Юлия Яковлева

Нашествие

Издательство благодарит Banke, Goumen & Smirnova Literary Agency за содействие в приобретении прав

Издатель П. Подкосов

Продюсер Т. Соловьёва

Руководитель проекта М. Ведюшкина

Художественное оформление и макет Ю. Буга

Корректоры Т. Мёдингер, Ю. Сысоева

Компьютерная верстка А. Ларионов

© Ю. Яковлева, 2022

© Художественное оформление, макет. ООО «Альпина нон-фикшн», 2022

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

Глава 1

Охота на человека не отличается от охоты на любого другого зверя с тёплой кровью. Тем более когда человек — сам зверь.

С собой нужно: пристрелянное ружьё, сумка с порохом, дробь. Дробь — это, конечно, так, только чтобы подранить, остановить. Добивать всё равно надо ножом или рогатиной. Потом следует подвесить за ноги и дать крови стечь. Её надо вылить поодаль. А голову — отделить от тела.

Некоторые советуют напоследок вбивать в грудь кол. Но скорее всего, просто путают с вурдалаками, а это не то же самое.

СМОЛЕНСК, ЛЕТО 1812 ГОДА

Иван с разбега вжался в дерево, шлёпнул ладонями по стволу, боясь шевельнуться. Высоко в кронах заливались птицы.

Услышать бы что. Но грудь сипела, заглушая все другие звуки.

Увидеть бы. Но перед глазами плясали серые точки.

Унюхать бы. Но мир весь состоял из одного запаха — его собственного: резкого, пронзительного запаха страха. На потный лоб сел овод. Иван мотнул головой, мазнул рукавом. Согнал. С бровей скользнула капля пота. Сморгнул. Вытаращился.

Просека казалась ему пропастью. На той стороне ели приподнимали колючий полог: мол, сигай, спрячем.

Но просеку ещё надо было как-то перебежать! Если они поджидают его в схроне, лучше места не найти: снимут одним выстрелом.

Иван прикинул. Сигануть? Пан или пропал.

А если пропал?

Знать бы, где они. Посопел. Но от бега нос пересох. Иван сунул в рот палец, обслюнявил. Ткнул в ноздрю, в другую. Осторожно потянул воздух.

Кислый хлеб, дёготь, ружейная смазка, порох. Пакостный человеческий дух ел глаза: густой, как дым. Они не отстали, шли по следу. Близко ль? Далеко? Казалось: рядом.

Наклонил голову. Весь стал собственным ухом.

Воздух колебался. Звенел, шуршал. Пройти сквозь него бесшумно они не могли, так же как не могли просочиться сквозь паутину, не задев ни одной нити. Иван слышал всех четверых. Стреляли под ногами сухие травинки. Хрупали сучки. Пыхал мох. О железо клацало железо.

Дурни. Охотнички, царя небесного олухи. Эк звенят. Могли бы тогда уж и в чугунные горшки колотить.

Он ощутил собственное превосходство. Ухмылка поползла сама. Глянул на тот берег, на зелёный полог. Решился. Пан!

Вынул из травы одну ногу, бесшумно опустил, слушая землю всей подошвой. Потом другую. Отделился от ствола, не уронив с коры ни чешуйки.

Сиганул через солнечный коридор. Молотя локтями. Чуть не хлеща себя пятками по заду. Юркнул в зелёный сумрак с банным звуком — хлестнули по груди, по лицу листья.

И напоролся, как на штырь:

— Стоять, Иван.

Вместе с дыханием вырвался запах: запах рта, который не трескал кислого хлеба. Барский.

Иван обмер. Вылупился. Сердце билось так, что в такт подрагивало небо.

Вороной глазок ружья смотрел в грудь.

Барин был незнакомый. Не мочалинский барин уж во всяком случае.

— Не шевелись, — предупредил барин.

Было в этом запахе ещё что-то. Что-то такое, от чего заскребло под коленями, защипало под мышками, защекотало в затылке. Запах барина заполнял Ивану голову, как тьма.

Дуло качнулось.

— Стой, сказал! Я тебе худого не сделаю. Я друг.

«Хотел бы прикончить, давно б выстрелил, — соображал Иван. — Вот только прикончить — это ещё не самое худшее, что такой, как он, может сделать с таким, как я».

Иван сглотнул сухой комок в горле:

— Ружьишко бы опустил, что ли. Раз друг.

Вороной глазок медленно потупился.

Барин, видать, то ли дурной, то ли ни разу не линявший.

Иван брызнул в кусты быстрее, чем мысли успели за телом.

Калёный неподвижный запах созревающих колосьев. Белое невыносимое небо. И пыль. Пыль на крыльях коляски, в складках платья, на лицах и шляпах.

— Вы давно здесь не бывали?

Мари отвернулась от леса и оборотилась к спутникам, что сидели перед ней. Это были немолодая дама, дальняя родственница, княгиня Печерская, и её зять — чиновник средних лет. Оба ехали в смоленское имение, только что полученное по завещанию.

— Шесть лет, — ответила.

Коляска подпрыгнула на выбоине. Подпрыгнули на сиденьях и пассажиры, а собачка клацнула зубами. Разговор оборвался, и все забыли, о чём он был.

Щёки зятя тряслись на неровной дороге, бакенбарды от пыли стали как войлочные. Воздух вокруг него пах скисшим сладким вином. Он то и дело утирал пот и видимо страдал от похмелья. Жара доконала его. Коляска в очередной раз подпрыгнула, Мари вспомнила фамилию этого толстяка: Марков. Лицо старой княгини Печерской было тоже покрыто пылью. Пыль забилась в морщины. Княгиня держала на коленях собачку. В Москве собачка была белой. Теперь стала серой.

«Наверное, и у меня лицо в пыли». Мари расстегнула ридикюль, чтобы вынуть зеркальце, посмотреть, отряхнуть платком. Но не вынула. Застегнула ридикюль. Какая разница? Через несколько минут опять будет всё то же. Мари ограничилась тем, что развязала, ослабила на шее косынку и расставила локти, чтобы не чувствовать отвратительную влагу батиста под мышками. Под лентами шляпы чесалось. Назад уплывали, покачиваясь, зелёные каскады берёз. Трепетал, как розовый флажок, язык болонки.

Коляска въехала в лес. Из белого зноя — в зелёный полумрак. Через несколько минут глаза пассажиров привыкли к тени и окрасились смыслом. Собачка, облизнув напоследок нос, втянула язык и закрыла пасть. Все четверо глядели по сторонам. Мари чувствовала, как засосало отчего-то под ложечкой. Лес всей массой зелени, света, теней валил назад. Блики, тёмные провалы. За рябой кутерьмой листвы угадывалась глубина, как угадывается глубина под ребристой поверхностью моря. Тёмная, неподвижная, холодная — и обитаемая.

— Шесть лет, вы говорите? — ожила, удивилась княгиня.

— С тех пор, как вышла замуж, — пояснила Мари.

— Странно, должно быть, вновь оказаться в родных местах, — заметил толстый Марков.

Кучер чмокнул, прикрикнул:

— Н-да, родимые.

Но не лихо прикрикнул. В голосе его была тревога. Хлопнул вожжами. Копыта стали бить чаще. Коляска покатила быстрее. Пассажиры ухватились за борта.

— А что, любезный, — обернулся к толстой заднице кучера и спросил по-русски Марков, — говорят, волков в этом году пропасть?

— Бывают, — ответил кучер.

Зять княгини не отстал:

— Охотники сказывали. Давно такого в окрестностях не видали. Скот режет. Слыхал что?

— Развелось, грят, — неохотно согласился кучер. — В Бурминовке, в Карповке, в Мочаловке только и разговоров, что развелось.

— Что ж охотники? Спят?

— Не спят. Да только это такеи волки, капкан чуют. Собак рвут. У домов рыскают. Страх потеряли.

Дамы тревожно переглянулись. Старуха осуждающе глянула на зятя. Но тот не унялся:

— Ишь ты. А что, и на людей нападали?

Старуха сердито и быстро приказала по-французски:

— Прекратите, пожалуйста, этот вздор.

Кучер тем временем говорил:

— А то! К войне это, грят. Волк, грят, он мертвечину если распробовал, обратно ходу нет.

Пассажиры скривились. Старуха вперила в зятя негодующий взгляд. Под его калёным жаром Марков громко по-русски перебил кучера:

— Ты врать-то брось!

Обернулся виновато к дамам. Старуха поджала губы:

— Найдёте же вы, о чём разговор завести, — упрекнула зятя.

Ей за многое хотелось его поддеть, укусить. Он источал густой сивушный запах: ртом, всеми порами. Княгиня старалась делать вид, что не замечает, не упрекать, не кусать. Зять её, говоря по-русски, крепко закладывал за галстук. Старуха решила прекратить это раз и навсегда. Но совсем не тем методом, каким на Руси издавна такое прекращают, а… Его недуг она решила победить во что бы то ни стало. За тем и ехала в Смоленск, забрав зятя под наполовину выдуманным предлогом. Ссориться с ним на пути к цели она не могла. Большой стратегический план требовал тактических жертв, и, сказав себе: «Не время сейчас», она поджала губы.

Зять тихо икнул, прикрыв рот кулаком.

— Вы слыхали наши последние московские новости, дорогая? — Наклонилась к Мари: — Граф Безухов разъехался с женой.

— Вот как?

Об этом судачили и в Петербурге.

— Удивляюсь, как бедная Элен его столько терпела. Святая женщина, — болтала Печерская. — Другая бы на её месте уехала от такого мужа сама.

Княгиня Печерская и её пьяница-зять сидели спиной к движению. А Мари со своего сиденья, лицом к ним, увидела, что кучер весь подобрался. Стал озираться: налево, направо, налево, направо.

«До чего неприятно, в самом деле».

— Неужели вы не скучали по родным местам все эти шесть лет? — светски завёл снова краснолицый Марков.

Вдруг собачка на коленях у старухи вскочила на коротенькие кривые ножки. Затряслась. Шерсть на загривке дыбом. Глазки выпучились.

Все трое пассажиров невольно подумали одно и то же. Но день был дивный, любая самая мрачная мысль тут же лопалась на солнце. Лопнула и эта.

— Фидель, Фидель, — захлопотала старая дама.

Собачка оскалила мелкие редкие зубки: звук такой смешной, что и рычанием не назвать. Жужжание маленького моторчика.

— Тубо, Фидель. Да что с тобой? Тубо!

Что столь крошечное существо вызывалось грозить кому бы то ни было, смешило и умиляло.

— Давайте я его возьму, — с улыбкой предложила Мари. — Отважный мал…

Фидель закинул вверх косматую моську — и завыл. Лошади всхрапнули.

А потом грохнул выстрел. Плеснул рукавом вспугнутых птиц: фррррррр. Лошади вытянули шеи и рванули так резко, что Мари выронила сумочку, мотнула концом шали, ухватилась за сиденье, клюнула полями шляпы колени толстяка, тот и княгиня завалились назад, собачка ткнулась хозяйке в живот.

— Тпру! Шельмы! — Кучер, откидываясь всем телом, наматывал на кулак поводья. Тщетно! Лошади летели как шальные.

Княгиня обеими руками прижимала к себе ридикюль и собачку. Марков упирался ногами, прищемив чей-то подол. Мари одной рукой вцепилась в борт, другой тянула сбившуюся назад шляпу — та хлопала, как парус на ветру. Концы косынки выскользнули, хлестнули Мари по лицу на прощание — косынка улетела.

— Боже мой… Да остановите же… Держитесь!

На полу коляски каталась и стукалась её сумочка.

Вот опять это чувство. Смотрит прямо в глаза. Эта дама с жёлтой розой. Только глаза и удались, счёл Облаков. Чтобы избавиться от наваждения, рассмотрел портрет придирчивым глазом покупателя. Дурно и грубо написанная рука, что сжимала розу, выдавала работу доморощенного крепостного живописца; а сам цветок художник из крестьян изобразил куда приметливее и точнее. Платье и пудреная причёска дедовых времён соответствовали немодной обстановке гостиной. Она не изменилась за шесть лет. С тех пор, как Облаков был здесь в последний раз.

Бр-р-р-р, передёрнул он плечами, так что дрогнули жирные золотые червяки погон. Тот — последний раз — вспоминать не хотелось.

Облаков отошёл от портрета. Скрипнул креслом, сдвинул, развернул. На пальцах осталось неприятное чувство, отряхнул руки. Ну и пылища. А слуги-то на что? Экономка? Ключница хотя бы?

На крыльце его встретил старый Клим, он же проводил сюда.

Других Облаков не видел.

«Может, и нет никаких слуг?» — с новой мыслью огляделся Облаков.

Подёрнутая серой пылью полка над камином была пуста. Ни часов, ни портретов в рамках, ни фарфоровой дребедени, милой дамам. Камин разевал давно не чищенную пасть. Диван и добрая половина кресел были в чехлах. Обои потускнели. Шторы выцвели. С потолка свисал сероватый кокон: хрустальную люстру давно не зажигали. Под сапогом мелко похрустывало — пол не мели, не мыли. Давно не вощённый паркет рассохся и был тускл. Ковёр был скатан у стены. Всё носило следы запустения и пренебрежения. Облаков прислушался. Дом был тих. Той тишиной, которой никогда не бывает в доме, где работает кухня, где моют посуду, где стирают, где гладят, где носят дрова, где чистят серебро, где разводят огонь, где греют воду, где перестилают постели, словом, где для дворни найдётся тысяча дел каждый день. Похоже, слуг в этом доме и правда не было. Но как так? «Бурмин — среди наших крупнейших землевладельцев, — только что, утром, сказал губернатор. — Если уговорите его, остальные задумаются». Не разорился же Бурмин, с утра-то?

Взгляд дамы с розой ответил с вызовом. «Не твоё дело», — говорил он.

Облаков решил пересесть от него подальше. На сей раз осмотрев обивку, прежде чем коснуться задом и спиной. Не хотелось запачкать мундир. Похоже, переодеться до вечера ему уже не успеть. В кресле недавно сидели, пыльным оно хотя бы не было. Облаков сел. Перебросил одну ногу через другую. Но пронзительный взгляд сверлил ему затылок. «Ерунда. Просто портрет. Есть специальный приём, говорят, чтобы писать глаза. Иллюзия». Но всё же не сдержался, обернулся.

Взгляд дамы опять пробрал его до мурашек.

Просто портрет, просто такой приём. Или просто признать, что не по себе ему в этом доме? Чужом доме. Доме друга. А друга ли?

Кем ему сейчас считает себя Бурмин?

Последний раз они виделись шесть лет назад. Последний раз Бурмин ответил на его письмо — тоже шесть лет назад. Их отношения не были ни разорваны официально, с положенными словами. Ни прояснены. Ни восстановлены. Ни то ни сё. Точно обморок, что длится вот уже шесть лет. За шесть лет Бурмин мог измениться. Многое могло измениться. Всё!

Облаков вскочил.

Ждать больше не хотелось. Хотелось убраться отсюда поскорее.

— Клим! — крикнул. Послушал тишину.

Потом зашаркали шаги. Дверь скрипнула.

— Ваше сиятельство.

Но тут Облаков вспомнил то дело, что привело его сюда, и что ждать — придётся, столько, сколько придётся, и что другого выхода нет, друг ему Бурмин или не друг, начать с него Облаков был вынужден. Сел:

— Что ж твой барин? Скоро будет?

— Не изволили сказать. До рассвета в лес уехали.

Махнул на старика:

— Ладно. Ступай.

— Не изволите чего подать? Воды? Чаю? Трубку?

— Ступай.

Дверь скрипнула. Опять тишина. Глубокая, чуть звенящая, точно дом давно покинут. Она заливала в уши, заполняла голову. От неё тяжелели колени и локти. Всё тело, измученное скорой тряской ездой по смоленским трактам. Веки слиплись. Облаков не видел вошедшего. Не видел, как лицо того напряглось. Как рука, схватившаяся было за пуговицу на вороте сюртука, опустилась. Облаков почувствовал, что дремлет и через секунду захрапит, когда от громкого — «Облаков!» — сон его разлетелся вдребезги.

Облаков грохнул креслом, стукнул сапогами, вскочил, моргая, обернулся. Бурмин уже шёл ему навстречу, протягивая обе руки:

— Дорогой мой Облаков!

Улыбался.

— Бурмин!

Облаков почувствовал облегчение, просиял в ответ. Он обрадовался тону Бурмина — естественному и непринуждённому, точно расстались вчера на светском чаепитии, а не шесть лет назад и при обстоятельствах, вспоминать которые Облакову не хотелось. Он уже стал было поднимать руки для объятия. Но Бурмин лишь сжал его ладонь обеими руками, как бы отстраняя. Кивнул себе на грудь:

— Весь перепачкан. А ты каков! Покажись.

И отступил на шаг. Облаков смущённо отстранился, смахнул с рукава пыль, показал себя, забормотал:

— Это новые совсем. Только ввели. Многие пошить ещё не успели. Великого князя собственноручные эскизы… Государь…

— Игрушечка! — Но в похвале Бурмина Облаков услышал насмешку.

— Да уж, — согласился. — И это уже переделали. Но ты бы видел первые! На смотре с ними вышел конфуз. Ты помнишь Радова?

— Этот повеса!

Бурмин бросил перчатки на каминную полку. Два кожаных комка тут же начали медленно расправлять сморщенные пустые пальцы.

Облаков оживлённо рассказывал — сыпал слова. Он боялся первого неловкого молчания. Первых неловких вопросов.

— Его Величество подъехал к строю. Все стоят, разубраны, как рождественские ёлки. Тут Радов принялся командовать своим людям. Садись! — С коня. — Садись! — С коня… Такая катавасия началась! Кто в лес, кто по дрова. Шнуры на куртках цепляются за сбрую. Мишура сыплется. Рукава трещат. Его величество хмурится. Великий князь красен как рак. Его эскизы-то были. А Радову хоть бы хны.

Облаков говорил и не сводил взгляда с Бурмина, пытаясь прочесть его лицо.

— Мундиры тотчас велено было перешить.

Бурмин с улыбкой покачал головой.

— Ну вот. Я болтаю и болтаю, — улыбался Облаков. — Похвастайся же ты.

— Чем?

— Добычей.

На лбу Бурмина мелькнула тень.

— Твой Клим сказал, ты на охоте, — пояснил Облаков.

— А. Ничего не поймал. Ты голоден? Присядем. Расскажи. Как ты?

Оба сели в кресла напротив друг друга. Облаков участливо заглянул Бурмину в лицо:

— Как — ты?

Бурмин пожал плечом:

— Чудесно.

— Вот не мог бы представить тебя деревенским жителем. В уединении…

— Я люблю уединение, — перебил Бурмин.

— Ты… Но… Среди людей…

— Что ж. Они мне надоели.

Лицо Облакова замерло на долю секунды. Но он уже снова улыбался:

— Да, с возрастом взгляды и мнения меняются. Посмотри-ка на нас. Шесть лет! Подумать только.

— Ты тот же.

Бурмин сказал это с улыбкой.

Облаков крякнул, провёл ладонью себе по затылку:

— Плешь нарисовалась. И в холодные дни, знаешь, суставы уже напоминают: не мальчик.

— Так ты ради климата приехал?

Рука Облакова остановилась на затылке. Медленно легла в сгиб локтя другой, как бы отгораживая тело от собеседника. Бурмин пожалел, что слова его могли звучать грубо, и постарался смягчить тон:

— Прости. В деревне дичают, и я решил не оригинальничать и не быть исключением. Но оставим это. Я вижу, что тебя привело дело. Скажи же как есть.

Облаков вздохнул. И рассказал, как есть.

— Рекрутский набор? — удивился Бурмин. — Но ведь рекрутов набрали.

— Дополнительный.

— Вот как.

— Манифеста императора об этом ещё нет. Но будет. Видишь ли, губернское дворянство… Хотелось бы вначале заручиться твоим… вашим…

Бурмин хмыкнул:

— Овацией? М-да, государь как опытный актёр не выходит на сцену, если клака не на местах.

— Что же ты скажешь?

Бурмин махнул рукой на окно:

— Вон там всё сказано.

Облаков послушно посмотрел. Но видел лишь, что окно давно не мыто, а в лучах солнца танцует пыль.

Бурмин фыркнул и пояснил:

— Лето. Полевые работы в разгаре. Мужики заняты от темна до темна. Никто работников сейчас отрывать не будет.

Облаков изумлённо уставился на него. Бурмин пожал плечом:

— Знаешь, как мужики говорят. Своя рубашка ближе к телу.

— Но ты! Ты же не мужик! — не сдержался Облаков, и на лице Бурмина тут же появилось замкнуто-холодное выражение:

— В деревне у дворян и мужиков общие интересы.

— Только не списывай на то, что в деревне дичают! Остановить Наполеона есть долг, который отечество…

— Отечество? — перебил Бурмин презрительно. — Отечество для мужика — вот эта деревня, вот эта речка, вот этот лес, этот луг, это поле. А не какой-нибудь Аустерлиц, где ему предлагается сложить голову во имя цели, которая ему чужда и непонятна.

Облаков был поражён. Лишь воспитание не позволило ему показать насколько.

— И это говоришь ты, — с оттенком горечи произнёс он, — ты, который шесть лет назад под этим самым Аустерлицем…

— За эти шесть лет я о многом успел подумать. А вот почему так рвёшься ты? Для меня загадка. — Бурмин говорил лениво-насмешливо. — Разве ты разорён? Или медальку хочешь? Так ведь, поди, после прошлой кампании уже места нет, чтобы дырочку проверчивать.

Судя по гримасе Облакова, на этот раз воспитание не удержало бы его от тирады.

— В любом случае, — со вздохом продолжил Бурмин, точно не заметив, — боюсь, ничем помочь не могу. Так называемые мои крестьяне…

Но договорить не успел. Дверь позади мяукнула. Оба обернулись. Старый слуга растерянно переводил взгляд то на барина, то на его гостя.

— Вашество… — пробормотал. — Это… беспокоить…

За спиной его, потряхивая нарядной сбруей и горячо дыша, как жеребец, которому не терпится вскачь, топтался молодой офицер.

— Нестеров! — воскликнул Облаков, узнав своего адъютанта, которому было велено дожидаться в коляске у крыльца. Извинился перед Бурминым, вставая. — Тут, должно быть, что-то срочное.

— Клим, — приказал Бурмин скорее взглядом, чем голосом.

Слуга посторонился, пропуская адъютанта.

— Ваше превосходительство, — вытянулся тот. — Прошу прощения, дело безотлагательное.

Облаков бросил на Бурмина строгий взгляд, как бы говоря, что не уступил. И обернулся к адъютанту:

— Докладывай.

— Солдат прибежал. Нашли убитыми четверых человек, опознаны все четверо как записанные в рекруты…

— О господи.

— Прикажете вызвать из Смоленска дознавателя?

Облаков ухватился за лоб, принялся скрести пальцами:

— Только этого не хватало… Нет, ни в коем случае. Поменьше шума. Сами разберёмся.

Он обернул к Бурмину озабоченное лицо:

— Прости, я должен немедленно ехать.

— Конечно. Прости ты меня, что не смог оказаться полезным. В любом другом, более прозаическом деле буду рад оказать услугу.

Облаков глянул на него рассеянно. Снова обратился к адъютанту:

— Точно рекруты? Это наверное? Ошибки нет? Кто их опознал? Где солдат этот?

— Солдата я обратно отправил, присмотреть за телами. До дальнейшего разбирательства.

— У трактира небось нашли? П-пьянь. Всякий сброд в рекруты записывают, что самим негоже, — начал распаляться Облаков.

— Никак нет. Не у трактира. В лесу.

— В лесу? — опешил Облаков. — Даёшь ты, Нестеров… Отослал солдата. Как же мы теперь это место сами отыщем?

— Извольте. Там просто. Отсюда до Днепра. По правому берегу лес.

— В моём лесу?! — резко поднялся из кресла Бурмин, до того молчавший.

— Это твой лес? — удивился Облаков.

Бурмин схватил с полки перчатки и уже у двери обернулся:

— Я еду с вами. Сядем в мою коляску. Если не возражаешь. Там одно только название, что дорога.

— Буду рад, — кисло ответствовал Облаков.

— Отсюда пешком. — Бурмин натянул поводья, останавливая лошадь.

Облаков с адъютантом переглянулись. По плюмажам на их шляпах пробегал ветерок, движению вторили длинные зелёные плети берёз. В траве трещали кузнечики. Небо ещё не раскалилось, только обещало жару: ни облачка не было в его голубизне. Оба чувствовали себя здесь чужаками.

Бурмин проверил, крепко ли обвязан повод, и только тогда спрыгнул. Адъютант Нестеров, стоя в коляске, опасливо высматривал что-то за деревьями.

— Идёмте, — поторопил Бурмин. И тотчас махнул кому-то рукой: — Вон, выслали нам провожатого.

Облаков сошёл с подножки. Сдвинул край шляпы, промокнул платком лоб. Трава здесь доходила до края его высоких сапог. Следом спрыгнул адъютант.

Из леса к ним спешил, всей спиной выражая усердие, молодой рыжеватый мужик, лоб его был перехвачен тесёмкой. Широкие бугристые плечи распирали рубаху. При виде мундиров он так и разинул рот.

— Ты чей? — спросил его Бурмин.

Мужик ожил:

— Мочалинский.

Бурмин по-французски пояснил Облакову:

— Мочаловку, имение князя Мочалина по соседству, недавно купил некто Шишкин.

— Веди, — шагнул Облаков к мужику. — Ты тела нашёл? Ну?

Тот не сразу оторвал взгляд от их диковинных шляп.

— Не, ваше сиятельство. Пантелей с сыном. Он сына-то сразу в деревню и послал.

— Ладно. Веди же.

Мужик зашагал к лесу, приминая траву. Порхнула птица.

— Полагаю, вся деревня уже сюда сбежалась, — проворчал по-французски Облаков.

Лес тотчас накрыл их прохладной тенью. Землю усеивала рыжая хвоя. Траве здесь не хватало света. Адъютант Нестеров, придерживая шляпу рукой, задрал голову на пушистые еловые облака. Пахло разогретой смолой.

Бурмин крикнул в спину мужику:

— А что Пантелей-то с сыном здесь потеряли?

Спина чуть напряглась:

— Не могу знать, барин, — донеслось.

— А как же, — сердито буркнул по-французски Бурмин. — Зато я знаю.

— Вот как? — по-французски спросил и Облаков.

— Либо сеть ставили, — недовольно ответил ему Бурмин, — либо силки… Попросту говоря, воровали. В моем лесу. Думаю, мне стоит сделать визит этому господину Шишкину.

— О боже, — остановился Облаков.

Он увидел тела. Они лежали рядом. Головы были накрыты армяками. Торчали ступни.

— Эй! — крикнул провожатый.

При виде генерала солдат торопливо вскочил, одёрнул мундир, вытянулся, пролаял по уставу:

— Здра жела, ваш выблародь.

— Отставь, — махнул Облаков.

Увиденное расстроило его. «Как некстати. Только этого не хватало».

— Ты уверен, что наши рекруты?

— Точно так, ваш выблародь.

«Как некстати».

Спиной к стволу стоял и курил мужик с пегой бородой. Не суетясь, затушил самокрутку, убрал. Отлепился от дерева. С достоинством ждал, когда баре обратятся.

— Ты Пантелей? — спросил Бурмин.

Мужик наклонил голову.

— Он самый.

Облаков уставился на топор, заткнутый у Пантелея за поясом. Тот уловил взгляд, положил руку топору на затылок: мол, да, топор, и мне скрывать нечего.

Бурмин подошёл к лежавшим, сел на корточки, приподнял полу армяка, подняв эскадрон мух. Воздух немедленно окрасился запахом. Запах пролитой, быстро тухнущей крови. Облаков поморщился, но заставил себя внимательно рассматривать тела, раны так же, как Бурмин:

— Господь всемогущий… Посмотри на эти длинные порезы. Когтями их рвали, что ли. Слушай, может, задрал медведь?

Бурмин не ответил. Сунулся рукой в карман трупу. Обшарил остальных. Адъютант не выдержал, отвёл взгляд. Стал нервно отмахиваться от мух, носившихся с жирным жужжанием.

Бурмин показал Облакову: мешочек с порохом.

— Медведь бы не унёс с собой его ружьё, — сказал по-французски Бурмин.

Облаков закатил глаза, пыхнул губами. Мужик, не понимавший ни слова из их речи, безмятежно подпирал ствол. Он видел их лица, а лицо Бурмина было сковано самообладанием:

— Не удивлюсь, впрочем, если ружьё унёс сын этого Пантелея.

Так же, как лицо Облакова:

— Ты хочешь сказать, убийца стоит у нас за спиной?

— В деревне подкову оброни, гвоздь без присмотра оставь, сопрут — и глазом не успеешь моргнуть. А тут ружьё брошенное. Целое состояние.

Бурмин снова накрыл убитых. Поднялся:

— Нет, я не думаю, что он убийца.

— У него топор, — возразил всё так же по-французски Облаков, — очень чистый топор. Такой чистый, что я бы предположил, он недавно спустился к воде и хорошенько оттёр его песком и вымыл.

— И я бы с тобой согласился, что он убийца, — наклонил голову Бурмин.

Мужик наблюдал за ними издали. Не сводил глаз.

— …если бы не этот самый топор.

Бурмин поглядел на мужика.

— Топором рубят. А не перерезают горло, мой милый Облаков. К тому же одежда на нем чистая. Ни пятна крови.

— Одежда, — покачал головой Облаков. — Не спорю. Может, ты и прав. Тогда кто это сделал? Чёрт возьми, как всё запутано — и как некстати. Именно рекруты! Только этого сейчас не хватало.

В сердцах хлестнул перчаткой по лучистым мордам ромашек и зашагал обратно к коляске.

Бурмин подошёл и заговорил с Пантелеем по-русски:

— Я их знаю. Это ваши, мочалинские.

— Ну да. Как есть. Я ж мальца своего в Мочаловку за народом и отправил.

Пантелей показал пальцем на убитых — один за одним:

— Васька Игнатов. Лукин Мишка. Антоха Чудилов. И старостин племянник Андрюха.

— Что ж мочалинские мужики тут делали? В моем лесу.

— Дак они, поди, уже не скажут.

— А ты в моем лесу что делал?

— Гулял.

— С топором.

— Всяк по-своему гуляет.

Бурмин обернулся к солдату:

— Эй! Мальчишка-то, который про убитых рассказал, на телеге был?

— Чаво?

— В деревню мальчишка на телеге прикатил?

— А то. Не на своих же двоих он так быстро прискакал.

Бурмин снова повернулся к Пантелею:

— Ты, значит, гулял у меня в лесу. С топором. На телеге.

Тот и ухом не повёл:

— Ладно, поймал.

Мужик был вор и воровал его лес, но держался с достоинством, и его самообладание понравилось Бурмину.

— Ты, стало быть, их нашёл, рядком сложил и головы покрыл?

Мужик перекрестился:

— По-людски ж надо.

Треск подъехавшей телеги заставил всех обернуться. Мальчишка, сын Пантелея, сидел на козлах рядом с чернобородым мужиком. Глаза мальчика горели.

— Вон мертвяки, вон! — возбуждённо тыкал он пальцем.

То, что он оказался в центре столь громкого происшествия, уже сделало его в деревне известной персоной, и мальчишка решил приумножить свою славу, вызнав как можно больше, чтобы было о чём рассказывать потом.

Чернобородый мужик сошёл, стянул шапку перед Облаковым, поклонился со странным оттенком подобострастия и презрения, затем кивнул Пантелею. И сразу направился к мертвецам.

— Родственник? — спросил о нём по-русски Бурмин у Пантелея.

— Староста.

Среди убитых был его племянник.

Староста, присогнув ноги и уперевшись руками в колени, разглядывал тела. Разогнулся, отмахнул муху, сказал только:

— М-да, — и крикнул: — Чего лупишься, Пантелей! На телегу кладём. Или как… барин? — Та же смесь подобострастия и хамства.

«А с ним ухо надо востро», — подумал Бурмин.

— Увози, — велел Бурмин.

— Ты куда? — по-французски крикнул Облаков.

— Просто осмотрюсь немного вокруг.

— Ах, да всё одно: без дознавателя теперь никак.

Но Бурмин махнул, не ответив. Отошёл по нежно хрустящей рыжей хвое. Сделал несколько шагов к берегу — сам берег был не виден, но сквозистая пустота за деревьями дышала прохладой: вода. Постоял на невысоком обрыве. Посмотрел на плюшевые заплатки мха на камнях. Пошёл к просеке, по которой шла дорога. Взгляд его бесцельно шарил вокруг. По траве, по стволам. Прошёл мимо колючих мотков ежевики. Подошёл к Облакову. Тот стоял у пыльного крыла коляски и смотрел, как Пантелей и староста, один за руки, другой за ноги, тащат провисающих в поясе мертвецов и кладут на телегу, забрасывая половчее руки и ноги, будто это были поленья. Мальчишка вился и суетился вокруг.

— Тела ещё мягкие, — заметил по-французски Облаков. Прикрыл глаза и покачал головой: — Зверство какое.

Он был бледен. Рука неловко теребила застёжку на жёстком воротнике. Расстегнула. Подёргала шёлковый галстук, ослабляя.

— А тебе? Не жарко? Доверху застегнут.

Бурмин покачал головой сочувственно:

— Нет.

Быстро отвязал повод:

— Послушай, поезжай в моей коляске. Так выйдет скорее.

Облаков благодарно положил руку поверх его рукава, сжал:

— А ты?

— А пройдусь. Проветрюсь.

— Да уж. — Облаков скривился. Он выглядел усталым и жалким. — Вот ведь начался денёк.

— Что бы здесь ни случилось, это случилось, уж конечно, не потому, что все четверо отданы в рекруты.

— Бьюсь об заклад, толпа начнёт кричать, что именно поэтому. А мне теперь эту кашу расхлёбывай.

Он сказал по-русски: kasha.

Но Бурмин не ушёл. Он стоял за толстым стволом. Послушал, как стихает топот копыт, кожаный скрип, нежное позвякивание сбруи. Стихли. Облаков уехал. Послушал привычные лесные звуки: шелестотрескожужжание. Осторожно обошёл так, чтобы ветер его не выдал. Привычно выбрал направление так, чтобы ветер дул от него. Ни ветка не качнулась там, где он прошёл. Он весь обратился в зрение. Телега стояла, лошадь качала хвостом, отгоняла слепней. Она не чуяла его. Мертвецы топорщили вверх ступни. Имущество должно быть возвращено владельцу — Шишкину, даже неживое. Голоса живых отдавались под куполом леса, как в церкви. Мочалинские мужики были озабочены и напуганы, но не знали, как выразить чувства иначе, и потому просто огрызались друг на друга. Мальчишка что-то подобрал с земли, получил затрещину. Бурмина это не занимало. Он тихо скользнул мимо, между тонкими серебристыми стволами, будто усеянными чёрными глазками. К колючим моткам ежевики.

Ему было всё равно, о чём они говорили.

Он весь стал глазами.

Затаил дыхание.

Протянул между ветвями руку — и бесшумно снял шёлковую косынку. Как ядовитая змея, не качнув и листка, не зацепив и колючку, она будто уползла в заросли сама по себе, никем не замеченная.

Бурмин убедился: никем?

Крестьяне стояли вокруг трупов. Глядели. Староста сплюнул на мёртвых. Даром что один из них был его племянником. Но может, как раз поэтому. И натянул поверх трупов рогожу. Все трое потопали к козлам, полезли.

Бурмин не удержался: сунул косынку к носу, вдохнул. Потом затолкал себе за пазуху. Поверх бешено заколотившегося сердца. Тихо отступил.

Пошёл. Побежал.

Он бежал, не глядя под ноги. Сапоги съезжали по скользким от мха камням. Ветки хлестали по лицу. Сухие сучья рвали платье. Оступился, упал. Поднялся не мешкая.

Вбежав в дом, хлопнул дверью. Бокам было тесно в сюртуке. Воздуха не хватало. В глазах темнело. Они не сразу привыкали после солнечного воздуха к прохладному сумраку передней. Привыкли.

Разобрали сумрак на очертания: предметы, знакомые с детства. Озёрной прохладой блестело старинное высокое зеркало с чёрными пятнами по углам.

Косынка жгла грудь под сюртуком.

Сорвал, выронил на пол перчатки. Пальцы не поспевали, возились с петлями сюртука. Упала, подпрыгнула, покатилась пуговица. Отвороты раскрылись. Он подхватил шёлковый, его теплом нагретый комок. Сжал. Так легко было думать, что это тепло — всё ещё её. Или?.. Может ли быть в мире два одинаковых запаха? И хотя он знал: не может, не бывает, сунул горсть к носу. Вдохнул. Встретился взглядом с отражением в зеркале: взъерошенный, со скомканной косынкой у лица.

И попятился. Выронил косынку. Опомнился, бросился к двери и запер на ключ.

В гостиной кресла так и стояли, как их бросили этим утром: развёрнутые друг к другу. Над одним ещё стоял призрак сидящего Облакова: запах сукна, дорожной пыли, одеколона, дёгтя и денщика, который дёгтем эти сапоги надраил. Но уже плыл и перекрывал другие новый запах — тот, который Бурмин принёс с собой, который не спутать ни с чем. Потому что только кровь пахнет кровью.

Бурмин рывком соединил шторы на всех трёх высоких окнах.

Выполз, извиваясь, из сюртука, выдрал руки из рукавов. Швырнул на пол.

Размотал и содрал галстук, сорвал рубаху. Распялил её в руках. Пятна были впереди. Обернул. Вот ещё одно. На спине. Завёл руку за спину, пошарил по коже. Изогнулся перед зеркалом. Кажется? Повернулся грудью. Ни царапины. Он был цел. Кровь была не его.

Мягко стукнули сапоги. Гармошкой опали штаны. Выпростал ноги из панталон. Стащил чулки.

Упал на колени рядом с грудой одежды. Переворошил.

Вынимал и по очереди подносил к глазам. К носу.

Пробовал читать пятна и прорехи. Прочесть, что же случилось.

Бесполезно.

Бурмин схватил всё в охапку и, шлёпая босыми ногами по паркету, потащил к камину, затолкал в холодную пасть.

Сжечь. Он сожжёт. Ему вспомнились тела в лесу с торчащими неживыми ступнями — как ходил вокруг них, наклоняя голову, Облаков. Тела в его лесу.

— Это сделал я? — спросил Бурмин сумрак, кресла, паркет.

Попробовал, как звучит. Звучало страшно.

Слишком страшно.

Ум заметался. Переставлял одни и те же кусочки мозаики. Менял местами факт и вывод. Причину и следствие. Переставлял всякий раз по-новому. Всё смахивал — выстраивал новую цепочку.

Она там была. Она всё видела. Это сделал я.

Это сделал я. А она там была — и всё видела.

Она там была — но не значит, видела.

Она там была. Значит, видела. Значит, она знает: я ли это сделал.

А кто ж ещё?

Её косынка была там.

По коже водил пёрышком озноб.

Босой и нагой, Бурмин вернулся в переднюю. Наклонился к шёлковой змейке. Поднял за угол. Посмотрел, точно та могла развеять сомнения — или окончательно его добить.

— Что же ты видела?

Поднёс к лицу. Скользкий шёлк пах её духами. Её кожей.

Лизнул шёлк.

Сквозь шторы на пол ложился клин света.

Бурмин уронил косынку на пол. Устало вытянулся сверху. Закрыл глаза. Перевернулся, чувствуя всем телом скользящее прикосновение ткани. Обернул руку шёлковым концом, погладил себя по шее, по груди, по животу — сжал член. Гладкий шёлк был тёплым. Спасение — простым, мимолётным и лживым. Но уж лучше такое, чем никакое.

И мысли наконец покинули его.

Он полежал ещё, глядя на тишину, что заполняла комнату под самый потолок. Одиночество отдавало звоном в ушах. Паркет стал прохладным, ощущение липкой влаги — нестерпимым. И мысль о том, что вот это всё — то, что ему осталось, вдруг переполнила его таким отвращением, что он резко сел. Сердце гулко билось. Он чувствовал, что решение, которое он примет — или не примет — сейчас, то, что он предпримет — или не предпримет — сейчас, изменит его жизнь. К добру или худу. Но как бы потом ни обернулось, всё было лучше, чем остаться как было — наедине с этой тишиной, с этим потолком, с тошнотворными вопросами, с этим звенящим в ушах одиночеством.

При виде комка одежды в камине его передёрнуло. Косынка Мари лежала там, где он отбросил её, успев не замарать. «Наскучившая любовница», — он усмехнулся ей. Поднял. Поднёс к носу, с нежностью вдохнул.

А потом крикнул во всю мощь лёгких:

— Кли-и-им!

Послушал, как звук прокатился. Тишина. В глубине дома зашаркали шаги.

— Клим! — крикнул открывшейся двери.

— Господи… — попятился старик, прикрыв козырьком глаза, — заголился среди дня…

— А то ты ничего из этого никогда не видел.

Бурмин был уже у стола. Выдвигал ящики, поднимал слежавшиеся бумаги. Ничего!

Старик убрал ладонь.

— Видел, конечно. Ещё когда всё твоё хозяйство было вот… — Он отмерил кончик мизинца. Уел, мол.

Бурмин закатил глаза:

— Ванну приготовь.

Он оглядывал вокруг, хмурясь.

— Да что ты рыскаешь-то? — удивился старик.

Бурмин за уши поволок от камина корзину с бумагами, которые сберегали для растопки. Опрокинул, её с шорохом вытошнило на паркет неразрезанными письмами, нераспечатанными конвертами. Сел себе на пятки, стал ворошить. Читал, бросал обратно в кучу.

Не находил — стал злиться:

— Клим, здесь всё, что приходило?

— Ну дак.

— Приглашение от губернатора. На бал и фейерверк… Его здесь нет.

— Может, не присылали, — заметил Клим. Подошёл, стал сгребать всё обратно в корзину.

Бурмин придержал его руку:

— Погоди.

И снова окунулся в бумаги.

— Да не пригласили! — опять попытался Клим.

— Быть такого не может. Чтоб не прислали. На всякий бал присылают.

— Вы ни на какое не отвечали. Они и перестали. Приглашать.

Но тут Бурмин издал торжествующий возглас и быстро пальцем надорвал маленький голубой конверт. Выпростал сложенную бумагу. Пробежал глазами:

— Отлично. Танцы и мороженое.

«Знал бы — сжёг сразу». Клим готов был хлопнуть кулаком свою дурную голову.

— Готовь фрак.

— Барин! Богом заклинаю! — взмолился Клим.

— Что такое? — нахмурился Бурмин.

— Как бы не стряслось… какой-нибудь глупости.

— Брось.

— Зачем это, барин?

— Пишут, будет фейерверк. Давно не видел фейерверков.

Клим ухватился за голого барина:

— Батюшка! Не губи! Уж шесть лет выстоял! А тут за ерунду пропадёшь…

Бурмин оттолкнул его руки. Нахмурился:

— А ты шесть лет делал вид, что ничего не замечаешь. Вот и делай впредь.

Но добавил мягко:

— Всю жизнь не отсидишься. На черта тогда вообще жизнь? Рубашку под жилет, галстук, — распорядился. — Ступай.

Пнул походя ногой груду бумаг на полу:

— И разожги в гостиной камин!

Он знал, что то, что он сделает, может разрушить его жизнь, но почему-то чувствовал радостный подъём.

Как кавалерист перед атакой, из которой — и он это знает сам — может не вернуться.

Но между «может» и «не вернётся» была пропасть, полная радостного возбуждения, похожего на счастье.

Бурмин подхватил косынку, тряхнул за концы, перекинул, перехватил и, складывая на ходу, босиком пошлёпал в свою спальню.

— Доехали хорошо, благодарю. Один раз только, когда ехали через лес…

Но мать уже потеряла интерес. Махнула рукой:

— Ах, ну и прекрасно, раз всё хорошо. С этими деревенскими дорогами ничего не поймёшь. Что старуха Печерская? Очень тебя уболтала? А как тебе её зять? Не помню, которой он дочери муж. Старшая, Евпраксия, вышла замуж… — И графиня завела разговор, интересный ей, но нимало не занимавший дочь (до чего, впрочем, матери не было дела).

Мари загляделась в окно. Мужик приставил лестницу к старой яблоне. Залез. Зажёг свёрнутую жгутом тряпку. Стал потряхивать, разгоняя густой дым. Обволакивая им себя, как завесой. Мари заметила в ветвях серый шершавый шар. Мужик зажал зубами жгут. Голову его тут же окутал дым. Взялся за шар обеими руками.

Голос матери плескал и журчал где-то в отдалении.

Обсуждали чужие свадьбы.

— Что? Простите, мама, — обернулась она, услышав, что её позвали по имени. Графиня повторила вопрос. Дети. Взглянуть. Мари спохватилась, кивнула.

Показала на окно:

— Это же Василий, верно?

Мужик за окном бережным движением свернул шар, как большое яблоко с черенка. Мотая головой, точно отмахиваясь от чего-то, стал спускаться с ношей.

— Ты его разве помнишь?

— Как забыть. Всегда столько выдумок и проделок. Мы детьми его обожали.

Графиня поморщилась, отмахиваясь от неинтересного ей мемуара:

— Ах, ну скорее же покажи своих!

Мари щёлкнула сумочкой. Вынула, раскрыла и передала матери миниатюрный двойной портрет.

— Какая прелесть. — Одной рукой графиня поднесла к лицу раскрытую рамку, другой придерживала шаль. Но не выразила сожаления, что внуков не привезли.

— К сожалению, у меня только старые, — извинилась Мари. — Новые заказали, да не было готово, когда я выезжала.

— Сколько им здесь?

— Год и два с половиной. Когда писали эти портреты, старший…

— Они такие прелести в этом возрасте, — вздохнула мать, возвращая Мари портреты детей. Прозвучало, как всегда у матери, с ощущением многоточия, за которым должно было стоять нечто вроде: «…в каких мерзких взрослых они потом вырастают. Взять хоть тебя, дорогая Мари».

— У Мортье новые заказали? — поинтересовалась мать. — Сейчас все заказывают у Мортье. Сходство, говорят, поразительное. В его акварелях столько воздуха и есть особая прозрачность, которая отличает подлинное искусство, — повторила графиня то, что повторяли все.

— В её. — Мари сложила и убрала рамку.

— Что, дорогая?

— Мортье — мадемуазель. Нет, не у неё. У неё слишком дорого.

— А, в самом деле? Какая разница. Тем более, — весело согласилась мать.

Вошёл граф. Вид у него был распаренный, глаза ошалелые. Вытер лысину платком:

— Фу-ух, Василий этот. Чуть не уморил. Насилу от него удрал.

— Что на сей раз? — усмехнулась графиня.

Отец подошёл к дочери:

— Здравствуй, дорогая. Как доехала? Хорошо? Все благополучны? Муж здоров? Дети с нянькой?

И не выслушав ответа ни на один вопрос, упал в кресло, прошёлся платком по лысине и лицу:

— Как что? Новая идея. Что ж ещё?

— Василий? Мы с maman о нём как раз вспоминали. Как он нам с Алёшей паровую машину построил, — вспомнила Мари с улыбкой, — и ещё тележку: надо было толкаться ногами, и…

— Он, — кивнул граф. — Только теперь он утверждает, что нам надо всё бросить и начать варить бумагу.

— Прошу прощения? — засмеялась графиня. — Зачем нам варить бумагу? Как, извините, кашу? И что с ней потом делать? Ложками есть? С маслом и сахаром?

Граф отмахнулся:

— Из дерева варить. Фабрику завести.

— Зачем нам столько бумаги? Если всегда можно послать в лавку и купить сколько надо.

Граф отмахнулся:

— …Не спрашивай больше. Сил моих больше нет на эти его фантазии.

Графиня охотно сменила тему:

— Мари очень хвалит художницу Мортье в Петербурге. Я о ней и от Несвицких слышала.

— Несвицкие здесь? В Смоленске? — удивилась Мари.

— А ты не знала?

— Откуда? Дети так много болели в последнее время, я никуда не выезжала и ни с кем особо и не видалась.

Болезни внуков бабушку не заинтересовали.

— Знаешь, и у нас в провинции, бывает, съезжается общество, — весело съязвила она. — Шишкины тоже будут на бале. Ради фейерверка уж точно притащатся. Они из тех, кто любит простые радости. Ты их не знаешь? Баснословно богатые, смехотворные тоже, хороший вкус, знаешь ли, за деньги не купишь. Но богаты очень…

Графиня Ивина обернулась к мужу:

— Мой дорогой, у меня появилась чудесная идея. Давай закажем твой портрет у мадемуазель Мортье. Пока она во Францию опять не уехала. А то мы с Бонапартом то дружим, то не дружим, то опять дружим. Надо поспешить! Такая возможность восхитительная!

— Но мама… — начала было Мари.

Графиня будто не слышала:

— Помнишь, пустое место над диваном? Над тем зелёным… В маленькой гостиной… Ты ещё жаловался, что там, когда сидишь в кресле в углу, взгляду как-то пусто, нехорошо…

— Моя дорогая, я жаловался, что нечем любоваться. Моя физиономия не поправит дело. Закажем портрет с тебя.

Графиня ответила кокетливой улыбкой.

— Но знаешь ли, Мари… — Граф сделал озабоченное лицо и наклонился к дочери: — У меня к тебе есть небольшая просьба.

«Так, — обречённо подумала Мари, — а сейчас что?» Но предположить не успела.

— Не могла бы ты поговорить с Алёшей.

— А что с Алёшей?

«Он поступает в гвардию и ему нужны мундир и лошади? Он проигрался? Он отселяется отдельным домом? Он…»

— Он задумал жениться.

«Я почти успела это предположить».

— Это замечательно.

— Милая, это замечательно только в том смысле, что ужаснее положения не может быть! — встряла мать.

Мари удивлённо посмотрела на неё, на отца.

— Вопрос — на ком, — ответил тот.

Жена положила руку ему на рукав, как бы говоря, что теперь дело изложит она. И обратилась к дочери:

— Мы все любим Оленьку. Любим как дочь — бог свидетель, мы никогда не относились к ней иначе, чем к собственным детям.

— Я понимаю, мама, — остановила Мари.

Оленька жила у Ивиных, была сиротой, её взяли из милости, когда овдовел, а потом спился отец — мелкий чиновник.

Но, видимо, Мари не могла понять весь ужас положения, как того хотела графиня, поэтому та с улыбкой покачала головой и погрозила ей пальцем:

— Всё из-за тебя, дорогая.

— Из-за меня? — искренне изумилась Мари.

— Конечно, мы тебя не виним.

«Но это, конечно же, твоя вина», предполагалось.

— Если бы только ты взяла Оленьку к себе, когда вышла замуж. Ведь в доме, в семье всегда нужна помощница. Ты бы увезла её в Петербург, и всё бы у них с Алёшей развязалось само.

— Но вы не…

— Мы полагали, что ты сама догадаешься. Мы ждали, думали, вот уж пойдут дети, тогда. Детям нужна нянька. Кто может присматривать за детьми лучше, чем родной, гм, почти… человек.

— Как было бы чудно. — И граф растерянно развёл руками. — А что ж теперь?

— А теперь поздно! — с несколько излишней драматичностью воскликнула мать. Так что Мари испугалась, предположив худшее. Мать поняла это по её лицу.

— О, дорогая, не-е-е-ет. Не в этом смысле.

И весело расхохоталась над своей оплошностью:

— О, боже мой… Нет-нет… боже, я совсем не подумала, как это могло прозвучать.

Граф тоже не выдержал, прыснул.

— Нет-нет. В этом смысле пока ещё не поздно. Но за молодыми людьми поди угляди! Сегодня ещё не поздно. А завтра — уже ничего не поделать.

Графиня смахнула платочком выступившие от смеха слёзы.

— Так ты поговори с Алёшей, милая, хорошо? А ещё лучше — с Оленькой. Граф, не слушайте нас сейчас, — кокетливо приказала она.

Тот замахал руками: мол, не слушаю и не думал. Раскрыл ящик с сигарами. Выбрал. Стал обрезать щегольским ножичком.

— Мы, женщины, прекрасно знаем, что мужчинам только кажется, что это они решают, когда влюбиться, когда объясниться, когда сделать предложение. В сердечных делах именно у женщины власть дать всему ход — или остановить, — нажала она, многозначительно глядя на Мари.

Граф пыхнул сигарой. Посмотрел на дочь сквозь дым.

Та отвела взгляд от обоих:

— Я понимаю, мама.

— Так мы можем быть спокойны, что ты это уладишь?

— Ах, чудно! Чудно! — поспешил свернуть разговор граф.

«Он что, боится, что я откажусь?» — подумала Мари.

— Вот и славно! — Отец хлопнул себя по коленям. — Теперь мы можем быть по-настоящему спокойны. Что, Влас? — обернулся он на вошедшего старосту. — Я тебя разве звал?

— Вы назначили на одиннадцать.

Граф, держа сигару на отлёте, затравленно глянул на часы на каминной полке. Потом — на бумаги в руках у старосты. Цифры, цифры, цифры.

— Только присел, тут же врываются, опять дёргают! Эдак невозможно. Мари, как хорошо, что ты приехала. Не могу и выразить, как я рад тебя видеть! Душенька, займись с Василием.

— С Василием?

Граф замотал головой:

— Вот видишь, как меня запутали. Голова кругом. Все эти заботы и дела положительно сушат мозг. А ещё этот фейерверк сегодня! Невозможно так! Я хотел сказать — с Власом. Поговори с ним. Посмотри с ним его бумажки. Тебе это не скучно. Ты у нас всё равно веселиться не любишь. А впрочем, если ты и с Василием поговоришь, очень меня этим выручишь.

— К тебе скука не липнет, — вставила мать. — Ты у нас такая серьёзная.

— Но я…

— Разве ты собиралась сегодня вечером на бал к губернатору? Ну тем более. Тебе же не хочется краснеть за родителей.

— Но я…

— Боже, с этим балом столько хлопот. Уже полдень почти. А я ещё даже свой туалет не проверяла.

Мари растерянно глядела то на отца, то на мать, то на старосту Власа. Тот терпеливо стоял, глядя в пол, и ждал внимания к своей персоне.

— Но я… — Горло Мари сжалось. И больше ни звука не удавалось протолкнуть.

Граф почувствовал нечто вроде укола совести:

— А вы с Власом устройтесь в моем кабинете. Мы туда купили новый стол и кресла. Гардины поменяли. Тебе там будет очень чудно и удобно.

— Дорогой. — Графиня продела руку ему под локоть и повлекла к двери. — Идём. Я должна и твой фрак осмотреть. Мы фрак из Парижа выписали. Пока с Бонапартом опять не рассорились.

— А, — обернулся граф, — кстати. Василий. Он стал такой докучный. Его фантазии всё безумнее. Я вот думаю, как бы он не спятил. Может, продать его, пока не поздно? Разберись, душенька.

Мари закашлялась. В горле першило, точно его присыпали битым стеклом. Знакомое ощущение, которое возвращалось всякий раз, когда она сама возвращалась в родительский дом.

— Всё хорошо, душенька? Ты не простудилась ли дорогой?

Кивнула — да. Помотала головой сквозь кашель — нет.

Горло сжималось, и сквозь стеклянные крошки невозможно протолкнуть ни звука.

— Ну так сделаешь, душенька?

Кивнула.

— Барынин саквояж! — взвизгнула горничная. — Зырь, куда топаешь!

Лакей прогудел смущённо.

— Здесь поставь. Её сиятельству саквояж сама отнесу. Деревенщина.

Крепостная прислуга свесила головы. Разглядывали и судили прибывшую. Горничная приехала отдельно от барыни — вместе с багажом. Лакеи вносили саквояжи, портпледы, картонки. Прислуга пялилась, перешёптывалась, обсмеивала, но глядела на новенькую во все глаза — впитывая столичные манеры, фасоны, моды.

— Глянь, глянь. Экая фря! Столичная.

— Ну и платье. Кошка полосатая.

Горничная, шурша полосатым платьем, толкнула, задвинула ногой саквояж.

— Генеральшина?

— А чья ж? Глянь, сама как генеральша.

— Завидки за жопу хватают — завидуй молча.

— А кофурты?.. — сунулся к щеголеватой горничной другой лакей.

— В гардеробную её сиятельства.

Она никогда не называла хозяйку ни «барыней», ни «генеральшей». Чтобы не ронять себя в собственных глазах.

А позади уже дёргала за край косынки старуха-нянька:

— Ты, Анфиса…

— Анфиса Пална, — презрительно поправила горничная и бросилась наперерез: — Этот портплед дайте мне! — перехватила из рук лакея.

Тот вдруг не пустил. Посмотрел прямо в глаза. Прожёг нутро насквозь. Оценил. Усмехнулся в лицо. Разжал пальцы. Горничная не сразу нашлась. А когда нашлась, лакей уже прошествовал мимо — важный, как персидский царь. Анфиса глядела ему вслед. Нянька меленько кивала позади:

— Анфиса Пална, Анфиса Пална… Так тебе вот постелили на антресолях.

Та обдала презрением поверх старухиного темени. Подхватила саквояж, портплед:

— Где спальня её сиятельства?

Староста Влас потоптался. Помял в руках бумаги. Шумно выпустил воздух вдоль пегой бороды. Мари подняла голову.

— Изволите в кабинет пройти, ваше сиятельство?

— Прошу, Влас. Присядь. Сюда.

Она указала на кресло напротив ломберного стола.

— Показывай. Рассказывай.

С мрачным торжеством Влас принялся раскладывать бумаги на зелёном сукне, поясняя каждый счёт.

— Изволите видеть, ваше сиятельство, — смачно заключил он.

Несколько мгновений Мари молчала. Родители жили не по средствам, тратили больше, чем имели дохода с имений. Потом, чтобы заткнуть дыры, продавали кусочки имений, тем самым уменьшали будущий доход, в результате новые дыры были шире прежних, чтобы заткнуть их, продавали ещё больше, тем самым ещё урезая будущие доходы… Она подозревала, что дела родителей не блестящи. Но что они плохи и расстроены настолько, не могла и предположить.

«Алёша… Долги… Оленька… А теперь ещё и это».

Хотелось провалиться, испариться, улетучиться. Уснуть прямо сейчас — и проснуться, когда всё как-то развяжется. Само. Она прикрыла глаза. Само ничего никогда не развязывается. Никогда.

— Ваше сиятельство. Какие будут распоряжения? — почтительно, но с мстительным удовольствием напомнил о себе староста Влас.

Только когда в дверях показалась её горничная, напомнила, что пора причёсываться и одеваться к вечеру, Мари протянула старосте руку и отдала последние распоряжения. На сегодня.

Но далеко не последние, это ей было ясно. Она медленно поднималась по лестнице, чувствуя бессмысленную усталость человека, который весь день вычерпывал болото чайной ложкой.

— Ваше сиятельство.

Мари посмотрела вниз. Красивый высокий лакей — давешний «персидский царь» — глядел на неё почтительно, но от взгляда его ей отчего-то стало не по себе.

— Чего тебе, Яков?

— Тут Василий-мужик нижайше просят вашу милость.

— Что ему надобно?

Горничная вышла ей навстречу:

— Всё готово, ваше сиятельство.

— Показать вам что-то. Дело обсудить, — ответил снизу лакей Яков.

Горничная при звуках его голоса вдруг покраснела.

Мари обернулась на лакея.

Гримаса выражала его большие сомнения в том, что у крепостного мужика есть что показать барыне.

— Что показать?

Яков презрительно заметил:

— Не имею чести быть осведомлённым, ваше сиятельство.

«Василий и его идея», — вспомнила Мари. Сил не было вникать. Она махнула рукой:

— Яков, передай ему: не сейчас, потом.

Лакей надменно поклонился ей.

Горничная старательно отводила глаза, чтобы ненароком не встретиться с его наглым, будоражащим взглядом.

— Всё готово, ваше сиятельство, — повторила глуховато. Щёки её розовели.

— Ты знакома с Яковом? — спросила Мари.

— Я? Нет. Кто это?

Мари прошла.

В гардеробной пахло раскалёнными щипцами для волос.

Горничная помогла снять платье.

У Мари был секрет. Немного постыдный, учитывая положение и доходы мужа.

Мари причёсывалась сама. Осторожно зажимала щипцами прядь, с приятным страхом чувствуя щекой близкий жар металла. Оттягивала к концу. Завёртывала. Вынимала. Горничная держала шпильки наготове.

— Анфиса, шпильки.

Привычные движения, привычный результат. Воткнув в узел волос последнюю шпильку, Мари почувствовала себя успокоившейся.

Горничная осторожно поднесла к её убранной голове голубую шёлковую трубу платья. Мари просунула, не касаясь, голову, с наслаждением, как в прохладную воду, нырнула руками, плечами. Горничная принялась прикалывать на платье цветы.

Несвицкие приехали на бал, как приезжали в Петербурге: чтобы не среди первых и не среди последних. Но это был не Петербург.

Несколько мгновений они недоумённо стояли в пустой передней зале перед большим зеркалом. Лакей убежал звать хозяйку. В пол отдавало дрожью — танцевали мазурку. Доносились отдалённые залпы, похожие на пушечные, когда все кавалеры разом припадали в прыжке. Бал был в разгаре.

— Однако, — иронически молвил за голыми плечами своих дам князь.

— Где все? — шепнул сестре Мишель.

— О, как я рада! — звонко расцеловалась запыхавшаяся губернаторша: сперва с княгиней, потом с… но Алина в последний момент надменно отшатнулась, и губернаторша чмокнула воздух в нескольких вершках от её напудренной щеки.

— Мы уже думали, вы не приедете! — простодушно призналась губернаторша. — А хозяин танцует, — объяснила отсутствие мужа.

— Завидно, — отозвался князь.

— Вы любите танцевать? — тут же подхватила губернаторша.

Князь Несвицкий ответил поднятой бровью: она что — всерьёз?

— Нас задержали горничные, так досадно. Чувствую, мы пропустили всё веселье, — тут же пропела княгиня.

Алина закатила глаза. Мишель усмехнулся.

— О, веселья ещё хватит. — И хозяйка повела припозднившихся гостей в пёстрый шум бальной залы.

Скоро князь присоединился к разговору по душе. В том смысле, что он мог слушать его вполуха. Княгиня уселась в креслах, откуда другие дамы наблюдали за своими дочерями-невестами. Первый танец Мишель танцевал с сестрой:

— Не допущу, чтобы моя сестра отиралась у стены с кислыми старыми девами.

— Ты очень мил. Но мне всё равно, где скучать — у стены или с каким-нибудь унылым кавалером.

— Может, не все унылые, — заметил Мишель, обводя её в танце.

— На тебя засматриваются, — сообщила сестра.

— Хорошенькие?

Алина улыбнулась:

— На твой вкус или на мой?

— Пусть на твой.

— Боже, посмотри. Что за перья у неё на голове, сорочьи?

— А как тебе граф Ивин?

— Который из двух?

— Алексей забавен.

— На твой вкус, — парировала сестра.

— Хорошо. А Шишкин?

— Кто это?

— Вон тот.

— С бараньей причёской?

— Тебе не угодить. Он сын миллионщика Шишкина.

— Почему они все такие пресные?

— Посоли — и не будут пресные.

Музыканты заиграли каденцию. Мишель подвёл сестру к креслу, где сидела мать. Иронически щёлкнул каблуками и уронил голову на грудь:

— Княжна Несвицкая.

— Шут гороховый.

— А где папа?

— Там, среди местных знаменитостей, — махнула веером княгиня. — Боже, как ужасно одеты дамы. Ты посмотри на эту, в таком возрасте розовое… Я маленькая миленькая сорокалетняя девочка… А у этой что за перо, сорочье?

— А я что говорила? — обернулась к брату Алина.

— Вот эта только ничего. Хотя бы не так провинциальна.

Мишель и Алина посмотрели, куда она показала: на даму в голубом с жемчугом в волосах и индийской шалью на плечах. Мать и дочь подумали об одном: сколько же за такую шаль плачено. Вслух, разумеется, не высказались. Мишель шаль и не заметил — для него не было разницы между той, за которую плачено три тысячи червонцев, и трёхрублевой:

— Она и не местная. Из Петербурга. Приехала вчера вместе со старухой Печерской, мне её зять сказал.

— Из Петербурга? — эхом переспросила внизу княгиня, оживлённую злобу её как рукой сняло. Лишний свидетель случившегося был ей здесь ни к чему.

Алина ответила поверх высокой причёски матери:

— А ты, гляжу, со многими уже перезнакомился.

— Мы, мужчины, быстрее находим общий язык, — ухмыльнулся Мишель. — Нас сплачивает много интересов: карты, вино, лошади.

— Эта в голубом — лошадь?

Княгиня их не слушала, сидела как на иголках. «Петербургских дам здесь сейчас только не хватало». А вторая мысль была: «Знает она — или нет?» Княгиня понадеялась, что нет. Но опасалась, что да. Судя по наряду и манерам, эта дама принадлежала тому же кругу, что сами Несвицкие.

Музыканты на хорах подняли смычки. Мишель двинулся с места:

— Пойду приглашу эту из Петербурга. Хотя бы ноги мне не оттопчет.

Княгиня нашла глазами мужа — спросила его глазами, тот ответил взглядом: а, не хочу ничего знать. Княгиня подняла лицо на дочь. Но Алина смотрела перед собой, поверх голов — прикрыла зевок веером.

— Здесь так вульгарно, так скучно. Я вас оставлю ненадолго, мама. — Алина придержала подол. Проскользнула мимо.

Княгиня проводила дочь злым взглядом. «Ненадолго. Как же. Натворила дел… Теперь нигде нет покоя».

Дамская уборная оказалась лучше, чем Алина ожидала. Это разочаровало: она предвкушала, как сатирически опишет её Мишелю. Но растения в кадках и вазах были свежие. Зеркало — большим и чистым. Пахло духами. Горничная девка, посаженная на случай, если у какой-то дамы развяжется лента, лопнет тесёмка, оторвётся оборка, была в опрятном сером фартуке. И при виде Алины тут же поднялась, поздоровалась — и оказалась не девкой, а француженкой.

Алина сделала знак: ничего не надо. Горничная села и снова превратилась в слепоглухонемого истукана. Алина подошла к зеркалу. Петербургская дама приехала так некстати. Именно сейчас. Как назло. Могла она знать про ту историю? А не знать? Петербург — город большой. Даже в узком светском кругу. Отсиживаться теперь в уборных всю жизнь? Что делать, она не знала.

Алина взяла пуховку. На коробке стояло тиснение по-французски: «Москва, Кузнецкий мост». Алина вздохнула и припудрила лицо.

Шум платьев и голоса заставили её удивлённо опустить пуховку. В зеркало Алина видела, как из-за ширмы бросились две девицы. Без перчаток и с босыми ногами.

— Моя очередь! — воскликнула одна.

Третья, слегка запыхавшись, вбежала из залы. Она на ходу стягивала перчатки.

Босая бросилась к её ступням, схватилась за туфельки.

— Да развяжи сперва, — притопнула вошедшая.

Одна тут же принялась натягивать перчатки. А вошедшая уже скатывала с ног чулки, подпрыгивая на одной ноге.

Сброшенные туфли валялись рядом.

Горничная и ухом не повела. Не вскочила, не присела, не бросилась помогать. Очевидно, и девицы, и всё их странное поведение были ей знакомы.

Не было сомнений, что все три — сёстры. И наконец они заметили Алину, застывшую у зеркала в таком глубоком изумлении, что её можно было принять за неодушевлённый предмет.

— Ой.

Все три начали медленно наливаться краской. В руках у одной висел чулок.

Алина всё сообразила мгновенно. Одна пара туфель на троих. Одна пара перчаток на троих. Танцуют по очереди. В надежде зацепить жениха. Они не были ей соперницами. Они могли стать её союзницами: сейчас не нужны, но никогда ведь не знаешь! Если только успеть приручить. Алина не выразила ни удивления, ни вопроса. Как будто босых девиц встречала на балах каждый день. Как будто быть босой и без чулок на бале — самое обычное дело. Дружелюбно улыбнулась, показала на мятую туфельку:

— Испачкалась.

— Ой. Где… Что ж делать… Моя очередь… А я пообещала танец господину Егошину, — заверещали все три.

Алина села с пуховкой в руке, платье облаком опало вокруг.

— А вот что.

Плюнула на пятно. Обсыпала пудрой. Стряхнула лишнее. Протянула с улыбкой:

— Вот и нет пятна. Перебирайте быстро своими ножками, милая. И никто ничего не заметит.

В конце концов, она тоже была воспитанной дамой.

Три сестры просияли благодарными взглядами. Младшая сунула ступню в большую, не по размеру, туфельку, быстро перехлестнула ленты вокруг щиколотки, затянула. Оправила платье, остановила на Алине робкий благодарный взгляд. Все три глядели на свою спасительницу настолько простодушно, были так жалки в своих дешёвых платьицах на розовом чехле, что на миг Алина подумала, не одолжить ли свои перчатки и туфли, — к танцующим ей всё равно не хотелось. Но только на миг, потом прошло.

— Алина, — представилась.

— Елена… Катя… Лиза…

— Лиза, бегите же, ну! — Алина хлопнула в ладоши.

И сестра, которой достались перчатки и туфли, унеслась.

Алина села на диван. Грациозно показала рядом. Сёстры уселись по обе стороны, болтая голыми ногами. Горничная бросила на эти босые ноги презрительный взгляд. Алина метнула в ответ такой, что пригвоздил француженку к стулу, как копьё.

— А вы? — осмелела первой Елена.

«Старшая», — догадалась Алина.

— Неужели вам не хочется туда? Танцевать?

«Вот она, провинциальная простота», — внутренне скривилась Алина. С простыми людьми, знала она по опыту, труднее всего: такое ляпнут, только успей увернуться. Вот что ответить на эдакое? Она очаровательно улыбнулась. И не сказала ничего.

— Есть интересные, — заметила на это Катя.

«Вам — может», — подумала Алина. Ответила с улыбкой:

— Кто же? Я почти ни с кем не знакома.

Обе сестры так и сорвались с дивана:

— Как? Вы не знаете? Все барышни в ажитации. Вы не слыхали? На бале — сегодня! — господин Бурмин.

Алина равнодушно пожала плечами. «Интересно», — подумала, фамилия была ей знакома, ибо род был известный и старинный.

— Вы не знаете, — отстранилась Елена.

— Что же я должна знать?

— Красавец.

— Вылитый Эдмунд.

— Манфред!

Алина не читала ни того ни другого, да и литературные аналогии её не влекли:

— И до сих пор не женат?

— Он не появлялся в обществе чуть не пять лет.

— Где же он был всё это время?

— У себя в имении.

«А вот это нехорошо, — задумалась Алина. — С чего честному человеку зарываться в деревне. Если только он не развратник с гаремом из крепостных девок». Но плюс был существеннее: если человек сторонится общества, до него вряд ли быстро дойдут слухи о… Ограничилась кратким:

— Красавец?

— Не верите, — разочарованно потянула Елена.

— Идёмте, — взяла её за руку Катя.

Алину мало что могло испугать. Алина не боялась страшного. Она боялась смешного. А показаться в обществе босоногих девиц с голыми руками — хоть и в Смоленске, но всё же на губернаторском бале, — было глупым и жалким. Женихи могут простить позор. Но не прощают смешного.

— Но вы же… А туфли? А перчатки? А чулки?

— Мы знаем место.

Они потащили её какой-то тёмной узкой лестницей. «Что я делаю», — ужасалась Алина, но от отступления её отвлекали заботы, как бы не наступить себе на подол и не окончить свои дни здесь, упав и сломав шею. Обе девицы прыскали и фыркали. Пропихнули Алину, протиснулись сами. Пахло пылью. Музыка слышалась отчётливее. Алина поняла, что они на галерее. Катерина и Елена притиснулись, сминая розы на её платье. Алина ощутила запах их пота. Блестели в темноте только глаза.

Съездив по носу, мимо протянулась рука. На что-то надавила. Что-то щёлкнуло. Отвела в сторону — и темноту прорезал клин света. Елена припала глазом к щели. Отпрянула, зашептала:

— Вон там. Глядите. У колонны, у третьей справа.

Алина приблизила к щели глаза. Сморгнула.

Слева. Справа. Колонна. Первая, вторая, третья.

Сперва она увидела даму в голубом. Ту, из Петербурга.

— Мы полагаем, — дунул в ухо голос Елены, — что господин Бурмин заскучал от холостой жизни и решил подыскать себе партию.

Дама стояла вполоборота, индийская шаль спустилась с плеча. «Шестнадцать тысяч», — уверенно определила её стоимость Алина. Пальцы дамы сжимали сложенный веер. Слишком нервно. А лицо спокойно, губы растянуты в улыбке. Светская дама, которая привыкла скрывать чувства. Которой есть что скрывать.

«Интересно, — задумалась Алина, — что на свете может обескуражить даму, когда на ней такая шаль?»

Шею и плечи Алины защекотали сзади локоны.

— Ну как он вам? Правда, душка? — тянулась на цыпочках, толкалась лбом Елена.

Алина нехотя отвела взгляд от занятной дамы.

— Он такой бледный. Интересный, — шептала в ухо Катя.

— Этот?

— Душка, — опять дунула ей в ухо Елена.

…Алина ненавидела слово «душка» — от него веяло институтом благородных девиц, бедных и восторженных. Она не была ни той ни другой. Но пришлось признать, что в сём случае глупая провинциальная цыпочка была отчасти права.

Господин Бурмин вдруг поднял голову. Поверх шума, поверх движущейся массы танцующих, поверх причёсок, поверх цветов, поверх смычков. Будто почуял взгляд. Будто знал, что смотрят. Кто смотрит. Посмотрел Алине прямо в глаза.

Он не мог видеть её отсюда. Даже знать, что она там. И всё-таки Алина отпрянула, закрыв щель ладонью.

— Что такое? Ты никак вернулась? Внезапно обнаружила, что не так уж всё вульгарно и скучно? — спросила мать, когда Алина снова подошла к диванам и креслам, в которых расположились матери взрослых дочерей и старухи, которые не танцевали.

Алина привычно пропустила её шипение мимо ушей. Разговор провинциальных сплетниц занял её.

— Что-то господин Бурмин не танцует. Зачем тогда было ехать на бал?

— Ему не надо танцевать. Господин Бурмин уже сделал сенсацию своим появлением, — ответила дама в палевом чепце.

Дама рядом с ней навела на танцующих лорнет — проверить, как там дела у её птенчика. А поскольку её птенчика господин Бурмин тоже не пригласил танцевать, сообщила:

— Решительно не вижу почему. Надутый, спесивый. Сам веселиться не умеет и другим мешает. Что за манеры у нынешней молодёжи! Это теперь модно? Так пыжиться?

— Как почему? Имения в Пензенской губернии. Тульское. Нижегородское.

— Уже нет. Говорят, с тех пор как он дал вольную своим крестьянам, его состояние сильно поубавилось.

— Всем?

— Мне муж сказывал. Делопроизводители мозоли себе натёрли. Отпускные письма выписывать.

— Он фармазон, — отрезала дама, дочь которой не танцевала с Бурминым, — и пьяница. Потому и отпустил мужиков. Вот помяните моё слово. Такие господа сперва книжки французские читают. Потом крестьян на волю отпускают. А потом и против правительства заговорят.

— Нищеброд.

— Говорят, ненадолго. Он единственный наследник старой Солоухиной.

Дамский кружок дружно призадумался.

— А что? Старая Солоухина плоха?

— Солоухины и нам родня. Дальняя.

Алина с сомнением посмотрела на говорившую это даму: швы на её платье потёрлись и были замазаны домашним способом. «Да уж. Старая ведьма, похоже, и не знает об эдакой родне», — подумала Алина.

— А толку такому с наследства? Так же и профукает, как своё.

— Если только этого Бурмина не приберёт себе мудрая жена. Которая не даст профукать солоухинские миллионы.

Над этим выводом дамский кружок крепко задумался.

Алина сложила веер, осветила лицо улыбкой — не слишком широкой, но и не натянутой, — и двинулась к танцующей толпе.

— Куда ты? — недовольно окликнула мать. — Опять в уборную?

— А, господин Бурмин!

Бурмин обернулся к молодому человеку с выражением, которое остудило бы и отбросило назад любого незнакомца.

Но только не Митю Шишкина. Он был так рад, что не мог и подумать, чтобы кто-то не отплатил ему тем же, а потому не заметил холодности.

— Я так мечтал с вами познакомиться лично!

Лицо Бурмина не выразило ответного желания знакомиться.

Но восторга Мити хватало на двоих.

— Вы тот самый Бурмин! Который дал волю всем своим крестьянам! Вы мой герой, вы знаете?

Восторга столь простодушного, что Бурмин невольно сменил холодное замкнутое выражение на приветливое.

— Дмитрий Шишкин, позвольте представить себя самого.

— Вы Петра Сергеевича сын, — с улыбкой поклонился Бурмин.

— Вы знакомы с моим отцом?

— К моему сожалению, только понаслышке. Наши имения по соседству.

Молодой человек казался Бурмину всё более забавным. Как молодой дог, который скачет, припадает, машет хвостом, норовит облобызать. А сам при этом — с телёнка. «Не поэтому», — поправил себя Бурмин, фамильярность он считал отвратительной. Лицо и взгляд Дмитрия Шишкина выдавали привычку думать и размышлять. Именно это придавало его неловкости обаяние, а простодушию — намёк на сложность.

— А я столько наслышан о вас! Крестьяне ваши… Меня это потрясло. Я столько читал… Права каждого человеческого существа… Идеи философов-просветителей… Свобода как непременное условие для гражданина… рабовладение… Американские штаты… — Слова его рвались и тонули в музыке, в шуме бала.

— Мне кажется, этот разговор не слишком подходит к балу, лимонаду и мороженому. — Бурмин улыбкой смягчил замечание, показав на столы позади них. Запотевшие вазочки. Запотевшие кувшины.

Шишкин осёкся, точно проснулся, точно впервые заметил и мороженое, и лимонад.

— …Но я был бы рад его возобновить при более удобном случае, — добавил Бурмин дружески. Тронул молодого человека за плечо. И осёкся. Поверх его плеча он увидел…

Но он ведь знал, что она непременно здесь будет. Знал и представлял, как это будет, как может быть — или не может.

И всё-таки перехватило дыхание. Как от встречи с призраком. Как от встречи с собственной фантазией. Может, именно потому, что воображал себе эту встречу слишком часто.

— Господин Бурмин? — Что-то постучало сзади по его плечу. Бурмин вздрогнул, обернулся всем телом.

Девушка отпрянула от него и засмеялась:

— Бог мой, вы чуть не оторвали мне подол. А здешние дамы только что хвалили мне вас как искусного кавалера.

— Простите, — смутился Бурмин. Была ли она молода или дурна? Дама или девица на выданье? Может, вовсе маменька? Он ничего перед собой не видел. Не соображал, что говорит. Он лишь хотел быстрее что-то сделать, прийти в движение.

— Не окажете ли мне честь? Буду счастлив, если позволите восстановить свою репутацию в ваших глазах.

И Алина позволила.

— Мазурка… мазурка… — понеслось по залу.

Распорядитель бала сновал между гостями, делал знаки музыкантам, снова покрикивал на гостей, бесцеремонно подталкивая и погоняя, как пастух стадо овец:

— Большой круг! Большой круг!

Жена не всегда знает, что именно в данный момент делает её муж. Ошиблась и губернаторша, когда думала, что супруг её выделывает коленца на зависть князю Несвицкому с его подагрическими суставами. Губернатор не танцевал. Он сидел. У себя в кабинете. А напротив него сидел генерал Облаков. Генерал приехал из Петербурга только что. Но с дороги выглядел не как все, то есть чуть помятым, чуть распаренным, слегка одуревшим от жары, тряски, пыли. А как все кавалеристы: молодцом. Лакей лишь прошёлся щёткой по его мундиру. Да сам генерал в уборной вымыл лицо и руки, пригладил волосы.

«Эх, молодость, — позавидовал губернатор. — Я б после такой скачки неделю пластом лежал с мозолью на заду и отбитыми внутренностями».

— Прошу, — подал гостю набитую трубку. Стал набивать себе.

Дело не терпело отлагательств.

— Эх-эх, — вздохнул губернатор. Но не как государственный человек, а как отец семейства, со многими — с Облаковым в том числе — связанный родством. — Скверно дело. Плохо.

Неприятно оказаться между двумя жерновами, что и говорить. Как ни поступи, всё ошибёшься. Потрафишь одному — обидишь другого.

— Нет-нет, — взял трубку Облаков.

— Как же нет, дорогой мой. Французская армия уже в Польше. Полячишки — дрянь, предали нас, рукоплещут Бонапарту. А численность их армии превышает численность…

— Вовсе нет, — опять не согласился Облаков, — о чём и речь. Дополнительный рекрутский набор позволит русской армии даже превзойти числом армию неприятеля.

— Хм.

«Хм» было глубоким и полным смысла, который не требовалось пояснять.

— Так ведь отечество в опасности! — с жаром воскликнул Облаков.

«Карьера твоя в опасности, — проницательно перевёл губернатор. — То-то ты, голубчик, из самого Питера прикатил». Подумал беззлобно. Даже сочувственно.

— Ну объявите дополнительный. Ну наберут вам, — объяснил губернатор, — старых, увечных, пьяниц, лентяев да балбесов. На бумаге у тебя цифры сойдутся. А от бумаги голову подними… Армия хоть куда!

— Я приехал затем, чтобы их убедить! Помещиков. Объяснить общее дело. Объяснить, что в эти дни важно и что нет. Если Бонапарт не будет отброшен от русских границ, уж не до урожая им всем здесь будет.

— Как это возможно, дружок? — Губернатор поднял на него своё доброе морщинистое лицо.

— Как — что?

Губернатор чуть не ляпнул: «Что Бонапарт будет здесь». Но вовремя спохватился:

— Урожай похерить.

Облаков с досадой откинулся на спинку кресла:

— Урожай! От всех только одно и слышу: урожай, хозяйство! Вижу, мне вас не понять. А вам — меня.

Старик тронул его за колено, обтянутое форменными рейтузами. Но Облаков сердито стукнул ногой — отодвинул. Сунул трубку в рот, трубка засипела, дым не пошёл. Погасла. Облаков схватил кремень.

— Да я понимаю, — всё же сказал губернатор.

— Когда судьба отечества решается, всякая беда — одна на всех: помещиков, крестьян, армии. Я первый себя не отделяю. С моим состоянием, — принялся часто щёлкать кремнём Облаков. — С моими имениями. Тоже, знаете… хозяйство, — с отвращением выговорил он. — Я мог бы хоть сегодня выйти в отставку. Зажить помещиком. Но когда отечество…

Губернатор глядел на его руки: сердитые, торопливые. «Эх, молодость, — с грустью подумал, — а и хорошо, что прошла». Облаков всё щёлкал вхолостую:

— Когда враг у границ. Помещики должны… Дворянство должно… Да, чёрт же подери… что ж это такое… Когда судьба отечества… крестьяне должны…

Щёлк, щёлк, щёлк.

— …взять вилы. Схватить топоры. Вместе навалиться.

Щёлк, щёлк, щёлк. Высек. Наклонил голову, трубку. Пыхнул.

— Да-да, — поспешно согласился губернатор, — мы все. Ради отечества. Всё правда, дружок. Если только крестьяне не повернутся на нас самих — с вилами.

— Что, простите? — удивлённо показал глаза Облаков.

Губернатор осёкся. Преувеличенно-оживлённо встрепенулся:

— Ох, мы с вами за разговорами всё веселье пропустим! Идёмте. Чуть ведь не забыл! Вы знаете, кто к нам сегодня танцевать пожаловал? Не поверите! Бурмин!

— Не поверю.

Но не успел рассказать об утреннем происшествии. Губернатор торопился удрать подальше от неприятной темы рекрутов и тарахтел, как кофейная мельница:

— Я сам бы не поверил. Но видел, как он прошёл в залу!

— Бурмин?

— Ваш давний приятель, я не ошибаюсь?

— Я думал, он…

— Я тоже думал! Лет пять носа нигде не казал. Нигде не появлялся.

— Шесть, — поправил Облаков. — Он был ранен. В прошлую кампанию.

— Но не убит же!.. Его уж и так зазывали, и эдак. Я уж и бросил бы приглашать, да супруга моя: что ты, что ты, неприлично. И вот он — господин Бурмин. Не успел супруге вашей сказать. Все наши дамы в большой ажитации.

— Да, — выпустил дым Облаков, откладывая трубку. И закашлялся.

Это была не радость. Кто ж радуется, встретив призрак. Столкнувшись во плоти с тем, кого привыкла воображать.

Мари было тошно и спокойно, как во сне. И как во сне — что угодно, но только не удивление.

Тошнотворная нормальность происходящего.

В щеках покалывало: отливала кровь. Зала плыла и кренилась, как падающий на последних оборотах волчок. Бал, плечи дам, причёски, бакенбарды, ордена, фраки, веера, клоки музыки, смешки, голоса — всё распалось в пёстрый подвижный сор, без смысла и порядка. Сор, который можно смахнуть одним ударом ресниц. Проснуться.

Он стоял у колонны. Он смотрел на неё.

Её толкнули. В ухо крикнули: «Мазурка!»

Она отшатнулась. Кому-то отдавила ноги. Бессмысленно посмотрела. Вцепилась в веер.

«Я делаю не то. Надо отойти. Сесть с дамами».

Где же он?

Его заслонил высокий генерал. На плечах жирные золотые щупальца. Височки — под императора. Ну иди же, проходи скорей, болван!

Но болван остановился. Что ж? Ну?

Болван наклонился к её руке. Распрямился. Показал в улыбке зубы. Челюсти его смыкались и размыкались — он что-то говорил. Взял её под руку.

Мари очнулась.

— …И вот он я. Примчался, как ветер. К твоим ногам, — закончил, ведя её, Облаков, — веришь или нет.

— Удивительно, — ответила Мари. Она понятия не имела, что он ей сказал.

— Знаешь, да и нет! — оживлённо возразил Облаков. — Я знал, что покупаю. В каком-то смысле. Ты же помнишь ту вороную пару, что мне Крутов продал?

Его слова барабанили по слуху, как дождь. В животе был тугой узел. Мари шла и боялась, что сейчас реальность опять треснет. Возможно, прямо у неё под ногами.

— Что, прости? Здесь так шумно, — выдавила улыбку.

Перед ними то смыкалась, то размыкалась толпа.

А он всё стоял там. Глядел. На неё.

Толпа то скрывала его. То показывала. «Мазурка! — орал распорядитель. — Большой круг!»

— Я говорю: орловского завода. Обе лошади.

— Да. — Мари проглотила ком в горле. — Хорошие. Но почему такая спешка? Ты же думал приехать сюда неделей позже.

— Соскучился по тебе. Шучу. — Облаков улыбнулся. — Нет-нет, конечно, не шучу: соскучился. Но ещё и срочное дело. Поручение самого государя. Так что сама видишь, не жалел и вороных. Но оказались — чудные! Ба! — крикнул вдруг он. — Гляди, кто там. Вот так-так. А говорил, что затворник.

— Он — тебе? Вы виделись? Когда?

Она слегка покраснела. Но Облаков, похоже, не заметил:

— Бурмин! Бурмин!!!

Весело пробормотал:

— Ах, досада. Я почти уверен, он смотрел сюда. Видно, нет. Пошёл танцевать с княжной Несвицкой.

Похлопал жену по оцепеневшей руке. С радостью вдохнул шум бала:

— Не желаешь ли тоже потанцевать, дорогая?

— Я вообще думала улизнуть.

— Ну! — удивился Облаков. — А мороженое?

— Давно не была на балах, — улыбнулась Мари. — Привыкла: уложу детей — и сама спать. Теперь вот так глупо: всем весело, а у меня голова болит.

— Глупо! Согласен! Всё мы с тобой maman да papa. Давай хоть один вечер не будем родителями.

— А кем? — Мари с улыбкой бросила на мужа кокетливый взгляд («Он славный, он славный, он славный», — повторяла себе, чтобы отбросить за этот частокол мысли, от которых только пустое смятение).

— Кем захочешь. Или ты полагаешь, что танцевать с собственным мужем — слишком вульгарно? Но, к счастью, мы не в Петербурге. А в провинции на это посмотрят сквозь пальцы.

Мари засмеялась:

— Для мазурки ты, по крайней мере, болтаешь просто блестяще.

И он весело обнял её за талию.

Алина решила, что просто подойдёт к этому господину Бурмину поближе. Незаметно. Попробует послушать, о чём он разговаривает с другими. Но главное — как. И потом уж решит, как и что скажет ему сама.

Большую рыбу вытаскивают медленно.

Алина чуть не отпрянула, когда господин Бурмин резко к ней обернулся. И была приятно поражена решительной лёгкостью, с которой он повёл её в мазурку.

— Не окажете ли мне честь? Буду счастлив, если позволите восстановить свою репутацию в ваших глазах.

От изумления она не смогла выдавить ни слова, только кивнула, кладя ему на плечо руку с болтавшимся на запястье веером.

Выделывая па, поднимая и опуская руки, скользя вокруг кавалера в обводках, улыбаясь, наклоняя голову, подпрыгивая в антраша, она соображала, что бы это значило. Как он резко повернулся. Каким пустым был его взгляд. Ищущим. Каким торопливым — приглашение. Уж не схватил ли он первую попавшуюся даму? Но считать себя первой попавшейся Алина просто не могла.

— А полагали, что вы не танцуете, — улыбнулась своему странному кавалеру.

— Кто же?

— О вас говорят.

— Но вот он я — танцую.

Фигура мазурки сменилась. Пары напротив друг друга менялись партнёрами. Алина торопливо сунула руку молодому Шишкину. Тот ответил восторженной улыбкой. «Болван», — подумала Алина, улыбаясь в ответ. Через пару от них она заметила петербургскую даму. Та старательно глядела перед собой — но так, чтобы ненароком не поглядеть ни на кого в особенности: в никуда.

Алина обратилась к Шишкину:

— Вы производите впечатление человека наблюдательного.

— И на вас?

— Вы всех здесь знаете, — бросила между прыжками. — Кто эта дама?

— Которая?

— Вон та.

Но он и не глянул:

— В девичестве — графиня Ивина.

— Она замужем? За кем?

Но фигура сменилась. Алина снова подала руку Бурмину. Она видела, что первое впечатление, произведённое ею, не было восторженным. Но это скорее хорошо: восторженность внушала ей омерзение, ибо соседствовала с глупостью.

И всё же первое впечатление было хорошим. Алина понимала это по всем тем мелким знакам, которые по отдельности не значат ничего, но все вместе — значат многое. Он с удовольствием держал её за руку. Он с удовольствием обхватывал её талию. Он смотрел на неё. Он… Но тут музыка закончилась.

— К кому вы хотите, чтобы я вас подвёл?

— Вон сидит моя maman.

Вдруг её пальцы больно стиснуло. Алина вскинула глаза. Бурмин разжал хватку, он был смущён:

— Бог мой, простите великодушно, княжна.

Алина наивно хлопнула ресницами:

— За что?

И ласково, глядя в глаза, пожала его руку в ответ.

Княгиня Несвицкая просияла им открытой улыбкой. «Какие maman вставили хорошие зубы», — удовлетворённо отметила Алина. Ей вдруг стало важно, какое впечатление производит мать.

— Господин Бурмин. — Княгиня протянула для поцелуя руку. Заговорила просто и весело: — А я много о вас знаю, хоть и не приложила к тому никаких усилий. Мы принимаем по понедельникам и четвергам. Будем рады. Ах, ну вот, столько о вас слышала, что и забыла, что не знакомы. А теперь уж неловко искать, кто бы нас представил.

«Стерва умеет, когда хочет», — с улыбкой глядела Алина на мать, на Бурмина. А княгиня продолжала распускать своё обаяние — и даже казалась простой:

— Придётся предстать невежей. Ведь вы простите мне? Княгиня Несвицкая. Моя дочь Алина. Что ж, много ли веселилась, милая? — нежно обернулась к ней.

— Боюсь, кавалер из меня не слишком занимательный, — улыбнулся и Бурмин.

«А посмотрел — на меня», — отметила Алина. Тоже верный знак. Но действовать всё ещё следовало осторожно. И в ответ улыбнулась матери:

— Было весело.

Княгиня взяла дочь под руку, спохватилась вполне натурально:

— Так господин Бурмин… Мы будем рады. Приходите.

«На старую дрянь в некоторых вещах всё же можно положиться», — одобрила Алина.

Попрощавшись с неинтересной ему княгиней Несвицкой и столь же неинтересной ему дочерью, имени которой он не запомнил, Бурмин тут же двинулся прочь.

Боль в суставах пригвоздила его на месте. Он переждал удар боли. Посмотрел вниз на свои руки. Растопырил пальцы. Глянул на люстры, с которых валил душный жар. На чернильные окна, в которых отражалась гремящая зала. Сжал кулаки. Время ещё было. Но не много. Он стал торопливо искать глазами выход. Блеснули ливреи лакеев у двери. Бурмин поспешил туда.

— Бурмин! — Облаков шагнул быстрее. И оказался ровно перед ним.

— Облаков. — Бурмин улыбнулся («Главное, не смотреть на… Она наверняка поблизости. Смотреть ему в глаза. Не смотреть…»). Попытался обойти.

Но Облаков уже обнял его, похлопал по спине. Пришлось сделать то же самое. Облаков не сводил с него ласкового взгляда.

— Мой милый друг. Вот так запросто столкнулись на бале. А кумушки здешние болтают, будто ты… — Но он опомнился, осёкся, перепрыгнул на другое: — Как славно. Утром встретились, вечером увиделись. Не могу желать лучше!

От его радости Бурмину некуда было спрятаться:

— Середину я бы предпочёл выкинуть.

