей и идей, где хранились их представления о женщинах.

На верхнем ярусе располагались самые нежные чувства, самые возвышенные идеалы, сладкие воспоминания, приятные ассоциации с «домом» и «мамой», все восхитительные эпитеты. Это было своего рода святилище, где окутанная покровом статуя, которой слепо поклонялись, соседствовала с милым сердцу, но банальным жизненным опытом.

На нижнем ярусе обитала вытесненная в подсознание жгучая боль и располагались совершенно иные идеи и представления. Здесь даже ее чистый умом и сердцем муж хранил истории, рассказанные на мальчишниках, непристойности, подслушанные на улице или в поезде, гнусные предрассудки, скабрезные эпитеты и неприглядные жизненные переживания. Все, что знают, но не делятся с другими.

Все это в шкафу с биркой «женщина», в то время как остальное стояло особняком — это и вправду стало откровением.

Перед Молли открылся совершенно новый мир. Не тот, в котором она воспитывалась, где Дом покрывал почти всю карту, а остальное было «чужеземьем», «неведомой страной». А тот, что предстал перед ней — мужской: сотворенный, обжитый и воспринимаемый мужчинами.

От пребывания в нем кружилась голова. Видеть дома, пролетавшие за окном вагона, с точки зрения счетов за строительство или технических данных материалов и инструментов. Созерцать раскинувшуюся вдоль дороги деревню с печальным знанием, кто там «главный», и как этот Главный быстро движется по вертикали власти, или же как плохо там замостили улицу. Воспринимать магазинчики не просто как выставки желанных вещиц, а как коммерческие предприятия, многие из которых идут ко дну, а некоторые приносят прибыль. Этот новый мир ошеломил Молли.

Она — как Джеральд — уже позабыла о злосчастном счете, из-за которого она — как Молли — все еще плакала дома. Джеральд «говорил о делах» с одним попутчиком, «обсуждал политику» с другим, а сейчас сочувствовал тщательно скрываемым неприятностям соседа.

Раньше Молли сопереживала жене соседа.

Она принялась яростно бороться со всецело довлеющим над ней мужским образом мыслей. Неожиданно и очень ясно вспомнилось прочитанное и услышанное на лекциях, и поднялось возмущение самодовольной приверженностью мужскому взгляду на жизнь.

Мистер Майлз, небольшой суетливый человечек, завладел вниманием слушателей. У него была полная благодушная жена. Молли она никогда особо не нравилась, однако его она всегда считала довольно милым — он всегда был церемонно вежлив и готов услужить.

И вот он разговаривал с Джеральдом. И что он ему говорил!

— Пришлось перейти сюда, — сетовал он. — Уступил место даме, считающей, что оно принадлежит ей. Нет ничего, что они бы не получили, если задумают, верно?

— Не бойтесь! — отозвался сидящий рядом крупный мужчина. — Им особо нечем задумывать, сами знаете. А если и придумают, то вскоре передумают.

— Настоящая опасность в том, — начал преподобный Альфред Смит, новый англиканский священник, высокий, тощий и нервный человек с лицом, сошедшим со средневековых гравюр, — что они преступят пределы, означенные им Господом.

— Их удержат ограничения, обозначенные самой природой, — заявил весельчак мистер Джонс. — С физиологией не поспоришь, это я вам говорю.

— Лично я никогда не видел пределов, по крайней мере их желаниям, — вступил мистер Майлз. — Всего лишь богатого мужа и хороший дом, потом бесконечные шляпки и платья, автомобиль последней модели, побрякушки с бриллиантами… И так далее. Только успевай поворачиваться.

Через проход сидел седой мужчина с усталым лицом. У него была чудесная жена, всегда красиво одевающаяся, и три дочери на выданье, также прекрасно одетые. Молли всех их знала. А еще она знала, что он тоже пашет, как вол, и посмотрела на него с некоторой тревогой.

Однако он жизнерадостно улыбнулся.

— Это на пользу, Майлз, — произнес он. — На что еще мужчине работать? Хорошая жена — пожалуй, лучшее, что есть на свете.

— А плохая — пожалуй, худшее, это уж точно, — парировал Майлз.

— Если судить с профессиональной точки зрения, то их сестра слаба, — с серьезным видом заявил доктор Джонс, а преподобный Альфред Смит добавил:

— Она привнесла в мир зло.

Джеральд Мэтьюсон выпрямился. В нем зарождалось нечто неопределимое, чему он не мог противиться.

— Похоже, все мы тут говорим как Ной, — сухим тоном предположил он. — Или читаем с древнеиндийских свитков. У женщин есть недостатки, но ведь и у нас они есть. Разве нам в школе или в колледже не встречались девчонки, такие же умные, как и мы?

— Они не играют в наши игры, — холодно ответил священник.

Джеральд внимательно смерил взглядом его тощую фигурку.

— Я и сам не особо хорошо играл в футбол, — скромно признался он, — но мне встречались женщины, которые в общем и целом выносливее мужчин. К тому же жизнь — это не только спорт!

Это была грустная правда. Все взглянули на проход, в дальнем конце которого в одиночестве сидел тучный, плохо одетый мужчина с нездоровым цветом лица. В свое время его фотографии не сходили с первых страниц газет с громкими заголовками. Теперь он зарабатывал меньше любого из них.

— Настало время проснуться, — с жаром продолжал Джеральд, которого по-прежнему словно толкали изнутри, заставляя говорить непривычные слова. — Мне кажется, женщины — тоже люди. Я знаю, что они одеваются по-дурацки — но кого в том винить? Это мы придумываем их идиотские шляпки и безумные моды. Более того, если у женщины достанет мужества носить практичную одежду и обувь, кто из нас захочет с ней танцевать?

Да, мы обвиняем их в том, что они вытягивают из нас деньги, но хотим ли мы разрешить женам работать? Нет. Это уязвит нашу гордость. Мы то и дело критикуем их за браки по расчету, но как мы называем ту, что выходит за безденежного парня? Бедняжкой, вот и все. И женщины это знают.

Что же до праматери Евы — меня там не было, и я не могу опровергнуть библейское предание, но вот что я вам скажу. Если она привнесла в мир зло, то мы, мужчины, несем на себе львиную долю ответственности за то, что с тех самых пор зло это продолжает твориться по всему миру. Как вам это?

Поезд въехал в город, и весь день на работе Джеральд смутно ощущал появление у себя новых взглядов и странных чувств, а затаившаяся в нем Молли все постигала и постигала новый мир.

Откупная миссис Бизли

Миссис Вильям Бизли приникла к полу в небольшой гостиной над лавкой в непонятной позе. Врач назвал бы ее «колено-грудным положением», и бледное, усталое лицо женщины вполне соответствовало этому выражению.

Она вроде бы терла пол, а потом приложила к нему ухо, плотно прижавшись к доскам изможденным, исхудавшим телом, облаченным в вытянувшееся поношенное ситцевое платье.

Снизу грубый голос рявкнул «Мария!», а когда она нервно подпрыгнула и помчалась вниз на зов, стала понятна причина ее пребывания в нелепой позе — она подслушивала у дымохода печи-буржуйки.

В лавке восседал мистер Бизли, удобно расположившийся на колченогом стуле. Он лениво курил и неторопливо перебрасывался словами с другим мужчиной, тоже неспешно курящим на таком же стуле рядом с пустой плитой.

— Даме нужны тампоны, — сказал мистер Бизли, — ты лучше меня знаешь, где они лежат.

Покупательница, тоже одетая в выцветшее ситцевое платье, стояла у прилавка. Миссис Бизли обслужила ее быстро и проворно, чему научилась за долгие годы торговли в лавке, при этом завязав дружескую беседу. Потом она проводила клиентку до повозки и остановилась поболтать, положив на колесо худенькую руку, словно удерживая его.

— Мария! — позвал мистер Бизли.

— Ой, господи! — вскинулась миссис Джейнвэй, подбирая вожжи.