Он чувствовал, что его ведёт. Что голоса как бы отстают от шевелящихся губ. Что запахи становятся отчётливее, подробнее, гуще. Уже мерцала под ногами пропасть. Но так же внезапно приступ прошёл. До следующего. Которого недолго было ждать.

— Да, ужасное происшествие. — По торопливому тону Облакова было видно, что середину дня он тоже вспоминать не хотел бы. — Да бог с ним. Я так рад. Ты здесь. Всё как раньше.

Оба знали — не всё. Поэтому Облаков говорил и краснел, в глазах его металось смущение. Оба знали почему. Бурмину стало жаль его: «В конце концов, он-то в чём виноват?» Ответил искренне:

— И я. Рад. Как глупо, что мы не виделись столько времени. Я очень-очень тебе рад. И вашей свадьбе. Искренне поздравляю. Хотя с опозданием. Ничего не желал и не желаю больше, чем видеть ваше счастье.

— Да? — Облаков растерялся, просиял — как человек, которому долго тянули и наконец вырвали больной зуб:

— Мари! Мари! — оглянулся. Схватил, притянул её за руку.

— Господин Бурмин, — улыбнулась, протянула руку она. В отличие от мужа — без какого-либо смущения, чувства неловкости, сомнений.

«Как будто ничего не было», — неприятно поразился Бурмин.

— Очень рада. А я вас видела.

— Вот как?

— В мазурке. У вас была прелестная дама.

— Княжна Несвицкая.

— Очень мила. Настоящая красавица.

Бурмин не ожидал, что её спокойствие так заденет его. Потому что не ожидал спокойствия. Всё что угодно — гнев, страх, стыд, досаду — только не спокойствие. «Значит, ничего и не было? Тогда».

Мари говорила с ним приветливо, но безразлично, как говорила бы с симпатичным старичком в орденах:

— Какой весёлый бал, — и не смотрела ему в лицо, оглядывала гостей вокруг. — В Петербурге мы все, должно быть, слишком озабочены приличиями и впечатлением, которое производим, так что забываем веселиться. Но вы смоленский житель, должно быть, так привыкли, что не цените?

Она говорила так спокойно, держалась так просто. «Неужели я сам себе всё это выдумал?» Милый и бессмысленный разговор между едва знакомыми людьми. «Выходит, не было. Выходит, выдумал».

— Отчего ж. Ценю.

«Ничего не было. Была лишь барышня, которая собиралась замуж, потому что все приличные барышни собираются. Не за одного, так за другого. Потому что маменька и папенька шепчут: примечай».

Пустота внутри ширилась, серая и холодная.

С галереи, где сидел оркестр, полились осторожно притоптывающие звуки.

«Ну и тем хуже для меня». Бурмин уже собрался откланяться.

— А, — обрадовался Облаков, — вальс. А я знаю одну даму, — он подмигнул жене, — которая любит танцевать больше, чем признаётся.

Теперь, когда донимавший зуб был вырван, Облакову хотелось всем это показать.

Она улыбнулась:

— Господин Бурмин меня не приглашал.

Сбежать не вышло, оставалось быть любезным:

— Только потому, что ваш муж меня опередил. Мы, провинциалы, немного неуклюжи.

— И в танцах? — безразлично-шутливо улыбнулась Мари. — Тогда, боюсь, я лучше пойду поем мороженого.

— Он врёт. Он всегда был прекрасным танцором. Ну же, ступайте, — засмеялся Облаков. — Что за церемонии между старыми знакомыми. Давай я подержу шаль. А какое мороженое, я тебе потом расскажу.

От шуток, которыми обменивались супруги, у Бурмина заныло сердце. Оттого, что они — обменивались шутками. Как полагается счастливо женатым. Супругам, у которых всё хорошо в постели.

Ревность ужалила его в горло, как кислая отрыжка.

Но Мари уже подала мужу шаль, Бурмину — руку. Он повёл её, злоба жгла его изнутри: на себя, на неё. На свои — пришлось признать — надежды: «Идиот».

Они вступили в круг — к другим парам. Бурмин положил ладонь ей на талию. Мари, повинуясь, заскользила. На повороте её подол раздулся. Схлопнулся, обвив его по ногам. Снова раздулся.

Бурмин невольно сжал её руку крепче — они столкнулись взглядами, Мари панически отвела свой, но понимание уже окатило его, как вспышка молнии: ошибка. Прийти сюда — ошибка. Не уйти — ошибка.

Он чувствовал под рукой жар её кожи. Её дыхание касалось его лица. Глаза были так близко, так старательно избегали нового столкновения. Казалось, он слышал шум её крови. Стук её сердца, его собственное билось тяжело.

Это было так ясно, так несомненно, что ему казалось, все вокруг них тоже заметили. Все теперь на них смотрят.

Хотелось кинуться вон.

А музыка всё гремела, загоняя в круг.

Теперь, когда она была женой другого — то есть совершенно недоступной, недоступной безнадёжно, он посмотрел ей в лицо и увидел, что всё тогда — было. Ничего он не придумал тогда, шесть лет назад.

Хуже: всё это — и сейчас есть. Но обдумать не успел. Мир утратил цвет. Зала, огни, голоса — всё поплыло перед Бурминым пятнистой серой кашей. Пальцы свела боль.

Мари почувствовала их движение у себя на талии. Посмотрела ему в глаза, неловко улыбнулась. Музыка валила на Бурмина, бурля и шипя, как ледяная вода.

— Вот перед тобой все наши самые богатые землевладельцы, — показывал в толпу губернатор. — Шишкины. Несвицкие. Измайловы. Фон Бокки. Печерские получили здесь наследство, так что и они тоже. Про Бурмина теперь сказать не могу. Впрочем, гляжу, он с твоей женой танцует. Сам у него про его дела спроси. Ещё есть старая Солоухина, Бурмину тётка, нет, вру, бабка. Но от неё если добьёшься толку, я очень удивлюсь.

— А Болконский? Он здесь?

— Болконский! — со странной гримасой воскликнул губернатор. — Болконский уж давно в свете не показывается: года, знаете ли…

Но Облаков не понял намёка:

— А дочь вывозить? Я думал, у него дочь на выданье.

Губернатор приподнял плечи:

— Если у вас дело до старика Болконского, сами езжайте к нему в Лысые Горы.

«И бог вам в помощь», — мысленно добавил.

Облаков беззаботно скрёб ложечкой по хрустальным стенкам, когда Бурмин подвёл к нему жену.

Губернатор показал ей свои фарфоровые зубы:

— Надеюсь, вы после Петербурга не презираете наше провинциальное веселье.

— Как можно! Когда веселье такое радушное.

— Вот и господин Бурмин сегодня с вами согласится.

— Чудесный бал, но, боюсь, мне пора. Был очень рад.

Бурмин чувствовал, что время вытекало, как кровь из раны. Запахи одуряли. Голоса визгливо взвивались, как ракеты фейерверка.

— Уже? — удивился губернатор. — Ну нет, голубчик. — Продел свою руку под его: — Не отпустим.

Подмигнул Мари:

— Наши дамы мне не простят.

Та поспешно отошла.

— Прошу прощения, — настойчиво повторил Бурмин, — мне пора.

— Нет-нет, голубчик! — ласково повис губернатор. — Танцуйте, пока молоды. А после ужина, может, отпустим.

— Мне очень жаль. — Бурмин высвободился из гостеприимной длани. По телу пробегал озноб. Тело стало будто не по мерке: жало в подмышках, давило в шее.

Губернатор с весёлой миной глянул на него — и посерьёзнел:

— Вам нездоровится?

Бурмин покачнулся. Пальцы вцепились в руку старика. Щуплую, птичью. Вероятно, сделал ему больно, оттолкнул:

— Прошу прощения, — и ринулся туда, где над головами танцующих покачивалась, как корабль в шторм, дверь.

«Накидался», — добродушно порадовался вслед его шаткому ходу губернатор. Бал явно удался.

Мари сняла с локтя мужа свою шаль:

— Как мороженое?

Облаков хотел ответить: «Земляничное». Но взгляд его приковал быстро скользивший между гостями господин. Курс он держал на губернатора:

— Ваше сиятельство! Ваше сиятельство!

Осадил на скаку:

— Беда, ваше сиятельство.

Облаков завис с ложечкой в воздухе. Одно пришло ему на ум: Бонапарт, война. Губернатор метнул на него взгляд, потом на господина. Тот залопотал:

— Молодые люди. Ваше сиятельство. Опять. Там… В бильярдной. Э-э-э-э… Шалят.

Лысина в седом венчике стала красной. У Облакова отлегло, он отставил холодную вазочку. Губернатор стал раскачиваться с пятки на носок. Из красного стал багровым. В его возрасте это было небезопасно. Засопел.

— Те же самые? — выпустил с трудом.

— Кто и всегда. В бильярдной. Ваше сиятельство. Шишкин, Савельев, Болотин, Ивин. Несвицкий коноводит.

— Ивин? — нервно переспросила Мари. — Мой Алёша?

Бурмин был на другом конце шумной, звенящей залы, но вздрогнул и обернулся, точно Мари сказала ему в самое ухо.

Нашёл её взглядом. Лицо Мари было невозмутимо и спокойно: лицо светской дамы, которую ничто не застанет врасплох. Но теперь, когда он снова обрёл способность на нем читать, он увидел, как оно помертвело. Он видел, что Облаков приподнял и опустил эполеты:

— Лоботрясы, — покачал головой и обратился к губернатору: — У вас замечательное мороженое. Земляника — собственных теплиц?

Бурмин нахмурился, толкнул дверь. Спросил бравого лакея:

— Где бильярдная?

Рука в белой перчатке указала.

Кии валялись на полу, на столах. Игра давно закончилась.

— Пей, Митька, пей! — Мишель шагнул к нему, задрал дно бутылки, вино полилось Шишкину по шее, по груди. Он закашлялся в кулак, согнулся пополам. Мишель весело отрезал:

— Слабак!

— Сейчас… я сейчас… — просипел Шишкин.

— Дайте я! — крикнул Алёша Ивин. Взобрался на бильярдный стол.

Мишель ухмыльнулся, сунул ему пузатую тяжёлую бутылку.

— Господа! — крикнул Алёша, глянув на этикетку. — Шампанское!

Стукнула пробка. Зашипела струя. Алёша хватал её ртом. Но только весь забрызгался.

Ротмистр Савельев заряжал пистолет, поглядывая то на одного, то на другого.

Пнув по пути бильярдный шар, Мишель подошёл к большой вазе. Все плоды губернаторских теплиц были представлены в ней, как в роге Флоры. Мишель выбрал и вытащил яблоко. Кинул Алёше. Тот неловко поймал.

— Готов? — подмигнул Мишель Шишкину.

Алёша встал на стол, хватаясь рукой за воздух. Приладил яблоко себе на темя. Он покачивался. Глаза были весёлые и мутные. На рдеющем лице плавала бессмысленная улыбка. Савельев подал Шишкину пистолет. Тот повис в его вялой руке. Шишкин опасливо и пьяно таращился, как будто не вполне соображая, что это такое он держит.

— Ну ты что? Слабак? — подзуживал Мишель. Выпил он не меньше остальных. Но держался прямо. Движения его были точными и быстрыми. А взгляд — ясным.

«Талант», — с уважением подумал ротмистр Савельев, для которого контуры мира уже начали смягчаться, плыть.

— Я… Н-н-не знаю… — Шишкин взвесил в руке пистолет. — Это… как-то… того.

— Ну? Слабак? — прицепился Мишель. — Отвечай! Тряпка? Баба?

— Решай. Пока он со стола не кувыркнулся. — Савельев добродушно-пьяно указал на шатавшегося Алёшу, который всё сжимал ладонями яблоко, а оно всё норовило скатиться с головы:

— Ну…

— Ну-у не зна-аю, — прогудел Шишкин, таращась на пистолет в своей руке. Точно не понимая, что это.

— А, да что с него взять! — Алёша Ивин спрыгнул со стола, чуть не приложившись лицом. — Книжный червяк.

Опрокинул в себя остаток вина. Отшвырнул бутыль в тропические губернаторские заросли — только листья с шорохом качнулись. Хапнул из вялых рук Шишкина пистолет:

— Митька, полезай.

— Я?

Но Мишель уже тащил его и подталкивал. Шишкина водрузили на стол.

— Савельев, держи его за ноги! — науськивал Мишель.

Митя на столе кренился и переступал, того и гляди свергнется. Савельев бросился к нему, схватил за голени.

Алёша поднял пистолет.

— Стой, чёрт!

Митя с помощью Савельева сумел принять более или менее прямую стойку.

Но теперь водило пистолет. Рука Алёши качалась. Сам же он был уверен, что всё прекрасно, рука тверда, а качается всё остальное: стены, жирная зелень в кадках, Мишель, бильярдный стол, Савельев, Митя.

— Стреляй уже! — надоело Мишелю. — Ну!

«А, — топтался Алёша, — теперь что там делать надо. Нажать?» Палец, как слепое самостоятельное существо, ощупал скобку, железный клычок. Согнулся. Крючок не поддался. Алёша не ожидал, что спуск такой тугой. Он держал пистолет впервые в жизни. Целиться он уж забыл. Соображал только: надо спешить. Надо успеть. Пока Мишель не заорёт своё: «Ты что — тряпка? Баба?» Жать. Сильнее. Ну же. На!

Выстрел бахнул, обдав пороховой гарью. С потолка на Мишеля посыпалась штукатурка. Митя стоял как стоял: с Савельевым, вцепившимся в его ноги.

Алёшу за запястье держал Бурмин. Лицо его подёргивалось. Пот катил по лбу градом. Тяжёлое дыхание заставило Алёшу задержать вдох, отпрянуть, поморщиться. Тянуло смрадом. Но сам Алёша был так пьян, что ни в чём не был уверен.

Бурмин разжал пальцы. Рука Алёши безвольно упала. Выронила пистолет.

— Идёмте, — потащил его за собой Бурмин. — Вам хватит.

Алёша испуганно потирал запястье.

Бурмин качнулся.

— А, да и вы недурно заложили, господин Бурмин, — усмехнулся Мишель.

Бурмин бросил Шишкину:

— Митя, и вы здесь. Зачем?

Но вынужден был схватиться за край бильярдного стола. Тяжёлый пустой взгляд смотрел в никуда.

— Во натрескался! — заорал Мишель, хлопнул себя по коленям. — Ай молодец!

— Господа, может, ему дурно?

— Ему? — в восторге схватил бутылку Мишель. — Кретин! Ему — преотлично!

Он стукнул бутыль на стол перед Бурминым. На лице его проступил злой восторг.

— У меня появилась идея, госпо…

Не успел он договорить, как Бурмин повалился, сбив бутылку. Она треснула об пол. Шампанское зашипело, растекаясь.

— Бля… — уронил кто-то.

Все умолкли, пьяно собирая глаза.

Бурмин лежал на боку.

— Господа… — негромко начал Митя.

Как вдруг Бурмин перевернулся, выпрямил руки.

Не понимая почему, все трое отпрянули, толкаясь.

Вдруг всё тело его распрямилось, как дуга щёлкнувшего капкана. Взвилось в сторону окна. Треснула рама. Зазвенели осколки. Стало тихо.

Савельев громко икнул, встряхнув плечами.

Двери растворились в обоих концах сразу: на шум выстрела бежали лакеи. В распахнутом проёме был виден губернатор — он шёл быстрыми широкими шагами. Лысина в седом венчике была багровой.

— Что за безобразие! — старческим высоким голосом крикнул он. — Что за безобразие вы устроили в моём доме?!

…Потом они, конечно, протрезвели, но и тогда ни один не рискнул, боясь получить в ответ пригоршни «баб», «слюнтяев» и «тряпок», спросить остальных: «Что это такое было?» В конце концов, все в тот вечер были очень пьяны. А пьяным, как известно, мерещится.

Маменька и сёстры ждали в карете. Лиза танцевала последней, туфли достались таким образом ей — а с ними и фейерверк: она вышла с толпой на террасу. После душной залы здесь было зябко.

Невидимые ракеты шипели, взвиваясь. Лопались. Поднятые лица окрашивало то зелёным, то красным, то мертвенно-белым. В небе сыпались красные, зелёные каскады. Медленно падали. Крутились, сыпля искрами, колёса. Все ахали. Господа обменивались оценивающими замечаниями. Лиза не смотрела на фейерверк. Она смотрела на хвостатую звезду поодаль. Единственную настоящую среди этих, за которые было китайцу в Москве плачено, говорят, несколько сотен рублей. Комета как бы поглядывала на чужаков в своём небе. Будто выжидала чего-то.

Будто что-то обещала.

И это смутное обещание волновало Лизу до глубины души.

Рука обвила сзади талию. Горячая ладонь чувствовалась сквозь платье. Шею обдало душным винным запахом, ухо защекотали усы:

— Лизавета Иванна, — а дальше шёпот слился в пьяное горячее «пых-пых-пых».

— Вам не стыдно, Савельев? — Лиза не повернулась.

— Не стыдно, — не обиделся офицер. — Я положительный.

Она повернулась, и губы её тут же впечатались в… — казалось, к ним присосался мокрый колючий моллюск, и он пах вином. Лиза опустила голову, чтобы он отклеился.

— Будьте моей женой, — в промежутке между залпами успел Савельев.

Бахнуло сверху, ахнуло снизу, посыпались зелёные искры.

— Ну и грохот, — зажала уши Лиза, — сама себя не слышу. Завтра скажете. Меня маменька ждёт. — И, извиваясь среди нарядных туалетов, отдавливая носки господам, поспешила вон.

Вечер запнулся было о шалость, устроенную молодыми людьми. Но снова покатил своим чередом. После танцев гостям подали ужин. Потом все смотрели фейерверк. Потом наступил разъезд. На крыльце потрескивали огни.

— Ваш хвалёный Бурмин не остался даже ужинать.

— Зачем приезжать, лишь бы покичиться?

Образовалась обычная усталая теснота, пахнущая вином, табаком, духами. Туалеты дам смялись, а локоны обвисли. В плошках догорали и гасли фитили. Кареты с треском подъезжали и отъезжали в темноту. Всех повеселил допотопный громоздкий шарабан, громко жаловавшийся — на смазку, на дорогу, на собственный возраст: «Вельде карета!» Юркнули три девицы в волочащихся плащах (никто и не заметил, как на подножку встала босая нога), пролезла следом мать. Колымага со скрипом отъехала.

Губернатор и губернаторша прощались лишь с самыми важными гостями.

— Благодарю вас, — протянула ей руку из-под палантина генеральша Облакова. — Я и в Петербурге так не веселилась.

— Что ж, голубчик, с рекрутским набором… — тряхнул руку генералу губернатор. — Если что ещё могу сделать, только скажите.

— Не могу желать большего. Приношу ещё раз извинения за своих шурьев.

Губернатор вздохнул. Похлопал руку Облакова сверху своей, понизил голос:

— Ох, голубчик. Тут невольно в грех войдёшь — подумаешь: дай бог и правда война. Хоть делом займутся. Когда в городе столько молодых бездельников-офицеров, новый скандал уж не за горами. Помяните моё слово.

«Облакова генерала карета!» — гаркнуло в ночном воздухе. Фыркнули статные рысаки, подобранные в масть.

— Будем надеяться, что вы ошибаетесь, — улыбнулся Облаков, в свою очередь похлопал старика по руке.

Мари с шорохом втащила подол платья в экипаж.

В темноте кареты, среди знакомых запахов, весь вечер тут же показался ей далёким, не настоящим, приснившимся.

Рядом плюхнулся, скрипнул сиденьем муж.

— Было мило повидать Бурмина, правда, дорогая?

Он не видел лица жены. Покачал в темноте головой:

— Шесть лет. Что только с нами делает жизнь.

Карета дёрнулась и покатила.

Несвицкие дождались своей кареты. Мать и дочь сели по одну сторону. Отец — напротив.

На лице матери была озабоченность:

— Невозможный выбор. Эти Шишкины страшно богаты, все признают. Но боже мой, дед сам выкупил себя из крепостных!

— Мать зато хорошей московской фамилии, — вставил отец. — Я знал её отца, он был главой тамошних масонов. Очень учёный. Разорился вконец, правда.

Княгиня перебила — занятая своими соображениями:

— …С другой стороны, этот господин Бурмин. Род старинный, связи прекрасные, в родстве с половиной лучших фамилий. Никто толком, правда, не знает, что он делал последние лет пять. Жил бобылём. Ха! Так я и поверила. Не люблю людей, про которых что-то не знают. Но есть ещё старуха Солоухина.

— Вы хотите, чтобы она меня удочерила? — съязвила Алина.

Мать пропустила мимо ушей:

— Если только она сделала Бурмина своим наследником, это может быть очень недурно.

Мать умолкла и выжидающе посмотрела на дочь. Алина знала, чего она ждёт, но решила побесить:

— Было весело, — заметила. К своему удивлению, она и правда не скучала. — Вообразите, с какими забавными девицами я нынче познакомилась. Эти сёстры Вельде…

Мать рывком опустила штору, зашипела дочери:

— Не вижу, чтобы у тебя было время водить знакомства с девицами.

Отец закатил глаза и шумно, напоказ, вздохнул. Супруга метнула в него негодующий взор:

— Я в кои-то веки жду от вас поддержки!

Тот сделал кислую мину, безразлично пробормотал:

— Да, Алина, maman, как всегда, права, — и закрыл глаза.

Алина презрительно хмыкнула. Мать завелась:

— Ужасная твоя история пока не дошла сюда из Петербурга. Но дойдёт! Рано или поздно. Стоит только какой-нибудь тётушке или кумушке настрочить письмо какой-нибудь здешней даме — и всё пропало. Понимаешь ты это сама ли, нет? Сплетни разнесутся мгновенно! Тогда не то что о подходящем браке можешь забыть. Перед тобой закроются дома и здесь!

Она упала на спинку сиденья:

— Ещё эта стерва Облакова прикатила. Как назло. Эта точно разнесёт всем.

— Если только она знает, — буркнула Алина.

— Ты не пререкайся! А торопись! В твоих обстоятельствах…

— Мне не нужно напоминать! — огрызнулась дочь.

Остаток пути ехали в молчании.

— …И у него сотня с лишком душ, — подсчитывала вслух мать. — Хотя с расходами на обмундирование, на лошадей… И ещё жалованье. Оно ведь будет расти. Ведь он ещё только ротмистр. Лоботряс, конечно. Ну да если серьёзная жена его крепко в свои руки заберёт…

Рыдван их крякнул на выбоине, остановился. Все три девицы Вельде покачнулись, как китайские игрушки.

Мать раскрыла и поднесла свою записную книжечку к глазам:

— Ах, нет, слишком темно. Ну да завтрак я и так помню. Пора навестить мадам Печерскую.

Сунула книжечку между подушками сиденья. Деловито распахнула дверцу. Остановилась на подножке, вдохнула преувеличенно бодро:

— Какой чудесный воздух.

Сёстры поёжились от ночной сырости, которая ворвалась в карету, сунулась под их плащи, бальные платья. Выходить не хотелось, хотелось спать.

Но платья! Платья надо было беречь. Других не было и не предвиделось.

Поёживаясь, вздрагивая от холода, стукаясь то локтями, то плечами, сёстры Вельде принялись высвобождаться из своих бальных туалетов. Переодеваться в ночные сорочки, заплатанные-перезаплатанные.

Мать посмотрела на чёрную чащу леса. Послушала привычные ночные звуки: шорохи, щёлканье, уханье. Волков, говорят, развелось — страсть. Ну да говорят также: волков бояться — в лес не ходить. А куда ж тогда прикажете податься бедной вдове да с тремя дочерьми на выданье?

В темноте тихонько воркотал ручеёк.

— Ну что сидите? — поторопила мать. — Михайла, мне всё нравится. Распрягай!

Старый кучер Михайла, их единственный крепостной, и так уж выпрягал крепенького мохнатого конька, их единственную живность. Без распоряжений отвёл конька по другую сторону, спутал ему на ночь ноги. Сам бросил тулуп под дубом, чтобы своим присутствием не смущать барыню и барышень. Стал раскладывать себе костерок. Вечерняя процедура была давно привычна им всем.

Сёстры по очереди спрыгнули с подножки, поднимая подолы: Катя, Елена, Лиза. Ноги сразу намокли от росы.

— А волки? — спросила Катя.

Елена вместо ответа, высоко поднимая над травой босые мокрые ноги, пошла к ручью.

За ней — Лиза со старинным сафьяновым несессером в руках.

Кате не оставалось ничего, как вздохнуть и пойти следом.

— Унизительно, — согласилась Елена, поболтала зубной щёткой в ручье, передала Кате, которая, ёжась, плескала в лицо холодную воду:

— А что делать? Замужество — единственный путь из… всего этого.

— Нищеты, назови как есть. — Катя окунула щётку в зубной порошок, принялась водить по зубам.

— Не только. А вообще, — поправила её Елена.

— Но ведь ты сама сказала: господин Егошин — противный, — возразила Лиза, остановив щётку в волосах.

— Ты чесаться закончила? — протянула руку Елена.

Лиза вынула щётку — подала сестре. Разобрала волосы на три пряди, стала закидывать их, плести косу.

— Противный. Но он хорошая партия, — расчёсываясь, пояснила Елена. — Что ж делать? Остальные выборы хуже.

— Какие остальные?

— Будто у незамужних их много. Монастырь. Или в гувернантки идти. Или приживалкой.

— Да, ужасно. — Катя сполоснула зубную щётку — протянула Лизе. — Тут и за козла пойдёшь.

— Я целовалась с ротмистром Савельевым, — сообщила та.

Сёстры разом обернулись:

— И как?

Вместо ответа Лиза принялась остервенело возить по зубам щёткой.

— Ротмистр Савельев тоже противный? — спросила Елена.

Катя закатила глаза:

— Мама говорит, у него сто душ крестьян. И жалованье. И он лоботряс.

— Так противный или нет?

— Твоя очередь.

Та не спешила взять.

— Лиза!

— А?

— Что ты почувствовала, когда с ним целовалась?

Лиза задумалась. Подняла глаза вверх. На хвостатую звезду. Потом на сестёр. И честно ответила:

— Ничего. Абсолютно ни-че-го.

— Врёшь ведь.

Старшие сёстры обвёртывали косы вокруг головы, убирая на ночь. Лиза задумчиво возила щёткой по зубам. Пока Катя не отняла её. Быстро поболтала в ручье, стряхнула. Сунула в несессер. Застегнула.

Сёстры полезли обратно в карету.

Мать уже разложила там постель.

— Ноги какие холодные… Да не брыкайся, смирно лежи, — ласково ворчала. — Ну скорей же, скорей.

Карета была, верно, старая и громоздкая. Но, как в старину любили, просторная. У всех недостатков есть обратная сторона. Все четверо легли рядком. Натянули одеяло.

Некоторое время все четверо лежали в темноте с открытыми глазами. Дышали, притворяясь, что спят. Каждая думала о своём. Каждой было о чём.

Папенька помер зимой. С квартиры согнали весной. Сейчас было лето. Потом настанет осень. За ней — зима.

Но вскоре дыхание из притворно сонного стало сонным по-настоящему.

Лиза села.

Она услышала, как за окном переругиваются. Ругались шёпотом. Ругался Михайла. С бабой. Голос незнакомый. Лиза разобрала своё имя: «Лизавет Ванну будить не стану! Нет! Сгинь, сказал! Ещё на нас беду притянешь. Пошла отседа на хер!»

Бесшумно, никого не толкнув, Лиза выползла из-под одеяла. Она уже знала, как надо открывать дверь, чтоб не скрипнуть. Та и не скрипнула. На подножку не встала — та заскрипела бы, как ни вставай. Спрыгнула сразу в траву.

— Что такое, Михайла? — шепнула.

Тот обернулся:

— Барышня! Ну вот. — Разозлился на бабу, ещё тише ей шепнул: — Разбудила, стерва окаянная. Сказал же те по-хорошему: на хер пошла.

Лиза во все глаза глядела: баба была незнакомая. А впрочем, в темноте да в платке на волосах поди разбери.

— Как вас зовут?

— Агриппиною… Грушей то есть, барышня.

Кучер ворчал:

— Вот, Лизавета Иванна, народ какой. Наглый. Одному помогли, другого пожалели. Так уже молва пошла. Набежали, как тараканы.

— Если Груше нужна помощь, то надо постараться ей помочь, Михайла. Что такое? — повторила Лиза.

Михайла только рукой махнул. Отвернулся. Но не ушёл.

— Вы больны, Груша?

Та испуганно глянула на Михайлу.

— Михайла, не мог бы ты отойти, — терпеливо напомнила Лиза, — надо уважать чужую стыдливость.

— Не могу, барышня.

Она удивилась.

— Не просите, барышня. Не отойду. Нет и нет.

Лиза возмутилась. Обычно Михайла сам понимал и проявлял деликатность, особенно когда дело шло о… Вдруг Груша сказала:

— Не надо, барышня. Пусть. Мне стыда давно нет.

И задрала рубашку.

Вонь была омерзительная. Гной сочился сквозь повязку. Лиза совладала с собой — не попятилась, не зажмурилась. Села на корточки. Света от луны было мало. Повязку пришлось оторвать — присохла к ране. Баба вздрогнула от боли. Но не издала ни звука. Лиза приблизила лицо. Протянула руку. Пощупала. Кожа вокруг была горячей. Воспалённой. Сам нарыв — твёрдым.

— Что ж. Можно вылечить? — спросила из-за задранного подола.

— Ты где живёшь? — спросила Лиза. — Далеко отсюда?

— Из Мочаловки она, — встрял Михайла.

— Зачем это? — Баба опустила подол. Перепугалась.

— От людей не скроешь, — встрял зло кучер.

— Погоди, Михайла. Груша, вылечить можно. Можно попробовать, по крайней мере. Если недалеко живёшь, то пойдём к тебе. Нужна горячая вода. Нужна лавка или стол. Нужен свет. Нужно…

— Нельзя ко мне. — Глаза бабы метались: с Лизы — на Михайлу, с Михайлы — на Лизу. — Дети там. Детей только пужать.

— Ладно. — Лиза выпрямилась. — Попробуем здесь.

— Барышня! — взмолился Михайла.

— Зажги фонарь, Михайла. А воду на костре нагреем.

Во всё время экзекуции Груша не издала ни звука. Только крепче сжимала губы. Что ей больно, Лиза понимала. Но жалости не чувствовала. И не боялась этого. Первый раз только (первым был деревенский мальчик с раздувшейся рукой) — испугалась: «Что со мной? Почему я не чувствую ни-че-го? Только ровное сосредоточенное внимание. Передо мной же человек. Людей ведь полагается жалеть. Нет?» Потом перестала про это думать.

Наклонилась к зашитой ране. Перекусила нитку:

— Ну вот. Груша.

Вытянула из ушка и выбросила остаток нитки. Она, которую приучили ничего не выбрасывать, ни клочка, ни огрызка. Но почему-то знала: надо выбросить.

А иголку прокалить на огне. И до, и после.

Баба моргала, скашивала глаза на свой живот.

— Теперь отдыхай. Пока не заживёт.

— Отдохнёшь тут. Как же. С хозяйством.

— Пусть муж поможет.

Глаза бабы заметались.

— Нету у ней мужа, — вперил в Грушу злой взгляд Михайла.

— Одна я. С тремя дитями.

— Ну, соседей попроси по хозяйству помочь.

Баба странно глянула на неё. На Михайлу.

Михайла покачал головой. Сплюнул в траву.

Баба ушла, как пришла: в чащу. Из чёрного лес уже становился синим. Воздух серел. Пели первые птицы. На траве высыпала роса. Лиза проглотила зевок. Ощутила, как замёрзла.

— Мамаше не говори уж, Михайла, — привычно напомнила, взявшись за дверцу.

Послушала: спят.

— Когда я говорил? — привычно обиделся тот. — Я ж не со зла, барышня. Вы вот по доброте сердечной. А как бы Грушка эта… Как бы она на вас беду не притянула, барышня. Вот что.

— Что ты ерунду говоришь. — Лиза опять проглотила зевок. Аж слёзы выступили. Тихо, чтобы не качнуть экипаж, проскользнула внутрь. Чтобы не толкнуть никого, вытянулась.

Сон её был безмятежным.

Прислуга, которой велено было дождаться их сиятельств, тайком — от их сиятельств — позёвывала. Дом был тёмен и тих. Все уже легли: и господа, и дворовые.

— Ужас как устала, — торопливо вставила Мари.

Она поднималась по лестнице. От свечи, что несла горничная, на стене колыхались в такт шагам длинные страшноватые тени. Ступни в бальных туфлях казались разбухшими. Сон смыкал глаза.

А муж, как нарочно, всё не унимался. Всё говорил ей в спину — по-французски, чтобы не понимала горничная:

— Подумать только, Мари… Шесть лет… Шесть лет выброшены. На что? А эта странная выходка? Дать вольную своим крепостным? Зачем? Что он кому этим доказал?

— Я не знаю.

— Какая карьера была, какие надежды. И кто он сейчас? Провинциальный дворянин.

Она показала, что глотает зевок:

— Не всё бывает в нашей воле.

Муж понял намёк:

— Да, ты права. Его болезнь. Ах, знаешь. Я рад был найти Бурмина в добром здравии. Я ещё шесть лет назад ему говорил: его болезнь ерунда, временное…

Мари остановилась у двери, что вела в её будуар и спальню:

— Я ужасно устала, милый.

Облаков спохватился, поцеловал жену:

— Отдыхай и набирайся сил. Доброй ночи.

Она вошла. В будуаре было тепло — от летнего вечера за окном, от множества свечей. Горничная, дожидавшаяся её, тут же подскочила. Приняла и стала сворачивать, бережно встряхивая за концы, дорогую шаль.

Мари трижды отразилась в зеркале. Профиль, профиль, анфас.

Сердце заколотилось.

— Что это, Анфиса?

Показала на небольшой ящик.

— Мужик принёс. Василий. Сказал, вы изволили позже посмотреть.

Остановилась вопросительно с шалью в руках.

— Да, верно. — Мари вспомнила: Василий с какой-то идеей. Нахмурилась, сняла крышку. Подняла над ней свечу.

Купол, нет. Шершавый серый шар был осиным гнездом. Отверстие наверху — как удивлённо открытый ротик: о! Мари ощутила странную тоску. Вдруг выбралась, побежала по склону, быстро шевеля усиками и лапками, оса. Она потерянно тыкалась, меняла направление. С шорохом распустила крылья. Её дом был сорван. Снесён с места.

Мари отпрянула с ужасом, который был несоразмерен насекомому. Со свечи пролился на руку воск, обжёг её.

— Что такое? — встрепенулась из глубины комнаты горничная.

— Всё хорошо, Анфиса. Всё хорошо. — Мари сжимала обожжённые пальцы. Но эта — понятная — боль вытеснила непонятную, стало легче.

В девичьей все давно спали, когда за окнами внизу стукнули дверцы кареты. Не все. Некоторое время они обе смотрели на окно, за которым луна серебрила листья.

— Нянечка, — просвистел шепоток в сизой, полной дыханий и похрапываний темноте. — Ты тоже проснулась?

Пришлось отозваться:

— Я не спала.

— Что так?

— Старая уже, деточка. А ты спи давай. У тебя ж стирка спозаранку.

— Нянечка, а правду болтают, будто старые барин с барыней того…

— Они болтают, а ты, дура, уши развесила.

— Разорились.

Старуха не ответила. Значит, правда.

— Боязно, — наконец выговорил девичий голос.

— Тебе-то что с того?

— А то, что сами по миру пойдут — и нас распродадут поодиночке.

Старуха вздохнула. Она тоже боялась. Боялась очутиться в новом доме, при новых господах. Боялась — и это вероятнее всего, — что никто её, старую клячу, не купит. Пинка вставят — и пшла отсюда: подайте, добрые люди. Вздохнула. Но голосом себя не выдала:

— Тебе-то что с того? Ты ж всё равно сирота. А может, у новых бар будет получше.

Девка радоваться не торопилась.

— А ну-ка? — Старуха поднялась на локте, тонкая седая косица упала на грудь. — Выкладывай. Загуляла с кем?

— Ни с кем я не загуляла!

— Брешешь же, макитра!

— Не загуляла!

И замолчала проклятая девка.

Старуха устала держать вес тела на локте. Повалилась опять на спину. Может, и не брешет, подумала, как макитра ответила:

— Так, гляделки одни. Люб он мне. Семёна-то на фабрику точно купят. Он станок аглицкий там знаешь как починил.

Старуха испустила долгий вздох.

— Может, и тебя на фабрику купят. Прачки тоже везде нужны.

Но обе знали: неправда. Прачек — много. Ловких мужиков — мало.

Старуха глядела на тёмные доски потолка. Слушала, как комната медленно наполняется чужим сердечным отчаянием. А чем помочь? Нечем. Но девка была молодая ещё, горячая, не сдавалась — зашептала:

— Может, заклясть её? Приживалку эту. Ольку. Которая молодому барину глаза застит. Я сама слышала. Барыня с её сиятельством собачилась. Молодому барину невеста нужна богатая. Она всё поправит. Только Олька эта в него вцепилась и мешает.

— Чего ты мелешь там? — всполошилась старуха.

— Оборотить её — и всем хорошо будет.

— Сдурела?

— Мочалинские говорят…

— Мочалинские чушь несут. А ты, дура, повторяешь.

— Не чушь, а у них одного закляли. Точно-точно. Погоди меня дурой опять обзывать. Ваньку-то с мельницы знаешь?

— Не знаю!

— Вот перешёл он кому-то дорогу. Уж не знаю кому. Тот его и заклял. Оборотил. Так где тот Ванька теперь?

— Ничего не знаю!

— Нянь… Мочалинские знают… — голос её почтительно дрогнул, — нужного человечка. Укажут. Денег насобираем. Заплотим. Пусть Ольку оборотит.

— Я сплю.

Молчание было требовательным. Девка ждала ответ.

Старуха напоказ изобразила храп.

Девка рассердилась:

— Ну и спи! Разорятся и продадут нас всех. А тебя, клячу старую, за ноги и в яму.

Это была чистая правда. Старухе стало страшно.

— Отвянь! Дура стоеросовая! Заклясть она собралась. Да ты хоть…

Зашуршало. Зашевелилось в темноте. Сонный голос забухтел:

— Чё орёте? Ночь-полночь…

Обе как язык проглотили. Старуха испуганно таращилась на огонёк лампады: Господи, помилуй, пронеси. Девка лежала и глядела в потолок. Глаза её были ясными, твёрдыми, они видели любезного сердцу Семёна — точно наяву.

Бурмин уже не бежал, а шёл. Точнее, брёл, хватаясь за один ствол, припадая к другому. Задерживаясь всё дольше и дольше, пока не остановился совсем, припав щекой к шершавой коре. Закрыл глаза. Послушал звуки и запахи. Он уже не чувствовал смрад своего дыхания. Лес был полон той сложной бурной жизни, какая бывает только по ночам. Только для горожан ночь — тиха. Ночь щёлкала, ухала, потрескивала, шуршала, попискивала, вскрикивала. Серебрились под луной листья на опушке.

Глаза не желали открываться. Точно всего его засасывала тёмная воронка, она была похожа на сон, но только отчасти.

Он двигался, он видел. Он осязал.

Неужели вот так было и в тот раз? Он просто прислонился к дереву. Закрыл глаза. Дольше обычного. А потом очнулся — но уже на другом берегу.

Не имея ни малейшего представления, что делало его тело между «до» и «после».

Не его.

Разве это сделал он?

Нет.

В этот раз он справится. Успеет.

Поздно.

Не поздно! Ничего не поздно! «Домой, — приказал телу Бурмин. — Вставай! Вперёд! Ну!» И в следующий миг руки выпустили ствол, колени мягко подогнулись, тело завалилось на бок.

Груша шла по тёмному лесу. Она чуяла скорый рассвет — воздух стал влажным и холодным. Она озябла. Старалась идти осторожно, хваталась за стволы, за ветки. Охала, оступаясь, — в зашитом животе стреляла боль.

Остановилась. Послушала синюю тишину, уже пускали первые, пробные трели птицы.

— Ванька? — спросила лес Груша.

Подождала.

— Ванюша, — позвала ласково.

Как всем телом чувствуешь голод, так ей захотелось прильнуть к мужу, обхватить руками покрепче. Вдохнуть запах. Лечь. Потянуть за собой, на себя. Хоть боль, хоть не боль, а между ног загорелось, размякло, возьми, выпей всю.

— Ванюша, — глухо выдохнула. — Нельзя нам. Сам знаешь.

Прислонилась лбом к берёзе, голубоватой в темноте. Постояла, сказала в её чёрный глазок:

— Уйди, Ванюш. Ей-богу. Не глупи.

Помолчала. Отлепилась от дерева, обернулась к лесу:

— Стерпи. Куда нам деваться. Стерпи, милый. И я стерплю.

Постояла. Послушала шорохи и тени.

— Ну вот. И я успокоилась. Стерпим. У одних любовь такая, а у нас она теперь другая. Вот и весь сказ. Да?

По ветвям пробежал ветерок. Ветерок? Тихо.

Пошла осторожно. Пошли следом и шаги. Остановилась — и они тоже. Истому как рукой сняло. Груше стало страшно.

— Ванька, ты, что ль, там? — Голос задрожал.

Сглотнула. Если медведь или волк, главное, не бежать.

Упасть и притвориться дохлой.

Говорят, помогает.

Дыхание само рвалось.

— Ванька, выдь, покажись. Прекрати пужать.

Хотя уже поняла: Ванька, её Ванька, не стал бы так. Молчание в темноте было чужим. Шорох шагов — недобрым. Теперь лес казался ей чёрной пастью. А если есть пасть, есть и глаза.

Задрала рубаху, показала на все стороны — не зная кому, не задумываясь, понимает ли оно человечью речь:

— Глянь… глянь… Хворая. Сожрёшь — перекинется. Всего обнесёт. Подохнешь.

Темнота молчала. Шорох стал приближаться — равнодушно, деловито. Как подходишь к еде, уже выставленной на стол. Груша сделала шаг назад, запричитала:

— Я к детям иду своим… Трое у меня. Одна я у них.

Будто оно могло понять, а поняв — пожалеть.

Груша попятилась. От треска под ногой вздрогнула всем телом. Сердце резало в груди. Собственное дыхание оглушало. Звуки, тени, шорохи, лунные блики сливались в тошную подвижную массу. Голову вело. Вон там, в кустах, шебаршнуло? Или показалось? Ахнула, затрещала в ветвях какая-то птица. Чёрный ужас пронзил нутро. Груша ринулась прочь, отталкивая от лица ветки, вся одно колотящееся сердце.

Глава 2

Утро обещало жаркий день. Уже сейчас крыльцо нагрелось солнцем, а пыль на заднем дворе стала сухой: куры барахтались в ней, топорщили перья. Василий с наслаждением чувствовал, как солнце греет его спину.

Ждать было приятно.

Дверь позади открылась. Василий посмотрел из-под руки козырьком.

— Здорово, Анфиса Пална.

Застучали деловитые шаги. В руках горничная держала ночной барынин горшок — следовало вынести в отхожее, выплеснуть. Она была недовольна, что мужик застал её, аристократию дворовых людей, за этим занятием.

— А я вот барыню дожидаюсь.

Горничная не ответила на приветствие. Заговорила сердито.

— Ну ты даёшь, Василий. Совсем из ума выжил? Ты что барыне вчера подсунул?

— Дак же… — поплёлся следом мужик. Горничная была городская, столичная, он робел перед ней. — Я ж…

— «Дак же»! А я, дура, тебе поверила — не проверила, что там в ящике. Вот спасибо — услужил ты мне за доверие. Её сиятельство чуть не искусали всю. Осы твои.

Василий сник, заморгал.

— Дык я ж всех обкурил…

— Обкурил он. Роем! Взвились!

Это была неправда. Но дело ведь не в правде.

Мужик был растерян.

«Пусть знает своё место», — удовлетворённо подумала горничная. Власть, пусть и маленькая, сиюминутная, приятно скрасила её смердящее занятие. Анфиса задержала дыхание. Сдвинула тяжёлую деревянную крышку отхожего места. Довершила моральный разгром:

— Очень барыня была сердита на твою шутку. Не вздумай опять подлезть.

И выплеснула из горшка содержимое. Немного попало на руки. Всё из-за проклятого мужика — вот пристал: гнездо да гнездо.

Разозлённая Анфиса вернулась в барынины комнаты. Задвинула горшок под кровать. На кресле лежала шаль генеральши. Анфиса подошла к ней, взяла за край с индийскими «огурцами». Шаль была тысячная. Представить себе такие деньги было трудно и сами по себе, а тем паче — плаченные за шаль. Полюбовалась материей. Пошевелила под ней пальцами, глядя, как ткань играет. А потом с наслаждением вытерла ею после отхожего места руки.

Сидели, развалясь, в креслах. В комнате у Савельева было накурено. На стене висели скрещённые сабли. Обсуждали планы.

— Медведя сперва купить надо. Медведь денег стоит. — Савельев пропустил дым сквозь усы.

— А Митька на что? — удивился Мишель с простодушием человека, который привык всё покупать в долг и долги никогда не платить (исключая, разумеется, долги чести: карточные). — У Митьки папаша богатенький.

— Ха, потому и богатенький. Денежки свои считать умеет.

— Жить он не умеет. Вот что.

— Не даст.

— А я говорю: даст. И ещё за нами бежать будет и умолять, чтобы взяли.

— Это почему это?

— Потому что. — Мишель постучал себя пальцем по лбу. — Рыло калашное. А сынка своего хочет пропихнуть повыше. Где повыше, там жить надо умеючи. Это, знаешь ли, совсем других денег стоит.

Савельев, которому мать в последний раз прислала деньги, твёрдо указав, что этот раз — последний, вздохнул.

— Вот увидишь, я прав, — усмехнулся Мишель.

— Да я не спорю… не спорю, — пробурчал Савельев.

Но Мишель ошибся.

— Не могу, господа, — замямлил Митя Шишкин. — Рад бы с вами. Ей-богу. Но не могу.

— Как это? — от удивления Мишель опешил. Заметил мелькнувшую под усами улыбку Савельева («а я что говорил?»), это разозлило его.

— С каких пор ты стал таким занудой?

— Обещался уже господину Бурмину.

В глазах Мишеля блеснуло веселье. Оно не обещало ничего хорошего.

— Господину Бурмину? — самым весёлым тоном уточнил он.

Но Шишкин не расслышал угрозы:

— Я предложил ему показать книги из дедовой библиотеки.

— Из дедовой? — повернулся Мишель к Савельеву. — Это какие же?

Что дед Мити Шишкина был крепостным, который сам себя выкупил, не было в смоленском обществе тайной. Но миллионное состояние Шишкиных сковывало молву. Савельев показал Мишелю глазами. Тот сделал вид, что не заметил.

— У вас и книжки есть? — не унимался Мишель. — Приходно-расходные, что ли?

— Ну хватит, — вдруг дёрнул его Савельев за локоть. — Не больно смешно.

В отличие от Мишеля, плевать на условности смоленского общества Савельев не мог: мать отказалась дать денег, но многочисленные тётушки и дядюшки, родные, двоюродные, троюродные, ещё нет. И потому их мнение было Савельеву не безразлично.

Глаза Мишеля посветлели от весёлой злобы. Пока очередная опасная колкость не сорвалась с его языка, Савельев поспешил дружелюбно:

— Ладно, Митька. Жаль, конечно, что с нами не поедешь. Кланяйся от нас господину Бурмину. А не то оба приходите.

— Эх ты, кислятина! — хлопнул Мишель Митю по плечу, тот пошатнулся, заморгал, вынужден был схватиться за спинку стула.

— Может, ты уже и жениться надумал?

— При чем здесь это? — оскорбился Митя.

Мишель скользнул мимо него взглядом:

— Идём, Савельев.

Развернулся на каблуках и вышел. Савельев торопливо отвесил поклон и выбежал за Мишелем.

В передней Шишкиных всё было новым и дорогим: мебель, светильники, панели. Из такого приятеля много можно было бы надоить денег. Противно было думать, что не вышло. Мишель принял от лакея фуражку, фыркнул Савельеву по-французски:

— Господин Бурмин опять всё веселье изгадил. Будем надеяться, хоть Ивин не подведёт.

Савельев что-то пробурчал по-русски. Скука, от которой сбежали из курительной, уже ползла за ними сюда — горьковатым табачным облаком, и оба поскорее затрещали сапогами с крыльца, где их ждали подведённые лошади.

Анна Шишкина смотрела сверху в окно, как молодые люди запрыгнули, тронули лошадей, ускакали. Её длинное бледное лицо разгладилось, посветлело: «И слава богу. Дурная компания».

Она услышала тяжёлые, неуклюжие шаги позади, быстро опустила край шторы.

— Что же гости твои, Митенька? — Запрятав облегчение, спросила: — Не остались?

— Нет, маменька.

— Вот как? А я думала, у тебя гости.

— Гость. И совсем другой гость. Я велел чай накрыть в библиотеке.

Мать улыбнулась:

— Знакомый, чтобы сидеть в библиотеке? Это кто ж?

— Бурмин.

— Вот как.

— Вы с ним знакомы, маменька?

— Лично нет. Он хорошей фамилии.

Ей не хотелось повторять сплетни смоленских дам о княгине Солоухиной и о том, что разорившийся Бурмин унаследует старухины миллионы.

Она могла себе это позволить. У неё не было дочери-невесты.

— Ему хотелось посмотреть кое-какие книги из дедова собрания.

— Он тоже о нём слыхал? — Но Анна спохватилась, не прозвучит ли это тщеславно, и поспешила уточнить: — Конечно же, от тебя.

— А вот и нет! Когда я представился, он почти сразу же спросил, не знаменитого ли масона Синицына я внук.

И добавил:

— Но только если вы, маменька, позволите. Может ли он одолжить кое-какие книги из дедовой библиотеки?

Мать расцвела. У сына появился приятель, которого интересовали книги! Не девки, не пьянки, не карты: книги! И который знал о её отце — покойном московском масоне.

— О мой друг, и не спрашивай! Твой дед и сам был бы рад — и такому гостю, и разговору. А что до книг, то он считал, что книги живут, только когда их читают. Какие же кни…

— Что это, Анна Васильевна? — пробасил позади сердитый голос. — Лакеи в библиотеке накрывают. Вы что? Гостей ждёте?

Мать и сын вздрогнули, умолкли, испуганно уставились друг на друга. Митя тихо отступил, мать выдавила:

— Ступай же, Митя.

Присутствие сына при ссорах делало их особенно унизительными. А после — мешало уснуть вечером. «Что видит мальчик? Какой урок семейной жизни вынесет из всего этого?» — ворочалась всякий раз Анна.

— Иди, милый.

Но Митя вдруг заартачился:

— Успеется, маменька.

Старший Шишкин даже не повернулся к нему, бесшумно прошёл в своих мягких сапогах. «Его ненавидят, с ним не желает быть в одной комнате собственный сын, а ему всё равно». Анна с отвращением следила за невозмутимой поступью мужа. В руках у него была газета. Сел. Диван под ним пискнул.

— Ну-с? Что за гости?

С шелестом развернул газетный лист.

Анна смотрела на паркет, на край ковра, на собственные ступни. Чувствовала, как сама собой немеет шея, поднимаются плечи, а лицо застывает.

— Господин Бурмин… — выдавила.

— Продаются за излишеством люди, — вслух прочёл Шишкин, точно не услышав. — Кузнец двадцати трёх лет, жена его прачка, также обучена шитью.

Анна ошалело глянула на него — но увидела только желтоватый газетный лист, которым отгородился муж.

— Цена оному пятьсот рублей, — читал он. — Не пишут, пьяница или нет. Буйный небось. Кто сейчас кузнеца продавать станет. Да ещё за пятьсот рублей.

Слова слипались сухим комком в горле. Анна кашлянула.

— Что-с? — процедил муж из-за газеты. — Что ещё за Бурмин?

И громко:

— Продаются две девки тринадцати и шестнадцати лет. Обученные грамоте. Одна играет на пианино. Узнать о цене можно… Вот-вот. О цене. Больно толку с них, с грамотных. На пианино. Вред один.

— Хорошей семьи. И человек достойный, — пробормотала Анна.

Муж опустил газету.

— Чего — достойный? — передразнил. — Чтобы спустить с лестницы? Вы хоть глядите, с кем ваш сын водится? Кто его приятели? Сброд!

— Бурмин — благородный человек! — зазвенел вдруг голос Мити.

«Сейчас начнётся». Анна почувствовала, как пошла горячими пятнами.

— Бурмин ваш крестьян своих на волю распустил. Ай, молодец! Ай, благородно! Да ежели б он, как я, хоть рубль сам заработал… Если б он хоть одного крестьянина сам купил!

Митя не сдержался:

— Покупать и продавать людей, как скот, — это варварство!

— Митюш, будет, — тронула его мать. Спор был бессмысленным.

— Варварство? — поднял брови отец. — А обедать — не варварство? А штаны носить — не варварство?

— Какая связь… — залепетала жена.

— А такая, что обед ваш тот же крепостной мужик стряпал, Анна Васильевна! И я за него не триста, не пятьсот — я за него графу Шереметеву три тысячи заплатил. Которые заработал — я! сам!

Добавил из-за газеты:

— А ваш господин Бурмин только профукивать умеет. К чёрту такого приятеля.

— Это я сам решу! — пригрозил Митя.

Отец показался из-за газеты:

— Дерзишь? Вот ваше влияние, Анна Васильевна.

Но взрыва, которого она боялась, не случилось. Шишкин степенно сообщил:

— Вот что, Митя. Помру я, делай как знаешь. Хоть по миру иди. Бог тебе судья будет. А пока я жив, с дрянными людьми водиться тебе не дам.

«Обошлось», — понадеялась Анна.

— Идём, Митя.

Но Митя пошёл пятнами — совсем как мать. Зашипел на отца:

— Бурмин вам дрянь. Князь Несвицкий тоже дрянь. Какие ж тогда хорошие?

Мать испугалась:

— Что же… — Залепетала: — Ведь господин Бурмин вот-вот прибудет… В библиотеке уж накрыли…

И к мужу:

— Вы велите… велеть не принимать?

Муж резко наклонился к ней — заглянул в склонённое лицо:

— Вы дура, Анна Васильевна? Иль глухая?

Откинулся:

— Я такого не говорил. Хамить я своему сыну не советовал. Позвали гостя, так примите.

Вошёл и безмолвно остановился лакей. Он был в замешательстве.

Мать отвернулась, не желая делать прислугу свидетелем ссоры.

Шишкин-отец недовольно оборотился:

— Ну чего? Язык проглотил?

Лакей был смущён:

— Ваше благородие… изволили приказать доложить… Человек Ивиных. Дожидается…

— А, Васька, что ль? — вспомнил своё поручение Шишкин. — Ну так и скажи русскими словами! Что ты сопли-то жуёшь! Иду.

Глава семейства вытянул из кармана большой клетчатый платок. Утёр лицо. Подогнул крепкие ноги, упёрся. Поднял с дивана дородное тело. Понёс.

Что он вышел, Анна поняла даже не глядя — по облегчению, которое охватило её. Точно она опустилась в ванну с тёплой водой.

— Маменька, вы не должны сносить такое обращение… Все эти годы. Довольно! Он… Вы… Я…

Анна смогла улыбнуться:

— Иди-иди, Митенька. У Саши урок наверняка закончился. Пойду справлюсь об его успехах, пока учитель не ушёл. Желаю вам с господином Бурминым приятно провести время. Кланяйся ему от меня.

Анна Васильевна была благодарна сыну за сочувствие, но не могла принять. По совести — не смогла. Даже ненавидеть мужа толком не получалось. Напротив, она чувствовала себя перед ним виноватой. И подозревала, что муж — тупой и грубый — это как-то тоже почуял, оттого и придирался, грубил, искал ссор: сердце её было счастливо. Оно было занято.

У дверей детской Анна Васильевна Шишкина спохватилась, остановилась. Возвела очи горе, поморгала. Слегка побарабанила под глазами пальцами. Несколько раз ущипнула себя за щёки, да так и остановилась — ужаснувшись тому, как сама смешна и нелепа. «Старая обезьяна. Он мне в сыновья годится», — с отвращением к себе попробовала подумать, но отвращения не испытала, только волнение. «Это надо выяснить раз и навсегда. Прекратить». Вошла, одновременно постучавшись.

Младший её сын поднял голову от тетрадок. А учитель — высокий молодой человек в сером сюртуке — обернулся и покраснел.

— Ах, простите, я думала, вы закончили. — Анна Васильевна понадеялась, что она-то не покраснела. «С чего бы мне краснеть? Глупость. Нет же ничего».

Учитель поклонился:

— Мы было закончили, но… Я…

Резвый мальчик перебил:

— Семён Иваныч рассказывал про Гармодия и Аристогитона.

— Про Гармодия… это хорошо, — повторила Анна Васильевна, плохо соображая, что сказал ей сын, погладила его по темени.

— Тираноборцы! — оживлённо пояснил мальчик.

— Извините, я заговорился и забыл о времени, — поклонился учитель.

«Ничего он не забыл!» Анна Васильевна чувствовала, как щёки её горят.

— Как Сашины успехи?

— Мы, изволите видеть, сделали урок по арифметике, по латыни и по истории. А после обеда — из русской истории.

Учитель глядел ей в глаза — и тоже погладил Сашу по темени. Повторил её движение.

Мальчик удивлённо поглядел: на учителя, на мать. О нём говорили. Но на него ни разу не посмотрели. Его гладили — но как мяч, который передают друг другу.

— Из русской истории, — кивнула, не вслушиваясь, Анна Васильевна.

На другом конце комнаты открылась дверь. Старая няня просунула голову в чепце, неодобрительно посмотрела на учителя. Саша тотчас соскользнул со стула:

— Матвеевна! Бегу! Это я виноват. Я хотел про братьев Гракхов…

Старушка приоткрыла дверь шире, пропуская Сашу:

— Что ж вы заучились совсем, барин. Ждём вас не дождёмся. Пожалуйте обедать, сударь мой.

Бросила на барыню взгляд. Затворила дверь.

«Как она на меня глянула». Анна Васильевна в замешательстве взяла Сашин карандашик, повертела его в руках: «Почему она на меня так посмотрела? Я же ничего такого не делаю».

— Это животное не стоит вашего мизинца, — тихо произнёс учитель.

— Я? Ах, нет… Как вы можете так… — попробовала возмутиться Анна Васильевна.

Но сама слышала, как голос её дрожит.

«Он просто учитель. Учитель моего ребёнка. И больше ничего».

— Я пришла сказать вам… — строго начала она.

Учитель взял из её рук карандашик. Коснулся пальцев. Пожал.

Анна Васильевна не осмеливалась поднять глаза.

— …Что так продолжаться не может. Я много, невозможно много старше вас…

Но забыла, что за этим собиралась сказать, — всё растаяло в радости, которая перетекла от его руки в её и заполнила её согласно энергетическому закону, который недавно открыл господин… господин… господин… как же его звали…

Учитель потянул её за руку, и она жадно ответила ему на поцелуй.

Бурмин, задрав подбородок, изучал тесно заставленные полки. Толстые дубовые доски прогибались под драгоценной ношей.

— Мой бог, — только и молвил Бурмин. — Аламбер. Руссо. Монтень. Гельвеций. Монтескьё. Все римляне.

— Здесь есть и настоящие редкости! Трактаты о странных существах. О колдовстве. Об алхимии. Ну, в общем, всякая старинная галиматья. Курьёзы, — поспешил добавить Митя на всякий случай.

Бурмин обернулся к своему новому знакомцу:

— Если и существует рай, то он похож на эту библиотеку.

Митя расплылся в улыбке. Более обычного похожий на пса, который норовит броситься, облобызать. Искреннее восхищение Бурмина привело его в восторг.

— Ваш отец — изумительный человек.

Улыбка Мити скисла:

— Библиотеку собирал мой дед! — с вызовом поправил он.

— Но ваш отец…

— Отец за всю жизнь не прочёл ни одной книги.

— Так-таки ни одной, — с улыбкой ответил на горячность молодого человека Бурмин.

— Не считая приходно-расходных! — Митя сам не заметил, как повторил дурную, оскорбительную остроту Мишеля.

— Но ваш отец всё-таки перевёз все эти книги сюда. Это его характеризует. Я был бы рад, если бы вы представили меня вашему отцу.

Митя покраснел. Замигал.

— Моему отцу?

При мысли, что Бурмин может о нём подумать и что Бурмин непременно подумает о самом Мите, когда увидит его отца, стыд калил щёки.

— Мой отец! Если бы вы знали, что за тип.

— Расскажите.

— Несносный. Самодовольный. Невежественный. Грубый. Неотёсанный. У меня чувство, будто…

Но Бурмин не слушал. Книга, та самая книга жгла его взгляд. Манила. Казалось, светилась. Палец остановился на лиловом корешке. «Что может быть естественнее — вынуть, полистать». Сердце его стучало, будто он задумал что-то постыдное, когда Митя повторил вопрос.

— …Бурмин?

Бурмин вздрогнул и отдёрнул руку от лилового корешка, заложил за борт сюртука.

— Что, простите? — не сразу откликнулся он.

— А вы — были близки с вашим отцом?

Он повернулся к книге спиной. Но казалось, и затылком чувствовал её.

«Я что-то ляпнул? Какой болван», — огорчился Митя, заметив, что лицо Бурмина странно потускнело.

— Вы правы, Бурмин. — Затараторил восторженно: — Кому интересны все эти папаши, мамаши, дедушки да тётушки? Скоро всех детей будут забирать у матерей сразу после рождения и в особых заведениях воспитывать из них идеальных граждан.

— Да-да, — Бурмин кивнул рассеянно.

Митя поспешил загладить свою оплошность — переменил тему:

— Хотите что-нибудь одолжить почитать?

Бурмин улыбнулся:

— Как я могу сказать нет.

Митя с излишним оживлением бросился к корешкам поодаль:

— Гляньте. Вот этим масонским манускриптам — две сотни лет, не меньше. Дед купил их в Риме. Отдал целое состояние. Берите! Какие вас заинтересовали? Маменька только рада, если одолжите. Её отец считал, книги живы, пока их читают.

— Мудро сказано.

Бурмин обвёл взглядом полки:

— В эдакой пещере Али-Бабы… Столько сокровищ, что глаза разбегаются.

Он изобразил задумчивость:

— Если вы так добры, что позволяете мне воспользоваться вашей любезностью… Вот этого Монтескьё. — Бурмин шагнул к полкам. — Ещё Адама Смита. Вы читали Адама Смита? У него довольно занятная экономическая теория, взгляд в экономическое будущее Европы, которое, по сути, уже можно видеть…

Так он болтал, а пальцы-воры проворно выдернули заветную лиловую книжицу, сунули под Адама Смита. Поспешили к следующей, пока Митя не спросил: «А эта лиловая — о чём? А вам — зачем?» Но опасался напрасно. Митя был очарован им. Наивно-радостный взгляд был устремлён Бурмину куда-то в лоб, а с языка, онемевшего от восхищения новым приятелем — умным, уверенным в себе, блестящим, — смогло сорваться лишь:

— Нет. Адама Смита я не читал.

Бурмин улыбнулся ему так, будто Митя сказал нечто очаровательное, и вдруг сказал — учтиво, но таким тоном, что Митя не осмелился бы ослушаться:

— Всё же представьте меня вашему отцу, окажите мне любезность.

Василий, крепостной мужик Ивиных, держался с достоинством. Степенно изложил своё дело. Перевернул чашку, поставил на блюдце, отставил.

— А условия у меня такие. Выкупи меня со всем моим семейством у графа Ивина и напиши нам вольную.

Умолк. Спокойно поглядел на Шишкина. На столе между ними лежало осиное гнездо. Пустое. Шишкин провёл пальцем по его боку. Он был сероватым, шершавым. Грубая работа. Ну да что возьмёшь с бессмысленных тварей.

— И это все твои условия?

— Покамест.

«Тёртый калач, — подумал Шишкин, — с таким надо ухо востро. Такой в тулупчике рваном жмётся, а потом глядишь — свой каменный дом в Москве, да не один. Видал я таких».

— А что ж граф Ивин — вольную тебе не даёт?

Василий презрительно усмехнулся:

— А то ты графа Ивина не видал.

— Видал, — не стал финтить Шишкин. — Во, граф твой. — И понимающе постучал согнутым пальцем сначала себя по темени, потом по столу.

Но Василий не улыбнулся:

— Ну так что ж? Вольную нам дашь?

Шишкин взял в кулак подбородок. Сделал вид, что задумался. Требования Василия были скромны, но Шишкин заметил подвох. Вольную такому дашь — так он ею тут же и воспользуется: к конкурентам сбежит. Или своё дело откроет. Конкурент Шишкину был ни к чему.

— Нуте-с, Василий. Врать не буду. Хорошая затея. Интересная мне затея.

Шишкин отщипнул от гнезда полоску. Покатал между пальцами. Сухая, шершавая. Несомненно, бумага. Надо было только обхитрить этого мужика, как-то привязать к себе и предприятию. Чтоб не выкрутился, не убёг. Не подложил свинью.

— По рукам, — сказал Шишкин. — И выкуплю, и вольную дам, и больше: товарищем тебя на паях сделаю. С тебя — работа, с меня — деньги. Доход поровну.

Василий вскинул глаза:

— Товарищем? Что это добренький ты такой?

«Заметил подвох. С этим паскудой ухо надо востро», — подумал Шишкин. Но лицо и голос его окрасились воодушевлением:

— Не добренький. А в том дело, что отец мой сам себя с семейством у барина выкупил. И не за сто рублей. За сто шестьдесят тысяч. А я — вот сейчас где. — Он обвёл рукой богато обставленную залу. — В доме барина живу. А где сам барин сейчас? Где отпрыски его? По миру пошли. И сто шестьдесят тысяч им не впрок. Так-то, Василий. Потому что время наступает такое. Им — вниз, нам — вверх.

«Ну звонит, каналья, — подумал Василий. — Такой облапошит — и не заметишь». Но, как Шишкин, скроил при этом самую порядочную мину.

Ударили по рукам — над серым шершавым осиным гнездом.

Облобызались троекратно.

Лакей вывел Василия чёрным кухонным ходом. Демократические принципы Шишкина не были безграничными.

— Михал Карлыча мне, — распорядился.

Когда немец-эконом явился, Шишкин уже посыпал песком заполненный чек. Стряхнул песок. Сдул пылинки. Подал.

— Отправь в Петербург первой же почтой. Пусть Еремеев сразу отправляется в Лондон и начинает комиссию. Пока Бонапарте опять не потребовал море перекрыть. С этой блокадой деловым людям житья нет.

Немец увидел цифру. На кирпичном фельдфебельском лице проступило волнение. Шишкин дорожил его осмотрительным мнением:

— Чего?

Немец поднял брови:

— Двести тысяч рублей — на фантазии раба?

Шишкин хлопнул его по плечу:

— Но-но. Мы все рабы, Михал Карлыч. Божьи.

Немец сжал губы. Дал понять, что сказал бы, но воздержится. Шишкин начал терять терпение:

— Ну, говори! Что?

— Господин Шишкин, спросите собственный здравый смысл: не идёт ли в данном деле ваша горячая предубеждённость против аристократов впереди холодного коммерческого расчёта?

Шишкин подумал:

— Ты спрашиваешь, хочу ли я подложить свинью графу Ивину? Хочу. И ты прав: терпеть их всех не могу. Пиявки, дармоеды.

— Я порву чек, — предложил немец.

Шишкин удержал его руки:

— Порвёшь на двести тысяч, я дам на триста. И на больше дам. А знаешь почему? Помнишь, мы налоговый рапорт в департамент подавали? Сколько чернил извели. Сколько описей составили. Сколько циркуляров. Прошений. Справок. Сказок. Ревизий.

— Господи помоги… Сам тогда поседел.

Шишкин отмахнулся:

— Вот что я тогда понял…

— Что бюрократия в России… — захотел показать понятливость немец.

Но Шишкин схватил со стола, тряхнул лист:

— Бумага! Всем нужна бумага! Помещикам, чиновникам, купцам. Особенно чиновникам. Пуды бумаги!

— Осы эти пуды бумаги вам сделают? — поддел немец.

Шишкин посмотрел на него как на слабоумного:

— Нет. Господин Донкен. Он у себя в Англии сделал машину такую, что может бумагу варить. Из ветоши. Ну а мужик этот прав: измельчённая древесина лучше ветоши будет. Потому что, Михал Карлыч, — Шишкин взял его за плечо, — оса — божья тварь, и знание её от Бога. Мы машины Донкена купим, тут у себя малость пересобачим… Ах, какие интересы открываются…

Он смотрел в пространство. Глаза его мечтательно увлажнились.

Михал Карлыч тоже посмотрел. Из уважения.

И тут оба увидели в открытую дверь Митю.

Лицо немца стало учтиво-елейным. Лицо Шишкина насупилось:

— Зачем принесло?

Митя начал идти пятнами. Стало ясно, что надвигается катастрофа.

— Я… Дело в том, что… — Митя старался не смотреть на немца.

— Это я попросил Митю меня вам представить, — шагнул из-за него вперёд высокий темноволосый господин в сюртуке.

Его светлые глаза едва скользнули по Михал Карлычу, но так, что тому стало не по себе. Немец отвесил поклон Шишкину, пробормотал «прошу меня извинить», выскользнул, потрусил прочь, и только тогда холодок в спине пропал. «Пфуй, — мысленно сплюнул Михал Карлыч, плеваться буквально он себе, разумеется, не позволял. — Ну и типус».

Шишкин вынес незнакомцу другой вердикт: пиявка, трутень, бездельник. Одним словом, дворянчик. Он уже понял, кто перед ним. Но чтобы щёлкнуть гостя по носу, изобразил недоумение:

— С кем имею удовольствие?

— Бурмин, к вашим услугам.

«В гробу я видал твои услуги».

— О, какая честь.

— Честь — для меня, — ответил Бурмин как ни в чём не бывало. — Наши имения по соседству.

— О вас в округе не молчат.

Отец и гость упёрлись друг в друга взглядами.

— Надеюсь, говорят хорошее, — ответил Бурмин.

Мите захотелось сквозь землю провалиться:

— Папенька имел в виду…

Но Шишкин поднял руку:

— Благодарю, мой друг. Я сам способен выразить, что имею в виду.

И указал на кресла:

— Прошу, господин Бурмин. Что вы читаете? — кивнул он на книги, которые гость вынул из-под мышки, усаживаясь.

Бурмин показал ему иностранные титулы. Понял свою ошибку. Пояснил по-русски:

— Мысли о состоянии соревнования с Америкой Адама Смита. Теория нравственных чувств. Проповеди Гейлера. Опыты Монтеня.

— А, с Америкой.

Митя заёрзал. Отец захотел поумничать. Выставить себя дураком!

— Отец, я…

Но тот и ухом не повёл:

— Вы с ней, гляжу, уже соревнуетесь. С Америкой.

Бурмин вопросительно поднял брови.

— Там вот господа аболиционисты запретили ввоз африканских рабов, — пояснил Шишкин. — А тут у нас, в Смоленской губернии, все только и говорят, как вы расстроили свои дела, когда дали свободу своим крестьянам.

Митя ужаснулся. Но Бурмин глядел всё так же дружелюбно:

— Раз вы спрашиваете, то, я так полагаю, не слишком верите тому, что толкуют.

В глазах у Шишкина-старшего блеснула искра.

— Я навёл некоторые справки. Крепостные…

Бурмин улыбнулся:

— Давайте называть всё своими постыдными именами: рабы. Крепостное право только звучит как право. Называйте как есть: рабство. Рабство, рабы, работорговля. Рабовладельцы.

Каждое слово казалось Мите щелчком кнута у отца перед носом. Представив, как тот сейчас заревёт, Митя вжал голову в плечи. Но старший Шишкин только с любопытством спросил:

— Чем же вам плохо слово «помещик»? Вы — помещик. Я — помещик.

— Жалкая попытка лучше выглядеть в собственных глазах. Нет. Я был рабовладельцем. Я покупал и продавал людей. Когда я сказал себе это вот этими словами, мне стало проще понять остальное.

— Ну и как? Всё поняли? — ухмыльнулся Шишкин. Он видел, как рядом корчится в кресле сын, это смешило.

— Да, — просто ответил Бурмин. — Рабство невыгодно экономически. А значит, мешает прогрессу.

— Что же помогает?

— Личная корысть. Адам Смит прав. Каждый хочет быть богатым. И не хочет быть бедным. Как я сказал: всё очень просто. И ребёнок поймёт.

Шишкин усмехнулся:

— Не каждый. Кто-то свинья и хочет только напиться в стельку и лежать в канаве. Что тогда?

Бурмин пожал плечами:

— Да ведь если свинья, то рабство не исправит. Только ухудшит.

Белые, обтянутые перчатками руки — как бы совершенно отдельные от бесшумного невидимого лакея — порхнули между ними, стали расставлять чай. Шишкин не глядя показал на стопку книг:

— Уложи для господина Бурмина. Да опрятно!

Белые перчатки бережно обхватили тома.

Шишкин подался к собеседнику:

— Не согласен только, что Американские Штаты нам пример.

— Почему? И там и там мы видим огромную страну с бесконечным разнообразием географических форм. Страну, в которой класс рабов составляет производительную…

Шишкин плеснул руками — как бы отталкивая Американские Штаты вместе со всеми их географическими формами:

— Англия! Вот за кем нам надо тянуться и кому подражать.

— Англия не использует труд рабов. Её крестьяне и фермеры…

Чай остыл, так и не тронутый в пылу разговора, и Митя уже улыбался («обошлось»), когда Шишкин оборвал свою мысль на полуслове и оборотился к сыну:

— Митюш, как бы лакей-дурак с книгами ералаш не устроил. Сделай любезность, проверь, всё ли с толком сделано? Проверь, — твёрдо заключил он, видя, что сын колеблется.

Митя встал, извинился и вышел.

Бурмин скрестил руки на груди.

— Нуте-с, — наклонился к нему Шишкин. — Бог с ней, с Англией. И с Америкой тоже. Теперь, когда вы меня охмурили и расположили к себе и мы наедине, господин Бурмин, выкладывайте, какое у вас ко мне дело.

Бурмин смотрел ему в глаза.

— Не трудитесь выдумывать какую-нибудь любезность, — добродушно посоветовал Шишкин. — Я прекрасно осведомлён, что никто не ищет моего общества только потому, что я душка. Потому что я не душка.

Бурмин закинул голову, громко расхохотался. Лукаво посмотрел на Шишкина:

— Благодарю за откровенность. Отвечу той же. Вы рабовладелец. Я — бывший рабовладелец. Продайте мне семью из ваших душ.

Шишкин не скрыл, что удивлён:

— Вот как… Хм. И какую же?

— Мать с тремя детьми из Мочаловки. У которых отец сгинул.

«Я гляжу, он моих людей знает лучше, чем я», — насторожился Шишкин.

— Можно, — наклонил голову. — Отчего ж не уступить соседу.

— Премного обязали.

— Вы и цену не спросили.

Взгляд Бурмина несколько отвердел:

— Спрашиваю.

— Борщовский лес.

— Мой лес?!

— Который с моим граничит.

— Шутите. За бабу с тремя малолетними детьми?

Шишкин пожал плечами, сделал сальную харю, подмигнул:

— Не за бабу с детьми. За прихоть.

Бурмин с улыбкой встал:

— Что ж. Благодарю за ответ.

— Не тороплю. Подумайте.

— Бурмин, вы разве уже уходите? — спросил в дверях Митя. Он заметил, что Бурмин и отец выглядят не то смущёнными, не то недовольными друг другом.

— Пора, — улыбнулся ему Бурмин, поклонился отцу. — Было большим удовольствием познакомиться.

— Не хотите, как хотите, — осклабился Шишкин, поднимаясь и протягивая гостю руку.

— Вы о чём-то повздорили? С моим отцом? — лепетал смущённый Митя.

— О нет.

— Мне показалось… когда я вошёл… Я знаю, его это выражение… На физиономии…

— Не берите в голову, дорогой друг.

И чтобы остановить расспросы, напомнил:

— Так, значит, договорились? Жду вас в гости и заранее прошу прощения за своё спартанское хозяйство. Но обед обещаю.

В прихожей лакей протянул Бурмину твёрдый пакет, обёрнутый бумагой и перетянутый крест-накрест бечёвкой.

— Изволите книги уложить вам в коляску?

— А, — обернулся тот и улыбнулся Мите. — Чуть не забыл.

Но он не забыл.

Едва коляска отъехала на приличное расстояние, на лицо Бурмина набежала нетерпеливая тревога. Он торопливо потянул поводья, остановил коляску, стянул перчатку, надорвал пальцем пакет. Встряхнул рукой — порезал палец о бумагу.

Вытащил одну.

Пакет небрежно бросил на сиденье. Остальные книги его не занимали. Он взял их лишь затем, чтобы замаскировать истинный предмет своего интереса: лиловый томик с обманчивым названием «Проповеди». Раскрыл, пролистнул. Солнце лизнуло страницы, которые давно не видели света.

Это была точно она. Книга, о которой он прежде только слыхал, ни разу до того ему не случалось её видеть, единственный в России экземпляр сохранился в собрании масона Синицына. Вот этот. Точно боясь, что может сбежать или испариться, Бурмин заложил лиловую книгу за отворот сюртука. Подобрал поводья и пустил лошадь скорой рысью.

Шишкин-старший наблюдал за обоими сверху — перегнувшись через перила лестницы. Видел, как Бурмин взял книги, взял перчатки, прикоснулся к краю шляпы, вышел. И только тогда негромко окликнул:

— Митяй.

Вестибюль бывшего барского дома гулко отозвался эхом. Сын поднял голову. В его глазах отец прочёл сердитую настороженность: «Вы меня подвели. Опять». Неожиданно для себя Шишкин-старший ощутил досаду и грусть.

— Да, отец, — холодно откликнулся сын.

Но и легко сдаваться отцу тоже не хотелось. Неспешно спустился. Заставил сына себя подождать. И только поравнявшись, проворчал:

— Первый твой приятель, который дурак меньше остальных.

— Он вам понравился?! — изумился Митя.

— Нет, — серьёзно ответил отец.

Митя ответил недоумением, но отец решил, что на первый раз откровенности хватит.

— Водись с ним. В гости зови, в гости ходи. — Наставительно добавил: — Примечай всякое.

— Что?!

— Сам не знаю.

Шишкин не стал дожидаться лакея (он не привык и поэтому не любил, когда его касались чужие руки), сам взял свою пуховую шляпу и направился обрадовать своих мужичков новым проектом бумажной фабрики.

— Работы будет много, не спорю, — воодушевлял Шишкин. — Так и доход будет тоже немалый. Не только мне. Всем. Кто рубит. Кто древесину подготовляет. Кто на фабрике работает. Всем.

Мужики ответили на новость молчанием.

Не трепещущим, уважительным. Оттенки Шишкин тонко различал. А тяжёлым. Несогласным. Исправить его следовало немедленно, пока ещё только запахло дымком — не занялось, не разгорелось, не затрещало. На сходку пришли не все, а только коноводы — то есть в округе самые степенные, уважаемые и зажиточные. С ними приходилось считаться. Да, они были его собственностью, но собственностью одушевлённой и способной устроить пакости, взбаламутить остальных, да так, что на усмирение пришлось бы вызывать из Смоленска войска. Это было бы вредно для дел и прибыли, поэтому Шишкин говорил с ними твёрдо, но уважительно, то есть держал себя в руках.

Пока что получалось. Но он уже опасался, что ненадолго.

— Ну? Или затея вам не хороша?

Мужики принялись переглядываться, подталкивать друг друга локтями.

— Давай, Самсон, ты скажи.

Высокий мосластый мужик с чёрной бородой выступил вперёд:

— Ваську, ивинского-то, мы давно знаем. Башковитый. Если говорит, то дело.

— Дело, дело, — закивали остальные.

— Ну. Так что вам не так? — Шишкин чувствовал, что закипает.

— Так ежели деревья-то рубить… лес надобен, так?

— Так, — подтвердил Шишкин.

— Много леса.

— Верно.

— Так ведь в Мочаловке такого нет.

«Не ори», — приказал себе Шишкин. Перевёл дух. Заговорил, сдерживаясь:

— А я почти сговорился с соседом, прикуплю Борщовский лес.

Мужики всколыхнулись, их восклицания и ахи прокатились волной.

— Вы его хорошо знаете, — попытался перекричать ропот Шишкин. — Лес большой, старый.

— Борщовский-то? — с деланым равнодушием уточнил Самсон, не сводя с Шишкина острого, пронзительного взгляда. — Это в котором людей укокошили?

«Сам знаешь, скотина, — начал беситься Шишкин. — Нарочно ведь спрашиваешь, чтоб народ раззадорить».

— В убийстве дознаватель разберётся! Уж вызван. Лиходея надут, поймают! Накажут.

Но мужики не слушали, гудели:

— Борщовский! Ни в жисть… Поганый лес. Поганый.

Шишкин рассвирепел.

— Молчать! — гаркнул, не сдержался.

Все умолкли. Бороды перестали кивать. Глаза смотрели твёрдо и недобро. Шишкин засопел, глотая собственный гнев. Проглотил. Снова попробовал вразумить:

— «Поганый». Слушать противно. — Он сплюнул. — Как бабы трясётесь. Самим не стыдно? Или деньги не нужны?

Выступил вперёд не Самсон, а другой, с седым клином посреди бороды:

— Вот что… — Он смерил Шишкина красноречивым взглядом. — Барин. Ты нас не суди. Ты сам умный, но недавний. А поживёшь здесь, так сам поймёшь, что к чему.

— Пожить-то поживу, да сколько ж времени убежит, пока пойму. Скорее договоримся, ежели толком объясните.

Спокойный его тон убедил мужиков. Они опять посовещались взглядами, кивками уполномочили оратора.

— Водится там, — будто нехотя выдавил Самсон, — всякое. Разное.

— Что?

Они молчали.

— Зайцы? Белки? Мыши? Лисы? Да хоть и волки…

— Он только с виду волк, — перебил Самсон.

Шишкин запнулся. Закатил глаза. Надул щёки. Шумно выпустил воздух.

— Вот что, ребята. Я таким же мужиком родился, как вы. Точно так же в избе своё пожил. Точно так же босым дитём бегал, те же сказки от баб слушал.

Он уловил несогласное движение, гаркнул:

— Сказки!!!

Ему не возразили.

— И на бабские сказки мой ответ таков. Фабрика — дело решённое. Борщовский лес — на древесину пойдёт. Поганый он или не поганый. С оборотнями, лешими или ещё какими кикиморами, хоть с дьяволом самим — вырублю! Уяснили?

Молчание висело, как влажный пар в бане: ничего не разглядишь, лицо наливается кровью, и в груди давит. «Догонишь с такими Англию, как же, — думал Шишкин. — Ещё станки, чего доброго, переломают».

Не такого разговора он хотел. Но что ж поделать.

— А ежели кто в лес ходить боится, мне только шепни, не стесняйся. Я с полным уважением. Найду другое дело. Государь-батюшка дополнительный рекрутский набор объявил. В солдаты как раз и отдам. С Бонапартием пойдёте воевать, ежели в Борщовский лес боитесь. Ась? — Он приложил ладонь к уху. — Не боитесь уже? Никто? Ну и славно, ребята. Храбрецы! Бывайте.

Он развернулся и направился к господскому дому: подчёркнуто не спеша, качая боками.

Мужики натянули шапки и переглянулись — теперь уже за его спиной.

— Из огня да в полымя, — пробурчал один.

— Уж лучше с Бонапартием воевать. Там хоть, глядишь, повезёт — живым воротишься.

— Живым, раскатал губу. А как ногу оторвёт? Толку потом в хозяйстве от калеки.

— Упырь прав: если фабрика заработает, то всем деньги будут.

— На гроб? Вон тем четверым деньги терь сильно нужны.

При напоминании об убитых все загалдели:

— Как ни крути — хоть в лес, хоть в солдаты, всё подыхать!

— Подымать мужиков надо, вот что! Несогласные мы!

Самсон поднял ладонь:

— Погодим. Есть третья дорожка.

Разговор расступился, как море перед Моисеем. Но Самсон не спешил. Разглядывал господский дом, куда удалился Шишкин. Точно забыл об остальных.

— Так какая ж?

Самсон медленно повернулся:

— Пошлём к Армяну.

Все на миг оторопели. Потом кто цыкнул, кто крякнул, а кто и обмахнул себя исподтишка крестным знамением.

— Умён ты, Самсон, ничего не скажешь. Кто ж к Армяну сунется?

Самсон сплюнул в сторону барского дома:

— Сам и пойду. Два раза всё равно не помрёшь.

Груша постояла в тёмных сенях. Толкнула дверь наружу. Петли смазаны — не скрипнули. Вышла, постояла на крыльце. Послушала удары топора. Тюк, крак — раскалывалась чурка надвое. Половинки невидимо и неслышно укладывались в поленницу. Затем — крак. И всё по новой. Тихо. Темень. Любой звук казался громче. Ну как услышит кто? Груша затаила дыхание. Но деревня спала. Ни огонька, ни лая. Изба была окраинная. Слава богу.

Груша полюбовалась звёздами, дверь оставила открытой, сама вернулась в сени. Сунула голову в избу. Послушала сонное дыхание детей. Спят. Не выдержала, подошла — посмотрела. Три головки, одно одеяло. Спят, как только дети умеют: истово, будто работают. Лобики выпуклые, блестят в лунном свете. Наклонилась было, чтобы поцеловать. Скривилась, схватилась ладонью за живот, который изрезала и зашила барышня. Но проглотила стон.

Осторожней надо.

Не дай бог окочуриться. Детей же ж на кого? Ванюшку на кого?

Не отнимая ладони, потащилась к печи. Ох, хоть бы правду про барышню говорили. Что болящих вылечивает. Не дай бог самой сейчас свалиться!

Стараясь не сгибать стан, не распускать тело, одними руками вытащила из печи горшок. Тёплый. Каша дошла, распарилась. Сглотнула слюнки. Захотелось сунуть руку, зачерпнуть. Нельзя. Разворот тут же отдал болью в живот. Ойкнула. Но горшок же не бросишь. Кусая губы, сдерживая плавно движения, выволокла, поставила на крыльце. Тяжело села, привалилась — босые ступни врозь.

Глаза открыты — и не нужны. Ничего ими толком не увидишь.

Ночью надо не смотреть, а слушать. Ночь полна звуков. Цыкала, потрескивала, шелестела. Топор уже не стучал.

Груша вздрогнула всем телом.

— Фу, чёрт, Ванька, — оттолкнула в грудь. — Что ж пужаешь.

Вырос он рядом, как ниоткуда. Как всякий раз. И всё равно не привыкнуть.

— Не слыхала разве? — ухмыльнулся.

Знает, что нет. Ни ветку не шелохнёт, ни птицу не спугнёт, сухой сучок обойдёт — не наступит. Кто так не научился, того уж нет — такие долго не живут.

— Ирод, — шутливо пихнула.

Муж сел на крыльцо рядом. Груша помолчала. И он тоже. Несколько мгновений оба наслаждались ощущением чужого тепла через одежду. Муж внезапно обхватил её руками, прижал к себе. Груша охнула, отпрянула.

— Чего ты? — шёпотом спросил, не выпуская из рук. — Не целую ж.

— Чиряк был, — показала на живот. — Хорошо, барышня помогла. А то раздуло всю.

— Что за барышня? — Ноздри затрепетали. Потянули воздух. — Здесь была?

— Не боись. Сама к ней сбегала.

— А чиряк откуда?

— Ты ж голодный, поди. А я болтаю и болтаю, заболтала совсем.

Подвинула горшок. Муж взял ложку:

— Барышня — только название, что барышня.

— Ну? Это как?

— В кармане вошь на аркане.

— Она ж барышня, — удивилась жена.

Муж пожал плечами:

— И с господами бывает.

Разговор пошёл самый обычный, как бывает между супругами в конце дня: устало, но с интересом слушали друг друга, обменивались впечатлениями. Груша с нежностью смотрела, как ест муж: жадно. На его лопатки под рубахой, на тонкую шею с космами отросших волос. Нежность мешала ей вслушиваться в смысл слов.

— Да только что название господа, — сообщил, облизывая ложку. — Нищеброды. Чисто цыгане. Дома не живут.

Она не сразу откликнулась:

— Ну? Иди ты.

— Ну, — подтвердил муж. — Нету у них дома. Карета только. Днём они в ней всё по гостям ездят, побираются. А на ночь в лесу встают.

— Ну дела, — всё ещё не вполне верила жена. — А с виду вроде ничего. Барышня-то. Ишь ты. Голь перекатная, выходит, — всё ещё переваривала услышанное жена.

— Выходит.

Помолчали. Муж скрёб ложкой. Груша сообщила другую новость:

— А в деревне грят: лес Борщовский сведут.

Муж остановил ложку в воздухе:

— Мой лес?

— Ну. Шишкин вырубить приказал.

— Ишь ты. Купил лес, стало быть?

— Ох, Ваня. Что ж делать будем? — шёпотом начала подвывать жена.

— Да не вой. Не вырубит. Мужики забоятся.

— Может, и не забоятся. Шишкин, грят, их тоже застращал. Всех богатых мужиков собрал и в солдаты отдать грозил. Если лес рубить не пойдут. Что ж делать тогда?

Иван отставил горшок с ложкой:

— Благодарствую. Ох, хорошо пищи человеческой поесть. Вот бы в баню ещё сходить, — размечтался.

Оба знали, что это невозможно.

— Не борзей, — строго сказала жена. — Год почти отбегал. Но борзеть нечего. Страх нам терять нельзя. Они тоже, знаешь, не забыли ничего. На меня косо всё глядят. Ну как узнают, что ты сюда шастаешь?

Он вздохнул, соглашаясь.

— Давай хоть клещей да блох повыну, — предложила жена.

Уложил нечёсаную голову ей на колени. Блаженно вытянулся. Скрестил руки на груди. Ладони у него давно стали твёрдые, как пятки. Груша вынула из косы гребень. Стала ворошить волосы, щёлкать ногтями, давя насекомых. Некоторое время оба умиротворённо молчали.

— Ох, Ваня, — уютно начала Груша. — Ты тоже, знаешь, мастак. Не шали так больше.

— Как? — промычал из какого-то тёплого облака.

— Ну и напужал ты меня вчерась. Как сидорова коза неслась. — Она хохотнула, но несколько делано.

Он сел так резко, что Груша не успела вынуть гребень, волосы дёрнуло.

— Чего ты подскочил? Да я поняла, что в шутку, поняла! Струхнула просто малость. Ночь, темно, вот сама себя и напужала. Так и летела кубарем, еле ноги унесла, думала, конец. Вот ведь чего в темноте себе напридумываешь.

Иван схватил её за руки:

— Не шастай в лес по ночам! Поняла?

Лицо его было искажено. Груше нечасто доводилось видеть своего тихого, безропотного мужа в таком гневе.

— Да ты чего, Ванюш…

— Не шастай, сказал!

— Да чего ж мне бояться? Ты ж тут один про́клятый. Но ты в разуме. Ванюш. Ты ведь пока в разуме?

Муж не отвечал, смотрел на лес.

— Ай, не жми мне так руки!

Он испугался, разжал её ладони. Груша ловила его взгляд:

— …Ты ж ещё в разуме, да? Ванька? Я ж не целовала тя. Ты должóн быть в разуме. А ну-ка, Иван? — Она крепко взяла его за подбородок, развернула лицом к себе:

— Иль ты с бабой какой помиловался?

Он смахнул её руку:

— Чушь какую-то порешь.

— Снюхался с кем?

— Ты чё! Дура.

— Кто ж тя терь знает! Я ж тя по ночам за ноги не держу. Я ж терь не знаю даже, где тя по ночам носит и что ты там творишь. Что ты уже натворил?!

Муж оттолкнул её. Груша заплакала, прижав к глазам косу. Он обнял её за плечи, склонился к её лицу:

— Груш… Ну Грунечка. Ну чушь ведь порешь. Ни с кем я не снюхался.

— Брехло, — хлюпнула в нос она. — Откуда мне знать.

— Ну. Вот же он я, в разуме. Поцеловал бы кто — так я бы уже… Вот так и знать.

— Брешешь.

— Не брешу. Я-то один такой. А тот — совсем другой…

Груша вдруг умолкла, отшатнулась, уставилась на него:

— Какой — тот? Какой — другой? Что — есть другой?

Иван понял, что брякнул лишнее, поднялся, глядя в лес:

— Пойду. Пора.

Жена схватила его за рукав:

— Там что, другой ещё шастает? Ванька? Он кто?

Муж отцепил её руки:

— Не болтайся ночью по лесу, сказал. Не вылазь — и всё.

— Ванька…

Но он отвёл её руки — и пропал в темноте, в провалах черноты и синевы деревьев. Не потревожил ни единой ветки.

Опять разлучённые, они чувствовали оба одно и то же: досаду и тревогу. Ночная встреча заглаживала обиды и волнения дня, дарила покой, как глоток воды. Но не в этот раз.

Иван пробирался через шорохи и тени ночи и сам, казалось, был до краёв наполнен дрожащей холодной тьмой. Тревожно было за всё сразу. За то, что Груша показалась барышне. За то, что проболтался. За то, что тот другой был другим. И ещё лес… Только этого не хватало. А вдруг правда вырубят?

Тело клонило и ломило, суставы крутило и выворачивало, ноги саднили. Двуногие движения становились шаткими и неверными. Он на миг привалился спиной к стволу, вздохнул и тут же снялся с места — хотелось уйти подальше. Наконец в чаще, где видеть его могли только филины да ночные мыши, упал на четвереньки. Теперь переход был лёгким, как дыхание, не то что год назад. Хорошо это или плохо, Иван предпочитал не думать: всё равно не изменишь. Постоял, обвыкся, понежился в этом другом теле, как в удобно разношенном армяке. Закинул голову, собрал губы трубочкой — и выпустил тревогу к самой луне.

— Вот он, Шершиной дом, — указал извозчик.

Алёша расплатился. Сердце стучало. Он не знал, как быть. Идти неторопливо, с гордо поднятой головой? («Я ведь не ворую! Чего мне стыдиться? Ничего в этом такого нет. Все приличные люди делают это, сказал Мишель».) Или юркнуть, втянув голову в плечи, побыстрее, пока никто не заметил, не заорал: «Ба! Ивин! Что — деньги пришёл занимать?»

Алёша решил идти гордо и не спеша. Прошёл мимо швейцара, дремавшего на стуле. Мимо лакея («Извольте доложить: граф Ивин — к господину Егошину»). И только у дверей квартиры в бельэтаже ощутил, как оцепенела шея, как скованы плечи. Алёша кашлянул. «Надо сразу дать ему понять… чтобы поставить на место… чтобы не вздумал…» Он воображал себе уже грязного старика в засаленном халате, с крючковатым носом, который… но дорисовать фантазию не успел. Господин средних лет уже встречал его в дверях.

— Граф Ивин! Какая честь. Прошу, проходите.

Гостиная была обставлена со вкусом. Модно одетый хозяин указал на кресла. Велел лакею подать трубку. Элегантный галстук подпирал щёки. Чёрные усы иронически изгибались над красноватыми губами. Глаза смотрели понимающе.

«А главное, приличного тона», — с облегчением подумал Алёша, садясь.

— Благодарю.

Он боялся вульгарного.

Подали напитки.

А когда господин Егошин сам умело взял быка за рога, то испытал к нему даже и благодарность: сам Алёша не знал, как и подступиться к трудному разговору. Но Егошин всем своим видом показывал, что разговор этот самый лёгкий и обычный. Деньги? Ну разумеется! Молодому человеку их нужно много. А папеньки и маменьки не всегда понимают. В их года жили иначе… Понятия были другие, и досуги тоже. Тогда на это смотрели иначе. Как будто в долгах было что-то постыдное.

— Только зачем же вам брать в долг? — спросил Егошин сквозь клубы дыма.

— Но… — Алёша удивлённо осёкся. Ему нужны были деньги.

Егошин сделал округлое движение рукой с трубкой:

— Не лучше ли получить сразу всё? И уже никому не быть должным.

С этим Алёша был более чем согласен.

— Но…

— О, очень просто. — Егошин не стал звать лакея, а наклонился к столу и сам разлил по бокалам.

— Фортуна не так уж зла, как её обычно представляют. В любой игре один выигрывает, другой проигрывает. Таким образом случай — половина наполовину. Я знаю многих, которые картами не только расплатились с долгами, но и умножили своё состояние и даже вышли со службы.

Выпили ещё. Егошин обрисовал Алёше возможности, и они его успокоили. Всё, что утром казалось таким трудным и угловатым, теперь смягчилось, углы сгладились. В голове у Алёши стоял приятный радужный шум.

Он застилал всё, и Алёша не сообразил, что других комнат в этой роскошной барской квартире во весь бельэтаж дома Шершиной не видел. А зря! Увидел бы — удивился: все они, кроме одной-единственной, той самой, где Егошин обрабатывал своих визитёров, молодых людей вроде Алёши, были пусты.

— Приходите запросто, — приветливо улыбался Егошин, провожая его к дверям. — У меня играют всякую ночь.

Губернатор слишком долго жил на свете, чтобы ошибаться в чреватой событиями взаимосвязи явлений: в городе было слишком много молодых офицеров, и у них было слишком мало дел. Появление господина Егошина или другого ему подобного господина было неизбежным. И в один погожий летний день приличная, хотя и подержанная бричка, по которой угадывалось, что приобрели её не у каретника, а с рук, въехала в город.

Господин Егошин нанял в Смоленске большую квартиру в бельэтаже дома Шершиной на лучшей, Болонной улице. И не жалел денег ни на свечи внутри, ни на плошки снаружи — дёшево, но какой эффект! Они были расставлены по карнизам и подоконникам, очерчивали дом. Так что вечерами он сиял и даже самого далёкого от поэзии человека наводил на мысль о мотыльках и мушках, бешено летящих на свет лампы, чтобы обжечься и упасть.

Всякому было видно: здесь играли по-крупному.

Был тот час ночи, когда лакей, разносивший игрокам вина и шампанское, уж начал спотыкаться и сонно хлопать глазами, а карты устилали пол, как опавшие листья. В углах и у кресел теснились батареи пустых бутылок. Лица у всех стали несколько опухшими, взоры — мутноватыми, волосы — растрёпанными, одежда — беспорядочной.

Трезв был только сам господин Егошин. Свежий, с соболиными бакенбардами вокруг бледного лица и сочными губами под чёрными усами. «Вылитый упырь», — подумал испуганно Алёша Ивин. Ужас и восторг переполняли его. Как переполняют моряка, который с гребня волны видит, на какую высоту подняло корабль — и с какой высоты сейчас швырнёт.

На зелёное сукно, исписанное мелом, — а господин Егошин вёл счёт проигрышам и выигрышам очень добросовестно и обновлял после каждой талии — Алёша старался не смотреть. Там была бездна. Пучина.

Савельев отвёл Мишеля в сторону:

— Алёшку пора выносить, — зашептал на ухо.

Мишель весело отстранился:

— Ты что? В своём уме? Сейчас самая потеха будет!

— Он же шулер, — зашептал Савельев, — Егошин этот.

— Ну и что?

— Ведь обдерёт его!

— И что?

— Не по-товарищески это, — прогудел Савельев.

Мишель захохотал:

— Савельев! А ты что не ставишь?

Савельев метнул в лицо Мишелю негодующий взгляд:

— Мне матушка не велела.

На миг все онемели. Но продолжения не последовало. Задевать и дразнить Савельева никто не брался. Во-первых, Савельев не обижался, что ставило в смешное и нелепое положение того, кто пытался его задеть. Во-вторых, Савельев каждое утро упражнялся в стрельбе. Что заведомо охлаждало пыл тех, кому бы захотелось выяснить предел, за которым Савельев всё-таки обидится.

Он потопал к столу:

— Поехали, Алёшка, — и широко, со скрипом зевнул.

Господин Егошин, который по долгу занятий своих уже всё про всех в Смоленске знал (про упражнения Савельева в стрельбе тоже), учтиво кивнул:

— Изволите расплатиться, граф Ивин?

Алёша загнанно посмотрел на Савельева.

— Едем, Алёшка. Хватит.

Потом — отчаянно — на столбы цифр на зелёном сукне. Он проиграл столько, что окончить игру сейчас не было никакой возможности: платить ему было нечем. Оставалось только отыграться.

— Погоди, Савельев. Ещё талию. — Алёша сглотнул. Поднял с пола первую попавшуюся карту. Мутный дешёвый рисунок изображал юношу с верёвочными усиками. Алёша положил карту на стол:

— Валет.

Уставился на белые руки с рубиновым перстнем на мизинце. Днём он этого перстня на Егошине не видал. Или видал? Алёша уже ничего не соображал: всё вокруг подрагивало, как подрагивает воздух над камнями в зной. Господин Егошин, глядя на Савельева, пожал плечом: мол, что я могу? Согнул в руке новенькую колоду. Лента треснула. Егошин стряхнул её под стол. Стал тасовать. Потом метать.

«Валет. Ну пожалуйста. Валет», — шептал про себя Алёша.

Рубиновый перстень бросал искры. Алёше казалось, ему задорно подмигивает налитой кровью глаз. Он глядел упырю в этот глаз и не мог отвести взгляда.

«Мне не следовало сюда приезжать». Мари погладила ладонью знакомые перила — отполированные множеством касаний, хотелось бы думать, но конечно, просто начищенные горничными: перила в доме переменили прошлым летом. Но лестница была той же. Края и ребра были смягчены полумраком. Захотелось сесть на ступеньку и уткнуть лицо в колени. Надо уехать. Пока всё не запуталось ещё больше. А собственно — что? Ничего ведь. Только чувство, что скоро жизнь — понятная и прочная — разлетится вдребезги. «Это зависит только от меня самой», — попробовала успокоить себя Мари. Но не успела самой себе признаться в том — и это пугало её больше всего, — что…

— Сестрица!

Мари обернулась на хрипловатый голос.

— Алёша, ты…

Мари подошла. Невольно поморщилась. Дыхание его кисло пахло вином. Брат выглядывал из-за двери. Щёки небритые. Глаза красные. Вид был страдальческий и виноватый. «Неужели этот грязноватый вонючий взрослый мужчина — тот же человек, что пухленький малыш Алёша, которого я тискала и ласкала? Как это умещается в голове?» Старые перила, розовый малыш, чувства: ушло навсегда, но никуда не делось. Неужели так со всем? Всё уходит — и никуда не девается?

— Хорош, — кривовато улыбнулась Мари сквозь тихий ужас, о котором Алёша не мог знать. — Хоть весело тебе было?

Она подошла, потрепала брата за стоявшие дыбом лохмы:

— Вот мужчины. И у них это называется развлекаться.

Алёша комически поморщился, выдавил улыбку:

— Ой, только не говори так громко.

— Бедняга. Я позову Анфису, чтобы подала тебе… Что тебе сейчас нужнее — рассол или кофе?

— Мари. — Алёша вдруг схватил её за руку. — Мари, не могла бы ты меня выручить?

Улыбка на её лице застыла. Но не сошла.

— Что случилось?

— Ой, что ты! Ничего! Ничего не случилось…

Но в глаза не смотрел.

— Я, честное слово… Я верну!.. Если бы только могла мне одолжить… Совсем ненадолго! Поверь!

— Погоди, ты о чём?

Алёша шумно обдал её запахом перегоревшего вина. Бессмысленный вопрос. О деньгах, о чём же ещё.

Сестра тоже вздохнула:

— Сколько ж?

— Немного.

— Алёша.

— Семь тысяч.

— Семь тысяч? Но…

Ей было неловко спросить зачем. Брат пожал плечами:

— Ну… А если я скажу, например, что хочу поступить в гвардию.

— Ты решил поступить в гвардию? — изумилась Мари. — Давно? Ты говорил об этом с Николя?

— Ещё нет. Поговорю! Так одолжишь?

— Что-нибудь придумаем, — пробормотала Мари.

— О! Спасибо тебе! Ты меня так выручила!

«Семь тысяч». Она стала спускаться по лестнице.

— Куда ты? — высунулся Алёша. — Только не говори maman и papa!

— Пить чай. Идёшь?

Но при слове «чай» Алёша позеленел, как дама во время качки, и кинулся к себе в комнату, как за борт. Донёсся звук рвоты.

Мари позавидовала брату. Самой хотелось вот так наклониться над умывальником или горшком — и вытошнить из себя всё-всё-всё и саму себя тоже.

«Надо уехать, вот и всё», — твёрдо нажала на ручку двери она и вошла в столовую.

Мама, папа и Оленька просияли навстречу. В начищенных боках самовара выгнуто отражалась уютная комната, кривые вазочки, чашки, тарелки на белой выгнутой скатерти. Мари села на отодвинутый лакеем стул. Звякали чашки, бормотали и плескали голоса. Мари думала о своём: «…И почему не говорить maman и papa про гвардию?» Она нахмурилась.

— Ты против? — громко удивилась мать.

Вопрос застал Мари врасплох, но отвечать наобум ей было не впервой, умение это было отточено на званых петербургских ужинах, и она покачала головой:

— Даже и не знаю.

Такой ответ обычно располагал собеседника развить свою мысль. «Заодно пойму, о чём шла речь». Но перебил отец:

— И что ж? — весело пожал плечами, намазывая горячую булочку маслом. Оно плавилось. — Просто вели управляющему продать…

Он запнулся на миг. Он уже не помнил сам, что было продано, что осталось:

— …что-нибудь. Вот и будут деньги. — И весело принялся жевать. — Пища богов.

«Деньги. Опять деньги». Мари взяла чашку, слишком пристально глядя на чай, волновавшийся коричневыми волнами в фарфоровых берегах.

— Что продать?

Скатерть топорщилась от крахмала. Солнце играло на серебряных приборах и стеклянных гранях. Жена была одета к лицу. Прислуга радовала глаз. Ничто не могло испортить ему настроения.

— Реши сама. — Он потянулся к сливочнику.

Оленька деликатно пилила ножом гренок, упираясь в него вилкой.

— Но, папа. — Мари решила объяснить всё сначала, на этот раз проще. Но как объяснить просто — чтобы не обидеть? Всё простое было грубым.

— А лес, например? — встряхнула кружевами на рукаве мать, берясь за чашку. — Все только и говорят об этом Шишкине. Он покупает лес как полоумный.

— Шишкин? — Мари не слыхала.

— Наш сосед. Теперь.

— А…

— Ты давно не была в Смоленске, дорогая. Бедный граф! Ему пришлось продать имение этому купчику.

— А…

— А самому поступить на службу.

— Боже, какой ужас, — закатил глаза отец. — Департамент, присутственные часы, чернила, вонючие коллежские регистраторы. Не дай бог.

— Бедняжка Ирина Сергеевна, — опять затрещала мать.

Мари уже поняла, что вряд ли вставит хоть слово, только и оставалось, что переводить взгляд с одного на другую.

— Всегда была такая авантажная, — вздохнул отец и тут же получил шутливый шлепок салфеткой.

— Была авантажная, — кивнула мать с простительным оттенком злорадства. — И вот подумать только: теперь чиновница. Ловко их этот купчик окрутил.

— Шишкин уже не купчик. — Отец отделил ножом ломтик мармелада. — Он теперь потомственный дворянин. Герб имеет. Государь пожаловал. За не знаю какие заслуги.

— Всё покупается в наши дни. Дорогая, передай печенье. А что государь пожаловал, не значит, что Шишкин благородный человек.

— Погоди, будет ещё графом!

Оленька молча жевала.

— Папа, — опять приступила Мари. — Этот лес…

Граф Ивин махнул салфеткой.

— Ах, милая, ну и продай Шишкину лес. Чем плохая идея? Раз он теперь вон дворянин. — Подмигнул жене: — Помещик! Наш брат!

Оба засмеялись. Оленька следом улыбнулась, как луна, которая сама не светит, а только отражает солнце.

— Папа, но…

Граф комически заткнул уши. Со смехом поглядел на жену. Та ответила любящим взглядом.

— Ах, Мари! — вскинулась. — За этой чепухой чуть не забыла совсем! Я очарована твоей шалью, в которой ты была на бале. Такая прелесть. Правда, Оленька? Вот и Оленька согласна. Я написала модистке в Москву. Заказала себе подобную.

— Мама, — в душе Мари ужаснулась. Только-только удалось кое-как стянуть края одной финансовой дыры, как проделана другая.

— Что, дорогая?

— Зачем же тратиться? Если вам нравится моя шаль, могу вам её одолжить.

Мать тряхнула локонами, нежно погрозила дочери пальцем:

— Когда весь Смоленск тебя в ней уже видел? Ах, Мари, ты такая простодушная. Ты совсем не представляешь, как строги здешние судьи. Мадам Песцова, например…

— О, дорогая, кстати! Когда мы были на спектакле у Песцова… Мари, у них очаровательный домашний театр. Очаровательный! Столько вкуса в декорациях, такие элегантные костюмы. Нипочём не скажешь, что всё это свои же Петьки да Машки. И я подумал…

Мари не сдержалась:

— Но папа! Вы же не думаете теперь завести свой домашний балет?

Все посмотрели на неё смятенно, будто Мари рыгнула за столом. Мать поджала губы:

— Конечно же. Нет. Дорогая. Твой отец не это имел в виду. Мы не из тех, кто живёт не по средствам. Речь о том, чтобы абонировать ложу.

— И Оленьку немного развлечём, — виновато добавил отец.

Оленька слегка порозовела, поскольку перевела эти слова верно: «Её ведь нужно вывозить, чтобы однажды выдать замуж».

— Ложа… это… — Мари кашлянула, — это замечательная мысль.

Ей захотелось лечь лицом на стол. Накрыть голову салфеткой. И никого не видеть.

Мари быстро проговорила, вставая:

— Прошу прощения.

— Что такое, дорогая? — засуетились оба. — Мари, ты немного бледна, душенька.

— Мы тебя чем-то расстроили? — Отец сочувственно заглянул ей в лицо, потом посмотрел на жену. Та пожала плечами, но подмигнула.

— О, нет-нет. Просто голова немного болит. С самого утра.

Оленька услужливо вскочила:

— Мари, я тебя отведу.

— Ничего, милая Оленька. Ничего не надо.

— Ах, милая, поди приляг.

— Прошу меня извинить.

Мари положила на стол салфетку.

— Я велю подать кофе тебе в комнату, — вдогонку пообещала мать. Потом повернулась к мужу, хитро прищурилась:

— Оленька, зажми свои невинные ушки. Шучу-шучу.

Оленька вскинула было ладони, но тут же их опустила. Графиня зашептала:

— О, голова болит… А что, если наша милая Мари опять в положении?

Оленька однообразно просияла — как привыкла сиять на любое известие: о покупке ли новой собаки, о продаже ли очередного крепостного семейства, о планах на обед.

Супруги с весёлым любопытством посмотрели на дверь, за которой скрылась дочь.

— Какая была бы прелесть, правда? Я просто мечтаю устроить здесь крестины. Может, они будут так милы и согласятся? Можно было бы уговорить её позвать в крёстные нашего душку губернатора.

Мари слушала этот щебет, стоя за дверью в полумраке.

Прислонилась лбом к косяку.

— Ваше сиятельство, — проговорил вельможный бас.

Мари выпрямилась. Красавец-лакей был похож на персидского царя и всем своим видом обещал, что так же невозмутимо-безупречно держался бы, даже если б конец света наступил или её сиятельство взбрело предстать перед ним голой.

— Да, Яков.

— Господин Егошин к графу Алексею.

Внушительная пауза говорила, что лакей знает о нездоровье молодого графа.

— Егошин? — Она слышала имя впервые.

— Велите не принимать? — понятливо предложил лакей.

— Нет-нет, пускай.

Лакей с достоинством поплыл обрадовать неизвестного господина Егошина.

Господин Егошин окинул лакея насмешливым взглядом, в котором читалось: «Экий жеребец. Спорю, по ночам ублажает старую барыню. За тем и куплен». Лакей сообщил, что её сиятельство изволят принять. Её сиятельство? Егошин прищурился: а это что за сюрприз? Лакей, всё это прочитавший в его взгляде более или менее верно, не двинул и бровью. Пригласил в малую гостиную и оставил дожидаться.

Но сам не ушёл. А затаил дыхание за дверью, которая вела в курительную. Он знал, что генеральша пойдёт из столовой и не застигнет его здесь. Он наклонился к замочной скважине: проверил обзор. Егошин как раз помещался в латунный контур. Вот он, голубчик.

Егошин не видел карего глаза, припавшего к замочной скважине. Он оглядывал комнату. А деньжата водятся, прикинул. Есть что продать. В городе поговаривали, что Ивины живут не по средствам, недалёк тот день, когда кредиторы протопчут дорожку и выстроятся в очередь, и Егошин хотел оказаться в ней первым. Первому платят почти всё. Последние рискуют получить три копейки с рубля. Или вообще копейку с червонца. Егошин не любил должников. Но это не значит, что не умел с ними обращаться. То, что Алёша Ивин выслал вместо себя парламентёра, да ещё даму, было дурным знаком. «Ну да разберусь. И не из таких вытряхивал».

— Господин Егошин.

Мари с первого взгляда не понравилась ему. «Выдра», — отнёс он её к одной из категорий, на которые подразделял дам, и учтиво поклонился.

— Чем обязана визиту?

— У меня до графа Ивина дело.

— Дело? Вы можете мне его изложить.

Егошин оглядел её взглядом, который ясно дал понять, что Егошин прикинул, какова она без одежды, и не нашёл это приятным. Но если и смутил Мари, она этого не выразила: её глаза по-прежнему смотрели сквозь него и мимо него, как будто на стул, стол или диван. Егошину захотелось толкнуть её ногой, пихнуть локтем, щипнуть — лишь бы заставить посмотреть на себя, выразить хоть какое-то чувство.

Поклонился:

— Охотно.

И принялся излагать. Он по-прежнему не мог поймать её взгляд, и это бесило его всё больше. Он говорил, смотрел на неё — и думал о своём, подогревая, разгоняя злость. Навидался таких дам. Такие до смерти боятся всего: долгов, болезней, блядей, особенно беременных блядей, внебрачных детей — всего, что может поцарапать фарфоровую поверхность собственного статуса. Сделать предметом сплетен в свете. Такие всегда платят. Не пискнув. Всю сумму. Причём всю сумму чистыми, новыми ассигнациями. Да и те передают уже в кошельке, через лакея, на подносе. Чтобы не запачкаться скверной. Мерзкая чистюля…

— С процентами выйдет девятнадцать тысяч восемьсот рублей, — с наслаждением выговорил он сумму. — Прикажете получить?

Он глядел на неё почти с обожанием. «Да ты у меня руками в говно по локоть полезешь. Ты у меня на коленях ползать будешь. Ты меня умолять бу…» Как вдруг эта клокочущая слизь будто ударила в глухую стену. Мари подняла и встряхнула колокольчик.

— Боюсь, я не вполне поняла, о чём вы, но вполне убеждена, что не желаю этого знать.

— Что-с? — не поверил Егошин собственным ушам.

Услышав звон колокольчика, лакей Яков выждал четыре вздоха за дверью. И только тогда вошёл. Генеральша Облакова сидела прямо. Егошин смотрел в угол. Из-под бакенбард ползли красные пятна.

— Пожалуйста, проводите господина Егошина. Он по ошибке зашёл с парадного входа.

Егошин был оскорблён, но выдавил усмешку:

— Но больше этой ошибки не повторю. К вашим услугам.

Лакей, который слышал всё от первого до последнего слова, про себя ухмыльнулся, безразлично-холодно поклонился:

— Прошу.

Мари так и осталась сидеть. Ей казалось, что если она только расцепит руки, то вся разлетится вдребезги.

— Господин Бурмин с визитом.

Мари видела, что горничная Анфиса открывает и закрывает рот — стало быть, ещё один визит.

— Да, — выдавила Мари, не сумев двинуть и шеей. — Проси.

И только потом звуки, которые произнесла Анфиса, сложились в слова, слова дошли до её сознания, и Мари уяснила их смысл. Но Бурмин уже вошёл, отдав горничной свою круглую шляпу и перчатки, и поклонился Мари с холодно-безразличным видом.

В передней Бурмин обдумал все возможные вариации: что сказать, с каким лицом. Выбрал наилучший: безразлично-вежливый. «В конце концов, — зло напомнил себе, глядя в окно и покачиваясь с пятки на носок, — она недолго огорчалась. И тут же выскочила замуж. Да не за кого попало. А за богатого наследника. И моего друга». Успокоенный этой мыслью, он не заметил, что не задал себе самый естественный вопрос: не проще ли было бы вовсе не приходить с визитом? И не слишком ли он — для человека равнодушного — озабочен тем, как показать ей своё равнодушие?

Просто знакомый. Просто ещё один визит. Всем скучно, но так у воспитанных принято, и оба они это, слава богу, понимают.

— Как мило, что вы пришли, господин Бурмин.

Но когда увидел её расстроенное лицо, набрякшие веки, морщину между бровями, то растерялся. Забыл все обдуманные вариации: и приличные, и невозможные. Разум и воспитание подсказывали сделать вид, что ничего не заметил. Но точно бес какой толкнул в спину, и с языка сорвалось искреннее:

— Простите мою бестактность. Всё ли хорошо?

Мари была готова к холодному безразличию. Даже к забродившей за годы злобе. Но не к этому. В груди начал расти, распирать шар.

— Нет. Да. Простите. Всё хорошо.

«Я рад», — следовало ответить и откланяться, тактично притвориться, что не заметил, оставить её одну, дать время прийти в себя. А потом забыть сюда дорогу.

Но тот же бес пихнул его опять — к Мари:

— Что-то случилось?

— Да… Нет. Ах, это из-за Алёши. Так странно… Я сегодня вдруг подумала, что он навсегда мой маленький брат с розовыми ручками, хотя я уже давно не могу его взять и поднять… — Она прижала ладонь ко лбу. — Какая глупость. Простите.

— Нет, я понимаю.

— Вы не знаете, что за господин Егошин держит игру на Болонной?

— Алёша у него играет?

«Я делаю не то. Всё это страшно неприлично, — ужаснулась она. — Зачем я всё это рассказываю — чужому человеку?»

— Да… Нет… Всё хорошо. Я просто немного устала. Говорю глупости. И думаю глупости.

— Я всё об этом выясню, — пообещал Бурмин, — и позабочусь об Алёше.

«Какого чёрта я несу — у неё для этого есть муж», — дёрнулся. Но этот наспех поставленный картонный муж плоско повалился.

— Боже мой, нет. Что вы. Я совсем не имела в виду…

Мари почувствовала, как против воли в её взгляде вспыхнула благодарность, и отвела его:

— Не слушайте меня. Всегда после балов несколько дней чувствую себя немного нездоровой. — Попробовала улыбнуться, пошутить: — Уже не юная барышня, увы, чтобы плясать ночь напролёт. Мамашам полагается сидеть у стены.

Но и эта кое-как выдвинутая ширма в виде семьи завалилась набок. Вышло жалко.

— На бале… — заговорил и умолк Бурмин. Сердце его тяжело билось.

Они смотрели друг другу в глаза.

Оба чувствовали одно. То же самое, что испуганно ощутили на бале: отсутствие между ними чего-то важного, и потому — какую-то тошнотворную свободу. Свободу сказать что угодно. Свободу что угодно сделать.

Оба ужаснулись ей.

Бурмин уже потянулся, чтобы взять её руку, но вдруг остановился, будто бес и здесь держал ухо востро: отвёл. И вовремя. Зашуршало поодаль платье, в открывшуюся дверь плеснули голоса:

— Бурмин! Как мило! Вот сюрприз! Лакей сказал: господин Бурмин. Ба!

Граф и графиня вошли в гостиную. Оба бдительно оценили мизансцену. Но Мари и Бурмина разделяло приличное расстояние, лица не выражали ничего. «Слава богу, — подумала мать. — Ещё не хватало».

— Здравствуйте, голубчик.

Они расцеловались с Бурминым, обменялись вопросами о здоровье — его, тётки Солоухиной; новостями тоже бы обменялись, да не было. Принялись обсуждать прошедший бал.

Мать бдительно поглядывала то на Мари, то на Бурмина. Что-то было не так. Но что? Оба сидели далеко друг от друга, друг на друга не смотрели — может быть, как раз слишком уж старательно. «Зачем вообще притащился? Голодранец. Постыдился бы сюда казаться. После всего», — но мать очаровательным смехом ответила на замечание гостя.

Вошёл Облаков. И все были благодарны ему, когда после обычных любезностей он взял Бурмина за локоть:

— Прошу меня простить: похищаю. Идём, Бурмин. Покажу тебе свои трубки. А если какая понравится, то и угощу.

Графиня смотрела им вслед со сладкой миной и отнюдь не гостеприимными мыслями: «Пинка бы ему дать с лестницы, а не трубку».

— Зачем он являлся? — недовольно наклонилась к дочери.

— Как все, — равнодушно бросила та. — С визитом.

— Господин Бурмин не совсем одичал, — проскрипела мать. — Какая прелесть.

— Ну вот, — сказал радушно Облаков, затворив за ними дверь кабинета. — Бабье царство отрезали. Садись, где тебе улыбается.

Он говорил и диву давался, как легко вернулся в тот дружеский тон, что был между ними шесть лет назад. Хотелось верить, что и Бурмин чувствует то же самое. Но не хотелось слишком уж заглядывать ему в глаза. Облакову случалось подмечать эту манеру у других, он находил её собачьей.

— Сейчас я покажу тебе трубки, — раскрыл он ящик на столе.

— Только если сам хочешь.

— Тогда сигару? Есть свежие голландские.

Бурмин покачал головой.

— Ты разве не куришь?

Рука Облакова остановилась на поднятой крышке:

— Ну? Надо приняться заново. Как это? Офицер — и не дымит.

— Я и не офицер.

Облаков медленно опустил крышку. Бурмин так и не сел. Он оглядывал картины на стенах кабинета. Или просто ухватился за первый предлог отвести взгляд.

— Так-так. А я решил, что уговорил тебя вернуться в полк.

— Давай оставим…

— Но ведь твоя болезнь… Твоя рана, — быстро поправился Облаков, — тебя больше не беспокоит. Ты выходишь в свет. Танцуешь.

— С твоей женой, — попробовал шутливо перевести тон Бурмин. — Вот ты к чему! Признайся. Ревнивец!

— Не в этом дело. — Крышка выскользнула и треснула, сильнее, чем ему хотелось. — Но войны с Бонапарте не избежать.

— По-видимому, нет.

— И ты решил отсидеться? В стороне? Ты?

— Не пытайся меня задеть.

— Отчего ж тогда?

— Ты сам знаешь нашу армию. Воровство, злоупотребления, интриги, командиры, которые ставят муштру и придворную карьеру впереди военного искусства, пустой расход солдат — всегда одно и то же. Не хочу.

Облаков насупился. Сел. Откинулся на спинку (жёсткую и твёрдую, как было теперь модно). Сцепил руки на коленях. Засопел.

— Ну скажи, — попросил Бурмин.

— Мне просто странно, что такое нужно тебе говорить.

— Всё же давай.

— Ты вот ругаешь… Допустим, по делу. Но знаешь ли, если все честные дельные офицеры будут, как ты, плеваться и уходить, то тогда верно, тогда ты прав, останется ворьё, взяточники, дуболомы. Чем больше честных офицеров…

— Я понял твою теорию. Разбавить говно молоком. Но знаешь ли, пить это всё равно нельзя. Даже если долить очень много молока.

На Облакове дрогнули эполеты.

— Но ведь ты поправился? Ты теперь здоров?

— Как видишь.

— Тогда не понимаю! — воскликнул генерал. — Я был уверен, что ты передумал.

— Я? Нет. С чего?

— Тогда…

Облаков так резко стиснул зубы, что на мягком круглом лице обозначились желваки. Успел, прежде чем выскочило: «Какого чёрта ты сюда пришёл?» Скрипнул зубами, перекусил, перетёр. Сглотнул, слова драли горло, как сухая корка. Облаков налил себе воды. Выпил.

— Прости, — отвернулся от картин Бурмин. — Я не передумаю. Не будем про армию.

— Тогда зачем ты в обществе? — Облаков снова обрёл спокойствие. — Ради балов и гостиных?

— Ну… — Бурмин запнулся на миг, но закончил весело: — Может, и впрямь — подыщу себе невесту, как настаивают местные маменьки?

Облаков метнул комически подчёркнутый негодующий взгляд. Открыл крышку, рядами лежали сигары, он потянулся к бурой бомбочке. И увидел, что пальцы его дрожат.

Простились они тем не менее дружески.

Горничная проводила Бурмина в прихожую, отразилась в полутёмном зеркале, подала шляпу и перчатки. Он взял то и другое, потянул. Горничная не выпустила край. Бурмин холодно обозначил недоумение:

— Прошу прощения?

Горничная разжала пальцы, лягнула ногой подол, уронила книксен, глаза долу — точно ничего и не было.

Все остальные бросили игру и окружили стол, за которым господин Егошин стоял против молодого Ивина, обещавшего отыграться. Всем было интересно, чем дело разрешится.

Руки Алёши дрожали. Во рту пересохло. Голова была будто наполнена горячими углями. Взгляд прыгал с предмета на предмет. И вместе с тем это было не мучительно — это было прекрасно!

Он загнул угол, удвоив ставку.

Савельев дёрнул себя за ус, шагнул было к Алёше решительно, но Мишель удержал его. Шепнул:

— Оставь. Потеха.

— Ставка удвоена, — громко сказал господин Егошин.

Алёша зажмурился. И загнул второй угол. По игрокам пронёсся шелест.

— Изволите учетверить? — безразлично спросил хозяин.

Алёша сглотнул, кивнул. Не в силах выдавить слова из пересохшего рта. Странное веселье переполняло его. Кровь будто бурлила. В пальцах и щеках покалывало.

Господин Егошин взял новую колоду. Остановился. Взор его стал рыбьим, неподвижным. Алёша обернулся туда, куда он смотрел. «Бурмин… Бурмин», — пронёсся шепоток.

— Что, Бурмин? Тоже играете сегодня? — Алёша сам не понимал своего задора.

— Я приехал за вами. Идёмте.

Властность в голосе Бурмина задела его: «Что я ему — прежний мальчик?»

— Я не кончил игру.

Бурмин и Егошин глядели друг другу в глаза, не мигая.

— Это же шулер, — процедил Бурмин шёпотом, — карточный вор.

Но так, что чуткий слух господина Егошина разобрал. Губы понтёра изогнулись в презрительной ухмылке. «Да. И что?» — говорила она. Ни один не отвёл взгляда. Бурмин ответил его наглому спокойному взору — спокойным и презрительным.

— Идёмте. Вы разбиваете сердце своей сестре. — На сей раз шёпот был еле слышным, только для Алёши.

— Мари? — неестественным тоном удивился Алёша. — Насмешили, право. Вы превратного мнения о её чувствительности.

Но так и не смог поймать взгляд Бурмина. Тот был устремлён в глаза господину Егошину.

Алёшу это разозлило. «Как будто я ни при чём. Как будто я не могу сам за себя решить».

— У Мари сердце ростовщицы. Маленькой расчётливой торговки. Все знают.

«И вы», — чуть не сказал. Да и не требовалось. Бурмин на миг сжал челюсти. Выражение его лица снова стало неподвижно-небрежным.

— Вы пьяны, Алёша, — не мигая и не поворачиваясь, спокойно заметил в пространство перед собой Бурмин. — И вам, и мне удобнее счесть ваши слова пьяным бредом.

И всё смотрел на Егошина. Как на неодушевлённый предмет. Как на еду. На дне души у господина Егошина заметалась тревога. «Что пялится?»

— Что вам угодно?

«Как бы кулаки не распустил». В Твери господин Егошин раз был пресильно бит одним гусаром. Внешность его тогда надолго утратила презентабельный вид. Это скверно сказалось на коммерции. Унижения и боли побоев Егошин не боялся. Он боялся убытков. «С этими господами может выйти любое инкомодите».

— Мне. Угодно. Увести. Этого господина, — тихо и равнодушно ответил Бурмин. Как будто в зале больше никого не было. Как будто ему лень было размыкать рот.

— Я не могу остановить игру, — выдавил Алёша. — Я должен отыграться.

— Тогда извольте расплатиться на месте, — с готовностью ухватился Егошин.

Лицо Алёши пошло пятнами. Лоб покрылся испариной. Проиграно было больше прежнего. Деньги, которые дала утром сестра, чтобы покрыть первый долг, давно ушли.

— Я заплачу! Потом.

Егошин скроил мину святой невинности:

— Не смею усомниться! Но бумажки всякие, векселя, расписки. Ненавижу крючкотворство. Всепокорнейше прошу счесться у стола. Вам ведь не составит труда, — повесил он ядовитую паузу.

По зале опять пронеслось движение. И наступила полная тишина.

Алёша почувствовал, как наливается жаром стыда.

— Какое нахальство! — заорал Мишель. — Оскорбление! Алёшка, не спускай!

Двинул под шумок Савельева локтем в бок, хихикнул в ухо:

— Во-во. Самая потеха сейчас будет.

Алёша озирался направо, налево.

— Сколько ж? — спросил Бурмин через стол всё с тем же равнодушием.

Егошин поспешно наклонился над меловыми заметками.

— Так-с… так-с… Извольте видеть, — упёрся пальцем.

Бурмин опустил взгляд. Снова упёр в Егошина:

— Я дам поручительство. К вашим услугам.

И не тратя на шулера ни секунды более, схватил Алёшу за плечо и повлёк к выходу.

На лестнице Алёша попробовал вырваться:

— Какого чёрта вы устроили, Бурмин? Что за ералаш?

Он всё ещё был пьян. Бурмин волок его вниз, ноги Алёши попадали не по каждой ступени.

— Ералаш устроили вы, Алёша. Я отвезу вас домой. Вы ляжете спать.

— Вы только всё испортили! Я бы всё вернул! Сегодня же! У господина Егошина сегодня большая игра. Я бы отыгрался. Из-за вас…

— Хватит! — рявкнул Бурмин.

Они сбежали мимо сонного лакея, с крыльца, плошки уже чадили. Лунный блик кругло блестел на крыльях коляски, на крупе лошади. Сверху сыпанул пьяный гогот. То, что его увозят, увозят бесславно и бесповоротно, что хохотали — скорее всего, над ним, над кем же ещё? — дошло до Алёши:

— Я вам не мальчишка!

Бурмин пихнул его к коляске:

— Мальчишка и есть! Мальчишка! Который не думает о последствиях! О чувствах других!

— Вам не знать!

— Который привык, что всё уладит сестра.

— Да? — Алёша вдруг пихнул его в ответ. — Сестра? — клекотнул, изображая хохот. — Сестра-а-а. Вот оно что.

Лицо его собралось в пьяную злую гримасу:

— А вы-то сами? Вы сильно думали о её чувствах? Шесть лет назад…

Бурмин замер, как от пощёчины. Алёша стряхнул его руки.

— Меня поучаете! Или, ах нет, — спасаете! Благодетель вы мой, — кривлялся он. И опять обозлился: — Да только я тут ни при чём. Думали исправить, что натворили с ней шесть лет назад?

— Вы не знаете и не могли знать всего.

— Ах да? Потому что я был ребёнком? Так я вас удивлю: слепым я не был.

— Алёша…

— Смотрите лучше на себя!

Алёша поддал ногой рваный сапог, что валялся на мостовой. И пьяно, шатко побрёл по ночной улице.

Солнце щёлкнуло по Оленькиной серёжке, выбило искру — та впилась Алёше в глаз. Он поморщился.

Оленька вспыхнула, ибо приняла гримасу на свой счёт:

— Извини. Я понимаю, что предмет нашего разговора тебе не слишком приятен. Но ты должен мне пообещать.

…Ощущение было такое, будто вчера голову оторвали, потом, конечно, пришили, но не той стороной. Пол вело. Комната покачивалась, как на волнах. Желудок крутило. Алёшу мутило.

Но Оленьке… Разве барышне такое расскажешь?

Он обхватил голову руками. Чтобы остановить качку. В горло стрельнуло горечью.

— Ни за что больше! — воскликнул искренне.

Оленька требовательно смотрела на него своими правдивыми глазами. Она вполне понимала природу Алёшиных мук.

— Ты не можешь себе позволить… такое.

Есть вещи, которых барышни не называют. Даже если понимают.

— Зачем ты тянешься за такими, как этот Мишель, если ты — не такой?

— Ах, Оленька! — Сейчас, в муках похмелья, Алёша сам верил в своё раскаяние. — Разве ж я за ним тянусь!

— Зачем же ты туда отправился?

Алёшино лицо оживилось.

— Ты пойми. Ведь это единственная возможность всё поправить. Раз — и в дамки! Если только выпадет случай. Если повезёт! По-настоящему! В один вечер можно выиграть целое состояние! Выйти оттуда богатым и независимым. И тогда… Тогда мы сможем пожениться.

Он взял её руки в свои. Глядел с мольбой и надеждой.

Оленька порозовела. Рук не отняла.

«Оленька-а-а-а!» — донёсся голос графини. В нём сквозила лёгкая тревога, которую Оленька расшифровала без труда: графиня не видала ни сына, ни воспитанницу, из чего сделала вывод, что… «Оленька-а-а-а!» — голос двигался, приближался.

— Ты должен примерно служить. И выслужиться, — скоро заговорила Оленька, глядя Алёше в глаза. — Накопить капитал. Тогда мы сможем пожениться.

— Как у тебя всё просто, — уныло проговорил Алёша. — Будто это быстро. Выслужиться.

— Попроси… совета у генерала Облакова. Он тебе ни в чём не откажет.

Алёша задумался.

— Он наверняка сумеет подыскать тебе какое-нибудь хорошее место.

Голова после вчерашнего трещала, Оленькины слова ласково буравили от уха до уха.

— Обещай мне. Обещай! Обещаешь?

— Да, да, сто раз да! — И этому Алёша тоже верил.

Оленька быстро клюнула губами его губы.

— А, Оленька… — Графиня быстро оценила диспозицию: сын в углу дивана, воспитанница на другом конце комнаты, с рукоделием. Туалет в порядке. Волосы в порядке. Ложная тревога. Пока что — ложная. Глаз да глаз за ними нужен.

— Что, мама? — спросил сын.

Графиня приласкала его взглядом.

«Ну что стоит Мари просто увезти её с собой в Петербург? Тем более если Мари опять в положении. Ребёнку понадобится нянька! Мари так эгоистична, вечно думает только о себе…» — с привычным раздражением подумала мать.

Обернулась к бедной бесприданнице:

— Душенька, идём — помоги мне смотать нитки.

Оленька отложила пяльцы. Вскочила. Как всегда — готовая к услугам.

Некоторое время Алёша не думал ни о чём. Просто наслаждался внезапной тишиной. Даже голова болеть перестала. Он качал ногой, любуясь хорошо натянутым сапогом.

Цок.

Поднял голову.

Цок.

Стукнуло опять по стеклу.

Алёша подошёл к окну, жмурясь на солнечный свет.

Мишель тут же бросил ненужные камушки в клумбу. Он сидел верхом на своей английской кобыле. Шкура её лоснилась на солнце муаровыми переливами. Алёша дёрнул за шпингалет, отворил окно. Ворвался шум и запах лета: пыли, навоза, трав.

Жизнь была так прекрасна!

Ну как вот хоронить себя заживо в бумажки — вместе со штабными крысами?

— Симпатичная! — подмигнул Мишель Алёше.

Алёша подумал: надо бы ему строго указать, что не его дело. Но уже расплылся в глупой ухмылке.

— А знаешь что? — Мишель подъехал к самому окну, топча зелень и золотые шары цветов. Понизил голос. — Симпатичных девиц полно. А дам ещё больше. Жениться — считай, заживо себя похоронить.

«Вот и он о том же», — поразился совпадению мыслей Алёша.

— Едемте, граф! — шутливо отсалютовал Мишель. — Нас ждут великие дела.

Но обаяние Оленьки ещё не развеялось. Ещё окружало Алёшу, как скорлупа.

— Не могу, — мрачно сказал он.

Весёлое выражение на лице Мишеля несколько застыло. Лошадь крутилась под натягиваемым поводом. Копыта чавкали, ломая цветы.

— Шишкина позови, — предложил Алёша.

— Шишкин отпал. Переметнулся к занудам. Оказался тряпкой и слабаком. Я в нём ошибся. Но ты же не слабак?

На миг игра теней и бликов накрыла лицо Мишеля. Алёше показалось, что улыбка Мишеля похожа на злой оскал. Что в глазах мечется болотный огонёк.

Но Мишель повернулся. Тень ушла. Мишель весело похлопал кобылу по широкому крупу:

— Зизи выдержит двоих.

И скорлупа треснула. Алёшу окружило радужное обаяние Мишеля. Он знал, что ядовитое. Но… Солнце смеялось, зелень шелестела, похмелье отпустило. Происшествие с Бурминым при свете дня потускнело, а что он сам наговорил — уже и забыл. Он был молод, здоров. Ему хотелось жить, а значит — веселиться.

День впереди был прекрасным, долгим. И жизнь тоже.

«Я всегда успею связать себя по рукам и ногам. Потом».

Он весело закинул ногу и перемахнул через подоконник.

Пора было обходить дом — проверять двери и окна. Незапертое — запереть. Вставать на цыпочки, вытягивать спину, тянуться руками — а годы-то уж не те. Коряга старая, эх. Клим посмотрел через стекло на голубой вечерний сад, птицы отдыхали от дневных трудов, закатили концерт. Всё звенело, пищало, тренькало. Сердито пикала синица, её дразнил дрозд, тоже пикал, но другим — горловым звуком: то, да не то. Вот ведь стервец… В такой час хотелось сидеть на ступеньке, на завалинке, на веранде. Слушать птиц, вместе с ними отдыхать от забот, курить, с деревьями растворяться в синеющем воздухе, в голубом дыму. Когда-то Климу этого хотелось. Когда-то он так и делал. Когда-то вечерний час для него был часом отдохновения, венчал и вознаграждал день. Когда-то. Давно. Клим потянулся к шпингалету, открыв от усилия беззубый рот. Подёргал. Убедился, что заперто. Так-то. Снова посмотрел в окно. Послушал, как внутри набухает привычная тревога. Иные, тревожась, суетятся, слоняются, места себе не находят, а Клима тянуло брюзжать. Развязал шнур, распустил штору. Сада больше не было.

Пошёл к следующему окну. Сощурился, цокнул языком. Тёмный прямоугольник на подоконнике оказался книгой. Вот ведь старость, куриная слепота.

Побрюзжав на себя, принялся отделывать барина.

А кого ж? Кто книгу тут бросил?

«Барин и бросил. Где читал, там и бросил. Ну есть у него соображение или нет? Вот ежели дождь польёт? На небо-то смотрел? Вон синяки какие набрякли. Хляби небесные. А рамы старые, щель на щели и щелью погоняет. Натечёт на подоконник. И спортит книгу-то. Вещь».

Прошёлся рукавом по лиловому переплету. Смахнул, если вдруг что налипло. Вещи уважать надо. Они и послужат дольше.

«Раньше вон всё на совесть делали. Не то что нынче. Надо её хоть на стол снести. Чтоб дождём не попортило. Увесистая. До колен руки оттянет, пока донесёшь. Рук тут никаких не хватит. С барином этим. Всё за ним вот так прибирать. Такому дому нужно много народу, девок, баб молодых. А не старый хрыч одной ногой в могиле. Не могу ж я за всем уследить, года уже не те, чтобы вот так корячиться. Пылища вон, как у лешего. Только что гости не приходят, а то позор был бы на всю округу. Талдычу ж ему, бабу хоть надо в деревне найти. А не книжки повсюду разбрасывать. Что там можно читать?»

Грамоты Клим не знал, да хоть бы и знал, буквы были нерусские.

Раздвинул книгу сердито, будто уличая: нечего тебе путного сказать, а?

Пошелестел страницами. Посеял мелкое просо букв. Мелькнуло тёмное поле. Картинка, что ль? Стало любопытно. Вернулся к ней. Изображены были мужики. Что делают — сразу и не понять. Первый мужик был одет как господин. Второй тоже, но весь горбился. Третьего скрючило. Четвёртый вовсе на карачках. Чудно. А на голове у него что? Шляпа, что ль?

Поднёс в сумраке к глазам.

И отбросил. Книга шлёпнулась, как гадина.

Попятился. За грудиной растопырилась боль, дыханье спёрло.

Клим не помнил, как выкатился и дверью хлопнул, а вот что ключ в замке повернул — помнил. За шесть-то годков помнить такое приучился.

Попугай был большой, белый и ужасно вонючий. Клетку его поставили на специальную подставку. Своими гадкими большими кожистыми лапами он хватался за прутья почти человеческим жестом, это делало их ещё омерзительнее. Помогал себе кривым клювом, норовя взобраться к самому своду. Когти на лапах были кривые.

Мари старалась не смотреть на блюдо с бисквитами.

— Ну скажи: подай вина… Вина! Вина! — Граф терпеливо наклонялся к самым прутьям клетки. — Скажи: вина!

Лес продали, и Ивины наслаждались деньгами.

— Вижу, вы в восторге от своей новой покупки, — сказал из-за стола Облаков. Он отражался в самоваре.

«Лицо дулей, — подумала Мари. — И у меня — дулей. Прекрасная парочка. Два урода».

Снова стала смотреть на бисквиты.

— Мари, передать вам бисквиты? — любезно встряхнула кружевами на рукаве княгиня Печерская, протянула к блюду пухлую руку, другой придерживая на коленях всегдашнюю собачку.

«Сперва собаку гладила, теперь этой же рукою берётся за блюдо», — с отвращением подумала Мари. Ответила с улыбкой:

— Благодарю.

Взяла бисквит. Положила рядом.

Разговор весело жужжал.

— Представляете, малютка Ростова, ну та, которую, по слухам, украл да не украл Курагин, снова стала появляться в свете.

— У них вроде бы имение неподалёку.

— У Ростовых?

— Ах нет, я всё напутала. У Болконского. Почему я вспомнила Болконского? Всё путаю.

— Вы вспомнили, милочка, потому что ходили слухи, будто малышка Ростова была с Болконским помолвлена.

Мари не выдержала и отошла к окну, за которым синел вечереющий сад. «Господи, о чём они? О ком? Какое им дело до всех этих людей?»

— Болконский — славный парень. Говорят, поехал в Турцию в армии Кутузова воевать.

Толстяк Марков, зять княгини Печерской, с которым они вместе ехали в Смоленск, опрокинул в горло ликёр, стукнул бокальчик, задержал пальцы на его хрустальной талии. «А пальцы — как колбасы».

— Ах, — выпрямился граф, — неужели Господь Бог так же утомительно возился с Адамом? Или Адам сразу получился говорящим?

— Надо будет спросить у приходского священника, милый, — предложила графиня. Она разливала чай.

Молодёжь сгруппировалась на конце стола. Алёша о чём-то болтал. То с Оленькой по одну сторону. То с сёстрами Вельде. Их мать — с дамского конца стола — бдительно посматривала, как там идут дела. Но вынуждена была признать: без успеха. «Вот молодые люди. Болтать да танцевать — пожалуйста. А как жениться…» Впрочем, это был ужин, и ужин дармовой, так что настроение её не испортилось.

Граф опять наклонился к клетке.

— Вина! Подай вина… Вина… Вина…

Птица распустила гребень на голове, издала пронзительный скрип. Разговор запнулся. Марков нервно хохотнул. Графиня вздрогнула и зажмурилась. В чашке плеснул чай. Мари скривилась. Граф восторженно крякнул: «Первый шаг!» Только Оленька была всё такой же безмятежно спокойной. Отпила чай. «Господи, как же она хлюпает, — подавила раздражение Мари, — какая ужасная манера».

Теперь тёмный сад казался ей недобрым скоплением форм. Которые подступали к дому, к свету, к человеческому теплу — теплу добычи.

Мари вернулась к столу и уже изо всех сил старалась не смотреть на окна. Большие проёмы, в которых призрачно отражалась комната, блеск свечей, люди за столом. Темнота напирала снаружи. Продавливала, продавливала — вот-вот продавит и прольётся, всё затопит.

— Что же? Вы расстроились? — возобновила графиня прерванный птицей разговор.

— Не то чтобы расстроился, — задумался Облаков. — Мне стало грустно.

— Грустно? — подняла графиня бровь. Она избегала бисквитов, опасаясь за свои новые фарфоровые зубы.

Княгиня Печерская лакомилась за двоих. Хрупанье раздражало Мари. «Почему она жуёт так громко?»

— Что делает время.

— Скажи: вина… вина… вина… — всё куковал у клетки граф.

Толстый краснолицый Марков захихикал, будто остроумной шутке. Княгиня Печерская бросила на зятя ледяной взгляд, в котором читалось: тебя бы умолять не пришлось… А Облаков всё рассказывал:

— Я не узнал моего прежнего Бурмина. Он стал таким банальным. Так… поглупел. Каким блестящим был. Сколько надежд с ним связывали. И вот. Превратился в холостяка с причудами. Кто бы мог подумать.

— Ненадолго — холостяк, — поправила графиня.

Облаков удивился:

— Вы знаете что-то, чего не знаю я?

«Господи, он как старая сплетница, — разозлилась на мужа Мари. — Ему-то какое дело?»

— Хорошей семьи, не урод, — объяснил граф. — И сам не заметит, как его уже окрутят.

— По слухам, его состояние сильно расстроено, — сообщила Вельде.

«Кто бы говорил», — зло подумала на это Мари.

— …и эти его странные выходки, — не унималась Вельде.

Бурмина она терпеть не могла — он выказал равнодушие её дочерям и потому стал для неё, как тот виноград по пословице, зелен и кисел.

— Он сам, между прочим, намекнул мне, что подыскивает себе невесту, — рассказал Облаков.

— Он думает жениться? — вырвалось у Мари. Но вовремя прикусила язык. Ей показалось, что, говоря это, муж как-то странно смотрел именно на неё. «Будто наблюдает за мной?» Показалось? Отвернулся:

— Но я было решил, что он так пошутил.

«Я выдумываю всякие глупости».

— Скажи: вина… вина… вина…

— Папа, — весело крикнул Алёша, — зачем вы учите птицу по-французски?

— А? — обернулся граф.

— Её не поймёт прислуга!

Молодёжь засмеялась.

«У Алёши бабий хохот, — впервые заметила Мари. — Невесту!.. Охота выставлять себя на посмешище. Готов ухлёстывать за каждой. Противно».

— Ты прав, милый. Ты прав, — спохватился граф.

Стал донимать птицу по-русски:

— Вина… вина… Скажи: подать вина! Долго ваш Бурмин всё равно не пробегает, — вставил по-французски и опять принялся за русский урок: — Скажи: вина! Ну же… Вина!

Попугай бросил карабкаться. Сел на перекладину. Стал раскачиваться. Всё быстрее и быстрее. Всё глубже и глубже накренялся, закидывал туловище. Перья на его голове стояли дыбом. Мотался туда-сюда, как безумный маятник. Мари захотелось остановить его во что бы то ни стало.

— Наши смоленские невесты не таковы, чтобы за ними бегать, — продолжал граф. — Сами догонят и окрутят.

Она покрылась испариной. Испугалась, что сейчас и правда что-нибудь скажет. Что-нибудь сделает.

— Что с тобой? — еле слышно спросил муж.

— Со мной? — безмятежно изобразила удивление. — Ничего. Абсолютно ничего.

Она встала. Кликнула лакея. Велела опустить шторы.

— Темно уже.

Мари с неприязнью смотрела, как статный лакей, глядя вверх, тянет за шнур. Половинки штор сходились. «Какие у него короткие ноги».

Теперь комната была уютно ограждена от тьмы снаружи. Но лучше Мари не стало. Сегодня вечером всё раздражало её. Всё действовало на нервы.

Скрип паркета. Писк шёлковой обивки под чьим-нибудь ёрзающим задом. Чай пах мокрым веником. У maman пахло изо рта. От мужа — резким одеколоном. Раздражал прыгающий свет свечей. Раздражала мерзкая крупная птица. Чужой смех бил по слуху, как сухой горох. Все хлюпали, чавкали, сопели.

— А что твоя горничная? Ты ею довольна? — спросила графиня. — Мари?

— Что, maman?

— Твоя горничная. У неё наглый вид.

Попугай вдруг забил крыльями, хрипло заверещал. Звук был пронзительный и сильный. Перья хрустели о прутья.

Мари казалось, голова её трескается. Муж ласково-вопросительно коснулся её плеча. Она вздрогнула, будто он приложил не руку, а горячий утюг. Его заботливый взгляд раздражал.

— Ты прав, — прошептала, — голова весь вечер болит.

«Потому что, если я сейчас не выйду, я что-нибудь сделаю». Хотелось хватить чашкой об пол, заорать, заплакать. Мари преувеличенно-осторожно положила ложечку на блюдце. Остальные допили наконец чай. Встали. Застучали, загрохотали стульями.

Лакеи раскладывали карточные столы.

— А ты, Мари?

— Пройдусь по саду.

— Шаль только возьми. Вечером уже прохладно, — напомнил муж. «Да что ж он от меня никак не отстанет». Мари выдавила кивок:

— Да. Свежо.

Пожилые стали рассаживаться для карт. Молодёжь отошла к фортепиано и весело обсуждала новый романс.

Облаков ей подмигнул. Сделал мину: а мне теперь с ними скучать. Мари попыталась улыбнуться в ответ. И тут же испугалась: ещё увяжется. Поспешила прочь.

— Шаль, — ласково напомнил вслед муж.

«Что я? Что со мной? Зачем я выдумываю всякие глупости? Он же хороший человек», — чуть не со слезами Мари набросила шаль на плечи.

— Мари не будет играть? — встрепенулась старуха Печерская. — Я рассчитывала на её пару. Я не могу играть одна. Меня обдерут как липку.

Играли по копейке на партию.

— У Мари разболелась голова, — ответил Облаков, тасуя карты. — Свежий воздух поможет.

Граф и графиня с понимающей улыбкой перемигнулись.

— Я вам составлю пару, княгиня! — услужливо поспешила Вельде.

Мужики стояли перед старостой на коленях, опустили головы. Луна сияла за сквозистой верхушкой берёзы, как венец. Блестели блики на дулах охотничьих ружей, увязанных за спины. На топорах, заткнутых за пояс.

— Без леса нам никуда. Бонапартий далеко, а Шишкин на шее сидит. Какой-никакой, он нам теперь барин. — Староста мрачно сплюнул в сторону, выражая общее мнение о том, какой Шишкин барин.

— Кончить надо про́клятого. Четверых наших уже порешил, пора укорот дать.

Вынул и поднял икону со смутным в темноте ликом.

— Благослови Бог на охоту.

Мужики по очереди поцеловали её. Поднялись с колен, бряцая навешанным оружием. Староста каждого обнял, троекратно облобызал. Натянули шапки.

— Ступайте, ребята. Освободите лес от твари. Все вам за это поклонятся.

…Они шли, стараясь не приминать траву. Бесшумно отводили с пути ветки. Все четверо были опытные зверователи.

Внизу заблестел огнями барский дом. Сама Бурминовка лежала в темноте.

— Честные люди спят. А этот — жжёт.

Все четверо встали рядом, молча глядели.

— Грят, кажную ночь вот так, — покачал головой один.

— Это на сколько ж рублёв так за ночь нагорает?

В кустах зашумело. Вышел мужик, в руке топор. В другой — колотушка.

— Чего бродите? — поприветствовал мрачно.

— А ты кто такой?

— Дед Пихто.

— Сторож он, из Бурминовки, — узнал его один из охотников. — Извиняй, папаша, мы проходом.

— По христианскому делу, — подтвердил другой.

Сторож попался сварливый:

— Это по какому ж такому христианскому делу среди ночи валандаются?

— Сам-то ты что дома не сидишь по-христиански?

— А ты что, поп на исповеди?

Чтобы не дать завязаться ссоре, один из охотников кивнул на блеск вдали:

— Эк ваш барин угорает.

Сторож не повернулся:

— Не наш. Мы терь вольные люди.

— Слыхали.

— Потому и не сижу дома. — Он кивнул на барский дом в огнях. — Сторожим кажную ночь. Как бы себя не спалил. И нас заодно.

— Ну даёте. Подпалите сами его, вместе с домом, вот и будете спать спокойно.

Сторож набычился:

— Дельная мысль. Вот только у нас в Бурминовке нету свиней неблагодарных. Все у вас.

Мужики угрожающе брякнули снастью. Сторож приподнял топор. Все были вооружены. Шум был ни к чему.

— Шабаш, ребята, — успокоил вожак. — Вот, грят, Бонапартий идёт, всем волю несёт. Землю мужикам раздаст. Тут барам и конец: и нашим, и вашим.

— Почём знаешь, что землю раздаст? — не поверил сторож.

— А то с чего бы господа наши с ним всё воюют да воюют. Вот и кумекай сам. А идём мы на дело. Вон, глянь, луна.

Сторож зыркнул на серебряное блюдо в небе.

— Луна-то луной, — согласился. — Ладно, — проворчал. — Окочуришься тут с вами стоять трепаться. Ступайте, куда шли. Прикончите эту тварь.

Перекрестил всех разом:

— Благослови Бог на охоту.

Алина сама переоделась в амазонку. Слуги и дворня шпионят. Не хочешь, чтобы шпионили, делай всё сама. Сама подколола волосы под шляпку. На ходу сунула под мышку перчатки и хлыст, высунулась в коридор. Темно, пусто, все звуки — в отдалении.

Стараясь не шуметь платьем и обходить скрипучие доски пола, проскользнула на лестницу. И…

— Вы в сад, барышня?

Алина обернулась, точно никуда не спешила. Носик придавал лицу девки сходство с репкой. Вспомнить бы ещё, как эту репку зовут. Алина улыбнулась:

— Прогуляюсь по саду.

Носик задвигался.

Алина быстро шагнула к ней, отпихнула к стене, ткнула хлыст под подбородок. Руки у Алины были сильные, руки наездницы:

— Слушай-ка. Не знаю вот, застращала тебя барыня или подкупила… Ты сама мне скажи. Что она тебе посулила?

Девка захрипела, косясь глазами на хлыст. Пришлось ослабить хватку.

— Коральку, — выдавила, кашляя.

— Коральку.

Алина убрала хлыст. Но не отвела глаз. Maman — дура, до старости дожила, а не поняла, что запугать лучше, чем пытаться подкупить. Потому что всегда найдётся кто-то, кто даст больше. Алина ласково заправила девке прядь волос за ухо.

— Ну так спросит, а ты ей и скажи: в библиотеке барышня. В саду. Вышивает. Поёт. Головой о стенку стучит. Топиться пошла. С уланом убежала. Придумай сама, да? И коралька твоя.

Девка кивнула. Понятливая. Алина погладила её по щеке.

Привычный сложный запах — выделанной кожи, сена, пропотевших попон, свежего пота, навоза, словом, конюшни, — успокоил Алину. Руки привычно делали своё дело: проверили подпругу, узду, похлопали по сильной шее, привычно радуясь ощущению твёрдых мышц под шкурой, перекинули повод, скользнули к загубнику.

— А, вот ты где! Напугал? — загоготал позади Мишель.

Шутливо-задиристый тон брата уже надоел ей. И было досадно, что вздрогнула:

— От неожиданности, вот и всё.

— А я тебя обыскался. Что ты здесь делаешь? Тоже положила взгляд на какого-нибудь конюха?

Алина фыркнула:

— «Тоже»? Я пока ещё не так стара, как maman.

Мишель преградил выход из стойла:

— О, значит, успела соблазнить кого-то из местных увальней? Бог мой, как быстро ты скатилась. А ведь мы ещё только приехали в деревню. Дай угадаю, кто счастливец. Имбецил Шишкин? Желторотик Ивин? Не старичок же губернатор? Боюсь, тебе придётся потрудиться, чтобы его благонамеренный мог тебе угодить. Только не говори, что положила глаз на этого Бурмина. Обнищавшие аристократы хороши только в книжках.

— Может, как раз и съезжу погляжу на его имущество. Приценюсь.

— Ты же не серьёзно?

Алина нарочно повела лошадь так, что бок притиснул Мишеля к стене; боясь получить копытом по ступне, он встал на цыпочки:

— Эй-эй, гляди, куда идёшь!

Она вывела лошадь вон. С края крыши сломя голову срывались ласточки, чертили голубоватый воздух в погоне за отяжелевшими от вечерней росы последними насекомыми. Алина вдохнула. Пахло свежестью, свободой.

Мишель крикнул:

— Так куда ты собралась?

Бедняга, он тоже скучал в этой дыре, но что поделать — и он ей до смерти надоел. Все рано или поздно надоедают, все. Одни позже, другие раньше, третьи — сразу. Вот и вся разница. Бывают ли вообще нескучные?

— Покататься, — отбросила рукой подол, поставила ногу в стремя.

— На ночь глядя?

Сделала вид, что не расслышала. Послала лошадь с места в галоп, так что под ноги Мишелю брызнули камешки. Что там ещё он крикнул ей вслед, перемололо в токоте копыт.

Был вечер, один из его многих одиноких деревенских вечеров, в прелести которых Бурмин уверял Облакова. День остывал. Рыжие лучи ложились среди стволов почти горизонтально. В воздухе золотыми зигзагами и дугами носились мошки. А другой край неба уже темнел.

В комнатах медленно смеркалось.

Бурмин, заложив руки за спину, ходил из комнаты в комнату, из залы в залу. Слушал стук собственных шагов — и не слышал.

Нигде не сиделось. Взгляд соскальзывал. Все предметы казались потерявшими связь. Бурмин смотрел на рогатую сквозистую форму — и не понимал, что перед ним стул. Видел месиво пятен — оно не складывалось в картину.

Он точно ждал чего-то. И не знал чего. Не знал даже, приближалось оно или неподвижно находилось вдали. Лишь был уверен, что сразу поймёт: вот. По коже пробегал озноб. Внимание было рассеяно и напряжено одновременно.

Всё, что мешало вслушиваться в это непонятное нечто, злило. От подвывания сквозняка в каминной трубе у него сводило зубы. В глубине дома скрипнула дверь, и скрип её показался пронзительным воплем.

Попробовал сесть. Встал. Подошёл к столу. Постоял. Не узнал ни один из странных колючих маленьких предметов. Отошёл. Остановился. Наклонился. Поднял с пола книгу. «Проповеди», что одолжил у Шишкина. А она что делает на полу? Он точно помнил, что оставил её на подоконнике. А впрочем, какая разница. Машинально приткнул на подлокотник дивана.

Не то, не то.

Всё было слишком, всё мешало. Следовало что-то вспомнить. Но что? И тут же эту мысль опять стёрло, как мокрой чёрной губкой.

Он сам себе мешал, точно тело вдруг стало не по мерке: жало в подмышках, было коротко в руках и слишком длинно в ногах, давило шею. Ему казалось, он чувствует, как растут волосы, прокалывая и разрывая кожу, как трава землю.

Вспомнил!

Но тут колени подломились. Перед лицом Бурмина очутилась кожаная подушка, старинный диван был громоздким, как гиппопотам. Глаза начали смыкаться. Бурмин схватился за диван, повис на нём всем телом. Сумел выпрямиться. Выдернул из-за подушек кожаный ремень. Он был отрезан от сбруи и одним концом обвязан внизу вокруг мощной ноги-тумбы. На другом была петля. Бурмин сунул в неё руку. Теперь только затянуть, просунуть медный язычок, застегнуть пряжку. Но другая рука уже не слушалась, пальцы свело. Глаза смыкались. В ушах гудело. Одному уже не справиться.

— Клим!!! Ко мне!!!

Тело дёрнулось. Обнаружило ловушку. Завалилось, потянуло. Ножки дивана-исполина с грохотом двинулись по паркету. Гаснущий слух различил приближающийся войлочный стук. Дверь издала кошачий вопль, впустила шаги.

Первое, что увидел Клим, подняв свечу, — был мужик на карачках, одетый почему-то как его собственный барин, но в остальном совершенно такой, как в поганой книжке. Первая мысль стала последней: а ведь это не шляпа.

Горячий воск из дрогнувшей свечи облил руку, и Клим грохнулся в обморок.

Мари обернулась на светящиеся окна. Шторы скрывали от неё гостиную, но Мари казалось, что она видит всё: самовар и скатерть, старух и бисквиты, попугая и фортепиано, лакеев и ломберные столы, шали и чепцы. Ощутила тошноту и чуть не заплакала от досады. «Что со мной? Почему я не могу просто всему этому радоваться?!» Попробовала напомнить себе, сколько людей мечтало бы оказаться на её месте, но мысль эта её нисколько не тронула. Мари побрела по саду. Дождь прошёл. Листья серебрились в лунном свете. Ветки роняли тяжёлые капли. Мари чувствовала, как намокают туфли, как тяжелеет от влаги край подола. Даже под шалью было зябко. Всё было ей здесь знакомо: дорожки, клумбы, кусты сирени, которые начали цвести, и жасмин, который ещё не зацвёл. Но от ощущения, что она запуталась, зашла не туда и никак не может выйти, хотелось плакать.

Мари вошла в аллею.

Темнота ночи вливалась в глаза. Наполняла, как вода сосуд. Но не было никакой связи между тем, что видели глаза, и тем, что слышали уши. Перед Мари был лес. Он кишел звуками. Мари постояла на краю, послушала чужую жизнь. Вошла, раздвигая на пути ветки.

Она не боялась леса, за шесть лет он не изменился. Память угадывала поваленные стволы, пни, подъёмы, спуски.

Луна то скрывалась за тучей, то глядела круглым оком. Ноги то проваливались, то скользили. Сердце заходилось от шорохов, которые раздавались вдруг совсем рядом. Мари хваталась за ветки, а те хлестали. Туфли хлюпали, край платья лип к ногам. Шаль цеплялась за ветки. Лодыжки больно обожгло колючим витком дикой малины. Но от движения Мари согрелась. Мысли рассеялись. Тревога всё так же стесняла сердце, но стала светла, как грусть.

Мари остановилась, схватившись за шершавый ствол. Ей показалось, что в отдалённом шорохе был ритм. Шаги? Прислушалась. Слишком громко билось собственное сердце. Посмотрела на бледно-голубые блюдца грибов на стволе.

Вот так же было и тогда. Когда они… Вот здесь. И точно так же был туман. И что-то плеснуло в отдалении. И у него были такие холодные руки, когда он расстёгивал на ней платье, и это её жутко смешило, и она чувствовала себя так глупо: романтический миг, не правда ли? Страсть и так далее — а ей смешно. Щёки горели. Мари вспомнила ту ночь так достоверно, как будто не было никаких шести лет и времени вообще не было, как будто всё это она ощущала прямо сейчас: тепло кожи, запахи. Существует ли вообще время?

«Дойду до берега. Посмотрю. И назад», — решила она.

В темноте заухали, захихикали птицы.

Мари резко обернулась. Руки под тонкими рукавами покрылись гусиной кожей. Нет, тихо. Обычные ночные звуки: писк внизу, шорох в ветвях.

Сизое облако отошло, луна в своём коричневатом ореоле опять озарила всё бледным светом: листья, шершавые массы листьев, хвойные лапы. И лицо. Мари показалось, что сердце её пропустило удар. Что сама она очутилась внутри только что вызванных воспоминаний: ощущение было настолько безумным, что Мари казалось, видимый мир поплыл, двинулся, как карусель. И замер, стал на место. Это был он. Бурмин прижимался щекой к стволу, глаза были обращены на Мари, казались чёрными щелями.

Он не двигался, не говорил.

Должно быть, тоже растерялся. А кто бы нет. Навык самоходных светских разговоров мог помочь на Английской набережной. Но не в лесу же ночью. Мари вообразила на миг: «Дивная погода, вы не находите?» — «Как очаровательны летние ночи». — «Здесь они такие непривычно тёмные, не то что в Петербурге». Голова кружилась. Мари поняла, что больше не выдержит тяжёлых ударов в груди, повернулась, быстро пошла прочь, ветки дёргали её за платье.

— Пахнет рекой, — говорила она на ходу. Слушала его шаги за спиной. Не знала, чего боится больше: что стихнут или подойдут ближе. В висках стучало.

— Вот та тропинка, смотрите.

Бурмин не отвечал. Мари слышала его взволнованное дыхание.

— Я всё здесь помню, — говорила с нервным оживлением, скорее нервным, чем оживлённым. Трава хлестала по ногам. Щёки горели.

— Здесь мы встречались. Тогда. Шесть лет… Подумать только.

Она остановилась. Берег обрывался. Луна казалась оком. На другом берегу ели в колючих юбках спускались к самой воде. Длинные ленты тумана медленно плыли над водой.

Опять плеснуло — где-то под ногами, далеко внизу. Сердце у Мари заколотилось как бешеное.

Она чувствовала его дыхание на своей шее. Он стоял прямо у неё за спиной. И молчал. Мари заговорила первой:

— Может быть, какие-то другие люди всё делают верно и ни в чём не ошибаются… Понимают, чего хотят и как надо…

Обернулась.

Его губы приоткрылись. Зрачки расширились — глаза казались совсем чёрными. Она быстро протянула ладонь к его щеке, приоткрыв губы.

Бурмин крепко перехватил её запястье.

Мари вскрикнула — больше от неожиданности. Но он не разжал хватку. Мари ощутила, как в ней занялся жар, сердце толчками разгоняло его по телу. Мгновенно представила, как сейчас будет. Уже знала, что не будет нежно. После шести лет. Не в первый, по крайней мере, раз.

Бурмин схватил её за шею. Сжал, укусил. Но это не было больно. Нет, больно. Но это было как надо. Как должно быть. Она схватила его за горло — тоже больно. Скользнула губами к губам. Ощутила, как её дыхание смешалось с его. Увидела своё отражение в чёрных зрачках.

На дне их точно что-то шевельнулось. Зрачки дрогнули, сжались, показав раёк.

Бурмин оттолкнул её.

— Это не то, что вы думаете! — И бросился к обрыву.

Мари попятилась, запнулась, потеряла равновесие, перед глазами качнулась луна. Треснул край то ли шали, то ли платья, когда она ударилась локтями о землю и прикусила язык. В глазах на миг потемнело, а в следующий миг Мари увидела его фигуру, зависшую в нигде и никогда: между луной и лунной дорожкой, между одним берегом и другим, между сизыми облаками и их отражением.

Глава 3

Прочь — от того, что она могла сказать. От того, что могло случиться. Чуть не случилось. К обрыву. Только чтобы этого не случилось. Дальше. Одним прыжком отправил тело в пустоту между двумя берегами. На миг ощутил влагу тумана. Затем вокруг него разверзся холодный тёмный грохот. Тело сразу стало медленным, чужим. Голову, шипя, окружили серебряные пузыри, бусины, бляшки. Они неслись вверх. Сам Бурмин — медленно летел вниз.

Опускался, спокойно глядя на воздух, который вылетал из него, на жизнь, которая уходила вместе с ним. Время стало тяжёлым и плотным, как стоячая вода. Сжимало со всех сторон тяжёлой тьмой. Её прорезала белая вспышка. Свет? Нет, снег, покуда хватало глаз, волнисто лежал снег…

СМОЛЕНСК, ЯНВАРЬ 1806 ГОДА

…Был тот час, когда не поймёшь, который собственно час. Возок плавно летел, повизгивая полозьями. Но казалось, что стоял, а двигались — небо, снег, далёкий гребешок леса. Как панорама на спектакле в Большом театре, которая наматывается на огромные валики, спрятанные в кулисах.

Небо, низкое, какое-то ноздреватое, обещало подвалить снегу. Облаков вынул из кармана, выпростал поверх шубы брегет на цепочке. Поймал бледный пасмурный свет из оконца. Посмотрел на часы (не понял ничего из того, на что показывали пальцем стрелки), потом на Бурмина. Тот всё сидел, не меняя позы. Привалился лбом к рамке окна. Можно было подумать, спит. Но в раскрытых глазах выпукло бежало уменьшенное отражение: снег, небо, далёкая щётка леса.

«Лучше ему? Хуже?»

Облаков нарочно щёлкнул крышкой брегета. Бурмин не повернулся, даже не сморгнул. Облаков убрал часы. Бурмин не переменил позу.

— Удивительное дело, — оживлённо заговорил Облаков по-французски. — Зимой в деревне как никогда чувствуешь себя именно русским. Тебе не кажется? Вот этот холод, снег. Казалось бы, должно напасть уныние, хандра. Напротив! Весь как-то ободряешься. В мускулах — особая сила. Чувствуешь себя бодрее, легче, радостнее, моложе.

Бурмин, всё так же не меняя позы, скосил на него глаза. Взгляд был тяжёлый. Облаков растерянно пробормотал:

— Может, потому, что от мороза кровь быстрей бежит по жилам?

— Может. — И снова отвёл глаза к окну.

Санки чуть прыгнули на снегу. Бурмин стукнул лбом о стекло. Но и тогда не переменил положения.

«Хуже», — решил Облаков.

— Послушай, — заговорил мягко, — нельзя вот так взять и не заехать.

— Лучше так. Порвать сразу.

— Да зачем же рвать? Всё ещё уладится.

Бурмин поднял взгляд на окно. Облаков посмотрел туда же. Красное солнце опустилось так низко, что показалось из-под пелены. На оснеженных деревьях загорелись алым золотом верхушки. На снегу вытянулись голубые тени. Одна — угловато-скошенная — бежала рядом с возком.

Облаков разошёлся:

— Мне кажется, ты находишься в том заблуждении… но я тебя, конечно, понимаю, — поправился он, — тебе сейчас кажется, что так будет всегда.

— Разве нет?

— Конечно, нет!

Бурмин отвалил от окна. В тёмной тесноте возка блестели глаза Облакова и блик на лакированном козырьке его офицерской фуражки.

— Ты говоришь, что ты сейчас не тот, каким был. Тут я не буду с тобой спорить, я не могу знать, каково тебе сейчас. Но всё же выслушай мои доводы. Ты сказал, что такое ранение, как твоё, меняет человека. Но посмотри на всё иначе. Ранение, может, и меняет. Но потом приходит выздоровление. Раны затягиваются. Здоровье восстанавливается. Не сразу. Медленно. Затем быстрее. В один прекрасный день ты будешь здоров. Снова тот, что был.

Бурмин отвернулся к окну.

— Нужно лишь время, — не сдавался Облаков. — Поживи. Посмотри. Расскажи всё им… Ей.

— Нет, — ответил Бурмин с закрытыми глазами. — Это исключено. Я не хочу ни жалости, ни снисхождения. Пусть лучше возненавидит. Тем скорей забудет. Скорей утешится.

— А если ты поправишься?

— А если не поправлюсь?

Бурмин повернулся. Даже через свою и его шубу Облаков чувствовал, как друга трясёт мелкая дрожь.

«Хуже. Хуже». Облаков не смог солгать ему в глаза: «Я уверен, что поправишься». Лишь вздохнул, что можно было толковать как угодно.

— Послушай, — тихо начал Бурмин. — Я тебе, твоей дружбе, твоей верности и храбрости столь многим обязан. Самой жизнью…

Облаков смущённо остановил его. Почти робко напомнил:

— Ведь они тебя ждут.

Духу сказать «она» ему не хватило.

— Что ж, по-твоему, надо делать то, чего от тебя ждут другие?

Его зубы клацали. Лицо побледнело так, что светилось в темноте.

«Ему даже хуже, чем я полагал». Облаков сдался:

— Извини. Я не прав. У меня вообще нет права советовать: я не пережил то, что ты. Я лишь говорил как твой друг. Друг, который желает тебе…

— Нет. Ты прав. — Бурмин наклонился к окошку в передней стенке, толкнул его.

Ворвался и засвистел ледяной воздух, от которого Облаков не почувствовал себя ни моложе, ни веселее, а лишь подобрался и запахнул шубу. Бурмин сквозь оконце ткнул тростью в подушкообразный зад укутанного на козлах кучера. Выпустил облачко пара:

— К Ивиным.

Шесть святых вечеров прошли. Все, кого хотели посмешить, посмеялись. Все, кого хотели попугать, тоже посмеялись. Все друг друга ряжеными увидели, даже и по нескольку раз, так что никого уже было не одурачить, как ни переряживайся. Тем более что идеи для костюмов иссякли. Костюмы надоели и — помятые, закапанные и оборванные — были возвращены в сундуки. Погадали — и на воске, и на снеге, и петухом. Оленьке вышел жених-портной, а Мари — табачник. Тот же табачник вышел и старому графу, все смеялись. Но и гадания иссякли. Потихоньку в углах комнат и зал большого дома Ивиных начала собираться скука, которую не разгоняло метавшееся на сквозняках пламя свечей. А впереди было ещё шесть крещенских вечеров, называемых в народе «погаными» (может, кстати, как раз поэтому). Прислуга даже при деле слонялась так, будто никакого дела не было. Граф шлёпал по зелёному сукну картами в пасьянсе, который не сходился никогда. Графиня глотала зевки над толстой книгой какого-то французского романа (какого-то — потому что переплёт его давно оторвался и пропал: книжка была старая, ещё матерью графини купленная и так же давно сосланная в деревню). И даже Оленька, бедная воспитанница, которая привыкла держать ухо востро и ни на миг не распускаться, вышила розу голубыми нитками и теперь спарывала маленькими ножницами, поворачивая шитье то так, то эдак, вытянув от усердия губы трубочкой, показывая пробор в чёрных волосах.

— Оленька, — позвала пробор Мари.

Поднялось, повернулось лицо — знакомое до отвращения:

— Что?

— А. Нет. Ничего.

Оленька не выразила ни удивления, ни раздражения, опять наклонила кудри над пяльцами.

— Ну распарывай, раз очень надо! — чуть не со слезами воскликнула Мари. Отошла к окну.

От стекла дышало холодом. Между рамами было выстлано грязноватой ватой. От вида её у Мари сами навернулись слёзы.

Графиня, граф и Оля переглянулись. И опять опустили головы: к книжке, к пасьянсу, к голубой розе.

Хорошо себя чувствовали только Алёша и кузен Костя. Да и то потому, что обоих не было дома. Оба то и дело уезжали веселиться. Подальше от источника этой самой скуки, источник которой всем в доме был ясен: им была старшая дочь Ивиных — Мари. И была такой с середины декабря, когда от ротмистра Облакова пришло то самое письмо.

Она бродила по комнатам. Присаживалась с книгой. Роняла книгу. Брала вышивку, откладывала вышивку. Открывала фортепиано, закрывала. Начинала разговор, умолкала на полуфразе. Утомила собой родных и домашних, устала от себя сама. Всем, включая саму Мари, тоже было ясно, что пора ехать в Москву. Но в то же время понятно, что ни в какую Москву они не поедут. Со дня на день ждали Бурмина.

— Милая, ты зря себя изводишь. Зачем про это думать да гадать? Кто ж пишет, если ничего не происходит? Писать не о чём, вот и не писал, — подала голос мать. — Едет сам, и слава богу.

— Я вовсе про это не думала, — ответила Мари.

— Подумай сама. Уж больно предмет неаппетитный, — отозвался от ломберного столика граф, — гошпиталя да повязки. Кто ж такое барышне пишет. Да ещё невесте.

— Вот-вот, — подтвердила графиня.

— Почему ж тогда этот Облаков не… — разозлилась Мари.

Но родители дружно сделали вид, что не слышали:

— Все знают к тому же, что такое почта.

— Конечно. Тем более во время войны. Сама посуди. Аустерлиц! Это, значит, сначала Австрия. Потом Пруссия. Потом Польша. Потом только Смоленская губерния. Он писал. Да пропало в дороге.

Мари молча смотрела, как опускается на стекло облачко её дыхания — и тает. Опускается — и тает.

У неё готово было слететь с губ: у этого Облакова почему-то не пропало. Но отец и мать успели чуть ли не хором:

— Цензура опять же!

— Военная, — уточнил отец.

— Никому не понравится знать, что его личное письмо невесте читает чужой человек. Хоть и по служебной необходимости.

Все согласились: ничего странного.

— Нет, нет и нет.

Тем не менее все в доме Ивиных сочли это весьма странным. После Аустерлица, где он был ранен, жених не написал своей невесте и строчки. О том, что Бурмин был ранен, написал Облаков.

Письмо друга должно было успокоить бедную невесту (безупречно воспитанный Облаков адресовал своё письмо графу, но все всё поняли верно).

Облаков писал скучно, толково и деликатно. Неудачное для русской армии сражение. Ранение Бурмина. Отступление по замёрзшей реке. Чудесное спасение. Чистый опрятный прусский госпиталь. Быстрая поправка.

Хорошее письмо. Безопасное письмо. Успокаивающее письмо. Его читали по очереди. Читали вслух. Отдавали читать соседям и знакомым. Там снимали копии и передавали дальше: у всех были в действующей армии если не родные, то родные родных. Оно обошло Смоленск и часть окрестных имений, пока снова вернулось к Ивиным. Настолько оно было порядочно, деликатно, уместно — как воспитанный человек, который принят везде. Как сам Облаков.

Мари оно ошеломило и ужаснуло.

Главный, подлинный смысл письма она поняла сразу.

Смысл этот был простым. По русской поговорке, охота пуще неволи. Кто хочет написать, тот всегда найдёт для этого и бумагу, и время, и слова, и оказию. А кто не написал — тот… тот… Тот найдёт тысячу причин не сделать. Лучше было не думать почему.

Но не получалось.

В стекло — у самого её лица — стукнули.

Мари вздрогнула, отпрянула. Движение навстречу, собственное движение прочь слились для Мари в одну секунду глубочайшего ужаса. Сначала она увидела щель, обсаженную неровными острыми камнями. Потом — две дыры над ней. Потом два острых треугольника: они торчали вверх.

— Кто там ещё? — спросила с дивана графиня.

Чёрные дыры пялились.

— Мари! — позвали за спиной. Голос, казалось, шёл со дна колодца. Пол под ногами качнулся.

Наконец дыры и треугольники соединились в харю волка. Клоками торчала шерсть.

Волк загоготал.

Тут же стали стукаться и тыкаться в окно остальные хари: коза, гусь, медведь, свинья. Все в вывернутых тулупах. Кивали, приплясывали. Гусь стал растягивать гармошку. Стекло задребезжало в такт:

Милый Боженька,

Дай пироженька.

Граф, скрипнув коленями, весело выпростался из-за ломберного столика. Зашуршали платьями maman и Оленька. Англичанин-воспитатель надменно поднял бровь. Хари стучали по стеклу. Расплющивали пятерни. Им в ответ улыбались, стучали из гостиной.

— Какая прелесть! Это чьи? Наши?

— Вот тот, гусь! Ха-ха.

— Фисонька, — окликнула девку графиня, — это наши или бурминовские?

Конопатая девка в белом фартуке подошла, хмурясь. Она не любила, когда её, барскую прислугу, жившую в доме, высший слой, считали экспертом по слою низшему — крестьянам.

— Не могу знать, — сообщила она, не поглядев, и отошла.

В жёлтом прямоугольнике света, падавшего из окна, свинья сцепилась танцевать с гусем (а тот всё наяривал на гармошке), коза — с волком. На каждое коленце граф отвечал взрывом хохота, дамы ахали. Снег так и летел из-под лаптей.

По спине Мари молниями сбегал ледяной ужас. Она и понимала, что это ряженые, свои, крестьяне, и в то же время изо всех сил старалась удержать ум на последнем винте, чтобы понимать: это ряженые, свои, крестьяне. Стоять и улыбаться. Рядом бил в ладони отец, притоптывала в лад мать:

Милый Боженька,

Дай пироженька.

Пели уже запыхавшись. Даже в темноте было видно, как у пляшущих от загривков валит пар. Распались. Стали глумливо раскланиваться в пояс — как бы переламываясь пополам.

— Фисонька, остались с обеда бисквиты? — утирая влажные глаза, выдавила графиня.

Пироженьки не оказалось.

— Вечно ты кислая, Мари, — весело ткнула мать локтем в бок. — Ну!

Мари повернулась и молча вышла. Мать пожала плечом: зануда, вечно испортит другим веселье.

— Вынесите! Кто там? Вынесите им водки! — закричал граф.

Мари едва вышла из залы, стала подниматься по лестнице, как горничная едва не сшибла её с ног.

— Простите, барышня. Едут! — крикнула ей в лицо. — Граф рубль обещали, кто первый заметит!

И тут же понеслась в гостиную, толкая коленями подол.

Мари замерла. Мысли заметались. «Нет, подожду у себя. Пусть лучше мама и папа… Потом позовут».

Но вопреки тому, что решила, повернулась и бросилась вниз по лестнице. Перешла на шаг, чтобы унять дыхание. Постояла, вцепившись в холодные перила. Прислушалась к голосам внизу. Огладила волосы. Пощипала себя за щёки. Приоткрыла косынку на груди. Запахнула косынку на груди. Шепнула «Господи, помилуй». И сошла вниз. Ей уже видны были затылок papa и узел волос maman. Пробор Оленьки. И… Мари остановилась.

Это был не Бурмин.

— Добрый вечер, графиня, — Облаков посмотрел на неё поверх голов. Покраснел. Спохватился. Отвернулся.

Под мышкой у него поблёскивала кокардой офицерская фуражка.

Облаков был один.

— Что же господин Бурмин всё не идёт? — Тон матери стал встревоженно-обиженным (она сама не знала, встревожена более или задета). — Может быть, ему требуется помощь?

— Немного… хм… м-да… — замялся Облаков, поглядывая — и стараясь не глядеть на Мари, чтобы никто не сказал, что он уж больно на неё заглядывается.

— Ранение… оно… Некоторая стеснённость в движениях может… — промямлил Облаков, краснея. — Такое дело.

— Какое может быть дело? — растерялся граф. — Что, если ему стало дурно? Я… — И двинулся к двери.

— Я справлюсь, как он, — опередил Облаков. И выскочил. На миг из открытой двери дунуло морозом, и дрогнули свечи.

Ивины отец и мать недоумённо поглядели друг на друга. И не сговариваясь более, все четверо — родители, Мари, Оленька — высыпали на мороз. На крыльце сегодня не мели — на снегу пухло лежали прямоугольники света да синели выдавленные Облаковым следы. Сам Облаков, всё так же обнимая локтем фуражку, стоял к ним спиной. Снежные иглы невесомо ложились в его завитые волосы, на бобровый воротник шинели. Облаков глядел на тесную от снега аллею. На двойной след полозьев. На возок, который увозил Бурмина. Фонарь экипажа качался — казалось, моргает глаз.

Возок взвизгнул полозьями, свернул на дорогу, и оранжевый глаз пропал.

— Однако, — процедила графиня, — есть же границы.

Облачко из её рта тут же растаяло. Граф моргал:

— Как же это понимать… дружочек… я всё могу понять, война, ранение, тяжёлое, но…

Мари держала себя за плечи, они тряслись, должно быть, от мороза.

Облаков повернулся. Он старательно глядел не на неё, а на графа:

— Доверьте мне эту миссию. Я наведу мост.

— Тебе не стоило подавать ей ложную надежду. — Бурмин стоял у заледеневшего тусклого окна, заложив руки за спину.

— Но послушай…

Облаков не знал, что сказать. Ему было жарко, мысли плавились. Свет в комнате резал глаза. За шёлковыми каскадами штор повизгивала метель, липко стучал в стекла снег. Хотелось зачерпнуть его пригоршней и пожевать. А ещё лучше — приложить к горящему лицу. «Не грипп ли?» — тупо соображал Облаков. Он забыл, что хотел сказать. Слизнул нижней губой пот, выступавший на верхней. Шарф, стиснутый высоким воротом, казалось, набух от жаркой влаги и покусывал шею, щёки. Хотелось невозможного: почесать в бакенбардах. Чесался нос, чесались глаза. Зудело под мышками. Облакову казалось, что сам он весь как-то набух и зудел от жара. Попробовал отвернуться — не глядеть на пылающий канделябр, тут же попал на лампу, зажмурился. Отворачиваться было некуда. Свечи горели повсюду. На столах, на старинном кабинете, на стенах. В напольных канделябрах. В старой люстре с хрустальными серьгами. Отражались в стёклах, в зеркалах.

Зачем столько свечей?

Облаков не выдержал — как бы невзначай прошёлся рукой по взмокшему лбу. Что-то было не так. С домом, с хозяином, с ним самим. «Наверное, заболеваю», — подумал.

— Так что ты хотел сказать? — оборотился Бурмин.

Он, напротив, не выказывал никакого неудобства. Ни от яркого света, ни от душного выгоревшего воздуха. «Как ему не мешает? Странное с ним что-то. И дом какой-то… странный», — тупо клеил мысли Облаков. Не получалось. «Заболеваю — несомненно. Грипп. Наверное, грипп».

— Ты никак бал решил задать, — попробовал пошутить. — Свечи повсюду.

Бурмин посмотрел на его лоб. Словно нехотя, отчётливо ответил:

— Нет. Я не даю. Бал.

— Не помню, был ты или нет, когда у английского посланника раз давали — такая оказия вышла, — принялся Облаков неожиданно для себя рассказывать. — Где они такие свечи только взяли, с люстр просто страшно капало. Дождь настоящий. На причёски, на лысины, дамам на плечи. И не только на плечи. У мадам Кутайсовой особенно, помнишь, такой бюст… Вообрази! Тогда… Извини. Я хотел сказать. Как старый твой друг, я понимаю…

Бурмин усмехнулся:

— Не думаю.

Облаков проехался по лбу шитым форменным рукавом, не промокнул, только поцарапал. От жары он уже не соображал толком, что говорит, делает. Хотелось быстрее с этим кончить, посрезав углы:

— А ты подумай! Ты ломаешь жизнь.

Бурмин глянул удивлённо и зло, быстро подошёл к секретеру, отпер и поднял дверцу. Выдвинул ящичек и подал Облакову письмо:

— Думать больше не о чем. Всё решено.

Оно не было запечатано. Письмо джентльмена, который не оскорбит другого джентльмена предположением, что тот может прочесть чужое письмо.

— Передай… ей. — Голос Бурмина заглох. Было ясно кому. Бурмин прикрыл глаза, точно эти слова причиняли ему боль, и всё же выговорил: — …Графине Ивиной. Я прошу её считать себя свободной от помолвки.

Облаков посмотрел на протянутое письмо.

— Но это же… Это так…

«Грубо, — хотел сказать он. — Неделикатно. Оскорбительно».

— …неожиданно.

Рама бахнула, задув все свечи разом. Комната стала чернильной. Треснуло, мелким звоном посыпалось в темноте стекло. Шторы поднялись, заходили волнами. Полетели со стола бумаги. Запахло дымком потушенных свечей. И морозом. От которого сразу перестали чесаться глаза и нос, а голова прояснилась. Облаков с наслаждением втянул холодный воздух. Глаза привыкли к темноте, различили очертания мебели.

— Ты хотел сказать «жестоко»?

Лицо Бурмина казалось зеленовато-бледным. Он закрыл глаза, тяжело дышал, рукой оперся на спинку кресла.

— Я сказал, что хотел сказать: неожиданно.

— Ну! Бери!

— Вот что. Ты нездоров. Я поступлю так. Я возьму письмо, но я его покамест придержу…

— Хватит! Хватит!!! Довольно! — крикнул Бурмин. — Уйди…

Шуршащий плеск штор и холодный свист ветра заставили Облакова содрогнуться. Под каблуком треснула стеклянная крошка. Он осознал, что пятится. А Бурмин — наступает, сипя. Лицо было перекошено. По нему точно пробегали какие-то внутренние токи. Или так казалось в колеблющейся темноте?