— Ну, до свидания, миссис Джейнвэй. Обязательно заходите, когда сможете. Похоже, мне не удастся выбраться в Рокуэлл.

— Мария! — Она бросилась в дом. — Ужин еще не готов? — спросил мистер Бизли.

— Будет готов к шести, как обычно, — устало ответила она, снова повернувшись к двери. Но приятельница уже уехала, и Мария медленно поднялась наверх.

Там ждала Луэлла. Ей было всего четырнадцать, но это была осанистая, со смелым взглядом девочка, рано поумневшая на материнских наставлениях.

— Присядь отдохнуть, — сказала она. — Я накрою на стол, позову Вилли и все такое. Малыш крепко спит.

Вилли, услышав громкий окрик из окна, с неохотой отбежал от водяного колеса и вошел в дом, роняя на пол капельки грязи.

— Ничего, мама, — засуетилась Луэлла. — Я быстренько его почищу. Ужин готов.

— В рот ничего не лезет, — ответила миссис Бизли. — Как же я волнуюсь!

Стараясь унять нервную дрожь, она присела в деревянное кресло-качалку у выходящего на улицу окошка. Ее худые руки вцепились в подлокотники, губы подергивались — тонкие маленькие губы, лишенные улыбок, которые так были бы ей к лицу.

«Опять купчая, сколько же можно! — вновь и вновь проносилось у нее в голове. — Он это провернет. Не имеет права, но все равно сделает, как и всегда. Ему наплевать, чего хочу я или дети».

После ужина Вилли отправился спать, Луэлла осталась присматривать за лавкой и за малышом, а мистер Бизли откинулся на спинку стула и вытащил зубочистку.

— У меня тут еще одна купчая, надо ее подписать, миссис Бизли, — произнес он. — Судья Филден говорил, что нынче вечером заедет к нам, так что мы сможем ее выправить до его приезда, чтобы потом не везти документ в город.

— Что еще за купчая? — поинтересовалась она. — Я и так много их подписала. Что ты теперь продаешь?

Мистер Бизли окинул ее презрительным взглядом. Людей вроде него лишенные твердости протесты никоим образом не трогали.

— Это все дурацкие законы, — задумчиво протянул он. — Что женщины вообще понимают в коммерции? Просто скажи, что делаешь это по собственной воле и без принуждения, подпиши бумагу — и дело с концом!

— Может, скажешь, что задумал? Мне надо хотя бы прочитать купчую.

— Много ты в ней вычитаешь! — ответил мистер Бизли с насмешливой издевкой. — А судье Филдену придется стоять и ждать!

— Ты задумал продать надел земли в Рокфорде, я знаю! — воскликнула миссис Бизли. — Вот как ты можешь, Вильям?! Последнее из всего, что оставил мне отец… Это мое… ты не можешь его продать… Не подпишу!

Отчаянный крик взволновал мистера Бизли не больше, чем пронзительное кудахтанье курицы, которой вот-вот свернут голову.

— Похоже, многое ты прознала, — заметил он, впившись хитрым взглядом в лицо жены. Мистер Бизли встал, выпрямившись во весь рост, пошел в дровяной сарай и вернулся оттуда с тонким листом жести в руках. Затем поднялся наверх, и удары молотка возвестили миссис Бизли, что источника информации она лишилась раз и навсегда.

— Туда лучше лишний раз не ходить, — предупредил он, вернувшись. — Сквозняк по ногам сильно дует. Всегда гадал, откуда ты все знаешь наперед. Похоже, ничего в этом удивительного все-таки не было. Так вот, до того, как заедет мистер Филден и убедится, что ты согласна на сделку, можем о ней поговорить. Думаю, ты признаешь, что ты женщина, что ничего не смыслишь в коммерции и что мужчине должно по мере своих сил заботиться о благе семьи.

— Давай-давай, говори, что хочешь, но не надо ждать от меня никаких признаний! Знаю одно: отец оставил мне много земли… Мне оставил, чтобы я заботилась о себе и о детях. А ты все продал… вопреки мне… кроме этого надела.

— Мы все продали, миссис Бизли. Ты подписывала купчие.

— Да, знаю — подписывала… Ты меня заставлял.

— Так-так, миссис Бизли! Разве не ты все время говорила судье Филдену, что поступаешь без принуждения?

— О да! Так и говорила… А что толку из-за всего грызться! Но дом в Рокфорде — мой! Я там выросла и хочу оставить его детям. Если бы мы там жили, Вильям, я бы взяла постояльцев и радовалась бы, что сохранила родительский дом! А ты бы мог продать водяную мельницу… или сдать ее в аренду…

Лицо мистера Бизли потемнело.

— Чушь несешь, миссис Бизли, сплошную чушь. «Женщины говорят, а мужчины делают» — вот поговорка в самую точку. А если по существу, то так велит Библия… Дурацкий закон — пустая формальность. Ты же знаешь истинный закон: «Жены, повинуйтесь своим мужьям, как Господу».

Он раскурил трубку, поднялся, направился к двери и на ходу добавил:

— Да, между прочим, вся эта толкотня в пятницу вечером… Совсем забыл тебе сказать: завтра квартирантка приезжает.

— Квартирантка? К кому?

— Да к тебе. Ты с ней больше якшаться станешь — вы же женщины.

— Вильям Бизли! Ты что, взял квартирантку, даже не спросив меня?

Руки хрупкой женщины затряслись от негодования. Голос ее взлетел до визга, а в конце бессильно сломался.

— Так меньше забот, сама знаешь. Времени на печали не останется, зато у тебя будет целый день, чтобы привести в порядок ее комнату.

— Ее комнату! Это какую же? Нам над лавкой самим места не хватает. Вильям, я ее не возьму! Не могу, у меня не достанет сил!

— Ой, чепуха, миссис Бизли! От тебя всего-то и требуется вести хозяйство в небольшой семье, да время от времени постоять за прилавком в лавке, когда я занят. А что до комнаты, так отведи ей спальню Луэллы. Девчонка может поспать на кушетке, а Вилли — на чердаке. Вот у жены Морриса Уайтинга шесть постояльцев, а в доме у Ордвейзов — целых восемь.

— Да, а обе женщины едва ноги таскают! И с постояльцев им крохи достаются! Одна забота да работа вкупе с развязным поведением этих городских… А денежки мужья прикарманивают. А теперь ты ждешь, что я из четырех комнат вытолкаю детей на улицу, чтобы взять квартирантку. С ней одной хлопот больше, чем с тремя мужчинами. Не возьму, и все тут!

В комнату вошла Луэлла и сочувственно обняла мать.

— Только что заходил Берт Филден, — обратилась она к отцу. — Сказал, что его отец на время уедет в город. Просил тебе передать.

— Ну и хорошо, — философски заметил мистер Бизли. — Несколько дней туда-сюда, похоже, погоды не сделают. В таком случае помоги матери помыть посуду, а потом ложитесь обе спать.

И он, невозмутимо покуривая, отправился посидеть на крыльце.

На следующий день к ужину приехала квартирантка. Мистер Бизли встретил ее на станции, положил в повозку небольшой сундучок и повез к себе. Он воспользовался долгой дорогой, чтобы сообщить гостье, что одна из причин их договора — острая нужда его жены в обществе интеллигентной женщины.

— Когда все было решено, она стала нервничать, выдумывать всякие штуки и чего-то бояться, — сказал он. — Но я уверен, что вы ей подойдете в самый раз.

У него самого о гостье сложилось самое благоприятное впечатление: та была молода, несомненно, красива и вела себя очень приветливо, что делало ее еще привлекательнее.

Ехали они дольше и медленнее обычного из-за непредсказуемых сельских дорог в холмистой местности. Мистер Бизли обнаружил, что разговаривает с незнакомым человеком свободнее обычного, он бойко рассказывал о встречающихся по пути живописных местах.

Мисс Лоуренс с интересом смотрела по сторонам и благодарно кивала.