— Что с тобой? — оторопел Облаков.

Взор Бурмина был мутным и бешеным, а дыхание тяжёлым, как у бретёра в конце долгой ночи.

— Тебе опять дурно.

— Зачем только ты меня тогда спас!

— Вот что, у тебя опять приступ.

— Лучше б оставил помереть. Чем так жить!

— Позову слуг. — Облаков боком попятился к двери.

— Прошу… Вон! Отсюда! — заорал Бурмин.

Облакова обдал тёплый смрад дыхания. Бурмин схватил за спинку стул. Размахнулся, так что кривые золотые ножки описали полукруг. С рёвом ринулся. Облаков отпрыгнул, увернулся. Выскользнул, захлопнул, налёг с другой стороны, услышал, как стул бахнул в дверь и посыпались щепки.

С лестницы бежали старый Клим и незнакомый высокий молодой лакей. Облаков зажмурился от яркого света их свечей. Приставил к лицу козырьком руку — и только тогда заметил в ней письмо. Совсем смятое.

За дверью трещало и грохало. Лакей и старик испуганно посмотрели друг на друга, на Облакова.

— Как бы он себя не ушиб.

— Ступайте, барин, идите, управимся. — Клим подталкивал Облакова прочь с сердитой фамильярностью, как делал это давно-давно, когда оба, и Бурмин, и Облаков, ходили ещё в детских платьицах. «Ступайте, барин, управимся», — и подталкивал обоих так же: от разбитой вазы, от сломанной качели, от пролитого молока.

— Стой при дверях, — велел лакею, сам скользнул внутрь. Треск прекратился.

Облаков остановился на лестнице, прислушался. Тихо.

Первый приступ случился в декабре. В гостинице. Сначала Облакову показалось, что Бурмин оступился на раненой ноге и упал. Второй приступ… Потом был и третий, и четвёртый, и… Не будет последним и этот.

Облаков покачал головой. Расправил письмо, убрал за отворот мундира. Велел лакею подать себе шубу, лошадь и тотчас уехал.

Доктор Грим и доктор Сотников устраивались спать. Постели их слуга разделил шаткой ширмой, каждому поставил по свече, вышел. Грим ощупал матрас: добротный. Осмотрел перину и одеяло: чистые. Вычистил зубы. Убрал щётку в несессер. Провёл другой щёткой по коротко стриженным волосам. Облачился в длинную ночную рубашку, перебросил конец колпака через плечо. Но не спешил ложиться.

За ширмой ходили тени, доносилось кряхтение. Грим спросил по-немецки:

— Коллега. Вы спите?

Доктор Грим не любил вызовов в провинцию. Русские дороги — дрянь. Русские трактиры — грязь. Русские ямщики — безумцы. А русские аристократы не знали, что такое уважение к учёности. Один раз в Твери им с доктором Сотниковым постелили в одной кровати. В одной! Кровати! Что ещё сказать кроме того, что доктор Сотников препротивно лягался во сне.

Здесь хотя бы разделили постели ширмой. Но что ж — скажете, во всем барском доме не нашлось двух лишних комнат? Пф. А ведь у господина Бурмина явно водились деньги.

— Спите? — повторил в подсвеченную свечой темноту.

— Почти, господин Грим. Что такое?

— Какой занятный больной.

Русский доктор ответил не сразу и по-латински:

— Что именно вы нашли в нём занятным?

Грим понял: опасается, что разговор подслушают и поймут. Некоторые русские аристократы умели и по-немецки. Оплошаешь раз — пойдёт молва. Пойдёт молва — перестанут рекомендовать друг другу пациенты. Перестанут рекомендовать — потеряешь практику. Никогда нельзя быть осторожным чересчур!

Но и доктору Сотникову хотелось обсудить странный случай. Это Грим понял тоже. А потому без приглашения зашёл за ширму и уселся на край кровати, подле холмистых колен доктора Сотникова, покрытого одеялом. Грим уютно скрестил ноги в домашних туфлях, потёр пяткой о пятку и спросил по-латински:

— Как вы думаете, нам следует донести властям?

Доктор Сотников разогнул под одеялом колени. У него это получилось негодующе. Будто отбрыкнулся.

— Но обязаны же мы известить хотя бы родных пациента, — растерялся Грим.

Сотников возмущённо перебросил конец ночного колпака с груди за спину.

— Скажите мне словами, — взмолился Грим. Строго законопослушный, как всякий немец, он пришёл в замешательство от этой пантомимы. «Мне ещё многое предстоит понять в этой стране», — подумал Грим.

— Он ещё не пациент, — буркнул Сотников.

— Но он болен!

— Вы давали клятву Гиппократа? И я давал. Мы не можем ничего сказать другим, пока больной не разрешит.

— Мы не можем не предпринять ничего.

Сотников пожал тощим плечом. Рубашка съехала набок, открыла худую грудь с рыжими волосами. Сотников стыдливо поправил вырез.

Грим выкинул свою главную карту:

— Он может быть опасен для окружающих.

— Этот больной — человек образованный и хорошего общества. Он в состоянии сам решить, насколько он опасен, и принять необходимые меры предосторожности.

— В настоящий момент — да. Не спорю. Но что будет, если он утратит сознание? Вернее, не если, а когда он его утратит?

Грим упёрся руками в колени. В маленьких рыжеватых глазках Сотникова увидел сомнение. Нажал:

— Что, если в припадке он кого-нибудь изувечит? Или вообще убьёт? Ведь тем самым мы тоже несём ответственность…

Рыжие глазки забегали:

— Мы слишком мало знаем о душевных заболеваниях.

— Мы знаем достаточно об этом случае. — Грим стал рассудительно загибать толстые красные пальцы: — У пациента головокружения. Ему делается худо, когда темнеет. Но легче — на свету. Так же действуют холод и жара. Заболевание носит характер припадков. Больной начинает обострённо воспринимать запахи. Ему кажется, что его тело меняет форму. И наконец (Грим загнул мизинец, напоминающий маленькую венгерскую колбаску), не помнит, что с ним было.

Грим поднял кулак и показал его Сотникову:

— Достаточно?

А так как коллега не возразил, то Грим принялся за главную мысль:

— Мозговые болезни…

— Душевные болезни, — перебил Сотников. — По-русски мы называем их душевными. Dushevnie.

— Ах, это языковые тонкости. Хорошо, скажем: нервные.

— Нет-нет, коллега. Это тонкости научные. Мозговая болезнь есть физическое поражение мозга как органа. Чего, согласитесь, мы в данном случае не наблюдаем.

— Как можно наблюдать мозг, не открывая череп? А открыть череп, можно, извините, только трупу. Поздновато тогда лечить.

Грим, несмотря на немецкую порядочность, был не чужд цинического медицинского юмора. Но Сотников не улыбнулся:

— Мозг поражён, если пациент был ранен в голову. Но господин Бурмин не был ранен в голову.

— Он мог ушибиться головой при падении с лошади. Получить контузию при обстреле. Галлюцинации и беспокойный сон указывают на…

— Он не был контужен. И не падал с лошади.

— Он так говорит.

Сотников поразился:

— Он русский дворянин и джентльмен!

Грим поднял обе пухлые ладони:

— Хорошо. Поверим слову джентльмена. Но я не сдаюсь. Я готов переменить своё заключение, если ваши доводы будут солидно обоснованы с точки зрения, — он подчеркнул, — медицины.

Сотников пощипал жидкую бородку. Грим усмехнулся:

— Ну? Так в чём разница между болезнью мозговой, нервной и душевной?

Сотников вздохнул:

— Нервные болезни бывают только у дам.

Грим вскрикнул, как ужаленный:

— Я серьёзно!

— Хорошо, хорошо, коллега. Видите ли… Допустим, мы сделаем, как вы предлагаете: объявим господина Бурмина душевнобольным. Безумцем. Сумасшедшим. Вопрос не в терминах. Вопрос в том, как на это посмотрят другие.

— Как на необходимую…

Но Сотников быстро встрял:

— Так, что мы с вами, вы и я, плюём на положение пациента в обществе.

— Я не это…

Но Сотников разошёлся:

— Да-да! Вы в России, коллега! Сегодня мы объявим душевнобольным господина Бурмина, человека из хорошей семьи, богатого и со связями. Завтра сообщим всем, что незамужняя княжна такая-то — брюхата. Почему нет? Ведь мы с вами всё решили называть терминами. Верно? Ну так послезавтра скажем: сенатор такой-то — запойный пьяница. Засим: у графа такого-то — сифилис. А потом нас перестанут звать в приличные дома. Вы в России, Грим. Хотите пользоваться терминами, ступайте служить в больницу для малоимущих.

— Но что же нам теперь делать?

Сотников пожал плечами:

— Что всегда. У графа такого-то — колики. Княжне для улучшения пищеварения рекомендуется длительная поездка за границу на воды. У сенатора — подагра. А господину Бурмину прописан покой.

— Но что, если господин Бурмин завтра кинется на кого-нибудь с ножом?

— И уединение. Покой. И уединение.

— Но что, если господин Бурмин…

Сотников проглотил зевок, так что слёзы выступили:

— Давайте спать, коллега.

Грим шумно выпустил воздух, хлопнул себя по коленям:

— Имейте в виду, мне это не по душе.

— Ну тогда езжайте завтра и доносите на него, кому хотите. — Сотников опрокинулся на подушку, натянул одеяло. — Доброй ночи, Грим.

— Доброй ночи.

Грим ушёл к себе за ширму, и Сотников задул свечу. Но оба ещё долго не спали, думая о своём.

Утром решили, что объяснение с пациентом Сотников возьмёт на себя. Грим буркнул своё «не нравится». Но не всерьёз: он недавно начал строить себе дом на Васильевском острове и не мог рисковать частной практикой.

Лакей подал Гриму кофий, а Сотникова проводил в гостиную.

Высокие окна были розовыми от зимнего солнца. Доктор Сотников обрисовал положение без прикрас. Господин Бурмин выслушал, глядя на снег. Доктор Сотников почувствовал к больному симпатию.

Он желал — а главное, видел возможность, — объясниться с ним откровенно. И не ошибся.

— Но что, если завтра, через месяц, через год — я кинусь на кого-нибудь с ножом?

Сотников ответил просто:

— Этого не знает никто.

Бурмин обернулся к доктору:

— А вы не рассматриваете возможность?.. Что, если всё это правда?

— Что?

— Мои сны. Мои галлюцинации.

— Вы хотите сказать, правда ли ваше тело меняет форму?

Бурмин кивнул.

Сотников вздохнул:

— У меня был пациент, которому постоянно слышалась музыка. Был пациент, который повсюду видел серых кошек. Была пациентка, которая считала себя своим покойным батюшкой. А был пациент, которому казалось, что он огурец. Нет-нет, правда!

Бурмин улыбнулся уголком рта.

— Мы — я имею в виду современных медиков — пока мало что знаем о мозге. Но знаем наверняка: он способен играть с человеком странные штуки. И порой не смешные, а страшные.

Бурмин стал опять глядеть на снег. Лицо его было печально.

— Что же мне делать?

— Вы можете поехать лечиться за границу, поселиться в санатории, — осторожно заговорил Сотников. — А можете вовсе не лечиться. Только и разница, что истраченные деньги.

Бурмин недоверчиво нахмурился:

— Результат будет одинаков?

Доктор Сотников развёл руками:

— Современная медицина. Увы.

— Не могу же я не делать ничего…

— Ну-у. Если мне было бы позволено высказать сугубо личное мнение…

Бурмин кивнул: мол, прошу.

— Мой опыт, мои наблюдения показывают, что каждая война поднимает по себе волну душевных расстройств. Не щадит ни победителей, ни побеждённых. Но видите ли, так как наше общество обладает вредной привычкой смотреть на войну как на дело святое, доблестное, дело славы и чести…

Бурмин резко и гневно перебил:

— Разве можно смотреть иначе на защиту отечества?

Сотников осёкся:

— Нет. Конечно. Иначе никак.

«Я зря взялся за этот разговор. Ошибка. Нельзя поддаваться симпатии. Такой же вред, как от научного рвения Грима». Отвёл глаза, достал бумагу:

— Вот, извольте, здесь записаны наши дорожные расходы. И десять рублей за визит.

Протянул Бурмину. Тот подошёл к кабинету. Отпер, вынул шкатулку с ассигнациями.

Доктор Сотников был человеком совестливым. Увидев деньги, он устыдился, что он сделал не всё, что мог бы.

— Господин Бурмин. Вы выразили беспокойство относительно своей возможной опасности для окружающих.

Руки Бурмина, считавшие ассигнации, остановились.

— Позвольте указать вам и другую сторону этого вопроса.

Бурмин повернулся.

— Разве есть другая?

Теперь он глядел на Сотникова как на неодушевлённый предмет. Куда-то между глаз, в лоб. Но доктор боялся угрызений, которые посещают каждого врача по ночам, и не дал себя сбить:

— Есть. Окружающие могут быть опасны вам.

Во взгляде Бурмина что-то мелькнуло. Но тон остался холодным:

— Не уверен, что вполне понимаю вас.

— Вас не оставят в покое страдать или, наоборот, наслаждаться красочным миром вашего безумия. О нет. На всё есть официальные меры. И на душевную… душевное расстройство тоже.

Бурмин не перебивал.

— Могу описать, если вам будет благоугодно, — предложил доктор.

— Прошу вас.

— Если окружающие — а это могут быть и родственники, и соседи — сочтут ваше поведение подозрительным, опасным или весьма странным, вас могут подвергнуть медицинскому освидетельствованию. Официально.

— А если я не соглашусь?

— Принудительно.

Бурмин заложил руки за спину, он опять смотрел на снег.

— Вас признают душевнобольным. Тоже официально. В дело вступит закон. Вас лишат гражданских прав. Ваш брак расторгнут. Вас лишат прав распоряжаться состоянием. Вас передадут опекунам. И молитесь, чтобы это были добрые честные люди, а не злодеи, которым понравится вас связывать и бить, и воры, которые растащат ваше имущество. Наконец, вас запрут. В лучшем случае в собственном доме. В худшем — в лечебнице. Но и это решат опекуны. Лечение везде одинаково: холодные ванны, плотное пеленание мокрыми простынями, привязывание к кровати. Цепи.

Бурмин побледнел, обернулся:

— Цепи? В каком смысле?

Сотников ответил просто:

— Как собаку сажают.

И обхватил рукой собственное горло, изображая ошейник.

Доктор Грим ждал его в санях. Сотников плюхнулся рядом, подтянул полу шубы, захлопнул дверцу. Натянул на колени полость.

— Что он ответил? — не утерпел Грим.

— Думаю, он понял.

— Что вы ему посоветовали?

— Поменьше читать английских романов. Особенно Анны Радклиф. Особенно на ночь.

Грим покачал головой:

— Расписку взяли? — спросил и тут же сунул нос обратно в воротник.

Сотников постучал рукой в перчатке по передней стенке. Сани тронулись.

Облегчение. А не только боль. Мари смотрела на прочитанное письмо. Облегчение тоже. «Зато всё ясно», — думала она.

Мари смотрела на строчки, как будто письмо было не ей.

Всё случилось. Конец ожиданию, предчувствиям, тревоге. Ясность лучше неизвестности. Даже такая ужасная ясность. «Какой ужас», — мысленно произнесла Мари. Но ужаса не чувствовала. Чувствовала, как в ней растёт пустота.

Мари медленно сложила письмо по сгибам. Подняла взгляд на Облакова.

Он тщетно пытался прочесть её лицо, спокойное, безмятежное. «Неужто ей совсем не жаль?» — удивился он. Поездка сюда стоила ему многих колебаний. Друг и честный человек спорили в его душе. Как друг — он подождал. Дал Бурмину время одуматься. Переменить решение. Ждал, сколько позволяли приличия. И поступил как честный человек. Ведь должен честный человек передать порученное? В конце-то концов. Вот и передал.

Что ж она не рыдает? Не падает в обморок? Или что там положено девицам.

— Благодарю вас. Что доставили письмо… господина Бурмина.

— Простите.

— За что?

«За то, что я сделал вам больно, — подумал Облаков. Как тут же в душу проскочило: — Так тебе и надо. Убедилась теперь». Он смутился этой непрошеной радости.

— Это всё его ранение.

— Да, я понимаю. — Мари вертела в руках письмо. Губы задрожали. — Понимаю.

Чтобы не расплакаться, она заговорила:

— Как это случилось?

Облаков перепугался: случилось — что? Что Бурмин разорвал помолвку? Что чувств — больше нет? Как все молодые люди, он боялся подобных разговоров. Не знал, что говорить. Но Мари уже сыпала вопросами:

— Как он был ранен? Вы не писали papa, как именно он был ранен. Куда? Чем? Вы были там, когда это произошло?

Облаков вздохнул с облегчением: ах, она об этом.

— Я был там.

Она смотрела ему в лицо. Ждала. Облаков вздохнул.

— Мы отступали. Под пушечным огнём неприятеля, гм.

И умолк.

Свист и шлепки ядер, врывающихся в бегущую толпу. Чавк. Чавк. Толчея. Открытые рты. Безумные глаза. Пар. Топот, крики, хрип. Люди падали, упавших затаптывали. Ржание. Длинная багровая верёвка кишок на снегу — и стонущий солдат. Оторванная нога. Треск льда. Льдины дыбом. Офицер ушёл под воду вместе с лошадью. Был только что — и ухнул. Только чёрная бурлящая вода.

А как просто сказать: отступали по льду. Под огнём.

— По льду, — добавил.

Мари отвернулась:

— Да, это вы писали. Вы не писали, как он был ранен.

— Но я не видел. Вернее, да и нет. Нас растащило в обезумевшей толпе. Все побежали.

— Неужели…

Она хотела сказать: можно вот так просто всё разорвать, от всего отказаться?

— …Его ранение так серьёзно?

— Я не врач…

— Но? — Мари снова повернулась. Посмотрела ему в глаза.

Он понял, что за вопросы мучили её на самом деле.

— Я не знаю.

Он не решился отвернуться. Мари смотрела в его открытое лицо.

— Вы чего-то недоговариваете, Николя.

Он молчал.

— Что вы не рассказали в том письме?

Облаков смотрел на неё сочувственно.

— Пожалуйста! — воскликнула Мари. — Ведь вы что-то утаили. Что-то стыдное? Позорное? Он бежал с поля боя?

— Бог мой! — воскликнул Облаков. — Нет!

— Что-то… страшное? Скажите. Скажите мне!

— Я… я не знаю.

Ему стало жаль: её, его. Себя.

Та ночь в гостинице. Приступ у Бурмина повторился в третий… Или это был уже четвёртый раз? После той ночи воспоминания его спутались, и было уже не разобрать, что именно было до, что после. Вся его жизнь превратилась в «до» и «после» — той ночи. А сама ночь распалась на череду вспышек. Например, его руки: они выжимали жгутом тряпку, сквозь пальцы текла красная вода. Облакова замутило.

Он вздрогнул, когда Мари схватила его за руку:

— Пожалуйста. Не бойтесь меня напугать. Нет ничего, что могло бы меня напугать.

Она жадно смотрела в его лицо. А он чувствовал только, какая мягкая у неё рука. Весь сосредоточился в этом ощущении.

— Пожалуйста, — повторила Мари. — Что с ним случилось?

Облаков набрал в грудь воздух. Проглотил вздох. И отвёл взгляд.

— Скажите, Николя.

— Не знаю! И по правде сказать, не понимаю.

— Или не хотите.

— Не могу.

Она выронила его руку. Отвела взгляд. Лицо её погасло. Она могла в любой момент расплакаться — уйти, выбежать. И вернуть этот момент будет уже невозможно. Облаков поспешил:

— Мари… Я одно могу вам сказать. Если бы с течением времени ваша грусть прошла и вы бы готовы были отдать свою руку, я на коленях просил бы вас об этом счастье.

Она не ответила.

Но и не ушла.

— Мои чувства к вам… Я полюбил вас. Я не смел говорить, зная, что вы… Если только вы… Моё состояние, моё положение… К вашим ногам…

Мари не смотрела на него.

— Я… Благодарю вас. Но…

Облаков перебил:

— Вам не нужно отвечать сейчас. Я готов ждать столько, сколько вы сочтёте нужным. Год, два, пять. Нет ничего — ничего! — что бы заставило меня переменить сердце и взять обратно мои слова.

Так и просилось на язык: «Я не из тех, кто…» Но Облаков благоразумно удержался.

— Знаю, сейчас ваше сердце… Но если потом вы… Верьте, во мне вы всегда найдёте надёжного и преданного… чтобы опереться… Особенно теперь, когда расстроенные дела вашего семейства…

— Дела? — раздражённо повторила Мари. — Не понимаю.

В дверях зашуршало платье. Оба поспешно шагнули друг от друга.

Графиня Ивина недоумённо посмотрела на красные уши Облакова, на раздосадованное лицо дочери. На свёрнутый листок в её руке. Нахмурилась.

— Господин Облаков заехал попрощаться, — ответила Мари. — Возьмите, благодарю. Это стихотворение Шиллера у меня уже есть.

Облаков убрал бумагу в карман. Графиня подняла подкрашенные брови:

— Вы возвращаетесь в армию? Но я думала, ваш отпуск…

— Я еду навестить родных в Петербурге. Maman пишет, что дед совсем плох, надеюсь застать его.

Напоминание о престарелом сенаторе Облакове, которому принадлежали заводы на Урале, разгладило чело матери:

— Досадно, что вы нас покидаете так скоро, милый Николя. Кланяйтесь от нас маменьке. Надеюсь, ваш дед скоро поправится. — Хотя надеялась графиня Ивина на обратное.

Выпростала и подала полную руку. Облаков почтительно поцеловал её. Учтиво поклонился Мари:

— Графиня.

Едва он вышел, мать весело подошла к дочери, ласково обхватила пальцами и подняла её подбородок:

— Ну-ну, глазки сухие. И правильно! — Она звонко поцеловала дочь в обе щеки. — А что говорил Облаков? Что за стихотворение Шиллера? Как всегда, что-нибудь мрачное? Не понимаю я этой вашей моды, — весело болтала она. — Всё рисовать мрачными красками. Зачем тогда вы вообще живёте? — хочется мне спросить этого господина. Жизнь дана для радости. Разве я не права?

— Вы правы, мама, — машинально ответила Мари.

Смысл письма наконец дошёл до неё. Дошёл и навалился. Холодный ужас от неотменимости, окончательности случившегося, негодование на Облакова с его предложением, в котором было что-то неправильное, а что — непонятно… Чувства Мари были столь разнообразны, что хотелось поскорее уйти к себе и лечь спать.

Мать развернула её к себе:

— Так что тогда?

Подождала, чтобы Мари подняла глаза. Чтобы сказала:

— Господин Бурмин покорнейше просил меня быть свободной от данного обещания.

«Ну наконец-то — ясность», — с облегчением подумала мать. И звонко захохотала:

— Всего-то! Эти глупые женихи. Не о чем и жалеть. Один ушёл, придёт другой, ещё лучше. Идём, гости разъехались. Вот и славно. Мне никогда не нравился этот Бурмин. Все эти так называемые столбовые дворяне корчат из себя невесть что.

Мари тихо заплакала. Мать обняла её за плечи, но не замедлила шаг:

— Душенька моя, не подумай, что я не сочувствую. Просто я считаю глупым тратить время на сокрушение о том, чего нет. Что тебе и советую.

— На что же его следует тратить? — сквозь слёзы проговорила Мари.

— Например, на то, чтобы найти, чему порадоваться. Для этого и дан человеку ум. Найти хорошую сторону. У всего есть и хорошая сторона.

— Какая же теперь?

— Такая, что помолвка ваша не была объявлена. Между нами, мне уже тогда это не понравилось. Ну да будет. Не была объявлена — никто, кроме близких, не знал, — для общества её, считай, как не было. А чего не было для общества, того, считай, не было совсем.

Мать весело пожала полными плечами:

— И не плачь. Великая княгиня так испортила себе цвет лица. А какой был прелестный!

— Разве это так важно?

— Цвет лица? Конечно! Можно быть дурнушкой, но если чудный цвет лица, то сочтут не дурнушкой, а пикантной.

— Нет. Разве важно — что скажет общество?

— Ах, милая. Разбитые сердца благополучно срастаются, а вот репутации — нет. Выше нос! — Мать ласково тронула пальцем кончик её носа. — Там более такой хорошенький! — Она звонко поцеловала дочь в нос. — А потом мы поедем в Москву. На балах, знаешь ли, в вашем возрасте так сейчас скачут, что никакое огорчение ни в голове, ни в сердце долго не удержится.

Москва была ярмаркой невест.

Мари кивнула. Попыталась улыбнуться.

— Ну вот и славно! — обрадовалась мать. — И, душенька. У меня к тебе кро-о-ошечная просьба.

Графиня показала двумя пальцами на вершок.

— Конечно, мама.

— Учитель тебя всегда хвалил по арифметике, сколько помнится.

— По арифметике, мама?

— Там несколько бумажек. В кабинете в письменном столе скопились. Посмотри? Их нужно как-то сложить. Ну или там разнести по кучкам. Я не знаю, как это всё делается. Взгляни одним глазом? А то Влас пристаёт к papa, papa пристаёт ко мне, а у меня с арифметикой никогда не было амуров.

Власом звался управляющий графскими имениями.

— Конечно, мама.

— Ну вот и славно. Нет лучшего лекарства, чем дело!

Мари вяло улыбнулась.

Они вошли в жарко натопленную гостиную. За карточным столом пустовали стулья. Сукно было исписано мелом. Пестрели рассыпанные карты.

— А, вот вы! — радостно крикнул граф. — Ох, душенька, ну и насмешу я тебя сейчас! — Он вытер платком лысину.

— Вообрази, душенька, старый Облаков в Петербурге при смерти, — заговорила жена.

— Это екатерининский-то ещё? Я думал, он помер давно.

— О, эти вельможи, они все крепкой породы. Не удивлюсь, если он ещё двадцать лет протянет, к огорчению наследников. А что смешного вы хотели сказать?

— Потеха! Опять продулся. Как мальчишка.

Отец захохотал:

— Восемнадцать тысяч за один вечер. Пуф!

Графиня фыркнула, серьги, подбородок и бюст затряслись от смеха. Она подошла к мужу, потрепала его за ухо:

— Ах, шалунишка. Влас опять примется ныть и счетами размахивать: денег нет да денег нет.

— Влас дурак. Я всё уже рассчитал. Всё просто. Мы не поедем в Москву. Посидим пару лет в деревне — и вот! — считай, тысяч восемьдесят дохода. Сэкономленное добро — нажитое добро.

Он призадумался:

— Может, даже все сто. Ах, Мари, тут уж вдвойне кстати, что господин Бурмин расторг помолвку. Во-первых, раз расторг, то дурак, а зачем тебе муж-дурак, верно?

Мать засмеялась:

— Верно-верно! Мне он никогда не нравился. Как чувствовала, что выкинет что-нибудь.

— А во-вторых, больше нет спешки с приданым.

— И расходов на свадьбу.

— Вот тебе и ещё сорок тысяч сами собой появились, — с улыбкой поднял палец отец. — Я же говорил. Всё само уладится. И уладилось!

— Да, — тихо ответила Мари, — слава богу.

— Ах! — обрадовалась мать. — Какой ты у меня умный!

Родители расцеловались. Они не видели, как Мари отошла к камину и, слушая их, приложила пальцы к вискам. Они влюблённо глядели друг на друга, не выпуская ладоней, и ворковали как голубки:

— Ах, я только боюсь, вдруг ты заскучаешь в деревне, моя дорогая.

— Я? Я не скучаю никогда! Скучают дураки.

— Дураки или нет…

— Умный человек всегда найдёт, чему порадоваться и чем занять себя. Перестроим дом. Устроим пруд в парке, мне давно хотелось собственный пруд! Заведём оранжереи. Для ананасов! Если уж заперты в глуши, то будем развлекаться по-деревенски! Собственные ананасы и клубника зимой — непременно.

— Я тоже так сразу подумал! Заживу на деревенский манер. Просто и скромно. Домашний стол, свои наливки. Халат да ермолка. Собак заведу. Свору свою! Как настоящий деревенский барин!

И родители принялись в деталях расписывать друг другу, как устроят будущую свою экономную деревенскую жизнь.

Мари тем временем пошла в кабинет. На душе у неё кошки скребли. Было всё равно, чем себя занять. Если только бы занять. Не думать.

Она подошла к широкому письменному столу. Повернула ключик. Потянула. Ящик не поддался. Заело.

Мари потянула сильнее. Ни с места.

Её охватило бешенство. Всё, что она ненавидела в своей жизни, — несчастная позорная помолвка, нелепое предложение Облакова, она сама — всё олицетворили этот заевший ящик и этот стол — четвероногое тупое существо, которое намертво зажало её жизнь. Мари пыхтела, Мари раскраснелась. Упёрлась ногой. Подала всем телом. Рванула. Стол нехотя выпустил добычу.

С шорохом посыпались, полетели, заскользили по полу бумажки.

Ящик был набит доверху.

Мари взяла бумаги сверху.

Счета, очевидно, совали не разбирая. Куда попало. Старые мешались с новыми. Московские — с деревенскими. Одно было у счетов общим: все они были не оплачены. В отдельном ящике она нашла просроченные закладные.

Ноги у Мари подкосились, она упала в кресло. Так вот на какие дела намекал Облаков?

Несколько мгновений тупо смотрела на бумажную груду.

«Боже мой. Неужели… мы разорены?»

«И пускай. — Бурмин поднял штору. — Одиночество тоже может быть приятным». Даже в деревне. Если с умом устроиться и всё предусмотреть. Книги и журналы выписывать из Петербурга. Если погода скверная — читать. Если хорошая — поехать гулять. Или охотиться. Многие так живут.

День был прекрасный — снег сверкал алмазами, а небо было чистым, золотисто-голубым.

Бурмин распорядился седлать своего любимца — Беллерофонта, рослого вороного жеребца английской породы.

Не дожидаясь, когда подадут, оделся, сунул в карман сахар для коня и вышел на неметёное крыльцо. С удовольствием пнул лёгкий, как пыль, снег. С удовольствием потянул морозный бодрящий воздух. Признал: «А Облаков прав».

На миг гадко кольнуло душу при мысли об их последней встрече. Бурмин отогнал воспоминание. Обошёл вокруг флигеля и зашагал к конюшне, предвкушая весёлый жар быстрой езды на морозе.

Он твёрдо решил отныне не огорчаться тому, чего не мог изменить.

А радоваться тому, что есть.

Тянуло сладковатым тёплым навозным запахом. Порадовался запаху. Чирикали под крышей воробьи. Порадовался звукам. Из окошка смотрел козел Васька, подселённый по настоянию Афанасия «лошадям для спокойствия — домового пужать». Горизонтальные зрачки козла смотрели как-то сквозь всё живое: в одному ему ведомый высокий мир. Длинные губы были надменно сжаты. «Вылитый князь Гагов, — улыбнулся Бурмин, — только без очков». Васька окатил его презрением. Ещё больше стал похож на Гагова.

Беллерофонта уже выводили из стойла. В конюшне жеребец казался особенно массивным. Бурмин весело шагнул навстречу любимой лошади:

— Вот живое существо, которое не судит и всегда тебе радо.

Беллерофонт вдруг попятился, потянув за собой мужика.

— Ты чего? Тихо, тихо, — уговаривал тот.

Конь присел на задние ноги. Глаза его косили, налились кровью. Толкнул крупом стенку, испугав лошадь в стойле — нервную Фрею. Зафыркал, замотал головой. Отпрянул, толкнулся в другую стену. Конец узды вырвался у мужика из рук.

— Держи, чёрт! — прикрикнул Бурмин. — Что рот разинул!

Сам схватил повод. Намотал на кулак. Беллерофонт замотал мордой, полетели клочья пены. Испуг побежал по стойлам, как пожар, и быстро охватил остальных лошадей.

— Зови на помощь! — крикнул Бурмин.

Чёрный жеребец присел. Привстал на дыбы. Толкался то в одну стену, то в другую. Боками, задом. Хлестал хвостом, прижимал уши, выкатывал красноватые белки. Показывал длинные жёлтые зубы. Не давал ни сесть, ни подойти. Со двора бежали мужики.

Ужас коня больно поразил Бурмина.

— А чёрт с тобой! — швырнул узду ему в морду.

Конь отпрянул. Афанасий схватил его за гриву, под уздцы. Бурмин швырнул в сторону хлыст.

— Успокойте их, что смотрите! — прикрикнул на мужиков.

— Прикажете рассёдлывать? — донеслось в спину.

Бурмин хлопнул дверью.

Он стоял на крыльце, задыхаясь от холодного воздуха и злости. Козла Васьки в окне уже не было. То ли ринулся в общую свалку, то ли сбежал. «Не больно-то помог, — язвительно подумал Бурмин. — Для спокойствия».

Стало жарко. Бурмин расстегнул ворот.

Мужики уже уняли лошадей. Негромко переговаривались. «Вороной дурной стал, — донеслось. — Как бы не спортил кто».

Разговор то удалялся, то приближался к окошку, под которым стоял Бурмин.

— Сам ты дурной. Кто спортит?

— Ты умный. Ты и сообрази.

— Грят, следы в лесу видели.

— Да наши-то робята все на месте. Ежели б кого перекинуло, знали б.

— Да ежели ещё не перекинуло, так могём и не знать. Бегает и бегает, сам не знает, что про́клятый.

— Поспрошать надо баб. Не собачился ли кто с кем.

Бурмин сердито швырнул в снег сахар (фр-р-р-р — туда, где упало, тотчас слетелись воробьи). Пнул пустое ведро.

Разговор за окном стих.

Бурмин пошёл было обратно, но остановился на пороге конюшни: между душным навозным теплом и морозной свежестью.

Мужики обернулись. Двое держали на весу вилы. Афанасий обнимал обеими руками колючий шар соломы. Между ними крутилась лиловая собачка. Прижалась к ногам Афанасия, пропустила хвост между задними ногами. Мужики переглянулись. Афанасий опустил охапку на пол:

— Прикажете другого седлать?

Бурмин смотрел на солому. На лиловую собачку, прижавшую уши. Не в силах сдвинуться. Казалось, весь он изнутри наполняется чёрной солёной водой. Тяжёлой, холодной. Под сердце, под самое горло, по самые глаза, с головой.

— Ничего, Афанасий. Ничего не надо.

Бурмин махнул рукой и вышел.

У барыни пахло воском, которым девки только что натёрли полы. Кривоногие диван и кресла в печальной симметрии стояли вдоль стен. Портреты со стен осуждали: докатился. Клим вздохнул. Докатился, стыдно, а что делать? Дверь скрипнула. Барынина девка, сама уже вся седая и в морщинах, кивнула ему.

— Проходи, батюшка.

Барыня в чепце с жёлтыми лентами сидела в кресле. Одна рука на набалдашнике трости. При виде Клима положила вторую поверх: не подала для поцелуя. Гневается. Клим вздохнул. Правильно гневается, а делать-то — что?

— Чего сопишь? — тут же одёрнула барыня. — Ну. Рассказывай.

Клим потупился. Зашелестел.

— Не слышу! — загремела старуха.

Клим заговорил громче:

— …Изволили, значит, всех мужиков на волю отпустить. Дворню тоже вытурить изволили. С вольными письмами. Никого, мол, в доме не надобно.

— На волю отпустил, значит, — едко повторила барыня. — Это ты мне не новость рассказал. Это я и без тебя слышала. О подвигах внучка моего уж все говорят. Наблошился, говорят, идей за границей. Как с французами дела поимел.

Барин ездил не по делам, а воевать, именно что с французами, но спорить с барыней Клим и не думал.

Она повторила:

— …От французов и наблошился. Домой вольтерьянцем приехал. Фармазоном заделался, как Бонапартий. Скажешь, врут?

Клим вздохнул.

— Ты не сопи! — опять одёрнула барыня. — Терпеть не могу. Отвечай, коль виноват. Прохлопал? Тебе дитя барское поручили, а ты прохлопал?

Клим ещё ниже повесил старую свою голову. Виноват.

— Барин твой — дурак! Думает, полы себя сами натрут. Печи сами себя натопят. А обед сам сварится! Дурак! Дворню он распустил. Крестьянам вольные письма раздал. По миру сам пошёл. Дурак и есть. А ты? Ты тоже дурак?

Старуха качала палкой, упёртой одним концом в пол.

— Ну? Ты что там? Думаешь, что ли?

Клим поднял голову:

— Думаю, что если он, как матушка его покойница…

Старуха топнула тростью в пол, Клим вздрогнул и умолк. Взгляды их встретились и всё друг другу сказали. Старуха не заорала ни «кто тебе думать позволил!», ни «дурака».

— Ну что стоишь? Иди, — тихо махнула маленькая сморщенная ручка, блеснув перстнями, которые по моде своего века барыня носила по нескольку на каждом пальце. — Иди.

— Куда ж идтить, барыня? — взмолился Клим. — Барин всех из дома погнал.

— Куда хочешь. Ты теперь у нас вольный человек, — с отвращением выговорила она. — Сам и решай. Либо за барином приглядывай. Либо на все четыре стороны катись. Всё. Ступай. Куда пожелаешь! Вон!

— Матушка, благодарствую, — кинулся к руке, колючей от каменьев. На этот раз барыня дозволила её облобызать.

Тучи набухли. Земля, усыпанная бурым листом, скользила под копытами. Воздух был влажен — запахи разносились далеко. Граф Ивин сладко потянулся в седле. Всё ему нравилось. Погода. Пейзаж. Он сам. Новые собаки. Собаки были точно хороши. Трусили, опустив иглы, вытянув правила. В горбато собранных спинах чувствовалась избыточная сила пружины, готовой распрямиться, полететь.

Ездить верхом было не по нём, седло жёстко било снизу по заднице. Но признавать не хотелось. Он твёрдо решил заделаться помещиком, а помещики ездят верхом. Все! И охотятся. Граф Ивин покрепче прижал ляжки к бокам своего смирного толстого пони. Полюбовался собаками. Вообразил молву: «Эти? Это ивинские… Лучшие собаки в округе… Эти ивинские, вы слыхали? Взяли дюжину зайцев… Две дюжины. И трёх лисиц. Пять». Заминка заставила его открыть глаза. Собаки сбились на один пятачок и вились, толкая друг друга. Пони захрапел, затопотал на месте, точно налетел на ту же стену.

— Что такое? Вперёд! Эй! Васька, — крикнул псарю, — чего встали?

Отсюда холм, напрасно цепляясь за кусты, покато валил вниз. Вдали за деревьями виднелся желтоватый дом усадьбы.

Мужик-псарь на гнедой лохматенькой лошади тоже был озадачен:

— Нешто след потеряли? Ату!

Собаки поглядывали на него выпуклыми глазами, точно спрашивая или извиняясь. Но вперёд не шли.

— Ату, ату! — неуверенно послал Ивин. — Что за напасть?

Собаки повизгивали, мялись. Правила их были пропущены между задними ногами. Лошади всхрапывали и косились.

— Волк, может? — предположил граф.

На лице псаря промелькнуло презрение опытного охотника — к неопытному.

— Что им волков пужаться? — оскорбился за собак он. — Они и волка возьмут.

Но как-то не верилось. «Может, потому и продал. Мочалин-то. Что собаки — дрянь, — с досадой решил Ивин. — Вот тебе и знаменитая мочалинская псарня».

— Бурый. Обругай, — взывал псарь к опытным вожакам. — Чего этоть?

— А там что за имение? Чьё? — показал Ивин вниз арапником, чтобы переменить тему.

— Там-то? Да бурминское.

— Бурмина? Не знал.

Напоминание о когдатошнем женихе дочери было неприятно графу.

— А, скучно. Да и проголодался я. Поворачивай назад, — приказал. Тронул поводья.

Мужик свистнул. И свора с каким-то торопливым облегчением заструилась прочь. Теперь вид собачьих спин, узких и длинных, свёрнутых дугой и грациозно покачивающихся на тонких сухих лапах, не радовал, а злил графа. «Как есть надул, проклятый Мочалин, сам разорился, а меня — надул».

Он не заметил, как переглянулись мужики-псари. Как показали друг другу пальцами знак.

Бурмин смотрел на густеющую синеву окон. Узенькая оранжевая полоса смыкалась за дальней щёткой леса. Там всё было просто.

Омерзение к себе, к своему несчастью, своему уродству охватило его, как грусть.

Он снова склонился к меркнущей книге. Попробовал читать. Глаза бежали по буквам. По строчкам с пробелами. Муравьиные дорожки букв. Потянул ноздрями. Неделимый, неразложимый на составные части запах — он и не пытался его разложить: книга пахла матерью. Вот так она её верно держала, и влага ладоней медленно въедалась в обложку, в корешок, вместе с запахом духов, и пудры, и…

Бурмин закрыл книгу. Но запах матери не исчез.

Всякий раз приступ начинался с запахов.

Мир наливался ими, поспевал. Истекал. Одни запахи стояли столбом, другие завивались, третьи ложились, иные стелились, иные — носились лёгкими клоками. У всего вдруг оказывался запах. У стульев. У пола. У штор. У стекол. У пыли. У книг. У людей, которые их читали когда-то, давно, много лет назад.

После запахов надвигалась темнота.

Та, о которой предупреждал рыжеватый доктор. Хоть лечи, хоть не лечи. Одиночество было благом.

Бурмин выпростал из-под книги руку. Сжал, разжал. Он смотрел на неё. Она стала трястись. Пальцы медленно подворачивались.

Бурмин поднял взгляд. В синеющем окне виднелся дальний гребень леса.

Но что, если однажды дать этой темноте унести себя? Как река уносит тело. Лечь на воду. Расслабить мышцы. Отпустить. И дать себя подхватить. Прочь. В лес.

Тотчас лес углубился перед ним, как чёрный коридор. Тело замерло на пороге. Тихо перевалилось. Как вдруг — вжик! Бурмин снова был в кресле, в комнате, в доме. Вжик — звук кремня повторился. Он доносился из-за двери. Вжик. Вжик. Скрип шагов. Вжик.

Дверь пискнула.

— А, барин. Прошу прощения. Думал, ты в кабинете.

Клим пах ложью. И страхом.

Но не опасностью.

С кремнём в руке Клим принялся обходить кабинет. Наклонил свечу (пламя её при этом стояло кверху), прикормил от неё остальные в канделябре. Комната сразу стала золотисто-оранжевой. Клим подошёл к столу. Снял абажур. Вжик — щёлкнул, запалил фитиль. Со стуком поставил стеклянный колпак на место, тот налился зелёным светом. Окно сразу потемнело, в нём отразились очертания мебели. Бурмин смотрел на лампу: свет еле заметно опадал и вздувался, точно пламя под колпаком дышало.

— В ящике стола возьми толстый конверт — родословные на лошадей. Отвези все заводчику.

Щёлканье кремня остановилось.

— Все?

— Каких он не возьмёт, продай тотчас барышникам. Хоть на шкуры. Сюда не возвращай.

Клим помолчал.

— Будет сделано.

Стукнул ящиком. С треском высвободил пухлый конверт. Показал барину:

— Этот?

Бурмин с трудом отвёл взгляд от лампы.

— Почему ты со всеми не ушёл, Клим?

— Куда? На старости лет.

— Разве не хочется тебе пожить на воле? Хоть на старости лет.

— Не знаю я никакой воли. Сызмалу при барах. Тебя вот с пелёнок вынянчил. Теперь уж только если прогонишь.

Клим подошёл к окну, потянул за толстый шнур, от усилия горбя спину. Бурмин следил за хрупкими движениями старика. Мягко опала штора. Потом другая. Лес пропал. Пропали отражения. Комната стала просто комнатой.

— Да, Клим. Скажи заводчику, я хочу у него купить весь приплод этого года.

— Ну, в масть-то с одного приплода составить выезд будет трудновато…

— Плевать на масть. Я заберу всех новорождённых жеребят.

— Понял. А если спросит зачем…

— Если спросит, накинь по пятьдесят рублей.

Клим затворил за собой дверь.

Пламя свечей на сквозняке дрогнуло, выровнялось. Бурмин смотрел на лампу, пока в голове снова не прояснилось.

Глянул на руку.

Рука снова стала просто рукой.

Бурмин положил её на книгу. «Ну вот, — подумал Бурмин, — хотя бы это я знаю уже точно: свет — помогает».

Он сидел и смотрел на лампу. Всё, что у него осталось, — это время. Время, которое как-то предстояло прожить в том теле, какое есть.

Подошёл к шкапу. Вынул вожжу. Щёлкнул, дёрнув концы в стороны. Кожа была толстая. Подошёл к старинному дивану, корявому и ширококостному. Обвязал один конец вокруг диванной ноги. Крепко затянул. Другим обмотал себе запястье, узел пришлось затянуть зубами. Дёрнул. Вроде крепко.

Но как знать.

— Клим! — крикнул. Послушал насторожившуюся тишину: — Запрись!

Выждал немного. Услышал хруст ключа в замке.

Волоча и натягивая вожжу, отошёл к столу. Повернул медный винтик, погасил лампу.

За стеной Клим стукнул об пол коленями. Забормотал, зашелестел — Бурмин улавливал скорее ритм, чем слова: «Господи, не погуби, спаси и помилуй, Господи, не погуби, спаси и помилуй».

У канделябра Бурмин постоял. Три язычка затрепетали, точно почуяли худое. Ещё можно было передумать. И чтобы не дать себе передумать, он быстро вдохнул полную грудь и задул свечи.

Тогда это всё началось по-настоящему?

Или раньше?

Глава 4

Темнота сдавливала тело со всех сторон. Он с открытыми глазами опускался на дно. Точно вниз тащила тяжесть всего, что знал, в чём был виноват. Всего, что не изменить.

Темнота обещала покой.

Сознание меркло, путалось. Он уже не различал «сейчас» и «тогда». Тоже была вода, тоже тьма. Воспоминания мелькали, как колода карт, что треща перелетает из одной руки шулера в другую. Ещё вспышка — но теперь белый свет превратился в белизну льда.

Небо было изумительно розовым, золотистым. Солнце Аустерлица садилось.

Над орущим, бряцающим, топочущим человеческим стадом, как пар, густел страх. Кричали по-русски, кричали по-немецки. Никто не понимал никого. Всем ясно было, что дело проиграно, кончено. Деревья на другом берегу были отделаны сахарным инеем. Тихие, неподвижные, деревья смотрели на них будто из жизни, обещанной не каждому.

Мост казался у́же игольного ушка.

В отчаянии стали прыгать прямо на лёд. Ноябрьский, ненадёжный, он сразу заскрипел, застонал. Под ногами трескало, точно взрывались новогодние пистоны.

Облаков крутил головой. Рука Бурмина хомутом сдавливала ему шею. «Прекрати уже, — хотелось рявкнуть Бурмину, — хватит». Сядем, ляжем, умрём. Кровь натекала в сапог. Боль пробегала, как озноб, темнело в глазах, и стучали зубы. Ступни приходилось двигать по льду усилием воли — одну за другой — как чугунные утюги. Хотелось бросить собственное тело, как куль.

— Орудия уже на мосту! — Облаков заорал ему в лицо горячим паром, тут же улетучившимся. — Идём! Скорей.

Грохнуло. Деревья на том берегу уронили невесомые ледяные иглы. Французские артиллеристы навели быстро — теперь их неописуемое мастерство уже не удивляло. Наоборот, радовало: прикончат быстро.

— Ах ты блядь, — вздрогнув, перешёл Облаков на русский. — Мамочки.

По толпе волнами прокатывала паника. Бухнуло.

— Ничего, ничего, — бормотал Облаков.

Вокруг бежали, толкаясь; лошади сбивали пеших, бегущие затаптывали упавших. На льду распустились алые пятна. Облаков тянул шею, точно воздух ему приходилось рыть, как кроту землю. И только кряхтел, вскидывая зад, подтягивая Бурмина повыше. «Пиу, — свистнуло над их головами, — бах!»

Ядра проламывали лёд. Зигзагами чертили трещины, под ногами тряслось.

— Идём же! — вопил Облаков. — Идём!

«Бах!» — тряхнуло весь мир. В бок толкнуло, небо для Бурмина точно смахнула прочь невидимая рука. Ледяной холод обжёг, заглотил тело, так что ёкнуло сердце.

Летели вверх серебряные гроздья пузырей — он ничего за ними не видел.

Сапоги тянули вниз, как каменные. Хлопнули по бедру ножны, пальцы, не дожидаясь приказа рассудка, завозились, справились: тяжёлый пояс тотчас унёсся вниз. Отпустила шинель. Руки молотили, как крылья. Смертное тело спасало само себя.

Опять грохнул пушечный залп, но уже как сквозь вату, над головой затрещал лёд. Завизжала лошадь, проваливаясь. Копыто её прошло совсем рядом с ним — медленно, как во сне. В седле сидела половина туловища, сапоги в стременах, а выше ремня тянулись кишки и красный дым крови. Бурмин отпрянул, увидел свой крик в виде длинной плети пузырей. Покуда хватало глаз, вокруг барахтались в облаках пузырей кони, люди. Шли на дно…

Он понял, что не сможет. Не получится. Что ж, конец. Открыл рот и выпустил из лёгких последний пузырёк воздуха.

Смертная тьма понравилась ему тишиной. Никто не визжал, не грохал, не боролся. Никого в ней не было. Только он. Он и был тьмой. Он был спокоен, он был всем. Без начала, без конца, без края, без верха, без низа: беспрепятственная, бархатистая пустота — отвлекал от неё только рубиновый уголёк боли. Попробовал не замечать. Опять ощутить бархатистое ничто. Не вышло. Сознание отвлеклось, потом стянулось вокруг огонька боли. Обозначило точку, затем край. Провело очертания. Продолжило их. И вскоре целиком обрисовало всё тело, в котором снова было заперто.

Болело запястье.

Бурмин хотел поглядеть. Но не смог ни поднять руку, ни повернуть к ней голову. Ни просто открыть глаза.

Что их давно нет, выели угри и раки, нечего было и надеяться. Всей своей несомненной тяжестью тело удостоверяло, что снова лежит на земле.

Над ним негромко переговаривались по-французски.

«Облаков!» — попробовал позвать Бурмин. Но шевельнуть губами было так же невозможно, как поднять веки. Грудь была наполнена водой.

— Поцелуй уже его. И пойдём, — понукал по-французски голос. Не Облаков.

— Погоди, — отвёл другой. И тоже не Облаков.

«Неужели я попал в плен», — подумал Бурмин с досадой: не за то, что в плену, а за то, что он сам себе тут нафантазировал про смертную сень. Теперь было стыдно, как за неумелые, но прочувствованные стишки. Если плен, то какого рожна ему меня целовать? Послышалось. Не поцеловать, а…

Голоса по-французски начали заваривать ссору.

— Ну чего ты ждёшь? Отвернусь, если стесняешься. Ну а что тогда? Не любишь? Любишь — значит, поцелуй.

— Люблю! Но так это не делается.

— А кто расскажет? Я никому не расскажу.

— Зато я сам буду знать. Как ты считаешь, похож?

Тот, первый, вздохнул раздражённо:

— Не пори ерунды. — Помолчал, но всё же ответил: — Хорошо! — И совсем другим голосом, дрогнувшим: — Похож.

— Да, — взволнованно подтвердил другой. — Родная кровь. Вот ведь.

Лоб Бурмина накрыла ладонь. Провела по волосам.

Бурмин изо всех сил попытался открыть глаза. Увидеть говоривших. Тщетно. Он даже застонать не мог. Только лежать и чувствовать, как из пронзённого запястья по телу расходится жар. Но жар не убийственный, не лихорадочный. От него высыхала гнилая сырость в груди.

— А вдруг он потом скажет: что ты наделал! Во что ты меня превратил?

— Он уже родился тем, что есть.

— Да. Но родился — ещё не значит стал.

— Ну так поцелуй и сделай.

— Нет. Мы рождены свободными и приходить должны свободными. Каждый в свой черёд выбирает сам — прийти или уйти.

— Но ведь все выбирают прийти! Все!

— Но выбирают же! Не смей про это и думать. Кодекс есть кодекс. Не мы завели, не нам нарушать.

— О, ещё один маленький капрал у нас тут, я гляжу, завёлся: сорок веков смотрят на нас сейчас с пирамид, или с чего они там на нас смотрят… С дубов.

— Не сорок, а пять.

— Чего?

— Веков. Пять. С дубов смотрят.

Первый взорвался:

— Всё, мочи больше нет. Дерьма лучше объесться, чем с тобой спорить. Пошли тогда, хватит на него лупиться, как на мать родную. Не забудь только, я тебе советовал его сразу сделать. Не скули потом.

Но прежде чем уйти, они вдвоём, кряхтя, перекатили Бурмина на бок. Он полежал миг-другой, судорожно скорчился, его вырвало водой.

…Когда наконец Бурмин сумел открыть глаза, разлепить губы, шевельнуть пальцами, первое, что он увидел, был лоснистый продолговатый блик. Он мелко ритмично подпрыгивал туда-сюда.

Несколько мгновений Бурмин смотрел, как блик прыгает, прислушивался к нараставшему тихому ужасу. Он чувствовал себя в теле новым жильцом, который застал в комнатах незнакомые предметы.

Тело звалось его именем и лежало на койке. Койка стояла в австрийском госпитале. А рядом, заложив ногу на ногу, сидел Облаков, хмурился, читал английскую книжку и покачивал начищенным сапогом.

Вот как всё это и началось. Тогда.

…Бурмин лёг на дно, на нежный песок. Чёрная вода ласкала открытые глаза. Шёлковыми лентами колыхались и обвивались вокруг ладоней, шеи, лица водоросли.

Остаться бы здесь навсегда и ничего больше не помнить. В груди уже теснило, лёгкие горели. Только подождать, когда померкнет в глазах, и… Но уже знал, что и в этот раз не сможет — как не смог все прежние. Невесомо перевернулся. Ударил руками, тело взвилось вверх.

Алина врала и maman, которую ей просто хотелось позлить, и брату, которого дразнила по привычке. Но обмануть саму себя было невозможно: ехать ей было некуда и не к кому.

Смоленск до смерти надоел ей. Алина не обладала поэтическим воображением, чтобы находить прелесть на проторённых дорогах, и при виде маленьких кривых улочек и низеньких домиков, большей частью деревянных, её охватывала такая тоска, точно живой заколотили в гроб и уже стучала по крышке земля. А ведь только приехали. При мысли, что здесь придётся провести лето, год, столько, сколько понадобится, хотелось завизжать.

Досада была тем сильнее, что вины за собой Алина не чувствовала. Она понимала, что петербургские ханжи порицали её не за то, что она сделала (иные и похуже штуки выкидывали), а за то, что попалась. Вот только за это, пожалуй, она и готова была упрекнуть себя: смелее надо было действовать, наглее, тогда бы и не попалась, вот ведь дура…

Скачка успокоила её. Ночь скрыла убогие деревенские виды, засорённые серыми избёнками, как подсолнечной шелухой. В кромешной темноте поблёскивали ртутью лужи в колеях, между которыми тянулся гребень спящей травы, всё остальное казалось таинственным движением теней. В зазоры и разрывы по правую сторону от дороги блеснула лунная дорожка: озеро или река.

«Где-то неподалёку должно быть имение этого самого господина Бурмина», — сообразила Алина.

Она ещё не успела изучить эти места. Но мысль о господине Бурмине, предмете энергичных пересудов всего смоленского света, придавала ночи хоть какую-то цель. К тому же на бале он был под таким сильным впечатлением от неё. И исчез он так внезапно. Всё это заслуживало внимания, начиная с самого первого пункта: он в самом деле разорён?

Многое можно простить романтическому герою, но не бедность.

Скрывая от самой себя, что надеется увидеть имущество если не изрядное, то достаточное (для чего достаточное? Алина и сама бы внятно не ответила), она уже подняла локти, чтобы… Как вдруг лошадь запнулась на скаку. Зубы Алины клацнули, всё тело бросило вперёд, лицом в гриву, а шляпка с вуалью сбилась. На дорогу выскочила женщина в светлом платье. Алина изумлённо узнала госпожу Облакову. Генеральша стремглав перебежала дорогу и бросилась прочь, как заяц. Не похоже, чтобы глядела по сторонам. Алина успела заметить сырые травяные пятна сзади на платье. Ухмыльнулась. О, эти буколические радости при луне. Но, дорогуша, вы хоть бы подстелили… Платье жаль, хорошее. Лошадь под Алиной крутилась, не слушая повод, и стало не до развратной генеральши. Алина прикрикнула, ударила хлыстом. Та пошла, загребая, боком, ударила задними копытами, привстала на дыбы. Дёрнула было с места в галоп — в том же направлении, куда скрылась Облакова. Алина тянула поводья так, что голова животного почти прижалась к шее, пригибалась на крупу, как могла, и проклинала дамское седло. Если эта тварь… Тварь тут же шарахнулась, как Алина опасалась, и Алина сорвалась из седла. Но не выпустила поводья. Внезапный удар дёрнул её руку куда-то вверх — и всё тело следом. Повод ожёг ладонь на прощание. Земля шершаво ударила Алину снизу — по лицу, боку, в бедро. Лошадь с визгливым ржанием замотала мордой. Захрапела. Ударила задними копытами. Стала подниматься на дыбы. Передние копыта зависли над головой Алины, но она успела перекатиться, копыта грохнули о землю. Алина упёрлась руками, вскочила. Бросилась наперерез. Успела поймать под уздцы. Собственный хлыст болтался на запястье. В лицо летели клочья пены. Ушибленный глаз закрылся и пульсировал. Колено скулило. «Потом», — приказала Алина. Увернулась от передних копыт. Увернулась от зубов. Вывернулась, хлестнула лошадь хлыстом по глазам. Конь зажмурился, на миг растерялся. Мига хватило. Алина крепко ухватилась за гриву. Ногу в стремя. Закинула себя на холку, мимо дамского седла. Обхватила ногами. И ни на миг не переставала охаживать хлыстом. Конь крутанулся, присел, стукнул всеми четырьмя копытами. И ринулся в чащу. Алина едва успела пригнуться к мокрой шее, чтобы не сбило веткой.

Мари отпустила горничную. Стала расчёсывать волосы. Безучастно глядя перед собой. Гребень запнулся. С силой дёрнула. Гребень запутался ещё больше. Дёрнула сильнее, слёзы выступили. Она безжалостно и зло стала рвать, рвать, рвать.

— Мари?

Муж стоял в дверях с подносом в руках. Уже переодетый на ночь в стёганый халат. Робко улыбнулся:

— Какао. Играю твою горничную.

Мари смотрела на него в зеркало. С поднятой рукой, держась за гребень.

— Ты пришла с прогулки такая промокшая.

В голосе его чувствовался вопрос. Можно было притвориться, что не поняла. Он не спросит прямо, о нет, прямо — он не спросит. И можно будет жить дальше.

В зеркале Мари видела его лицо.

— Я поскользнулась на траве и упала, — бесцветным голосом начала она. — В лесу.

Она увидела, что муж испугался.

— Как бы ты не простудилась, — быстро перебил. — Вот, выпей горячего.

Поставил поднос. Поднял фарфоровый чайник. Наклонил. Запахло горячим шоколадом. Стал подниматься сладкий пар.

— Я шла… — опять начала она.

Струя дрогнула.

— Ах, пролил. Нет, не возьмут меня в горничные!

Теперь он говорил — чтобы не дать сказать ей. Он видел: с ней творилось что-то неладное, не то. И боялся этого. Во что бы то ни стало надо притвориться, что не понимает. Не дать этому выплеснуться. Не сейчас. А завтра будет уже поздно. Завтра можно будет жить дальше.

— Я хотела пойти… — опять начала она.

— А вот я забыл! — радостно воскликнул муж. Вынул, щёлкнул, раскрыл — и подал ей парную миниатюру. — Сегодня фельдъегерь бумаги из Петербурга привёз. Граф Резанов был так мил, вложил для меня. Это формально запрещено. Но как любезно с его стороны, правда?

Мари взяла. Она молча смотрела на портреты. Дети вышли прелестно. Художница уловила то самое выражение, которое так любила в обоих мать: весёлое и доверчивое удивление. Точно услышала голоса: «Правда, мама?»

Защипало в носу.

Муж наклонился к её темени. Поцеловал волосы. Положил руку на плечо. Он тоже смотрел на портреты, с нежностью, но и с тревогой сказал:

— Какие они у нас прелести, правда?

Мари заплакала.

— Мари! Мари, что это?

Теперь он уже не пытался скрыть свои чувства: он боялся. Она услышала его страх. Она поняла, чего он боялся. Что не получится жить дальше.

— В лесу я…

Если всё прорвётся сейчас.

Она уронила руку с портретами детей на колени, посмотрела на них, в сторону, и сказала:

— …я потеряла косынку.

— Косынку?

И зарыдала. Медальон соскользнул с её колен на пол.

— Мари! — испугался муж. Боялся, что сейчас услышит.

— Мне так… она нравилась… — выдавила сквозь всхлипы.

Облаков подошёл, обнял. Растерянно гладил жену по темени. По вздрагивающим плечам. Он боялся увидеть её лицо. И прочесть по нему правду.

— Милая… Косынка! Вот ерунда. Послушай-ка. Выпей какао. Хорошо поспи. Утром всё будет выглядеть иначе. Так ведь?

Она кивнула лбом ему в живот.

«Косынка, — смятенно думал Облаков. — Хм. Правда это? Дамы ведь рыдают из-за ерунды. А если неправда? Да какая разница. Главное, живём дальше».

Муж заговорил — стараясь утешить и не дать ей одуматься, передумать, а разговору — вернуться на гиблое место. В голосе звенело облегчение:

— Вернёмся домой, пойдём в Английский магазин. Купим другую. Выпишем из Лондона, если нет в магазине. Какую только захочешь.

Жена всхлипнула, успокаиваясь, кивнула опять.

Прикосновения ли к лицу разбудили его или все сразу — утренний холод, ощущение шёлка под щекой, запах духов, — пробуждение было блаженством. Его голова лежала на её коленях, и она платком вытирала ему лицо.

«Мари». Бурмин не спешил открыть глаза. Не желал гадать, как так вышло. Просто ощущал, как сквозь него и неё не спеша течёт время. Он был счастлив.

«Вот всё само устроилось».

Улыбнулся. Поймал её руку, задержал, наслаждаясь теплом кожи, поцеловал. Открыл глаза. Мир рождался вместе с днём. Луна превратилась в бледный отпечаток самой себя. Цокали и свиристели первые птицы. Траву обволакивал утренний туман. Солнце ещё не поднялось, но край неба уже был светел. Поодаль щипала траву лошадь. Лицо княжны Несвицкой склонилось над ним.

Он вскочил.

Княжна торопливо смяла в кулаке платок, которым вытерла его лицо.

Её собственное было покрыто ссадинами, скула опухла. Платье разорвано и грязно.

— Что с вами случилось? — Бурмин был равно изумлён её появлением и её обликом. Ужас пронзил его.

Но княжна выглядела спокойной. Даже умиротворённой. И уж точно нимало не смутилась.

— Лошадь не привыкла к лесу, испугалась, понесла. И я упала. — Она держалась просто и естественно.

Но Бурмин заметил, как в глазах её остановился вопрос: «А вот что случилось с вами?»

Бурмин в замешательстве оглядел своё испачканное порванное платье.

— Мой бог… Похоже, меня тоже сбросила лошадь.

Княжна засмеялась:

— Я наткнулась на вас во время вечерней прогулки. Вернее, когда уже успокоила эту проклятую тварь, — она махнула рукой в сторону смирно пасшейся лошади. — Вы были без чувств. Я не могла вас тащить. И не могла оставить. Вас могли съесть волки, — лукаво добавила она.

Алина не стала рассказывать всё. Прежде всего, что тащить его попыталась. Схватила под мышки — но увы, о том, чтобы закинуть на лошадь, не могло быть и речи. Зато рядом нашёлся ручей, и хотя Алина знала, что лицо её разбито, привычная самоуверенность красавицы не оставила её. Алина смыла кровь, грязь и положилась на своё обаяние.

— Села с вами рядом. Что ж, подумала, будем ждать вместе. И вот. — Она обвела рукой пейзаж, будто никогда не видела лучше.

Он смотрел на неё изумлённо. Алина не знала пока, хорошо это или плохо.

Беззаботно пожала плечами:

— Честно говоря, я плохо знаю эти места и опасалась, что если поеду за помощью, то либо заблужусь сама, либо не смогу объяснить, где вас оставила.

— Вы очень храбры, — с чувством произнёс Бурмин.

«Стоп, не туда. Пора прикинуться фарфоровой куколкой», — поняла Алина. Нет ничего скучнее однообразия.

— Ах, — грациозно припала на ногу.

— Что с вами?

Он протянул ей руку, помог подняться.

Алина томно охнула, наблюдая за результатом из-за опущенных ресниц. Бурмин засуетился:

— Обопритесь на меня.

Алина обвила его шею. Бурмин обхватил её за талию. «Удачно, что я не надела корсет», — порадовалась Алина. Подвёл её к лошади. Помог сесть. Она отметила: не схватил за лодыжку, не погладил якобы ненароком — тоже хороший знак.

— Зато эти места хорошо знаю я. — Взял лошадь под уздцы. — Позвольте вас проводить до моего дома. Там вам запрягут коляску и отвезут домой.

Алина позволила.

— Часто вы ездите верхом? — спросил Бурмин, высоко поднимая из травы ноги.

— Городская привычка.

Оба умолкли, глядя вокруг. Красота занимавшегося летнего утра захватила их. Солнце прорывалось через кроны. Стволы елей точно поддерживали свод. Туман теперь осел. Сверкала роса. Небо стало золотистым, золото переливалось то нежно-зелёным, то бирюзовым, то чистым голубым. Под деревьями тень была холодной. Заливались невидимые птицы. Жизнь казалась такой же долгой и прекрасной, как день, что начинался.

Маленькая голубая бабочка, качаясь, пролетела вперёд, села на пень, потом на маленький фиолетовый цветок. Раскрыла крылья. Упорхнула.

В звенящем щебечущем воздухе ясно послышался чужой звук: топот копыт и бренчание сбруи сложились в коляску, которая выехала из-за поворота. Алина вскинула голову. Бурмин крепче схватил повод.

Господин в летней шляпе бросил на них пронзительный взгляд. Стукнул тростью, и кучер потянул вожжи: тпру.

Алина вынуждена была признать, что облик их обоих вызывал желание остановиться и задать вопросы. И никто не назвал бы это желание неестественным.

Летняя шляпа учтиво приподнялась, показала темя с редкими мышиными волосами:

— Прошу прощения. Могу ли я осмелиться предложить вам помощь?

Алина видела, что глазки обшарили их без дружелюбия.

— Благодарю, — ответил Бурмин. — Вы очень добры. Помощь не требуется.

Но мышиный господин не спешил катить своей дорогой.

Напротив, скрипнул дверцей и сошёл. Шляпу он так и держал в руках, маленьких, как у дамы.

— Приятно ехать в такой ранний час. Пока пыль не поднялась. Позвольте представиться: тайный советник Норов.

— Бурмин, к вашим услугам.

На лице господина Норова что-то мелькнуло. Алина сделала вид, что вовсе не видит на дороге человеческих особей.

Но и это не остановило тайного советника.

— Быть может, вам будет благоугодно сесть в мою коляску? Я буду рад и оказаться полезным, и пройтись пешком. Мне сказали, дорога идёт прямо в город и заблудиться невозможно.

Он откровенно глазел. И нимало этим не смущался. «Да, смотрю, и?» — словно бы при этом говорил.

— Вам не стоит беспокоиться, — сухо ответил Бурмин.

Господин Норов весело, но неприятно засмеялся:

— Ах, прошу прощения. Беспокоиться я обязан по службе, и мне никак не удаётся об этом забыть. Должно быть, это граничит с назойливостью. Ещё раз прошу меня за неё простить. Видите ли, в Смоленск меня ведёт дело, поэтому я в служебном модусе. К тому же признаюсь, ваше имя, господин Бурмин, мне не вовсе незнакомо.

— Это может статься. — Бурмин глядел поверх его головы. — Желаю вам успешного завершения вашего дела и приятного дня.

Он потянул лошадь за собой. Алина проплыла над мышастым господином.

Но Норов не двинулся с места.

— Успеху я буду очень рад! — Бросил в спину: — Я приехал по происшествию с четырьмя рекрутами в вашем лесу, господин Бурмин.

Бурмин остановился. Алина из седла видела, как напряглась его шея.

Зато Норов свиристел, будто встретились они на дорожке Летнего сада:

— Простите в который раз мою назойливость, но теперь вы понимаете её природу. Ваш вид… И вид… — маленькие глазки стрельнули на Алину, — дамы заставили меня испугаться худшего. Я сразу подумал: что, если те же самые злодеи до сих пор рыщут по округе и…

Бурмин повернулся:

— Уверяю вас, мы бы не стали скрывать такое происшествие.

Норов позволил себе тонкую улыбку джентльмена и так подчёркнуто старательно не глядел на Алину, что это было выразительнее сального взгляда:

— Но легко понять, что бывают обстоятельства, скрывать которые требуют соображения чести.

— О господи… Ну наконец вы перешли к делу, — нетерпеливо заговорила Алина из седла.

Оба подняли головы. Она с удовольствием отметила, что равно смутила обоих, а Бурмин начал медленно краснеть. «Он всё же очень мил», — снисходительно полюбовалась Алина краем глаза. Её главной заботой был мышастый господин, и она делала вид, что смотрит в никуда, — таким взглядом полагается смотреть, когда тебя зовёт в мазурку кавалер, которому не светил бы даже полонез.

— Наш вид, — с издёвкой повторила. Прикрыла якобы зевок. — Прошу прощения. В деревне на прогулку приходится вставать так рано, никак не привыкнуть после Петербурга. Но что поделаешь, потом будет такая пыль. Вы сами изволили заметить.

Норов ощерился, не сумел додавить улыбку:

— Вы изволили прогуливаться верхом?

Она спохватилась не сразу:

— Ах! Кстати. Княжна Несвицкая, я ведь забыла представиться? Такое волнительное утро. Проклятая лошадь. Понесла. Боже, я чуть не убилась.

— А…

— А на моё счастье, господин Бурмин, чьё имение по соседству, тоже имеет привычку кататься по утрам. Он стал свидетелем происшествия и поспешил на помощь. Сумел поймать и успокоить животное. И вот мы перед вами — похожие на двух жертв кораблекрушения.

— Рад знакомству. Княжна.

Норов явно не ожидал получить отпор. Алина не отвела взгляд, наивно моргнула в ответ. Норов сощурился. Судя по долгим паузам после каждого предложения, он судорожно переваривал услышанное и соображал ответ.

— Рад знакомству, княжна. Какая жалость, что при таких несчастливых для вас обстоятельствах. Надеюсь, всё обошлось и происшествие скоро вами забудется. Но где же вторая лошадь?

Алина увидела, что губы Бурмина приоткрылись — и замерли. Медлить было нельзя.

— Господа, — капризно оборвала она.

Оба подняли головы.

— …Надеюсь, вы оба меня извините, — напоказ устало потянула Алина. — Такое долгое утомительное утро. Столько волнений. Я была бы рада скорее очутиться дома.

Норов и Бурмин изобразили учтивую суету, заговорили одновременно:

— Прошу прощения, княжна… Прошу прощения… Не смею задерживать… Простите мою бестактность… Доброго дня!

Хлопнула дверца экипажа. Хлопнули вожжи. Стукнуло, снова попав в колею, колесо. Приподнялась на прощание шляпа. Алина смотрела экипажу вслед.

Она чувствовала, что Бурмин смотрит на неё. Вопросительно? Тревожно? Благодарно? Восхищённо? Пока что стоило сделать вид, что её это не интересует. Вверху пел жаворонок. Алина попробовала проследить за звуком. Но увидела только облака.

— Не люблю сплетников, — легкомысленно тряхнула обвисшими локонами она. — Во всё-то суют нос. Так и хочется по нему… — Она грациозно дала щелчок воздуху.

Бурмин вёл лошадь и смотрел перед собой.

— Он не сплетник, боюсь. Он уголовный дознаватель.

Клим увидел из окна, что барин вернулся. Встрёпанный, небритый, в испачканной одежде. Глаза остановились на свежих ссадинах. «Господи ж ты мой», — прошептал старик. Заспешил к лестнице. Спустился, стараясь не скрипеть.

В открытую дверь кабинета увидел, что барин стоял перед камином.

Ссадины его точно были свежие.

В окна било утреннее солнце, обещало жаркий день. «Зачем он камин растапливает?»

— Клим, — барин не повернулся. — Помнишь, я просил тебя растопить камин?

— Камин? — Глаза старика забегали. — Зачем?

— Мало ли спросит кто.

— Так вот и не вспомнить.

— В день губернаторского бала.

Клим сглотнул.

— Так помнишь или нет?

— Как же не помнить. Бал недавно был.

— Так топили?

— Нет. Ничего такого не было.

— Может, память у тебя плоха?

— Не жалуюсь.

— Ты уверен, что камин не топили в тот день?

— Кто ж летом топит?

— Хорошо. Ступай.

Клим отошёл к лестнице. Обернулся на открытую дверь.

Барин щёлкнул кремнем. Запалил лоскуток бумаги, его тут же объяло пламя, уронил в камин. Вынул из-за пазухи шёлковую косынку. Подержал, поднёс к лицу. Вдохнул. Протянул шёлковый комок. Пламя тряслось от голода и нетерпения: дай, дай, дай. Подпрыгнуло, чтобы схватить. Лизнуло длинным языком. Запахло палёным и духами.

Барин резко выдернул косынку. Скомкал, сунул опять за пазуху. Непрочное, бумажное пламя быстро прогорело, опало, развалилось серыми чешуйками. А барин всё смотрел на них.

Клим покачал головой. Стал подниматься по лестнице.

Алина отдала повод конюшему.

— Господа спят? — на всякий случай спросила.

— Изволят почивать.

Допоздна, как привыкли.

Алина прошла сквозь пустой тихий дом, к себе. Спугнула служанку, чистившую камин. Переменила платье. После бессонной ночи она не чувствовала усталости — только зверский голод. Наконец дом стал шептаться, топать, скрипеть, проснулся. Дворецкий внизу ударил в гонг, и она спустилась к кофе.

Отец листал присланную из Петербурга книжку — каталог лавки, торгующей предметами искусства. Бросил, не глядя, «бонжур». Мать изумлённо уставилась и зашипела:

— Что с твоим лицом? Что это? Где ты вчера была? Опять?!

Алина налила себе кофе. Старалась говорить лениво-равнодушно:

— Maman, вы побледнели. В вашем возрасте нужно следить за цветом лица.

— Ты соображаешь, чем рискуешь? Пока я здесь хлопочу… А что делаешь ты?

— Вы хлопочете, maman?

— Завязываю знакомства. Терплю глупости провинциальных клуш. Лишь бы узнать всё точно. Проверяю каждого подходящего молодого человека. Вступаю в переговоры с родителями. Чтобы не ошибиться. Чтобы выбрать лучшего. И это в положении, когда выбирать не приходится!

Алина закатила глаза.

— Если вас это забавляет, maman.

— Меня? Я предпочла бы поскучать на каменноостровской даче. А не забавляться здесь. Всё ради тебя! — взвизгнула мать. — А чем платишь ты? Сегодня мы приглашены на обед к Шишкиным, молодой человек — образованный, воспитанный, наследник миллионного состояния…

Алина демонстративно подавила зевок.

— …А посмотри, на кого ты похожа!

Отец добродушно отозвался из-за страницы, не глядя ни на жену, ни на дочь:

— Оставьте малышку в покое, дорогая. Пока она молода и хороша собой, беспокоиться нам не о чем. В девице всех интересует только внешность. Что бы там ни говорили.

Княгиня отставила чашку:

— Оторвитесь вы хоть на секунду от ваших гравюр! Полюбуйтесь на неё!

Отец со скучающей миной демонстративно отклонил книгу. Глянул. Хмыкнул добродушно:

— Реставрация возможна.

И снова углубился в гравюры. Алина улыбнулась. Но чуть не охнула: двигать половиной лица было больно.

— Шишкин дурак, — сказала только. — Неинтересно.

— А тебе и нужен муж-дурак, — зло бросила мать. — Который не поймёт, что ты за гадина на самом деле. С кем ты болталась ночью?

— Нет, maman. Мне нужен умный муж. Который в состоянии понять и полюбить меня такой, какая я есть.

Княгиня уже налилась ядом, чтобы выплюнуть ответ. Но обеим пришлось умолкнуть. Обе уставились перед собой. Вошёл лакей с подносом. Белела записка.

— Графиня Солоухина изволили любезно просить о немедленном ответе. Её посыльный дожидается.

Отец, мать и дочь переглянулись. Князь протянул руку.

— Графиня Солоухина? — Даже в его голосе зазвучало почтение.

Он вскрыл записку. Лакей ждал. Мать и дочь делали вид, что нет.

— Изволь передать посыльному графини, что княжна почтёт за честь, — ответил отец.

— Очень хорошо, ваше сиятельство, — ответил лакей на английский манер, и едва он, поклонившись, удалился, князь состроил жене и дочери иронически-удивлённую гримасу:

— Кто бы мог подумать, Aline. Старая карга просит тебя быть с визитом.

— Её? Меня? — в один голос изумились мать и дочь.

— Бог мой. Говорят, Потёмкин в своё время оставил Солоухиной миллион, не меньше, её муж хотел делать скандал, но миллион кому хочешь заткнёт рот и залепит глаза. — Отец исчерпал свою способность удивляться на полгода вперёд и снова углубился в гравюры.

— Сама Солоухина? — всё не верила мать.

Алина сияла:

— Господин Бурмин наверняка ей всё рассказывает.

Мать подозрительно уставилась на неё:

— С чего бы?

— Вероятно, потому, что он её единственный наследник, maman. Он не мог не рассказать любимой бабушке, тётушке или кто она там ему о впечатлении, которое я произвела на него. Я выжду немного, чтобы возбудить любопытство старой Солоухиной, а потом…

— Ты высокого о себе мнения, я гляжу, — пробормотала княгиня, но несколько обескураженно — она всё ещё осмысляла новое положение фигур на доске. — Что изумительно после твоих художеств…

— Да, maman. Я же говорила вам: я достойна настоящей любви. Не трудитесь внушить мне обратное.

— Ты… Ты…

Алина подняла руку, как бы показывая, что слова отскакивают от неё, как горох:

— Вы просто завидуете моей молодости, моей красоте и тому, что у меня всё впереди.

Поднялась. Взяла с блюда калач.

— Хорошего вам дня. Papa… maman.

— Впереди у тебя — только грязь и дерьмо! — успела услышать вслед. — Припудри хотя бы физиономию, прежде чем ехать к Солоухиной! Боже, я с ума сойду, пока её пристрою как надо.

Алина подошла к зеркалу. Физиономия и правда хоть куда. Посмотрела в профиль. Анфас. М-да. Хоть пудри, хоть нет.

Сунула руку в складки платья. Вынула комок платка, которым вытерла лицо Бурмина. Ссохшийся, коричневый.

— Что же вы скрываете, господин Бурмин? — спросила платок.

Он пах железом, кровь всегда пахнет железом. Порывом дунули непрошеные воспоминания, Алина передёрнула плечами. А? Господин Бурмин? А какой секрет — у вас? Этот слизняк, господин Норов, вас встревожил. Уголовный дознаватель… Что должен сделать светский человек, чтобы его тревожил уголовный дознаватель? Хм.

Алина сунула платок обратно.

Задумчиво откусила калач. Охнула, скривилась с куском во рту, прижала пальцы к разбитой стороне. Даже жевать было больно.

— Уголовный? Дознаватель? — переспросил Норов, широко открывая глаза, чтобы не осталось никаких сомнений в его недоумении. — О нет. Бог мой… Почему? Уголовный… дознаватель?

С быстротой, которую обычно не ожидали от его крупного, полного тела, Пётр Сергеевич Шишкин вздёрнул ноги и заорал, так что Норов в кресле напротив вздрогнул всем телом.

— Пашка! Мышь!

Серый комочек стремительно пробежал через кабинет. Норов молниеносно сорвался из кресла. Только фалды плеснули. Его трость преградила мыши путь. Мышь отпрянула. Рванула в другую сторону. И тут же каблук Норова с треском припечатал её к полу.

От хруста крошечного черепа Шишкин поморщился: «Ну и тип». Стало неуютно в собственном кресле, в собственном доме. Всё так же не сводя взгляда маленьких острых глаз, Норов отчеканил:

— Нет, я не уголовный. Дознаватель.

— Я предположил, поскольку вы интересуетесь этим… происшествием.

— Убийством, — поправил Норов. — Но дело завёл не суд, а консистория.

— Консистория?

Шишкин, пожалуй, слишком уж тряхнул колокольчиком.

«Только попов не хватало», — теперь он уже костерил себя на чём свет стоит за то, что выкобенивался перед генералом Облаковым. Думал отбрыкаться от армейских. Отбрыкался? Теперь жри. Дур-рак.

— Что-то я не вполне понимаю, какое дело епископу…

— Обер-прокурору Синода, — поправил Норов, не сводя глаз.

— …обер-прокурору — до убитых мужиков. Они к тому же уже и не мои, по строгости говоря, а отданы в рекрутский набор.

«Вот и полоскайтесь с Облаковым. Нечего мне плешь проедать».

Вбежал лакей.

— Пашка, — приказал Шишкин, — очисти барину башмак. И убери… остальное.

Лакей невозмутимо присел перед Норовым на корточки. За пятку стянул испачканный штиблет. Каминным совком подобрал мышь.

— И пришли девку пол замыть, — прикрикнул Шишкин.

Лакей ответил поклоном. Вышел с полными руками.

Норов подождал, пока дверь за ним закроется.

— Без вас в этом деле никак, господин Шишкин. Убийство произошло на вашей земле.

Внезапно перед Шишкиным блеснул выход:

— А вот и не на моей.

— Мои сведения ошибочны? — Норов откинулся на спинку кресла, заложил ногу на ногу. Одна нога блестела чёрной лайковой кожей. Вторая показывала чулок.

Шишкин с трудом отвёл взгляд от ступней собеседника.

— Лес, где их укокошили, не мой, а господина Бурмина.

— Вот как? Я слыхал обратное.

— Ваши сведения неверны. Вам бы потолковать с господином Бурминым да с генералом Облаковым. Они к тому же изволили прибыть на место и всё осмотреть.

Норов кивнул, но взгляд его не смягчился.

— Хорошо, значит, мои сведения о том, кто владеет Борщовским лесом, неверны. Что ж, потолкую и с господином Бурминым. Но прежде — с вашими крестьянами. Живыми, — уточнил он, чтобы предупредить очередное «не мои, не знаю, ни при чём».

Шишкин сделал правдивое лицо:

— А с ними-то что? Наплетут с три короба. Только запутают. От человека благородного, образованного, дворянина толку больше.

Норов позволил себе усмехнуться. Наклонился к Шишкину так глубоко, что тот вжался в спинку кресла, отступать было некуда.

— Дорогой господин Шишкин, — тихо, как бы устало заговорил он. — Как человек, я вполне понимаю ваши усилия меня отвадить. Я правда понимаю! — не дал возразить. — Кто ж из нас, смертных, любит неприятности. Но тут, видите ли, какое дело. Мужички ваши болтают. Кто-то уж навестил родню или приятелей в окрестных сёлах и деревнях, покалякал, потолковал, те потолковали с другими, другие с третьими. Теперь только и разговоров в губернии — о мочалинском оборотне.

— Что-с?! — Шишкин присвистнул. Но против его воли щёки стали наливаться жаром. — Оборотень?

И даже изобразил смех.

Норов всё так же тихо шелестел:

— Что с них взять, скажете вы. Мужичьё, мол, быдло.

— Нешто вы приехали слушать сказки?!

— Я приехал выяснить это дело.

— Но оборотень — не дело. Это сказки! Дребедень!

Норов чуть скривился — то ли его смутил запах изо рта, то ли брызги слюны. Отодвинулся, точно отполз себе в кресло. Полюбовался свекольными щеками Шишкина, побарабанил пальцами по подлокотникам, кивнул:

— Да. Сказки. Но не дребедень. Дело государственной важности.

Шишкин хлопнул по коленям ладонями:

— Вы надо мной смеётесь.

— Ничуть. Видите ли, дорогой господин Шишкин. Колдуны, ведьмы, наговоры, сглаз, порча, оборотни, вурдалаки, вовкулаки… Мы, образованные просвещённые люди, понимаем, что сие есть старинный вымысел, древние плоды народной фантазии. И добро бы оставить их нашим господам литераторам, а не отвлекать консисторию, Синод и господина обер-прокурора Яковлева. Вот только россказни эти баламутят народ. Болтать о мочалинском оборотне в губернии уже начали. Потом начнут роптать, затем — бунтовать. Такова чернь. Положить этому конец необходимо как можно скорее. Особенно сейчас, когда повторяют слухи о войне и государь вот-вот объявит дополнительный рекрутский набор, и…

В дверях маячил лакей.

— Входи же! Входи! Что? — Шишкин обеими руками ухватился за соломинку, которая могла вытянуть его из опасного разговора.

— Господин Бурмин просит принять.

Бровь Норова изогнулась. Соломинка хрустнула пополам.

— Бурмин? — пробурчал Шишкин. — Убей бог, не возьму в толк, какое у него до меня может быть дело.

— Прикажете не принять?

У Норова приподнялась и вторая бровь.

Шишкин махнул на лакея:

— Проводи, разумеется! В кабинет. Проси обождать.

— Простите великодушно, — прошелестел Норов. — Я не хотел мешать вашим с господином Бурминым… секретам.

От его улыбочки у Шишкина окаменел желудок.

— Впрочем, нет, — остановил он лакея, — пригласи господина Бурмина сюда.

Повернулся к Норову:

— У меня нет с господином Бурминым ни секретов, ни дел, которые нельзя было бы обсудить в вашем присутствии.

— Если только господин Бурмин того же мнения… — заметил Норов.

Но Бурмин уже вошёл. Поклонился обоим. На полсекунды остановил глаза на ступнях Норова — обутой и в чулке.

— Господин Бурмин.

— Господин Шишкин… Господин Норов. Сегодня день, когда мы обречены встречаться.

— Надеюсь, вы говорите это с радостью.

— С превеликой.

— Вы уже беседовали сегодня? — удивился Шишкин. Теперь ему казалось, он ступил в болото. Один неверный шаг — и пропал.

Бурмин тихо возразил:

— Я бы не назвал это беседой.

— О нет! — радостно согласился Норов. — Случайная встреча мимоездом.

Бурмин не выказал желания продолжать. Подчёркнуто повернулся к Шишкину:

— Прошу прощения, не знал, что вы заняты. Если угодно, я могу…

— О нет. Что вы, дорогой господин Бурмин. Я весь ваш покорный слуга.

Норов прикрыл глаза, как бы делая вид, что его тут нет и обращать внимания на него не стоит, и поклонился.

Бурмин глянул на него с сомнением. Снова повернулся к Шишкину:

— Что ж… Тогда к делу. Я согласен. Ваша цена принята.

Шишкин увидел, что глаза Норова открылись, как у кота, который услышал шорох под полом. Шишкина прошиб под мышками пот.

— Но-о… — потянул он, соображая: что делать?

— Борщовский лес — ваш. Но я желал бы немедленно забрать и бабу, и детей.

— Вы купили у господина Шишкина бабу? — спросил из своего кресла Норов. Казалось, у него не только заблестели глаза, но даже задрожали бакенбарды. — За лес? Прошу прощения, тот лес, где нашли убитых рекрутов?

В мозгу у Шишкина бешено завертелись все колёсики и шестерёнки: решение, решение, решение… Ну!

— Да, — ответил Бурмин. — Господину Шишкину угодно было назначить такую цену: Борщовский лес. И я её принял.

Тонкие губы Норова не сдержались, брови взлетели на висках, кожа на лбу и щеках собралась гармошкой. Но смотрел он — на Шишкина:

— Та баба, должно быть, хороша собой, как царица Клеопатра.

Шишкин весело хлопнул себя по коленям:

— Долго же вы думали. Цена с тех пор подросла.

«Ха, съели?» — обрадовался он и тени на лице Бурмина, и недоумённой гримасе Норова. Бурмин холодно осведомился:

— Могу ли я узнать, на сколько?

— На десять тысяч ассигнациями.

Бурмин не думал и мгновения:

— Согласен.

Норов вытаращился. Шишкин открыл рот. Закрыл. Но ни слова не мог вымолвить. Смотреть на Норова он уже боялся.

— Изволите распорядиться? — поторопил Бурмин. — Моя коляска у крыльца. Я желал бы не занимать больше ваше время и забрать их с собой.

Глаза Норова горели, как у кота. Опасным огнём.

Шишкин выпустил воздух из груди.

— Дорогой господин Бурмин, я же не офицер и барин, чтобы верить на слово. Не сочтите за обиду или недоверие. Я деловой человек. Привык вести дела формально. Вот пошлём в город. Оформим сделку. Заверим бумаги. Уплатим сборы. Как положено. Тогда и забирайте. Тогда и Борщовский лес — мой. А пока что он ваш, — повторил на всякий случай для Норова.

Бурмин не выразил лицом ничего. Но смотрел на Шишкина на миг дольше, чем следовало. Холодно бросил:

— Что ж… Как вам будет угодно. Известите меня. Господин Норов.

И, не дожидаясь ответа, вышел.

— Однако, — сказал Норов.

Но Шишкин уже чувствовал себя победителем. Чувствовал, что снова держал жизнь за рога.

— Да. Прошу прощения. Дела, знаете. Ни минуты покоя. Так возвратимся к нашему. Само собой… Само собой. Я весь к вашим услугам. Просто не сразу понял. И к вашим, и консистории, и Святейшего синода, и господина обер-прокурора… Всех требуемых мужичков отыщем, всех соберём, никого не упустим.

А сам думал: как бы поскорей всех, кто мог сболтнуть лишнего, оповестить, подальше услать.

Подвинул гостю ящик:

— Не желаете ли покурить? Я пока распоряжусь, чтобы накрывали обед. Вы, чай, с дороги проголодались.

«…И под шумок подпоить эту сволочь хорошенько, авось до завтра время выиграю».

Норов смотрел на него, точно биолог, которому попался интересный экземпляр инфузории. Инфузория — но инфузория непростая.

Поднял ладонь и отвёл все предложения, как дымовую завесу.

— Если позволите, я желал бы приступить немедля, — Норов поднялся. Вспомнил про свою босую ногу. Пошевелил пальцами.

— Пашка! — гаркнул Шишкин.

Лакей уже нёс башмак. Присел перед Норовым на корточки. Обул его сиятельство. Испарился, затворив за собой дверь.

Норов притопнул ногой, выправляя ступню в башмаке:

— Я не трачу своё время на угрозы, господин Шишкин. Они лишь загоняют в угол. А загнанная в угол, даже мышь становится опасной.

— Ну вот, ребята. Расскажите господину тайному советнику про мочалинского оборотня всё, что знаете. Как на духу. Как перед родным отцом. Как перед самой совестью. Как…

Но мог и не продолжать. Мужики переглянулись. Пропасть между «ребятами» и «господином тайным советником» красноречиво зияла прямо под ногами. Полететь в неё не хотелось.

— Давай, Пантелей, — негромко разрешил староста.

— Что ж не рассказать, всё расскажу. Ну эта… — резво приступил Пантелей, который нашёл убитых в лесу. — Я к ним когда по первости кинулся, значит…

— К мёртвым?

— Ага. Ага. К мертвякам, значит.

Из-за поворота выкатила коляска, которой правил соседский барин — как всегда, без кучера. Он даже не поглядел на стоявших во дворе господского дома. «Какого рожна он тут околачивался?» — обозлился Шишкин. Мужики проводили взглядом, дружно повернув головы, да так и остались стоять, пока за коляской оседала бежевая пыль.

«И опять господин Бурмин», — подумал Норов.

— Так что ж. Продолжай, — потребовал.

Пантелей повернулся. Поглядел на старосту. На приезжего господина. Глаза сделал тупые, как стеклянные шарики.

— Дак ведь всё.

— Как так?

— Так ничё больше и не помню.

Норов видел, что мужик врёт. Врёт в глаза.

— Так-таки и ничего?

— Напужался, видать.

— Что же тебя напугало?

— Мертвяки, видать. Как глянул, так и отшибло.

— Ты подумал, их оборотень порешил?

Пантелей осклабился:

— Оборотень? Гы-гы. Сказки это всё. Бабы детишек пужают, чтоб в лес не забредали.

— Кто же рекрутов, по-твоему, порешил?

— Кто-кто. Волк, медведь. Может, рысь.

— Да, — вдруг кротко согласился Норов, — я тебе верю.

Он почувствовал немое удивление мужиков, оно обдало его, как тёплая волна.

— Такое действительно случается. Испугавшись, человек может забыть, что видел. Ну, оставим это уголовному дознавателю, если до того дойдёт. Бог с ним. Расскажите мне, чем же бабы ребятишек пугают. Что в сказках этих?

Он заметил, как староста стиснул челюсти. Неглупый мужик понял, что загоняет их умелая рука. Прямо в ловушку. А где она — не видать. Такого не обманешь, не перехитришь, не перебреешь. Надо было выскакивать любой ценой. Староста придержал Пантелея растопыренной рукой: погодь, мол. Сам выдвинулся:

— Не слушал, господин, — смирно вздохнул, — кто ж их слушает. Оно ведь как. У бабы язык помелом. А спроси её, так она уж и не помнит, что сама молола.

Опустил взор долу.

Остальные чутко подхватили комедию, прикинулись невинными овечками, заблеяли:

— Не помним. Не слышали ничего. Не видели. Не знаем.

— Хорошо, — кивнул Норов. — Ступайте.

Мужики с видимым облегчением натянули шапки и потопали вместе со старостой.

«Канальи, — бесился Шишкин. — В молчанку играть вздумали?» Ох, жалел он, что не понял вовремя свою удачу, не повёл дело с генералом Облаковым, готов был выдрать волосы из глупой своей головы, но толку-то? «Червяк этот попов на меня напустит. В жизнь не отделаюсь. Не отмоюсь. Купцы-то народ набожный, дела со мной враз порвут».

— Дайте мне время. Я из них правду вытрясу. Выбью. Я им устрою… Под розгами они заговорят. Запоют! Соловьями запоют!

Норов глядел, как мужики на ходу что-то обсуждают с предводителем, опасливо косясь по сторонам.

— Не думаю, — спокойно заметил. — Они боятся.

— Они? — Досада Шишкина была искренней, подлинной — на кону стояли тысячные сделки с московским купечеством. — Чего они боятся? Чего?

— Не чего, — поправил Норов, — кого. И это хороший вопрос.

В конторе смоленского земского суда, куда отправился Бурмин хлопотать о том, чтобы купчую заверили скорее, пахло ровно так, как опасалась графиня Ивина: потом, чернилами, а главное, пылью, пылью, пылью. Полки гнулись под тяжестью плотно втиснутых папок, корешки их были испещрены чёрными точками — клопы чувствовали себя как дома.

— К заседателю, — ответил Бурмин на вопрос секретаря.

За дверью залпом грянул хохот. При появлении Бурмина оба весельчака умолкли. Заседатель помещался за своим столом, а на краю стола весьма непринуждённо сидел в позе, напоминающей посадку в дамском седле, не кто иной, как господин Егошин. При виде Бурмина он сделал гримасу: ба! Бурмин подчёркнуто не смотрел на него.

— Сию секундочку. — Заседатель Чирков услужливо приподнял зад. Зыркнул на Егошина — и на дверь. Тот ухмыльнулся. Отвесил Бурмину шутовской поклон на прощание.

Заседатель Чирков по роду службы знал, кто кому в губернии родственник и каким имуществом владеет. Бурмин в его мыслительной таблице помещался внизу — как помещик, который сам себя разорил нелепой раздачей вольных писем всем своим крепостным, — но при этом как бы на плавающей кривой траектории, которая могла выбросить его на самый верх, едва помрёт старая Солоухина, каковой он был единственным наследником. То есть в любой момент.

— Чем имею честь оказаться полезным? — опять нагнул стан Чирков.

— Да всё тем же. Мне угодно поскорее заверить сделку о продаже леса и уплатить положенные сборы.

— Ах… — Чирков изобразил лицом непоправимую скорбь. — Это… Боюсь, что…

— В чём задержка? Ведь дело рутинное. Стороны обо всём согласны.

Он начал перебирать бумаги на столе:

— Ну да. Так и есть. Дело ваше перешло к заседателю Ширяеву, а он…

Но Бурмин уже вышел.

У заседателя Ширяева ему ответили, что дело о купчей перешло к заседателю Пантелеймонову. Того пришлось дожидаться. А когда заседатель Пантелеймонов освободился, то выяснилось, что дело опять уплыло к заседателю Чиркову.

Но контора Чиркова была пуста. Только по шнуру, свисавшему из папки, полз клоп.

— Ах чёрт тебя подери… — топнул в сердцах Бурмин.

— Присутственные часы кончились. — Секретарь скосил глазки с сероватому носу. — Приходите завтра.

— Где господин Чирков?! Куда он отправился?

— Не могу знать…

— Куда?!

Но в кривое оконце уже увидел коляску. В ней помещался господин Егошин. Он курил папиросу в мундштуке и поглядывал на крыльцо, очевидно, кого-то дожидаясь. На лице его была та же насмешливая гримаса, что всегда. Точно господин Егошин всему миру говорил: «И этой штукой вы думаете меня удивить? Ну-ну».

Бурмин выскочил на крыльцо, когда Егошин столкнул лесенку и Чирков уже поставил на неё ногу. Увидев Бурмина, он несколько обмяк, как бы готовый к тому, что из него начнут выколачивать пыль (иные смоленские дворяне, особенно отставные офицеры, распускали руки).

— Ничем не могу, увы, быть полезен. Присутствие окончено.

Егошин белыми бесстыжими глазами глядел на обоих.

Бурмин перехватил его взгляд. Егошин холодно ухмыльнулся, пожал плечами:

— Неумолимая Фемида-Немезида.

И выпустил из ноздрей сизый дым.

— Сколько же он вам заплатил? — презрительно бросил заседателю Бурмин. — Рубль? Три? Червонец?

Глаза Чиркова забегали. Пятирублёвая бумажка лежала в сапоге.

Брови Егошина весело приподнялись:

— Виноват… Вы намекаете, господин заседатель получил взятку?

Бурмин схватил Чиркова за локоть:

— Это же всего лишь деньги. Сколько вам нужно? Я заплачу сверху. Мне нужны эти бумаги сегодня.

— Виноват… — глумился из коляски Егошин. — Господину заседателю пытаются дать взятку? Или мне послышалось?

Чирков втянул голову в плечи, забормотал, отворачиваясь:

— Приходите завтра, в присутственные часы. Посмотрим, что можно сделать.

— Неужели в вас нет ничего человеческого! — в сердцах воскликнул Бурмин. — Речь о жизни и смерти!

Чирков усомнился, нерешительно убрал ногу с лесенки. Егошин загоготал:

— Ох уж эти благородные господа. Какие сцены! Какие страсти! Вам хорошо говорить, господин Бурмин, хочу то, хочу сё. Вы помещик, а не чиновник. С вас по службе не взыщут, если что не так.

Крючкотвор струхнул:

— Порядок есть порядок. Приходите завтра, — тоненько пробрехал и полез в коляску к Егошину.

Алина остановилась перед портретом дамы с розой в напудренной причёске. Снисходительно усмехнулась прошлым модам. Внимательно вгляделась в лицо. Сходство странно проступало: в вырезе глаз, во лбу. Только это лицо было женским. А то — мужским. И этому лицу — на портрете — никогда уже не суждено было состариться.

От этого, от старинной симметрии диванов, столов и кресел, от запаха лекарств, проступившего сюда, Алине стало грустно.

Вошла сенная девушка:

— Госпожа вас примет. Прошу.

Как ни старалась Алина скроить учтивую мину и предстать перед бабкой Бурмина в виде постной святоши, любопытство невольно проступило на её лице. Она жадно вглядывалась в черты когда-то знаменитой красавицы. Она слыхала о графине Солоухиной то же, что и все. Пятнадцати лет та стала любовницей всесильного Потёмкина, а потом была выдана замуж. С приданым, которое заткнуло рты всем. Молва вела длинный список её любовникам.

«И чем всё кончается», — про себя вздохнула Алина при виде человеческой развалины, укутанной в плед так, что составляла единое целое с креслом.

Присела в почтительном реверансе.

Графиня Солоухина сама пригласила её. Что могло это значить? Только то, что от успеха этого визита зависело многое.

Бурмин, конечно, держался независимо. Но эта тётка была его единственной роднёй. А он — старухиным наследником. Как иначе?

— Подойди-ка сюда, — показала старуха коричневый скрюченный палец.

Алина подошла. Запах лекарств, запах старости окружил её. Тошнотворно. Она сглотнула.

Старуха неожиданно крепко взяла её за подбородок.

Повертела, как вещь, которую решала то ли купить, то ли нет.

— Занятно.

И рука снова нырнула под плед.

— Садись. Княжна Несвицкая.

— Премного вас благодарю, что несмотря на ваше нездоровье приняли меня, — почтительно начала Алина. — Я в высшей степени польщена вашим приглашением.

— Здоровья с гостями возиться, верно, нет. Да больно занятно стало, — проскрежетала старуха, — посмотреть.

У Алины забилось сердце. Опять вихрем взвились мысли, которые волновали её дорогой: неужели Бурмин упомянул её в разговоре с престарелою своею родственницей? А кто же ещё. Да ещё так, что той стало «занятно»? Что он ей сказал? Ладони покрыла испарина.

Алина ответила застенчиво-мимолётной улыбкой. Потупила глаза. Увидела рядом с креслом заложенную французскую книгу.

Вот и тема.

— Что вы изволите читать, сударыня?

Старуха молчала. Разглядывала Алину. Под этим взглядом той стало неуютно.

«Бог весть что он мог обо мне сказать, — начала сомневаться она. — Да нет. Тогда карга и принимать не стала бы».

— Если вам доставит удовольствие, я почту за радость почитать вам вслух, — предложила, чтобы нарушить это сверлящее молчание.

Старуха заперхала.

Алина испугалась, что той стало дурно. Но сообразила: та смеялась.

— Вот насмешила, — промокнула глаза платком. — Возьми-ка, — показала подбородком на книгу, — почитай сама. Да не вслух, уж конечно. С собой возьми. Изучи хорошенько. Тебе пригодится. Поучит уму-разуму.

— Как любезно с вашей стороны.

Алина взяла книгу. Де Лакло. «Опасные связи». Ни автор, ни название не говорили ей ничего. «Какая-нибудь нудная жвачка, которая нравилась в её времена. Всё очень чинно — и до смерти длинно. Легче съесть, чем прочитать до конца».

Присела:

— Бесконечно вас благодарю. Не могу дождаться, чтобы открыть и начать читать.

— Погоди благодарить, — вдруг сказала старуха. — Ну-ка подкати кресло туда, к кабинету.

Алина зашла ей за спину, сунула книгу под мышку, взялась за ручки. Налегла. Старуха весила не больше ребёнка. Кресло всё равно жаловалось на каждый оборот колёс. Алина подкатила его к старинному секретеру.

Старуха вытянула морщинистую, как у курицы, шею. Протянула руку. Подцепила письмо. Положила себе на колени.

— Княгиня З., моя большая подруга ещё молодых лет… Теперь мы только переписываемся…

Алина кротко улыбнулась и запаслась терпением — очевидно, предстояло выслушать длинный мемуар. Но как ещё понравиться старой даме? Она изобразила лицом интерес. Только слушать, слушать, слушать.

— Как интересно, — сказала на всякий случай. Чтобы не оставить сомнений.

— Тебе — уж точно должно быть! В последнем её письме — много о тебе.

Внутри у Алины всё покрылось ледяной коркой.

— Обо мне? — выдавила. — Как лестно, что я привлекла внимание столь значительной особы.

— Лестно? Сомневаюсь, что лестно.

Алина слышала глухие удары собственного сердца. Глаза подёрнуло мраком. Она столько раз представляла себе подобный разговор. И оказалась не готова.

— Всё это ложь, — сумела выговорить.

— А, так ты знаешь, что княгиня могла написать!

— Сплетни, — шевельнулся пересохший язык.

— Княгиня З. отродясь не была сплетницей.

Алина молчала.

Лицо немело, как будто голова её была под водой. Ледяной водой. В ушах шумело. Не вздохнуть. В глазах влага.

Старуха всплеснула руками:

— Ну что ж ты, матушка! Стоишь теперь белая как бумага! Раньше думать надо было. И не смотри на меня теперь как овца. Будто я виновата. Или осуждаю. Не осуждаю! Не хвалю. Но и не осуждаю. Сколько живу, я успела узнать людей. Люди злы, люди завистливы. Вот и всё. Тебе можно завидовать, а значит, тебя не пощадят.

— Что же прикажете мне теперь делать? — прошептала Алина. Но не расплакалась.

— Не ревёшь. Молодец, — кивнула старуха. — Что делать… В мои года нравы были проще. Всё можно было покрыть деньгами. А нынче… Ох, детка, — вздохнула она, словно вспомнила о другой. Тоже попавшей в беду. Покачала головой: — Нынче прощают всё и без денег. Любой разврат, любое преступление. Если только на виду всё тишь да гладь. Пригни голову. Умолкни. Упроси маменьку и папеньку пожить в деревне. Увезти за границу. Потом вернись. Скромно, тихонько, бочком. Пресмыкнись. Покажи, что ты тише воды ниже травы. Может, сойдёт.

Алина усмехнулась:

— Тихонько? Пресмыкнуться?! Перед кем? Перед глупыми квочками?

Старуха печально глядела на её гнев.

— Квочки пребольно клюются. Могут и заклевать.

Клим успел с сотню раз прочесть псалом царя Давида о заступничестве, пока ждал, когда от графини уедет посетительница. Наконец княжна Несвицкая уехала.

Двадцать восемь раз прочёл про себя тот же псалом, пока барыня изволила показывать ему своё неудовольствие и томила в ожидании.

Наконец допустила под свои очи и уши.

Теперь его краткий отчёт был закончен.

Клим дюжину раз мысленно произнёс: «Господи, спаси и помилуй».

— Сжёг? — наконец нарушила молчание старая барыня.

Кивнул.

Кривоногие диваны и кресла взирали на него от стен. Портреты — со стен. Все — неодобрительно. Опростоволосился. Недоглядел. Прогневал барыню.

А как тут доглядишь? Не в манежик же барина сажать, как дитя неразумное. Не за помочи же его водить.

Вон, он и не скажет даже, куда пошёл да зачем.

— Да ты подыми зенки-то свои. Очень мне интересно на плешь твою смотреть.

Поднял. Но чтоб барыня видеть изволила: не дерзко. Смиренно, в страхе и предаваясь на милосердие её. Глянул осторожно.

На лице барыни не было гнева.

Была озабоченность. Тревога.

Барыня переложила поудобнее свои костлявые маленькие ручки на круглом набалдашнике трости. Пошамкала ввалившимся ртом. Среди свежих накрахмаленных оборок чепца личико её казалось особенно маленьким и сморщенным.

— Мне вспомнилось… — осмелел он.

Барыня глянула:

— Ну?

Глаза у неё были не прежние — соколиные. А водянистые. Старческие. Как у него самого.

«Два старчишки, вот мы с ней кто, — подумал Клим, ужаснулся. — Что мы теперь можем? Кого мы теперь можем защитить?»

— Матушка барина, покойница. Царствие ей небесное. Добрая была барыня.

Старуха глянула на портрет дочери — молодой красавицы с розой в подпудренных сизых волосах. Опять пожевала губами.

Клим посмотреть не осмелился.

— Спала только… тоже беспокойно. И в доме подымали свет. Тоже. Может, и барин молодой в неё…

Старуха засопела. Топнула тростью в пол:

— Молчать!

Клим скукожился.

— Молчать! Много ты знаешь!

Клим забормотал что-то. Судя по тону, что не знает и знать не может, не холопское дело.

Вошла сенная девушка и доложила, что госпожа Вельде покорнейше просит принять.

— Явилась… — фыркнула старуха. — С выводком небось опять. С выводком?

Сенная девушка опасливо поклонилась — она видела, что барыня сердита:

— С дочерями.

Барыня махнула:

— Зови.

Клим стоял, понурив голову.

Старуха шатко поднялась из кресел:

— Ты сплетни повторять брось. А правду я тебе скажу. Барыню-покойницу муж извести хотел. Чтоб с полюбовницей своей открыто сойтись и выблядков своих узаконить. Порешить жену духу не хватило, подлостью своё взял. Подмазал кого надо. Вот её душевнобольной и объявили. Чтоб развод сделать. По церковному суду. Да только Бог всё видит. Прибрал подлеца. И тебя приберёт! За язык твой гнусный.

Клим забормотал, признавая кругом свою вину.

Губы её стали голубыми, затряслись. На висках проступили синие ямки.

— Сжёг одежду! И поделом! Нечего теперь мусолить! Лучше с барина глаз не спускай! Пошёл отсюда вон! Вон!

Она взмахнула тростью, Клим вжал голову в плечи — позволил барскому гневу обрушить на спину себе пару немощных ударов — и попятился, как было велено: вон.

— Ещё откуда ни возьмись явилась эта княжна Несвицкая! И утащила миллионного жениха прямо у вас из-под носа!

— Господин Шишкин её не интересует, маменька. Она сама говорила, — робко встряла Елена.

— Главное, что она его интересует! — вскинула перед её лицом пальцем мать.

Сёстры вздохнули. Мать опять завелась:

— Если б вы вышли за Шишкина, ваше будущее было бы обеспечено. И ваше, и ваших будущих детей, и даже внуков. А теперь что? Вы в гроб меня загнать хотите? Что прикажете теперь делать?

Всю дорогу маменька негодовала. Две старшие сестры покачивались на сиденье напротив и смотрели себе на колени.

Дошла очередь и до младшей.

— А теперь ещё и вы! Как вы могли отказать господину Савельеву?! Это уму непостижимо.

— Нет, маменька.

— Умоляю, скажите, что это неправда…

— Это правда, маменька.

— Вы меня в гроб вгоните! — начала новый виток госпожа Вельде.

Лиза слушала её ламентации, как слушают шум дождя.

Она думала о ротмистре Савельеве. О поцелуе, который решил всё. Губы у Савельева были мокрые, и прикладывать свой рот к его Лизе не понравилось. Это было неудобно и нелепо — всё равно что целовать корову или лошадь, шкап или комод.

Она представила, как целует их гнедого Красавчика. Противно, но Красавчик мил и верно служит, и это их единственная лошадь. Вспомнила доброе простоватое лицо Савельева. Вздохнула.

Мать приняла её вздох за раскаяние:

— Видите, что я права?! — и опять что-то заговорила.

Лиза не слушала.

Потерпеть поцелуй можно. Ради друга что не сделаешь. Но ведь поцелуй — это только начало. В отличие от сестёр, Лиза знала анатомию — и то, как Савельев, будучи представителем своего пола, устроен там, под форменными рейтузами. Поцелуй не обещал, что остальное ей понравится. Но ей нравился сам Савельев.

Как всё запутано… Она опять вздохнула.

— …И вы ему — отказали! — тряслась от негодования мать. — Неслыханно! До сих пор в голове не укладывается… Я! Ради вас! Пожертвовала всем. Вырастила. Вывела в свет. Одна. Без поддержки. Во всём себе отказываю. Чтобы только вы себе сделали партии… Теперь же чего ждать? Что вы, Елена, откажете господину Егошину?

— Он ещё не делал предложения, мама, — робко заметила Елена.

— Я с ног сбиваюсь! Женихов вам ищу. А вы ими швыряетесь! Как булавками! Не цените вы меня! Не жалеете!

Сёстры переглянулись.

— Но, мама, — подала голос Лиза, — мы же про него ничего не знаем, про этого господина Егошина.

— А что ещё надо знать? Вон, у него одна собака триста рублей стоит.

Но тут все четверо завалились набок — карета описывала поворот. И остановилась.

Госпожа Вельде умолкла, подняла штору. С крыльца сбегал к ним лакей.

— Приехали.

Обернулась на дочерей:

— Я уж не упоминаю о том, что вы должны сделать всё, чтобы понравиться старой Солоухиной. Ваша судьба теперь в её руках! Чего мне стоило навести этот мост…

Но лакей открыл дверцу, мать торопливо вспыхнула улыбкой и постаралась выпорхнуть как можно грациознее.

Несмотря на искреннее желание угодить матери и понравиться богатой благодетельнице, при виде графини все три сестры окоченели от робости. Казалось, только кресло придаёт этой человеческой развалине форму, а сухая маленькая голова в пышном чепце вот-вот сорвётся с шеи, покатится, как сморщенный плод. А следом рассыплется и всё остальное: мебель екатерининских времён, портреты в золочёных рамах, и сам дом сложится и рухнет, будто карточный, испустив облачко пыли.

Лиза не поднимала глаз. Невольно остановила их на руках старухи. Руки лежали на подлокотниках, были унизаны перстнями и напоминали куриные лапы.

«В этих руках наше будущее?» — невольно подумала Лиза. Всё это казалось нелепым.

Мать лила мёд и патоку. Лесть становилась всё сахарнее.

Старуха отвечала только «гм» и «хм».

«Как же она нас презирает, — думала Лиза. — Мы ей — как мыши. Или тараканы».

— …Вы, верно, помните, графиня, мою Еленочку, — пустилась в фальшивые воспоминания мать, очевидно, рассчитывая, что в столь почтенные лета графиня не помнит уж и собственного имени. — Вы так ласково изволили качать её на коленках.

Голова старухи чуть тряслась. Можно было принять за кивки. Очень уж хотелось. И мадам Вельде поспешила:

— Вы даже изволили тогда сказать мне, что пожелали упомянуть Еленочку, и Катеньку, и Лизаньку в своей духовной. Моё материнское сердце так было тронуто! Я не удивилась. Мы же вам дальние родственники.

Щель под носом отверзлась. Старуха ухмыльнулась и проскрипела:

— Такие дальние, что я не уверена, родственники ли вообще. Зато уверена, что впервые вижу и вас, и ваше очаровательное потомство. Что вам угодно, сударыня?

Госпожа Вельде запнулась на миг, глаза забегали.

В другой — пересчитала тактику.

В третий — бросилась к креслу и обняла ноги старухи:

— Умоляю, графиня… Простите… Я — мы — в отчаянном положении…

— Мир сей полон горестей, сударыня, — холодно отстранилась старуха.

— Что вам стоит помочь? За ваше благодеяние мы век будем молиться…

— Мне не нужны молитвы.

Отчаяние госпожи Вельде стало неподдельным. А потому — гневным.

— Какая же вам разница? — в сердцах прикрикнула на старуху она. — Вы богаты! Вы уже не успеете потратить и тысячной доли вашего состояния. Для кого ж оно тогда? Монастырям? Приютам? Вашему племяннику Бурмину? О, вряд ли он вас отблагодарит. Он и не заметит. Он и так благополучен.

Старуха оттолкнула её обеими руками.

Не столько сильно, сколь неожиданно. Госпожа Вельде упала на зад, шурша платьем, показала ноги без чулок.

— Благополучен? — затряслась старуха.

Запрокинула острый подбородок и захохотала. Громко икнула. Зашлась ещё пуще. Госпожа Вельде неуклюже, то и дело запутываясь в собственном подоле, стала подниматься.

Вбежала сенная девушка. Графиня опять икнула. Хохот тряс её тело. Девушка глянула на барыню. Бросилась, помогла госпоже Вельде:

— Извольте. Я вас провожу. Извольте. Сюда.

В хохоте старухи появились повизгивающие звуки.

Госпожа Вельде попробовала упереться. Но девка оказалась сильной, как гренадёр. Поволокла просительницу к дверям. Дочери бросились следом.

Клёкот старой графини привёл их в ужас. Лиза поспешила захлопнуть позади дверь.

«Благополучен?» — доносилось оттуда.

Вельде, толкая друг друга, скатились по лестнице. Лакей учтиво распахнул перед ними дверь.

Тем временем смех графини стал истерическим. Икота — громче.

— Благополучен?!

Старуху тряхнуло особенно сильно — она вдруг умолкла и повалилась со стуком.

Девка-гренадёр бросилась к ней. Вбежали другие. Все разом принялись подымать, растирать. Поднесли к носу соль.

Девка несколько раз хлопнула её по щекам. Потом подхватила под мышки, под колени. Подняла.

Вельде между тем уселись в карету. Лакей, ливрея которого стоила больше, чем туалеты всех четверых, убрал лесенку.

Кучер ёрзал и ждал только обычного стука хозяйки изнутри: приказа трогаться.

Но стука всё не было.

— Да ей на лакеев сотни не жалко! А на нас — и гроша жалко? — жалобно вскрикнула госпожа Вельде. Лицо её было покрыто пятнами, волосы в беспорядке. — И мы — родственники! Родственники! — всё ещё убеждала кого-то она. — Дальние.

Закрыла глаза руками и зарыдала.

Дочери неподвижно сидели, их широко открытые глаза блестели.

До сих пор нищета казалась им весёлой — вроде игры с кучей дурацких правил.

Впервые они ощутили, как она унизительна.

Елена глянула на сестёр, погладила мать по плечу:

— Матушка…

— Матушка, не унижайтесь ради нас более! — бросилась, обняла мать Лиза. — Матушка!

Мать зарыдала ещё пуще.

— Матушка, я выйду за господина Егошина. Ну? Матушка…

Мать отняла ладони от мокрого лица. Посмотрела на Елену.

Лицо отвердело. Губы сжались.

Госпожа Вельде торопливо вынула платочек. Вытерла щёки, высморкалась. Вскинула подбородок.

Крошечную её душу раздула смертельная решимость крольчихи, вставшей между лисой и крольчатами.

— Ну уж приданое я из старой ведьмы вытрясу! — объявила она и выскочила из кареты, упала с высокой подножки. Отряхнула руки. Стремительно пробежала на крыльцо.

Лакей едва успел отпрянуть от её грозной энергичности.

Госпожа Вельде взлетела по лестнице.

Прошла пустые комнаты.

Ни души не встретила.

Это озадачило её. Но не слишком. Она прошла в гостиную. Всё так же стояли диваны и кресла. Всё так же глядели портреты. Кресло стояло спиной ко всем. Валялся плед. Старухи не было.

Госпожа Вельде заметила дверь.

Выпустив воздух из ноздрей так, будто это было пламя, ринулась туда. Это оказался кабинет. Тоже пустой. Дверь на другом его конце вела, надо было полагать, в спальню старухи. Оттуда доносились шорох возни, звон пузырька о ложку да голос девки, которая отсчитывала лекарство по капле: «…семнадцать… восемнадцать». Госпожа Вельде невольно замедлила шаг, ступая с носка, затаила дыхание.

Исписанный листок на отпертом секретере привлёк её внимание. И так как все её мысли сейчас были об одном, Вельде встрепенулась: духовная старухи?

Она озабоченно подошла. Взяла. Нахмурилась. Стала читать.

Письмо. Старухе писала из Петербурга известная княгиня З. Сначала, конечно, о семейных неурядицах графа и графини Безуховых, которые жарко обсуждали обе столицы, поскольку внимание, по слухам, обратил сам государь. Затем строки выбросили имя княжны Несвицкой. Лицо госпожи Вельде посветлело. Порозовело.

Улыбка раздвинула губы, засияла в глазах, приподняла кончик красного после истерики носа.

— Какой ужас! — выдохнула восторг госпожа Вельде.

Ночь была полна обычных звуков. Потрескивали доски. Шуршало в стенах. А может, не в стенах? Может, снаружи? Груша подняла голову.

Сна ни в одном глазу.

Посмотрела на детей. Наклонила над ними лицо. Увидела сомкнутые выпуклые веки. Ощутила запах, тёплые струйки их дыхания. Бесшумно съехала с печи. Пол под ступнями всё ещё тёплый. Не то что зимой, когда будто ступаешь босиком на лёд.

Взяла со стола приготовленный узелок.

Пошла, стараясь не скрипнуть половицами, к двери. Выскользнула.

Сгорбленная спина, рубаха натянута на лопатках — Ванька уже сидел на крыльце. Груша не окликнула его. Тихо положила узелок ему на колени. Села рядом.

Муж удивлённо глянул: на узелок — на неё.

Нос его чуял в узелке еду: два яйца печёных, хлеб, лук.

— Ты будто от дома меня гонишь поскорее?

— Что ты, Ваня! Что ты!..

Помолчали. Оба знали, что неправда.

— Ужасть, что в деревне говорят, — прошептала Груша.

Ванька отвернулся к лесу. Весь как бы отстранился.

— Обозлились все очень. Только об убитых этих и болтают.

Груша сунула руку ему под локоть. Прижалась:

— Ты, Ванюш, поосторожней бы.

Муж отодвинулся, сбросил узелок с колен, встал. Груша удержала его за руку.

— Не я это, — бросил муж. — Сказал же!

— Может, ты сам не знаешь.

— Знаю! Зря осторожничаем, что ли? Зря я детей не вижу, что ли? Нешто думаешь, я б всё просрал, чтоб только с бабой какой полизаться?

— Ваньк… Я ж только…

Но муж только махнул рукой. Взял узелок, побрёл к лесу.

— Ты постерегись! — тихо крикнула в темноту. Прошептала: — Обозлены люди очень.

И только уже в избе, укладываясь на печи, поправляя одеяло на детях, вспомнила: а про барина-то бурминского рассказать — не успела.

Вечер был в разгаре. Мари отошла к окну, обернулась на гостиную. Хотя дом был родительский, гостей приглашали они с мужем, и Мари чувствовала себя хозяйкой.

Оглядывая залу, она словно меняла оптические стёкла. Ибо никто не будет спорить с тем, что для изучения насекомых требуется один способ увеличения. А для звёзд — другой.

Первый круг обзора — прислуге. Опытный взор вобрал всё. И ни в чём не нашёл изъяна. Лакеи, вычищенные и похожие друг на друга, как столовые приборы, сновали с невидимой услужливостью. Бокалы были всегда полны. А свечи заменялись новыми быстрее, чем начинали ронять капли. Бр-р-р. Все помнят тот восковой дождь в английском посольстве, хотя случилось это только раз и уж столько лет прошло.

Она мысленно погасила прибор, сменила стёкла. Второй круг обзора — гостям. Зала гудела от разговоров, распавшихся группами — на диване, у кресел, у ближней стены, у дальней стены, у стола. Все были заняты, все оживлены.

Вид собственного быта, роскошного, комфортного, каждый год стоившего больше ста тысяч рублей (и только пока не подросли дети), принёс Мари привычное утешение. Лучше быть несчастной и богатой, чем несчастной и бедной.

Взор её нечаянно запнулся о лицо Бурмина — он толковал о чём-то с губернатором, наклоняясь к его розовой плеши. Увидел, что она смотрит. Мари поспешно отвернулась. Стыд и боль обожгли её сердце.

Бурмин не пытался с ней поговорить после той выходки ночью. Не пригласить его на нынешний вечер было нельзя. Но поздоровавшись с ней, с Облаковым, он тотчас извинился и направился к губернатору — точно что-то срочное, и больше к ней не приближался. Мари разозлилась на себя за то, что всё-таки ждала иного. «Мерзавец, — распаляла свой гнев. — А, да какое мне дело. Нет, правда. Допустим, он мне объяснился бы. Сунул записку, улучил бы момент. И что бы я делала? С этой любовью… Бросила бы детей? Всё вот это? Сделала несчастье Николя? А он-то чем такое заслужил? Порвала бы с обществом? После такого-то скандала. Чтобы — что? Сидеть с ним в деревне? Вместе предаваться любви и бедности? Как быстро мы бы друг другу опротивели? Ах, нет, всё чушь. Я уеду и постепенно опять всё забуду». И чтобы поскорей развеяться, забыть, направилась к княгине Печерской, которой только дай поболтать.

— Милочка, — приветливо заверещала старуха, тряся чепцом и подбородками, — какой очаровательный вечер. Скажите, а то я вот всё гадаю, эти голубые шторы…

Привычное забвение охватило Мари.

Облаков был рад приходу Бурмина, поскольку не терял надежды уговорить вернуться на службу, что бы там Бурмин ни молол насчёт своего желания жениться, влезть в халат, отпустить пузо и обабиться.

Главное, не сдаваться и гнуть своё.

«Нет, моя Мари, например, милая женщина, но если бы я бирюком засел с ней в деревне… Брр-р-рр. — Эполеты задрожали. — У мужчины должно быть своё дело!» Бурмин не мог этого не понимать.

Облаков убедился, что покончил с первым раундом своих обязанностей хозяина — всех поприветствовал, для каждого нашёл милый вопрос, который предполагал короткий ответ. Огляделся. У Мари тоже всё шло как надо: она стояла у окна со старой княгиней Печерской, вместе щупали тяжёлую тканую штору. Облаков снисходительно улыбнулся дамским интересам. Пора было идти на штурм. И так как Бурмин всё ещё толковал о чём-то с губернатором, Облаков направился к ним с намерением разбить пару неразлучников. Он наметил подсунуть губернатору своего болтуна-тестя, а Бурмина — уволочь в укромный уголок.

Ещё на подступе он заподозрил, что разговор там не вполне светский. Губернатор старался отделаться от собеседника любезно, но изо всех сил. А Бурмин так же любезно, но настойчиво делал вид, что не понимает. Только что за пуговицу не хватал. Губернатор нервно хихикнул:

— Но… Дружочек, вечер уж. Не с постели ж заседателя подымать. А вот завтра я вам обещаю. Как только откроется присутствие… — расслышал Облаков.

Бурмин что-то ответил. Лысина покраснела. Губернатор не знал, куда девать глаза.

Облаков шагнул к ним. Оба глянули на него: Бурмин напряженно, губернатор — растерянно и виновато, промокнул лысину платком:

— …Но только если наш дорогой хозяин нас извинит и позволит воспользоваться его кабинетом.

— Конечно, буду рад, — растерялся Облаков. — Прошу, господа.

— Поверь, дело важное и срочное. — Бурмину явно не терпелось к нему приступить.

Губернатор погрозил ему пальцем:

— А что, крестьянка эта настолько хороша собой?

— Крестьянка? — Облаков удивился.

Бурмин смутился.

— А, он покраснел. Очаровательно.

— Прошу вас, — глухо повторил Бурмин.

Добрый старик вспомнил, что сам был молод, что Бурмин — наследник княгини Солоухиной, и вздохнул:

— Эх, господа. Молодость-молодость… Запомните же мою доброту, когда сами состаритесь, и будьте тоже добры к молодым дуракам. Вы простите, дорогой Облаков, мы ненадолго покинем это собрание. Пламенный рыцарь похищает меня ради прекрасной дамы.

Мари, до которой долетели эти слова, обернулась. Она была ни жива ни мертва.

Облаков глаз не мог отвести от своей жены. Ей точно в лицо плеснули из ведра. На миг оно утратило все краски.

Облаков был совершенно сбит с толку, заставил себя отвернуться:

— Бурмин, ты что, в лучших полковых традициях решил умыкнуть девицу?

Губернатор убрал платок:

— Дружочки, ей-богу. Я никому не судья. Откровенно скажу. Крестьянки так крестьянки. Всё лучше, чем ездить к девкам, а потом нехорошо болеть.

— Так мы можем это сделать в твоём кабинете, Николя? — перебил болтливого старика Бурмин.

— Конечно, конечно. Прошу.

— Речь о небольшой записке к заседателю.

— Тебе ничего не нужно мне объяснять, — мягко улыбнулся Облаков. Проводил их в кабинет, показал, где взять бумагу, перья, чернила, и вернулся к гостям. Взглядом сразу нашёл в толпе Мари.

Она говорила с какой-то дамой и выглядела совершенно обычной. Облаков смотрел на её затылок, смотрел, как покачиваются её серьги, как сжимают веер руки, и чувствовал, как внутри него куполом поднимается что-то тяжёлое и тёмное, но всё же надеялся, что у всего простое объяснение: «Это грязно, про крестьянок и болезнь, она шокировалась, вот и всё», — когда к нему с фланга зашла, шумя платьем, княгиня Несвицкая.

Генерал был не первой остановкой для княгини этим вечером.

К Облаковым съехались все.

Княгиня заметила всех, кого надо было. Все нужные выводы составила. Дел предстояло много. Начать она решила с Шишкиной.

— Моя дорогая! — ласково приобняла. — Как вы авантажны сегодня!

А на ухо шепнула: «Я рада, что мой совет вам пригодился. В нашем с вами возрасте опасно прослыть смешной». И, оставив Шишкину бледнеть, полетела дальше.

Присела рядом с госпожой Вельде.

— Какой очаровательный оттенок! Я гляжу на платья ваших дочерей и не устаю любоваться.

Шепнула: «Издалека и не видно, что всё это такое застиранное и заношенное».

— Бледное сейчас в самой моде! — сверкнула на прощание улыбкой и, оставив курицу Вельде мечтать о реванше (которого не боялась, а зря), устремилась к следующей цели.

Облаков стоял в группе самых высокопоставленных гостей-мужчин. Его мундир сиял в чёрной раме фраков. Губернаторша была в лиловом. А графиня Ивина — в чёрном с серебряным шитьём. «Она похожа на катафалк», — удовлетворённо отметила её туалет княгиня. Но занимательная пантомима между четой Облаковых, губернатором и Бурминым заставила её переменить цель.

Облаков как чувствовал ловца — поклонился:

— Чудесный вечер, дорогая княгиня, — но удрать не успел.

— О, мы не часто имеем удовольствие видеть в обществе господина Бурмина, — пропела княгиня Несвицкая, покачивая веером. — Молва не устаёт благодарить за это удовольствие вас.

— Меня?

— Ведь господин Бурмин не пропускает ни одного вечера, ни одного бала, с тех пор как в Смоленск прибыли вы, — шепнула княгиня Несвицкая, — с вашей очаровательной женой.

И быстро отошла. Обнажёнными плечами, шеей, затылком она чувствовала оставшееся позади неё недоумение.

Облаков глядел, глядел. Шарф на талии вдруг стал тесным, галстук — душным.

Облаков не слышал, что говорили рядом. «Молва не устаёт…» Каждое слово княгини жгло его, как уголь. Его втянули в беседу. Он что-то отвечал, не прислушиваясь. Зала покачивалась. Облаков выпил лимонаду. Но от него только началась изжога.

Заметив, что муж странно глядит на неё, Мари искусно свернула разговор с очередной дамой и подошла к нему с улыбкой.

— С кем вы беседовали? — спросил муж. Просто чтобы сказать что-нибудь. Протолкнуть первые слова сквозь пересохшее горло. «Молва! Уже — молва!»

— Ах, это мадам Песцова. Она рассказала, что со старой Солоухиной был удар. Совсем плоха. Сколько же ей может быть лет?

— Мари.

— Я думала, она давно…

— Мари!

Жена удивлённо умолкла и посмотрела ему в глаза:

— Что такое?

— Я желал бы, чтобы вы приказали прислуге укладываться.

— Что?

— Как только разъедутся гости. Утром вы сможете отправиться.

Он увидел, что в залу снова входят Бурмин и губернатор.

— Николя, ты хорошо себя чувствуешь? — встревожилась.

«И как похоже изображает, что встревожилась! Будто ей впрямь до этого дело».

— Я чувствую себя отлично.

Между бровями Мари появилась складка:

— Могу ли я узнать, что случилось?

— Я объяснюсь, если вам угодно. Когда уедут гости.

— Я желаю знать немедленно.

Облаков улыбнулся поверх её головы — зала была полна, на них могли смотреть.

— Вы немедленно возвращаетесь в Петербург, — спокойно объяснил он.

Она возмущённо побледнела. На лице проступила розовая пудра.

— Вы… — начала она.

— Мари, я не утверждаю, что вы дали повод. Но разговоры начались…

— Разговоры? О чём?

— …И я не позволю даже намёкам коснуться… — не слушал Облаков.

Возмущённый вопль взлетел к люстре. Все умолкли. Все веера замерли. Все головы оборотились в одну сторону. Лакеи замерли с карточными столами на весу и тоже обернулись.

Посмотрели и Облаковы.

У княжны Несвицкой тряслись губы. Княгиня, её мать, была белее мела. На лицах дам, как болотные огоньки, мигали злорадные ухмылки. Тут же, впрочем, сменявшиеся выражением праведного недоумения. Воздух дрожал от жаркого восторга: «Какой скандал!»

Тишина стала ватной. Слышно стало, как капает воск. Как лопаются в бокалах пузырьки вина кометы.

Госпожа Вельде повертела головой — напустила на лицо плохо скроенное простодушие:

— А что я такого сказала?

Княжна Алина дышала как загнанное животное.

Звук решительных шагов заставил всех снова обернуться.

Бурмин подошёл к дивану, на котором расположились дамы. Остановился перед госпожой Вельде.

— Вы изволили сказать, госпожа Вельде, что вы охотно повторите и понесёте далее любой навет и сплетню. Только подлецы выслушают вас, не остановив. Простите, что вынужден вас разочаровать: здесь вы таких не найдёте.

Госпожа Вельде растерянно обвела взглядом общество:

— Это не сплетня. Я лично…

Она умолкла. Что? Читала чужое письмо?

Алина вскинула подбородок. Дала всем прочесть оскорблённую гордость на своём лице. И, ни на кого не глядя, вышла. Лакей сверкнул створкой двери.

За ней чуть не бегом поспешила княгиня. Дверь махнула ещё раз.

Госпожа Вельде начала наливаться жаркой багровой краской.

Понёсся шепоток: «Бедная княжна!» и «Злые языки».

Госпожа Вельде поднялась на трясущихся ногах. Влажными руками сжала свой старенький веер, который за весь вечер не раскрыла ни разу, потому что он давно превратился в лохмотья.

— Catherine, Hélène, Elise, — сумела выговорить. Её девочки испуганно собрались вокруг матери.

Все четверо прошелестели к выходу, стараясь глядеть перед собой.

Побежало движение — как только взгляд госпожи Вельде касался кого-нибудь, человек тотчас поворачивался спиной.

Дверь открылась. Закрылась.

Все с довольными минами повернулись друг к другу. Теперь можно было заняться княжной Несвицкой. Нет, ведь это потрясающе! Неправда, конечно. Мы не верим. Только подлецы поверят. Низко повторять сплетни. Как не стыдно такое выдумать? Но это что-то потрясающее… Ремень на шее? Он был совершенно голый? Нет-нет, прямо это не говорилось. Мужчины смущённо поглядывали друг на друга, отдувались, как после бани: мол, ну и ну.

Все сошлись на том, что вечер у Облаковых удался.

Ступени были крутоваты для её лет. К тому же княгиня была в корсете. Она начала задыхаться. А шаги дочери всё лопотали вверх.

— Aline!.. — взмолилась мать. — Aline!..

С трудом одолела лестницу. Схватилась одной рукой за перила, другой за бок. Двинулась, тяжело дыша. И чуть не налетела в полумраке площадки на Алину.

— Что? — набросилась та, как фурия. — Где же ваша философия, maman?

— Aline!.. — сипела княгиня.

На лице дочери было торжество. Во всей фигуре — ликование:

— Видели? Вы старались меня сбыть с рук поскорее. Будто тухлую рыбу. Убедились теперь?

Жалость улетучилась, мать стала наливаться злобой. А голос Алины уже звенел:

— Хороший человек всегда увидит во мне хорошее!

— Хороший? — усмехнулась мать. — Хорошее? Моя дорогая, очнитесь! — зашипела, плюясь от ярости. — Завтра будет гудеть весь город! Я вас предупреждала! Я вас торопила! Думаете, зря? Эта ведьма добилась своего!

— Замолчите!

— Слова выпущены! Никакой господин Бурмин не затолкает их обратно!

— Заткнитесь! Заткнитесь!

— А с чем вы спорите? Вы и есть тухлая рыба!

Княгиня ахнула — Алина остервенело вцепилась ей в волосы. Княгиня замахала руками, попыталась лягнуть. Алина рванула. Посыпались, тоненько звеня о мраморный пол, шпильки. Алина отлетела, ударилась спиной о пьедестал, с которого слепыми белыми глазами глядела на драку статуя Венеры.

— Я вас предупреждала, — тяжело дыша, повторила княгиня. Затылок саднило.

Шиньон её остался у дочери в руках. Алина уткнулась в него лицом и зарыдала.

В шандалах оплывали последние огарки. Гости разъехались, хозяева ушли спать. За окнами начинало сереть утро. Высокий красивый лакей обходил вокруг разорённого стола. Собирал и укладывал серебряные приборы, чтобы отнести в мойку. Взял бокал с недопитым вином. Подержал. Посмотрел на свет. Поднял, как бы приветствуя кого-то. Поставил на стол.

— Не допьёшь? — спросил женский голос.

Лакей надменно приподнял брови, всё так же занимаясь своим делом:

— Объедки — для свиней.

Горничная девка Анфиса зачарованно смотрела на него. Он так был красив! Красивей молодого графа. Вот кому бы графом быть. Хорош был бы — хоть в мундире, хоть во фраке. А родился холопом, рабом — и хоть тресни.

— А мы не свиньи разве? — спросила.

— Про вас, Анфиса Пална, не знаю. А я сам решаю, кем мне быть.

— Лакеем, — поддела она.

Он невозмутимо укладывал вилки, ножи. Бережно. Чего ж колотить да царапать.

— Сейчас лакеем. Потом — посмотрим.

Чтобы вилка не стукнула вилку. Когда-нибудь это будет его серебро.

Анфиса подошла. Обняла его:

— Гордый ты, Яша. Ох, гордый. Не доведёт тебя гордость до добра.

Прильнула, схватила рукой между ног, зашептала:

— Знать надо своё место, Яша.

Он одним движением сдвинул тарелки. Подсадил её на стол, задрал подол. Анфиса запрокинулась, выгнулась. Тарелки, бокалы тоненько отзывались на каждый толчок. Анфиса застонала. Восторг от того, что делают они это на барском столе, добавлял остроты её наслаждению.

Дверь хрустнула. Груша вскочила. Смахнула себя с печи. Они были ещё снаружи. Много. Бросила взгляд на детей. Спят.

Бросилась в сени.

Дверь крякнула. Их было с полдюжины, не меньше.

— Говорили тебе держаться подальше?

Сразу несколько рук больно схватили её.

— Говорили, считай, нет у тебя мужа?

Груша дала себя выволочь наружу.

— Где он? Где твой муж?

— Да сами ж знаете. В бегах давно, — с трудом проговорила, так колотилось сердце. — Как убёг, так и не появлялся.

— В бегах… Глянь там, Пантелей.

Перед глазами у Груши всё прыгало. Мысли прыгали. Рвануть. Пнуть. Там вилы. Схватить. Или лопату? А дети? Одна мысль: детей бы не разбудить.

— Брешет она, — раздалось из темноты. — Огород вскопан. Дрова наколоты.

— Дак сама ж я и наколола. Сама и вскопала, — шёпотом заголосила Груша.

Молчат. Вроде верят.

— Мож, и сама. — Сомнение облеклось в слова.

— Глянь.

Они уставились ей на живот. На рубашке медленно проступало кровавое пятно. От борьбы шов, сшитый барышней, видно, лопнул.

— Ишь, кровит как.

— Недужная, значит, столько дров наворотила?

Хватка опять стала злой.

— И огород вскопала?

— Сильна ты, знать, баба.

— Не появлялся, а?

— В бегах он. Богом клянусь. Давно утёк. С Пасхи не видала.

— Брешет.

— Раз богом клянётся, а брешет, то и нет спроса. Дьявольское отродье. Прикрывает своего!

— Не знаю я, где он! Богом клянусь!

— Можеть, правда не знает?

— Ванька зато — знает! Знает, что натворил, нехристь окаянная.

— Не он это! Не он! — взмолилась Груша. — Богом клянусь: мне он врать не стал бы! Не он их порешил.

Они помолчали. Один цыкнул в сторону плевок.

— А говорила — не виделась.

— А говорила: в бегах муж твой давно.

— Кончай её, ребята. Хватит препираться.

Они заговорили все разом, чуть ли не извиняясь:

— Ты пойми. На тебя мы зла не держим. Ванька виноват. Ваньку проучить надо. Чтоб неповадно было народ резать. Чтоб подальше держался.

Груша задохнулась. Обмякла. Собрала последние силы:

— Ой, не при детках… Не при детках…

— Ладно. Не ироды.

Её выволокли во двор. К сараю.

Набросили петлю ей на шею. Перебросили конец через балку. Схватились дружно.

— Эхма!

Отряхнули руки. Взяли инструмент. Пошли.

Босые ноги лизнул лунный луч. Балка поскрипывала. Тело покачивалось вокруг себя.

Глава 5

Ночь распалась, в сером, прохладном и рыхлом воздухе уже заливались первые птицы, солнце ещё не выглянуло, и Бурмину казалось, что у Облаковых он был не вчера (или, строго говоря, сегодня), а несколько дней тому назад, на прошлой неделе или вообще в прошлом месяце. Что же до происшествия с княжной Несвицкой, он и сам себе не смог бы объяснить, в чём оно вообще заключалось, ибо действовал машинально, как игрок отбивает летящий мяч, и уже забыл про Алину.

Заседатель Чирков жил на окраине, он спал, когда Бурмин остановил коляску и принялся колотить в ворота кулаком, лай дворовой шавки аккомпанировал его ударам, пока в приземистом окошке не мелькнул свет. Внимание самого губернатора, изволившего лично написать записку господину заседателю, перепугало чиновника до смерти. Он уж рад был съесть проклятую ассигнацию, которой подмазал его Егошин.

Бурмин оставил заседателя в конторе земского суда — как тот был, в ночной рубашке и колпаке, латаных и грязных. Заверенные бумаги на сделку с Шишкиным лежали за отворотом фрака. Пропотевший галстук противно холодил шею. Бурмин гнал что есть мочи в Мочаловку. Что самого Шишкина придётся будить ни свет ни заря, его не беспокоило. Только бы успеть…

— Ну же, — цедил сквозь зубы, хлопая вожжами, — ну же…

Лошадь вымоталась — её движения стали разлаженными. Бурмин надеялся, что сделает ещё хоть версту. Но лошадь сбилась на шаг, спотыкнулась. Колени мягко надломились, и лошадь, храпнув, повалилась на бок. Бурмин едва успел бросить вожжи и выскочить из завалившейся коляски на обочину. Его туфли промокли от росы. Он подошёл к лошади.

— А, чёрт…

Лошадь дёрнулась, чтобы поднять голову, но уронила её, лишь покосилась налитым кровавым глазом. Бока ходили ходуном. На потемневшей от пота шкуре клочьями дрожала пена. Бурмин стал торопливо отстёгивать сбрую, освобождать ремни, чтобы облегчить дыхание. Сунул палец за мягкую губу, вынул удила — и замер. Как тошнота, накатило дурное предчувствие, что всё зря. И дело было не в лошади.

— А что с… — «вашей одеждой», чуть не спросил Митя, но испугался ответа и возможных неприятностей, которым он мог открыть дверь.

Бурмин выглядел скверно. Глаза набрякли, от крыльев носа пролегли морщины, щёки усеяла щетина, одежда была нечиста. Наконец, от Бурмина… от Бурмина… воняло!

Митя испытал укол разочарования, даже чуточку презрения, и отвёл глаза:

— …Что Монтень? — закончил свой вопрос: — Как вы нашли его «Опыты»?

Бурмин беспокойно поглядывал на дверь:

— Что-то лакей давно не возвращается. Ваш отец спустится?

За дверью проносились торопливые шаги. Оба невольно прислушивались. Опять теряя нить разговора, и без того тонкую.

— Вы её прочли? — опять ухватился за неё Митя.

— Какую книгу?

Но тут за дверью кто-то ахнул: «Ах ты божечки мои! Ужасть!» И опять шаги. Митя слегка покраснел от досады. В дверь постучали.

— Прошу! — сердито крикнул Митя.

Вошёл учитель маленького Саши. Молодой человек был растерян:

— Боже мой, Дмитрий Петрович…

Митя и Бурмин переглянулись. Тревога передалась и им.

— Какое несчастье в деревне. Бедная Груша, женщина, которая жила на самой окраине.

— Что? — В голосе Мити задребезжало раздражение (вот ещё один надумал вывести его из равновесия). — Какая Груша? Я их по именам не знаю.

— Бедная женщина наложила на себя руки.

— Как?! — вскинулся Бурмин.

— Повесилась.

Бурмин чуть ли не за руки схватил учителя:

— Почему? Что случилось?

— Боже мой, Бурмин, — скривился Митя. — Вам правда интересны подробности?

Учитель пожал плечами:

— Нищета, я полагаю. Безысходность. Одна с тремя детьми.

Митя почувствовал, что вывалился из разговора и что Бурмин и даже этот учитель его осуждают. Митю это задело, поспешил обратно, изобразив интерес:

— Ну а муж её? Свёкры? Родители?

Глаза учителя стрельнули в угол. Нехотя вернулись на Бурмина, но тот глядел куда-то в сторону, был в своих мыслях.

— Ну, — потянул учитель, снова обратился к Мите, — мужа нет. Вроде бы.

— Помер? Сбежал? На заработках?

— Разное говорят. Скверный человек, по всему.

— А что же остальная её семья?

Учитель сделал вид, что не расслышал:

— Прошу прощения за дурные вести. Прислуга взволнована, никто не хотел доложить вам, поэтому я взял на себя эту миссию. Вашего отца нет дома, и я…

— Хорошо, хорошо, — скривился Митя. — Ступайте.

Учитель вышел.

Митя опять передёрнул плечами. Точно ему хотелось стряхнуть эти вести — забыть, что слышал.

— Дикие нравы, — пробормотал.

— Что же с её детьми теперь будет? — смотрел Бурмин на дверь, за которой скрылся учитель.

— Ах, — отмахнулся Митя, — детям цена копейка. Всё равно мрут как мухи.

Бурмин посмотрел на своего приятеля, будто увидел впервые. Тот раздражённо пробормотал:

— Да не всё ли равно? Сами разберутся. Чернь есть чернь. Что с них взять. Так как вам понравились книги?

— Но ведь дети… И вы, ваш отец… Вы их владельцы.

— А, да пусть кто хочет, тот их и берёт! Скажите, Бурмин, а что это за «Проповеди» вы взяли в свой прошлый приезд? Хороши? Я не читаю по-немецки. Что-то религиозное? Не знал, что вам интересны богословские сочинения.

Бурмин ответил не сразу:

— Не знаю. Не читал. Взял по ошибке, должно быть. Простите.

Митя что-то говорил. Бурмин был рассеян и отвечал невпопад. Выдумал предлог. Поспешно простился и ушёл.

Митя заметил его смятение и был им озадачен.

Вошла мать.

— Что же твой приятель Бурмин? — удивилась Анна Васильевна. — Что с ним? Он выглядел так, будто попал в какую-то передрягу. И пробежал мимо меня, кажется, даже не увидел и не слышал. Я думала просить его остаться у нас обедать. Твой отец, кажется, тоже находит удовольствием с ним беседовать. Что уже большое облегчение, — вздохнула.

— Ах, матушка. Эти происшествия в деревне. Эта крестьянка.

— Ужасно то…

Но сын не дал ей договорить.

— Так некстати ввалился Сашин учитель. Всех только расстроил и испортил всем настроение. Всё это так действует на нервы культурному образованному человеку. Почему он решил, что нам непременно надо знать?

Мать внимательно и слегка удивлённо посмотрела на сына.

— Ты полагаешь, не надо?

Митя обвёл руками библиотеку:

— Что все эти книги, вся наука, вся философия, всё искусство, как не щит между человеком и грубым уродством мира? Между логикой сознания и хаосом мира? Человек либо по сю сторону, либо по ту.

Мать больше ничего не сказала.

— А что это за деньги здесь? — спросила подле стола.

— Деньги? — теперь удивился Митя.

— Три копейки, — показала она.

Митя пожал плечами:

— Не знаю. — И покраснел.

— Что-с? — ахнул мочалинский священник. — Я, верно, ослышался. Я больше двадцати лет служу, а такого святотатства не то что своими глазами не видал, я о таком не слыхал даже!

Норов тихо поморщился: голос у попа зычный. Так всё село знать будет.

— Отец Михаил…

— Отворение могил?! Да видано ли такое! Смерть претерпели злодейскую, разве этого не довольно?! Мёртвым уж и во гробе покоя нет?!

Норов понял, что поп нарочно гремит — чтобы скорее разнеслось. Метнулся к нему вплотную, только пузо отца Михаила разделяло их. Поп заёрзал, пытаясь отклониться, скосил глаза на нос. Норов тихо и монотонно говорил ему в самое лицо:

— Ой, не юродствуйте, отец Михаил. Не юродствуйте. Не баламутьте мужичков.

— Вовсе я не думал…

Норов прикрыл глаза, показывая, что игра попа ему надоела:

— Думали. Не баламутьте.

Отклонился, как гадюка после броска. Чуть не зевнул:

— Вообще, не надо всех этих театральных эффектов. Кар небесных и всего прочего. Для проповедей приберегите. Или для чужих. А мы ведь с вами люди одного ведомства. Только я чу-у-у-уточку… — Норов вытянул руку, сложив ладонь клювом, — выше чином.

Отец Михаил возвёл очи на его ладонь: она стояла не чуточку, а очень даже заметно выше его темени. Кашлянул, вернув глаза и кадык на место. Покосился на тёмный лик, точно прорезанный в серебряной поверхности.

Норов опустил руку. Перед самым носом отца Михаила выстрелил указующий перст:

— Я вас не прошу. Не убеждаю. Я приказываю. Ступайте и угомоните мужиков. Все четыре гроба должны быть немедля выкопаны, подняты и открыты для дознания.

— Но…

— Выше — только господин обер-прокурор Синода. — Норов, заложив руки за спину, разглядывал образа. — Если вам будет благоугодно обжаловать мои действия, можете адресоваться ему.

На пухлом лице отца Михаила проступал землистый ужас.

— Что же я скажу народу?

— Ваша паства, вам видней, — бросил Норов, будто докучный поп отвлекал его от созерцания живописи в музее.

Что сказал пастве отец Михаил, неизвестно, а только толпа, что обсадила ограду сельского кладбища, потрясённо молчала. Слышен был каждый звук. Вонзались в землю лопаты. Земля была ещё размягчённая, ещё не успела слежаться с похорон. Мужики крякали, разгибая мокрые спины, — с шорохом ударяла оземь очередная горсть. По берёзе над могилами пробегал ветерок, перебирал длинные зелёные плети. Норов стоял у берёзы и, скрестив на груди руки, глядел вниз. Ямы уже показали песок и корни, уже лопаты стали глухо стукаться о крышки гробов, и копатели стали работать осторожнее, когда к ограде подъехала коляска губернатора, рядом с которым помещался капитан-исправник. Напротив сидел Шишкин. Коляску сопровождали четверо полицейских приставов верхом и с шашками.

Мужики молча расступились.

Появление помещика, да ещё вместе с самим губернатором, мочалинские крестьяне истолковали как свидетельство большой важности происходящего. Толпа как будто подсобралась, зашевелилась, загудела.

— Что ж это, отец? — взвизгнула из толпы баба. И за ней заверещали другие подстрекательницы: — Глянь, что творится среди бела дня! Видано ли дело! Святотатство! Глумятся над покойниками!..

При этих словах Норов поморщился, как от зубной боли, но не переменил позы. Все загалдели, стали напирать, хилая ограда вильнула.

— Тихо! — рявкнул Шишкин, унял море.

Губернатор встал в коляске во весь рост. Промокнул платком лысину. «Экая комиссия». Но что он мог поделать? За Норовым и в самом деле стояли и консистория, и сам епископ, и бери выше — петербургский Синод.

— Вот что, ребята. — Каждое слово губернатора отчётливо слышалось в солнечном воздухе. — Что среди дня — так потому что дело открытое. Не ночью же, как воры, копать. Дело официальное. Проводится дознание. Тела надобно осмотреть. Это нужно для установления и поимки злодея. Или злодеев. Об глумлении речи нет. Гробы вернут в благопристойный вид, и отец Михаил отслужит панихиду. А пока ступайте.

По толпе прошёл ропот.

— Идите, ну! Дел нет других? — гавкнул Шишкин. — Кому сказано?

Толпа заволновалась. Губернатор бросил быстрый взгляд на отца Михаила, и хоть священнику не улыбалось всё это дело, он выступил вперёд. Дождался, пока все умолкнут, пока все взоры не соберутся на нём:

— Ступайте, дети. Дело печальное тревожить покойных. Но я здесь и прослежу о благообразии.

— Какое уж тут благообразие, отец?! — опять заверещала баба-зажигалка. — Мёртвых выкапывать!

Толпа загудела. Но отец Михаил видал и похуже.

— При жизни своей эти четверо о своих семьях и соседях радели, живот свой за вас положили. И после смерти согласились бы на это, чтобы помочь тем, о ком пеклись при жизни.

— Да чем они-то теперь помогут?

— Иной раз мёртвое тело несёт на себе следы, которые могут изобличить злодея.

— Дак злодей-то известен!

Толпа загалдела. Приставы на вершок-другой выдвинули шашки. Но чрезвычайное происшествие заставило всех обернуться, оторопеть, умолкнуть. Норов с клёкотом спрыгнул прямо в могильную яму. Тишину разорвал треск выдираемых разом гвоздей. С грохотом подпрыгнула, упала, поехала по насыпи крышка гроба. Следом уже лез, перепачканный глиной и песком, как из преисподней, Норов.

— Есть! — крикнул он с такой энергией, что мужики-копатели засуетились. Подтащили его за локти. Помогли встать и выпрямиться.

— Есть. — Норов дрожал.

Лицо его, обычно бледное и пустое, как костяная пуговица, горело. Глазки сверкали. Толпа точно почувствовала магнетические лучи, которые летели из него, выжигая всякое расстояние между петербургским господином и смоленскими холопами, почуяла, что он сейчас был один из них, с ними, и вся обратилась в слух. Все глаза были прикованы к Норову, он точно разрастался от устремлённого на него внимания. Ни Шишкин, ни отец Михаил, ни сам губернатор не рискнули бы сейчас встать между ними.

— Вы думаете, злодей вам известен! — ликующе-гневно обрушился на крестьян Норов. Народ безмолвствовал. — Как же… Мочалинский оборотень?!

В тишине низко гудели пчелы.

Норов взвился всем своим маленьким телом, воздетый перст его впился чуть не в небеса, он даже привстал на цыпочки:

— Как бы не так! Сказка для отвода глаз.

Смелая прямота и убеждённость его речи поразили крестьян.

— Это убийство… — Норов потряс в воздухе кулаками, точно сжимал в них волю толпы, как вожжи, — дело рук человеческих!

«Он говорит с ними как с людьми», — с неприязнью подумал губернатор, наливаясь апоплексической краской. О том, чтобы разогнать крестьян, теперь не могло быть и речи. Толпа была наэлектризована, она смяла бы и приставов.

— Вы! Готовы верить в оборотней, в домовых, в привидения. Пускай. Дело ваше. Я в них не верю. И сейчас я вам покажу!.. — Норов решительно обошёл коляску.

— Что вы творите? — прошипел губернатор, цапнув его за рукав.

— Я? Творю не я, — так же прошипел Норов, обдав губернатора брызгами слюны. — Я ненавижу. Ненавижу так называемых благородных господ, которые дичают, но не от волшебных сил, а от безнаказанности. Творят гнусности и жестокости над крепостными рабами и думают, что всё им сойдёт с рук.

От изумления губернатор открыл рот и выпустил рукав. Норов сердито дёрнулся. Махнул мужикам:

— Подымай.

Под гроб подвели верёвки, начали тянуть. Приставы погавкивали на толпу «полегче» да «не при», но без рвения: самим было не по себе. Все тянули шеи. Четвёртый, последний, гроб был поставлен на траву и вскрыт. Шишкин, отец Михаил, губернатор неохотно обступили его. Отец Михаил глотал рвотные позывы. Губернатор прижимал к носу платок. Шишкин отмахивался. Жужжали зеленоватые мухи, привлечённые смрадом.

И только Норову не досаждало ничего.

Он присел на корточки над покойным. Без всякой брезгливости приподнял и уложил вдоль тела скрещённые руки, все в сизых и коричневых пятнах. Расстегнул ворот рубахи над подгнившим телом. Губернатор зажмурился, попятился. Дёрнул в сторону подбородком Шишкин.

— Вот. Глядите сами, — указал пальцем Норов, хотя никто не нашёл в себе сил смотреть. — Здесь, здесь. И здесь. То же, что и у первых троих. Следы отнюдь не зубов или когтей. Вот эти раны колющие. Штык? Возможно. Но вот здесь — режущие. Два разных направления, значит, лезвие двустороннее. Весьма высокого качества. Возможно, клинок Рункеля? Расположение порезов говорит, что нанесены они правшой.

Он осклабился презрительно:

— Или я не всё знаю об оборотнях?

И больше не глядя на властей предержащих, встал. Бесстрашно подошёл к ограде, которая не сдержала бы толпу, случись что. Но он знал, что ничего и не случится. Он чувствовал, что они его слушают. Послушаются.

Тихо, очень тихо — ибо настоящая ненависть тиха — Норов сказал:

— Он зря думает, что ему это сойдёт с рук потому только, что он барин. Я на него управу найду.

Губернаторская коляска укатила ещё до панихиды, приставы скакали по сторонам. В воздухе стоял запах ладана, отец Михаил, бренча цепями, укладывал кадило. Крестьяне расходились, обалдевшие от зноя, от смрада, от всего услышанного и увиденного. К старосте будто невзначай притёрся Пантелей:

— Вот ведь как… — заговорил с травинкой в зубах. — Стерву-то Ванькину, выходит, зря порешили, а?

И отошёл, не дожидаясь ответа, на который и не рассчитывал.

Сели на лавку рядом. Старший обхватил двух младших, как курица крыльями. Тепло друг от друга. Сразу и не так вроде страшно.

— Мамонька всё спит? — просунул голову под локоть братец.

Как мамоньку срезали мужики с верёвки, он не видал. Видал только, как бабы мамоньку на стол уложили. Рядом сели. Попу что-то нашептали. Он сперва гоношился, а потом давай петь. И глазоньки у мамоньки все были закрыты.

Старший важно ответил:

— Мамонька на небе с ангелами. На нас оттуда смотрит.

— Я есть хочу, — сказал тогда братец.

— Пойдём поищем, что поесть, — предложила сестрица.

— Сиди смирно, — велел старший.

Потом захотелось пить, по нужде и спать — и всё одновременно. А голод уже так и рвал нутро.

Братец захныкал.

— Пойдём к папоньке, — предложила сестрица.

— Цыц, — велел старший. — Папонька сам отыщет. Коли надо.

Что будет, коли папоньке не надо, думать не хотелось. Воздух в избе стал голубым. Потом синим. Потом всё стало чёрным — дети привалились друг на друга, как спят поросята: верхние греют нижних.

Голову погладила мамонька.

Старший открыл глаза.

Темнота опала, солнце светило в щели. Мамоньки не было. Был страшный барин. Из Бурминовки который.

Стоял и глядел. Только пуговки на сюртуке блестели.

Старший обмер, как заяц. Обмочил порты, но и тогда не шелохнулся. Под его оцепеневшими руками завозились мелкие. Зевали, моргали, сели прямо.

Уставились с любопытством: барин. Что надо?

Малявки! Что они понимают! Эх, мамонька. Оставила нас, бедных.

— Идёмте, — сказал страшный барин. — Калач с молоком есть. Не вздумай удрать, — как по глазам прочёл.

А снаружи коляска его, значит.

— Глянь, Кузька, — обрадовался мелкий, как дурачок, — какое у ней колесо.

— А хочешь, прокачу? — предложил страшный барин.

Сестрица угадала, что дело нечисто. За руку схватилась. А что делать?

Пошли. Некуда деваться.

Посадил страшный барин сперва старшего. Потом среднюю. Потом мелкого.

Поехали в лес.

Ох, мамонька. Пришёл час смертный.

Но лес проехали. Покатили по дорожке, липами обсаженной. Прямиком к дому, значит. Логово у него там, видать.

Выбежал дед в армяке. Зырк-зырк. Балаболит что-то. Страшный барин — цоп:

— Идёмте, дети.

Пошли. А куда деваться? Дед-то следом, так и зыркает.

Пришли. Покои — сплошь золото. Как в церкви божьей, только ещё больше. И вместо икон — картины. Баба с розаном, барыня, сразу видно.

Пошли, значит, дальше.

То есть встали на пороге. За косяк ухватились. А барин опять человечьим языком:

— Ну идите же.

Подошли. А что остаётся? Всё одно — пропадать. А дед всё балаболит. Тут страшный барин ему:

— Заткнись, Клим. Что сделано, то сделано. Возьми их. С них вши так и сыпятся. Вымой. А тряпье их — в печь. В музыкальной гостиной их помести. Завтра в деревню сходи, столяру вели всё нужное сделать. Кровати по размеру, стулья, стол. С бабами поговори: какая им одежда нужна, усади шить. А пока на полу им постели.

И к ним:

— Голодные?

Знать, не приглянулись: тощие. Откормить решил.

— Голодные, спрашиваю?

Сумел головой помотать: нет.

А страшный барин:

— Клим, сперва калача им дай с молоком. Потом вшей гонять будешь.

И смотрит, прямо сверлит. Видать, прикидывает, как жрать, вымытых-то. Сырыми или в печь сперва.

Накормил их дед, значит. Одёжки в печь побросал, а печь-то не как у людей, зверская — пасть в полкомнаты разинула, так и пышет. Вымыл их дед потом. Но в печь совать погодил, видать, пока не велено было. Волоса им полотенцем обсушил. На постель полезать сказал. Всех троих одеялом прикрыл. И тоже, значит, человечьим голосом:

— Вон струмент стоит. Тронете хоть пальцем — всем троим уши оборву. Ясно? Всё, спать.

А грызть их не стал.

И барин не стал.

Въезд господина тайного советника в Бурминовку не прошёл незамеченным. Из первого же двора на околице выкатилась лохматая собачонка и, давясь лаем, погналась за коляской. За ней другая, третья. Ещё и ещё. Из-за запертых ворот бил лай посолиднее: басистое бом, бом, бом. В окнах стали показываться лица. Подозрительные настороженные взгляды — Норов поморщился: не похоже, что здесь легко выложат о бывшем барине всю правду. Чем крепче фасад, тем гаже тайны, которые он за собой скрывает. Скрывает хорошо! Деревня была большой и опрятной. От изб веяло зажиточностью и достоинством, которые так бросались Норову в глаза во время поездок за границу, особенно в Германии. Бедных и расхристанных было всего ничего: не стоит село без праведника — и без пьяницы.

«Вот она, теория аболиционистов в действии. Освобождённый раб обретает самоуважение, а внутреннее достоинство личности находит внешнее выражение в материальном благосостоянии». Норов не мог не признать, что увиденное ему понравилось. Но и странно встревожило. Вот загадка: значит, просвещённость и освобождение крестьян в Бурмине уживались с тёмными наклонностями мучителя и садиста? Но как? Что ж, он разберётся.

Норов ткнул кучера тростью:

— Останови здесь.

Норов умышленно выбрал такое время, когда мужики и бабы — в поле. А дома лишь старики и дети. Таких легче запутать и обдурить.

Норов невольно замедлил шаг, разглядывая резьбу наличников: фигурки волков с открытой пастью.

— Надо ль чего? — раздался голос.

Старуха, как он и рассчитывал. Норов не стал приподнимать шляпу. Эта всю жизнь прожила крепостной, рабой — начни с ней вдруг обращаться как с госпожой, перепугается и растеряется.

— Где хозяин?

Старуха смотрела настороженно.

— Дело к нему какое?

«Вот ведьма». Чувство, что поездка сюда будет нелёгкой, переросло в уверенность.

— Дело.

— Какое дело? — спросил хрипловатый голос над головой.

Норов поднял лицо. Старик глядел враждебно.

— Барина вашего не застал, — начал издалека Норов.

Старик и старуха, несомненно, видели, что сам он из господ, в чинах. Но решили играть в молчанку.

— Не так-то просто его застать дома. Я так понимаю, он дома нечасто бывает?

— Известно, как.

— Что же за дела у него такие?

— Об том лучше у барина самого спросить.

«Черти», — выругался Норов, хлопнув дверцей.

— Кати в барский дом, — приказал кучеру.

Ещё с аллеи Норов отметил, что особняк хоть и большой, но обветшалый. В тёмных окнах не видно было штор — очевидно, большая часть комнат стояла запертой и не топилась. Эти слепые окна придавали дому что-то зловещее. «Госпоже Радклиф бы понравилось», — скептически подумал Норов, сходя на разбитые каменные ступени, в трещинах которых пробивались трава и зубчатые листья одуванчиков. Внезапно Норову стало не по себе.

Он быстро дёрнул за звонок.

Послушал. Но колокольчика внутри не услышал. Поднял руку в перчатке и постучал. Подождал. Тишина. Что за чертовщина. В этом доме, похоже, распустились слуги. Норов отошел на несколько шагов. Ему показалось, что в одном из окон мелькнуло детское личико. Норов остановился. Надо дать себя разглядеть. Убедить, что не опасен. Он покрутил тростью, подбросил, поймал, ещё раз. Скосил глаза. Над краем окна утвердились три личика. Не опасен и даже забавен. Норов наклонился, сорвал стебель. Расщепил. Сунул в рот. Дунул, взвизгнул пронзительный звук как бы уменьшенной шотландской волынки. Подмигнул детям. Поманил пальцем. Протянул соломинку. Личики пропали. Через некоторое время стукнула задвижка входной двери. Приоткрылась щель. Дети выкатились на крыльцо. Маленькие и бледные. Норов прикинул: самому старшему мальчику лет пять. Протянул соломинку ему. За старшим начали улыбаться и младшие.

Норов сорвал ещё одну, и ещё.

— На вот тебе, и тебе.

Самый маленький неуклюже сжал соломинку в круглом кулаке, глядел исподлобья. Старшие уже пытались выдуть звук.

— Барина-то дома нет? — спросил небрежно.

— Не-а.

— Ну так я его в доме подожду. Чего ж на жаре печься.

Дети быстро поднялись. Проскользнули внутрь. Норов поспешил поставить ногу в щель, но они и не думали захлопывать дверь у него перед носом.

Он вошёл в прохладный полумрак. Пахло пылью, пересохшими обоями, пересохшим паркетом. И чуть-чуть — гарью. Недавно топили камин. Летом? Или что-то жгли? Норов поспешил туда, куда уносился топоток. Дверь в гостиную была нараспашку. И следующая дверь тоже. Дети уже пробежали дальше. Норов не пошёл за ними. Дал себе время осмотреться. Все чувства его обострились. Он вбирал всё: запахи, звуки, подробности. Количество свечей — только опалённых, оплывших или вовсе огарков — поразило его. Они были везде. На каминной полке. На столе. На полу.

Свечи и ещё — неухоженная пустота самого дома. В нём пахло запустением и отсутствовал самый главный запах: запах людей. Прислуги. Дворни. Поваров. Прачек. Лакеев. Девок.

Добро бы ещё дом холостяка, дом без хозяйки. Норов по опыту знал, что неженатые помещики часто обзаводились любовницами, которые прибирали к рукам хозяйство ловчее, чем законная жена, — но это был не тот случай.

В этом доме не было женщины. Ни любовницы, ни ключницы, не говоря о жене.

И ладно бы. Встречались Норову и одинокие помещики-бирюки.

Но что за дом, в котором вообще нет прислуги?

И кто эти дети?

Книги привлекли его внимание. На мебели была пыль. На книгах её не было. Норов снял верхнюю. Адам Смит. Ну конечно же. Нет такого русского помещика с завихрениями, который не читал бы Адама Смита. Догнать Америку неплохо бы, согласен, ну-ну. Он отложил Смита в сторону. Монтень. Вся французская философия казалась Норову сущим умственным дерьмом. А это что? Готические буквы. По-немецки Норов не умел — не помогло и путешествие по Германии. Битте айн пильс, вот и всё. И айн братвурст. Онне земпф, битте.

Он пролистал. Слепоглухонемые страницы бубнили что-то, уж точно не про пиво и сосиски, блеснула картинка. Норов прихлопнул страницу, перелистнул, снова нашёл. Брови его подпрыгнули.

— Чего вам угодно?

Норов, вздрогнув, захлопнул книжицу. Плавно, как человек, который не сделал и не делает ничего предосудительного, положил её на стол. В дверях стоял старик. Дети теснились позади него, выглядывая то справа, то слева.

— Угодно увидеть господина Бурмина.

— Барин изволил уехать по делам.

— Ну по делам так по делам, — не стал упрямиться Норов, вынул визитную карточку. — Не стану дожидаться.

Приоткрыл занятную книжицу. Нашёл нужную страницу. Заложил визиткой изображение вервольфа.

И только на крыльце, увидев, что на дворе белый день, что светило солнце и улыбались солнечные рожицы одуванчиков, Норов ощутил, как вспотели ладони.

Спица подпирала крышку. Её надо было вставить точно в паз.

Мышеловку эту привезли из Смоленска. Вместе с остальными другими. Деревянными и железными. На пружинке и на прутике. С петлёй или зубцами. С приманкой и без. Которые гуманные, рекомендованные английским женским обществом милосердного обращения с животными. И которые на убой.

Гуманные он сразу велел вернуть в лавку.

С крысами-то гуманно? С мышами милосердно? Только на убой. Чтобы с кровью. Чтобы хрясь — и металлическая рамка перебила хребет. Или раз — и железные зубья прокусили тело насквозь. Чтобы чик — и крошечное лезвие перерубило пополам. Или бам-с — и молоточек размозжил грызуну мерзкую бошку.

За то, что грызли, портили, усеивали своими вонючими шариками, засирали своим голокожим потомством всё! Всё, что с таким трудом поставлено, построено, сбережено. Ну погодите.

Он вытянул губы трубочкой. Прицелился концом спицы. Не попал. Не попал. Попал! Вот так.

Шишкин с довольным видом поднялся. Вытер о жилет вспотевшую ладонь, ощутил умиротворение, оно казалось таким прочным, таким глубоким, ничто не могло его поколебать. Шишкин решил, что готов для мира, и пошёл к жене.

Но разговор с ней произвёл то же магическое действие, что обычно. В пять минут от благодушия не осталось и следа.

Шишкин в беспомощной ярости обвёл взглядом гостиную:

— Вот это всё! Всё! Анна Васильевна, что вам так нравится! И показывает ваш хороший вкус! Куплено на мои. — Он стукнул себя в грудь; жена поморщилась, будто от неприятного звука, Шишкину захотелось отвесить ей леща, мазнуть кулаком по скуле — он схватился за спинку стула, топнул стулом об пол. — Мои деньги!

Жена встала из кресла и, не удостоив ни словом, ни взглядом, вышла.

А ведь он шёл сюда с намерением не просто помириться — поговорить по душам. Поделиться тем, что давило душу…

— Да твою ж растакую мать! — Шишкин бахнул стулом от души. Хотелось разбить что-нибудь — в щепки, вдребезги, чтоб брызнуло и полетело по всей комнате. Пузатая расписная китайская ваза на каминной полке остановила его налитой яростью взор. Но Шишкин вспомнил, сколько было за вазу плачено. Опустил, тяжело дыша, руки.

«Не велено к барину!» — услышал вопли лакея, потом бубнёж мужиков. Вышел сам. Явились староста и Пантелей.

— Что надо?! — рявкнул Шишкин. — Ну?!

С этими можно было не церемониться, чай, не фарфоровые.

Мужики замялись. Переглянулись. Начал староста:

— Тут бы поговорить надо.

— Так говори!

В глазах старосты промелькнуло что-то. И спряталось — до поры.

— Тут дело малость деликатное, — пояснил Пантелей.

— С бабами деликатничать будешь. Давайте, что там. Некогда мне танцы танцевать. Говорите дело. Или проваливайте.

Староста скосил на Пантелея взгляд, смысл которого был ясен им двоим.

— Что ж, дело так дело. Только бы ещё понять, в чём оно, — странно начал.

— Нечисто что-то с барином соседским.

— С каким ещё?

— Из Бурминовки.

Шишкин фыркнул.

— Не вам о господах судить. Всё? С этим и приволоклись?

Шишкин размашисто прошёл к двери, распахнул, чтобы…

— Он детей Ваньки про́клятого утащил, — сказал староста.

Рука Шишкина так и замерла на медной ручке:

— Че-го-с?

— Трёх сирот.

— Куда?

Мужики пожали плечами.

— То есть как — утащил?

— В коляску свою посадил — и увёз. Среди бела дня.

— Среди бела дня? — Шишкин вспомнил костяные глазки Норова. Почувствовал, как усталость навалилась на плечи, заполнила голову мокрым песком. Хотелось сесть, лечь, уснуть — но уж точно не валандаться с этим скользким делом, от которого на руках будто оставалась вонючая болотная слизь. Хотелось стряхнуть её и забыть.

Он обернулся к мужикам, широко расставив ноги, упёр руки в бока:

— Среди? Бела? Дня?!

Кивнули.

— Моих крестьян увёз? Так? Спёр?!

Кивнули.

Шишкин исполнил все положенные па гнева: ревел, наклонял голову, даже топнул. Но кроме усталости, ужасной усталости не чувствовал ничего. Хотелось, чтобы от него отстали все: жена, эти, Норов. Хотелось тишины. А мужики, как назло, заговорили обходительными намёками, от которых голову Шишкина точно начиняли мокрой ватой.

— Мы так думаем, что неспроста тут что-то.

— Что? — Он прикрыл глаза.

— На что ему сопляки? — намекнул староста.

— Тем паче Ванькины?

— Вот мы и смекнули, что…

Шишкин поднял широкие ладони, перебив:

— Не знаю, что вы смекнули. Ваши холопские это дела, делайте что должно, а меня в них не мешайте. Я про это знать не знаю, слыхом не слыхал. И впредь не желаю.

— Это понятно, — кивнул староста с лёгкой улыбкой. Он выхватил главное, нужное: «делайте что должно». Большего ему не требовалось.

— Тут вот только эта крыса синодская… — заговорил Пантелей.

— Ничего не слыхал, — повторил Шишкин. — Всё тихо, спокойно, по моим распоряжениям никуда никто не отлучался, иное мне не ведомо.

— Так ли тебя, батюшка, прикажешь понимать, как ты намекать изволишь?

— Намекаю? Я прямо вам говорю. Я вас не видал. Речей ваших дурных не слыхал. О замыслах ваших разбойничьих ничего не ведал. На том и стоять буду. Убирайтесь. Чтоб духу не было.

— Благодарствуй, барин, — нагловато откланялись мужики.

Развязность их оставила в Шишкине смутный тревожный осадок. Подошёл к окну, отвёл, таясь, занавеску, выглянул — на крыльце мужики стояли молча. Точно что-то прикидывали. Обернулись на господский дом. Шишкин быстро отступил за штору.

Они уже ушли, а Шишкин всё стоял, тупо вперив взор в переплетение шёлковых нитей. Думал. Соображал. Сомневался. Просчитывал. Прямой путь. Окружной. Запасной. Самый крайний — спасаться… Дворянин, вот что самое неприятное. Тут если завертится история…

«Крак!» — щелчком разорвало тишину.

Шишкин дёрнулся всем телом. Сердце забилось до боли.

— А чтоб тебя! Холера! — сплюнул в сердцах, когда понял, что это было: сработала в углу мышеловка. Спица валялась рядом. Крышка захлопнулась.

Но никого в ловушке не было. Шишкин пнул её в сердцах. Мало. Прыгнул следом, костеря то ли лавочника, то ли работника, который смастерил ловушку:

— За что деньги взял? За это? Руки чтоб твои кривые отсохли! И хер вместо них вырос! Ирод проклятый!

И принялся остервенело топтать.

Ехать вести переговоры староста вызвался сам, положившись на свою осторожность. Все были согласны. В таком деле сила, спешка и борзота только погубить могут. Абы кто не справится.

Баба, конечно, сразу начала подвывать.

— Молчи, — окоротил. — Бог не выдаст, свинья не съест.

Утром до рассвета уехал. Сам правил лошадью. Лишние глаза и уши ни к чему.

Спокойно ему не было.

Дорога шла лесом, и староста уж думал, что промахнулся поворотом, когда вдруг дорога пропала. Как и положено. Лошадь убавила ход. Староста чувствовал её волнение.

— Давай-давай, Гречик, — подбодрил мохнатого конька. Но тот брёл словно нехотя. Прижимал уши и вертел во все стороны головой.

«Почуял собак», — понял староста. Не стал давать Гречику ни кнута, ни вожжей. Из уважения к его чувствам: раз боится, так чего ж. Закинул вожжи, замотал. Пошёл сам вперёд. Лес был стройный и светлый. Староста весь обратился в слух и нюх. Собак обычно издали слышно. Но не этих. Этих не было ни видно, ни слышно — и псиной не пахло.

Звук курка заставил его встать как лист перед травой. Поднять руки.

Двор открылся, что та избушка: к лесу задом, к гостю передом. На крыльце стояла и глядела в прицел тоненькая черноглазая девочка в платке. «Дочка».

— Доброго дня хозяину и дому, — поприветствовал староста. Под дулом в спину обошёл избу.

Крепкий невысокий мужик с красной волосатой шеей был занят делом: рубил щенкам уши. Клал кутёнка на колоду. Тяпал крошечные лепестки тяжёлым ножом. Отпускал обратно к беспокоившейся суке — безухая мать тут же принималась вылизывать детёнышу голову.

При виде чужака собаки не залаяли. Только повернули головы. Смотрели. А он во все глаза разглядывал собак. Здоровенные, крепкие. Пушистые хвосты кольцами закинуты на спину. Умное строгое выражение на светло-бурых мордах было почти человечьим. Казалось, степенные опытные мужики глядели на него. Тёмные маски на мордах выдавали близкое родство с волками.

Армян, говорят, время от времени водил своих течных сук в лес — вязал с волками — освежать кровь.

«Чтоб лучше бить — надо знать. Самые опасные враги — те, кто свои», — поразился этой мысли староста.

— Ну? — Армян отпустил к матери последнего кутёнка, скрестил руки на груди.

Откуда он сам взялся в этих краях, от чего убежал сюда — бог весть. Может, и сказал бы — да спросить никто не осмеливался. Не от добра бежал, это уж точно.

Дочка армянина качнула дулом.

Староста кивнул. Медленно опустил руки. Вынул кошель: деньги, собранные всем миром, с каждой избы, с каждого двора. Некоторые давали больше.

Армян взял кошель, бросил в загон, не пересчитывая. Даже не глянул внутрь. Сумка тяжело упала, звякнув. Гампры-волкодавы даже не шелохнулись. Всё такие же строгие, всё такие же степенные. Казалось, отпустят гостя, станут вместе с Армяном держать совет. Староста боялся поворачиваться к ним спиной, стоял боком, не выпуская из глаз:

— Завтра могёшь?

— Завтра так завтра, — ответил Армян.

«Затем мы с ней кинулись бы друг другу в объятия, обливаясь сентиментальными слезами, — с издёвкой думала Мари, глядя на склонённый Оленькин пробор. — Какая жалость, что так не бывает».

— Maman того же мнения, — постаралась она не выдать голосом раздражение. — Тебе понравится в Петербурге.

— Мне здесь хорошо, — пролепетала Оленька. — Я не понимаю, как я дала графине повод думать, что мне здесь плохо. Я не хочу никуда уезжать.

«Всё она понимает, — тихо кипела Мари. — Удобно прикидываться дурой, вот и всё».

— Мы не думаем, что тебе здесь плохо. Мы предполагаем, что в Петербурге тебе будет лучше. Веселее. Театры, балы. Концерты.

Оленька подняла голову:

— Мари, зачем ты это говоришь?

— Потому что мне хочется, чтобы ты была довольна жизнью и весела. Нас растили как сестёр, и я привязана к тебе, как к сестре.

— Только мы не сёстры, — горько возразила Оленька. — Не подумай, что я неблагодарная! Вы никогда не давали мне ощутить наше неравенство. Но мы — не равны. На балах ни один кавалер не забывал и не забывает, кто я. Воспитанница, бедная родственница, бесприданница. Приживалка.

Она всхлипнула, не поднимая лица.

— Оленька…

Но сказать на это Мари было нечего. Она ласково тронула Оленьку за колено:

— Мне очень жаль. Есть вещи, которые я могу изменить. Но есть — которые не могу. Эта — как раз такая. Прости.

Оленька промокнула глаза платочком:

— Спасибо, что не лжёшь.

— Но позволь мне изменить к лучшему то, что могу.

— Что ж, это возможно. — Оленька вдруг подняла голову. Глаза её были красны. Но глядели решительно. — Обещай мне, Мари. Обещай, что сделаешь.

Мари почувствовала, что краснеет:

— Я не знаю. Смотря что.

— Поговори с вашими родителями. Они так полагаются на тебя и твои суждения.

— Оленька, нужно смотреть на вещи реалистично…

— Это самый реалистичный взгляд.

— Оленька…

Но та глядела твёрдо и с вызовом:

— Обещай мне. Ведь ты всех лучше знаешь, так — будет лучше. Для Алёши.

Мари неохотно выдавила:

— Я попробую.

Мари не лгала без крайней необходимости. И в тот же вечер решила завести разговор с матерью, справедливо положившись на народную пословицу: муж — голова, а жена — шея.

Ждать удобного повода не пришлось. Графиня начала разговор сама:

— Что, когда вы с Оленькой едете?

— Maman…

Графиня опустила вязанье, всплеснула руками:

— Я единственный раз попросила тебя нам помочь! И ты…

«Единственный раз?» — хотелось спросить Мари. Но цепляться к мелочам не стоило, она решительно взялась:

— Maman, я хочу просить вас с papa разрешить Алёше жениться на Оленьке.

— Боже мой. — Графиня театрально схватилась за сердце и округлила глаза. — Жениться? Я, кажется, просила тебя увезти Оленьку с собой, а не играть роль свахи.

— Она бедна, я знаю.

— Бедна? Она нищая.

— Но Алёша…

— Алёша — мот. Его дела расстроены. Ему нужна богатая невеста.

— Его дела не так уж безнадёжно расстроены. Долги можно выплатить, если выплачивать их аккуратно и тратиться разумно. Через какие-нибудь десять — пятнадцать лет экономии…

— Тебе легко говорить!

— Ему нужна не богатая, а любящая, серьёзная и рассудительная жена. Которая сумеет его сдерживать, не придавливая и не унижая.

— Неслыханно! — спихнула вязанье с колен графиня. — В кои веки тебя попросила. И вот. Верно говорят: хочешь, чтобы было сделано хорошо, делай сам.

— Maman…

— Тебе легко говорить! Ты выскочила за богатого — и умыла руки. Наши трудности тебя больше не волнуют.

— Maman, вы несправедливы. Я также близко к сердцу принимаю…

Графиня встала, бросила на дочь негодующий взгляд и вышла.

Генерал Облаков едва успел посторониться — она пронеслась мимо.

— Графиня пролетела на всех парусах, — озадаченно подошёл он к жене. Он был невысокого мнения о тёще и даже с женой не мог говорить о ней серьёзно. — Что на сей раз?

Мари огорчённо сжимала и разжимала пальцы.

— Алёша и Оленька хотят жениться. Maman против.

— Они хотят жениться? — удивился Облаков. Поглядел на дверь, куда скрылась тёща. — Прости, дорогая, но я в кои веки согласен с графиней.

— Это не такая уж дурная идея, — пожала плечами Мари. — Алёша — балбес. Богатая невеста не поправит его дела. Он промотает любое приданое. А Оленька смогла бы его образумить.

Облаков задумчиво изучал блик на своих сапогах.

— Возможно, если ты узнаешь о каком-то месте, которое Алёша мог бы получить… Ты знаешь все его недостатки. Я не настаиваю. Но если ты бы мог…

Облаков взял руки жены в свои:

— Послушай. Твой братец — добрый малый. Но он балбес, это верно. Подсаживать его повыше, вручать ему ответственность — значит, оказать ему медвежью услугу.

— Может, именно ответственности ему не хватает.

Облаков похлопал жену по руке:

— У меня есть другая идея. Почему бы нам не выделить Оленьке приданое? Как я понял, в этом загвоздка? Она получит приданое. И всё устроится, и все довольны.

Мари посмотрела в доброе лицо мужа. «Какой он хороший». На глаза её навернулись слёзы.

— Спасибо. Что ты на моей стороне.

Она поднесла его руку к губам и поцеловала. Облаков с нежностью глядел ей в глаза:

— Всегда. Как же иначе? Ты моя жена. Любовь — это долг, Мари. А долг и есть любовь.

Пальцы Мари замерли. Обмякли.

— Тогда на вечере… ты говорил… — начала было она.

Он сжал её пальцы с улыбкой:

— Я доверяю твоей совести и тому, что ты тоже это понимаешь. А потому ты всегда можешь на меня положиться. Во всём. Обещаешь?

Оба понимали, что речь не об Алёше с Оленькой. Оба знали, что семейный их мир покосился — и остался стоять криво. Но всё же устоял. Оба подпирали его.

Облаков положил руку ей на щёку, прикоснулся губами к губам.

— Я обещаю, — кивнула она, и поцелуй соскользнул по щеке.

Алина взяла книгу, которую ей дала старуха Солоухина, и пошла в сад. Денёк был сырой и серый. После дождя пахло пылью, мокрые листья роняли капли. Скамейка в беседке потемнела от сырости. В самый раз. Зато не притащится maman: княгиня опасалась ревматизма. Алина взобралась на скамейку с ногами и раскрыла книгу. Корки на лице чесались, а синяки давно пожелтели. Она их не пудрила — показываться всё равно некому. Смоленские гостиные были отныне закрыты для неё. Алина читала и шелушила пальцем ссадину. Шорох заставил её оторвать голову от страниц. По траве, высоко поднимая ноги, шёл лакей. За ним плёлся Митя Шишкин, брючины по низу были темны от влаги, но Митя, казалось, не замечал ничего. «Господи боже мой, а ему что ещё надо…» Алина закрыла книгу и сунула себе под зад, чтобы не давать темы для разговора, который наскучил ей, ещё не начавшись.

Лакей по всем правилам доложил о госте и удалился. Митя что-то забормотал. Алина молчала, поглядывая в окно, на паутину в углу с пустыми оболочками мух, рядом с опрятно, как рукава, подвёрнутыми лапками висел полупрозрачный пустой костюм самого паука — паутина была прошлогодняя.

— Простите, что? — Ей пришлось повернуться. Алина опешила, глаза её чуть округлились.

Но Митя истолковал это как знак удивлённого внимания. Приободрился:

— Я подумал… Подумал, что теперь, когда от вас все отвернулись и ваше имя покрыто… облито… обрызгано…

Взгляд Алины стал ледяным, и Митя стал запинаться — он ожидал слёз благодарности, и сухой приём смутил его и чуточку разозлил: «Что она о себе думает?»

— Ведь лучшего супруга вам не найти… Если вообще найти…

— Прошу прощения, вы делаете мне предложение?