— Наверное, на той речке есть водяная мельница, — предположила она. — Там подходящее место. Да, мельница там и стояла, верно?

— Да, — ответил мистер Бизли. — Тот участок принадлежал моему тестю. Он держал мельницу во времена, когда по всей округе было полно сыромятен и лесопилок. А теперь почти всю тсугу вырубили.

— А еще там стоит симпатичный домик. Вы в нем живете?

— Нет, мы разместились гораздо дальше, в Шейд-Сити. Сейчас въедем в Рокуэлл. Он растет и расширится еще больше, если сюда, как говорят, протянут железную дорогу.

Мистер Бизли принял глубокомысленный вид. Он знал о железной дороге гораздо больше, чем стоило бы рассказывать женщине. Потом он принялся размышлять о предполагаемой профессии спутницы и ее положении в обществе.

«Она точно не замужем и не первой молодости, — думал он про себя, — но выглядит достаточно свежо. Денег у нее наверняка немного, иначе бы она не снимала комнату в нашем захолустье. Похоже, училка».

— Как вам детей в школе учить, утомительно? — рискнул спросить он.

— В школе учить? О, есть куда более тяжелые профессии, — непринужденно ответила она. — А я что, выгляжу усталой? У меня есть подруга, она учительница в женской средней школе. К лету она сильно выматывается, — продолжала мисс Лоуренс. — Когда я устаю, то предпочитаю выезжать на море. Но в этом году захотелось куда-нибудь в тихое местечко и, похоже, я такое нашла. Ой, какая красота! — воскликнула она, когда повозка обогнула крутой холм, и они поехали вдоль берега реки. Шейд-Сити оправдывал свое название[15], по крайней мере частично, потому что стоял в расселине между высокими холмами, куда не проникали ни рассветные, ни закатные лучи солнца.

В полдень с юга его обогревало стоящее в зените светило, а по ночам остужал северный ветер. В расселине едва хватало места для речушки и дороги, а сам «Сити» состоял из пяти-шести домов, кузницы и лавки, жавшихся к узким берегам.

Однако для деревенского лавочника это небольшое дефиле имело жизненно важное значение, поскольку соединяло широкие межгорные долины, и через него проходило все местное сообщение.

— Мария! — крикнул мистер Бизли. — Это мисс Лоуренс. Я сейчас отнесу наверх ее вещи. Луэлла! Покажи мисс Лоуренс ее комнату. Вы не заблудитесь, мисс, комнат у нас немного.

Радушие миссис Бизли оставляло желать много лучшего. Луэлла встретила квартирантку со скрытой враждебностью, а Вилли, застигнутый отцом за зубоскальством, получил подзатыльник, нагоняй и наказ вести себя прилично, иначе ему не поздоровится.

Но мисс Лоуренс не обращала на это внимания. Она спустилась к ужину скромно одетая, свежая и веселая. Оживленно болтала, нахваливала еду, ловко вызвала интерес у Луэллы и покорила Вилли, подарив ему механическую головоломку, которую вынула из кармана платья. Однако хозяйка дома оставалась холодна и несколько дней никак не реагировала на добродушное отношение со стороны непрошеной гостьи.

— Я сама стану прибираться у себя в комнате, — сказала мисс Лоуренс. — Мне это нравится, к тому же мне здесь нечем заняться, а у вас так много дел. Что бы мне хотелось есть? Да то, что у вас есть. Знаете, хочется сменить обстановку, и мне лишь бы не есть то, что дома.

Через некоторое время миссис Бизли призналась подруге и покупательнице, что от ее квартирантки «забот не больше, чем от мужчины, да и на вид она очень приятная».

— А что она все время делает? — поинтересовалась подруга. — У вас же нет веранды.

— Она не из тех, кто сидит на веранде, — отвечала миссис Бизли. — Она так называемая натуралистка. Разгуливает с театральным биноклем и книжкой. Вилли нравится увиваться за ней, а она ему много чего рассказывает о птицах, растениях, камнях и прочих штуках. Еще она грибы собирает, сама их готовит и ест. Говорит, что они лучше и дешевле мяса. Я-то к ним не притрагиваюсь, но экономия от этого хорошая.

Примерно через неделю миссис Бизли выбросила белый флаг и капитулировала. Через две она подружилась с квартиранткой, через три — прониклась к ней доверием. А когда от Луэллы и Берта Филдена узнала, что отец его скоро вернется, то поведала о бремени переживаний и нависшей над ней угрозе лишиться последнего.

— Дело не только в том, что это родительский дом, и я его люблю, — говорила она. — И не в том, что детям там было бы гораздо лучше, хотя этого уже достаточно. А в том, что, если мы станем там жить, торговля пойдет лучше. И я никак не могу его в этом убедить!

— Он думает, что видит гораздо дальше, так?

— Конечно! Но вы же знаете, каковы мужчины! Нет, не знаете, вы же не замужем. У него на уме только купить, продать и получить деньги. По-моему, он через раз остается в проигрыше, а мне об этом не говорит.

— А торговля в лавке идет бойко, верно?

— Шла бы лучше, если бы он всерьез занимался лавкой. Но он не делает, как надо, а берет все, что может наскрести, и вкладывает в землю. Потом ее продает и получает больше. Затем меняет коней на переправе, скупает товар у лотошников и перепродает — все время спекулирует. Не дает мне отправить Лэуллу в школу, и Вилли тоже… А вот теперь… нет, нельзя мне об этом с вами говорить, мисс Лоуренс!

— Если вам от этого станет легче, миссис Бизли, я вас охотно выслушаю. Есть вероятность, что я могу быть вам полезной. Мой отец занимается недвижимостью и много знает об участках в здешних краях.

— Да нет, тут нет ничего особенного… Поймите, я не жалуюсь на мистера Бизли… Тут дело в моей собственности. И вправду кажется, что она моя, и мне приходится подписывать купчие, но он же ее перепродаст!

— А почему вы ему это позволяете, если уверены, то он делает неправильно?

— Позволяю! Ах да, вы же не замужем! Позволяю! Мисс Лоуренс, вы не знаете мужчин!

— Но все же, миссис Бизли, если вы хотите сохранить собственность…

— Ах, мисс Лоуренс, вы не понимаете… Вот я, вот дети, нам некуда деваться, а если я не сделаю так, как он считает нужным, он у нас все отберет. Вот так. И ничего с ним не поделаешь — ведь на его стороне закон Божий!

На несколько мгновений мисс Лоуренс глубоко задумалась.

— А вы никогда не думали уйти от него? — робко спросила она.

— О да, думала. Моя сестра всегда хотела, чтобы я ушла. Но в развод я не верю. Даже если бы и верила, мы живем в штате Нью-Йорк, и тут его не получить.

— А детям-то как тяжело от этого, верно?

— Вот с этим-то я и не могу смириться. Я родила пятерых, мисс Лоуренс. Самый старший уехал, когда ему было всего двенадцать лет, отца он терпеть не может, тот так жестоко его наказывал… Похоже, для того, чтобы заставить меня сдаться. Поэтому он толком ничему не научился и не может много зарабатывать… Сейчас ему пятнадцать… Пишет он нечасто, да и силенок у него всегда было немного. — Глаза миссис Бизли наполнились слезами. — Город он тоже терпеть не может, и в любую секунду вернулся бы ко мне, если бы не отец.

— Вы говорите, что родили пятерых…

— Да, был еще ребенок между Вилли и теперешним малышом, но он умер. Врач от нас очень далеко, а муж все упирался — твердил, что это все мои выдумки, пока не стало слишком поздно! А этот малыш тоже слабенький, прямо как тот!

Теперь слезы лились рекой, но увядшая хрупкая женщина лишь послушно их вытирала, продолжая:

— С Луэллой сейчас хуже всего. В ее возрасте не надо бы день-деньской стоять за прилавком — ей бы в школу хорошую. А вокруг нее уже так и вьются всякие парни. Для своих лет она рослая, крупная и симпатичная. В ее возрасте я тоже была хорошенькой, мисс Лоуренс, а чуть позже вышла замуж… Нет, девчонки ничегошеньки не знают!