— Я… в смысле… да. Ведь других претендентов у вас нет. Но я согласен вас принять.

«Неслыханно». Алина была так ошеломлена — «Неописуемо», — что не сразу смогла и расхохотаться:

— Вы согласны?

— Я протягиваю вам руку.

Но уж когда смогла, смех вырвался, как вырывается, выбив пробку, шампанское, заливает пенной струёй всё и всех: беседку, паутину, Митю, пустую оболочку паука.

— Что смешного? — попробовал набычиться Митя.

— Что… Что… смешного? Ах. — Алина повалилась на мокрую скамейку, даже живот свело. На глазах выступали слёзы. Когда она наконец отсмеялась, Мити в беседке уже не было, и злость, настоящая злость охватила её.

Одевались дольше обычного. Тщательно. Всё вывернули наизнанку. Рубахи, порты. Надели задом наперёд. Бабы помогли застегнуть, завязать. Лица у всех серьёзные, строгие. Перекрестили.

Присели перед делом, помолились про себя.

Потом кресты нательные сняли. Отдали бабам.

Пошли, ребята.

Шли молча. Пялились себе под ноги. В лаптях да сапогах, надетых задом наперёд, недолго и спотыкнуться. Несли охапки хвороста. Несли корзины с мхом, который бабы набрали с вечера. Несли колья.

Говорить и не хотелось. Утро божье было прекрасным — точно насмехалось. Воздух целовал голову. Солнце ласкало. Играло на вычищенных лопатах, что они несли на плечах. Нагревало плоские хари топоров.

Страшное дело.

Место было примеченным. Верным. Тут он часто рыскал.

Сперва выкопали яму. Землю клали на куски полотна — брались по двое за концы, уносили подальше. Разбрасывали. Всё только сами, чтоб не оставить ни конский дух, ни отпечатки копыт или колёс.

Тем временем другие тесали колья. Стукали молотками, ладили решётку.

Один спрыгнул в яму. Огляделся. Подпрыгнул, уцепился за края, закинул ногу — вылез. Все поняли без слов. Спрыгнули на дно — стали копать глубже.

Решётка ощеривалась кольями, как пасть зубами.

Понесли. Столкнули её в яму. Плоско упала. Кольями вверх. Все полюбовались. Добро!

Стали класть поверх ямы длинные прутья, нарезанные ещё со вчерашнего. В этом лесу трогать ничего нельзя было: он здесь как хозяин у себя дома — сразу приметит срезанное да подранное.

Уложили сверху мох и куски дёрна. Посмотрели друг на друга: вдруг кто видит, что другие не заметили. Нет? Хорошо.

Тихо собрали инструмент.

Гуськом, как пришли, пошли обратно в деревню.

Ни один не произнёс ни слова.

Они всё сделали как надо. Они сделали больше чем надо. Взяли на душу грех. Господи теперь помоги.

Бурмин уже вскочил в седло, когда на крыльцо выбежал Клим — в руках сжимал ружьё, ремень хлопал старика по ногам:

— Барин! Барин! Чуть не забыл.

Бурмин ответил строгим взглядом:

— Не забыл.

Клим протянул ружьё — будто не заметил ответа:

— Ну бери, батюшка. Бери! Как же это в лес — и без ружья.

— Зачем это, Клим?

Клим отвёл глаза, но руки не опустил:

— Мало ли. Может, на зайца наедешь. Может, ещё на кого, — многозначительно добавил. — Лес есть лес.

— Нет, Клим. Ружьём только напугать.

— Иных напугать не мешает.

— Всё будет хорошо, Клим.

И не дав слуге возразить, пустил коня вскачь.

Лес стал чаще, конь перешёл на рысь, потом на шаг. Приходилось то и дело приклоняться к гриве, отводить от лица ветки.

Воздух теперь следовало читать внимательно. Не спеша.

Бурмин покачивался в седле, будто плыл сквозь длинные струи запахов. Иные стояли столбом. Другие висели облаком, прикреплённым одним концом к белой птичьей капле или раздавленной ягоде. Третьи напоминали гусарский султан. Четвёртые — летучую паутину. Одни таяли. Другие густели — смотря по тому, приближался он или удалялся. Одни были свежие, сочные, влажные. Другие — блёклые, вытертые, сухие: вчерашние, недельные, совсем давние.

Остановился у орешника. Приподнялся. Потянул носом.

Ивановый запах зацепился за ветку осины. Бурмин взялся за него как за кончик невидимой нити. Пока ещё тоненькой и сквозистой. Медленно поехал вдоль, не выпуская. Нить стала толще. Уже не прерывалась. Запахи леса напирали, но Бурмин сосредоточил всё внимание на этом одном. Теперь следить за ним было всё проще. Нить налилась. Превратилась в ленту. Лента расширилась. Уже можно было прочесть в ней подробности: что Иван ел утром, как облегчился — и то, что недавно он горько плакал. «Вот бедняга».

Далёкий звук заставил Бурмина поднять голову.

Казалось, вдали — очень-очень далеко — бухают пушки.

Бурмин остановил лошадь. Замер. Весь стал одним неподвижным целым с травой, деревьями, листвой, что закрывала небо и делала воздух зелёным.

И тогда учуял их запах. Их было много.

Буф-буф. Буф. Буф. Буф-буф.

Не канонада. Лай.

Низкий, басистый. Его не слышишь, но чуешь — в виде дрожи, отдающейся в рёбрах изнутри.

Своры были у графа Ивина, были у Куроплётова, у князя Волоколамского. Но то борзые: звенят взахлёб тенорками, летя, подбадривая, похваляясь.

Эти же словно перекликались редко и скупо, как егеря в загоне, — строго по делу: я тут. А я тут.

Волкодавы.

Они двигались уверенно. Быстро. Но не спеша. Умело. Делово. Они его чуяли. Они приближались.

Бурмин не двигался. Надо было понять, что за манёвр готовят. Вот они рассыпались цепью. Цепь превратилась в полукруг. Концы его начали сближаться.

Бурмин почувствовал, как мелко затряслась шкурой лошадь. Для неё это волки.

— Тихо, милая, — похлопал по дрожавшей шее Бурмин. Но сам услышал, как дрожит и его голос.

Вдруг запах Ивана изменил направление. Иван теперь бежал навстречу волкодавам.

Что он делает? Не может же он их не чуять?

— Вот безумец…

Таиться было нечего.

— Иван! — крикнул Бурмин. Над головой его в кроне сорвалась испуганная птица. — Иван!

Лошадь всхрапнула, пошла боком, мотая головой. Животный ужас слышался в её голосе. Бурмин толкнул её каблуками, та с облегчением помчалась.

Бурмин вылетел Ивану наперерез. Тот увидел. Замер, соображая.

— Не тронь меня! — вскрикнул жалобно.

«Буф. Буф», — перекликались волкодавы совсем близко. Густой псовый запах был странно приятен — и грозен. Враги и родня.

— Уходим. Их много. Порвут.

— Пусть рвут! — взвизгнул Иван. — Пусть рвут, чем…

— Стой, — придержал его Бурмин. — Тихо. Погоди.

Его странная тревога заставила Ивана умолкнуть и подобраться. Лошадь нервно перебирала ногами. Бурмин встал в седле, чтобы подняться над её запахом — едким, полным страха, — как бы заглянул через забор.

Этот, другой запах тоже был человеческим. Запах дерева и ткани, пота и железа. Запах рук и инструментов. Он не двигался. Но и не стоял. Он странным образом лежал. Но не впереди. Не на траве. А будто в глубине…

«Буф! Буф!» — раздалось ещё ближе. Иван не выдержал, бросился прочь.

…Почти у самых ног, под ногами.

— Иван! — понял Бурмин. — Стой!

Хлестнул лошадь. Она прыгнула с места в карьер. Мелькнуло у самой морды испуганное лицо Ивана. Бурмин успел вынуть ноги из стремян. Обрушился на мужика сверху.

Затрещал весь мир вокруг. Лошадь всей своей громадой ушла вперёд, ухнула — и пропала. Визг её пронзил уши.

Оба чуть не соскользнули следом. Ухватились за траву. Края ямы осыпались. Вниз летели комья. Лошадь билась в агонии. Колья пронзили ей бока и шею. Запах крови оглушал. Бешено работая ногами, руками, хватаясь друг за друга, удержались. Выбрались на твёрдую почву.

Буф. Буф. Буф-буф. Лающее кольцо сжималось.

— А-а-а! — в ужасе вопил Иван, ошалев от паники.

Бурмин сунул ему кулаком в лицо. Схватил за руку, потащил за собой.

Заметил сочный олений запах-куст.

Бросился к нему. Корнем запах упирался в свежую кучу. Бурмин схватил мягкие шарики. Обтёр ими лицо. Подмышки. Пах. Иван поспешно делал то же. Оба потоптались в остатках, чтобы покрыть подошвы.

Бросились прочь.

Слышно было, как волкодавы нашли разорённую оленью кучу. Окружили. Обсудили. Согласились. Нашли верное направление — отделив от того, куда умчался, облегчившись от страха, сам олень. Буф. Буф. Буф. Буф.

Это выиграло беглецам горстку времени.

В горле у обоих пересохло. Перед глазами прыгало. Воздух горел. Но с краю был прихвачен холодком. Туда. Стволы деревьев едва успели отскакивать с пути. А вслед — буф-буф, буф-буф: сюда, здесь.

Край превратился в ленту. Ноги заплюхали по воде. Обоих гнал вперёд слепой инстинкт жизни.

Запах волкодавов остался позади, сбился, закружился на месте. Они потеряли след.

Бурмин потащил Ивана сквозь пустые комнаты. Тот висел на руке, упирался, грёб обеими ногами. Махал руками. Извивался. Хрипел. Норовил садануть кулаком.

Бурмин толкнул его на пол. Прыгнул сверху, схватил за грудки:

— Молчать! — встряхнул. — Ну?

Иван весь съёжился, моргал. Дрожь колотила его. Ноздри раздувались. От него разило страхом и мочой.

Бурмин не разжал рук. Но постарался убедить лицом и голосом — спокойным, твёрдым:

— Я не причиню тебе зла.

Иван тяжело дышал, трясся, всхлипывал.

— Хотел бы тебя убить, уже убил бы. Верно? Бросил бы там, в лесу. Собакам. Сам посуди. Зачем бы я тебя в свой дом привёл?

Иван косился по сторонам, сопел, наконец заговорил:

— Кто тебя знает.

Но весь как-то опал. То ли поверил, то ли просто сдался.

— Тебе здесь не причинят вреда.

Иван глянул исподлобья. Бурмин поймал его взгляд, не отпустил:

— Я такой же, как ты.

В глазах Ивана блеснуло удивление. Недоверчиво погасло. Взгляд стал враждебным:

— Мужик — как я? Свисти тоже… барин.

Бурмин сунул к его ноздрям запястье:

— Сам гляди.

Иван, не отводя глаз, всё же наклонил лицо. Бурмин ощутил, как по коже запястья движутся тёплые струйки воздуха. Вдруг дыхание Ивана оборвалось. Удар в грудь застал Бурмина врасплох. Иван отполз спиной, бешено суча ногами и руками.

— Ы… ы… — только и вырывалось из глотки. Глаза остекленели.

Бурмин бросился за ним. Тот перевернулся, вскочил. Бурмин успел схватить его за лодыжки. Иван полетел лицом в пол. От удара на миг окоченел, а потом стал извиваться, пытаясь высвободить хоть одну ногу и лягнуть Бурмина в лицо. В углах рта вскипала пена. Глаза чуть не вылезали из орбит.

— Иван! — пытался докричаться сквозь его ужас Бурмин. — Иван! Это я. Я то же, что ты!

— Ты! Ты! Ты не то! — Иван затрясся в судорогах.

Бурмин схватил его за грудки. Отвесил оплеуху, заорал в лицо:

— Иван!

Безумные от ужаса глаза встретились с его, взгляд Ивана прояснился, но был полон ужаса:

— Ты не то! Не то.

— Что я?

— Ты — другое!

Дурное чувство охватило Бурмина — он видел, что Иван не лгал, он был напуган больше, чем в лесу. Бурмина он боялся больше, чем стаи волкодавов. Опять стал завывать: «Ы-ы-ы». Бурмин встряхнул его:

— Что ж я, по-твоему?

— Не знаю что.

Бурмин, опешив, разжал хватку. Иван вскочил, метнулся в одну сторону, опрокинул стул. Бросился в другую — въехал в стол. Как убедить его, что он среди своих? Что здесь — помогут?

— Клим! — крикнул Бурмин, отчаявшись. — Детей!

Иван ослеп и оглох от ужаса, натыкался на мебель. Ударился плечом в дверь. На запоре. Начал биться в неё всем телом.

В проёме двери напротив показался Клим.

— Папаня! — зазвенело.

Грохот оборвался. Иван обмер, где был. Резко обернулся.

«Боже, он что — не рад?» — не понял его странную гримасу Бурмин. Иван побелел так, что виски казались серыми.

— Папанюшка! — Все трое детей, не помня себя от радости, бросились к отцу. Короткие ножки младшего не поспевали за братом и сестрой.

Первым достиг цели старший мальчик. Обхватил отца за ногу. Прижался щекой, всем телом.

Иван застыл, обмяк. Сполз по двери. Старший тут же припал к его груди. Потом девочка. Последним впечатал тельце малыш.

— Папаня… Милый…

Маленькие руки гладили Ивана по лицу. Крошечные, как лепестки, губы целовали.

Руки Ивана поднялись, погладили детей. Но сам он глядел на Бурмина так, точно тонул. Тонул, и некому было спасти. «Он что же — не рад? — недоумевал Бурмин. — Но… почему?»

— Иван, — шагнул к ним.

— Папаня! — удивлённо вскрикнула девочка, когда Иван завалился на пол.

Глаза его закатились, видны были только белые лунки. Изо рта повисла нить слюны. По телу Ивана прошла судорога. Другая.

Какое-то чувство — то самое, что увело от волкодавов, — шепнуло Бурмину: беги!

— Что это с ним? — встревоженно спросил за спиной Клим.

Бурмин бросился вперёд, схватил малыша — сунул старому слуге:

— Клим. Беги.

Сам перехватил поперёк тельца девочку, зажал между локтем и боком. Счёт шёл на мгновения.

Иван резко сел. Глаза его были желты. Он обвёл ими новый мир. Мир еды. Добычи.

Старший мальчик окаменел. Тёмное пятно росло на штанишках:

— Папаня…

Иван раскрыл пасть. И бросился на ребёнка. Бурмин успел влететь между ними клином, вышиб ребёнка к Климу, почувствовал, как бок задели зубы. Извернулся. Сквозь хрипение расслышал стук двери, стук задвижки. Клим и дети успели скрыться в глубине дома. Схватил то, что было Иваном, за уши. Ударил головой. Приложил об пол. Оно обмякло. Бурмин метнулся к другой двери. Успел выскочить, повернуть ключ и без сил упал на дверь спиной. Бок саднил. По щеке щекотала влага. Тронул, посмотрел: кровь. С другой стороны бухнуло, так что задрожала вся дверная рама. Бурмин слышал смрадный хрип дыхания по другую сторону. Оно примеривалось. Двинуло ещё разок. Тщетно. Дом был старинный, крепкий. Рама должна была выдержать. Но окна…

Бурмин услышал, как снаружи застучал дверной молоточек. Кого принесла нелёгкая?

Бурмин затаил дыхание. Оно — услышало тоже. И тоже затаилось.

Стук повторился. Кто ж такой настойчивый? А хоть кто. Постучат и уйдут. Бурмин бесшумно отделил спину от двери. Неслышно перешёл прихожую.

Дверной молоток забился, точно отплясывая трепака.

— Клим! — крикнул Бурмин вглубь дома. — Клим! Слышишь?

Ему показалось, он услышал шаги Клима. Бросился к двери, по которой всё колотил назойливый посетитель. Бурмин готов был сам спустить его с крыльца. Рванул дверь неприветливо:

— А ну-ка… — и осёкся.

Тайный советник приподнял светлую шляпу:

— Здравствуйте, господин Бурмин. Боже мой. Что с вашим лицом? С вашим платьем? Вы…

— Добрый день, господин Норов.

Бурмин тронул щеку, повернулся так, чтобы Норову не виден был раненый бок:

— Я только что вернулся с охоты. Прошу прощения. Буду рад вас увидеть в другой день.

Норов не дал ему закрыть дверь:

— Удачно поохотились?

— Боюсь, нет. Я упал вместе с лошадью.

Норов удерживал дверь — глазки внимательно глядели, даже уши, казалось, заострились, а нос ощупал воздух:

— Как-с? Опять? А вы скверный наездник, как я погляжу. Всё обошлось и на сей раз?

— Лошадь сломала спину.

— Ах, несчастье. Сочувствую. А я, господин Бурмин, ехал мимо. Мне показалось, я видел коляску, что свернула к вашему дому.

— Коляску? Нет, я никого не жду.

— Вот как? — Норов явно пытался заглянуть ему через плечо. — А я подумал: эге, здесь сегодня принимают. Нанесу, подумал, визит. Засвидетельствую вам моё почтение…

— Боюсь, произошло недоразумение. Я не принимаю гостей. Прошу меня извинить!

Но от Норова было не так просто отделаться.

— Неужели вы в доме один? Простите великодушно, я так не вовремя. — А сам исподтишка и цепко поглядывал через плечо хозяина, в дом. — Я не посмел бы настаивать, но у меня к вам безотлагательный разговор.

Бурмин начал твёрдо:

— Мне очень жаль, но — не вовремя. Простите великодушно, что не могу сейчас оказаться вам полезным. Я буду рад вас принять в другой день. Ещё раз премного прошу меня простить.

Норов убрал ногу. Бурмин с облегчением двинул дверью.

Но в воздух, как холодное шило, вонзился вой. Бурмин замер. Норов тоже опешил.

Вой длинный, высокий. Он тянул и тянул. Смолк.

Белёсые брови Норова сошлись. Глаза впились в лицо Бурмина: что на нём? Страх? Вина? Признание?

Бурмин отвернулся — в дом. В глубине его что-то грохнуло, бахнуло. Зазвенело. Упало. Старческий голос завопил:

— Помогите! Спасите! Убивают!

Бурмин бросился туда бегом. Норов проскользнул следом.

Бурмин круто развернулся к нему:

— Господин Норов. Вы переходите все границы. Извольте покинуть мой дом. Немедленно.

За дверью громыхал шум борьбы. Вскрики, хрип. Стук падавшей мебели.

— Что там происходит? Господин Бурмин? — Норов не собирался отступать.

Он был похож на маленькую кривоногую таксу в лисьей норе: вид неказистый, но обманчиво — челюсти не разожмёт до самой смерти.

— Покиньте мой дом.

— Или?

— Или я вас вышвырну.

Норов отбросил уловки:

— Что там?! Что вы скрываете, господин Бурмин? — тонко выкрикнул он.

Бурмин грозно двинулся на него.

Позади обоих за дверью грохнул выстрел. Стало не до споров. Оба бросились туда. Распахнули дверь. Ввалились. Пробежали анфиладой. И остановились.

Посреди комнаты на них безмятежно и насмешливо смотрела княжна Несвицкая, как всегда элегантная: в платье голубиного цвета и сером спенсере. Стулья были опрокинуты. Диван задирал кривые ноги. Старик на карачках ошалело мёл бородой пол, откашливаясь, отдуваясь. В разбитое окно задувал сквознячок. В опущенной руке княжны дымился пистолет.

Норов вцепился взглядом в Бурмина. И вынужден был признать: тот был удивлён не менее его.

— Княжна, — поклонился Бурмин. — Ваш визит — приятная неожиданность.

Та протянула для поцелуя руку:

— Добрый день, господин Бурмин. Я обошла кругом и вошла с заднего двора.

В позе её, в голосе и манерах была такая невозмутимая безмятежность, что быстро подмяла и растворила странность положения. Стало казаться: а и правда — что такого? Ну обошла, ну вошла без приглашения, ну и что? Старик поднялся, отряхнул колени. Оправил бороду. Как ни в чём не бывало спросил — также поддавшись настроению, которое излучала княжна:

— Изволите подать чай?

— Что это вообще такое? — опешил Норов. — Почему вы стреляли?

Он чуял, что добыча была в руках. А теперь — ускользала. Что о дружелюбно-весёлое спокойствие княжны можно было биться головой как о стену. С тем же успехом. И что Бурмин скрылся за этой стеной, тотчас подхватив светский тон:

— Чем обязан вашему визиту, дорогая княжна? Как ваша маменька?

— Что это такое?! — Норов взвизгнул.

Княжна ответила просто и естественно — мимо него, сквозь него, будто его здесь вообще не было:

— Ах, такая досада, господин Бурмин. Маменька нездорова. А дело не могло ждать более. Я привезла вам маменькину собачку показать. Как заядлому охотнику. Все собаки одинаковы, верно? Охотничьи, комнатные. Она перестала пить. И как-то странно качалась на лапах. Глаза мутные. Вид явно хворый. Мы опасались, не сбесилась ли?

— Где же она? Эта собачка? — попробовал снова впустить когти Норов.

Алина подняла пистолет, недоумённо заглянула в дуло:

— Её пришлось пристрелить. — И устремила на Норова безмятежно-невинный взгляд. — Видимо, всё-таки сбесилась.

Небрежная грубость лжи возмутила Норова до глубины души:

— Где же, позвольте спросить, труп-с?

— Какой ужас! Труп? Чей? — точно впервые слышала княжна.

— Собачки-с.

Норов начал свирепеть. Чего обычно себе не позволял. Особенно с высшими по положению. Тем более с дамами.

Княжна надменно сузила глаза. Вздёрнула подбородок. Сама оскорблённая невинность.

— В вашем кругу, господин Норов, я вижу, бытуют престранные представления о прекрасном поле. Я всё-таки дама, а не гусарский офицер, чтобы одним выстрелом уложить наповал. Собака удрала. Разумеется.

Повернулась к старику, всем затылком показывая, что разговор безнадёжно окончен:

— Клим, подайте чаю. Две чашки, — поспешно распорядилась вдогонку: — Господин Норов уходит. Было огромным удовольствием находиться в вашем обществе, дорогой господин Норов.

От этого холодного душа Норов настолько ошалел, что учтиво поклонился: ей, потом Бурмину. Пробормотал что-то, напоминавшее то ли «пошли на хер», то ли «премного благодарю», то ли «это не кончено». И удалился.

Алина безмятежно глядела ему вслед. Марабу на её шляпке был недвижим, как плакучая ива в тихий день. От фигуры веяло спокойствием человека, которому нечего скрывать и который хорошо спит, потому что совесть чиста. Алина почти верила в это сама.

— Зачем вы ему солгали? — нарушил молчание Бурмин.

Княжна обернулась не сразу. Точно нехотя покидала тихую заводь собственного вымысла:

— Вы предпочли бы, чтобы я сказала правду?

— Да. Это скверный человек.

— Всё равно.

— Для него от этого дела зависит слишком многое, чтобы он позволил кому-либо стоять на своём пути. Вы обозлили его, настроили против себя. А он — он… — Бурмин силился и не мог подобрать подходящее французское слово, ибо знал слишком много hommes nobles, которые были сущими мерзавцами.

— …Not a gentleman, — наконец отыскал нужное в другом языке и снова перешёл на более привычный обоим французский: — И потому гораздо более опасен, чем вы себе можете представить.

— Какое дело? — тихо спросила Алина. — Что ему надо?

Бурмин отвёл взгляд.

— Вам не стоило приезжать сюда одной. Этот низкий человек не откажет себе в удовольствии…

— Меня скомпрометировать? — усмехнулась Алина. — Желаю удачи.

Бурмин был поражён её смелостью и не нашёлся с ответом.

Алина заглянула ему в лицо:

— Вы можете мне довериться. Я могу помочь.

Бурмин покачал головой. Но Алина видела его сомнения.

— Смогу, — тихо и твёрдо повторила.

Лицо Бурмина исказилось.

— Вам нет необходимости быть благодарной, княжна, — твёрдо сказал он. — Я сделал то, что сделал бы на моем месте любой порядочный человек. С вами поступили дурно и низко. Любой на моем месте остановил бы подлость.

— Но только вы остановили.

Бурмин молчал. Ему было неловко. Но Алина поняла его молчание иначе.

— Мы с вами похожи. Только я пойму вас. Вы знаете это. Только тот, кто сам… оступался, поймёт того, кто оступился.

Бурмин посмотрел на неё пристально. Она восприняла это как желание слушать. Заговорила горячо и искренне:

— Расскажите мне. Я всегда буду на вашей стороне. Вы это знаете. Со мной вам нечего стыдиться и скрывать. Преступление, бесчестие — ничто не заставит меня содрогнуться и отвернуться. Мы похожи. Пусть ханжи, как госпожа Облакова, которых заботят только приличия, квохчут по гостиным и зажимают нос. Мы с вами оба знаем, что…

Но Бурмин вдруг замкнулся:

— Мы с вами? — перебил он холодно. — Княжна, вы заблуждаетесь. Я и вы — не одно и то же. Мне жаль, если я сделал нечто, что подало вам эту ошибочную идею.

Алина опешила. «Облакова», — осознала она: упоминать её было ошибкой. Поздно.

— Я знаю, — продолжал Бурмин, — что ваша история в Петербурге — правда. И не сужу вас. Это тоже правда. Но в остальном вы ошибаетесь.

Алина побелела от ярости. Терять уже было нечего. Она широко улыбнулась:

— О, если бы на моем месте была госпожа Облакова, полагаю, вы бы с восторгом поступились принципами…

Она видела, что попала по больному. Это на миг доставило ей удовольствие. Но только на миг. Не стоило. Поздно. Глаза Бурмина сузились:

— Не вижу, как она сюда относится, — холодно отрезал. — Я за вас заступился перед сплетницами, да. Вы заговорили о принципах. Что ж. Мой принцип — подать руку и помочь подняться тому, кто оступился, упал в грязь. Но это не значит, что я сам желаю в ней барахтаться.

Алина отшатнулась, задохнувшись:

— Ах так… Хорошо же. Вы полагаете, я не знала, что было надо этому мышиному господину… Но-о-орову?

Она злобно бросила в него: комочек ударил в грудь, упал на пол.

Ушла, шелестя платьем. Бурмин поднял и развернул платок. Он был весь ссохшийся, в ржавых пятнах. На нём были инициалы княжны. Тот платок, которым она вытирала ему лицо. Утром. Тем утром. Он был в засохшей крови.

Истина огорошила Бурмина, как молния. Наполнила всё тело жгучим невыносимым светом.

«Я — убил».

Алина сбежала по треснувшим заросшим ступеням. Дорожка перед домом была пуста. На миг она удивилась. Но спохватилась — вспомнила, что оставила коляску позади дома. Холодный смех разбирал её:

— Ну и дура… — говорила она себе. — Убедилась? Это же надо…

Впрочем, без злобы или стыда за себя: себе она всё прощала. За что ж ей было себя упрекать? Она услышала странный шум, недобрый, подозрительный. Смело бросилась. Смело вбежала в дом. Никого не застала, что ж. А застала бы — не испугалась бы тоже. Чего ей стыдиться?

Тень преградила ей дорогу.

— Господин Норов! — звучно и весело поприветствовала княжна. — Сегодня нам судьба встречаться, как я погляжу.

— Княжна Несвицкая, — кривляясь, изобразил удивление он. — Какой сюрприз.

Шагнула к коляске:

— Только не говорите, что влюбились в меня с первого взгляда и предлагаете руку. Это уже скучно.

Норов схватился за фонарь, не давая ей вскочить в экипаж.

— О нет! Вам? Нет. Я просто озадачен. Что делала незамужняя барышня в доме одинокого холостяка? Одна!

Алина слушала с насмешливой миной. Норова она взбесила. Он ненавидел, когда его не принимали всерьёз.

— Ваша репутация в моих руках, княжна! — угрожающе взвизгнул. — Если вы не поможете мне уличить господина Бурмина…

Алина громко и искренне захохотала.

— Господин Бурмин — преступник! — крикнул Норов.

Она не слышала: схватилась от смеха за живот, чуть не пригибала голову к коленям.

— Я… я никогда в жизни… столько не смеялась… как сегодня!

Норов видел, что она не играет. Глаза его забегали. Алина едва успокаивалась, выпрямлялась, как снова видела Норова, фыркала в перчатку и закатывалась опять, мотая локонами.

— Не вижу… что смешного? — пробормотал Норов.

— Моя… моя… что? Ре-пу-тация? — в восторге сумела выговорить Алина. Весело и прямо поглядела ему в лицо. — Вы такой душка, господин Норов. Что печётесь о моей репутации. Вы, Шишкин, все об ней что-то пекутся. Больше, чем я сама. Нет, правда. Бесконечно мило с вашей стороны. Моя — репутация? — хохотнула. Наконец отсмеялась совсем: — Ступайте! Рассказывайте. Кому хотите.

Оттолкнула его руку.

— Вы же ненавидите Бурмина! — крикнул Норов.

Алина вскочила, подобрав подол, на сиденье. Взяла вожжи. Он схватился за борт коляски:

— И я его ненавижу. Так объединимся, чтобы…

Норов едва успел отскочить — колёса чуть не прокатили по его ступням.

— Пароль? — по-французски окликнул темноту часовой. Она ответила шелестом шагов, дыханием.

Сорвал с плеча винтовку. Вскинул:

— Пароль!

Шаги остановились. Но голос ответил по-французски:

— Свои. Разведчики. Тридцать третий полк. Дивизия Фриана.

Ответили гладко. Но кто их знает. От русских всего можно ожидать.

— Пароль!

— Не знаем пароль. Четыре дня по лесу шатались. Когда уходили, был Тильзит.

Пока складно. Поди разберись.

Часовой не опустил винтовку:

— Кто командует тридцать третьим?

— Полковник Пушлон.

Опустил дуло:

— Чего ж четыре дня шатались? Заблудились?

— Вышла заминка.

Они вышли из темноты. У одного на плечах перекинуто тело. Мундир тот же, что у живых. Все пятеро покрыты грязью и засохшей кровью.

— Ранены? — В голосе часового уже было сочувствие.

— К маршалу Даву велено тотчас.

Часовой свистнул в темноту.

Ответила — тоже свистом.

— Идите туда. Проводят.

Маршала, как он приказывал, разбудили тотчас. Что разведчики вернутся, уже никто не ждал. Даву вышел из палатки, поёжился, проглотил зевок. Голова то ли спросонья, то ли от выпитого накануне была тяжёлая.

— Рад видеть снова.

— Господин маршал, в лесу налетели на местных крестьян. По всей видимости, охотников. Все четверо были вооружены до зубов. Пришлось положить их на месте. Не поднимая шума. Действовали ножами.

— Это верно. Это верно, — кивнул Даву. — Другие вас не видели? Уверены?

— Кто видел, те мертвы.

— Молодцы.

Разведчики принялись докладывать обстановку.

— Как это? Только две дороги на Москву? — Маршал решил, что ослышался. — Двадцать две?

— Две. Смоленская и Калужская.

— А вокруг?

— Лес.

— Ну и страна. Лес… Ладно. А с этим что? — показал на труп. — Погиб в схватке с охотниками?

— Волк подрал. Когда возвращались. Преогромная тварь. Еле спаслись. Такое ощущение, что он понимал человеческую речь.

— Но-но, тоже вот, не фантазируйте.

— Но понимают же…

Даву остановил его:

— Это был самый обычный серый волк. И точка. Волк. Хм, — Даву покачал головой. — Да уж, изрядный лес, как я погляжу. Во Франции таких уж и не найти. Не помню, когда я сам видел в наших лесах волка. Возможно, никогда. Хорошо. Ступайте. Поешьте, выпейте. Ваша отвага не осталась незамеченной. Благодарю!

Сон слетел с него. Голова была ясной. Он велел адъютанту немедленно разбудить и созвать в его палатку генералов.

Когда было сделано, обвёл глазами лица. Все чуть помятые и опухшие спросонья. В глазах у всех сдержанное возбуждение. Как у любовника перед свиданием.

Карта ломко топорщилась на сгибах.

Маршал прихлопнул её ладонями:

— Итак, господа…

Вдруг Даву выпрямился. Остальные тоже. Все лица повернулись, все глаза заблестели, точно в них отразилось солнце. В палатку вошёл император. Склонил голову над картой:

— Великий час настаёт.

Даву глядел на блеск светила, не щурясь:

— Ваше величество. Всё готово к нашествию.

Глава 6

Старуха-княгиня выслушала Бурмина, на лице с отвисшей губой не появилось никакого выражения. Обе руки лежали на трости. Блёклые глаза глядели в никуда:

— Вот ведь, Клавдия, — скрипуче заговорила с ключницей, что стояла позади её тяжёлого кресла с колёсами и была не сильно моложе госпожи. — Иных наследнички только и навещают, чтобы деньги тянуть. А мой не таков. Гляди-ка, с подарочками явился. Где ж прикупил-то таких сопливых только?

Старший мальчик шмыгнул носом, покосился на младших: у них, что ли, гуж из носа? Но носы были чисты.

Бурмин улыбнулся и ответил по-французски:

— Бедным сиротам нужна женская забота. Я даже не знаю, как обращаться с детьми.

— Женись, вот и будет у тебя у самого дома женской заботы, хоть ложкой ешь, — ответила старуха по-русски, очевидно, для ключницы. Перешла на французский:

— Ну так с чего ж ты переметнулся? То ты якобинцем заделался и крестьян на волю распустил, теперь вот снова покупаешь.

— Я их, бабушка, не купил. А как бы вам объяснить, украл.

Старухе его тон не понравился:

— Ты что это, паясничаешь?

— Нет, бабушка. Точно украл. Не знаю сам, почему улыбаюсь. Повода нет. И смешного тоже ничего нет. Напротив, эти дети были в опасности и, возможно, по-прежнему в опасности, если останутся у меня. Но у вас никто не станет их искать. Знаю ваше доброе сердце, поэтому и приехал к вам без спросу.

Старуха молчала. Дети заскучали стоять смирно, начали переминаться и глазеть по сторонам. На цветастые обои, на шёлковые кресла, на портрет дамы с розой. Молчал и Бурмин. Старуха покачала тростью из стороны в сторону, точно это выражало её колеблющиеся мысли. Остановила. Снова перешла на русский:

— Клавдия, возьми этих — сведи пока в девичью. Освободи им комнату рядом с твоей. Постели, всё нужное — распорядись, — отмахнулась, перебрасывая докуку на ключницу.

— Палашку прикажете кликнуть?

— Позвоню, когда понадобится.

Ключница увела детей. Старуха убедилась, что дверь за ней затворилась. Теперь в голосе её не было брюзжания, точно она была актриса, которая ушла за кулисы и сняла костюм. Тревога была настоящей:

— Ничего больше не хочешь мне рассказать?

— Нет.

Старуха со вздохом протянула ему для поцелуя руку. Но когда он взял её ладонь в свою, крепко сжала пальцы, притянула его голову, поцеловала, оттолкнула:

— Будь осторожен.

— Не с чего, бабушка. Всё хорошо.

— Осторожность не вредит никому.

— Нет, — глухо ответил Бурмин.

Старуха вытянула дряблую шею, посмотрела в окно, как он вышел на крыльцо, надел шляпу, вскочил в коляску, коляска описала дугу и пропала из виду. А старуха так и сидела в своём тяжёлом, неповоротливом кресле. Тусклые глаза её переместились на портрет дамы с розой. Такой молодой, такой прекрасной. Молодая красота дочери больно шевельнула старухе истёртое сердце: сколько непрожитых лет… Она схватила и затрясла колокольчик. На звон тотчас явилась рослая мордатая девка, широкоплечая, как гренадёр. Её обязанностью было катать кресло с барыней по дому и в саду. Она схватилась уже за ручки, надавила рычаг.

— Палаша, — неожиданно мягко остановила барыня, голос её дрогнул. — Погоди. Ступай кликни мне Клавдию Степановну.

— Слушаюсь. — И только косой хлестнула.

Явилась старая ключница, сложила руки коробочкой поверх передника, встревоженно поискала взглядом — не худо ли барыне:

— Чего изволишь, матушка?

Княгиня Солоухина смотрела на портрет дочери. «Те же глаза. Тот же лоб». Сердце таяло от нежной боли.

— Помнишь ли ты того господина в Париже?

Слова «того господина» были произнесены таким внушительным тоном, что ключница сразу кивнула:

— Как же забыть. Экий красавец. Лучше Потёмкина, уж если меня спросить.

Тонкие сизые губы старухи ухмыльнулись:

— Ха. Потёмкин… Его красоту всегда преувеличивали. Из уважения к государыне. Вот Гриша Орлов, вот то красавец был писаный. Ни о чём в жизни не жалею, только о том, что с Гришей не спала. Я бы с охотой, да вот не довелось. Красавец… Таких больше не было.

— Он был краше и Орлова, — заметила ключница.

Голова старухи дёрнулась:

— Много понимаешь.

— Ты спросила, матушка. Я и ответила. Такого, как тот мосье, я и близко не видала. А всё ж соглашусь: Григорий Орлов, может, взял бы второй приз.

Но шутливая болтовня об удах былых времён, всегда развлекавшая барыню, вдруг возымела противоположный эффект. Лицо старухи омрачилось, голова затряслась:

— Ох, нагрешила я, Клавдия. Думала: Париж, страсти, один раз живём, полюблюсь с таким красавцем, так и помереть не жаль. Дура проклятая. Если б знала, чем заплатить придётся… Всё потомство исковеркать…

Руки задвигались, голова дёргалась сильнее.

— Не говори тоже глупостей, матушка, — испуганно перебила ключница, озираясь. — Не говори… Не дай бог услышит кто.

Схватилась за ручки кресла, напряглась всем тощим старым телом. Точно не знала, что делать с тугим узлом страха внутри. Чтобы сделать хоть что-то. Дёрнулась. Не смогла и сдвинуть. Крикнула — чтоб только выпустить испуг:

— Палашка! Где тя черти носят?

— Аюшки, — донеслось басом безмятежное. — Бегу.

Алина взвесила совет, который ей дала Солоухина, и пришла к выводу, что старая греховодница, скорее всего, не ошибалась. Молодость княгини Солоухиной пришлась на позапрошлое царствование, когда развратом удивить было трудно, и всё же княгиня сумела войти в легенду. Но ни разу, ни разу петербургский свет не отворачивался от неё, она не стала в обществе парией, ни один скандал не стал для страстной красавицы роковым. Алина решила последовать её совету. Недолго подумала, послала горничную в Смоленск и велела в лавке мод на Болонной купить лиловое платье:

— С длинными рукавами, с высоким воротником.

Когда платье прибыло, надела, застёгиваясь на ходу к зеркалу. Оправила. Оценила и выдохнула восторженно:

— Боже. Какое уродство.

Платье сидело пузырём, а его цвет годился только на обивку гроба.

Алина скроила постную мину, потупилась, сложила руки перед собой коробочкой, медовым голоском пропела в зеркало:

— Дорогая княгиня, я преклоняюсь перед вашими неустанными трудами в помощь бедным и сиротам. Благотворительный базар? Ах, я почту за честь быть приглашённой к участию в нём…

Вот эту роль ей придётся сыграть.

— Убуа-а-а, — изобразила приступ рвоты.

Надела старую шляпку, одолженную у горничной (которая не посмела отказать), и сбежала к экипажу, который ждал её у парадного подъезда. Лакей придерживал под уздцы английского рысака.

— Госпожа Несвицкая, — выдвинулся Норов из-за крыла коляски, приподнял шляпу.

— Простите, мне некогда.

— Господи, оказывается, изуродовать можно даже вас. Куда вы в таком виде? На маскарад?

Алина не удостоила его ответом. Норов преградил ей путь:

— Решили прикинуться овечкой и опять подлизаться к смоленским святошам? Неглупо.

— Не ваше дело.

— Нет, конечно. Я просто разочарован. Как быстро вы сдались. Надо же. Готовы пресмыкаться и лобызать руки гнусным старухам. А я думал, вы умны.

Алина уже поставила ногу на ступеньку коляски. Но последнее замечание задело её. Она покосилась на прохожих на другой стороне бульвара, на лакея, который всем видом показал, что глух, нем и вообще не одушевлён. Отпустил уздцы и исчез.

— Не пытайтесь меня уколоть.

— Нет, что вы. — В тоне Норова была странная искренность. — Охота скучать — скучайте. Дело ваше.

Он придвинулся так близко, что она видела поры на его бледном носу. Гадливо отстранилась. Он схватил её за руку.

— Я просто враг ложного целеполагания. Ваш настоящий обидчик — не местные клуши, а господин Бурмин. Не буду скрывать: у меня к нему тоже счёт.

— Пустите, — возмутилась Алина. — Вы мне…

Он больно сдавил её пальцы.

— Вы умны, я умён. Так давайте охотиться на него вместе? — прижался всем телом.

Алина с омерзением ощутила, что под панталонами, между ног, господин Норов твёрд, как кальвинист в вере. Её передёрнуло. Алина оттолкнула его, шмыгнула в коляску, втянув подол, торопливо подняла вожжи.

— Вы и я? У меня с вами не может быть никаких дел.

— Поразмыслите, пока валяетесь в пыли перед смоленскими ханжами. Но не увлекайтесь этой ролью. Месть ведь как мороженое. Сладкая, холодная — как бы не растаяла, — осклабился Норов.

Надел шляпу и, не оборачиваясь, пошёл по бульвару, играя тростью.

Алину трясло от отвращения. Рука, где коснулся Норов, казалось, была покрыта слизью. Она вынула платочек, принялась остервенело тереть. Скомкала платок, выбросила на мостовую.

Решительно взяла вожжи. И опустила.

В самом деле, для человека, у которого и правда не может быть дел с господином Норовым, она слушала его слишком долго. Он, конечно же, понял это. Норов был ей мерзок, но что он не глуп — она признала. А мысли уже завертелись вокруг возможной идеи.

…И уж во всяком случае это было бы веселее, чем изображать паиньку на благотворительном базаре среди постных святош и гаденьких бедняков.

Но для нового плана следовало прежде всего переодеться.

Лошадь только удивлённо повернула морду вслед: Алина выскочила из коляски и взбежала по ступеням, едва не сбив с ног дворецкого, который отпер на бешеный треск дверного колокольчика.

Взбежала в свою уборную. Швырнула в кресло шляпу-гриб. Стянула трубой и бросила на пол лиловое платье. Распахнула дверцы шкапа.

— Барышня, чего изволите? — Позади неё округлила глаза запыхавшаяся горничная, которую напустил дворецкий.

— А! — Алина вытащила нужное платье, приложила к себе. Обманчиво невинного бледного цвета, оно просвечивало в стратегических местах, так что любой кавалер переставал слышать, что ему говорили, только глядел бараньим взглядом. То, что надо.

Понюхала.

— Вычищенное, вычищенное, — засуетилась горничная.

Алина уже извивалась в шёлковой трубе. Одёрнула вниз. Горничная помогла застегнуть. Наклонилась, подняла лилового урода:

— Это прикажете вернуть в лавку?

— Дарю! — бросила Алина на бегу. Шаги её прошелестели по лестнице, а горничная всё стояла, прижав комок к груди и ошалев от восторга. Повернулась к зеркалу. Покрутилась, любуясь:

— Какая прелесть… Какая прелесть! Какая невозможная прелесть!

Расчёт её оказался верен, и платье не подвело. Алина лишь приспустила шаль. Соски просвечивали сквозь ткань и напоминали смущённый карий взор. С того мига, как Алёша Ивин встретился с ним, он только краснел, блеял, но не мог отвести глаз. Алина торжествовала. Пора было менять тактическую позицию. Требовался уединённый уголок. Где их никто не потревожит. Но так как единственный раз, когда она была в доме Ивиных, вечер пошёл наперекосяк, то расположение и возможности комнат Алина запомнила плохо. К тому же не была уверена, дома ли граф и графиня. Помеха ей была ни к чему.

— У вас красивый сад. Какая прелестная сирень. Ах, мне так хотелось бы сорвать веточку и приколоть на платье.

Стеклянный Алёшин взгляд лёг ей на руку, которой она ненадолго — ненадолго! — прикрыла грудь:

— Вы позволите?

— А-а-а? М-м-м-м… да. Кхм.

Алёша поднялся, как лунатик, и поволокся за Алиной в открытые на террасу высокие окна.

Мари шла из теплицы, когда увидела, что конюший мужик под уздцы отводит от крыльца лёгкую коляску. Сердце Мари ёкнуло: первой мыслью было, что с визитом приехал Бурмин. Она пошла скорее. Увидев барыню, мужик остановился. Мари теперь видела, что ошиблась. Лошадь была английская, а не русская. А коляска — работы известного петербургского каретника Иохима. Недолго было гадать, у кого в Смоленске могла быть такая. Сердце её тяжело застучало.

— К нам гости никак пожаловали, Платон? — спросила она конюшего.

— Княжна Нес… — Мужик запнулся на незнакомом ему прежде имени. — Несы…

— Несвицкая?

— Она.

Щёки Мари загорелись. После того злосчастного вечера княжна не только не стала отсиживаться, чтобы благоразумно дать молве улечься, а скандалу затянуться, но и приехала с визитом без сопровождения матери, поправ всякие правила приличия. Чтобы это ни значило, ничего хорошего это не сулило.

Тревога барыни не ускользнула от внимания мужика:

— Изволите распорядиться о чём-нибудь?

— Что? А, нет, Платон. Нет.

Мари поспешила в дом, сама не своя от дурного чувства. В прихожей не выдержала, перешла на бег.

Но гостиная была пуста. В высоких окнах вздыхали занавески. Мари бросилась в сад, оглядываясь и прислушиваясь. Но не видела никого на дорожках, не слышала разговора. Сердце её колотилось уже в горле. «Беседка», — сообразила Мари, бросившись к белеющим в листве колоннам. В окнах насквозь никого не было видно, но это вовсе не значило, что никого там и не было. Видны те, кто стоит или сидит. Мари нарочно пнула песок и ойкнула.

Две фигуры вскинулись со скамьи и отпрянули друг от друга. Княжна Несвицкая стянула на груди шаль, точно закрыла занавес. Но Мари не сомневалась, что грудь её была обнажена. Алёша тяжело дышал и не знал, куда девать глаза. А ногу закинул на ногу, ибо был в тесных рейтузах. Мари сделала вид, что ничего не заметила:

— Княжна, какая неожиданность.

— Госпожа Облакова. У вас прелестный сад. Ваш брат был так любезен, показал мне его.

— Как мило. Я рада, что вы всё посмотрели. Что ж, вам пора, и мы только можем проститься.

Алина сузила глаза, но улыбнулась. «Ты у меня сначала повертишься. Посмотрим, надолго ли хватит твоих хороших манер».

— Нет-нет, я вовсе не спешу. Ваш брат пригласил меня с вами пообедать, и я с радостью приняла это приглашение.

Алёша хотел было… Но Алина была куда быстрее:

— Для меня большая честь быть в вашем доме. — Она выразительно посмотрела на Алёшу. — Что-то говорит мне, что я буду часто испытывать это удовольствие.

— Но… — просипел он, умоляюще глядя на сестру.

— Удовольствие взаимно, княжна. Идёмте, Оленька, невеста Алёши, дома, я с радостью представлю вас.

Алёша вытаращился. Алина побледнела.

— Пойду скажу, чтобы подали чай, — промямлил Алёша и сбежал.

Алина уже взяла себя в руки. Тон её был так же прост и мил:

— Ах, с превеликой радостью! Здесь, в Смоленске, я недавно и не успела обзавестись подругами. А так иногда хочется поболтать о всякой ерунде. Ведь вы уже рассказали… Оленьке? Верно? Как мы с вами встретились ночью в лесу?

— Мы с вами не встречались. Ни ночью. Ни в лесу. — Мари попыталась обжечь сухим холодом. Но не на ту напала.

— Как же! — Княжна изобразила наивное недоумение. — На дороге, что ведёт к имению господина Бурмина.

Глаза её смотрели прямо и торжествующе.

— А-ах, — потянула Мари. — Вот оно к чему.

— Не стоит смущаться. Он хорош собой, а адюльтеры укрепляют брак.

— Благодарю вас за высказанное мнение, княжна. Хоть я и не спрашивала. Но вы напрасно думаете, что разговор о господине Бурмине мне будет неприятен. Я его с радостью поддержу. Господин Бурмин поступил как благородный и воспитанный человек, когда прилюдно заступился за вас. Но это не значит, что он был прав. А теперь, пожалуйста, покиньте этот дом. Ваше пребывание здесь по меньшей мере неуместно.

Не дожидаясь ответа, Мари пошла прочь. Но на ступенях беседки рассчитанно придержала шаг, развернулась — поглядела той куда-то между лбом и волосами:

— …И княжна, надеюсь, у вас хватит такта — в ваш стыд я не верю — впредь не ставить себя в положение, когда вас выставляют вон.

…Стерва. Ах ты, лицемерная стерва… Вся как все: переваляйся хоть во всех постелях, хоть с дворником, лишь бы шито-крыто… тварь.

Алину душили слёзы. От них першило в горле. Мир расплывался. Чтобы не расплакаться, Алина хлопала вожжами, вымещая на лошади всё, что скручивало изнутри: «Стерва. Мерзкая! Лицемерная! Тварь!», пока на шее у лошади не выступили клочья пены.

Бешеная скачка осушила влагу в глазах. Когда Алина подъехала к их дому, лицо её уже ничем не выдавало отшумевшей бури. Швейцар услужливо вскочил, завидев экипаж. Открыл перед ней дверь.

Она поспешила вверх по лестнице. Но не успела.

— Дорогая сестрица! — радостно заорал снизу Мишель. — Боже, ну и вид. За тобой черти гнались?

Алина потрогала свой влажный лоб. На кончиках пальцев осталась мокрая пыль. Русские дороги!.. О том, в каком виде волосы, даже не стоит и думать.

— Ого. — Брат тем временем оглядел её платье. — Кто этот счастливец?

— Никто. Я делала визит княгине Печерской.

— Ври больше.

— Люблю дразнить гусынь.

— Ты что, правда потащилась к этой карге? — забеспокоился.

— Шучу. Просто каталась.

— В таком виде?

Алина закатила глаза:

— Болван. Настоящая дама наряжается не для других, а для себя.

Наконец Мишель догадался:

— Что ты затеяла?

— Повеселиться.

Алина щёлкнула его по носу, обошла и побежала дальше.

— Я тоже хочу! — крикнул Мишель вслед.

— Обойдёшься.

— Мне тоже скучно, — заныл он, но понял, что отзывается лишь эхо.

«Узнаю!» — решил про себя Мишель.

Момент представился вечером.

Алина идиллически читала, свернувшись в уголке дивана. Рука подпирала щеку. Мечта господина Карамзина, да и только. Мишель подступил издалека:

— Что читаешь?

— Княгиня Солоухина одолжила.

Алина показала обложку.

— «Опасные связи», — прочёл заглавие вслух Мишель. — Не читал. Занудство какое-нибудь, конечно же. Что там ещё старухи могут читать.

— В этом паршивом городе приходится нравиться старухам.

— Так и сама превратишься в старую ведьму.

Но успеха не добился.

Мишель прошёлся перед сестрой раз. Другой. Демонстративно зевнул. Она не изменила позу, но подняла глаза:

— Долго собираешься маячить?

— Скучно.

Алина опустила глаза в книгу.

— Скучно, — повторил Мишель.

Алина закатила глаза:

— Поди ной к приятелям.

— Приятели! Где они только? Один заделался умником. Другой вообще женится.

Алина подняла глаза:

— Женится? Кто ж это? Неужели твой Савельев?

— Ивин! Алёшка!

Алина заложила пальцем страницу, закрыла книгу:

— Быстро Ивины нашли ему богатую невесту.

— Кабы так! Женится на какой-то моли. Ольге как-то там. Приживалке их.

— Ты вроде говорил, родители его против.

— Они и есть против. Да Облакова отстегнула ей приданое.

— Облакова? Как романтично.

— Легко быть романтичной, когда денег куры не клюют. Только это пока секрет!

«Как же. Секрет». Алина задумалась над закрытой книгой.

Мишель остановился и опять зевнул — на сей раз по-настоящему. Челюсти скрипнули. Алина запустила в него книгой:

— Ах, прекрати. Зеваешь, как собака.

Мишель едва успел пригнуться:

— Да что ж мне делать! Если скучно.

— Развлекись.

— Как?

— Господи, какой ты глупый. Приволокнись за этой Ольгой как её там. Затащи в постель. Двух птиц одним камнем. И развлечёшься, и приятеля вернёшь в холостую банду.

Мишель кисло обронил:

— Не спасёт.

— Почему?

— Неинтересно: лёгкая добыча. Восторженная провинциалка. Она упадёт в кровать быстрее, чем я успею придумать второй комплимент.

— Ты высокого мнения о себе.

Мишель ухмыльнулся, погрозил ей пальцем:

— Я вовсе не такой глупый, как тебе хотелось бы. Я понял. Хочешь насолить этой Облаковой, да?

— А она мне ещё зачем?

— Почему тогда не предложишь мне уложить саму Облакову?

— Потому что я умная и добрая.

— Да? — несколько опешил Мишель.

— Да. Ты прав, я хочу щёлкнуть эту ханжу по носу. Терпеть таких не могу. Но я добра и умна. Заметь, я могла бы тебе предложить соблазнить мадам Облакову, но я тебя люблю и никогда не попрошу тебя так мучиться: ублажать таких дам, как она, — это всё равно что пилить фруктовым ножом дубовую колоду. Только, в отличие от колоды, она потом ещё будет долго рыдать и каяться…

Мишель представил это — хохотнул, передёрнул плечами:

— Фу, ну уж спасибо.

— Всё равно. Похоже, тебе и приживалка не по зубам.

— Мне? Да легко.

— Забудь.

— Пари?

— На что?

— Кто быстрее. Я уложу эту Ольгу как там её. Или ты — Алёшку Ивина.

Алина протянула узкую ладонь.

— Проигравший покупает вороную кобылу. Моей не хватает пары.

Брат со смехом пожал:

— Ты вовсе не умнее меня. Увидишь! Я тебя умою!

Поднял с пола, протянул сестре книгу.

Алина цапнула её, всем своим видом показывая, как не терпелось вернуться к прерванному чтению, поднесла к лицу — но только чтобы спрятать за раскрытой книгой тихую улыбку, которой не могла сдержать. Всё шло как задумано.

Священник смущённо кашлянул. Кашель его отдался в пустой деревенской церковке сухим эхом.

Мадам Вельде обернулась, вжала голову в плечи. За дверью слышались рыдания бедной невесты.

— Вы не можете вдруг передумать и начать торговаться, господин Егошин!

Гостей на этой свадьбе не было.

— Я могу передумать. Ровно до того момента, когда батюшка спросит, согласен ли я. Верно, батюшка? — обернулся к алтарю.

Священник не знал, что и ответить.

— Но вы же согласились сами уплатить приданое.

Господин Егошин спокойно объяснял:

— А теперь денег нет. Теперь я вынужден зарезервировать эти средства на покрытие возможных убытков. У меня нет средств, чтобы жениться.

Господин Егошин, вжав подбородок в шею, не спеша откалывал с лацкана бутоньерку с белой розой.

— Вы меня к этому сами вынудили, дорогая госпожа Вельде. Я деловой человек. В делах репутация превыше всего. Моя собственная, моей будущей жены. А после репутационного вреда, который вы нанесли вашей эскападой на вечере у Облаковых, я боюсь, что теперь в хорошем обществе одно имя Вельде…

Госпожа Вельде побледнела:

— Девичья фамилия! Девичья фамилия! Кому какое дело до девичьей фамилии. Господин Егошин! Вы же не разобьёте сердце бедной девушки…

Никакой реакции. «Он бы не пришёл сюда, если бы правда решил расстроить свадьбу», — сообразила госпожа Вельде. Ему было что-то нужно. Надо было только понять — что. И понять быстро.

— А если её мать окажет вам важную услугу?

Егошин, не отпуская складку второго подбородка, хмыкнул. Пальцы его всё теребили неподатливый цветок.

— Я свой человек в доме княгини Солоухиной.

Никакой реакции.

— Она страшно богата.

Эффект был тот же: ноль.

— Её единственный наследник — господин Бурмин. Пока что.

— Не знаю, госпожа Вельде. Не знаю… Какой мне от этого толк?

Но пальцы его остановились. В позе что-то необратимо изменилось. Как у лиса, вскинувшего уши. И от госпожи Вельде эта перемена не ускользнула.

— Мы все немножечко скрываем что-нибудь, не правда ли?

— Что такого может скрывать господин Бурмин? — якобы равнодушно отозвался Егошин. — Он кажется таким безупречным. Таким моральным.

Госпожа Вельде сделала ему навстречу что-то типа па глиссад.

— Ах, господин Егошин. Давайте я.

Она ловко приколола бутоньерку обратно. Расправила лепестки.

— Еленочка! Еленочка! — закричала в двери. — Жених готов.

Кивнула священнику:

— Можем начинать. Немного кутерьмы перед началом. Ну да какая свадьба без лёгкой кутерьмы. Правда?

Щёлкнула пальцами по плечу будущего зятя, сбив невидимую пылинку.

Просияла блаженной улыбкой, на которую Егошин ответил недовольной миной. И понеслась навстречу дочери. Накинула фату на её красное опухшее лицо.

Только когда коляска молодых отъехала от церкви, госпожа Вельде опустила напряжённые плечи. Перекрестила коляску вдогонку.

Торопливо подтянула ридикюль, весь изодранный внутри, но всё ещё приличный снаружи.

— Ну вот. Пошло дело помаленьку. Первая пристроена.

И мелкими деловыми шажками побежала к ограде, за которой дожидалась её карета-дом, верный Михайла и две другие дочери — пока ещё не пристроенные.

Елена же сидела в коляске подле своего — теперь уже — мужа ни жива ни мертва.

Рыдала она в церкви вовсе не потому, что свадьба расстраивалась. А потому, что боялась, что мать сумеет всё в последнюю минуту как-то починить. И ведь сумела же. Теперь Елена не плакала.

— Что вы сидите, как истукан? — оборотился к жене Егошин. — Такой счастливый день.

Елена попробовала натянуть улыбку.

— Куда мы едем?

— Как куда? Домой. В наш с вами дом, дорогая.

Коляска въехала в город. При виде тротуаров, мостовых, лавок, церквей, прохожего народа Елене стало легче. Город был буднично-привычен, и это успокаивало.

«Не все ж идут по страсти, — размышляла она. — Большинство как раз нет. Идут по расчёту. Потому что все идут. И я как все. Не лучше и не хуже». Это тоже успокаивало.

— Вижу, вы приободрились, — удовлетворённо похлопал её по руке Егошин. — Очень мило.

Она улыбнулась ему. Коляска остановилась у богатого дома. «Пожалуй, даже лучше многих», — подумала Елена. Ей стало легко. Подала мужу руку.

Квартира поразила её размерами и роскошью. А главное, тем, что теперь это была её квартира. Её и мужа, который топтался следом. Но второе слагаемое она легко откинула. Муж рисовался ей докучным, но не вредным прибавлением к новой, удобной и, несомненно, роскошной жизни. А что муж захочет исполнения супружеских обязанностей… Ну так она потерпит. Лиза сказала, в биологическом отношении это недолго. Десять минут. Пятнадцать самое большее. Потерпит! Как терпела на балах жмущие туфли. Зато теперь туфель у неё будет — сколько она пожелает. Самых модных. По мерке. И полностью её.

Елена трогала спинки кресел. Гладила тяжёлые шторы. Даже пол ступнями — не шла, а тоже как бы ласкала.

Рука её вела по морде грифона на модной жёсткой кушетке. И поймала шнурок. Шнурок висел на шее у грифона. Елена разжала ладонь: шнурок был продет сквозь маленькую белую бумажку. На ней стояло…

Елена изумлённо обернулась к господину Егошину:

— В каком смысле — в уплату долга?

Он недовольно подошёл, стряхнул с её ладони этикетку, будто насекомое:

— В каком может ещё быть? Человек делает долг, который не может уплатить. За это описывают его имущество. А потом продают.

Она взяла лампу. На ней тоже была бирка.

— Вы наделали долгов? — ужаснулась Елена. Радужный пузырь её мечты, казалось, отделился от неё и поплыл по комнате. Вот-вот наткнётся на угол, на подсвечник, на отросток какого-нибудь грифона. И лопнет.

— Я никогда не делаю долгов. Берёшь в долг чужие деньги, а отдаёшь — свои. Я не отдаю того, что моё.

Муж забрал у неё из рук лампу. Стукнул обратно на стол.

Елена теперь видела эти бирки везде. Не могла не видеть. Они были повсюду. На шторах, на картинах, на зеркалах. На каждой вещи.

— Я не понимаю… Эти вещи — не ваши?

Егошин плюхнулся в кресло, крякнувшее под ним. Закинул ноги на стол:

— Всё это моё. Теперь.

Послышался шум в передней. Голос лакея. Возмущённый протест. Шаги побежали. Дверь растворилась. Лицо господина в оливкового цвета фраке пылало.

«Красиво, — тупо отметила Елена. — Приглушенный зелёный с ярко-красным».

— Где моя собака? — заорал он, брызгая слюной.

Егошин сложил руки крестом на груди:

— У графа Ивина.

— Как?!

— Я ему её продал. — Егошин медленно поднялся.

— Я отдал вам собаку как залог, а вы её… — Но удар в челюсть не дал ему договорить.

Елена ахнула. Господин в оливковом фраке отлетел прямо в объятия дюжему лакею и был тут же утащен прочь. Егошин встряхнул ушибленной рукой:

— Что за вздорный народ. Помогаешь им. И вот благодарность.

Елена так и стояла столбом:

— Боже мой… Вы… Вы ростовщик. Вы… Вы… низкий человек… плут и аферист.

Пощёчина отбросила её на пол. Елена всхлипнула. Слёзы покатились будто сами. Егошин прыгнул следом. Отвесил вторую оплеуху:

— А вы жена ростовщика… — Пощёчина. — Афериста. — Ещё одна. Возбуждение похоти на его лице испугало Елену больше, чем побои. — Ростовщика, — схватил он её за лодыжки. — Учитесь получать от этого удовольствие… дорогая.

Перевернул на живот, задрал платье, другой раздвигая панталоны.

Попугай переступал своими крупными чешуйчатыми лапами. Наклонял голову, помаргивая чёрными бусинками-глазками. И лакей Яков тоже наклонял. Лицо его было совсем рядом с прутьями. Попугай вправо. И Яков вправо. На губах у него играла ласковая улыбка. В глазах тоже — но не ласковая.

На полу стояли совок и щётка.

— Скажи: огня. Огня… скажи: огня, — увещевал лакей.

Анфиса вошла с метёлкой на длинной ручке. Оценила картину. Полюбовалась наклонённым станом лакея, его тонкой талией. Взор её замаслился. Остановился на поджаром заде и крепких икрах. «Хорош, аспид… Сердце прям ёкает».

— Что-то вы, Яков Иваныч, заходить перестали.

Он будто не слышал:

— Скажи: огня. Огня…

«Аспид и есть», — ныло у неё сердце. Только бы голос не дрогнул, притворилась, небрежно метя метёлкой:

— Что-то бабы в кухне говорят, вы, Яков Иваныч, ночью от Пелагеи выходили.

Но тот даже не обернулся, занятый птицей:

— Гляжу, работы на кухне мало, а баб много, раз говорят. Ну скажи: огня…

Слёзы так и полезли, проклятые:

— Да зря время тратите, Яков Иваныч.

— На кого ж тратить?

— Может, я что занятное знаю.

— Огня… Скажи, голубчик: огня…

— Я вот много чего примечаю.

— …Огня… огня.

— Барыня, например, генеральша которая, ночью гулять пошла, а прибежала — трёпаная. Платье-то она убрала. Да я-то нашла. А на платье пятна от травы. Ей-богу, как у простой девки.

Яков отвёл лицо от клетки, выпрямился. «Попался!» — обрадовалась она. Заработала метёлкой энергичнее. Метёлка порхала, Анфиса приближалась:

— Вот оно как. Хоть барыня, хоть простая девка, а всё одно — как с полюбовником кувыркаться, так и не отличишь.

Яков схватил её за талию:

— Приметливая ты, гляжу. Кто ж полюбовником у ней?

Пожала плечами:

— За ноги не держала, со свечкой не стояла. По лесам за ней не таскаюсь.

Яков её тряхнул — пока что ласково, но так, что понятно: может и не ласково.

— Не может же быть, чтобы такая приметливая и не знала.

Сердце её заколотилось, аж выскакивало. По телу прокатывал жар.

— Примечать-то — не то же самое, что за ноги держать. Ходит тут один. Зыркает. Может, просто зыркает. А может, и не просто. Сосед.

— Конечно, сосед. Это всегда сосед, — ухмыльнулся лакей.

Попугай заверещал, заходил по жёрдочке. Анфиса поморщилась кокетливо. Но Яков уже выпустил её, оттолкнул. Вернулся к клетке. Это обидело Анфису:

— Дурной он. Граф всё бился с ним, бился. Да и бросил. Без толку. Ни словечка в башку его дурную не втемяшил. За что только деньги плочены?

Покачала головой, опять заработала метёлкой, вытряхивая страсть:

— В суп бы поганую тварь, — приговаривала, поднимая облачка пыли. — Да жира — шиш. Одни кости.

— Скажи: огня… — мягко упрашивал лакей. — Кто мой умница? Ты мой умница… Скажи: огня.

Анфиса покосилась на своего любовника. Ревность заворочалась опять — теперь уже к птице.

— Больно вы ласковы с этим дармоедом, Яков Иваныч, — покачала головой, о себе, дурище проклятой, пожалела. Уж и видела всяким: раздетым, одетым, в портах, без портов. А всякий раз дивилась его стати и потому несколько трепетала: «До чего хорош».

Яков не ответил ей. Просунул сквозь прутья палец. Попугай с готовностью толкнулся головой, подставил мягкий лобик, стал тереться.

— Ну дела, — остановила метёлку горничная, удивилась. — Полюбил он вас, никак.

Лакей почесал попугаю голову. Птица прикрыла глаза нижними веками, вся обмякла, распустила крылья.

Яша улыбнулся:

— Граф бросил. А я терпеливый. Я очень терпеливый. Я до-о-о-олго могу ждать.

Распрямился. Взял щётку, совок и отправился, куда шёл. Анфиса домела — то есть сбила пыль со всей фарфоровой и бронзовой дребедени на пол. Закрыла за собой дверь. Попугай от стука двери взметнул хохолок, приоткрыл клюв. Помигал. Стал раскачиваться на своей жёрдочке из стороны в сторону. Заверещал:

— Жги!.. Жги!.. Жги!.. Жги!..

В роще, где молодые осины теснились почти непроходимым частоколом впереди крупных старых деревьев, Бурмин спешился. Усталая лошадь тотчас наклонилась к траве губами. Бурмин присел на корточки. Здесь Иван оставил ещё одну пахучую метку, но сам след уводил дальше. Бурмин встал, оглядываясь. Прошёл немного. Ноги стали топко проваливаться в мох. Услышал бормотание ручья. Песок под водой казался чистейшим, как в часах. На бережке след обрывался. Кое-что из своего человечьего опыта Иван, стало быть, помнил: от того, кто может тебя унюхать, всегда уходи по воде.

— Иван, Иван, где ж тебя носит… — пробормотал Бурмин, над его головой спрашивала сама себя о чём-то малиновка.

Бурмин послушал ручей, птицу. Бесполезно, решил он: на день Иван — вернее то, кем он стал, — наверняка залёг в укромное место. Но кем он стал? И как много в этом существе от прежнего Ивана, знать было невозможно: разные книги толковали предмет по-разному. Несмотря на солнечный шелестящий день, душу скребло дурное чувство чего-то непоправимого. Бурмин пошёл обратно к лошади, которую оставил у лещины. Лошадь покосилась карим глазом и, поняв, что время вышло, стала щипать торопливей. Это была кобыла из самого первого помета, шестилетней давности. Из тех самых первых, кого он приучал к себе, своему запаху, она не боялась хищников, понимала его с полувзгляда. Бурмин похлопал по мокрому плечу, поправил узду:

— Всё, милая. Домой.

И в тот же миг что-то с треском продралось из орехового куста и обрушилось ему на плечи, захватив шею в локтевой сгиб. Смрадное дыхание обдало ухо. Оно целило к яремной вене. Бурмин инстинктивно прижал подбородок к груди, и зубы клацнули мимо. Бурмин крутанулся, но хватка была слишком сильна. Лошадь металась из стороны в сторону с испуганным ржанием. Бурмин бросился спиной на старую осину. От удара о шершавый ствол ему вышибло дух, но этого мига хватило. Локтем ударил назад, хватка разжалась. С разворота ударил ребром ладони в шею. Нападавший обмяк, хрипя, сполз спиной по стволу и завалился набок. Бурмин сел сверху, прижал его запястья к земле. Ужас и любопытство боролись в нём, как в человеке на краю пропасти. Взгляд в бездонную тьму был взглядом в будущее. Бурмин боялся того, что увидит, но всё-таки жадно взглянул в лицо тому, кого знал ещё Иваном.

Заглянул. Это не было человеческое лицо, и всё же оно было тошнотворно похоже и не похоже на лицо Ивана. «Так вот как будет и со мной», — пронзила мысль до кончиков пальцев, которые на долю секунды ослабли. Иван воспользовался мигом, боднул в лицо. Резко ударил коленом. Перекатился. Бурмину удалось отпрянуть:

— Иван!

Оно изготовилось к прыжку. Его тело уже двигалось как тело животного: с уверенной экономной грацией. Но в глазах ещё светилось нечто, чего нет в пустом и равнодушном взгляде волка. Было ли это памятью о человеческой жизни или душой, Бурмин не знал и не гадал. Он просто говорил с этим, прямо глядя в жёлтые глаза:

— Иван… Иван…

Оно запнулось. Затопталось на месте, точно звуки имени жгли.

— Иван… — продолжал выкликать Бурмин.

Оно с воем замотало головой, принялось колотить себя по лицу, по темени, рвать когтями по плечам, шее, груди. Бурмин вскочил. Он уже не боялся, вернее, не думал об опасности. Бросился, схватил за голову, развернув страшное лицо к своему, посмотрел прямо в глаза — они распахнулись навстречу, и Бурмин увидел в них страдание и надежду.

— Иван. Ты — Иван.

Оно вскрикнуло, ударило его по рукам, бросилось прочь и с треском исчезло в молодом осиннике.

Руки у Бурмина тряслись, колени ослабели, мышцы горели, он ничего не мог расслышать за шумом собственного дыхания. С трудом перевёл дух, стал звать лошадь, голос казался чужим и слабым. Солнечная тишина вокруг казалась насмешкой. Снова запела малиновка, точно обозначив, что края трещины бытия стянулись, мир снова цел.

Хотя коляска была прекрасная, а дорога даже не слишком разбитая, шестьдесят вёрст по жаре и пыли измотали Облакова, и даже тучные поля по обе стороны не радовали взор. Он был рад снова оказаться в городе — увидеть лавки, мостовые, дома.

— Остановись, — приказал он кучеру, увидев, что в кофейне на Болонной приказчик выставляет окна.

Облаков вошёл, диваны были почти все заняты, посетители читали газеты — столичная мода уже прочно утвердилась в Смоленске. Облаков спросил себе лимонаду.

— Лёд прикажете? — сунулся с запотевшим серебряным жбаном и щипцами официант.

Облаков только махнул: давай.

— И холеры не боитесь?

Облаков обернулся. Князь Несвицкий опустил газету. Чашка с недопитым кофе стояла перед ним. По петербургской моде рядом на блюдце лежал нарезанный ломтиками лимон.

В открытые окна приятно задувал сквознячок, доносился уличный шум.

— Да и вы, гляжу, тоже, — показал на лимон Облаков.

Вид Несвицкого — любезного, элегантного, приличного до кончиков полированных ногтей — приятно успокоил его: вот человек, с которым знаешь, как себя вести, который ничего такого не выкинет.

— Я фаталист, — улыбнулся Несвицкий.

Официант уже занёс холодный осколок в щипцах над стаканом лимонада.

— Не надо льда, — вдруг выставил ладонь Облаков.

Глаза Несвицкого весело заблестели:

— Стратег, как все военные. Где вы уже успели угореть? День едва начался.

Облаков невольно покосился на зеркало напротив — лицо точно было красным, промокнул лоб платком:

— Вы не поверите, откуда я. Из Лысых Гор.

— Ну!

Диван под Несвицким скрипнул, князь подался ближе к Облакову. Тот кивнул:

— Прикладывался к мощам князя Болконского.

— Меня он так и не удостоил.

— Лучше бы и меня тоже.

При воспоминании о лысогорском доме Облакову захотелось кликнуть официанта и взять водки. Остановила его только жара. Облаков осушил стакан. Налил себе ещё лимонаду.

— А как вам княжна? — В умных циничных глазах Несвицкого был искренний интерес.

— Неловкая, некрасивая. Мудрено быть ловкой и весёлой при таком отце.

— Жалко девочку, — покачал головой Несвицкий. — С таким папашей мужа ей не видать. Странно, что он сам этого не понимает, князь-то. Мой отец был высокого мнения о его уме.

— Может, когда-то. Сейчас это совершенный рамолик.

— При вашем появлении он вскочил на стол и закукарекал?

Облаков хохотнул:

— Это бы искупило поездку. Но нет. Я не успел даже толком приступить, как был выставлен вон. Да я был вот настолько… — Облаков насмешливо показал двумя пальцами, — от того, чтобы меня спустили с лестницы.

Несвицкий заглянул в свою чашку, прежде чем отпить:

— Как забавно, не находите? Все эти екатерининские генералы в молодости бешено ненавидели Суворова, а на старости лет так же бешено бросились ему подражать.

Облаков наслаждался прикосновением холодного стакана к своей горячей ладони.

— Не знаю, Суворову ли он подражает. Никакого высокого смысла я за его паясничаньем не увидел. Просто вздорный старик, деревенский тиран. Избалованный, испорченный покорностью домашних.

Лимонад и болтовня Несвицкого освежили его, противное впечатление от визита к старику Болконскому в Лысые Горы потускнело. Облаков кивнул приказчику, оставил деньги на столике и простился с князем. Он снова чувствовал себя молодым, энергичным и готовым ко всему. И когда увидел, что к дверям с парасолем в руке подходит дочь князя, за которой горничная несла свёртки из лавки, то великодушно подумал: «Местным дамам лишь бы сплетничать. Раздувают из мухи слона, особенно если девица хороша собой». Княжна с улыбкой остановилась, покручивая над головой парасолем — от него по её лицу качалась кружевная тень.

— Как ваша милая супруга?

Но ответить Облакову не дала — не слишком стараясь, изобразила озабоченность:

— Ах, она так неосторожна, прогуливаясь по ночам в лесу. Сырость и прохлада вредны для здоровья. Я видела её, проезжая мимо верхом. К счастью, она была неподалёку от дома господина Бурмина, уверена, ей предложили согреться и выпить горячего чаю. Не хватало уехать из Петербурга, чтобы схватить чахотку в провинции.

И, качнув кружевным зонтиком, оставила Облакова примёрзшим. Стук подъехавшей коляски разбудил его, Облаков сел, но несколько мгновений не мог сообразить, куда собирался:

— К барону Ашу.

Но даже у губернатора никак не мог собраться с мыслями. Тот заметил:

— Бог мой, дорогой Облаков. Вы сам не свой. Оно того не стоит! Старик Болконский кого угодно выбесит. Выбросьте из головы! Все в Смоленске знают его нрав.

— Да, — точно не слушал Облаков. — Да. Конечно.

Но по слуху его всё барабанил губернаторский голос.

— Кто-кто, простите? — переспросил Облаков.

— Голубчик, — засмеялся губернатор, — вы сегодня положительно витаете в облаках. Или этот господин лжёт, что представился вам. Норов? Тайный советник. Знаком вам такой?

— А, — кивнул Облаков, — он представлялся, верно. Я забыл.

— Прошу прощения, — кивнул на ходу Норов со странной улыбкой. — Был вынужден проявить напористость и свалиться как снег на голову. Надеюсь, вы не сердиты. Вы человек занятой, господин генерал. Я ухватился за шанс вас перехватить между делами.

И хотя больше всего на свете ему хотелось поехать домой, увидеть Мари, посмотреть ей в глаза, услышать её голос, как-то выйти из ядовитого тяжёлого облака, которое его окутало, Облаков поднялся из кресла, чтобы поприветствовать вошедшего:

— Чем могу быть полезен? Мне казалось, дело об рекрутах рассматривает консистория. Стало быть, факт, что убитые — рекруты, признан несущественным.

— Не показалось. Признан.

Норов перевёл свои блеклые глаза на губернатора:

— Боюсь, я вынужден злоупотребить вашей любезностью в интересах дела, некоторые аспекты которого требуют деликатности и конфиденциальности.

Губернатору это не понравилось, он несколько делано пропел:

— Конечно, конечно, располагайтесь, господа.

Норов в преувеличенно смиренной позе и опустив взор долу выждал, пока хозяин удалится.

— Чем же могу быть полезен? — повторил Облаков, с неприязнью рассматривая потупленные глаза, поджатые губы, руки коробочкой на острых коленях. — Если могу.

— Можете, — чуть ли не обрадовался Норов. Но взгляд его уколол Облакова: едкий, проницательный.

Генерал улыбкой отгородился от него:

— Где я — и где консистория.

— Разве вы человек неверующий?

— Верующий, конечно, — поспешил Облаков, чтобы отрезать разговор.

— Разве не любите отечество?

Такой поворот совсем не понравился Облакову.

— А в чём, собственно, дело?

Норов вздохнул. «Проклятый святоша».

— Как люди, верующие в Бога и любящие отечество, мы с вами можем быть откровенны друг с другом.

Облаков кашлянул в кулак, качнул блестящим сапогом.

— Дело об убийстве четверых крестьян подняло в округе волну опасных сплетен.

— Не интересуюсь сплетнями.

— О, это не обычные сплетни гостиных. Это молва, чреватая волнением в народе. Сперва падает сплетня. Потом её подхватывают подстрекатели. Возмущают мужиков. И готово: бунт.

— Да, но…

— Противопоставить сплетне можно только научный факт. И он таков: тех четверых убили. И вовсе не оборотень с когтями и зубами, как болтают крестьяне. А человек. Холодным оружием. Тихо, быстро, жестоко и хладнокровно. Человек опытный.

Облакова не покидало ощущение, что Норов изучает его. Хотелось прикрыться, отодвинуться, уйти. Так как ни то, ни другое, ни третье было невозможно, он просто сел боком и закинул ногу на ногу, бросив из обороны:

— Или люди.

— Что-с? — прищурился Норов.

Облаков перешёл в наступление:

— Или несколько преступников. Расправиться с четверыми здоровыми мужиками, к тому же вооружёнными, одному не под силу. Я, конечно же, не знаю о методах дознания, особенно синодального, но немножечко представляю себе, что такое рукопашный бой. — Он говорил любезно, но каждое слово обозначало дистанцию — между такими, как Облаков, и такими, как Норов. — Как бы то ни было…

Облаков стукнул обоими сапогами и взялся за ручки кресла, давая понять, что собирается встать, что разговор окончен:

— Благодарю вас за доклад. Хотя и не понимаю, зачем вы мне его сделали. Если у вас больше…

— Ведь господин Бурмин ваш старый друг? — опрокинул Норов.

Облаков замер на согнутых коленях, едва приподняв зад. Встретил вызывающий взгляд Норова. Выпрямился. Норов не спускал с него глаз:

— Мой, как вы изволили выразиться, доклад — это так, преамбула. Мне необходимо знать о господине Бурмине как можно больше, и я счёл, что его старинный друг, как никто другой, сможет ответить на мои вопросы.

— Вы что же, подозреваете его в чём-то?

— А вы, гляжу, не слишком удивлены такому предположению.

Мягкое лицо Облакова как бы полыхнуло изнутри. Такой, как Норов, не имел права на подозрения против таких, как Бурмин, как сам Облаков. Он глянул сквозь Норова как сквозь пустое место:

— Ежели вам необходимо что-то узнать о господине Бурмине, вам следует адресоваться к самому господину Бурмину.

Генерал уже взялся за ручку, чтобы покинуть кабинет, когда в спину ему прошелестело почти насмешливо:

— И всё же, ваше сиятельство, вы не были слишком удивлены.

Облаков подумал было… Но толкнул ручку и вышел.

На полке у зеркала лежала большая летняя шляпа, низко свисали ленты. Очевидно, брошена после прогулки. У Бурмина защемило сердце. На лестнице раздались важные шаги лакея. Бурмин поспешно отвернулся от шляпы. Лакей Ивиных спускался, словно даря себя восхищённым подданным.

Бурмин невольно засмотрелся на его красивое гордое лицо. Оно казалось смутно знакомым. «Разве? Откуда бы мне его знать?» Король-лакей рёк:

— Её сиятельство изволили уехать.

Бурмин растерянно глянул на шляпу, которая удостоверяла, что Мари дома. Лакей скосил глаза тоже, но остался невозмутим, непроницаем — и безупречно почтителен:

— Прикажете что-нибудь передать?

Бурмин на миг задумался.

— Я оставлю записку.

Лакей наклонил стан.

— Прикажете подать бумагу и карандаш, — то ли спросил, то ли сообщил. Вышел в небольшую дверь в прихожей.

Бурмин снял перчатку. Провёл пальцем по краю шляпы. Ему казалось, соломенный край режет по сердцу.

Дверь позади чуть не ударила его. Он отдёрнул руку, обернулся. Облаков на миг остолбенел. Потом улыбнулся:

— А, Бурмин!

За его спиной Облаков увидел в зеркале шляпу жены. Странное выражение промелькнуло на его лице, улыбка вышла кривоватой.

Бурмин не успел ответить. Лакей вырос перед ними. Лицо было непроницаемо, как поднос, который он держал в руках. На подносе опрятно лежали нарезанная бумага и карандашик в серебряной ручке.

— Её сиятельства нет дома, — сообщил. Не шевельнув и бровью, подвинул шляпу барыни. Поставил поднос на столик у зеркала. Принял шляпу и перчатки у Облакова.

— Ступай, Яков, — приказал генерал. Оправил на талии шарф. Оправил галстук.

«Точно всё ему стало тесно», — заметил Бурмин. Обоим было неловко. Оба старались не смотреть на шляпу, которая притягивала их взгляды, будто вместо лент были ядовитые змеи.

— А, вот славно, — заговорил Бурмин. — Я было не застал вас дома.

— Теперь застал, — с улыбкой вскинул руки к волосам Облаков, — меня. Пообедаешь?

Бурмин покачал головой.

— Что ж. Передам Мари привет. Ты знаешь, как ты нам обоим дорог.

— Я тоже был рад.

Они обнялись.

Бурмин надел шляпу и направился к двери.

— Скажи… — Облаков замялся.

Бурмин обернулся. В голубых глазах Облакова увидел смятение.

— Скажи мне как другу, — теперь уже твёрдо повторил тот, — у тебя есть основания думать, что тебе… стало хуже?

Вопрос неприятно удивил Бурмина:

— Почему ты спрашиваешь?

— Просто ответь.

Бурмин несколько мгновений смотрел в его честное доброе лицо.

— Нет. Таких оснований нет.

И вышел.

Облаков схватил шляпу жены и взлетел по лестнице, не видя ничего, кроме серых и красных мушек перед глазами, не слыша ничего, кроме гула в висках: «Один из них двоих лжёт… один из них лжёт». Либо Мари лгала Бурмину, что её нет дома, но почему? Либо Бурмин лгал, что не застал Мари, и причина не вызывала вопросов. Шёлковые шляпные ленты трещали от взмахов руки, как вымпелы.

— Мари? Мари?

Жена оказалась там, где он и думал её найти. За сложенным ломберным столиком в гостиной. Перед ней лежала раскрытая книга. Стояла чернильница. Рядом — стопка крупно исписанных бумажек.

— Ты рано, — подняла голову жена.

— В прихожей я столкнулся с Бурминым. Он уходил и был огорчён, что никого не застал.

Посмотрела на шляпу. Щёки её порозовели.

Муж поднял шляпу, перешёл на французский:

— Вы ничего не желаете мне объяснить?

Она нахмурилась. Отставила перо. Скрестила руки на груди — и тоже перешла на французский:

— Я должна?

— Нет.

— Прекрасно.

— Вы завтра же уезжаете в Петербург.

Розовая краска превратилась в алую. Но голос Мари был спокоен:

— Вы в чём-то меня обвиняете?

Облаков помолчал. Бросил шляпу на диван. Остановился перед раскрытой орамкой с портретами детей:

— Нет. Война начнётся со дня на день. Поэтому я хочу, чтобы вы немедленно уехали.

— Разве мы не в безопасности здесь? — В голосе её был вызов.

Облаков взял рамку.

— Разве не вы говорили, что армия наша сильна? Что все столкновения не отойдут от русской границы?

Облаков молчал.

— Почему вы так спешите меня услать? — гневно выпалила.

— Мари.

— До бала? Не раздав даже прощальных визитов? Разве вы не понимаете, что этим меня компрометируете?

— Я совсем не имел в виду вас компрометировать. Я просто хочу, чтобы вы уехали сейчас же.

— Вы представляете, что здесь начнут говорить?

— Какая разница? Вы будете далеко.

— Об отъезде не может быть и речи, — холодно отрезала жена. Взяла перо.

Облаков несколько раз стиснул челюсти. Жена наклонила голову над книгой. Поставила палец на строку. Сверилась с отчётом старосты. Вписала цифру.

— Не вынуждайте меня рассказать вам то, что я не имею права рассказывать! — в сердцах упрекнул он. — Если бы вы с самого начала знали…

Мари остановила, опустила перо. Подняла удивлённое лицо.

— Знать — что?

Облаков спохватился, что сболтнул лишнее.

— Это не мой секрет.

— Я имею право знать, — тихо сказала она.

Муж поставил на её стол рамку с портретами детей.

— Вы не в безопасности здесь, — заговорил. — Наша армия в худшем состоянии, чем мы полагали. И нет, я не думаю, что все действия закончатся скоро и у границы.

— Это и есть причина? Это и есть секрет?

Облаков смотрел на неё растерянно.

— Я прошу. Во имя детей. Уезжай, — сказал по-русски.

Жена смотрела в его лицо. Наконец сказала:

— Вы не хотите меня понять. Почему?

Облаков был расстроен больше, чем ожидал.

— Это вы не хотите меня понять! — воскликнул в сердцах.

Она встала, подошла к нему, примирительно положила руку ему на грудь:

— Я уеду, Николя. Если ты настаиваешь. Но после губернаторского бала.

Мишель заметил, как между стволами мелькнуло белое платье. Вырвал изо рта травинку, отбросил.

Оленька прелестно разрумянилась от спешки и волнения. Шляпка сбилась за спину.

«Алёшка не слепой», — оценил Мишель. Лицо его было тревожно и — как, собственно, он задумывал — напугало Оленьку.

— Что с ним? — забыла поздороваться, забыла о шляпке, да обо всем тут же забыла она.

Мишель прислонился спиной к стволу. Поглядел в сторону, себе на сапоги. Точно не мог собраться с мыслями, найти слова. Поднял на неё рассчитанно мрачный взор:

— Только вам я могу открыться, зная, как много Алексей говорил о вашем сердце, душе и доброте… Как одну вас называл своим единственным другом…

Оленька схватилась за сердце.

«Недурной бюст», — подумал Мишель.

Через час с небольшим они уже мирно брели вдвоём по тропинке. С одной стороны высился лес. С другой — дышало жаром колосящееся поле. В небесной глубине пел невидимый жаворонок.

Мишелю не понадобилось много времени, чтобы убедиться в правильности своего первого предположения: Оленька была из тех девушек, которым только дай спасти красивого беспутного мужчину, но с тем условием, что он — офицер. Чиновников, хоть титулярных советников, хоть статских, такие в плен не берут.

— Вы не должны прожигать свою жизнь, Мишель, — наставляла Оленька.

Он горько вздохнул:

— Всё поздно.

— Ничего не поздно!

— Я конченый человек!

— Вы не должны так о себе думать! — теперь уже горячилась она.

— Положение моё безвыходное, — простонал он.

Оленька строго сдвинула прелестные брови:

— Нет безвыходных положений. Есть лишь положения, выход из которых нас по какой-либо причине не устраивает.

— Ах! — горячо воскликнул Мишель. — Алексей сто раз был прав. Вы не только добры. Вы так умны! Если бы только меня, как Алексея, поддерживал такой добрый и мудрый друг… Возможно, я никогда бы не сбился с пути! Если бы на моей стороне был человек, который может ободрить, посоветовать, указать…

Будто забывшись, он схватил её за руку. Но Оленька не забывалась. Она тихо, но уверенно высвободила руку.

— Я на вашей стороне, — заверила она. — У меня нет ни права, ни желания кому-либо указывать, что делать, но если бы мой совет мог пригодиться…

— И даже очень! — пылко заверил её Мишель.

Она сказала, он возразил, она с жаром углубила доводы, и так далее, и так далее. Когда они прошли поле, Оленька и не заметила, что оба они совершенно перестали упоминать Алёшу. Мишель — заметил.

— Ах, как жаль, что моего сына нет дома, — сладко пела княгиня Несвицкая.

Анна Васильевна Шишкина сидела перед ней на диване, спина прямая. Шея прямая. «Ханжа», — был приговор Алины. Перевела взгляд на сына — Митя ответил напыщенной гримасой: его самолюбие ещё кровоточило. Алина виновато потупилась, чтобы не расхохотаться.

— Моя Aline… — крепко сжала ей предплечье мать, — что-то сегодня молчалива и мечтательна. Как героиня романа. Душенька, о ком ты так замечталась? Уж не о…

— Ах, maman, — вскинула лицо Алина, — я задумалась вот о чём. У нас ведь нет псарни, и папа не охотится. Зачем же у нас тогда егерь?

Мать и сын Шишкины недоумённо переглянулись. Взор княгини Несвицкой — а она вопрос поняла — блеснул. Но она нашлась:

— У нас есть егерь? Я и не знала! Ну, — обвела она всех приветливым взглядом, — что же мы, старушки, будем заставлять молодёжь скучать? Ступайте. Aline, покажи Дмитрию Петровичу гравюры, которые приобрёл князь.

Она их не видела и видеть не собиралась. Но знала мужа: на то, что он недавно купил какой-нибудь хлам, можно было положиться.

— Они поистине изумительны.

Алина поднялась, Митя неохотно поплёлся следом.

— Какие они милые, — проговорила им вслед княгиня. Дверь за ними закрылась. Она с улыбкой повернулась к гостье:

— Ну, будем надеяться, дело и сладится. Они чудная пара. Возможно, сами ещё не ясно это поняли. Молодые люди не всегда понимают, что для них лучше. Но на то у них и есть матери. Вы немножечко подтолкнёте и надавите, я немножечко подтолкну и надавлю.

— Я смотрю на брак как на дело добровольное. Сердцу не при… — вякнула было Анна Васильевна.

Но княгиня быстро и весело заткнула ей рот:

— …И очень даже прикажешь! А что остаётся делать. Верна поговорка: на сердце морщин нет. Но увы. Они есть на лице. Время к нам, женщинам, безжалостно. Время — и общественное мнение.

— Да, — рассеянно согласилась Анна Васильевна.

— Ах, душенька, Анна Васильевна, — многозначительно глянула ей в глаза княгиня Несвицкая, прикоснулась к колену. — Я ваш друг. Друг, который желает вам добра. И возможно, мы будущая родня.

— Я не очень понимаю… — залепетала. Выдавала себя с головой.

Княгиня Несвицкая посмотрела на неё с сожалением:

— Я замечу. И со всей деликатностью предупрежу вас с глазу на глаз. Но если заметят другие — они вас не пощадят. Жизнь сердца украшает пятнадцатилетних девочек, женщину зрелую она делает смешной. Но пока я ваш друг, пока я — на вашей стороне, вы в безопасности.

От этого дружеского обещания Анне Васильевне стало совсем дурно.

Наконец Шишкины уехали.

— Ну? А как твои успехи? — обернулась Несвицкая к дочери.

Алина закатила глаза.

— Нет, правда, — не отстала мать. — Только не говори, что твои чары выдохлись.

Алина вышла.

Несвицкая покачала головой сама себе. И пошла сквозь комнаты, бормоча:

— Вот и вся благодарность. От этих деток. Носишь их в муках. Родишь в муках. Кормишь, портя себе навсегда грудь. Кладёшь силы на их воспитание. Стараешься вырастить порядочных людей. С твёрдыми моральными принципами.

Она вошла в оружейную. Егерь тотчас отошёл от стеклянного шкапа, за которым тускло блестели стволы старинных мушкетов и пищалей.

Княгиня его точно не видела. Так же быстро подошла к столу с крышкой. Под ней виднелись старинные, богато украшенные пистолеты. Стала подбирать юбки. И всё это время непрерывно возмущалась:

— Как же иначе? Ведь что был бы человек без морали? Ничто. Скот. Мораль — это то, что делает человека — благородным человеком. Отличает человека от скота. К сожалению, если не напоминать людям о морали, о добродетели, её забывают так охотно, что поневоле начинаешь сомневаться…

Обнажились подвязки, а выше — бледный зад, похожий на опавшую примятую грушу. Егерь шагнул, глядя на так симпатичные ему пищали и мушкеты. Княгиня Несвицкая покрепче ухватилась за край стола.

— Быть на страже добродетели, своей, общественной, есть долг каждого порядочного человека. Иначе общество скатится в хаос! — негодовала она.

Егерь с привычной деловитостью повыше задрал ей юбки и, стараясь не смотреть на вялый зад, принялся крепко вгонять, подбадривая себя стуком ножек стола по полу.