Мисс Лоуренс внимательно вглядывалась в ее расстроенное лицо.

— Миссис Бизли, как вы думаете, сколько мне лет?

Миссис Бизли, раздираемая между долгом вежливости и результатами своих наблюдений, наугад сказала, что двадцать семь.

— На десять лет ошиблись, — весело сказала квартирантка. — В этом месяце мне исполнилось тридцать семь.

— Что?! — вскричала увядшая женщина в поношенном ситцевом платье. — Вы же старше меня! Мне всего тридцать два!

— Да, сами видите, я постарше вас. Сейчас начну распространяться о своем возрасте, об успехах в делах и совершу непростительный грех, вбивая клин между мужем и женой — в интересах детей. Мне кажется, миссис Бизли, что ваш долг перед ними — постоять за себя. Задумайтесь, пока еще не поздно. Если бы вы сохранили собственность в Рокуэлле и долю в том, что было продано раньше, смогли бы вы прожить на эти средства?

— Ну, думаю, что да. Есть дом, там теперь живет моя сестра. Она берет постояльцев и платит нам аренду. Думает, что эти деньги достаются мне. Тут мы могли бы что-нибудь сообразить.

— А сколько там земли?

— Всего два с половиной гектара. Прямо в городе — участок под домом, а рядом с ним надел у самых берегов реки. Скаты наши с обеих сторон.

— Не правда ли, ценные активы? Думаю, вы смогли бы сдавать в аренду водяную мельницу.

— Шли разговоры, что землю могла бы купить электрическая компания, но потом все расстроилось. Муж отказался продавать, сказав, что не станет заключать сделку с Сэмом Хантом, потому что тот — мой друг детства. У Сэма в Рокуэлле прекрасная лавка, и он работал с той компанией, по-моему, помогал ей подняться. Мистер Бизли всегда ревновал меня к Сэму, но тот хотел жениться не на мне, а на моей сестре.

— Но вот подумайте, миссис Бизли. Если бы вы с сестрой совместно вели хозяйство, то смогли бы обустроить дом для детей, и к вам бы вернулся ваш старший. Если бы вы продали или сдавали в аренду скаты берегов реки, то смогли бы позволить себе отдать Луэллу в школу. И Вилли ходил бы в городскую школу. Ребенку гораздо лучше там, где больше солнца, я уверена. Почему бы вам не постоять за себя ради детей?

Миссис Бизли с робкой надеждой посмотрела на квартирантку.

— Если бы я могла… — произнесла она.

— А у мистера Бизли есть собственность? — продолжала мисс Лоуренс.

— Собственность! Да у него одни долги. Старые и новые. Когда я за него выходила, он уже был в долгах. А потом новых наделал.

— А как же доходы от сделок, о которых вы мне рассказали?

— О, тут он фокусы придумал. Он кладет деньги в банк на мое имя или как-то еще, чтобы до них не дотянулись кредиторы. Он всегда всех обдуривает.

— Угум-м-м, — протянула мисс Лоуренс.

На следующий день мистеру Бизли предстояла долгая поездка: надо было отправляться в Принсвилль за товарами.

Спозаранку приготовили завтрак, который он уплел, то и дело ворча и ко всему придираясь. В шесть утра он уехал, злой и еще больше распустившийся в отсутствие мисс Лоуренс, которая не вышла к столу.

— Эй! Тпру! — крикнул он, огрев лошадей вожжами, едва те успели встать под хомуты. — Мария!

— Да… Ты что-то забыл?

— Ничего я не забыл! Кое-что вспомнил: будь вечером дома и не шляйся в Рокуэлл или еще куда только потому, что я в отъезде. Возвращается судья Филден, и нам надо выправить дельце, о котором я тебе говорил. Так что сиди дома! Н-но-о-о!

Повозка прогромыхала по мосту, завернула за угол и скрылась на еле заметной лесной дороге.

Когда мистер Бизли вернулся, над узким дефиле сгустились сумерки. Он злился оттого, что припозднился, поскольку очень рассчитывал покончить с юридическими формальностями дома, где мог как следует приструнить жену.

К тому же он устал и люто нахлестывал взмокших лошадей.

— Вилли! — крикнул он. — Эй ты, Вилли! Выходи и прими поводья!

Вечно напуганный ребенок не поспешил на его зов.

— Мария! — рявкнул он. — Мария! Где младший? Луэлла! Мария!

Он слез с повозки, ругаясь под нос, и ринулся к закрытой входной двери. Та оказалась заперта.

— Какого дьявола? — пробормотал он, потрясая кулаками и с силой барабаня в дверь. Потом перепробовал остальные — боковую, заднюю, в дровяной сарай — все на замках. Окна закрыты, ставни опущены. Его лицо потемнело от злобы.

— Они сбежали… Все… А я же ей не велел отлучаться сегодня вечером. Конечно, в Рокуэлл подались, лавку бросили и дом. Вот уж я ей покажу, когда вернется! А младшего нужно хорошенько выпороть.

Чуть позже он привязал лошадей, оставив груженую повозку в амбаре. Потом выбил стекло в кухонном окне и проник в дом.

В нос ударил влажный запах мыла. Мистер Бизли чиркал спичками в поисках лампы. Не нашел. Комната была совершенно пуста. Шкаф, кладовка и погреб — тоже. Вместе с ними — четыре комнаты наверху и чердак. И лавка.

— Вот дьявол! — выругался мистер Бизли. Он был озадачен сверх всякой меры, и его растерянность пересилила гнев.

Тут он услышал стук в дверь.

Однако это был не судья Филден, а Сэм Хант.

— Слышал, ты сегодня товару много привез, — непринужденно начал он. — Вот я и подумал — может, продать его захочешь. Нынче утром я тут все выкупил, лавку там, все остальное. А товар твой многого не стоит.

Мистер Бизли смотрел на него мрачнее тучи.

— Выкупил лавку, говоришь? Вот хотелось бы знать, у кого?

— Как, конечно у владелицы, у миссис Бизли! Расплатился наличными, честь по чести. Купил тут все с потрохами — с коровами, лошадьми, несушками и кошками. Повозка эта — и то не твоя. А одежда твоя — вон там в сундучке. Хотя… Товар оставь себе — тебе же какой-то капитал нужен.

Великодушно облагодетельствовав мистера Бизли, мистер Хант уехал.

Мистер Бизли вернулся в амбар. Распрашивать соседей он не испытывал ни малейшего желания.

Несомненно, миссис Бизли отправилась к сестре.

И она посмела выехать за его счет, воспользовавшись тем, что вся собственность записана на нее… Наверняка ее подбил Сэм Хант. Он их всех засудит — это же заговор.

Затем он уснул на сене, бормоча, что завтра всем отомстит.

От непривычной обстановки мистер Бизли проснулся рано и позавтракал галетами из повозки.

Потом с мрачным видом пошел пешком в деревню, отказываясь, когда зубоскалящие соседи предлагали подвести. Ранним утром он оказался у ворот дома, принадлежавшего жене. Дверь открыла ее сестра.

— Та-ак, — протянула она, не выпуская из пальцев дверную ручку. — Что тебе нужно в такую рань?

— Хочу видеть свою семью, — ответил он. — Да будет тебе известно, у мужчины в любом случае есть права в его семье.

— В этом доме твоей семьи нет, Вильям Бизли, — мрачно заявила она. — Нет, я не вру, за мной такого не водится. Если хочешь, можешь зайти и обыскать дом. Только когда квартиранты встанут.

— Где моя жена? — спросил мистер Бизли.

— Слава богу, я знаю только, что ты ее, похоже, нескоро найдешь, — добавила она, и тогда он повернулся и молча пошел прочь.

Тем же утром он явился в кабинет судьи Филдена.

— Уехала, да? — добродушно спросил судья. — А может, просто в гости. И забыла предупредить.

— Штука не только в этом. Хочу знать свои права в этом деле, судья. Был в банке — она сняла все до последнего цента. До последнего цента моих денег.

— А разве это не ее деньги, мистер Бизли?

— Какие-то — ее, а какие-то — нет. Там еще лежало все, что я заработал с самой свадьбы. Сами знаете, я много спекулировал, продавал, покупал, так что лежали там суммы немалые.

— И как же, черт подери, она смогла взять из банка твои деньги?

— Ну, они лежали там на ее имя. Сами понимаете, в интересах дела.

— Да, да, думаю, что понимаю. Так вот, я, признаться, не вижу, что ты можешь тут поделать, мистер Бизли. Понимаешь, по закону ты передал деньги ей в собственность, и она их забрала — вот и все.

— Она продала лавку! — взорвался мистер Бизли. — Все товары, движимое имущество. Она ведь не могла этого сделать, верно?

— Похоже, что смогла, не правда ли? Полагаю, это довольно самонадеянный шаг, и ты можешь подать иск на возмещение своих трудов… Конечно, в лавке заправлял ты?

— Если бы я знал, где она… — протянул мистер Бизли, зловеще потирая руки. — Но она как сквозь землю провалилась. И дети тоже.

— Если она не вернется, то это, конечно же, подходит под оставление супруга, — затараторил судья. — И твои действия ясны. Через какое-то время ты можешь получить решение суда о лишении супружеской общности жизни. Если достаточно долго проживешь в другом штате, добьешься развода. Но не в Нью-Йорке. Если останешься в Нью-Йорке и не узнаешь местонахождение жены, то я не знаю, что тебе делать. Хочешь нанять сыщиков?

— Нет, — ответил мистер Бизли, — пока нет.

И тут он вдруг вскинулся.

— Осталась же мисс Лоуренс, — произнес он. — Она должна что-то знать.

С этими словами он бросился было ее разыскивать.

Но она сама вошла в кабинет, спокойная, улыбающаяся, элегантно одетая.

— Вы знаете, где моя жена, мисс Лоуренс? — спросил мистер Бизли.

— Да, — любезным тоном ответила она.

— Ну, и где же?

— Мистер Бизли, я не вправе разглашать вам эти сведения. Но если вы захотите с ней снестись, можете сделать это через меня. А я буду исполнять свои непосредственные обязанности. Она выдала мне генеральную доверенность.

Судья Филден сверкнул маленькими глазками.

— Ты так и не узнал, что у тебя в доме живет искушенный в законах человек, а? Мисс Лоуренс — лучшая в Нью-Йорке женщина-адвокат, мистер Бизли. Просто приехала сюда отдохнуть, инкогнито.

— Так это вы всю эту дьявольскую кашу заварили? — в ярости прорычал озлобленный муж.

— Если вы имеете в виду действия миссис Бизли согласно моим советам, то да. Я обнаружила, что у нее открылись куда более широкие коммерческие интересы, чем она предполагала, и что управляются они далеко не лучшим образом. Мне представилась возможность узнать цены на недвижимость в этой местности, и я смогла ей помочь. Нам понадобилось больше наличных денег, дабы воспользоваться представившейся перспективой, и мистер Хант выразил готовность помочь нам в этом деле.

Мистер Бизли заскрипел зубами и посмотрел на нее с растущей яростью, однако мисс Лоуренс не обратила на это ни малейшего внимания.

— Я порекомендовала миссис Бизли взять детей и уехать, дабы полностью сменить обстановку и отдохнуть, предоставив действовать мне. У меня сложилось мнение, что мы с вами могли бы дружественным образом договориться по коммерческим вопросам.

— Что значит — по коммерческим вопросам? — спросил мистер Бизли.

— Мы готовы сделать предложение. Если вы подпишете документ о раздельном проживании супругов, который у меня с собой, соглашаясь при этом отказаться от своих прав на детей и выехать за пределы штата, мы выплатим вам пять тысяч долларов. В случае повторного появления в штате Нью-Йорк вы подлежите ответственности по уплате долгов и… вы помните то пустяковое дело по лесному участку?

— Думаю, это разумное предложение, — сказал судья Филден. — Я всегда говорил, что этот лесной надел не доведет тебя до добра, если твоя жена о нем узнает и даст делу ход. Считаю, тебе лучше принять предложение.

— А что она станет делать — женщина, да еще одна? Что делать детям? Нельзя человеку вот так отказываться от семьи.

— Это не должно вас беспокоить, — ответила мисс Лоуренс. — Миссис Бизли не скрывает своих планов. Она намеревается расширить дом пристройками и взять постояльцев. Ее сестра выйдет замуж за мистера Ханта, что вам, несомненно, известно. Дети получат надлежащее образование. Вам нет никакой нужды опасаться за семью.

— А как же я? Я… можно мне с ней поговорить?

— Я настоятельно рекомендовала своей доверительнице воздержаться от этого. Она уехала на все лето в тихое живописное место. Ей нужен длительный отдых, а мы, сами понимаете, могли бы к обоюдному согласию разрешить это дело.

— На все лето в живописное место, пристройки к дому… Вы, похоже, нашли в ее собственности куда больше, чем я, — язвительно усмехнулся мистер Бизли.

— Весьма вероятно, — любезно ответила мисс Лоуренс. — Вот соглашение. Можете принять или отвергнуть предложение.

— А если не приму? Что вы тогда сделаете?

— Ничего. Если вы настаиваете, можете и дальше жить здесь. И самостоятельно выплачивать долги. Несомненно, вы сможете найти работу у друзей и соседей.

Мистер Бизли выглянул в окно. Вокруг лавки Ханта собралась небольшая толпа, и каждому вновь прибывшему рассказывали о происшедшем. Те хлопали себя по бедрам и заливались смехом.

Судья Филден сдержанно улыбнулся и поднял оконную раму.

— Все вымели подчистую! — услышал он скрипучий голос Стерджиса Блэка. — Нет даже кошек, чтобы их пинать! Не на кого орать! Некого пороть! Нечего есть! Вы бы слышали, как он молотил в дверь!

— А еще всюду квартирантку приплетал, лишь бы жену позлить, — прокаркал старый Сэм Уайли. — Вот это, похоже, и стало последней каплей.

— Ну, он всегда был предприимчивым человеком, — вставил Хорас Джонсон. — Лучше спекулировать землей жены, чем руками-то работать. Кажется, работенку ему придется-таки поискать.

— Только вот найдет он ее не быстро и не здесь, разве что Сэм Хант его возьмет, — взвизгнул в ответ Уайли.

— У вас бумага готова? — надрывно произнес мистер Бизли. — Я подпишу.

Домик

— Почему бы и нет? — спросил мистер Мэтьюс. — Для загородного дома он слишком мал, для хижины слишком красив, а для коттеджа — слишком уж необычен.

— Конечно же, это домик, — сказала Лоис, усаживаясь на стоящий на крыльце стул. — Но он больше, чем кажется с виду, мистер Мэтьюс. Как он тебе, Мальда?

Я была в восторге. Более чем в восторге. Скорлупка из крепкого некрашеного дерева выглядывала из-за опушки леса. Это был единственный дом в поле зрения, кроме крохотных белых крапинок далеких ферм и деревеньки, выстроившейся вдоль извилистого берега реки. Он стоял прямо на земле среди густой травы, к нему не вели ни дорога, ни даже тропинка, а темные деревья на краю леса нависали над окнами в задней стене.

— А как тут насчет поесть? — спросила Лоис.

— Меньше двух минут пешком, — успокоил ее мистер Мэтьюс и показал нам вьюшуюся среди деревьев узкую и еле заметную тропку, ведущую к пансиону, где готовили еду.