За всё время он не сказал ни слова. Говорила только княгиня. Не умолкая.

— Она, кажется, милая девушка. Воспитанная, — с неумелой оживлённостью заговорила в карете Анна Васильевна.

Митя смотрел в окно, закрытое от солнца шторой. Мать и сын покачивались в такт движению. Внутри было не вздохнуть от жары, Анна Васильевна боялась поднять локти, чтобы не хлынул водопадом пот. Хорошо хоть полумрак спасал.

Она снова принялась нахваливать товар:

— Её отец весьма тонко разбирается в искусстве. У него хорошая коллекция, знатоки хвалят. Вообрази себе, князь оплачивает учёбу в Италии нескольким русским живописцам, как благородно, не правда ли?

— Правда. Но я не собираюсь жениться на её отце, — процедил Митя.

Анна Васильевна растерянно заморгала. Никогда ещё сын не перечил ей столь грубо и категорично. Влюблённым он тоже не выглядел. Мысль о том, что княгиня Несвицкая приведёт свои тонкие угрозы в исполнение, привела её в трепет.

— Княжна Алина…

— Мама. Пожалуйста, — резко повернулся Митя. — Я не желаю ни говорить, ни слышать об этой особе.

— Но…

— Никогда.

Делать было нечего. Осталось последнее средство. С тоской ощущая пустоту, что ожидала её впереди, годы, годы пустоты, Анна Васильевна всю дорогу молчала.

Она решила рубить решительно и приступила тотчас, как горничная приняла у неё шляпку, ридикюль и шаль.

Сверилась с часами на холодном камине: урок у Саши ещё не закончился.

Анна Васильевна задержалась перед зеркалом. Откуда вот эта складка между бровями? Приподняла брови. Потёрла пальцем между. И вот эти ещё, у глаз. Оттянула нижнее веко. В глазу лопнувший сосудик. И на ноздре. Вынула пудреницу. Стала замазывать ноздрю. Обнаружила красное пятно на щеке. Набросилась на него. И увидела седой волосок. В брови!

Рука замерла. Опять вспомнились намёки княгини. Если бы намёки! Советы. Добрые советы. Ухо Анны Васильевны загорелось.

— Я смешная старая дура.

С досадой бросила пудреницу обратно в ящик под зеркалом. Схватила салфетку, принялась вытирать пудру:

— Морщинистая. Страшная. Старая.

Бросила салфетку:

— А и пусть видит. Пусть сам видит.

В классную комнату она ворвалась уже красная настолько, что ни досаждавшее ей пятно, ни лопнувшие сосуды было не разглядеть. Учитель и Саша подняли головы от вороха книг, тетрадок, географических карт. Учитель поднялся, неловко оправляя сюртук, обдёргивая полы, рукава.

Анна Васильевна не поздоровалась, не удостоила его взглядом, не ответила на поклон.

— Саша, голубчик, поди на кухню — няня принесла из оранжереи сливы.

— Спасибо, маменька, я пока не хочу сливы, мы здесь с Семён Иванычем…

— Ступай! — взвизгнула она, наморщив лоб и умирая от стыда за себя саму.

Сын поглядел растерянно на учителя, съехал со стула. Вышел.

Учитель встревоженно забормотал:

— Здравствуйте, Анна Васильевна. Саше была задана таблица по странам Европы. Нужно было отыскать в каждой столицу. Крупные города. Крупные реки…

— Семён Иваныч, боюсь, мы вынуждены отказать вам от места.

— Что?

— Вам, разумеется, уплатят жалованье до конца года и оплатят дорожные расходы до Москвы.

— Анна Васильевна, но ваш муж…

— Это моё решение. Обсуждать его излишне.

На лестнице она столкнулась с Митей.

— Мама?

Анна Васильевна провела по лицу рукой. Заморгала.

— Вы чем-то расстроены?

— Нет. Ах. Да. Немного. — Анна Васильевна соображала повод. — Твой приятель Бурмин. Он что-то давно не показывается.

Митя нахохлился.

Анна Васильевна поспешила выбраться на твёрдый берег разговора, который не грозил бы ей неловкостью:

— Так мне не показалось?

— Вас это расстроило? — всё же не вполне поверил сын.

— Нет. Что ты. Да. Немного. Я была так рада вашему приятельству. И твой отец. Ему так трудно угодить, ты знаешь.

Митя мрачно хмыкнул.

Анна Васильевна прижала пальцы к вискам, её трясло:

— Боже мой. Отец сказал ему какую-нибудь грубость? Твой Бурмин поэтому к нам больше не ездит? Как это утомительно… Я больше не могу…

И вдруг разрыдалась.

— О, маменька! — всполошился Митя. — Маменька… Что вы… — Он гладил её по плечу. Голос его из нежного стал злым. — Господин Бурмин вообще очень странный господин. Знаете, из тех, кто любит поговорить о высоких моральных принципах.

Анна Васильевна вынула платок. Промокнула нос, глаза:

— Мне он показался порядочным.

— Это он умеет… Казаться.

— Что ты имеешь в виду? — шмыгнув, удивилась Анна Васильевна, хватаясь за любую возможность отвлечься от того, что давило ей на сердце.

— Мама, нельзя верить человеку, который сегодня даёт вольную крестьянам, а завтра покупает себе новых.

— Бурмин?

Но Митя только выпятил губу и пыхнул. «Боже мой, он стал вылитый отец», — точно впервые увидела мать, и от этого открытия одиночество ещё крепче запустило в неё свои стылые когти.

Мишель перед зеркалом снимал папильотки. Разворачивал пальцами каждый завиток. Проверял в зеркало: с одной стороны, с другой. Батарея склянок со всеми возможными косметическими причудами удваивалась в зеркале. Две бумажные трубочки ещё были на затылке, когда вошла сестра.

— О, уж не для бедной провинциальной моли ты так вооружаешься?

Мишель недовольно посмотрел на неё в зеркало:

— Лучше скажи, как твои дела?

Алина пожала плечами.

— Прекрасно.

— Я что-то не вижу, чтобы Ивин за тобой волочился. — Он поднял руки к затылку, стал теребить узел на папильотке.

— Ну и что?

Руки Мишеля остановились.

— Ты что, надула меня с этим пари?

— А ты бы огорчился?

— Ещё один день нравоучений — и я готов в сумасшедший дом.

— Бедный мальчик! Так она не упала в постель после первого комплимента? Чем же вы занимаетесь?

— Бродим на лоне природы. У меня каждый день ноги — как бутылки. И она болтает без умолку!

— Подозрительно много жалоб. Чтобы считать их правдой.

Он бросил на неё в зеркало негодующий взгляд. «Мой бог», — изумилась подтверждению своей догадки Алина. Это наводило на мысли.

— Ну так хочешь, я приглашу её к нам в гости? — как ни в чём не бывало предложила. — Хотя бы ноги отдохнут.

— С чего это ты такая благородная?

Узел всё не давался, Мишель начал тянуть и рвать бумажку.

— Погоди, — подошла Алина. — Терпение, мой друг. Терпение и плавные движения.

Она развязала узел, осторожно вынула бумажную гильзу, так что тугой завиток остался лежать на затылке, как лежал.

— Мне всё это надоело, — заявил Мишель.

Насмешливо подала бумажную трубочку брату:

— Сдаёшься?

Он выдернул сердито:

— С чего ты взяла?

— Скажу честно, победителем ты не выглядишь. Не охмурила ли она тебя?

— Это роль, глупышка.

— Роль? Как-то уж слишком убедительно.

— Посмотрим на бале у губернатора! Или тебе нужно больше времени, сестрица?

Алина сделала вид, что думает, прикидывает.

— Нет. Что ж. На бале у губернатора.

Мишель запустил пальцы в волосы, разлохматил. Состроил зеркалу угрюмую рожу:

— Милая Ольга. Вы ангел, посланный, чтобы меня спасти…

Посмотрел анфас, в профиль, поправил локон. Алина только хмыкнула.

Шишкин не любил упускать выгоду, которую в мыслях уже считал своей. В данном случае мысли его зашли так далеко, что он видел уже себя первейшим бумажным фабрикантом, поставщиком нескольких министерств, самого Двора и даже успел принять орден из рук государя Александра.

Но делать было нечего. Другую чашу весов обеими руками опускал мерзавец Норов, и на этой чаше были неприятности с попами, разбирательство у епископа, дело в Синоде и, не дай бог, наложенное церковное наказание. Шишкина ела досада, но всё же, как ветерок, раны обдувала радость: из какой беды выскользнул!

Вот только проклятое письмо не нашлось ни в ящике стола. Ни на самом столе. Ни под пресс-папье. Ни в стопке с чистой бумагой. Ни на конторке. Ни в шкапу. Ни в мусорной корзине с растопкой.

— Михал Карлыча ко мне, — распорядился Шишкин, чувствуя, как шея наливается кровью, как стучит в висках. Шишкин налил из графина и выпил воды. Смочил себе затылок. Только апоплексического удара и не хватало.

Явился немец.

— Михал Карлыч, счётец на закупку бумажных станков Донкена… — только было начал Шишкин.

— Отправлен с почтой в банк, — доложил немец.

Шишкин упал в кресло, вытаращив глаза. В затылке стучало, и вода не помогла.

— Уже-с?

Михал Карлыч позволил себе самодовольную улыбку углом рта:

— Я, видите ли, провернул небольшой гешефт, не почтой отправил, а просунул письмецо господину фельдъегерю. Немножечко сверху положил. Так что полагаю, счёт уже принят в Петербурге.

«Русская свинья всегда берет взятку», — подумал самодовольно: он был горд тем, что овладел местными деловыми обычаями, не разделяя их этики и морали.

Шишкин хватал ртом воздух.

— В банке, значит. Принят, значит.

Банк был швейцарский, работал как часы.

Немец скромно поклонился:

— Вы желали действовать тихо и быстро. Очень хорошо. Всё сделано: тихо и быстро.

— Да, — дышал Шишкин, стараясь унять сердце. — Да. Очень хорошо. Михал Карлыч.

«Проклятый немец».

Шишкин велел закладывать, и как только подали экипаж, отправился в Смоленск, не жалея лошадей.

Как ни странно, перспектива потерять двести тысяч рублей окрылила его. Он чувствовал подъем и радость. Душа его гремела в такт колокольчику и бубенцам — на весь мир, покуда хватало глаз: зелёные поля, синее небо, шлейф пыли за коляской.

— Гони! — восторженно кричал он кучеру. — Гони!

Он был из тех несчастных натур, которые киснут в покое, но расцветают во время бури.

Заседатель Чирков кланялся Шишкину так энергично, что можно было опасаться за целостность спинного шва на его сюртуке:

— Конечно-конечно. Помню-с, помню-с. Как не помнить. Примечательная сделка.

Подняли его тогда среди ночи и весьма бесцеремонно, господин губернатор изволили кричать на него «каналья-с» и прочие нехорошие слова, унижающие губернаторское достоинство, но Шишкину знать этого не следовало.

— Весьма примечательная. — Чирков перекладывал папки.

Шишкин расхаживал по конторе. От жары запах чернил, клопов, пыли сделался сильней и суше. На подоконнике стояло блюдечко с жареным мухомором, валялись трупики мух с подвёрнутыми лапками. От Чиркова пованивало немытым телом. Но Шишкин двигался с грацией тигра, вольная сила играла в нём.

— Что ж, любезный, долго ещё?

— Сейчас, сейчас.

— Точно ли была бумага эта?

— Точно-с. Точней некуда-с. Отыщется-с, ваше высокоблагородие. У нас ничего не пропадает-с.

— Ты точно уверен, что Бурмин купчую подписал?

— Точно-с. Точнее некуда-с. Своей рукой. Вся сделка была оформлена в четверть часа-с. А! — Он вытянул бумаги. — Вот-с.

Шишкин жадно схватил документы. Запах немытого тела придвинулся, но Шишкин даже и не заметил. Он жадно проглядывал бумаги:

— Я верно понял: один — у господина Бурмина, один…

— …У нас в земском суде, один — ваш. Верно-с. Таков порядок-с.

— Что это? — Руки его остановились.

— Что-с? — приблизил лицо Чирков. — А, это-с. Изволите видеть: отношеньице-с. Господин Бурмин написать и приложить изволили-с.

— Я это вижу! Ах, он чёрт, — чуть ли не с уважением воскликнул Шишкин. — Не все дворянчики — олухи. Ну господин Бурмин… Ну плут…

Заседатель подобострастно захихикал:

— Плут-с? Вы изволили сказать про господина Бурмина: плут-с?

— Да-а-а… Прихоти прихотями, а дельце не забыл.

В отношении было сказано, что покупка Борщовского леса утратила силу ввиду безвременной кончины Агриппины Толкачёвой. Стояла и дата.

— Только мы и не таких бороли, — пробормотал Шишкин. Открыл чернильницу.

— Ай! — взвизгнул заседатель, побледнев.

— Вот ведь неловкость.

Шишкин подул на бумагу, подгоняя чернила в нужном направлении.

— Что вы-с…

— Клякса упала, — невинно пояснил Шишкин. Помог кляксе пером.

— Ну вот. Померла-то померла. Да уж после того, как купчую скрепили. Так что померла в собственности у господина Бурмина. При чём здесь я? Не могу же я за его имущество отвечать?

— Никак нет-с…

И чтобы заседатель Чирков не пучил глаза, дышал ровнее, а главное, не трепал языком, Шишкин протянул ему двадцать пять рублей.

— Молодец. Покажешь смекалку — получишь ещё.

Шишкин сел в коляску. Пробежал мыслью всю цепочку ещё раз, хотя и не сомневался, что звенья её выкованы крепко. Четверых рекрутов убили в Борщовском лесу, когда лес — ещё — принадлежал Бурмину. Крестьянка повесилась, когда Бурмину — уже принадлежала. Не верите, господин Норов? Ваши подозрения обидны, ей-богу. Вот бумага, с подписями и печатями. А главное, обратите внимание: дата. Это же ваша собственноручная подпись, господин Бурмин? То-то.

Бумага знает все. Не врёт. И не краснеет.

Улыбнулся солнцу, улыбнулся куполам, галкам на кресте. Тело было лёгким, чистым и молодым, как после хорошей бани.

Алина разлила чай. По лицу Оленьки она видела: та всё ещё недоумевает, чем обязана такой чести, как приглашение княжны Несвицкой.

— А, братец! — оживлённо обернулась Алина на вошедшего. — Мадемуазель Новикова, вы знакомы?

Мишель поклонился:

— Имею честь быть другом семейства Ивиных.

Склонился к поданной руке. Поцеловал, задержал чуть дольше приличного. Оленька зарделась. Алина с усмешкой наблюдала комедию, которую ломал Мишель.

— Ах, — сделала вид, что спохватилась. — Я на минуту спущусь в девичью. Отдала бальное платье подшить. Как бы не укоротили слишком. Ещё не хватало сверкать коленками на бале.

— Я…

Оленька дёрнулась было — оставаться в чужом доме наедине с молодым человеком было бы слишком. Но Мишель уже подсел к ней:

— Вы будете на бале у губернатора, мадемуазель Новикова?

Прижал ляжкой её бедро. От этого голос Оленьки задрожал:

— Если граф и графиня поедут.

Алина с улыбкой тихо притворила за собой дверь.

Ни в какую девичью она не пошла. Платье её к балу было давно примерено, приготовлено, выглажено и, надетое на деревянную болванку, ждало только, чтобы прикололи цветы. Алина побродила по музыкальной гостиной, то ступая с пятки на носок, то на цыпочках. Поглядывала на бронзовые часы на каминной полке. Пять минут. Десять. Подошла к инструменту, который терпеть не могла. Подняла крышку. Провела по лошадиным зубам клавиш. Поглядела на часы. Стрелка точно прилипла. Может, остановились? Подошла. Приблизила ухо. Послушала муравьиный бег колёсиков внутри часового механизма. Посмотрела на циферблат.

Услышала отдалённый хлопок двери. Бросилась на лестницу. Лопотали вниз шаги. Перегнулась. Увидела руку Мишеля, она быстро и зло порхала по перилам.

— А, черт… — выругалась.

Стрелой понеслась к комнате, где оставила Оленьку. Дверь была нараспашку. Оленька нервно завязывала ленты шляпки. От волнения не получалось. Алина упала грудью на дверь, захлопнула, повернула ключ быстрее, чем Оленька обернулась. Постояла. Послушала за дверью шаги. Ручка недоумённо повернулась. Раз, другой. Задёргалась. Алина зажала рот ладонью, чтобы не расхохотаться.

В дверь изнутри застучали — пока ещё деликатно.

Алина на цыпочках отошла.

Шума она не боялась. Родителей дома сегодня не было — они отправились навещать княгиню Печерскую в её имении. Слуги получили от молодой хозяйки выходной, принятый удивлённо, но недоверию помогли пять копеек, расторопно сунутые в руку.

Оставалось только дождаться возвращения Мишеля.

— Потом оба ещё скажут мне спасибо.

Алина переоделась в амазонку. В передней пришпилила шляпку, приколола вуаль. Послушала: в дверь уже колотили. Ногой или кулаком. Алина вынула из ридикюля хрустальный флакончик с красной жидкостью. Встряхнула, повернувшись к зеркалу. Приложила пробку к губам. Сжала губы, чтобы краска разошлась ровно. И сказала зеркалу:

— О, дорогой Алексей. Мне безмерно жаль. Знаю, это разобьёт вам сердце. Ваша невеста, боюсь, нашла себе… нет, лучше: нашла своё счастье в объятиях моего брата…

Вскинула брови с видом оскорблённой правоты:

— Зачем я это вам говорю? Я люблю правду и добродетель. И я ваш друг. Друг, который желает вам добра.

Посмотрела, подправила выражение. Смахнула, как маску, и добавила своим обычным голосом:

— Зла я ведь правда не желаю. У неё там полно бисквитов и полный самовар чаю, чтобы разобраться в своих чувствах, а потом броситься на шею своему спасителю. Да, и ночная ваза под диваном.

Послала в глубину дома воздушный поцелуй. Взяла хлыст и отправилась на долгую верховую прогулку, как делала каждый день, ибо, как бы ни была занята, нельзя пренебрегать заботами о цвете лица, ведь заботы проходят, а цвет лица остаётся.

…Миновал ещё час. Оленька не знала, что и думать. На стук и зов никто не ответил. Не прибежали даже слуги. Это с одной стороны. С другой — дом был приличный, и каждым креслом, каждым мебельным завитком, каждой драпировкой убеждал её в этом: посмотри на меня, что дурного может случиться здесь?

Нет, не дурного — а по-настоящему дурного?

С ней сыграли шутку? Да. Злую, глупую, странную? Да. Напомнили, что Оленька им всем — не ровня, не ровня, не ровня. Что с ней — так можно. Это было, конечно же, дурно. Как оборвать лапки мухе. Оленька села на диван и поплакала от жалости к себе.

Но глупая шутка ещё не конец света.

Оленька взяла бисквит. Пожевала. Подвинула стул, налила себе остывшего чаю. Съела ещё бисквит.

Походила по комнате. Поглядела в окно. На пустой двор.

Посидела на диване, попробовала ещё пожалеть себя, но уже не растрогалась.

Опять походила. Постояла у окна.

Посидела на диване.

Полежала на диване. Опять поглядела в окно. Села на диван.

Тишина звенела. Скука вползала в уши, в ноздри. Сомкнула глаза.

Когда Оленька их открыла, день куда-то делся: комнату до краёв наполняла непроницаемая синева с лунными бликами на месте стола, стульев. С тёмными провалами картин. Оленька столкнула с живота подушку, которую обняла во сне: пора было что-то предпринять.

Оленька постучала в дверь. Покричала. Но и так знала, что никто не ответит. Дом был безнадёжно тих. Самовар на столе давно остыл. Бисквиты подсохли. Выпитый чай, скребясь, не давал о себе забыть.

Оленька поискала решение. Заметила лунный бок, выдвинула за ручку горшок. Поняла: поставлен нарочно. Циническая заботливость шутников потрясла Оленьку до глубины души. Остатки жалости к себе испарились. Отошла с горшком в угол комнаты. Совестясь, задрала подол. С неотложным делом было покончено, на миг укололо искушение вылить содержимое на диван. Оленька постояла над диваном с горшком в руках:

— Разница между вами и мной в том, что я не делаю мерзостей.

Оставила горшок в углу.

— Я вам не муха!.. Я не муха…

Дом был пуст. Хозяева и дворня покинули его. На ночь? На выходные? На всё лето? Навсегда?

Шаги её стали энергичнее. Она обошла комнату, бросая предприимчивые взгляды. Подошла к окну. Тряхнула длинную занавеску. Оборвала. Надкусила край. Рванула с треском. Получились два полотна. Стала связывать их вместе.

Воздух не шевельнулся, когда она распахнула окно. Ночь была тёплая, по-летнему нежная. Хотелось сидеть на этом подоконнике, смотреть и мечтать.

Оленька рванула — проверила, крепок ли узел. Вскарабкалась, держась за раму. Мечтать было некогда. «Я вам не муха, которой можно оторвать лапки и пустить на потеху». Злость гнала её вперёд.

В нескольких аршинах от земли узел соскользнул, развязался, и Оленька упала. Удар вышиб из её груди вскрик.

Луна удивлённо поглядела: сверху тело казалось ворохом тряпья.

Ночь была звёздная. Снег лежал синими волнами. Муж плясал трепака. То заступал в прямоугольник света, что лежал от окна. То снова в темноту. Генеральские эполеты прыгали на плечах. Подпрыгивал на груди офицерский полумесяц. Облаков яростно вколачивал каблуки. Яростно хлопал себя ладонями. Из-под сапог летели комья снега.

Волк стоял рядом. Бил в ладони, приседал в такт. Из пасти капала на снег кровь. Муж не видел его.

Сердце Мари билось до боли.

— Николя! — крикнула. Не слышит. Мари рванула шпингалет. Толкнула раму. Холодный воздух обжёг её. Занавеска вздулась.

— Николя!

Муж остановился. Смотрел на неё. Волк тоже смотрел. Не волк, конечно. Ряженый — голова-маска надвинута по самые плечи. Острые уши, острые зубы, перемазанная кровью пасть. Чёрные дыры глаз. Мари не могла отвести от него взгляд.

С подбородка его капала кровь. Капля набухла, сорвалась на снег. Начала набухать следующая.

— Что вы от меня скрыли? Что я должна была знать?

Муж крикнул жалобно:

— Не вынуждайте меня рассказать вам то, что я не имею права рассказывать! Мари! Мари!

А Мари смотрела, смотрела, смотрела. В эти чёрные глаза-дыры. На чёрные точки, которые прожигала в снегу кровь.

— Мари!

Она открыла глаза. Тьма была оранжевой. Сердце колотилось. Все члены сводило болью. Зажмурилась. Мать тут же прикрыла свечу ладонью. Из-под чепца свисали пряди.

— Мари!

— Мама, что такое?

Мари села на постели, щурясь.

— Бог мой. Мари. Я не знаю, что делать, — шёпотом голосила мать.

— Горим?.. Что-то с papa?

— Ах, нет. Нет.

Мари спустила ноги в домашние туфли.

— Хуже! — графиня схватилась за сердце.

«Значит, полная ерунда», — со злостью подумала Мари.

— Мама, не пугайте же, — раздражённо бросила.

— Не знаю, как это и назвать. Язык не поворачивается. Оленьки нет в постели.

Мари не сразу поняла:

— Что?

— Её вечером не было в гостиной. Да я ничего дурного не подумала. Подумала, голова болит, вот она и ушла рано к себе. Но потом пошла в спальню…

Мари охватило тихое бешенство:

— Вы пошли… Зачем? Что вы забыли ночью в её спальне?

Но графиня не смутилась:

— Разумеется, проверяла. Я всегда проверяю! И вот, оказалась права! Ах, боже мой. Я боюсь думать, где она. Мы должны немедленно постучаться к Алёше.

— Мама. Если вы правы, то уже поздно что-либо предпринимать.

— Я не понимаю твоего легкомыслия! — взвизгнула мать.

Свеча в её руке дрогнула, воск пролился ей на руку, на пол.

— Это не легкомыслие, а здравый смысл. Нам остаётся только принять всё как есть и найти повод для радости. Вы снова станете бабушкой.

— Боже мой. — Графиня ходила по комнате, как по клетке. — В моём доме. За все благодеяния. Какая низость. Подлость. Опутать моего собственного сына. Вопреки моей воле! Сделай же что-нибудь!

Мари зевнула в кулак.

— Давай разбудим Николя, — предложила. — Если тебе станет легче.

— Ах, нет! — вскрикнула шёпотом мать. — Что может здесь твой муж? Это женское дело.

— Николя готов выделить Оленьке приданое. Он сам предлагал. И пусть женятся.

— Так вот что ты затеяла?! Нож мне в спину?! — ужаснулась мать.

Мари страшно хотелось спать:

— Мама, вы не в испанской драме.

— Я просила помочь! Я умоляла! Увезти её! Пока не поздно! А ты! Теперь поздно! И ты сбрасываешь всё это нам на плечи. Боже мой. Она опутала его. Алёша такой наивный. Такой благородный. Он способен жениться — из-за такого пустяка! И погубить своё будущее.

Она остановилась и стала жалобно плакать.

— Хорошо, мама. Идёмте к Алёше.

Она зажгла свечу от свечи графини.

Спящий дом был странно тихим и будто чужим. Мари несла перед собой свечу. Сон её снова вспомнился ей, не сон даже, а его ощущение. Точно она всё ещё спала — двигалась в собственном видении. Казалось, что вещи, потревоженные их появлением, только притворялись, что стоят и не обращают внимания. По стенам двигались их длинные тени. Чепец матери скользил впереди, как какое-то ночное животное. Волк в маске по самые плечи мог быть за любым углом, в каждой нише, да просто в сгустке темноты. Мари едва дышала. Ужас тихо сочился в ней.

Заворожённая, она чуть не налетела на мать. Та стояла у двери в Алёшину спальню. Бросила на Мари победно-негодующий взгляд. Нажала на ручку. Быстро отворила, подняв свечу. Оранжевый клин света прошёл по комнате. Мари успела увидеть только голову спящего Алёши на подушке. Как он откинул одеяло, вскочил:

— Что? Мама? Мари? Горим?

Мать истерически зарыдала и упала ему в объятия. Алёша едва успел выхватить у неё свечу:

— Мари, что случилось?

— Я не знаю, — растерялась она, стараясь говорить громче, чем мать рыдала (чего не понимал Алёша, зато понимала Мари: рыдала графиня от облегчения).

— Мы не можем найти Оленьку.

Дом Ивиных был весь на ногах, когда Оленька, шатаясь, вышла из темноты аллеи и взяла курс на дрожащий оранжевый свет окон.

Бурмин выглянул в окно. Плешь Клима мелькала: от двери — к коляске, от коляски — к двери. Клим суетился. Прилаживал, перекладывал, увязывал, развязывал, затягивал, пристраивал. Бурмин отпустил край шторы.

Он уже был одет в дорогу.

На полу раскрыл пасть саквояж.

Бурмин перешагнул его. Снял со спинки кресла шёлковую косынку Мари. Поднёс к лицу. Вдохнул. Голоса внизу заставили его обернуться к окну. Он бросил косынку в саквояж. Подошёл и прислонился лбом к стеклу. Клим преграждал дорогу в дом. Объяснял что-то, что Алёша Ивин — судя по жестам — не желал знать. Бурмин был озадачен. Стукнул согнутым пальцем по стеклу. Оба подняли головы. Бурмин сделал рукой знак: сюда.

— Граф Ивин! Просят принять! — выкрикнул Клим в спину вбежавшему Алёше. Чтобы соблюсти хоть какие-то приличия. Хоть видимость приличий.

Вид у Алёши был всклокоченный. Лицо красное, волосы и платье в пыли. Остатки шляпы в руке.

— Вы уезжаете, Бурмин? — крикнул он с порога, запыхавшись. — Вы можете отложить отъезд?

— Клим, благодарю, — отослал слугу Бурмин. Пригласил Алёшу: — Прошу, садитесь.

Тот и не думал. Тискал в руке развалину-шляпу.

— Что с вашей шляпой? — спросил Бурмин.

— К чёрту её! — Алёша швырнул её в холодный камин. — Я в отчаянном положении.

«Ивины. Только его положение имеет значение, а остальной мир остановись. — Как ни скребли на душе кошки, Бурмин едва не улыбнулся. — Изумительная всё-таки порода».

— Я, кажется, догадываюсь, как помочь вашему отчаянию. Просите господина Егошина дать его адрес. Мои обязательства в силе. Я отправлю ему деньги первой же почтой.

Алёша отмахнулся:

— Егошин? При чём здесь он? Я уж и забыл.

— Что же?

Алёша пылко бросился к нему, схватил за руки:

— Дорогой Бурмин. Умоляю. Будьте моим секундантом.

— Что? — изумился Бурмин. — У вас дуэль? Постойте. По порядку. С кем?

— С Мишелем. Я вызвал его.

— Несвицкого?! Вы же приятели.

— Он мерзавец!

— Если бы все стрелялись из-за такого пустяка, человечество давно истребило себя.

— Есть веские основания!

— Какие?

— Не могу сказать.

— Хорошо. Я попробую вас помирить. Поговорю с Несвицким не откладывая. Кто его секундант?

— Я не хочу мириться!

— Алёша.

— Он мерзавец!

— Вызывать из-за пустяка — это бретёрство, а не доблесть. Подумайте о вашей сестре… — Он поправился: — Семье.

Но увидел, что Алёша уже вскинул глаза.

— Думайте о моей сестре, коль вам угодно, — пробормотал. — Только помогите мне.

— Я помогу, обещаю.

— Не примирением!

И не дал Бурмину возразить:

— Речь о чести. Одной особы. Моя невеста, мадемуазель Новикова, провела с ним ночь.

— Сочувствую. Но лучше смотреть правде в глаза: ваша возлюбленная предпочла другого. Смиритесь.

— Как смирились вы? Ах, простите. Я всех сейчас ненавижу. Вас, себя. Его. Кабы предпочла сама! Он удержал её в своём доме насильно.

Бурмин был изумлён:

— Вы в этом уверены? Кто вам рассказал? Ваша невеста?

Алёша отвернулся:

— Она говорит, что упала. Просто упала.

— Алёша, но…

Губы юноши задрожали:

— Я не знаю, кому верить.

Бурмин нахмурился:

— Тем более, — положил руку ему на плечо. — Нельзя швыряться вызовами. Я беру это на себя. Мы спокойно во всём разберёмся…

Алёша сбросил её. Глаза наполнились слезами:

— Спокойно! Если бы вы сами видели, в каком виде она прибежала домой! Среди ночи! Её лицо, её ссадины и синяки, её разорванное платье!.. Он надругался над ней. И вы хотите, чтобы мы терзали её расспросами? Вы удивлены, что она лжёт, будто упала? Вы хотите, чтобы она сказала что-то иное?

Бурмин несколько мгновений был как громом поражён.

— Я буду вашим секундантом, Алёша.

Шагнул к столу, сорвал за край шляпу и быстро вышел вон.

— Ложь. От первого до последнего слова!

Бурмин недоверчиво посмотрел в лицо Мишелю.

— Хорошо. Вот я здесь. И слушаю. Каково ваше толкование событий?

— С какой стати я должен вам что-либо объяснять?

— С какой стати — нет? Если вы ни в чём не виноваты, я сделаю всё возможное, чтобы вас примирить.

Позади них сверкнул грозной насмешкой голос Алины:

— Так вы тоже не поверили этой маленькой лгунье?

Алина подошла и встала между ними:

— Здравствуйте, господин Бурмин. Приятная неожиданность, что вы на стороне…

— Я ни на чьей стороне. Граф Ивин лишь просил меня быть его секундантом.

— Я хотела сказать: на стороне здравого смысла.

— И как секундант я ищу возможность примирить противников до поединка.

Мишель вдруг отодвинул сестру:

— А кто говорит, что я хочу мириться?

Бурмин видел, что бешенство его было неподдельным.

— Меня обвиняют — и в чём! — Мишель был оскорблён до глубины души. Бурмин это видел — и верил; нахмурился. — Мне всё равно, — брызгал слюной Мишель. — Погорячился граф Ивин или обдумал оскорбление хладнокровно. Я не собираюсь этого сносить.

— Я вас не обвиняю. — Бурмин прямо глядел Мишелю в глаза. — И даже больше: мадемуазель Новикова вас ни в чём не обвиняет.

— О, как мило с её стороны, — ядовито пропела Алина. — Она лишь стравила…

— Я не думаю, что таково было её намерение, — перебил Бурмин.

— Ой-ой. Просто так вышло, — издевательски изобразила легкомыслие Алина.

— Вы совсем не тревожитесь за брата? — поразился веселию Алины Бурмин.

Та с улыбкой взяла Мишеля под руку, улыбнулась и Бурмину:

— Нет. Он прекрасный стрелок. Можете ли вы сказать то же самое о графе Ивине?

— В моем положении не может быть иного выхода. Вы сами это понимаете, господин Бурмин, — угрюмо отрезал Мишель. — Сообщите мне место и время. Я заранее согласен. Вот моё уважение к вашей попытке быть ни на чьей стороне.

Бурмин вышел.

Брат и сестра стояли неподвижно.

Алина заговорила первой:

— Надеюсь, ты правда такой хороший стрелок, как я о тебе всем трублю.

Тот криво усмехнулся.

— Если граф Ивин проделает в тебе дырку, мне без тебя будет скучно, — надула губки сестра.

— Сомневаюсь, — невесело выдавил Мишель.

— Что будет скучно? Зря. Очень даже. В некоторых отношениях я гораздо чувствительнее, чем советует читательницам «Модный курьер».

Брат посмотрел на сестру — он услышал за её издёвками искреннюю тревогу.

— Сомневаюсь, что проделает.

— Он мог упражнениями развить в себе меткость.

— Милая глупышка, — взял её за подбородок брат. — На дуэли всё решает не меткость. А хладнокровие. Вряд ли об этом пишет «Модный курьер».

— Нет, ничего не пишет, — признала Алина.

— У меня возникла пара идей. Не идей даже. Так, пустяковых шуток. Посмотрим, как их выдержит хладнокровие графа Ивина.

Облаковы сидели в кабинете. Единственном месте в доме Ивиных, где не показывались сами Ивины.

— Мари, я думаю, это наилучший выход.

— Отослать Алёшу? Неужели maman склонила тебя на свою сторону?

— Нет, меня она теперь избегает. Не знаю почему.

Мари вздохнула:

— Я предложила ей от нас… От тебя. Выделить Оленьке приданое. Эта мысль не снискала популярности.

— Не удивляюсь.

— А я очень! Почему ты не удивлён?

Но оба умолкли. Вошёл лакей с запиской на подносе. Выдвинул к барыне:

— Её сиятельству… — Та уже взяла сложенный листок, когда лакей договорил: — От господина Бурмина. Просят ответить тот же час.

Рука барыни на миг остановилась с письмом. Потом легла на стол. Муж и жена увидели на срезе кружок печати.

В записке было нечто только для глаз Мари.

Оба ощутили ту неловкость, к которой ни одному не хотелось возвращаться. Облаков красноречиво молчал, как бы говоря: я уже сказал, что доверяю тебе. Но Мари чувствовала в его молчании и другое: докажи.

— Ответьте господину Бурмину, — заговорила Мари, — что ответа не будет и чтобы он не трудился писать более, ибо прочие также останутся без ответа.

Лакей от изумления шевельнул бровями. Теперь он уже готов был оторвать себе ухо в наказание за глупость: ведь мог бы осторожно открыть и прочесть, мог бы, крр-р-ретин. Теперь было поздно. Письмо лежало перед барыней. И она не велела его унести.

Он поклонился:

— Ваше сиятельство.

Вышел.

Мари взяла письмо за угол. Взяла с каминной полки кремень. Щёлкнула. Подожгла. Дала бумаге разгореться. Уронила в камин. Села рядом с мужем.

— Николя. Я выхожу в свет. Я встречаю людей. Мужчин. Я могу отвечать за то, чтобы не давать им повода. Но не могу быть в ответе за фантазии, которые они сами себе придумывают. Которые меня не интересуют. И тебя не должны.

— Мари, ты ответила ему резко, — упрекнул муж. — Ведь он наш старый друг.

Но в голосе его было облегчение.

Оба смотрели, как мечется пламя. Он — с тревогой: всё казалось, что горит слишком медленно. Она — с грустью. Пометалось, опало, рассыпалось серой шелухой. Облаков взял руку жены:

— А насчёт их женитьбы. Скоро никому не будет дела до романов и свадеб. Война с Бонапартом… Мари. — Он смотрел на кольца, которые унизывали её пальцы. — Бонапарт вовсе не из бахвальства называет своё теперешнее войско Великой армией. А мы не можем сказать того же о нашей… Следует готовиться к худшему.

Жена встала:

— Ты, как всегда, рисуешь всё мрачными красками. Шесть лет назад все вы шокировались, что он назвал себя императором, и тоже ждали худшего.

— Шесть лет назад нам не требовалось ополчение и дополнительный набор рекрутов.

— Ах, оставь. Ты тревожишься больше, потому что сейчас твоя ответственность больше. А кончится опять, как шесть лет назад: мы здесь даже не заметим.

— Хотел бы я, чтоб ты была права.

Мари взъерошила ему волосы, поцеловала в темя, где осторожно проглядывала розовая плешь — Мари умилилась и ей, как очередной слабости любимого человека:

— Я права.

— Это место при штабе, которое я предлагаю для Алёши, оно прежде всего безопасно. У твоей maman не будет повода упрекать нас в недостатке заботы.

Мари вздохнула:

— Во-первых, про войну она не поверит. А во-вторых, повод у неё всегда отыщется. Нет, это — во-первых.

День рождался. Бурмин смотрел на его рождение, наслаждаясь каждой минутой облегчения, которое оно приносило. Быстрее билось сердце. Отпускала ломота в костях. Сужались зрачки. Волны и каскады запахов стихали и гасли. Мир пах лишь влажными травами, землёй да далёким горьким дымком жилищ. Туман был плотным: ни леса впереди, ни дома позади, точно их и не было. Проступали только ближайшие кусты. Точно за ночь всё в мире стало океаном мглы, а теперь формы рождались заново.

Он слушал, не стукнет ли вдали экипаж. Не зашуршат ли шаги посыльного с ответом. Он всё ещё ждал.

Сонно попробовала голос первая пробудившаяся птица. Звук был глухой, быстро погас, как в войлоке.

— Я не понимаю, — прошептал туману Бурмин.

Письмо перехватил муж? А хоть бы и муж. Алёша — и его семья тоже. Облаков должен был встревожиться и поспешить. Но не было и Облакова.

— Бурмин! — глухо донёсся из-за колышущейся стены тумана голос Алёши. — Чего мы ждём?

Утренняя тишина больше не оставляла надежды.

Бурмин поднял нож и надрезал себе ладонь. Выступила, побежала кровь. Он подошёл к кустам, провёл мокрой ладонью по мокрым листьям, влажный их запах тут же потемнел, стал железным.

Бурмин обмотал порезанную руку шёлковой косынкой. Скорее всего, не поможет. Что ж… Мы рождаемся и умираем в одиночестве и в жизни должны принимать помощь других таких же одиноких существ как подарок, которому следует удивляться и радоваться, но ожидать и рассчитывать на него — никогда.

Что могло помешать Мари, он не желал и думать. Туман перед ним клубился, то редел, то сгущался. Не отвечал.

За спиной глухо звякнула сбруя, захрустели колёса. Обернулся с надеждой. Обман слуха, обман тумана — звякнуло совсем рядом. Всхрапнула, переступила на тонких ногах и показалась вся — его собственная лошадь.

— Бурми-и-ин, — потянул нетерпеливо Алёша, — не хочу, чтобы мерзавец думал, будто я нарочно опоздал. Не хочу, чтобы он приписывал мне дешёвые способы его оскорбить!

Бурмин медлил. Но ждать больше было невозможно.

— Да. Вы правы.

Бурмин размотал косынку, тщательно вытер с ладони кровь, бросил косынку в кусты: даже слабая надежда лучше, чем никакой вообще, — и пошёл к размытой туманом коляске, где его ждали Алёша и ящик с двумя дуэльными пистолетами.

Оно поднялось на задние ноги. Голова закружилась с непривычки. Нос нащупал: вот он. Этот запах, вот куда привёл. Влажные серые листья блестели чёрным. Кровь. Значит, подраненный. Лизнул. Точно. Он.

Попробовал ноздрями воздух вокруг. Мужицкого духа не было. А след подраненного барина протягивался и опадал, как длинный шарф, уже лёгкий, дырявый на конце, но за этот конец ещё можно было схватиться и прийти куда надо. Ой, а надо ли? День вон на дворе.

Дёру надо отседова, дёру. Пока не набежали. Не вздёрнули. Не подрезали жилы. Шкуру не спустили.

Оно село. Роение в голове мешало, точно внутри скрёбся паразит: а детки? Жужжал: барин деток-то вынул. Чужой бедой не погнушался. Терь и сам попал.

Оно закружилось на месте от этого зуда. Затрясло головой. Взвизгнуло. На миг ощутило блаженную тишину. Потом в голове зазудел опять: адеткиадеткиадеткиа, сампопалсампопалсампопалсампо. Ан не блоха, не выкусишь.

Село, высунув язык, чтобы отдышаться. Заметило, что на кусте протянулась… как оно? Слова постепенно забывались, крошились, осыпались. Понюхал. Это… Этот… как тыть… плат… плат… плат… Ба. Ба. Баба. Барынин дух. Ейный платок. Вот что терь? Как это понимать? Бабу терь эту искать? Чтоб ты сдох!

Оно потрусило прочь, раздражённо подрагивая ушами.

Сцапали тя, сте… стер… сте?.. Допрыгался, знать. Доигрался. Думал, с барином будут цацкаться? Мужик или барин — не в этом… ра… раз… раз… Всех нас когда-нибудь сцапают. Тебя сегодня, а меня — за… зара… здра… завтра. Вот в чём разница. Выкусил? То-то. А то меня поучал. На себя терь посмотри. Сте… Стер… Стервец! Во что ты меня терь втравил? А?

Оно вернулось. Поднялось, сняло с куста и затолкало окровавленную шёлковую тряпку себе за пазуху. Спустилось на четвереньки и, привычно держась кустов и зарослей, обходя, подлезая, перепрыгивая, чтобы не задеть, через длинные ленты собачьего и человечьего духа, поспешило к до… до… дома, дом, доме, дому. Потому что чуяло, что спешить необходимо: скоро это жужжание смолкнет, зуд внутри головы уймётся, слова осыплются, пыль их погребёт лица детей, Груши, и навсегда наступит плотная животная тьма.

Норов глянул на розовые перста, протянутые по небу. На сорняки, на растрескавшееся крыльцо, в щелях которого воровски обжился мох и топорщилась трава. На исполнительно-тупые морды приставов. Ещё раз постучал дверным молоточком. Поднял голову: в пыльных окнах барского дома не было ничего, кроме вечернего неба, раскрашенного тревожными оранжево-багровыми полосами. Прильнул ухом к двери: ни звука. Казалось, дом покинут давно, навсегда. Махнул приставам:

— Высаживай.

И отошёл. Двое, что покрупнее, выступили вперёд, придерживая на боку сабельную сбрую. Выставили плечо. Ударили, крякнув. Дверь не отозвалась.

— Хорошо раньше строили. — Пристав с уважением похлопал раму веснушчатой рукой.

Один, что посообразительнее, сходил к покосившемуся сараю, принёс ломик.

— Заброшено всё. А конюшня конфетка. Новёхонькая. Но лошади стоят, кроме одной. Выставлены саквояжи.

— Багаж здесь? — живо обернулся Норов, сердце его забилось быстрее: успели?

— И ни души.

— Ломай, — быстро приказал Норов, — разберёмся.

Рама поддалась не сразу. Но затрещала, ощерилась длинными щепами.

— Теперь бейте.

На этот раз дверь поддалась. В сумеречную прихожую с грохотом упал прямоугольник света.

Сердце у Норова учащённо билось, когда он проходил по этим пустым пыльным комнатам в доме Бурмина — странно жилым и необжитым одновременно. Азарт охотника смешивался со страхом самому стать добычей, все вместе было во сто крат лучше и сильнее любовного восторга, испытать который Норов, впрочем, и не стремился. Он был похож на терьера, нырнувшего в лисью нору: не знаешь, не знаешь, где поворот, где расширение и какой шаг может стать последним, и это было прекраснее всего.

В кабинете он поднял со стола и уронил обратно карточку: приглашение на губернаторский бал этим вечером.

Дом был пуст. Гулок и мёртв, как раковина на берегу.

Все столпились в прихожей. Через выставленную дверь задувало вечерней свежестью, пахло цветами и травами. Взгляд Норова упал на смятую шляпу в пасти камина. Она была вся в пепельной пыли. Норов поднял её, повернул. Отбросил. Зоркие глаза его заметили в нечищеном камине серый комок. Норов вынул его двумя пальцами. Дунул. Это был скомканный платок, весь в бурых пятнах. Вензель АN заставил Норова усмехнуться.

— Прекрасно, господин Бурмин. Послушаем, как у вас пошла носом кровь. Как вы порезали и перевязали руку. Как хлопнулись с лошади. Или что вы ещё там выдумаете.

Он повернулся к своим губернским велитам:

— Едем к губернатору.

Те затоптались, переглядываясь.

— Что такое? — скривился Норов, разглядев их подобострастную робость при одной мысли о высших смоленских сферах.

Один решился:

— Так ведь у господина губернатора нынче большой бал.

— Большой бал, да. Тем лучше. — Норов истекал желчью. — Господин Бурмин зря надеется, что родство и связи уберегут его от закона. Он пожалеет, что не сбежал утром. Но он не первый болван, которому светская жизнь будет стоить свободы. Едем. Мы схватим и арестуем мерзавца прямо там.

Всякий раз, когда Елена проходила по комнате, беленькие ярлыки повсюду вздрагивали, качались. Казалось, каждый стул, каждый подсвечник, каждая безделушка показывали ей язык. Дразнили: уюта захотела? Дом свой захотела? Вот тебе уют!

И ходила Елена уже по собственному дому бочком, на цыпочках. Чтобы не будить их.

Дом у неё был. Ведь был же. Она ведь хотела? Теперь у неё было вдоволь платьев: шёлковых, кисейных, из лучшей тонкой шерсти. Много шляпок: соломенных, шёлковых, пуховых. Были муфты и шали. Туфли и ботинки. Накидки и боа. Как она и хотела. Только шляпки пахли чужими волосами. Платья — чужими подмышками. Боа и шали — чужими духами.

Ах, она хотела не этого?

— Вы готовы? — Господин Егошин не повернулся, когда она вошла.

Перед ним лежали чужие векселя. Он раскладывал их на три стопки. Требовать оплаты немедленно. Перепродать по двадцати копеек за рубль. Убрать в сейф. Елена молча остановилась у двери. Он нехотя обернулся. Оглядел шёлковое платье, расшитое серебряными цветами, шаль. Лицо несколько смягчилось: он был доволен.

— Не так плохо. Запудрите синяк, — приказал. — Я хочу, чтобы у губернатора вы блистали.

Елена потащилась обратно в свой будуар. Осела в кресло, примяв подол. В зеркале отразилось тупое лицо, чуть скошенное набок. Скула как слива. Двигаться не хотелось. Елена раскрыла пудреницу. Посидела, тупо глядя на оседающее облачко пудры, собирая силы для следующего неимоверного подвига. Собрала. Взялась за пуховку. Опять тупо остановилась. Дверь скрипнула. Сердце её дико забилось, глаза уставились в зеркало.

Господин Егошин улыбался. Рука за спиной.

Елена сухо сглотнула. Стучало в висках.

Господин Егошин с той же улыбочкой вынул из-за спины бриллиантовое колье и маленькую диадему.

Воткнул ей диадему в причёску.

От колючего холода бриллиантов на груди Елена вздрогнула. Муж подтянул колье повыше. Как на витрине.

— Вас впервые увидят в обществе в качестве мадам Егошиной, — говорил он её отражению.

Елена глядела не на него. Колье высунуло ей свой беленький язычок: мол, получила?

Егошин наклонился к самой шее Елены, перекусил нитку. Бросил бирку на пол — в голосе, в лице его было самодовольство владельца:

— Я хочу, чтобы на этом бале вам все завидовали.

Металл уже впитал тепло кожи. Тяжесть его больше не давила. Елена скосила глаза вниз. Казалось, от груди её поднимается искристый бриллиантовый дым.

Он стоял как завеса перед ней. Через неё можно было смотреть на мир. И ничего не видеть.

— Господин и госпожа Егошины! — гаркнул форейтор, когда она ступила на лесенку кареты.

Елена не сразу поняла, что это — о ней. Егошин нетерпеливо дёрнул её за руку. Она едва не оступилась.

Но уже на крыльце губернаторского особняка ощутила, что быть за этой завесой — совсем не то же самое, что не быть.

Лакеи ещё никогда не кланялись ей так низко. Господа не улыбались так широко. А дамы — так завистливо.

Бриллиантовое облако шло впереди неё. Его прикосновение преображало всех встречных.

— Милая Элен, — порхали объятия и поцелуи. — Поздравляю! Мои поздравления! Вы не уехали в свадебное путешествие?

— Мы собираемся, — с поклоном отвечал Егошин. — В Париж. Оттуда в Италию.

— О.

И Егошин вёл её дальше.

— Милая Элен! Поздравляю!

— Мы собираемся. В Италию. И в Париж.

Она плыла в бриллиантовом дыму — от одних знакомых к другим, от одного залпа поцелуев и поздравлений к другому, и постепенно ей стало казаться, что она не так уж несчастлива.

— Дорогая Елена, — с улыбкой протянула ей руку госпожа Облакова, — я так за вас рада и от души поздравляю.

Рядом сверкал улыбкой, эполетами и орденами её муж-генерал. Натянутые улыбки, тренированно-любезные лица теперь уже не могли её обмануть. Как не обманывал великолепный наряд и жемчуга, которые были в этот вечер на Облаковой. Как не обманывал мундир, в который был затянут её муж.

«А что именно скрывают они?» — с любопытством думала Елена. Ибо больше не верила, что есть на свете такой брак, в котором нет постыдных секретов.

— Простите, что? — Очнулась. — Ах, это? — Прикоснулась перчаткой к скуле: — Ухаб на дороге. Перевернулась коляска.

— Какое несчастье, — кивнула сочувственно госпожа Облакова. — Счастливо обошлось.

— Госпожа фон Бокк в прошлом году перевернулась в карете, сломала рёбра, — вставила рядом какая-то дама.

— Дорогая, — тут же продел её руку в свою Егошин, — идёмте, господин губернатор желал увидеть мою супругу.

Но губернатору было не до них.

Егошин дальнозорко разглядел, что лысина его слишком уж красна. И притормозил свой павлиний ход. Поднялся на цыпочки, чтобы разглядеть, кто был причиной смятения.

Перед лицом губернатора дёргался белёсый господин.

«Чиновник, присланный Синодом. Норов», — узнал его Егошин, он так же профессионально, как карты, запоминал и лица, ибо и то и другое было жизненно важно в его делах.

Егошин подтянул жену, как буксир. Просочился в толпе поближе, чтобы расслышать, что шипит Норов.

— Голубчик, — не знал, куда деваться, губернатор, тон его был такой, что голубчиком он Норова уж точно не считал. — Но господина Бурмина здесь не было и нет! Я встретил каждого гостя и гостью!

— Он бежал! — брызгал Норов слюной. — Теперь его не найти!.. Он может быть где угодно! И скорее всего, уже очень отсюда далеко! Чёрт вас побери!

«Чёрт меня подери, — подумал Егошин. — Он сечёт губернатора, как мальчишку. С этим господином надо бы поаккуратнее».

— Я вас п-попрошу… — Губернатор негодовал. Но без уверенности. Он был смятен и даже пристыжен. Но заикнулся: — Вина господина Бурмина не установлена…

Норов добил его:

— Я вас предупреждал! Я вас предупреждал официально! — взмахнул пальцем он. — Пеняйте на себя.

Госпожа Облакова стояла у колонны. Большое окно за её спиной казалось тёмным фоном картины, заключённой в прямоугольную раму. Мрачноватый пейзаж в английском вкусе. «Готова спорить, я знаю, кого она высматривает», — подумала Алина, сложила веер и незаметно отчалила от матери, которая громко изумлялась госпоже Егошиной:

— Какие очаровательные бриллианты, дорогая Элен! Мне кажется, я видела такое ожерелье на графине Гагиной. Ах, конечно, просто похожее.

«Интересно, а что скрывает эта парочка?» — с любопытством подумала про Несвицких Елена: такие строгие, такие нравственные…

— Нет, это действительно ожерелье графини Гагиной, — ответила приветливо и просто.

Княгиня Несвицкая изумлённо захлопнула рот и заморгала. Елена насладилась новым чувством победы. Добавила с мягкой улыбкой:

— А теперь моё.

К Облакову сунулся адъютант. Что-то прошептал. Почтительно отпрянул. Мари вопросительно посмотрела на мужа.

— Фельдъегерь из Полоцка.

И быстро пошёл за адъютантом вон. Его ухода никто не заметил.

Мари оглядывала толпу гостей. Просеивала её взглядом. Видела, как смятен губернатор. Перед ним прыгал этот приезжий чиновник. Что-то церковное, кажется. А может, и нет. Какая разница… Она глядела направо, налево. Зала уже заполнилась блестящим шумом. Группы гостей сходились в летучих разговорах. Снова расходились. Открывали обзор, закрывали, открывали вновь. Бурмина не было нигде.

— Ни вашего брата, ни моего, ни господина Бурмина, ни даже этого глупого Савельева. Куда все делись? Как-то маловато кавалеров сегодня, вы не находите?

Мари обернулась. Княжна Несвицкая многозначительно-ядовито ухмыльнулась.

«Что ей надо?» — рассеянно нахмурилась Мари. Ответила:

— Я не знаю. Я не собиралась танцевать.

— Да? Так жаль. Ах, пойду. Уже становятся пары. А я обещала господину Шишкину.

И точно: с хоров загремел полонез. Хозяин взял за руку княгиню Несвицкую.

— А где же ваш милый муж? — Перед Мари была губернаторша. Любезная улыбка смягчала её недоумение.

Мари спохватилась: Облаков должен был вести в полонезе хозяйку вечера.

— Ах, извините его великодушно. Фельдъегерь только что прискакал из Полоцка. Там император.

— О, — губернаторша закивала с видом, который говорил, что она понимает государственную необходимость. Но делать что-то было надо. Губернатор уже оглядывался из центра залы, недоумевая, где вторая пара.

— Не окажете ли мне честь, сударыня? — подскочил, шаркнул старый граф Ивин. — Ох уж этот мой вечно занятой зять.

Губернаторша подала ему руку, погрозила пальцем Мари:

— Но нам будет не хватать вашего мужа.

И с улыбкой дала себя повести.

Музыка гремела. Раскалённые вопли труб взвивались, как ракеты. Лопались фейерверком. Пары стояли друг за другом. Полонез торжественно двинулся. Всё новые и новые пары вставали, пристраивались вслед, удлиняли гремучий хвост танца, похожего на процессию.

Госпожа Облакова стояла спиной к окну. Она не видела, что по другую сторону его вынырнул из темноты, припал к стеклу отвратительный грязный мужик. Видно, охота была убогому поглазеть, как господа развлекаются.

Только вдруг весь встрепенулся. Постучал по стеклу костяшками кулака. Что-то крикнул: рот круглой дыркой.

Стал шлёпать по стеклу ладонями. Оно дрожало. Под его ударами снаружи. От величаво-праздничного грохота музыки изнутри. От поступи танцующих мерно гудел паркет.

Мари, оглохшая от медной торжественности полонеза, не оборачивалась.

Грязный заросший мужик отпрянул от стекла. Сунул руку себе за пазуху, стал тянуть, выпрастывать, наматывая на кулак, шёлковую косынку в пятнах крови.

В глубине танцующей толпы Алина не выдержала, постучала веером по полному плечу матери, так что над ним взлетело облачко пудры:

— Maman, вы не видали Мишеля?

Солнце уже взошло. Цветы раскрылись. Уже и роса подсохла. Стало припекать.

Потом — казаться, что солнечная кувалда бьёт по темени.

Отошли в тень.

Сперва она была длинной. Потом стала короче. Схлопнулась.

Летний день накалился и звенел. Стал обещать душный вечер.

Алёша нервно ходил вдоль коляски. Бурмин всё более мрачнел. Причины у обоих были разные. «Она не могла не получить мою записку», — не понимал Бурмин. Она знает и место, и время. Где же она? Или Облаков.

Алёша прислушивался к исчерченной насекомыми жаркой тишине. Без толку!

— Да где же они, черт их побери?

Мишеля и его секунданта Савельева всё не было.

Заливались птицы. Лошадь смахивала хвостом слепней, фыркала, подрагивала шкурой, сгоняя мух. Бурмин машинально обрывал гусарские султаны тимофеевки. Обрывал, покусывал конец, бросал.

Всем было жарко, все трое проголодались, все трое устали ждать. Алёша в который раз спросил:

— Бурмин, вы не могли перепутать день?

— Вы спрашивали. Я не перепутал.

— Вы уверены?

— Я уверен и не мог перепутать. Сегодня губернатор даёт бал.

— Ну и день он выбрал для дуэли. Почему он выбрал такой день? Разве это не странно?

Бурмин пожал плечом:

— Его право.

— В этом какой-то подвох, — кипятился Алёша. — И уж во всяком случае — свинство! Он опаздывает нарочно! Чтобы меня оскорбить!

«Боюсь, он в этом преуспел», — подумал Бурмин, наблюдая его гнев.

— Алёша, вам лучше остыть, — посоветовал.

Тот только вскинулся:

— Который час?!

Бурмин вынул брегет. Глянул на стрелки.

— Полагаю, он не приедет.

— Который? — потребовал Алёша.

Бурмин со вздохом сунул часы обратно.

— Алёша, я предлагаю вам сесть в коляску и уехать. Опоздание противника хотя бы на четверть часа — это обоснованный повод отменить дуэль. Назначим другой…

— Вам бы только отменить!

— Я сказал: назначим другой день.

— А! — вдруг остановился и просиял Алёша. — Слышите? Экипаж.

И точно. Топотали копыта, позванивала сбруя.

Бурмин ощутил тёплый толчок надежды.

— Моё почтение! — развеял её голос Мишеля. Несвицкий тотчас спрыгнул, не дав Савельеву остановить коляску. Скривился, глядя себе под ноги. — Вот дерьмо.

Туфли на нём были лаковые. Бальные. Белые чулки идеально обтягивали крепкие икры. Свежий парадный мундир не сидел (хорошо или плохо), а был одним целым с Мишелем. От завитой головы еле уловимо пахло помадой для волос.

Мишель прищурился на солнце. Вытянул белоснежный платок. Встряхнул. До его противника донёсся запах пачулей.

— Опоздал немного. Прошу меня извинить. Мерзавец парикмахер еле шевелился.

— Немного! Твою мать… — прошептал Алёша. Жалкий в своём пропотевшем сюртуке с соляными разводами под мышками, с высохшим пятном грязи на щеке после скачки по влажной утренней дороге, усталый, злой и голодный. — Бурмин. Он… Он…

Мишель промокнул уголком лоб. Убрал платок:

— Скорей же. За дело, господа. Вы что, не собираетесь на бал?

Савельев выглядел смущённым. Он видел неловкость положения. Видел жалкое бешенство Алёши. Видел его трясущиеся — от жары, от усталости, от злости — руки. Бурмин перехватил честный взгляд Савельева. Шагнул к нему:

— Предлагаю предпринять последнюю попытку примирить противников.

И тихо добавил:

— Эта история никому не сделает чести.

Глаза у Савельева забегали.

— Фу-ух, Бурмин, — простодушно утёр он лоб рукавом, сдвигая фуражку на затылок. — Такая комиссия… Сам не рад. Но что можно им сказать?

— Если вы мириться, — бдительно взвизгнул Алёша, — то с моей стороны не может быть и речи.

— Вы слышали графа Ивина, — повёл бровью Мишель.

Савельев вздохнул, как бы извиняясь перед Бурминым, и щёлкнул замками ящика, где рылами друг против друга лежали два дуэльных пистолета.

Мишель делал вид, что любуется пейзажем:

— Какая прелесть. Чистый Лоррен. Вы не находите? Лоррен. Настоящий Лоррен.

Алёша взбесился:

— Бурмин, вы проверили пистолеты? От этих людей можно ожидать чего угодно!

Мишель мечтательно отозвался:

— Какая прелесть. Вон то дерево. В нём столько настроения. Кто бы подумал, что мы всего лишь в Смоленской губернии.

Громко крикнул секундантам:

— Как там наши барьеры? Уже идти? Мы со скольких шагов стреляемся? Я забыл.

Бурмин шагнул к нему. Лицо его было рядом с лицом Мишеля:

— Большая доблесть пристрелить щенка Ивина.

Савельев воткнул в землю ножны. Шпагу держал в руке. Стал отмерять, отсчитывать шаги.

Брови у Мишеля подпрыгнули:

— Ой, какой вы интересный господин, как говорит моя сестра. В самом деле!

Но отстранился.

Савельев воткнул и шпагу. Алёша тут же поспешил к ней, трясясь от злости и нетерпения.

Бурмин придвинулся. Шёпот его не был злым. Он был пренебрежительным.

— Может, поэтому вы устроили всю эту клоунаду? Потому так настаивали? Поэтому так хотите поединка? Дешёвая добыча. Другая вам не по зубам.

В глазах Мишеля блеснуло злое искушение.

— По-вашему, я…

— По-моему, вы фигляр и трус, — отчётливо ответил Бурмин.

— Закончим с этим, и я к вашим услугам. Коль так хочется.

— Отлично.

— К барьеру! — крикнул издалека Савельев.

Мишель пошёл, поигрывая пистолетом в руке. Он насвистывал.

— Вот видите, как я прав, — спокойно заметил ему в спину Бурмин. — Не трус потребовал бы у меня сатисфакции сию секунду. А вы и здесь фиглярите. Понимаю. Страшно.

Свист умолк.

— Что вы сказали? — обернулся Мишель.

— Так докажите. — Бурмин не двинулся с места. — Вот он я.

Глаза Мишеля сузились. Губы сжались. Ноздри раздувались.

— Запросто, — сказал.

Бурмин выхватил пистолет. Щёлкнул предохранитель. Мишель стал быстро поднимать дуло своего пистолета.

— Господа! — завопил Савельев негодующе. — Есть же правила!

Лицо Алёши стало жалким.

— Бурмин! — завопил, вскинул пистолет. — Вы свинья! Это мой вызов!

Бахнул выстрел. Лошади дёрнулись на месте. «Фьють», — чиркнуло мимо Мишеля. Пышное перо дыма стало тут же таять.

Открыло нелепое, жалкое лицо Алёши.

— Да, Савельев, — спокойно согласился Мишель, — ты, конечно, прав. Мы же не бретёры какие-нибудь. Правила есть правила. Моя очередь.

Он развернул руку с пистолетом. Выстрелил.

Алёша удивлённо посмотрел на него. На Бурмина. Упал на колени. А потом лицом в землю.

Бурмин бросился к нему. Перевернул. Бледное лицо Алёши обратилось к небу. Кровь толчками пропитывала сюртук. Алёша всё старался туда посмотреть.

— Бурмин… Бурмин… — Как будто тот мог помочь.

Мишель, не глядя на них, вынул платок. Наклонился. Отёр с башмака пятно.

— Кажется, я успею к мазурке. Приятно было иметь дело, господа! — И запрыгнул в коляску.

Мишель вошёл в сверкающую, гремящую — и, как всегда бывает в разгар бала, — уже чуть душную залу. Алина сразу заметила его: он шёл, не пропуская ни одного водоворота, со всеми раскланиваясь, всем улыбаясь. Свежий, чистый, притворно огорчённый тем, что опоздал. И с бегающими глазами. Алина поспешно извинилась, оставила Шишкина, который лопотал что-то восторженно-нудное.

— Мишель!

— А, милая сестрица.

Она искала ответ на его лице. Мишель смотрел поверх её головы на танцующих.

— Мадемуазель фон Бокк обещала мне мазурку. А кто это? Бог мой, никак малышка Вельде. Я не сразу и узнал. Как всё-таки меняют женщину крупные бриллианты.

— Мишель, — попробовала перебить Алина.

Но музыка вдруг смолкла. Танцующие недоумённо остановились. Над креслами, где сидели пожилые дамы и матери взрослых дочерей, порхнул недоумённый ропот. Все озирались. С хоров стали свешиваться не менее удивлённые головы музыкантов.

— Господа! Господа!

И как стрелка компаса, пометавшись, застывает в направлении севера, так все лица обернулись на губернатора в центре залы. Лицо старика пылало восторгом. Рядом с ним высокий генерал Облаков казался странно отстранённым.

— Господа! Наш ангел государь прислал!

Губернатор поднял бумагу.

— Только что с фельдъегерем из Полоцка.

Окунул глаза. Стал выразительно читать. Мари не сводила глаз с мужа. А он смотрел на неё. С упрёком.

— Самое вероломное нападение было возмездием за строгое наблюдение союза. Я для сохранения мира истощил все средства, совместные с достоинством Престола и пользою МОЕГО народа. Все старания МОИ были безуспешны. Император Наполеон в уме своём положил твёрдо разорить Россию.

По зале пролетело длинное колеблющееся «а-а-ах». Дамы прижимали ладони к груди или рту. Лица мужчин стали суровыми. Юноши пылко переглядывались.

Губернатор тонким от волнения голосом читал, то и дело приподнимаясь на цыпочки:

— Мы полагаем на силу и крепость их твёрдую надежду; но не можем и не должны скрывать от верных наших подданных, что собранные им разнодержавные силы велики и что отважность его требует неусыпного против неё бодрствования.

Тишина дрожала от напряжения. Мари наконец услышала позади глухой стеклянный стук. Обернулась и содрогнулась, отпрянув. Грязный косматый мужик испугал её. Он стал ей кивать. Загребал ладонью, как бы вызывая наружу. Мари нахмурилась удивлённо:

— Что вам надо?

А позади голос губернатора срывался и задыхался:

— Да найдёт он на каждом шаге верных сынов России, поражающих его всеми средствами и силами, не внимая никаким его лукавствам и обманам! Да встретит он в каждом дворянине Пожарского, в каждом духовном — Палицына, в каждом гражданине — Минина!

Мари подошла к стеклу. Мужик засуетился, как пёс, который наконец добился внимания.

— Кто вы? — не понимала Мари.

А во взволнованной тишине звенело:

— Благородное дворянское сословие! Ты во все времена было спасителем отечества.

Рот мужика шевелился, но ни слова не было слышно из-за добротной рамы. На заросшем, странно смятом лице его проступило отчаяние.

Облаков увидел поверх голов, что жена говорит с кем-то за окном. Дурное предчувствие обдало его, как чёрная вода. «Нет. Неужели!..» Двинулся было. Увы, уйти было невозможно. Все взгляды сходились на нём и губернаторе, как театральные фонари — на паре главных исполнителей. Он мог только ждать. И слушать, как дрожит и разрастается внутри него беспомощность.

Голос губернатора сорвался и хрипел. По толпе гостей пробегали волны.

— Что вам надо? — спросила Мари, надеясь, что он скорее поймёт выражение её лица, чем слова.

Мужик поднял, прижал к стеклу тряпку. Мари в ужасе отпрянула от стекла. Она узнала свою косынку. Ту, что потеряла. Увидела кровь. Лицо мужика стало жалким. Мари сделал ему знак и вдоль стены, позади спиной стоявших к ней гостей, поспешила к дверям. Никто её не видел. Никому не было до неё дела.

— Я не положу оружия! — выкрикивал губернатор, опустив глаза к бумаге в трясущихся руках. — Доколе ни единого неприятельского воина не останется в Царстве моём.

Облаков не выдержал. Повернулся к окну. Увидел, что жена бежит к двери. Он стоял рядом с губернатором, под всеобщими взорами. Он ничего не мог поделать. Только смотреть.

— Александр, — благоговейно прочёл подпись губернатор. Слёзы стояли в его глазах. Припал губами к буквам, начертанным всемилостивейшей рукой.

И никто не нашёл этот его порыв смешным или фальшивым. Все лица дышали одним чувством. Губернатор отнял бумагу от губ. И восторженно крикнул:

— За нашу победу, господа! Ура! Шампанское!

Все тотчас задвигались, зашуршали платья, заплескались голоса, и Облаков наконец сорвался с места.

Двери растворились. Лакеи стали разносить на подносах тоненькие бокалы с вином кометы. В каждом цепочками летели вверх крошечные пузырьки. В крови у каждого, казалось, бурлили почти такие же. Глаза горели, затмевая блеском бриллианты дам.

— За нашу победу!

— За отечество!

— За императора!

— Ура!

Облаков добежал до двери. Отпрянули недоумённо лакеи.

— Мари! — крикнул вниз на лестницу. Но знал, что опоздал.

Глава 7

Тяжелее раненого только мертвец.

Бурмин схватил Алёшу под мышки. Поволок к коляске. Руки свёл спазм, Бурмин чуть не выронил Алёшу, панически глянул на небо: оно уже было будто покрыто рыжими перьями. Значит, время на исходе. Перехватил покрепче, раненый издал отчаянный крик. Бурмин осторожно опустил на землю и по тупой тяжести с ужасом почувствовал: Алёша уже скорее тело, чем живой человек.

Он был бледен и мелко дрожал. Губы посерели. Крови больше не было. Она сочилась внутри. Бурмин задрал Алёше рубашку. Дотронулся до живота. Он был твёрдый. Кровь собиралась внутри.

— Бурмин… Бурмин… Что там? — засипел Алёша.

— Всё хорошо. Я думаю.

Алёша слабо шевельнул губами:

— Хорошо?

О том, чтобы трясти раненого по ухабистой дороге до самого Смоленска, чтобы искать там лекаря, не могло быть и речи. Алёша умирал.

Руки свело опять. Птицы низко проносились над травой, срезая отяжелевших от вечерней влаги насекомых. Солнце уже касалось еловых султанов.

— Лежите смирно. Вас надо согреть.

— Смирно… — опять попробовал улыбнуться Алёша, — а то ведь удеру.

У Бурмина сердце сжалось от жалости. Легкомысленный эгоист, перед лицом близкой смерти Алёша старался шутить — чтобы приободрить его самого. Бурмин разглядел за стволами и зеленью сероватую избушку. Быстро пошёл к ней.

— Эй! — крикнул на ходу.

Но окна были пусты и темны. Между брёвнами неопрятно торчал сухой мох, сквозили щели. Дверь нараспашку. Бурмин заглянул: пусто. Только на полу лежал высохший трупик какого-то мелкого зверька.

— Чёрт… — На этот раз спазм начался от рук, скрутил всё тело. Медлить было нельзя. Бурмин отыскал возле избы сухую ветку, ударил по ней ногой, переломил. Сложил на полу шалашиком. Вырвал из стены и заткнул под щепки пучок сухой травы. Выхватил кремень. Стал щёлкать. Потянул сизый дымок. Мало. Руки опять свело.

— Проклятье!

Кремень выпал.

— А, чтоб тебя…

Принялся дуть, пока не потемнело в глазах.

— Бурмин, — позвал снаружи раненый.

— Сейчас, Алёша. Я постараюсь. Разведу костёр, вас надо согреть.

— Бросьте это.

— Сейчас, сейчас.

— Сядьте со мной.

Бурмин глянул: от солнца осталась только рыжая полоска над елями. Бросился к Алёше, схватил под мышки. Тот вскрикнул.

— Алёша… сейчас…

— Зачем…

Бурмин волок его, ступни Алёши подпрыгивали, приминая траву.

— Вы не можете всю ночь лежать на земле.

— Бурмин… Не уходите! Прошу…

— Я… Я… позову на помощь… Вернусь с врачом.

Алёша заорал, когда Бурмин втаскивал его через порог. Схватился за его плечи:

— Бурмин… Не уходите.

— Нужен врач.

Но Алёша точно расслышал ложь в его голосе:

— К чёрту… Не нужен. Сами знаете.

— Не говорите глупостей. Рана есть рана.

— Смерть есть смерть.

Бурмина повело, он едва успел схватиться за край окна, ноги подкосились. В глазах померкло. Но слух уловил далёкий стук колёс, конский топ, испуганно-торопливый окрик. Голос был знаком. Боясь поверить, Бурмин вскинул и выпрямил тело. Бросился к двери. Крикнул:

— Здесь!

От окрика Иван вздрогнул, вжал подбородок в плечи, повозка ещё катилась, а Иван уже спрыгнул и ринулся в чащу, точно человечий взгляд палил его.

Мари натянула вожжи взмыленной, храпящей лошади. Спрыгнула в траву, побежала к избе. На пороге замерла и бросилась к распростёртому в полумраке на полу:

— Алёша!

Она упала рядом на колени. Бальное платье облаком осело вокруг. От неё пахло вином и духами: праздничный запах недавнего веселья был так странен в этой убогой избе, так близко со смертью.

— Алёша!

Но он не открыл глаза.

— Боже мой… — Она испуганно отняла свою мокрую ладонь, увидела тёмное пятно на ней, на сюртуке. — Что с ним? Что случилось?

— Он стрелялся.

— Алёша! С кем?! Когда?! Вы знали? Вы мне не сказали?! Как вы могли?!

— Я пытался вас предупредить. Письмом.

— Его нужно увезти. Ему нужен врач.

Хриплый рык заставил обоих обернуться.

Иван стоял в дверях, держаться прямо ему было трудно — пришлось уцепиться обеими руками за косяк, тело провисло вперёд. Наступающая ночь смяла Ивану лицо, вытянула руки, заострила уши. Он приподнял верхнюю губу, сросшуюся с носом. Обнажились зубы. Мари вскрикнула, впервые разглядев своего провожатого по-настоящему. Иван покосился на язычки пламени, они слабо и жалко бились в своём шалашике, никак не могли взять дерево. Но всё же помогли:

— Ау… бас… бас… там, — сквозь зубы выталкивал Иван мягким, больше не годным для человеческой речи языком, похожим на длинный розовый лепесток. Он мотал головой — то на окно, то на дверь. Глаза его были жёлтыми и пустыми. Он принялся колотить себя по голове.

Мари оцепенела от ужаса.

— Иван… Иван… — Бурмин надеялся, что хоть слабый, но свет и звуки собственного имени удержат Ивана на грани.

Мари тяжело дышала, борясь с тугой хваткой корсета.

— Он пытается что-то сказать, — попробовал успокоить её Бурмин, а сам уже приготовился к схватке.

Окрик из леса заставил вскинуться всех троих:

— Reste où tu es!

Иван тут же упал на четвереньки. Мари и Бурмин отпрянули к стене, прижались к ней спиной, затаили дыхание. Сердца обоих колотились так, что оба боялись, что это слышно. Иван сомкнул челюсти, тихо подошёл к окну. Зрачки его были ясны и спокойны, в них больше не было и проблеска человеческого сознания.

— Il y a quelqu’un là-bas, — засомневался голос снаружи.

Глаза Мари стали огромными:

— Это же не могут быть…

Бурмин слышал их запах: портупеи, шапки, ружья. Минимум поклажи. Авангард. Разведка.

— Это французы.

Он слышал кое-что ещё. Жизнь из тела, что лежало на полу, отлетела. Кожа остывала. Алёша был мёртв. Бурмин нашёл руку Мари, сжал. Почувствовал, как жар от ладони ударил вверх по руке. Мари, должно быть, почувствовала то же, она повернула к нему лицо, губы её приоткрылись. Бурмин смотрел в её глаза, понимая, что это мгновение, вероятно, будет помнить до самой своей смерти, вот только будет ли помнить хоть что-то? Душу сжала грусть. Было жаль покидать всё это. Но решение он принял. Другого выхода не было. По крайней мере, для него. Он должен был.

— Sent le feu, — заметил один. В свежем лесном воздухе горьковатый дымок был легко различим.

— Y a-t-il quelqu’un là-bas? — крикнул в сторону избы другой.

Иван прыгнул к Мари и Бурмину, почуяв, что сейчас случится. В глазах сверкнуло сознание. Он замотал головой, отчаянно пытаясь вытряхнуть из пасти человеческие звуки, слоги, слова. Бурмин прильнул губами к губам Мари.

— Нет! — крикнул, пятясь, Иван. — Нет!

— Qui est là? Montre-toi! — завопили снаружи, бряцая оружием, щёлкая затвором.

Бурмин, держась низко над полом, чтобы его не видели в окно, бросился к жалкому костерку, выхватил обломок ветки, принялся размахивать, пока обугленный кончик не налился оранжевым, не показался язычок. Сунул в руку Мари, сжал пальцы вокруг:

— Не дайте огню погаснуть.

— Но…

— Ваша коляска стоит позади. Они ещё не видят её. Но сейчас начнут окружать избу, и будет поздно.

Он поволок Мари к низкой дверце, что вела в обрушившийся чулан.

— Я не уйду без Алёши!

Для неё он был ещё жив. Бурмин глянул на запавшие виски мертвеца. На жалкое отчаянное лицо Мари. Духу ему не хватило:

— Я вас люблю. Вы знаете это. Клянусь своей любовью, что не покину Алёшу. Чего бы мне это ни стоило. Я верну его вам.

И вытолкнул Мари вон.

С ней исчезло пламя. А с ним — погасли все сомнения, колебания. Бурмин успел ощутить странное блаженство и миг спустя обрушился в мир, которого так боялся.

Иван с треском содрал с себя лохмотья, ощерился, одним скачком перемахнул через край окна. Крики и выстрелы ответили ему. Но, судя по ужасу воплей, вряд ли хоть один попал в цель, последовал мокрый хруст раздираемой плоти. Бурмин бросился было к окну, но ему показалось, будто голова врезалась в железный край, загудело в ушах, в глазах сверкнуло. Он завалился на пол, мелко трясясь. Тёмная воронка захватила ослабшее тело и одним оборотом отправила на дно.

Дворня Ивиных носилась по всему дому. Шаги сливались в неумолкающий гул, от которого нигде не было спасения. Переднюю уже замело иглами соломы, клоками сена, обрывками верёвок, и пёстрый сор этот стал плавно подниматься по лестнице, одолевая ступеньку за ступенькой незаметно, но верно.

Вещи словно несло и качало течение реки: из комнат, по лестнице — прямо в двери.

Красивый лакей Яков, облокотившись на перила и выставив зад, наблюдал за суетой с антресолей, как адмирал с мостика.

Укладывались.

Горничная девка Анфиса встала с лакеем рядом. Стала тоже глядеть вниз. Рука её, точно сама по себе, легла и обхватила зад лакея. Лакей и ухом не повёл.

Внизу качнулся, поплыл к дверям щегольской дамский дорожный сундук.

Анфиса прищурилась:

— Прошлый вечер ещё плясали. Вот и доплясались.

Сундук боднул о косяк.

Анфиса не выдержала:

— Боком разверни! Дубина!

Мужики исправили курс. Сундук уплыл.

— Барыня-то тогда — только утром прибежала. Вся трёпаная, — как бы невзначай сообщила горничная, — от туфель одни ошмётки.

Лакей холодно отстранился:

— У вас, гляжу, дел нет. Ступайте проверьте, как укладывают багаж её сиятельства.

Горничная надула губки. Но повиновалась.

Сам он направился в кухню. Нашёл мутную бутыль. Ловко перелил из неё в изящный графин. Обтёр. Поставил графин на поднос. Взял стопку льняных салфеток. Сунул к носу. Остался удовлетворён чистотой. Положил рядом с графином.

Взял бутыль за горлышко. И с наслаждением жахнул о стену. Брызнул уксус и осколки.

Лакей удовлетворённо посмотрел на мокрое пятно. На осколки. Поднял поднос и плавно понёс в спальню, где лежала старая графиня.

У постели собрались все.

Но обернулась только Мари. Выглядела она скверно: лицо опухло, под глазами чёрные круги. Подошла. Кивнула ему, шепнула, принимая поднос:

— Яков, не знаю, что бы без вас делали. Спасибо вам.

— Ваше сиятельство, — величественно наклонил пробор лакей.

Мари поставила поднос на ночной столик. Стала смачивать салфетку. Кисло запахло уксусом. Мари была чуть ли не рада хлопотам: укладыванию, распоряжениям, отъезду. Если бы она не бегала, не распоряжалась, не присматривала, не укладывала, то села бы лицом к стене и завыла.

Минувшая ночь казалась ей дурным сном, от которого она не проснулась.

Только притворялась бодрствующей, деловитой, собранной — той Мари, которая нужна была сейчас им всем.

Переглянулась с Оленькой. Осторожно заговорила:

— Мама, мы должны перенести вас в экипаж.

Графиня громко застонала.

— Так ужасно… — Изо рта её пахло ландышевыми каплями.

— Ужасно, — кивнула Мари, снова переглянулась с Оленькой. — Но, maman, мы не можем медлить. Николя говорит, положение очень тяжёлое. Французская армия быстро продвигается. Скрывать это долее будет нельзя. Как только вести разойдутся по городу, бросятся ехать все, и дороги будут запружены беженцами. Мы не можем…

Графиня вскинулась с подушек. Седые космы свисали вокруг опухшего лица:

— Дайте мне проститься с ним! Я не поеду, пока не прощусь с моим сыном!

Мари не знала, что сказать.

— Мама…

— Я дождусь его здесь, — свирепо отрезала графиня. — Я сама похороню.

— Мама, жив Алёша или нет, господин Бурмин дал слово, что позаботится…

— Господин Бурмин — не отец! Не брат! Не муж! Он нам никто! — завизжала мать, колотя кулаками по постели, по Мари, по себе самой.

Все бросились к ней, стараясь удержать.

— Лучше б умерла ты! — крикнула ей в лицо графиня.

Мари вздрогнула, как от пощёчины.

— Графиня просто расстроена. Она не имела этого в виду, — пролепетала Оленька.

Графиня завизжала с неожиданной силой:

— Она здесь? Эта мерзавка здесь? Убийца! Убийца! Выкиньте её! Вон! Она погубила моего бедного сына! Вон из моего дома!

Граф зарыдал ещё громче.

— Мама, успокойтесь, успокойтесь. — Мари нежно, но твёрдо укладывала больную обратно. Пристраивала на лоб салфетку.

Графиня сорвала мокрую салфетку и смачно шлёпнула ею дочь по лицу.

Мари зажмурилась. А когда открыла глаза, то поняла, что проснулась.

Лакей Яков, о котором все уже забыли, стоял позади, глядел на семейство. Граф Ивин рыдал: «Боже, что со мной будет. О, я несчастный. Сын. Теперь жена. О, я несчастный». Костя бормотал: «Что же мне делать? Я опоздаю в полк. Что же мне теперь делать? Ехать? Не ехать? Я же опоздаю в полк». Лакей Яков покачал головой: «Тараканы», затворил дверь. Обернулся. Перед ним стоял генерал. Лакей склонился учтиво.

Облаков тёр лоб.

— Вот что…

— Прикажете позвать её сиятельство?

— Да, дружок, сделай одолжение.

«Дружок», — скривился про себя лакей. Ответил поклоном. Просочился в дверь. Отозвал Мари.

— Кто там? — бдительно приподнялась графиня. — Мой зять не мог другого времени выбрать? Требует внимания к себе! У этого человека нет сердца!

Мари поспешно вышла к мужу. Лакей затворил за ней дверь, опять поклонился обоим (ибо в подчёркнуто смиренных своих поклонах находил особое удовольствие), бесшумно испарился.

— Скажи, Николя… Ведь я тебе описала рану Алёши. Ты ведь видел таких раненых…

— Мари, — перебил муж, — надежда есть всегда.

— Нет, скажи правду.

Муж прижал её щекой к колючему шитью своего мундира. Погладил по волосам. Мари заплакала.

— Будем надеяться на лучшее, Мари. Но вы должны выехать немедленно. Пусть староста уложит вещи и отправит следом. Но вы…

Она отстранилась:

— Я знаю. Ступай. И…

Мари глянула ему в глаза, задержала его руку в своей:

— Спасибо, что ни о чём меня не спрашиваешь и ни в чём не упрекаешь.

Облаков был взволнован, прижал её руку к груди:

— Спасибо тебе, что не упрекаешь меня!

Она перекрестила его. Облаков поцеловал жену, повторил:

— Обещай надеяться на лучшее, Мари. Обещай.

Она кивнула, глядя ему вслед. В этот миг она любила мужа всей душой.

Облаков вышел. К нему тут же бросился офицер. Подал бумаги. Карандаш.

— Что, Нестеров, не могло ждать? — Облаков раздражённо дёрнул их к себе. — В такое время…

— Никак нет. Особенно в такое время.

Нестеров повернулся к нему склонённой спиной. Облаков пробежал написанное.

— Кретины. Выбрали же момент…

— Извольте видеть, как вы просили, я составил рапорт так, чтобы как можно меньшее число участников дуэли было наказано.

Облаков положил бумаги адъютанту на спину. Подписал. Тот разогнулся.

— Но надежды мало, — позволил себе заметить Нестеров. — Гауптвахта. Суд. В солдаты. Это если обойдётся. Император страшно строг сейчас к дуэлянтам.

Облаков покачал головой:

— Моему шурину всё равно.

— Он умер?!

— С таким ранением? Без врача? В лесу?

— Очень соболезную.

Облаков горько отмахнулся:

— Ему повезло, что умер.

Нестеров протянул руку за бумагами:

— Позвольте?

Облаков медлил. Смотрел странно на строки. С треском рванул лист пополам. Сложил вместе, рванул ещё. Нестеров изумился:

— Вы что же, не хотите, чтобы князь Несвицкий был наказан?

Облаков скомкал обрывки. Доброе лицо его дышало благородством:

— Я не хочу, чтобы ещё одна мать стала несчастной.

— Но если ваш поступок… Если это дойдёт до господина главнокомандующего…

Облаков вскинул с вызовом глаза:

— Дойдёт? Как же? Здесь только ты да я.

Нестеров осёкся.

Железом пахло всё: верх, низ, воздух. Запах вытеснил все другие, одурял, от него стучало в висках. Он был в избе. Стены и потолок её растворялись в сумерках. Вечерних? Утренних? Какого дня? Плоско вытянувшись там, где умер, лежал труп Алёши. Бурмин попробовал перевернуться и встать. Рука скользнула по мокрому полу. Упёрся обеими ладонями, сел. Голова кружилась. Вокруг был какой-то туманный гул. Поднёс ладони к лицу. Они мокро блестели и были чёрные. Красные. Чёрные. Красные. Вокруг подрагивала муть: то цветная, то серая. Залитая, забрызганная. Кровь была повсюду. Бурмина замутило, повело, щека ударилась о мокрый пол. Попробовал снова встать, но едва смог разомкнуть ресницы. Туман вливался в его открытые глаза. Серый, красный, серый, красный. Запах крови забивал ноздри, заполнял сознание. Бурмин чувствовал, что его собственные границы истончаются, тают, когда увидел, что лежавший сел: твёрдый и плотный в колеблющихся сумерках, только голова свешивалась набок, как не бывает у настоящих живых. «Алёша», — попробовал позвать, но мир опять пошёл зыбью, темнота снова поглотила его.

Когда он очнулся снова, всё заливал день, жужжали мухи, тошнотворно воняло свернувшейся кровью, Алёши в избе не было.

Бурмин с трудом перевернулся на живот. В голове стучал молот, за глазами раскалывалось от боли. Стены, пол, потолок были забрызганы. На давно не беленной печи Бурмин увидел пятипалый отпечаток, в последнем отчаянном усилии смазанный вниз, а на полу — ничего, ни клока волос, ни осколка кости, ни лоскутка плоти. Лишь оторванная окровавленная пуговица с отчеканенным орлом. Бурмин проглотил комок тошноты. Приподнялся на локтях. Выполз в дверь, ударился животом о порог. Съехал на траву. Его вырвало. Несколько мгновений тело впитывало свет. Пока не стало его телом. Бурмин смог встать. Но и это тоже удалось. Постоял, привыкая. Он помнил, кто он. Он знал, где он.

Уже неплохо для начала.

Какой-то гаденький голос внутри советовал подойти к тому, что он изблевал, посмотреть. Бурмин нашёл в себе мужество признать: увидит ли он то, чего опасается, или нет, это уже ничего не изменит.

Это случилось, теперь с этим жить.

Он сделал, что сделал, ему и отвечать.

Пошёл вокруг избы, хватаясь за стены. Трава была влажная и разила свернувшейся кровью. Каждый шаг вспугивал эскадроны мух. Бурмин добрел до чулана. Дверь висела на одной петле. Паутина казалась войлочной. Валялись обломки, не пригодные ни на что, — Бурмин глядел и отшвыривал. Под ногами звякнуло. Он каблуком и мыском копнул слежавшуюся гнилую солому. Ухватился за конец и вытянул обрывок ржавой цепи, по всей видимости, когда-то колодезной, а впрочем, и не важно: Бурмин дёрнул за концы, должна выдержать.

Вышел, потянул запахи леса.

— Алёша! — позвал, наматывая концы на кулак. Послушал. Тихо.

— Алёша!

Бурмин пошёл к деревьям, не тая шаг, не заботясь о ветре, который мог выдать его запах раньше нужного. Он представлял себе растерянность, которую должен был чувствовать сейчас Алёша, оглушённый цветастой визжащей какофонией запахов и звуков. Пройдет время, прежде чем Алёша поймёт, что это. Научится отделять ниточки запахов одну от другой, следовать за ними. Поймёт, как слушать — и что.

— Алёша!

…А пока следует привычке, полагает, что он человек. Больной, безумный — но человек.

— Алёша!

Бурмин всем телом развернулся и отпрыгнул, почуяв бросок не слухом, а всей кожей — по движению воздуха. Оно мгновенно поняло: промах, вильнуло в воздухе всем хребтом. Упало на четыре лапы. Клыки его были размером с мизинец ребёнка, от черт Ивана не осталось почти ничего, но достаточно, чтобы Бурмин понял: отныне бессмысленно звать его по имени. Ивана там больше не было.

Но и Бурмин больше не был собой.

Они сшиблись, Бурмин вёртко оказался за его спиной, захлестнул. Оно захрипело, пытаясь ослабить цепь, но лишь драло пальцами собственное горло.

— Тубо, — сипел Бурмин ему в ухо, как взбесившемуся псу. — Тубо.

Повторял, пока оно не сдалось. Но даже и тогда не ослабил цепь. Тряхнул, чтобы показать: я сильней, помни! И поволок за собой.

Дождь лил. Весь мир был затянут серым туманом. Ухали и посмеивались невидимые птицы. Туман был недвижим. Трава влажно шелестела под ногами. Было невозможно понять, где кончился лес, а где начался сад. Казалось, бредёшь в никуда: всюду ровная молочно-серая колеблющаяся стена.

Бурмин брёл, шатаясь и кренясь. Голова свисала на грудь. Мокрая одежда была разорвана, так темна, что не разобрать цвет. Оступился, упал. С трудом поднялся.

Бурмин не увидел дом, а почувствовал всем телом. Топотал непослушными ногами, тело вихляло, руки болтались.

Под ногами влажно застучал камень. Трава на крыльце была унизана росой. Бурмин протянул руки. Дверь стояла нараспашку, рама была выломана, он и не заметил. Ввалился в переднюю. Повалился на пол. И заснул прежде, чем щека его коснулась паркета. Не так, как бывало после очередного приступа: не нырнул в темноту. А сам стал ею: глубокой, без теней, проблесков и сновидений.

Мари смотрела в окно, как мужики на носилках выносят графиню. Та что-то покрикивала. Вид у неё был неукротимый. Она была недовольна, что взяли не всё.

— Господи, а трельяж? Мой трельяж уложили? Я не могу без своего зеркала! Где я найду в дороге другой трельяж?

Стали вдвигать носилки в экипаж. Рядом, как петух, подпрыгивал, тянул шею отец.

Мари обернулась в дом, теперь уже нежилой. Мебель — та, что была сочтена не слишком ценной, — закрыта чехлами. На стенах тёмные квадраты от картин. Крюк от люстры пуст. Пол загажен.

Мари взяла свою косынку. Пятна на ней давно стали бурыми. Свернула, уложила дорожную сумку. Следом сунула портреты детей.

Подозвала к себе лакея Якова.

— Ваше сиятельство. Прикажете подмести? — проследил он за её взглядом. — Сейчас пришлю девок.

— Нет. Яков. Стой.

Лакей вытянулся, всем видом показал, что готов броситься, куда прикажут. Мари поразилась его опрятному свежему виду среди общего раздора и беспорядка. На ливрее ни пылинки. Ворот рубашки и галстук отдавали голубизной. Щёки выбриты. Пробор безупречен. Башмаки блестели.

— Мои чемоданы…

— Уже уложены, ваше сиятельство.

— Не сомневалась. Пожалуйста, передай, чтобы их сняли и сложили в прихожей.

Лакей не сдержал удивления:

— Ваше сиятельство, вы…

Лицо Мари было твёрдым:

— Я бы хотела, чтобы это было сделано безотлагательно.

— Ваше сиятельство. — Лакей показал пробор.

— А эту сумку, — протянула ему, — положи в коляску. И распорядись, чтобы подали к заднему крыльцу немедленно. Об этом не нужно больше никого ставить в известность.

Лакей сделал конфиденциальную физиономию. Поклон его был особенно учтив.

Мари снова стала смотреть в окно. И не видела ничего.

— Мари?

Обернулась. Оленька была растеряна:

— Яков неверно тебя понял. Он велел мужикам снимать твои чемоданы.

— Всё верно.

— Ты не едешь?!

— Посмотрим.

Оленька опешила.