Мы задавали вопросы, осматривали домик, охали и ахали. Лоис ходила вокруг, приподняв чесучовую юбку и чуть не завернувшись в нее. Однако осторожничать ей не было нужды — на траве не лежало ни пылинки. Вскоре мы решили снять домик.

До того дивного лета в Хай-Корте я не знала настоящего покоя и радости. Местечко это располагалось в горах, добраться до него было довольно легко, но там возникало странное ощущение, что оно большое, спокойное и далекое от остального мира.

Главной фигурой в округе была экстравагантная дама по фамилии Казуэлл, в некотором роде страстная любительница музыки, которая держала летнюю музыкальную школу и курсы «высокомыслия». Желчные неудачники, которые не смогли туда пристроиться, окрестили это местечко «Хай К».

Мне очень нравилась музыка, и мысли свои, высокие и не очень, я держала при себе, но вот домик наш я сразу искренне полюбила. Он был такой маленький, новенький и чистенький, пахло в нем только свежеоструганными досками — их даже не поморили.

В домике была одна большая комната и две маленьких, хотя при взгляде снаружи в это с трудом верилось — таким небольшим он выглядел. Но, несмотря на крохотные размеры, он скрывал в себе чудо — настоящую ванную, куда по трубам подавалась вода из горных источников. Окна наши выходили в зеленый, призрачно-тенистый с легким бурым оттенком лес — тихий, оглашаемый пением птиц, с усыпанным цветами подлеском. Но с фасада можно было обозревать соседние районы, а где-то вдали, за рекой, пролегала граница штата. Вид оттуда открывался захватывающий, словно с крыши очень высокого здания.

Трава подступала к самому крыльцу и к стенам. Только это была не просто трава, а такое море цветов, о которых бы я никогда не подумала, что они могут расти в одном месте.

До лежащей внизу дороги, ведущей в город, нужно было довольно долго идти по лугу, с трудом разглядывая в высокой траве извилистую дорожку. Но через лес бежала тропинка, широкая и протоптанная, по которой мы ходили завтракать, обедать и ужинать.

Ели мы в обществе обуреваемых высокими мыслями музыкантов и глубоко музыкальных мыслителей, обитавших в главном здании пансиона. Сами они пансионом его не называли, это не возвышенно и не музыкально, а окрестили его «Кальцеолярией» — это цветы, в изобилии растущие вокруг дома. А мне было безразлично, как его величали, лишь бы кормили там хорошо (чего не отнять) и недорого (именно так).

Люди там обитали чрезвычайно интересные — по крайней мере некоторые — и все они были гораздо лучше съехавшихся на лето «средних» отдыхающих.

Но если бы интересных людей там и не оказалось, то это не беда, коль скоро там жил Форд Мэтьюс. Он был репортером, точнее — бывшим репортером, а теперь писал в журналы и планировал взяться за книги.

Он обзавелся друзьями в Хай-Корте — ему нравились музыка, тамошняя атмосфера и мы. Лоис он тоже понравился, что вполне естественно. И, конечно же, он понравился мне.

По вечерам он приходил к нам, мы усаживались на крыльце и разговаривали.

Он приходил и днем, и тогда мы совершали долгие прогулки. Он обустроил свою «мастерскую» в милой небольшой пещерке — в тех местах множество каменистых уступов и впадин — и иногда приглашал нас на чай, заваренный в котелке на костре.

Лоис была гораздо старше меня, но не очень старая, и выглядела на десять лет младше своих тридцати пяти. Я никогда не винила ее, что она молчала о своем возрасте, и я бы тоже ни в коем случае о нем не проговорилась. Но мне представлялось, что вместе мы хорошо и экономно вели хозяйство. Она прекрасно играла, а в большой комнате у нас стояло пианино. Такие имелись еще в нескольких соседних домах, но не настолько близко, чтобы «забивать» друг друга. Дующий в нашу сторону ветер иногда доносил приглушенные отзвуки музыки, но по большей части вокруг стояла блаженная тишина. И тем не менее до «Кальцеолярии» было всего две минуты пешком, и, надев дождевики и галоши, мы охотно туда наведывались.

Мы часто виделись с Фордом, и он меня заинтересовал — я ничего не могла с собой поделать. Он был большим человеком. Большим не в смысле роста или веса, а по широте взглядов и силе обаяния — целеустремленным и привлекательным. Он собирался что-то сделать. Я подумала, что он уже что-то делает, но ошиблась — это походило, по его словам, на вырубку ступеней в отвесном леднике. Просто нужно что-то совершить, но впереди простирался долгий путь. К тому же ему стала интересна моя работа, что очень необычно для литератора.

Работа моя была не из выдающихся. Я вышивала и рисовала.

Но как же это было занимательно! Мне нравилось зарисовывать с натуры цветы, листья и кустарники, и потом складывать их в узоры или вписывать красками в пейзажики — мягкими и тонкими мазками.

Тут меня окружали дивные мелкие вещицы, которые были мне нужны. И не только они, а еще просторы и красоты, придававшие сил и вдохновляющие.

Здесь была подруга, общество которой делало меня счастливой, весь этот волшебный край солнца и теней, бескрайние виды, аккуратный уютный домик. Нам не приходилось заботиться об обыденных вещах, мы лишь дожидались нежных мелодичных звуков японского гонга, чтобы поспешить в «Кальцеолярию».

По-моему, Лоис догадалась обо всем даже раньше меня.

Дружили мы давно и друг другу доверяли, к тому же у нее был жизненный опыт.

— Мальда, — сказала она, — давай здраво оценим ситуацию.

Странно, что Лоис могла быть такой здравомыслящей и в то же время такой музыкальной. Однако это факт, и поэтому я так ее любила.

— Тебе понятно, что ты начинаешь влюбляться в Форда Мэтьюса?

Я ответила: да, похоже, это так.

— А он тебя любит?

Этого я сказать не могла.

— Пока еще рано судить, — ответила я. — Он неплохой человек, по-моему, ему лет тридцать, он больше меня повидал в жизни и, наверное, прежде кого-то любил. Может, с его стороны это лишь дружеская привязанность и ничего больше.

— Как ты думаешь, вы составили бы хорошую супружескую пару? — спросила она.

Мы часто с ней говорили о любви и семейной жизни, и Лоис помогла мне сформировать взгляды. Ее взгляды отличались непоколебимой твердостью.

— Ну да, если он любит меня, — ответила я. — Он очень много рассказывал о своей семье, добропорядочных фермерах со Среднего Запада, настоящих американцах. Он сильный и надежный — и у него лицо порядочного человека.

Глаза у Форда были ясные, как у девочки, и с чистыми белками. У большинства мужчин они не такие, если присмотреться критично. Они могут быть очень выразительными, но когда всмотришься в них, как в зеркало души, то увидишь нечто не очень приятное.

Мне нравилась его внешность, а душа — еще больше.

— А как сильно ты его любишь? — спросила Лоис.

Этого я не могла определить — довольно сильно, — но, по-моему, я бы не умерла, потеряв его.

— Достаточно ли сильно ты его любишь для того, чтобы сделать нечто для покорения его сердца, и сможешь ли ради этого хорошенько напрячься?

— Ну… да… вроде бы смогу. Если это придется мне по душе. А ты о чем?

И тут Лоис изложила мне свой план. В молодости она уже была замужем, причем неудачно. Развелась много лет назад. Рассказала она об этом давным-давно, прибавив, что не сожалеет о боли расставания, поскольку обрела жизненный опыт. А вместе с ним — девичью фамилию и свободу. Лоис так меня любила, что хотела передать этот опыт мне, но без боли расставания.

— Мужчины любят музыку, — сказала она. — Они любят умные разговоры, конечно же, любят красоту и все такое…

— Тогда они должны любить тебя! — оборвала я ее. На самом деле, они ее любили. Я знала нескольких, кто делал ей предложение, но Лоис отвечала, что «одного раза достаточно». По-моему, они были для нее не очень хорошими партиями.

— Не дурачься, малышка, — осадила меня Лоис. — Тут все серьезно. В сущности, больше всего их привлекает домовитость. Разумеется, влюбятся они во что угодно, но жениться захотят на хорошей хозяйке. Сейчас мы живем в идиллической обстановке, очень благоприятствующей влюбленности, но никак не располагающей к женитьбе. Будь я на твоем месте, если бы я действительно любила этого человека и хотела бы за него выйти, то навела бы здесь домашний уют.

— Уют? Но тут и так уютно. За всю жизнь я нигде не чувствовала себя такой счастливой. Лоис, ты о чем?

— Человек, полагаю, может быть счастлив и в гондоле воздушного шара, — ответила она, — но гондола не заменит ему дом. Он приходит сюда, сидит и болтает с нами. Все это дивно, очаровательно и чудесно. Затем из «Кальцеолярии» раздаются звуки гонга, и мы шлепаем по мокрой лесной тропке. Очарования как не бывало. Тебе надо начать готовить.

Готовить я умела просто прекрасно. Высокочтимая матушка досконально обучила меня домоводству, и я не возражала против работы по хозяйству, если она не мешала заниматься чем-нибудь еще. Но когда готовишь и моешь посуду, это сказывается на руках, а для рукоделия нужны подвижные суставы и гибкие пальцы. Но если вопрос в том, чтобы покорить сердце Форда Мэтьюса…

Лоис спокойно продолжала:

— Миссис Казуэлл быстренько оборудует нам кухню. Помнишь, она об этом говорила, когда мы сняли домик. Тут многие ведут домашнее хозяйство, и мы сможем, если захотим.

— Но мы же не хотим, — возразила я, — и никогда не хотели. Вся прелесть жизни здесь и состоит в том, что не надо думать о домашней работе. И все же, как ты говоришь, было бы чудесно дождливым вечером вкусно поужинать и пригласить его…

— Он говорил, что настоящего дома у него не было с восемнадцати лет, — заметила Лоис.

Вот так мы и решили обустроить у нас в домике кухню. Рабочие оборудовали ее за несколько дней — обычную пристройку с окошком, раковиной и двумя дверьми. Готовкой занималась я. Блюда мы ели вкусные, тут спору нет: хорошее свежее молоко и особенно овощи. В здешних краях трудно раздобыть фрукты, да и мясо тоже, однако мы прекрасно управлялись: чем меньше у тебя есть, тем больше нужно приложить трудов, требуются лишь время и фантазия, вот и все.

Лоис любит хозяйничать, но это плохо отражается на руках, поскольку она играет на фортепьяно, так что она не может, а мне это очень по душе — ведь у меня есть «сердечный» интерес. Форд, безусловно, был в восторге. Он часто к нам приходил и поглощал еду с нескрываемым удовольствием. Я этому радовалась, хотя готовка довольно сильно мешала моей работе. Лучше всего мне работается по утрам, но ведь и домашние дела нужно делать тоже утром. Просто поразительно, сколько забот обнаруживается в крохотной кухоньке. Заходишь туда на минуту, видишь и это, и то, и еще вон то. Все нужно сделать, и оглянуться не успеешь, как минута превращается в час.

Когда выдавалась возможность присесть, утреннее вдохновение уже улетучивалось. Раньше, просыпаясь, я вдыхала только свежие запахи дерева и леса за окном. Теперь, едва открыв глаза, чувствовала призывные кухонные ароматы. Керосинка немного попахивала вне зависимости от того, в доме она стоит или на улице. И мыло тоже, и… Ну, сами знаете, если готовишь в спальне, то атмосфера там совсем иная, верно? Раньше в нашем домике были лишь спальни и гостиная.

Еще мы пекли хлеб. У булочника он был невкусный, и Форд просто обожал мой черный и белый хлеб, а особенно горячие булочки и сдобу. Кормить его было очень приятно, но от готовки в доме становилось жарко. В дни, когда мы пекли, я не могла делать ничего другого. Когда же я все-таки садилась за работу, начинали приносить то молоко, то мясо, то овощи. Иногда прибегали ребятишки с ягодами. Больше всего меня раздражали следы колес на лугу у нашего дома. Вскоре они почти проторили дорогу — ничего удивительного, — но я их терпеть не могла. Я утратила дивное ощущение, что живу на краю земли и смотрю вниз. Теперь наш домик казался всего лишь бусинкой на ниточке, наравне с остальными. Но было совершенно ясно, что я полюбила мужчину и пошла бы на большее, чтобы сделать ему приятное. Теперь мы не могли отправляться на прогулку, когда захочется: нужно было заниматься готовкой и принимать припасы, когда их привозили. Частенько на кухне заправляла Лоис, но в большинстве случае хозяйничала там я. Я не могла допустить, чтобы из-за меня у Лоис все лето пошло насмарку. А Форду все это очень нравилось.

Он бывал у нас так часто, что Лоис сказала, что со стороны все выглядело бы лучше, если бы у нас поселился кто-нибудь из старших. Например, ее мама могла бы приехать, если я захочу, и она, конечно, помогла бы мне по хозяйству. Это представлялось резонным, и я согласилась. Мать Лоис, миссис Фаулер, не очень-то мне импонировала, но сложившаяся в нашем домике обстановка действительно бросалась в глаза окружающим. Мистер Мэтьюс столовался у нас чаще, чем в «Кальцеолярии». Разумеется, множество других людей захаживали к нам, но их я особенно не поощряла, потому что мне прибавлялось работы. Гости приходили на ужин, а потом мы устраивали музыкальные вечера. Кто-то временами предлагал мне помощь с мытьем посуды, но от постороннего человека толку на кухне не много. Я предпочитала все делать сама, к тому же знала, где что должно стоять.

Форд, похоже, никогда не испытывал желания вытирать посуду, хотя я частенько об этом жалела.

И вот прибыла миссис Фаулер, — пришлось им с Лоис жить в одной комнате. Будучи очень практичной и домовитой старушкой, миссис Фаулер взяла на себя массу работы.

Дом сделался оживленным. По-моему, другой человек производит на кухне гораздо больше шума, чем кто-то из нас, а наши стены всего лишь в одну доску толщиной. К тому же миссис Фаулер занималась уборкой гораздо чаще и больше, чем мы. Мне кажется, что в таком чистом домике не надо все драить, но она все время что-то протирала, и мне это казалось лишним. Я по-прежнему брала на себя почти всю готовку, однако смогла выкраивать больше времени на рисование и прогулки на свежем воздухе. Форд постоянно то приходил, то уходил, и мы, как мне показалось, сближались все больше. Какой мелочью покажется одно лето работы как попало, шум, грязь, кухонные запахи и постоянное беспокойство о том, что приготовить в следующий раз, по сравнению с остальной жизнью, полной любви! К тому же — если мистер Форд на мне женится — такой образ жизни придется вести всегда, и я, возможно, окончательно привыкну.

Однажды Форд пришел довольно рано и пригласил меня взобраться на вершину горы Хью. Прогулка выдалась просто дивная и продолжалась целый день. Согласилась я не сразу — был понедельник. Миссис Фаулер считала, что выйдет дешевле нанять приходящую служанку, чтобы та убиралась в доме. Мы так и сделали, но у меня все равно оставалась масса дел.

— Ничего страшного, — сказал Форд. — Что нам день стирки, глажки или тому подобной ерунды? Сегодня — день прогулок, вот что.

Такой денек и выдался: прохладный, свежий — ночью прошел дождь — и очень ясный.

— Идем! — настаивал он. — Уверен, что оттуда видно даже гору Заплатку. Лучшей погоды и не придумать.

— Кто-нибудь еще с нами пойдет? — спросила я.

— Никто. Только мы вдвоем. Пойдем.

Я с радостью согласилась, только предложила:

— Погоди, я соберу что-нибудь поесть.

— Буду ждать ровно столько, сколько тебе необходимо, чтобы надеть рейтузы и короткую юбку, — ответил он. — Я уже собрал нам перекусить, все у меня в ранце. Я-то знаю, как долго вы, женщины, делаете бутерброды и складываете их в сумку.

Вышли мы через десять минут, налегке и очень счастливые, да и денек выдался как по заказу. К тому же мистер Форд прихватил с собой очень вкусный обед, который сам и приготовил. Признаться, мне он понравился даже больше, чем моя стряпня, но, возможно, это из-за прогулки.

Почти спустившись к подножию, мы остановились на широком уступе у ручья и поужинали, заварив чай, как он любил это делать на открытом воздухе. Мы смотрели, как с одного края мира садится солнце, а на другом всходит луна, и они озаряют друг друга нежным светом.

Тут он и предложил мне стать его женой.

Мы были очень счастливы.

— Но есть одно условие! — добавил он. Потом сел прямо, и лицо его сразу посерьезнело. — Ты не должна готовить!

— Что? — удивилась я. — Не должна готовить?

— Нет, — сказал он. — Ты должна бросить готовку — ради меня.

Я молча уставилась на него.

— Да, я все знаю, — продолжал он. — Лоис мне рассказывала. Я много с ней общался с тех пор, как ты занялась кухней. А поскольку я говорил о тебе, то, естественно, многое понял. Она рассказала, как тебя воспитывали, какая у тебя тяга к домовитости… Но, дорогая моя артистичная натура, у тебя есть и другие таланты! — Тут он странно улыбнулся и пробормотал: — В глазах всех птиц напрасно расставляется сеть. Я все лето наблюдал за тобой, дорогая, — произнес он. — К тебе это не относится. Конечно, готовишь ты вкусно, но ведь я и сам неплохо готовлю. Мой отец много лет проработал поваром и неплохо зарабатывал. Так что, сама видишь, я к этому привычный. Одним летом, оказавшись на мели, я тоже работал поваром и получал деньги вместо того, чтобы голодать.

— Вот так да! — воскликнула я. — Это объясняет и чай, и бутерброды.

— И многое другое, — добавил он. — Но с тех пор, как ты обосновалась на кухне, ты почти ничего не сделала на поприще искусства. И уж прости меня, это нехорошо. У тебя слишком здорово все получается, чтобы это бросать, работы у тебя самобытные и красивые, и я не хочу, чтобы ты перестала их писать. Что бы ты подумала обо мне, если бы я пожертвовал долгими и нелегкими годами литераторства ради куда более простого труда высокооплачиваемого повара?

Я была слишком счастлива, чтобы ясно соображать. Просто сидела и глядела на него.

— Но ты хочешь на мне жениться? — спросила я.

— Хочу, Мальда, потому что люблю тебя. Потому что ты молодая, красивая, полная сил, потому что ты непредсказуемая и милая, восхитительная и загадочная, как полевые цветы, которые ты так любишь. Потому что ты настоящий художник, видящий красоту и дарящий ее другим. Я за это тебя люблю, а еще за то, что ты благоразумная, с высокими помыслами и способная дружить — несмотря на пляски у плиты!

— Но… как ты хочешь строить жизнь?

— Как мы жили здесь — в самом начале, — ответил он. — Тут царили покой и дивная тишина. И красота вокруг — сплошная красота. Запахи леса, ароматы цветов и свежее дуновение ветерка. И ты — вся светлая, изящно одетая, с белыми сильными пальцами, привычными к тонкой работе. Вот тогда я тебя и полюбил. Меня покоробило, когда ты занялась готовкой. Я сам был поваром. И доложу тебе — знаю, что это такое. Мне стало не по себе видеть мою лесную лилию на кухне. Но Лоис объяснила мне, как тебя воспитывали и как ты это любишь. Тогда я сказал себе: «Я люблю эту женщину. Подожду, чтобы убедиться, что стану любить ее даже кухаркой». И я люблю тебя, дорогая, поэтому снимаю условие. И всегда буду любить, даже если ты настоишь на том, чтобы всю жизнь мне готовить!

— Нет, я не настаиваю! — воскликнула я. — Я не хочу готовить, я хочу писать картины! Но я думала… Лоис говорила… Как же она в тебе ошибалась!

— Не всегда верно, дорогая, — заметил он, — что путь к сердцу мужчины лежит через желудок. По крайней мере это не единственный путь. Лоис не знает всего: она еще очень молода! Возможно, ради меня ты могла бы бросить готовку. Ты сможешь, дорогая?

Смогу ли я? Смогу ли? Есть ли еще на свете такие мужчины!

Примечания

1

Жозеф Совёр — (фр. Joseph Sauveur; 24 марта 1653, Ла-Фреш — 9 июля 1716, Париж) — французский математик и акустик. — Здесь и далее примечания редактора.

2

«Пойди к муравью, ленивец» — цитата из Притчи Соломона 6:6–8.

3

Генри Констебль — (1562–1613) — был английским поэтом, известным особенно благодаря «Диане», одной из первых английских последовательностей сонетов.

4

То́мас Ро́берт Ма́льтус (англ. Thomas Robert Malthus, 1766–1834) — английский священник и ученый, демограф и экономист, автор теории, согласно которой неконтролируемый рост народонаселения может приводить к снижению благосостояния и массовому голоду.

5

Ксеногамия (ботан.) — перекрестное опыление, при котором пыльца из цветка одного растения переносится на рыльце пестика в цветке другого растения.

6

Фридрих Леопольд Август Ве́йсман (нем. Friedrich Leopold August Weismann; 17 января 1834, Франкфурт-на-Майне — 5 ноября 1914, Фрайбург) — немецкий зоолог, профессор и теоретик эволюционного учения.

7

Специалист по бабочкам — лепидоптеролог.

8

Мари́я Монтессо́ри (итал. Maria Tecla Artemisia Montessori; 1870–1952) — итальянский врач и педагог, наиболее известна благодаря названной в ее честь уникальной педагогической системе, основанной на идее свободного воспитания. Система по настоящее время используется для обучения детей во всем мире.

9

Сэр Алмрот Эдвард Райт (англ. Sir Almroth Edward Wright; 10 августа 1861 — 30 апреля 1947) — британский бактериолог и иммунолог.

10

Эпикте́т (др. — греч. Έπίκτητος; ок. 50, Гиераполь, Фригия — 138, Никополь, Эпир) — древнегреческий философ-стоик; раб в Риме, потом вольноотпущенник; основал в Никополе философскую школу.

11

Жозефина Додж Даскэм, миссис Селден Бэкон (17 февраля 1876 — 29 июля 1961) — американская писательница, в основном известная как автор, который делал акцент на главных героях-женщинах.

12

История о «неверном Сексте» — по сообщению античных историков, царский сын Секст Тарквиний в 510/508 году до н. э. пленился красотой добродетельной матроны Лукреции и, угрожая оружием, изнасиловал её. Лукреция рассказала обо всем мужу и заколола себя на его глазах.

13

Леон Доде (1867–1942) — французский литературный критик, публицист, романист и мемуарист.

14

Гранитный штат — штат Нью-Гемпшир, США.

15

Шейд-Сити буквально переводится с английского как «Город в тени».

Content

Шарлотта Перкинс Гилман
Желтые обои, Женландия и другие истории
(сборник)

Желтые обои

Женландия Роман

Глава 1 Вполне обычная экспедиция

Глава 2 Неосторожные подходы

Глава 3 Необычное заточение

Глава 4 Наши похождения

Глава 5 Уникальная история

Глава 6 Нелицеприятные сравнения

Глава 7 Наше растущее благонравие

Глава 8 Девушки Женландии

Глава 9 Наши и их отношения

Глава 10 Их верования и наши свадьбы

Глава 11 Наши трудности

Глава 12 Изгнание

Рассказы

Честная женщина

Неожиданность

Перепутал

Сердце мистера Пиблса

Большие перемены

Мальчики и масло

Будь я мужчиной…

Откупная миссис Бизли

Домик

Примечания