— Мари. Графиня… — Оленька стала краснеть. — Чувства матери в такой момент…

— Да, — жёстко сказала Мари. — Она и моя мать тоже. Мне потребовалось какое-то время, чтобы до меня полностью дошёл смысл. Но зато уж теперь дошёл.

— Не будь несправедливой. Она наверняка уж и не помнит, что бросила в расстроенных чувствах. В горе человек не обладает…

— Зато помню я.

— Надо прощать, — пролепетала та. — Не всегда это легко. Но я…

— Что ж. Мне жаль, что я не такая добрая христианка.

Мари смутилась своей резкости:

— Неужели ты всё простила? Ведь она и тебе сказала такие слова, что…

Оленька пожала плечами, кротко улыбнулась:

— Прощать не требовалось. Я не обиделась.

— Я тоже нет…

— Скажу Якову, что он не так тебя понял, и велю погрузить твои чемоданы.

— …Я просто поняла, что с меня хватит.

— Но ты не можешь вот так взять и уехать! Одна!

— Гляди.

Пошла к двери.

— Учти! Я тебе не верю! — крикнула Оленька вслед. И осталась недоумённо стоять посреди комнаты.

…Ни одна из них не видела, как в коридоре Яков плюхнул на пол полученную дорожную сумку. Стал ворошить содержимое. Щёлкнул двойной рамкой портретов. С интересом рассмотрел пухлые лица детей. Сунул обратно. На косынку глянул, отшатнулся при виде пятен, брезгливо затолкал обратно. Индийская шаль, чистая и дорогая, чуть не соблазнила его. Он несколько мгновений подержал её край на растопыренных пальцах. Полюбовался сложным узором. Но тоже затолкал. Кожаный продолговатый футляр заинтересовал больше. Яков развязал шнурки. В полумраке коридора блеснули драгоценности. Свернул футляр, сунул себе за пазуху. Подхватил сумку. С величественным видом приказал мужикам подать к заднему крыльцу коляску её сиятельству.

— Одна нога здесь — другая там. Мигом! Да цыц!

Снаружи доносились покрикивания мужиков, стук. Оленька прилипла лбом к стеклу: первые телеги — с багажом Ивиных — тронулись. Кинулась, схватила свою шляпку. Побежала по лестнице, на бегу завязывая ленты.

Радость несла её.

Размолвка матери и дочери не сильно огорчила её. Потому что — и Оленька сказала правду — она Мари не поверила.

Как можно обидеться на мать? На свою собственную мать? Оленька слишком часто и остро ощущала, каково это, когда матери у тебя нет. Ей казалось, что все люди делятся на тех, у кого живы родители, и — ущербных, несчастливых.

А что до Алёши… Она о нём первую ночь плакала. А днём… начался день. Начались хлопоты и сборы. Мысли о войне, о переезде невольно заставляли с трепетом гадать о переменах будущего, а не тосковать о прошлом, которого всё равно уже не исправить. И горе её пошло стороной, как дождь вдалеке.

Оленькины ножки быстро пролопотали по лестнице. Шерстяной платок летел за плечами.

Дверь еле успела отпрянуть с её пути.

Оленька нетерпеливо перепрыгнула через ступеньки крыльца. Кучер Ивиных уже наматывал на кулак вожжи. Оленька, запыхавшись, схватилась за ручку дверцы. Поставила ногу на ступеньку. И едва успела зажмуриться. Что-то больно хлестнуло по лицу. Ещё раз — и Оленька увидела: не что-то, а лайковые перчатки. Графиня Ивина, багровая от гнева, замахнулась ими в третий раз:

— Вон отсюда! Убийца!

Граф смотрел в сторону.

Лицо Оленьки виновато задрожало. Она ещё думала, что можно объясниться. Что графиня это от горя, в сердцах. Но тут форейтор потянул её за косынку. Стянул со ступеньки. Захлопнул дверцу. И отчётливо-спокойно сказал:

— Пошла вон.

Запрыгнул на запятки. Вожжи хлопнули по широким раскормленным спинам рысаков. Кучер чмокнул, так что Оленька вздрогнула.

Карета Ивиных быстро покатила прочь. Спина форейтора выражала так много, что это было не объять умом.

Пыль, поднятая копытами и колёсами, улеглась. Оленька увидела по другую сторону свой сундук и узел: они стояли на обочине, как две сиротки.

Она была так ошеломлена, что забыла заплакать. А только смотрела, как с заднего двора зашедшие куры роются у парадного входа. Петух надменно посмотрел на неё оранжевым глазом. Повернул голову, посмотрел другим. Весь мир как-то ехал набок, кренился — и всё никак не заваливался. В этом полоумном состоянии она побрела в дом. В пустую переднюю. Косынка волочилась следом. Из гостиной доносились яростные скребущие звуки. И бормотание: «Я тя самого подмету… Ах ты говнюк… Возомнил о себе… Подмети… Барин выискался… А? Подмети! Я тя самого так подмету!» — и опять всё по кругу.

Оленька остановилась в дверях.

Горничная девка Анфиса — румяная от злости и усердия — обернулась, упёрла метлу в пол:

— А тебе чего ещё?

Оленька, всё ещё не соображая, прошла мимо. Поднялась к себе. Упала на кровать, как была, в башмаках и шляпке. И наконец разрыдалась.

Шишкин носился по комнатам, как гигантский шмель. Василий едва за ним поспевал. Двери библиотеки стояли нараспашку. Мужики, кряхтя, сносили к подводам тяжёлые ящики с книгами. Снизу доносились удары молотка: плотник заколачивал крышки.

— Так ты это… — попытался Василий перекричать удары молотка. Не успел.

Шишкин уже влетел в библиотеку:

— Вы дура, Анна Васильевна?

Жена испуганно сжалась.

— Зачем вы под книги ящики взять приказали? И так их не хватает. Стой! — заорал на мужиков. — Опускай!

Те с наслаждением грохнули ящик на пол. Потёрли ноющие ладони, упёрли руки в боки.

— Опорожняй! — махнул, приказал Шишкин.

Анна Васильевна налетела на мужа, как наседка на ястреба, распустившего когти над её цыплятами.

— Вы! Вы не можете! Не позволю! Это библиотека моего отца!

Мужики переглянулись.

Шишкин сердито перехватил её запястья, оттолкнул от себя. Мужикам процедил:

— Ермолайку кликни! Пусть шкафы заколотит. Книжки прямо в шкафах выноси.

И жене:

— Ящики под вещи нужны.

— Ермо-лай! — гавкнул тут же мужик вниз на лестницу. — Подь!

Дюжий столяр явился. Волосы были подвязаны тесёмкой. Рукава закатаны, показывая синий рисунок на мускулистых руках. В одной — молоток. Рот ощетинился гвоздями.

— Шкафы заколачивай, — повторил Шишкин.

Ермолай тут же подступился к ближайшему шкафу. Приложил к дверце гвоздь. Бам! бам! бам! От каждого удара Анна Васильевна вздрагивала.

Шишкина уже и след простыл.

Там, где он пробегал, солому, клоки сена, обрывки бумаги и верёвок, весь сор переезда взметало, как позёмку. Везде он был нужен, везде поспевал с указаниями. Василий волочился следом:

— Ну так как же…

— Что как? — Шишкин обернулся так внезапно, что Василий едва успел отпрянуть.

— Где ж вольная?

— Не понял.

— Вольную мне обещал. Обещал? Семью мою у Ивина выкупить обещал?

В дверях замаячил Михал Карлыч. На лице немца было смятение.

Шишкин возвёл очи горе:

— Разочаровал ты меня, Василий. Крепко.

— Ты ж обещал!

— Сейчас — не до того.

— Обманул! — ужаснулся Василий.

— Я сказал: не до того. Погоди. Что, Михал Карлыч?

— Там. Мужики. Шумят.

А так как Василий стоял на пути, Шишкин оттолкнул его и потопотал вниз. Что шумят — услышал ещё в передней.

Выкатился на крыльцо.

Толпа галдела вокруг подвод. При виде Шишкина умолкла. Тот важно подошёл. Толпа расступилась. Пропустила к подводам. На земле у телег лежали книжные шкафы. Над ними дрожала от волнения Анна Васильевна. Руки её сжимали на груди шаль. Лицо красное. «Та-а-ак», — кажется, догадался Шишкин.

— Чего орём? — буркнул.

Загалдели опять все разом. Можно было разобрать:

— Бонапарт наступает!.. А тут — книжки? Детей вывозить! А тут — книжки? Добро нам своё бросать? А тут — книжки?

Сквозь гам прорывался писк Анны Васильевны:

— Я вас очень прошу… Книги моего отца… Прошу вас… Память моего отца…

Шишкин рявкнул:

— Мол-чать!

Мужики угрюмо умолкли. Анна Васильевна мелко заморгала. Угол губ задёргался в привычном тике. Обернулась к мужикам:

— Я отдам вам мои драгоценности! — крикнула тонким голосом.

По толпе пронёсся гул. Шишкин придержал её за руку:

— Погодите брильянтами направо-налево швыряться.

Какая-то баба взвизгнула:

— На что мне цацки твои! Цацки не съешь.

— Так. А ну тихо! — гаркнул Шишкин. Ой, поздно.

— А что вам надо? — выкрикнула Анна Васильевна. Ой, зря.

— За детей моих?! — Похоже, та же самая баба. Обернулась, подбоченясь, на толпу: — А? Что языки в жопу всосали? Детей они наших Бонапарту бросают! Книжки свои везут! Упыри!

Бабы, все, что были, подхватили звонко: «Упыри! Упыри!» Стали поддевать своих мужиков: «Что сам молчишь? Или дети не твои?»

Анна Васильевна схватилась за мужа. Дрожащим шёпотом взмолилась:

— Прошу вас. Эти книги… моё единственное имущество. Моё приданое. Прошу вас.

Взволнованная сейчас, она вдруг напомнила ему себя, но другую: невесту, мать новорождённого первенца — ту, которую он, пусть недолго, но любил. Он задержал ладонь на её щеке. Анна Васильевна опешила от этого жеста.

— Оглохли? Грузи книги! — рявкнул Шишкин. — Пока не…

И поперхнулся. Вилы ударили ему в шею. Толпа ахнула. Кровь струями побежала по сюртуку. Вилы держал Василий.

Анна Васильевна завизжала.

Василий выдернул вилы. Шишкин повалился плашмя. Кровь его стала сворачиваться в пыли. Толпа глядела на мёртвого.

Василий бросил вилы на труп:

— На тебя, Анна Васильевна, обиды нет.

Анна Васильевна, зажав рот обеими руками, попятилась. Но первый же шаг словно разбудил опасного зверя. Толпа вскинулась вокруг неё.

— Прошу вас… прошу…

Но по лицам видела: бесполезно. «Сашенька!» — была единственная её мысль.

Бабы скалились. Кто-то сплёвывал. Кто-то что-то говорил. «Неужели… — проносилось в её мыслях. — Ведь они тоже матери». Но какой-то инстинкт запретил упоминать сына, научил: уводи от гнезда. Она и пыталась. Толпа сужалась. Руки вцепились в её платье. В волосы. Анна Васильевна вскрикнула.

Грохнул выстрел, запахло порохом. Толпа отпрянула.

— А ну! Прочь.

Учитель водил горячим после выстрела карабином — толпа волнами отшатывалась. Не теряя прицел, рукой поднял Анну Васильевну на ноги, помог подняться. Она была ни жива ни мертва, рыдания сотрясали её.

— Да что… — начала было разжигать баба. Не успела.

— На барыню обиды нет! — гаркнул Василий, обвёл толпу взглядом. — Не упыри мы!

— Не упыри! Нет обиды, барыня! На тебя обиды нет! — загалдели все.

— Очень хорошо, — холодно кивнул им учитель.

Не выпуская мужиков и баб из прицела и пятясь к дому, учитель вывел Анну Васильевну из толпы.

Люди сомкнулись. Они смотрели на дом. Момент был упущен. Все это понимали. Ни один не двинулся с места. Василия среди них уже не было.

Одна из баб очнулась первой. Обернулась на шкафы. С весёлым криком бросилась, запрыгнула. Стала исступлённо колотить пяткой, платок сбился, косы упали с затылка, подпрыгивали на груди. Баба была словно пьяна. Дерево захрустело, треснуло.

Толпа с радостным гулом хлынула к подводам.

Дюжий мужик уже волочил за шкирку управляющего-немца. Тот смешно сучил ногами.

— Страшно, Карлыч? — глумился мужик. — Ничё, я тя быстро вздёрну.

Удар кулака своротил мужику скулу. Хватка разжалась. Василий тряхнул ушибленной рукой.

— Хоронись! — заорал на немца.

Мужик матюгнулся, чуть не упал, выпрямился. Немец удирал, стремительно, как курица.

— Ах, сучонок, — бросился было следом.

Но тут из окна вылетела, хлопнула прямо под ноги бутыль. Брызнули осколки и алая влага. Запахло вином.

Мужик издал пасхальный вопль, забыл обо всем, бросился туда, откуда вылетела бутылка.

Только когда барыня с дитём и разбойником-учителем уехали. Когда подводы кончили грабить. Когда высокие костры из книжек опали, рассыпались серой чешуёй. Когда бутылки из подвалов были все опустошены, растащены или перебиты, а шум стал удаляться, укладываться, стих, Михал Карлыч осмелился спуститься на трясущихся ногах с чердака.

Воздух был тёмно-синим. На листьях сада — лунные блики. В разбитые окна тянуло душистым воздухом летней ночи, когда так хорошо глядеть на луну, мечтать.

Михал Карлыч крысой пробежал вдоль стены. Прижался в углу. Юркнул в кабинет.

Обмер. Посреди на полу в фиолетовой луже раскинул ноги и руки труп. Лапти его смотрели в разные стороны.

Сердце Михал Карлыча колотилось. Бой отдавал в виски. Михал Карлыч сглотнул. Переступил через труп.

Шмыгнул к хозяйскому столу. Рывком выдвигал ящики. Ворошил, поднимал бумаги. Сафьянового портфеля с главными, самыми важными документами нигде не было. Курица-жена сама не сообразила бы прихватить, подсуетился наверняка этот голоштанный учитель.

— Scheiße!

Он в сердцах толкнул ящик, тот стукнул.

Мертвец на полу икнул. Испустил сивушный дух.

Михал Карлыч обмер. Душа его вылетела из тела, увидела всё с высоты. «Господи, — испустил он от самого сердца мгновенную молитву, — сделай так, чтобы… а я за то…»

И Господь послал ангела.

Ангел слетел. Коснулся лежавшего кончиком крыла.

Мертвец перевернулся поудобней. Захрапел. Точно катался с горки на горку. Густо — вверх. Тоненьким свистом — вниз.

Михал Карлыч снова задышал. Снова погрузил руки во внутренности стола. Теперь уже поглядывая на тело: ну как опять оживёт.

Нашёл ассигнации. Стал пихать за пазуху. Под ними бумаги. Поднёс к носу. Темно. Свет зажигать было боязно. Подошёл к окну, развернул листы к лунному свету.

Формуляр отпускного письма.

Соблазном зияли пробелы.

На миг голос разума шепнул Михал Карлычу: скомкай, брось, беги. Но не всё в этом мире порочно, немец успел сообразить, что голос этот был голосом дьявола. Хоть совет его и был недурен.

Совет, который в другое ухо его души подавал ангел, был, напротив того, дурен. Грозил уголовным наказанием. Михал Карлыч не хотел в тюрьму. Рука хрустнула бумагой, сминая. Ангел всё нашёптывал. Михал Карлыч пожалел, что призвал его сюда своей молитвой.

Зажмурился, вздохнул. Решился.

Не дыша, потянулся к перу. Опрокинутая чернильница лежала в подсыхающей лужице, полной лунного света. Михал Карлыч осторожно поклевал в ней пером.

Расправил бумагу на подоконнике. Вписал имя. Втиснул мелкими буковками «…с семейством». Подписался по всей форме. Подул на строки. Потрогал пальцем: подсохло. Почерк хозяина он давно уже научился выписывать лучше, чем сам хозяин. Теперь уже покойный.

Сложил вольную пополам, сунул к украденным ассигнациям.

Возвёл плутоватые очи горе и деловито перекрестился: мол, доволен? «А больше ко мне не суйся: квиты».

Оленька перестала плакать так же внезапно, как начала. Таково свойство всех, кто сызмалу приучен, что на плач никто не прибежит. Ни матушка, ни нянька. Оленька села. Вытерла концом косынки лицо.

Посмотрела на свои туфельки.

Ах, с какой бы радостью она хоть разок бы хлопнулась в обморок! Закатила бы истерику! Забилась бы в рыданиях. Или безвольно окоченела в модной меланхолии. Увы. Такую роскошь она не могла себе позволить.

Оленька подошла к столику, вынула и поставила маленькое дешёвое зеркальце, купленное на ярмарке в Смоленске. Поправила шляпку. Поправила косынку.

С достоинством спустилась вниз.

Горничная девка уже закончила мести. Цвет лица её успокоился. Теперь она протирала каминный портик, напевая что-то томное в такт движениям тряпки.

Дом был тих. Ступенька под Оленькиной ногой скрипнула. Пение умолкло. Оленька остановилась, кашлянула.

Девка смотрела крыжовенными глазами. В них было что-то такое, что следовало обдумать на досуге.

— Анфиса, голубушка, ступай на кухню. Свари мне яйцо. И чаю было бы хорошо.

Девка хмыкнула. Подержала на ней свой прозрачный загадочный взгляд.

— Сама вари.

Снова запела в такт тряпке.

Оленька почувствовала, как жар заливает её по самые плечи, а сердце стучит всё громче, всё тяжелее.

— Что изволите, барышня? — раздался любезный голос.

Оленька чуть не подпрыгнула на месте.

— Яков…

Лакей поклонился. Но во взгляде его было то же загадочное выражение, что у Анфисы. Оленька затравленно глянула на неё. Снова на лакея.

— Я… Я…

— Яйцо ей подай. Ишь. Чаю, — буркнула Анфиса.

Лакей поклонился:

— Будет исполнено, барышня. Прикажете подать в столовой? Или в гостиной?

— Я… Мне… В гостиной.

— Сию минуту.

Но лакей с места не двинулся. Теперь на неё смотрели оба. «Точно съесть меня хотят», — мелькнула шальная мысль. Как в сказке про Бабу-ягу: посадить на лопату — и в печь.

— Я буду в гостиной, — светски выговорила Оленька. Постаралась идти, а не бежать. Между лопатками свербело от их взглядов. Оленька взялась за ручку двери, не выдержала, оглянулась. Горничная стояла к ней спиной, к камину лицом, остервенело тёрла мраморную панель. Лакея же и вовсе не было.

Оленька вздохнула с облегчением.

«Я просто трагинервическая дура», — упрекнула себя.

Гостиная в своих чехлах и без привычных безделушек выглядела заброшенной. Оленька стянула чехол с дивана, сложила вчетверо, повесила на подлокотник. Освободила от пелены столик. Точно так же сложила чехол, повесила поверх первого. Стало лучше. В привычном уюте гостиной всё дурное отступило.

— Боже мой!

Клетка была накрыта белым полотенцем.

— Бедная птичка! Тебя забыли?

Оленька сняла покров. Попугай тут же закачался на жёрдочке. Перевернулся хвостом вверх, помигал серыми веками. Оленька сунула сквозь прутья палец, чтобы почесать ему голову.

— Ах ты, бедняжка…

Попугай извернулся и с хриплым воинственным воплем бросился к ней клювом-крюком. Оленька отдёрнула руку.

Накрыла клетку.

С колотящимся сердцем села на диван. Обняла себя за плечи. От тёмных квадратов на стенах стало не по себе. Поза, жест, а больше всего собственный страх напомнили ей о недавнем заточении в доме Несвицких. Ужас взвился ледяным фонтаном: заперли?! заперли! Ну так что ж. Она знает, что делать. Этаж хотя бы невысокий. Ужас опал, только давил где-то под грудью. Оленька неслышно сползла с дивана. На цыпочках подошла к двери.

Остановила вздох.

Тихо повернула ручку. С силой дёрнула. Незапертая дверь рванула ей навстречу, Оленька едва удержалась на ногах. В проёме стоял лакей Яков. На лице его мелькнуло удивление.

В руках был поднос с чайным прибором.

Оленька с облегчением, но несколько истерически засмеялась. Лакей ответил летучей неуверенной улыбкой. Оленька смутилась:

— Прошу прощения.

Пропустила лакея в гостиную. Смотрела, как он поставил поднос на стол. Такие привычные — такие предсказуемые — движения заставляли верить, что всё хорошо. Да Оленьку и заставлять не надо было. Она ловила и впивала каждое, наполняясь покоем. Как он ловко, не стукнув, сомкнул чашку с блюдцем. Открыл сахарницу. Снял с хлеба салфетку. А с джема и масла — крышки. Убрал одну руку за спину, наклонил чайник: полилась душистая струя.

Лакей поставил чайник. Выпрямился. Сейчас скажет: «Чего-нибудь ещё изволите, барышня?»

Оленька уже начала расплываться в улыбке, чтобы ответить: «Благодарю, Яков, ничего, всё чудно».

Лакей холодно сказал:

— У вас следующий выбор, мадемуазель.

Оленькина улыбка замёрзла.

— Корчить из себя преданную хозяевам шавку. Чего я вам не советую. Мне будет жаль. Вы зла никому не делали.

Она заметила, что говорит он о ней уже в прошедшем времени. Ей стало дурно.

— Или? — непослушными губами выговорила она.

Звук копыт у подъезда заставил обоих обернуться к окну. Лошадь круто остановилась. Всадник спрыгнул и побежал к крыльцу. Заколотил в дверь. Лакей проворно схватил с подноса вилку, приставил Оленьке к шее.

— Отправьте его восвояси.

Дёрнул её вверх. Оленька всхлипнула, косясь на блеск зубьев. Лакей поволок её к окну, бдительно прячась от незваного гостя за штору.

Тот колотил требовательно.

Лакей просунул руку Оленьке под мышкой, дёрнул щеколду, толкнул раму, прошипел в ухо:

— Без шуток у меня.

— Господа уехали! — крикнула Оленька.

К окну захрустели шаги.

— А вы?

Это был Мишель Несвицкий. Лицо его было пристыженным и робким. Оленька тяжело задышала. Захотелось схватить столик и кинуть гостю в голову.

— Вы одна? — встревожился он.

Зубья вилки впились ей сзади в шею. Она и не заметила. Злость овладела ею.

— Убирайтесь! — выкрикнула Оленька. — Как вы смеете сюда явиться?

Зубья удивлённо ослабили нажим. Оленька отмахнулась, отшатнулась от вилки.

— Вы должны уехать! — крикнул Мишель. — Оставаться здесь небезопасно.

— Я вам ничего не должна.

«Спровадьте его», — просвистел ей в ухо лакей. Не требовалось просить:

— Не желаю слушать.

Она стала закрывать окно.

Мишель упёрся рукой в раму, взмолился:

— Прошу вас. Армия отступает к Смоленску. Французы скоро будут здесь.

— Ну так отступайте со всеми!

— Я иду. Солдатом.

Оленька опешила. Но глаза её снова сузились:

— Ложь. Ложь. Одна только ложь.

— Вы мало меня знаете.

— Я знаю генерала Облакова, благородства которого вы не стоите. Он вас выгородил. Чтобы не причинять боль вашей матушке.

Мишель пожал плечами:

— Как ему угодно. Я виноват. И должен понести наказание.

— Вы лгун. И мерзавец.

Она опять попробовала захлопнуть окно.

Он ударил по раме, щеколда отлетела. Мишель локтем выбил стекло. Зазвенели осколки.

Оленька испуганно умолкла. Лакей за шторой оцепенел.

— Как скажете, — холодно кивнул Мишель. Рванул свою лошадь за повод.

— Что вы делаете? — изумилась Оленька.

Мишель захлестнул повод вокруг рамы:

— Привязываю лошадь. Она вам понадобится.

Затянул узел. Посмотрел ей в глаза:

— Я не собираюсь просить прощения. Или каяться. Я сделал, что сделал. Прощайте.

Повернулся, шаги его захрустели прочь.

Оленьку трясло. Лошадь смотрела на неё терпеливыми карими глазами. Потянулась длинными мягкими губами.

— Он убрался?

Лакей отмахнул штору. Глянул на лошадь. На Оленьку. Усмехнулся презрительно:

— Прекратите реветь. Я чуть было не стал о вас лучшего мнения.

Протянул к лошади руку. Потрепал по сухой породистой морде:

— Ваш поклонник объявился весьма кстати. Дорога скоро будет забита, а за лошадей уже выкладывают состояние.

— Он не мой поклонник! — выпалила Оленька.

Лакей закатил глаза.

— Как бы то ни было… — двинул подбородком, — полезайте.

— Что?

— Я объяснил вам, что от вас требуется. У вас есть вопросы?

— Но…

Он схватил её за талию, поднял, поставил на подоконник:

— Вперёд.

Отвязал повод. Потянул, развернув лошадь боком.

— Ну! — прикрикнул на Оленьку.

— Это же мужское седло, — запротестовала она.

Он фыркнул:

— О боже! Кого сейчас интересуют ваши ноги? Все спасают свою шкуру! Рекомендую сделать то же самое.

— Я не могу.

Лакей задрал ей подол. Помог перекинуть ногу через седло. Смилостивился, дёрнул подол вниз. Задержал повод в своей руке. Холодно и грозно глянул:

— Вперёд. Вы знаете, что делать. И о чём не болтать. И не думайте, что я не смогу вас найти.

Схватил за концы косынки на груди, притянул её лицо к своему:

— Найду. Глаза вырву.

Оттолкнул. Бросил ей повод и что было сил дал леща атласному лошадиному заду.

Мишель, насвистывая, подошёл к дому. Смоленск продолжать жить своей обычной жизнью, то ли не верил в приближение французских войск, то ли не знал, что с этим делать. Суета кипела только возле аристократических домов. Там поняли всё, хотя и не все. У дома Несвицких было тесно от подвод. В воздухе висела пыль, крики, перебранка. Пахло навозом и людским потом. Роились над лошадьми мухи. Выносили вещи. Статуи были обёрнуты рогожей и перевиты верёвками. Картины — заключены в крепкие ящики. Фарфор переложен бумагой и тканями. Князь лично проверял каждый свёрток, каждый ящик, каждый узел. Заставлял переделывать, если был недоволен. А недоволен был часто.

Мишель уступил дорогу очередному ящику, мужики выносили его на плечах, как гроб. Весело вбежал в опустевшую гостиную. Шаги его звонко отдавались эхом. Мать и сестра обернулись.

Глаза княгини округлились:

— Мишель. Что это за…

— Где твоя лошадь? — насмешливо спросила Алина.

— Передо мной.

— У гусар это называется остроумием?

— Хорошо. Если желаете знать. Я отдал её мадемуазель Новиковой.

— Надеюсь, ты шутишь.

— Отнюдь. Я не гусар. Это раз. А солдату пехоты лошадь ни к чему. Это два.

Княгиня вскрикнула.

— Maman, не ломайте комедию хоть сейчас…

Алина бросила на неё язвительный взгляд. Но тут же кинулась, едва успела подхватить: ноги княгини подкосились. Бледна она была по-настоящему. У носа пролегли синие тени. Голова затряслась. Губы не могли вымолвить ни слова.

Алина усадила её на пол. Стала расстёгивать ворот:

— Maman?.. Maman?..

Та отмахнулась. Обвисшие губы снова сжались. Глаза снова стали осмысленными и злыми.

Мишель почувствовал свою вину. Лицо его стало отстранённым:

— Мне жаль, maman, что вас это расстроило. Но так я решил. Благословите меня, мама. Мне пора.

Княгиня засучила ногами. Оттолкнула руку Алины. Поднялась. Корсет поскрипывал от её тяжёлого дыхания. Она ошеломлённо смотрела на сына.

— Ты… ты… что ты наделал… Ты себя погубил.

Мишель поглядел на одну, на другую.

— Что ж, нет так нет. Понимаю, что вы не рады. Прощайте, maman. Сестрица.

Он пошёл к двери.

Алина выдавила ледяной смешок:

— Боже… Он решил. Слышали? Ты что, влюбился в эту дуру?!

Мишель остановился. Обернулся:

— Спасибо, сестрица. Если бы не ты, я бы не узнал, кто я на самом деле.

Дверь хлопнула.

— Мишель! — княгиня бросилась за сыном. — Мой мальчик!

Мишель тем временем уже сбежал с крыльца. Отец раздавал указания. Каждую вещь он провожал в дроги, как дорогого покойника, с нерушимой верой на загробную встречу. Обычный цинизм оставил его, князь позволил себе отдаться сентиментальности.

— Ах, — любовно гладил крышку ящика, что скрывала мозаичную каменную столешницу, — как мы везли тебя из Венеции… Детка! — бросился к укутанной рогожей статуе, мужики опускали её в солому. Князь погладил каменное тело в саване. — Придётся потерпеть. Приедем в Петербург, и больше оттуда никуда.

— Папа, — тронул его за рукав Мишель.

Князь обернулся, окинул взглядом мундир без отличительных знаков. Но взор остался всё таким же безмятежным.

— Еду, — сказал сын.

— Прощай, милый. Удачи. Скорей бы вся эта заварушка кончилась. Пуссен! — И князь поспешил к крыльцу.

Над ним, покачиваясь на руках мужиков, плыли два ящика, в них были заключены картины.

— Ваше сиятельство… Это… Люди спрашивают… — заговорил мужик, плечо его было подставлено под ящик.

Князь заметил, что при этих словах все головы будто невзначай стали к ним поворачиваться. Ушами. Глаза сделались пристальными. Князю стало не по себе:

— Что такое?

— Нешто нам оставаться?

— В каком смысле?

— Француз-то идёт. Бонапартий.

Князь быстро нашёлся:

— Все уедут. Завтра уедут все.

Князь пристроился рядом с ящиком, приноровил шаг, нежно схватился за угол, точно за руку:

— Осторожно. Умоляю.

— А лошадей-то хватит? — не отстал мужик.

Взгляды остальных не отпускали князя.

— Ну разумеется!

Мужики переглянулись.

— Я даю слово!

Ящик стали спускать в телегу.

— Прощай, папа. Тебе удача тоже пригодится, — пробормотал сын и скоро уже был на дороге.

Странно было шагать — а не покачиваться в седле. Он понял, что много такого странного ещё предстоит. Чувство это пронзило, как сознание смертности. Мишель испугался его и весело засвистел.

— Мишель! — истошно крикнула в дверях княгиня.

Рука её была воздета. Глаза видели телеги. Видели лошадей. Бороды. Ящики. Солому. Узлы. Свёртки. Воробьёв, что прыгали между ногами, между колёсами к свежим кучам навоза. Не было только Мишеля. Княгиня перекрестила воздух, в котором сын будто растворился. Рука её затряслась. Княгиня стукнулась лбом о дверную раму и завыла, по-бабьи, по-русски. Мужики стали оборачиваться:

— Ишь, барыня… Воет-то. И то: мать.

Князь с сожалением оставил ящики. Не спеша подошёл к жене. Невозмутимо наклонился. И холодно отчеканил в ухо:

— Не делайте из себя посмешище.

Дом Ивиных преобразился. Василий ожидал разорения. Готов был ко всему, что видал у Шишкиных. А застал…

Чехлы были сняты. Ковры раскатаны. Картины снова глядели со стен. Бронза утвердилась на прежних местах. Горели свечи. Сверкали огнями люстры. Казалось, гости вот-вот войдут или только что вышли.

Не хватало только музыки.

Но не было и слуг.

И ещё посреди ковра валялась обглоданная куриная кость. И блестела лужица рвоты.

Василий только рот раскрыл. Вертел головой. Запнулся о край медвежьей шкуры, чуть не полетел.

— Оспади-боже-мой! — испуганно выпалила в одно слово, схватилась за грудь…

— Анфиса! — изумился Василий.

— Не признал? — усмехнулась. Приподняла, отвела подол шёлкового платья, шитого серебром. — Хороша, стало быть.

Вдоль щёк прыгали кудри.

— Хороша, — признал Василий. Благоразумно воздержался от замечания, что платье-то барынино. Анфиса явно знала об этом и сама.

— Очень хороша. — Поспешил прибавить: — Княгиня. Царица!

Анфиса довольно засмеялась. Покачнулась. Ухватилась за спинку дивана. Она была пьяна.

— А ты что тут забыл?

— А меня Шишкин отпустил. На волю!

В горле у него запершило.

— Ври!

— Бумаги дал.

Василий почувствовал горьковатый запах.

— Бумаги-и-и-и? — пьяно потянула Анфиса. — Ик!.. — И заорала ему в лицо: — Бумаги? Сейчас всем воля!

Мимо пробежала другая девка. Обеими руками она обнимала пуховые подушки. Барынина лисья накидка топорщилась за ней, как крылья. Василий увидел, как из-под двери в щель ползёт дым.

Девка в накидке деловито отпихнула его. Взяла бронзовый шандал, повертела. Не интересно. Бросила.

— Но-но! Н-наташка! — пьяно пригрозила ей Анфиса.

— Да на что мне? — возразила Наташка. — Орехи им колоть? Василь, а ты чего рыщешь?

— Жену.

— Дак она деток взяла и к свёкрам побегла. Как только кухарки…

Наташка обернулась к Анфисе возмущённо:

— Кухарки всю посуду перекокали. Вот до такого кусочка. — Показала ноготь на мизинце. — Ну? Не скотство? Ни себе, ни людям.

— Ты поди в спальни, — посоветовала Анфиса, — там перины вроде не все порезаны.

Наташка сломя голову рванула по лестнице. Навстречу метели из пуха и перьев.

— Не угори смотри! — крикнула вслед Анфиса. — Чучело гороховое.

Поперхнулась дымом, закашлялась. Отпихнула с дороги стул. Шатко побрела вновь.

Воздух делался всё жарче. Она не обратила внимания. Горела голова, горело сердце.

Анфисе было радостно.

Якова она встретила в вестибюле. Замерла. Он был в высокой шляпе, в накидке с крыльями. Руки в лайковых перчатках. На полу лежала трость. Рядом стояла клетка с попугаем. Птица нервно переступала на жерди, тревожно вздувала хохол и зоб, но помалкивала. Взгляд у Якова был рассеянный, лицо отстранённое, тёмные брови сошлись на переносице. Он что-то делал с замком. «Хорош… аспид!» Анфиса ухмыльнулась. Криво двинула к нему.

Он не обернулся, слишком занятый замком. Наверху грохотал фарфоровый и хрустальный звон. Ракетами фейерверка взрывался хохот. Бабы визжали, как вакханки. Пьяно вопили мужики. Стонало пианино. Огненными птицами вылетали из окон книги.

Анфиса сунула ему руки под мышки, сцепила на груди, шепнула в ухо:

— Милый. Что ты задумал теперь? Мне не терпится. Я ведь знаю, что ты сделал. Теперь мы… — Яков резко обернулся к ней, и она запнулась на полуслове.

Руки её опали, повисли вдоль тела.

Глаза расширились. Зрачки в них стали не больше булавочных головок.

На лице проступило недоумение.

Впереди на платье медленно расплывалось красное пятно. Торчала рукоятка шила.

Анфиса сомкнула на ней руки. Потянула. И сама упала плашмя.

Яков взял трость. Взял клетку. Переступил через женщину.

Открытые мёртвые глаза смотрели, как дверь за ним хлопнулась. Как щёлкнул испорченный замок. Как за ручку подёргали с другой стороны, убедившись: заперто. Дым всё напирал изнутри дома, нашёл наконец щель и стал заполнять прихожую.

Над вечерними крышами виднелись дым и огни пожара, оставленные первой бомбардировкой, под которую Семён Иваныч только чудом не попал. По улице непрерывно шли войска. Смоленск был охвачен скорее растерянностью, нежели страхом. Все повторяли слова губернатора Аша к населению, а того, в свою очередь, уверил сам главнокомандующий Барклай де Толли: Смоленску ничего не грозит.

Не грозит так не грозит. Господам видней.

Одно поручение Семён Иваныч выполнил. Забрал одолженную господином фон Бокком книгу — драгоценный масонский манускрипт семнадцатого века. Книга принадлежала отцу Анны Васильевны. Была перлом её приданого. И в прямом, и в переносном смысле. Самих фон Бокков уже и след простыл. Управляющий только махнул Семёну Иванычу на кабинет хозяина. Семён Иваныч отыскал книжку на столе. Сунул за пазуху, к кошельку. Это было легко.

Оставалось второе: трудное. Семён Иваныч, оглядев пустырь, понял, что недооценил, насколько трудным оно стало всего за день. Только запах навоза и говорил, что здесь был конский базар. Обычно шумный и многолюдный. Теперь из всех живых существ здесь были только воробьи, бойко прыгавшие у подсыхающих куч. Как забытые ящики, торчали дощатые сараи. Ворота на замке.

Семён Иваныч последний раз бахнул по ним кулаком. От безнадёжности, позволить которую мог себе не больше нескольких мгновений. В доме оставались Саша и Анна Васильевна. Саша — маленький. Анна Васильевна — в ступоре. И ещё вопрос, как долго шишкинские люди будут придерживаться мысли, что зла на вдову и наследника не держат: их умственные силы, как плотину, непрерывно подмывало и подтачивало потоками вина из растащенных барских погребов. Учитель сдвинул шляпу на затылок. Вытер потный лоб. И снова ринулся на улицы.

Уже совсем стемнело, и было хорошо видно, где горит. Горело много где. Оранжевый колеблющийся блеск придавал знакомым улицам нечто инфернальное. Глаза Семёна Иваныча слезились от дыма. Он разглядел в толпе знакомого — старика в пуховой шляпе. Это был Яков Алпатыч, управляющий старого князя Болконского. Ухватившись обеими руками за стремя, старик задирал бороду к немолодому офицеру, который говорил с ним из седла. Семён Иваныч подошёл ближе. Из лавки по соседству вырвался язык пламени, и Семён Иваныч изумлённо увидел, что тот, кого он счел незнакомым немолодым офицером, — на самом деле молодой князь Болконский, только очень измученный, осунувшийся и грязный.

— Что же, ваше сиятельство, или мы пропали? — расслышал Семён Иваныч вопрос старика-управляющего и, как бы неучтиво то ни было, подошёл ближе, движимый тревожным любопытством.

Молодой князь Болконский вынул записную книжку и карандаш, вырвал листок, упёр коленом, что-то написал и подал листок Алпатычу. Семён Иваныч услышал, как молодой князь даёт распоряжения о спешном отъезде всего семейства из имения.

«А ведь Лысые Горы позади Смоленска», — ужаснулся учитель. Стало ясно, что город сдают французам. Что падение Смоленска — вопрос очень короткого времени. Не тратя его даром, учитель ринулся прочь, расталкивая толпу.

Оставалось ещё одно место надежды. Скотобойня.

Туда сводили шелудивых одров. Больных, старых, неизлечимо охромевших. Семён Иваныч был бы счастлив любому, коль скоро кляча могла тянуть повозку.

Но уже на подходе, когда едкий запах ещё даже не стал свербеть в носу, понял, что дальше не пройдёт. Мысль о шелудивых одрах пришла в голову не ему одному. Но следует заметить, одет учитель был чище и лучше прочих.

Мужик в кожаном фартуке вышел на крыльцо. Оглядел волнующихся покупателей. На фоне звёздного неба и зарева пожаров вкупе с запахом гари он казался чёртом, который встречает грешников у входа в ад.

— Чего изволите, господа?

Господа загалдели.

Он не спешил. Нечасто в его жизни он был источником такого интереса. Внимания. Мольб. Лести. Он хотел насладиться каждой минутой. Длил мгновения. Семён Иваныч понял: здесь ремиз. Загнанно обернулся: не может же не быть другого выхода?

И вот тогда — за спинами толпы — увидел его. Мужика с вороной бородой. Между кудрями блестело колечко серьги. Облик указывал на род его занятий: лошадиный барышник. Белёсый господин что-то втирал ему.

— Дворянин? — мрачно спросил барышник не глядя.

Господин радостно закивал:

— Статский советник! Моя фамилия Норов! Я…

— К ебеней матери иди. Пока не вздёрнули тя. Статский советник. — И сплюнул ему на ноги.

Барышник надел цилиндр, странно гармонировавший с красной рубахой, чёрной бородой и золотой серьгой, но наверняка — краденый. Развернулся и ушёл. Семён Иваныч рванулся и стал грести туда.

В этот миг бахнуло. Все замерли, умолкли. Только слышался писк младенца в толпе.

Бахнуло ещё. Ещё.

— Пушки. Едрить. Пушки!

— Французы бомбят! — заверещал голос.

Толпа загалдела. Стала ходить волнами. Семёна Иваныча толкнули. Пихнули. Стиснули. Он не поддавался. Выплывал. Снова и снова. Он уже был близок к берегу, когда с ужасом почувствовал, как у него тянут из-за пазухи книгу. Очевидно, приняв то ли за шкатулку, то ли за пачку ассигнаций. Другие проворные руки резали его кошелёк. Книга принадлежала отцу Анны Васильевны. Была перлом её приданого. Семён Иваныч вцепился в ускользающий переплёт. Кошелек выскользнул рыбкой. Стиснутый со всех сторон, Семён Иваныч и не заметил куда.

Толпа выплюнула его на улицу, в противоположной стороне от ворот, куда ушёл барышник. Снова пересечь это бурное море нечего было и думать.

Но нет худа без добра.

Пока Семён Иваныч гадал, что предпринять, прямо на него — как зверь на ловца — выехала, цокая и звеня, ямская повозка.

Первой её настигла полная дама в шляпке с вишенками и шерстяном платке. По виду, помещица средней руки. Не полная — брюхатая:

— Мой муж в армии. Помогите! Умоляю.

Уцепилась за края. Тут её настиг белёсый господин по фамилии Норов. Отпихнул. Чуть не в руки учителю. Норов стал карабкаться в повозку.

— Моя деятельность слишком важна для отечества! Я слишком важен для России!

Семён Иваныч цапнул его за фалды.

Их уже заметили. Вся толпа шумно двинулась, разгоняясь. Кричали, тянули руки. Лошадь ямщика начала вскидываться, косить налитыми глазами.

Господин советник лягнул его в живот. У Семёна Иваныча вышибло дух и потемнело в глазах. Он сунул почти вслепую кулаком. Попал. Норов повалился толпе под ноги.

Семён Иваныч пихнул в экипаж бедную брюхатую помещицу. Вскочил сам.

— Вперёд! — без надобности заорал на ямщика: тот уже испуганно тряс поводьями.

Первые добежали к добыче. Их руки вцепились в борта. Семён Иваныч напрасно лупил по ним. Лошадь косилась, будто в ночной тьме окружили не люди, а волки. Затравленно ржала, силясь сдвинуть всю гроздь. Ямщик вытянул её по спине кнутом. Помещица завизжала. Семён Иваныч отчаянно выхватил масонский томик, колючий от металлических накладок и каменьев, как разбойничий кастет. Впечатал одному. Другому. Третьему по лицу. На! На! На!

— Трогай же!

Лошадь рванула с места так, что Семён Иваныч повалился на сиденье, едва не примяв брюхатую даму. К груди он прижал ошмётки и лоскуты — всё, что осталось от знаменитого сочинения о тайных свойствах драгоценных камней и их влиянии на дух человека. Кантовское небо сияло над его головой всеми своими звёздами.

Елена Егошина выглянула в окно. По улице бежали люди. Как не бегают в мирное время. Вдали слышалось раздельное тяжкое: бум, бум. Точно шел слон-великан. Подходил! Заколотилось сердце. Кости были брошены, и наконец ей выпали две шестерки. Случай освободиться от всего. От мучительной жизни, от мужа. Кто будет искать её в хаосе? Где? Елена бросила занавеску. Шумя платьем, побежала в кабинет мужа. Комбинацию сейфа она давно подсмотрела. Повернула колёсико. Дверь щёлкнула, открылась, показала ассигнации и бумажные колбаски с золотыми червонцами. Сунула руки. Вынула. «Я воровка похуже него». Нет! Вскочила. В своём будуаре вынула шкатулку. Руки опять замерли. «Воровка? Они мои», — убедила себя. Вынула из рукава платочек. Расстелила. Опрокинула над ним колючее сверкающее содержимое. Завязала узелком. Уставилась. И не смогла взять.

Схватила шляпку, шаль. Едва она выбежала из квартиры, лёгкость опьянила её. Свободна! Сердце весело колотилось. Она сломя голову ринулась по лестнице, держась за перила, придерживая то шаль, то шляпку. Ступеньки удивлённо скалились вслед. Никогда ещё эта лестница не видела столь быстро бегающих благородных дам.

Бум, бум.

Во что бы то ни стало надо было добраться до леса. К maman, к сёстрам. Вспомнился запах их старой кареты, ноги залопотали быстрее.

Елена выскочила из парадных дверей. На неё удивлённо глянули. Опомнилась. Пошла шагом. Потом быстрее. Мимо неё пробегали люди. Елена тоже побежала — против течения. Пыль забивалась в нос и рот. По спине катил пот. Шляпка не столько закрывала от солнца, сколько пекла голову. Толпа становилась всё теснее. Всё гуще. «Что я делаю? — ужаснулась Елена. А потом: — Только бы не упасть». Что затопчут — стало ясно до ужаса. И всё же она и не думала повернуть назад. Она стремилась вперед с упорством лосося, идущего на нерест. Шаль утянула толпа. Шляпку сорвало. Она лишь хрустнула где-то внизу со звуком ломающейся корзины. Елена с ужасом почувствовала, что толпой защемило подол платья и тянет, точно край попал между барабанами прачечного пресса. Швы впились в тело, затрещали. И через несколько мгновений Елена осталась среди толпы лишь в рубашке, чулках и панталонах — голая, как во сне. Кто-то ахнул, кто-то захохотал. А Елена даже не могла поднять руки, чтобы закрыть пылающее лицо. Какие-то бабы сжалились: потянули, потащили, толкнули в спину. И Елена оказалась в маленьком переулке. Мимо валила человеческая каша. Елена упала спиной к стене. Руки заметались по телу: что прикрывать? И упали вдоль тела.

Всё, всё было как в дурном сне. И Елена поддалась ему, напрасно надеясь, что он пройдёт и развеется, как все сны.

Поганый свист заставил её очнуться.

— А, вот вы где! Авантажно! Смелый туалет. Но по жаре недурно.

Господин Егошин стоял во весь рост в бричке-развалюхе. Лошадь была не лучше: ребра натягивали кожу, репка хвоста почти без волос.

— Желаете прокатиться, мадам? — глумливо тряхнул он вожжами.

Елена зажмурилась, вжалась в стену и зарыдала.

Егошин спрыгнул. Она слышала его шаги.

— Идёмте!

Она не раскрыла глаз. Выдернула руку из его. Помотала головой. И почувствовала, как вокруг неё легла мягкая шаль. Кисти её щекотали Елене лодыжки.

— Вы можете считать меня мразью, — заговорил муж, — потому что я и есть мразь.

Елена от удивления открыла глаза. Впервые она видела лицо господина Егошина таким сосредоточенным, даже суровым.

— Можете меня ненавидеть.

— Я вас ненавижу!

Он глянул на бежавшую мимо толпу. Пожал плечами:

— Дело ваше. Я не могу вам пообещать красивой нравственной жизни. Я не могу вам даже пообещать, что перестану вас колотить.

Она плюнула ему в лицо.

Егошин вытерся концом её шали:

— Но вы ведь всегда можете дать мне сдачи.

Елена тяжело дышала. Она ничего не понимала.

— Дело ваше. Я мразь и не исправлюсь. Можете идти на все четыре стороны. Но со мной вы не пропадёте.

Он бросил край шали и пошёл к бричке. Елена не двинулась за ним.

Он вскочил на козлы:

— Знали б вы, чего мне стоило добыть этого Росинанта.

Чмокнул.

— Стойте! — крикнула Елена. — Я еду с вами.

— И клянётесь быть мне верной подругой, пока смерть не разлучит нас? — Егошин лукаво подал ей руку, но в коляску не пустил:

— Отвечайте. Я не шучу.

Елена удивлённо вскинула глаза, но не смогла уловить выражение его лица в колеблющейся тьме.

— Да-да. Клянусь.

Егошин дёрнул её за руку, втащил в коляску, Елена, придерживая у горла концы шали, упала на сиденье, оно со стоном пыхнуло, выпустило в прорехи пучки конского волоса и сена. Господин Егошин обернулся с ухмылкой:

— Признавайтесь, вы украли мои деньги? А драгоценности?

— Как вы смеете! — гневно возмутилась Елена. — За кого вы меня…

— Очень жаль, — хмыкнул муж. — Без денег нам придётся туговато. Поначалу.

Хлопнул вожжами и стал выводить клячу тёмными грязными переулками, которые знал, как крыса.

Елена с ужасом смотрела на столбы чёрного дыма, которые поднимались с окраин: Смоленск горел.

Вечером дворовые Несвицких ещё не говорили вслух то, что уже думали: баре дали дёру. Забрать остальных подводы не вернутся.

Все легли спать, не раздеваясь.

Матери бессонно таращились в сизую, движущуюся темноту с огоньком лампады. Шептали молитвы. Топорщили, как курица крылья, руки над спящими. Слушали безмятежное дыхание детей, храп стариков и настойчивое «вжик-вжик» — муж точил косу. Или топор. Или вилы. Так было в каждой избе. В поместье Несвицких ждали французов.

Шел Антихрист. Это знали все. Поп в церкви сказал. Бонапарт — Антихрист.

Что при этом делать — не сказал.

Было ясно только, что станут делать французы: грабить.

Ну а что делать, когда грабят? То-то.

На рассвете вдруг залаяли все собаки разом. Тоненько звенели дворовые шавки. Звонко — опытные охотники. Басом ухали сторожевые.

Все, кто был, стар и млад, прилипли к окнам.

Сперва услышали. Отдаленный гул, рокот, а над ними точно змейки огня — пронзительные трели. Чудище приближалось, обло и стозевно.

От рокота и хруста стали дребезжать на полках вложенные друг в друга пустые миски.

В имении графини Солоухиной укладывались. Были отперты комнаты, в которые не ступала нога полотёра последние лет двадцать. Были отперты сундуки, содержимое которых уж полвека не видело дневного света. А может, и долее. Кресло старухи Солоухиной пронзительно жаловалось на эволюции, которые ему устроили. Девка налегала на ручки и обдавала хозяйку запахом пота. Следом семенила ключница, поседевшая и состарившаяся при хозяйке. Княгиня деловито топорщилась из кресла, похожая на орлицу в гнезде. Глаза примечали всё.

— Машка! Соболей в штору завязывай! — кричала девке, которая встряхивала меха. — Да в оба гляди: что моль поела — бросай!

Проносилась сквозь поднятое мехами полынное облако.

— Егорка, мейсенский сервиз клади. Английский брось.

Колёса трещали по оголённому паркету. Дворовые уже выносили и укладывали в телеги связанные ковры. «Персидские — брать, турецкие — не брать».

Слуги носились по дому в съехавших париках. Девки покрикивали друг на друга. Слежавшиеся наряды испускали запах старья.

Старухи — хозяйка и ключница — глядели со смесью любви и грусти. Мода барыниной молодости.

— В этом я произвела фурор, — погладила жёлтый шелк. — Весь Версаль звал меня китайской императрицей.

Ключница кивнула с улыбкой:

— Ох, и хороша была.

Барыня махнула:

— Не брать.

Девка развернула парчовый роброн.

— В нём я играла в баккара у герцогини де Гиш.

— В Париже пошили, — вставила ключница.

— Брать? — приподняла девка.

Барыня отмахнулась раздражённо:

— Для кого копить?

— А невестка будет. Невестке, — зашептала ключница. — Перешить отдаст.

Солоухина глянула на неё пронзительно. Хмыкнула.

Девка нырнула в сундук, вынула следующее платье.

Под ним обнаружилась связка жёлтых писем.

Взор графини вдруг блеснул.

— А это что? Подай-ка.

Ключница положила письма ей на колени. Кивком услала прочь девку. Сама развернула, встряхнула, распялила перед хозяйкой платье из голубого шелка.

Та не ответила. Не смотрела. Крючковатые пальцы взволнованно перебирали рассыпавшиеся на коленях письма. Оборка чепца затряслась.

«От хахалей, — догадалась ключница снисходительно. — Старая греховодница, господи прости. Пожила, ох, пожила».

Встряхнула сильнее — платье громко зашуршало. Хозяйка подняла лицо. На нём было смятение. Лист в руке подрагивал. Подрагивали отвисшие губы.

Ключница встревожилась: как бы не удар опять. Барыня собрала губы:

— Что внук мой?

Ключница прижала платье к животу, удивлённо пожала плечами.

— Ну так вели к нему послать! — сердито крикнула старуха. — Брось ты тряпку эту уже! Дура ты старая! Жду его у себя. Без отлагательств.

Платье полетело обратно в сундук, ключница засеменила прочь.

— К Бурмину скачи, — велела дворовому мужику.

Тот тоже удивился. Замялся.

— Ждут не медля. Ну, чего встал?

— Кто знает, что там у них уже.

— Что?

— Вон, Шишкиных, говорят, растащили, Ивиных пожгли.

— Ну так это где! От нас далеко.

— Может, французы. Может, свои.

— Добро. Пойду доложу барыне, что ты волю её исполнить отказался. Так как трус.

— Ну погоди ты… Как ты сразу. Иду!

— Бежишь! — прикрикнула ключница.

По пути к крыльцу остановила управляющего:

— Шишкиных, грят, пожгли. Может, французы. А может, свои люди.

Тот не выразил сочувствия:

— Давно пора.

— Их пожгли, к нам придут.

— А к нам почто?

— Известно. Народ коль разгуляется… Уж без разбору пойдет.

— А барыня что?

Та вздохнула:

— Станет тебе столько лет, сам увидишь.

Тот подумал. Кивнул:

— Ладно. Пойду скажу. Пусть закладывают. Что уложили, берём. Чего не успели, того не успели.

Крутанулся на каблуках, побежал распоряжаться.

Ключница озабоченно поспешила к барыне.

— Приехал? — подняла голову та.

— Кто?

— Кто-кто! Совсем из ума выжила? Внук мой!

Ключница подумала: ох-ох. Правильно сделали, что закладывать велели.

Ответила:

— Никак нет. Ещё.

— Подкати меня к окну, — велела старуха.

Та всем телом налегла на ручки. Поправила кресло. Носком ноги опустила тормозной рычаг. Раздвинула перед хозяйкой шторы.

— Да что ты врёшь! — тут же напустилась та.

Ключница открыла было рот. Барыня ткнула скрюченным пальцем в окно:

— Как не едет? Вон. Пыль столбом.

Это не мог быть молодой барин. Просто не мог. Ключница сунулась к окну. Пыль была не столбом, но хвостом, это точно. От кареты, что неслась во весь опор.

Но это же не может быть барин. Или может?

— Чего стоишь? Ступай! Проводи его ко мне!

Кучер осадил у крыльца. Лакей не успел сбежать по ступеням. Дверца распахнулась ему навстречу. Из неё бешено залаяла моська.

— Тубо, Фидель! Тубо!

Княгиня Печерская передала моську горничной, грузно спустилась, чуть не опрокинув лакея.

Старуха Солоухина обернулась на неё недоумённо. Но Печерской было не до того. Она вынула из ридикюля платок. Утерла красное потное лицо.

— Ох, матушка, ужасы какие творятся, — начала без предисловий. — Я сразу к вам. Фух!

— Ну что стоишь! — крикнула барыня на ключницу. — Подай же кресло. Воды.

Та засуетилась. Гостья была устроена удобно.

— Выйди! — велела барыня. — У самой соображения нет?

Две дамы остались одни.

— Я, как видите, — огладила Печерская платье, — в дороге.

— Куда же направляетесь, могу ли узнать?

— В Москву. В Москве ужасы все эти пересижу покойно. Зятёк мой дурной сразу в армию ускакал. Люди мои с обозом по Смоленской дороге. А я в лёгкой бричке — дай, думаю, по пути сделаю визиты. К самым дорогим друзьям. А вы что ж? Когда едете? Вижу, у вас двор весь багажом заставлен. Правильно. Поспешишь — людей насмешишь, но в иные моменты поспешать надо для спасения жизни. Антихрист, а я теперь Бонапарте не иначе называю, уж идёт к Смоленску.

— Что ж. Войска наши его там и остановят.

Печерская испустила вздох. Опомнилась:

— Остановят. Остановят, — закивала. — До сих пор не остановили. Но в Смоленске уж остановят. Вы правы. Как всегда. Там они у себя, я французов разумею, пусть революции устраивают и дворян своих казнят, а здесь у них ничего не выйдет. Вы правы. Как всегда. Ну, поеду, милая сударыня. Как ни душевно у вас посидеть, а пора.

Она грузно выдернула тело из кресла, расцеловала воздух возле щек старухи. Та вдруг схватила её за пухлое запястье своими костлявыми пальцами.

Печерская испугалась.

— Милочка, — проскрипела Солоухина, — сделайте мне любезность.

Пальцы её давили, как деревянные. Будто сама смерть цапнула. Печерская перепугалась:

— С радостью, с радостью, — дёргалась, пытаясь вырваться, та.

— Возьмите с собой письмо. Для моего внука.

— Для господина Бурмина?

Раздражение вспыхнуло было на лице старухи: мол, сколько у меня ещё внуков? Но тут же сменилось приторной гримасой:

— Сделайте милость бедной старухе, — крепче сжала пальцы.

— Конечно, конечно, — загулила Печерская. Она была похожа на толстого голубя, которого схватила кошка.

— Душенька, подвиньте меня к столу. Я вас долго не задержу. Лишь короткую записку ему напишу.

Печерская потирала запястье.

— Ну раз короткую… Только где ж господин Бурмин?

Солоухина подвинула к себе бумагу.

— О, срочности нет. Отдадите, как встретите. Все дороги ведут в Рим, а у нас — в Москву, не так ли? — Перо остановилось над бумагой.

Печерская решила не спорить — не терять время.

— Конечно, конечно.

К её облегчению, записка вышла короткой, как было обещано. Печерская с любопытством подалась вперед, силясь разглядеть, что там. Но старуха уже сложила лист. Вложила в него пожелтевшее письмо. Запечатала всё облаткой. Печерская была разочарована.

Убрала письмо в ридикюль. Простилась с порога, шариком покатилась вниз, чуть не сметя дворовую девку.

За окном стукнула дверца кареты. Крикнул кучер, затрещали колёса. Старуха Солоухина всё сидела, уставившись перед собой.

Вошёл управляющий. С ним ключница. Переглянулись.

Старуха подняла голову:

— Чего надо?

— Человек с дороги вернулся. К имению господина Бурмина уж не проехать. Там… — он замялся, осторожно подбирая слова, — уж много волнений. Французы идут, говорят.

Старуха махнула рукой, не дослушав:

— Нет так нет.

Её покладистость приятно удивила управляющего, но встревожила старую ключницу. Он решился:

— Говорят, французы будут скоро и здесь.

Старуха не разразилась бранью.

Он осмелел больше:

— Я распорядился оставить сборы и закладывать как есть. Чтобы выехать немедля.

Барыня кивнула рассеянно. Обернулась к ключнице:

— Клавдеюшка…

Та выпучила глаза. Внезапная ласка перепугала её хуже брани.

— Где то жёлтое платье?

— А… э… Которое?

— Подай мне. А ты, — обратилась к управляющему, — позови людей. Пусть все придут к крыльцу.

Никогда ещё графиня Солоухина не одевалась так внимательно. Вернее, внимательно — так. С наслаждением ощутила, как тело скользит в прохладный жёлтый омут платья. Как сразу потяжелело в плечах. Как колет коротко обстриженную голову парик. Как пахнет внутри рожка, которым она прикрыла лицо, пока старая служанка пудрила парик. Отняла рожок раньше времени, с наслаждением вдохнула пыльцу пудры.

На лице старой ключницы была светлая грусть: руки уж были не те, но сами помнили весь порядок. Давно это было.

— Не нюнь, — сурово одёрнула её барыня.

Ни на одно свидание, ни на один бал Солоухина не одевалась так тщательно.

— Подай шкатулку.

К груди холодно прикоснулось ожерелье. Мочки тянули вниз серёжки. Запястья были окованы браслетами. Пальцы стали тяжелы от колец и перстней. Старуха шевельнула ими, полюбовалась искрами. «В моё время умели любить бриллианты. Не то что теперь».

Ключница залюбовалась хозяйкой. Перехватила её взгляд в зеркале, расплылась в глупой улыбке. Взялась за ручки кресла.

— Подай трость, — приказала старуха, — да помоги подняться.

Наконец, опираясь на трость и старую свою компаньонку, выбралась на крыльцо. Во дворе было тесно от людей и телег с багажом. При появлении барыни все умолкли. На солнце бриллианты тут же загорелись. Шёлк светился. Тщедушная сгорбленная фигурка в этом пылающем платье и драгоценностях напоминала насекомое.

— Дети мои, — заскрипела в тишине. — Служили вы мне верно. Довольна вами.

Молчание стало глубочайшим. Даже лошади перестали фыркать, почуяв странное настроение людей.

— Враг скоро будет здесь. Вон телеги. Там мое добро. Берите себе что пожелаете. На память. И бегите, кто куда желает. Отпускаю.

Оперлась обеими руками на палку.

По толпе прошёл вздох. Толпа недоумённо закачалась.

— Я здесь остаюсь.

— Барыня… Матушка…

— Ступайте! Не гневите меня! Вон пошли!

И старуха поползла в дом, волоча за собой золотые надкрылья.

Старая ключница нагнала её в гостиной. Едва успела подставить кресло. Палка вывалилась, покатилась. Старуха упала в кресло, тяжело дыша.

— Барыня… матушка… Прошка! Сила! Сюда! Выноси барыню в кресле.

Мужики бросились. Схватились.

— Оставьте. Оставьте! — рявкнула, оттолкнула руки. — Сказано: ступайте.

— Едемте, матушка. Успеем. Лошади сильные.

Старуха перебила:

— Поставь кресло туда.

Ключница покатила его.

— Сюда. Стой. Разверни.

Старуха смотрела на портрет дочери. Роза в руке. Туманный взгляд.

Полуобернулась. Та топталась рядом.

— Ступай, Клавдия. Благодарю за всё. Ступай.

— Да куда ж я. Сама я старуха уж…

— Выбери подарок себе. Да ступай. Пора мне.

Некоторое время старая графиня слушала гомон и шум со двора. Ящики стучали, люди спорили, лошади протяжно ржали, колёса катили. Старухе было всё равно.

Она глаз не сводила с туманных глаз покойной дочери. Они постепенно стали темнеть, сливаться с лицом.

Было тихо. В ушах звенело. В окнах синел вечер.

Скрипнуло.

— Ты здесь? — буркнула барыня. — Дура старая. Чего тебе непонятно?

Ключница, семеня, шмыгнула.

— Да чего уж… Всё понятно… Чего тут не понять. Пожили. Пора.

Ухватила за край, кряхтя, стащила чехол. Открылся старый клавесин. Ключница подняла крышку. Села. Утёрла лоб. Вытерла ладони. Засунула платочек за пояс. В сумерках клавиши стали серыми.

Занесла над ними скрюченные пальцы.

— Руки не те, — пожаловалась весело, — да всё помнят.

Опустила обе пятерни. Зажужжала музыка. Зажгла махом люстры. Расставила столы для баккара. Наполнила залу гостями. Хозяйка, герцогиня де Гиш, махнула рукой, плеснув кружевами. Горками лежали бриллианты. Игроки смеялись и переговаривались. Дамы встряхивали кружевами на рукавах, протягивая руки, делая ставки. Лица набелены. Волосы напудрены. Мушки из чёрного бархата вырезаны мастью пик. Как он был хорош, проклятый! Красивее Потёмкина, красивее самого Гришки Орлова. Её ли вина, что не устояла?

Её, конечно, её.

Графиня Солоухина прикрыла глаза.

Карета Вельде — знаменитый на весь Смоленск рыдван — катила по лесной дороге и была под крышу заполнена счастьем. Вокруг заливались птицы.

Не просто счастьем. Оно было подогрето сознанием того, что остальные — в дураках. Все, кто смеялся. Кто презирал. Кто надменно смотрел сквозь или мимо. Кто улыбался в лицо, а отвернувшись — закатывал глаза. Все, все, все. И где они теперь?

Тряслись над добром, тряслись за свои жизни, за детей, за будущее, подсчитывали убытки, боялись французов, боялись собственных крестьян, маялись бессонницей, нервами, наживали жжение желудка и даже рак.

Удача впервые улыбнулась матери и дочерям так широко.

За рыдван давали двести рублей. Потом тысячу. Потом четыре. Дали бы и десять. Может быть. Но ни за какие деньги не получили бы.

Госпожа Вельде просто приказала Михайле ехать. И теперь сидела гордо, как герцогиня на троне собственного княжества. «Всё своё ношу с собой», — она впервые чувствовала спокойное достоинство этого девиза. Мимо мелькали стволы, тени, свет. Карета покачивалась. Дочери покачивались. Катя смотрела в окно справа. Лиза — слева.

Бег лошадки застопорился. Замедлился. Карета катила шагом. Дочери переглянулись. Госпожа Вельде опустила окно. Высунулась:

— Михайла, что там?

— Наши.

— Наши? — Госпожа Вельде вытянула шею.

Солдаты шли строем. Колыхались султаны офицеров. Вдали, как мокрое, висело знамя. Михайла покрикивал на конягу, больше чтобы дать знать о себе. Солдаты стали коситься. Лица запылённые. Ошеломлённые. Отупевшие. Никто даже не огрызнулся. Стали молча поджимать строй к обочине. Михайла тоже принял в сторону. Колёса съехали на траву. Карета накренилась, барышни внутри взвизгнули, хватаясь за что придётся. Коняга вытянул от усилий шею, заскрёб копытами. Солдаты подбежали. Схватились сзади. Подтянули. Вытолкнули. И всё даже не крякнув.

Катя и Лиза высунулись. Замахали платочками:

— Ура! Спасибо!

В ответ ни единого звука. Ни улыбки. Отводили лица.

Всем троим стало не по себе.

— Куда идёте, ребята? — попыталась госпожа Вельде. Но голос выдал испуг.

Никто не ответил.

— Что такое? — крутила она головой.

Все отворачивались. Вдруг строй стал сбиваться. Солдаты сторонились, давая дорогу всаднику. Против движения скакал офицер.

Мать и дочери переглянулись. Всадник поравнялся с ними. Наклонился из седла. Прикоснулся двумя пальцами к краю шляпы:

— Сударыня. Сударыни. Прошу. Проезжайте вперёд.

— Господин… Облаков… Господин генерал, — засуетилась госпожа Вельде.

Но и он отвёл глаза. Госпожа Вельде сложила два и два. Ужас схватил её за желудок:

— Вы что — отступаете?! Боже мой…

Михайла не ждал второго приглашения. Хлопнул конька, пустил проворной рысцой. Генерал Облаков остался позади.

Карета катила мимо идущего строя. Солдаты бросали взгляды исподтишка. Отводили пристыженно глаза. Как бы говоря: «Мы не виноваты».

Госпожа Вельде упала обратно на сиденье, подняла окно. Опустила штору.

— Отступают, — повторила в шоке. Оправила платье. Оправила шаль. Шляпку. Как бы собралась с духом. Заговорила бодро:

— Ну ничего. Худшее позади. Мы едем в Москву! В Москве мы будем в безопасности.

На сходке мнения разделились. Одна половина бурминовских вольных была за то, чтобы собрать пожитки, погрузиться и бежать от французов. Другая — чтобы встретить хлебом-солью. Два обстоятельства накаляли страсти. Одним был горьковатый запах, который где-то был слабее, где-то сильнее, но проникал всюду, ибо горело везде: в Смоленске, в имениях. И этот запах внушал тёмный древний ужас всем живым существам: беги!

Другим обстоятельством были свойственники и родня, бежавшие из соседних имений и принёсшие с собой столь причудливые сведения, что они точно так же мешали бурминовским крестьянам ясно думать, как и запах дыма.

— А не брешешь ли ты, милый человек?

Милый человек, крепостной Несвицких, с готовностью сунул руку за пазуху, вынул и показал ассигнацию.

— Сам от хранцуза получил.

Шеи вытянулись.

— Что ж, прям так и раздают?

— Не за так. За постой, за сено для лошадей, за прокорм.

Все загудели. Одни — недоверчиво, другие — одобрительно.

— Тя послушать, так добрые люди, хранцузы-то, — задиристо выкрикнул кто-то с задов. — Что ж ты тогда от них убёг?

Все всколыхнулись. Но тут поднялся староста.

— Тихо, ребята, — заговорил не спеша и негромко. — Послушал я всех, никого не перебил. Вот что из рассказов ваших вижу. Хранцузы здесь сидеть не станут, они дальше идут. Так что думать о них неча. Пусть идут своей дорогой, а найдут они там погибель или победу, это в руках Божьих, нашего батюшки царя и святого русского воинства.

Некоторые голоса одобрительно загудели. Но не все.

— Куда больше беспокойства от своих мужичков. Несвицких пожгли. Ивиных пожгли. Мочаловку пожгли. Всё растащили, всё разорили. Барское потаскали, затем своих же обижать начали. Много злодейств натворили и натворят. А когда угомонятся — только Богу известно. Не мне вам говорить, сами знаете, как оно бывает: уж коль мужик загулял, то очнётся мордой в канаве.

Староста убедился, что речь его погрузила толпу в глубокое внимательное молчание. Ему показалось, он услышал, как над головами потрескивают искры тревоги. Кивнул и степенно закончил:

— Вот каких гостей дорогих нам ждать следует.

И сложил руки на палке, конец которой был зажат между лаптями. Из уважения к собственному авторитету староста сидел. Все остальные стояли.

— Больно много сбесилось-то, — заговорил один, — знай пальцы загибай: Мочаловка, Ивиновка… Куда ж нам против такой силы, если лиходеи к нам сунутся?

По толпе прошла волна. Староста кивнул:

— Умно замечено.

Бабы стали ахать, заговорили громче, подбивая мужиков.

— Так мож… Это… — выкрикнула одна, — чем лбом с ними биться, пойти да поклониться? Жгут-то бар. Ну и пусть нашего жгут, нам какое дело, не барские мы уже.

— Дура, што ль? — заткнула другая. — Ушами слушаешь или жопой? Те сказали: бар-то жгут, а потом на простой народ бросаются.

Загалдели мужики:

— Дело говорит!

— Пожжём сами барина да примкнём к остальным. Жгут тех, кто супротив. А мы заодно!

— С кем ты заодно? С разбойниками? На каторгу захотел?

— Бонапартий идет! Не будет никакой каторги! Он волю всем крестьянам даёт!

— Ага, только кого хранцузы помают на краже, стреляють на месте. Спроси шурина своего, который ассигнацией тут махал.

Староста слушал всё это, прикрыв глаза, точно дремал на солнышке и вокруг не было никого. Чутьё подсказывало ему, что есть волны, в которые не надо бросаться. Пусть демократически ударит о берег. Потом отхлынет. Кого-то, конечно, утащит за собой. Лишь бы не всех.

Он дождался мгновения после отлива.

— А где барин-то? — тихо спросил себе под нос.

Толпа тут же опала и затихла.

— Что-то не видать было, — выразил общее мнение кто-то.

— Убёг, моть? — растерянно предположил в ответ другой голос. — Баре все убегли.

Было слышно, как толпа думает.

— В гнезде засел.

Староста поднялся:

— Пойдём к барину. Поглядим, что к чему. Ступайте по дворам, возьмите, что надо. Все здесь собираемся.

Что надо взяли. Собрались. Пошли все вместе.

Дом барина вырос перед ними, притворился слепым, глухим, немым. День был солнечный, от дома, казалось, веяло холодом. Никто не рискнул первым подняться на крыльцо. Выбитая дверь странно пугала — проём был полон сумеречной тишины.

По толпе пробежала рябь.

— Нету его!

На солнце блестели лопаты. Топоры. Вилы. Торчали колья.

Всё задвигалось.

— Да сжечь гнездо евойное — и всё!

— Тебе сжечь! Не сам строил…

— Ты строил?

— Хватит гавкать. Иди, раз такой борзый.

— Сам иди!

— Отлезь!

Постояли.

— Он вообще там?

— Там он, там.

— А дверь почему нараспашку?

Поползло, как первый дым, беспокойство.

— Может, уловка это?

— Какая?

— Мы туда. А нас — того.

— Пожечь! И всё!

— Своё и жги!

— А чего? Хранцуза ждать?

— А того!

Самый смелый вскочил на крыльцо. Повернулся к остальным:

— Ну, ребята.

Подкинул в руке камень. Саданул в окно. Брызнули стёкла. И сам он брызнул обратно.

— Очканул?

Смельчак уже затёрся в толпу: вместе не так жутко.

Сперва не было ничего. День был солнечный. Ни ветерка. А по затылку у всех — как сквозняком дунуло. Волоса шевельнуло.

Барин появился в проёме.

Толпа выдохнула гулко, отхлынула назад.

На лице барина засохла кровь. Волосы торчали, слипшись. Весь перед платья был заскорузлым, разило подтухшим мясом.

Все слухи подтвердились — все оказались правдой.

Толпу охватило обморочное молчание. Обе враждующие партии — и «ой, зря попёрлись», и «ой, жечь надо» — пришли к единодушию: поздно.

Староста не мог уронить авторитет на глазах у всех. Как ни трепыхалось сердце, а вышел вперёд:

— Вот, отец, пришли спросить, что нам делать. Как себя защитить?

Барин обвёл поверх мутными глазами. Смотрел на колья, вилы, топоры. На лопаты. Солнце лупило от них, как от зеркал. Он не отводил взгляд, впитывая свет. Глаза стали проясняться. В них снова стали видны раёк и зрачок. Смысл и разум.

— Я вам больше не барин. Вы люди вольные, сами себе вольны, сами и решайте, что делать.

Шагнул с крыльца. Толпа расступилась и выпустила его.

Алёша не умел ещё ничего: ни оставлять метки, ни ходить кругом. Поэтому предугадать его было невозможно.

Бурмин выехал к самому краю обрыва. Студенистая толща воды казалась необитаемой. Стояли на том берегу, низко спускаясь к воде, ели, зелёная тьма за ними была непроглядной, непролазной.

— Алёша! — крикнул. Голос отразился от воды. Запутался в еловых лапах.

Бурмин постоял ещё немного. Ни движения, ни звука. Только лошадь смахивала хвостом мух. На дуле его охотничьего ружья горел солнечный блик.

Бурмину показалось, он заметил движение в воде. Там будто покачивался подтопленный кусок бревна-плавника, течение медленно толкало и поворачивало, приноравливаясь, как бы приняться половчее, чтобы утянуть на середину, а там уж подхватить, понести. Бурмин приподнялся в седле, опасаясь худшего. Вода подтолкнула, развернула труп, блеснули цвета, которых никто не сочетает в цивильном платье: на мёртвом был мундир. Бурмин поспешно отвернулся, не желая знать, русский или французский.

«Это не моя война».

С досадой сам не зная на что развернул лошадь снова в лес.

У поваленной ели он спешился. Закинул повод на гриву: он никогда не привязывал своих лошадей в лесу, у животного всегда должна быть возможность спастись бегством. Внезапной паники он не опасался: его лошади были привычны к запаху, который заставил бы храпеть и биться других.

Бурмин отцепил от седла плоскую и длинную тушку зайца и за задние ноги понёс к укрытию.

Ветви давно отсохли и обломались. Но вырванные корни были широко растопырены, выставляли напоказ когда-то тайную жизнь дерева. Когда ель упала, корни подняли с собой и землю, получилась яма, почти готовая берлога.

Цепь зазвенела, натянулась. Иван почуял Бурмина. Дёрнулся, но цепь дёрнула его обратно, едва не опрокинув. Иван лишь злобно сопел, раздувая ноздри. Отводил глаза, жёлтые и пустые, от человечьего взгляда.

Бурмин размахнулся и швырнул ему зайца. Иван прыгнул следом. Зубы впились в загривок. Иван помотал головой, удостоверяясь, что добыча мертва, лапы зайца плескались во все стороны. Иван присел над тушкой и начал рвать куски. Будто забыл то, что видел прошлую минуту. Уже не глядел на Бурмина. Отныне он жил одним мигом и простыми потребностями: голод, жажда, усталость.

Бурмина, как под дых, ударила мысль, которую он себе запретил. «А мне? Сколько осталось мне? Неделя? Месяцы? Дни?» Он глядел на Ивана, а видел — будущего себя.

Иван глотал куски, помогая челюстями и подрагивая головой, чтобы кусок спускался в горло.

Бурмин с растерянной тоской смотрел на него.

Руки сжали ружьё. Вскинули. Взяли на прицел. Надо было решиться. Хотел бы сам Иван, прежний Иван, такой не-жизни? Или лучше такая, чем никакой? Может, именно сейчас это существо, которому больше неведомы мысли, чувства, тревоги, — счастливо? Или милосерднее было бы кончить всё разом? Надежды, что в этой тьме снова забрезжит Иван, человек, не было, но признать это было тоже невозможно, душу глодало: а вдруг?.. Ну а вдруг? А что если со временем Иван всплывёт из тьмы на поверхность, как всплывают утопленники — спустя недели, спустя месяцы?

Он читал все книги, которые сумел отыскать, но вымысел и легенды были перепутаны там так причудливо, что не могли служить опорой, когда выбор был между смертью и жизнью. Жизнью вот этого существа.

Оно подняло голову. Из влажной пасти свисал кусок. Оно смотрело ему в глаза. Бурмин на миг задержал руки на ружье и закинул ремень на плечо. Проверил, крепок ли конец цепи, захлёстнутый вокруг дерева, и снова вскочил в седло.

Оставалось ещё одно место, где мог сейчас быть Алёша. Есть инстинкт, который необорим. Это инстинкт семьи, родного дома. Бурмин решил проверить имение Ивиных.

Всю дорогу Мари казалось, за ней кто-то следует. Но не позади, а рядом, поглядывая на дорогу из леса. Штора постукивала об окно. Мари боялась выглянуть. Но сидеть и прислушиваться к тошнотворному ощущению было ещё мучительней. Собралась с духом. Посмотрела. Рядом волнисто бежала тень от экипажа: синяя по зелёной траве. Мелькали назад деревья.

— Никифор, за нами никак едет кто-то, — спросила раз кучера.

Тот обернулся всем телом с козлов, зыркнул на клубы пыли позади. На неё.

— Никак нет, ваше сиятельство.

Ей показалось, что во взгляде, который он бросил на неё, мелькнуло «нервическая», больше Мари ни спрашивать, ни выглядывать в окно не осмелилась. Сидела, покачиваясь в такт ходу, и в такт ходу ходила в душе её, как в раскачивающемся стакане, тёмная муть.

Едва получив комнату на станции, где решено было переночевать, чтобы собственные лошади отдохнули, Мари быстро вильнула в сторону, чтобы её нельзя было увидеть через окно. Тихо подошла к занавеске. Осторожно выглянула.

Окно выходило во двор, при свете дня можно было увидеть и дорогу. Но сейчас всё было чернильно-синим: такой темноты не бывает в Петербурге.

От скрипа двери позади Мари вздрогнула всем телом.

— Прикажете подать чай, сударыня? — Жена станционного смотрителя с любопытством ждала, что генеральша повернется. Зад платья она уже рассмотрела, хотела увидеть перед и вырез: богатые путешественницы заменяли смотрителевой жене журнал мод.

Но генеральша не оборотилась.

— Да, благодарю.

— Прикажете подать к чаю закуски? Есть бублики, варенья, простоквашу утром только доставили…

— Нет, благодарю.

Мари прижалась лбом к раме. Отразилась в стекле белёсым истуканом. Видела за своим плечом бледный шар света от свечи, которую смотрителева жена поставила на комод, подивившись, что барыня путешествует без прислуги. Без женской прислуги: горничной или компаньонки. Кучер, конечно, не в счёт.

Мари вглядывалась в темноту. Глаза обвыклись, различили тёмную синеву неба, чёрные облака деревьев, лунный блеск листьев. Никого.

А кого она думала увидеть?.. Нет, в самом деле?

Мари знала, что родители с Оленькой, дворней и всеми подводами двинулись в Москву, где у Ивиных был дом на Арбате. Мари не желала допустить даже возможности с ними встретиться. Сейчас она, в лёгкой карете и почти без багажа, была далеко впереди смоленских беженцев. Но в пути может задержать всякое: треснувшая ось, сломанное колесо. Мари распорядилась кучеру, что от Вязьмы они повернут на Тверь, оставив Москву в стороне. Она рассчитывала скоро быть в Петербурге, но по мере пути решимость её растрясло на летних колдобинах. Хотелось скорее увидеть детей — ощутить прежнюю ясность: вот они, вот я, их мать, я живу для них. И в то же время хотелось оттянуть этот миг. Мари чувствовала, что в ясности семейной роли, которая её всегда утешала, было что-то насильственное, навязанное. Ей же хотелось спокойно дождаться, когда ил во взбаламученной недавними событиями душе осядет сам. Спокойно осмотреть новый рисунок дна. Понять, что с ней произошло и что она теперь чувствует, думает, желает. А дети… «Что я за дурная мать. — Мысль эта мучила и жгла её стыдом. — Разве хорошая мать поставит свои интересы выше интересов детей? Я похожа на свою мать», — ужаснулась Мари, и это открытие заставило её содрогнуться от омерзения к себе.

Мари шагнула к окну, чтобы задёрнуть занавеску, и замерла. На стекле она увидела облачко — след дыхания, которое легло снаружи.

Глаза Мари округлились от ужаса, вдоль позвоночника ударило холодом. Но в тот же миг облачко растаяло. За окном была темнота. Никого. Мари вглядывалась, оцепенев: могло ей померещиться?

Отпрянула быстрее, чем поняла, что услышала движение позади.

Смотрителева жена задом боднула дверь — обе руки были заняты подносом. От манёвра на подносе звякнуло. Она не послушала барыню: поставила и мисочку с простоквашей, и нарезанный бублик, и блюдце с вареньем. Дамы эти иногда сами себя не понимают. Вон белая какая. Может, чахоточная. Поесть — самое то. Выставила всё на стол.

«А вырез-то по косточку и присборен», — отметила для будущего разговора с портнихой.

Алёша теперь стоял между большими кустами черёмухи, невидимый и неслышный для людей, что были в доме. Он сам не знал, почему отпрянул от окна, какая сила удержала его от самого естественного: от того, чтобы постучать, войти, окликнуть сестру, показаться. На сердце скребла странная тоска. Он смотрел, как Мари что-то сказала. Как толстозадая баба поставила с подноса на стол чашку с блюдцем, тарелки, положила ложки и салфетку. Подошла к окну и дёрнула занавески навстречу друг другу с такой силой, что бюст качнулся.

Алёша отступил в темноту, ветви сомкнулись за ним.

Мари спала дурно. В комнате было душно, но отворить окно она не решилась. Мари встала с дивана. Села в кресло. Попробовала уснуть в кресле, но только проваливалась сквозь липкую плёнку сна, как поплавок на воде, чтобы тотчас выскочить на поверхность, и с облегчением увидела, что щель между занавесками посерела — теперь можно было покончить со всем этим и встать, начать новый день. Она была совершенно разбита, отказалась от чая, от кофе. И испытала облегчение, когда кучер хлопнул вожжами и станционный домик с крашенными белой краской ведомственными колоннами отплыл, качаясь, назад. В карете Мари тотчас заснула.

В Вязьме её нагнал лакей из имения, его привезли на своей телеге мужики-торговцы, которым тот пообещал, что расплатится барыня. Мари вынула из ридикюля оговорённые деньги — мужик засунул их за отворот шапки, поблагодарил и пошёл к товарищу, который уже выгружал товар.

— Боже мой, Яков, что стряслось?

Волосы его были обожжены, одежда грязна, изорвана, лицо разбито, на прежнего персидского царя он походил, как мокрый кот — на себя сухого. Обе руки Яков прижимал к груди, точно их свело спазмом.

— Что стряслось? — повторила Мари, цепенея от самых худших предположений. И оказалась близка к истине.

Яков рассказал ей, что по отъезде графа и графини мужики взбунтовались, имущество растащили, а дом сожгли. Его самого отделали, но, приняв за мёртвого, бросили.

Трясущимися руками Яков вынул из-за рваной пазухи, протянул свернутый футляр.

— Мои драгоценности? — поразилась Мари. — Но ведь они…

Она не стала продолжать: «Должны быть со мной, в моём саквояже». Совершенно ясно, что там их не было. Мари нахмурилась:

— …Ведь Анфиса их сама уложила.

— Горничная ваша больше всех народ и подстрекала, — скривился Яков, прикрыл глаза ладонью, затряс плечами: — Ваше с-во… Ваше с-во… Куда ж теперь… Куда мне…

— О боже, — пожалела его Мари. — Ты поступил отважно. Я тебе благодарна, Яков. Вернёмся в Петербург, тебе, конечно же, найдётся место в доме. Ступай. Никифор покажет, где уборная. Я пошлю его купить тебе в городе платье. Худшее позади. Ступай.

В уборной Яков скептически оглядел волосы. Пригладил то так, то эдак. Придётся остричь. И жёг ведь вроде осторожно. Чтоб не сжечь слишком. Но всё же перебрал. Ладно. Осмотрел ссадины, оттягивая кожу, — саданул себя камнем так, чтобы шрамы потом не испортили физиономию. До свадьбы заживёт. А вид ничего. Убедительный. Сказал зеркальцу, кривляясь под голос генеральши:

— Ты поступил отважно, Яков. Худшее позади.

Выпрямился. Отражение стало суровым, голос не узнал бы никто:

— Худшее у тебя — впереди, милочка.

И с удовольствием, фыркая, стал плескать в лицо холодной водой.

Бурмин не узнал имение Ивиных. Запах пожарища вызывал в мозгу щекотку. То, что раньше было господским домом, проглядывало за деревьями обгорелым остовом. Сколько воспоминаний было связано с этим местом! Теперь якорь был оборван. Прежней осталась только аллея. Но несколько свежих пней говорили, что и это ненадолго. Бурмин ехал сквозь неё шагом, не мог ни остановиться, ни повернуть, как в дурном сне, выехал: дом предстал перед ним. Все деревянные части сгорели, камень был закопчён до черноты, в пустых проёмах голубело небо. Под подкованными копытами скрежетали и хрустели осколки. Ветерок катал и мёл остатки пуха из перин и подушек (большую часть рачительно подобрали после шабаша новые хозяйки).

Бурмин натянул поводья, замер. Тишина звенела. В ней не было ни птиц, ни насекомых, всё ещё распуганных пламенем. Парадная дверь выгорела. Бурмин разглядел внутри сугробы пепла и круглый почерневший человеческий череп. Сквозистыми арками поднимались рёбра. Кто это мог быть, страшно было и гадать.

Кто это мог сделать, гадать не пришлось. Двое мужиков бросились ему наперерез с воплями, подняв топоры:

— Лупи гада!

Бурмин рванул с плеча ружьё. Взвести не успел, один мужик попытался схватить лошадь под уздцы, другой намерился стащить вниз всадника. Бурмин ударил прикладом налево, направо и послал лошадь вскачь раньше, чем стих хруст ломающихся лицевых костей. Из-за обгорелого угла к мародёрам уже бежала подмога — с вилами и кольями. Из отверстых ртов неслась брань. Бурмин успел заметить у мужиков полные торбы и котомки: обшаривали останки барского дома в поисках того, что не разграбили, что не сгорело, что ещё можно приспособить в хозяйстве.

Бурмин припал к гриве, стрелой понёсся по аллее, готовый к нападению из-за любого дерева. Стук его сердца и стук копыт слились в бешеном галопе. Он не стал испытывать судьбу. Резко свернул и, хоть рисковал сломать себе шею, если лошадь споткнётся или оступится, влетел в лес.

В лес за ним никто сунуться не посмел.

Но он знал, куда придёт счёт. Однажды распробовав грабёж, окрестные мужики уже не могли остановиться.

С шеи лошади летела пена, когда он доскакал до окраины Бурминовки. Нагнулся в седле, заколотил кулаком по воротам. Ставня дрогнула.

— Все в мой дом! — крикнул, задыхаясь от бешеной скачки. — Бери только детей, воду, еду.

И поскакал поднимать следующих.

Мужики стучали молотками, укрепляя заново повешенную на петли парадную дверь, когда с корзинами и узлами в барский дом перешло из деревни последнее семейство. Бурминовка опустела и онемела. Всех животных угнали, а птиц перенесли в Борщовский лес, надеясь на покровительство его дурной славы. Последними закрыли ставнями и заложили засовами окна. Дом стал внутри тёмен. Блестели глаза, слышен был шум взволнованного дыхания да шепоток, которым матери успокаивали детей.

Барский дом стал крепостью. Он готов был к осаде.

Бурмин оглядел арсенал, выложенный на полу.

Мужики сами всё поняли и без его указаний захватили с собой, что было в хозяйстве: вилы, ухваты, колья, были тесаки и топоры. Зажиточные принесли и ружья.

— Вот что, — сказал Бурмин, — поджечь они нас не смогут, дом, на их несчастье, каменный. Ты, ты и ты, возьмите вёдра, полезайте на крышу. Глядите в оба, оттуда видать далеко. С собой возьмите пару мальчишек, если надо будет сюда, вниз, послать известие. О любом движении сразу известите. Это первое. Второе поручение такое. Как начнёт садиться солнце, начинайте поливать крышу на тот случай, если попробуют забросать факелами сверху и выкурить дымом.

Мужики переглянулись.

— Так, может, полить первым ходом сейчас. Чтоб дерево глубже отсырело.

— Да, — кивнул Бурмин, — хорошая мысль. Сделайте так. Ступайте. И хоть я думаю, что раньше темноты они сюда не сунутся, глядите в оба.

Нехотя добавил:

— Могут напасть и днём. Если…

Не договорил. Развернулся и пошёл расставлять на позиции остальных.

…Если только знают, кем он станет ночью.

Когда всё было готово, каждый получил задание, каждый уяснил, что делать, Бурмин обвёл своё умолкнувшее воинство твёрдым взглядом и повторил:

— И ни в коем, ни в коем случае — поняли? — если вам дороги жизни ваших семейств, ваши собственные, не отпирайте мне. Что бы я вам ни говорил. Даже если вам будет казаться, что я… Что бы ни казалось.

Ни у кого не хватило духу кивнуть. Мужики смотрели округлившимися глазами.

— Ясно?

Он понимал их чувства.

— Я сам приду утром.

— Кого хоть ждём-то?

— Что? — обернулся Бурмин.

— Кто гости дорогие? Хранцузы? Или свои?

— Я не знаю, — признался он.

Туман ещё обволакивал кусты, стелился по траве, но солнце набирало силу, свет ожёг его, будто тело окунулось в кипяток. Боль размозжила голову. Бурмин, хрипя, глотнул воздух и очнулся. Он был на крыльце. Сначала смог встать на четвереньки. Потом поднялся на ноги. Голова закружилась, отвыкнув за ночь от такой высоты. Боль отступала толчками. Бурмин был наг. Посмотрел на свои руки, на ноги, живот — всё было забрызгано кровью. Может, и его собственной кровью тоже, он этого не чувствовал: вся кожа горела, точно его освежевали.

По глазам ударило медным блеском. Бурмин поднял хвостатую каску: французские драгуны. Вот кто был здесь. Отшвырнул, она покатилась с кастрюльным грохотом, наматывая вокруг себя хвост.

Бурмин кинулся к двери, ощупал, превозмогая страх найти её отпертой. Но нет. Заперто. Значит, сделали как надо: они его не впустили. Он лёг в росистую прохладную траву. Зуд стал утихать, точно тело снова становилось по мерке.

Бурмин вошёл в дом, только смыв с себя кровь и надев платье, — множество пар глаз уставились на него. Из задних комнат доносились рыдания: выли по покойникам. Тоска сжала Бурмину сердце. В ставни, пробитые пулями, солнце просовывало пальцы. Что могли вилы против пороха и пуль?

Он был готов считать потери. Одна пронзила его так, что потемнело в глазах: девочку лет трёх убило рикошетом, отскочившим от стены. Мать сидела тупо, как мёртвая, держа между ладонями пухленькую ручку. Бурмин отвёл глаза.

— Вы хорошо держались, — сухо выдавил. — Злодеи получили своё. — И сглотнул комок.

Мужики молчали. Вой баб колебал воздух. В солнечных лучах вилась золотая пыль.

— Это… барин, — начал неуверенно один. Дождался, чтобы Бурмин повернулся. — Ещё ночь не выстоим.

— Не французы, так свои доконают!

— Мочалинских с собой приведут. Как пить дать.

— И несвицких! А там, грят, чуть не пушку захватили.

— Моть, это… Барин. В лес все уйдём?

Бурмин горько думал: с детьми? С бабами? Какой лес укроет столько народу…

А мужики гнули своё:

— Не выстоим мы ещё ночь.

— Каюк нам. Живыми не выйдем.

— Всё одно — не жить!

И умолкли — тоже все разом. Точно махнул рукой дирижёр.

Подал голос тот же, что и начал:

— Это… барин. От тебя врагу большой урон. Но ты такой один. А вечером их ещё больше притащится. И тут такая мысль вот у нас… Может, ты…

По жужжащей тишине, в которой смолкли даже бабы, Бурмин понял, что говорит один — но за всех. Они всё обсудили, пока его здесь не было. Согласились. Решились.

— Может, я — что?

Они молчали испуганно, но ни один не отвёл глаза.

— Может, я — что?!

— Нас… того.

— Того — что?

— Этого…

— Этого? О чём вы?

Но все они потупляли взоры. Боялись назвать то самое — тем самым словом.

— Тоже! — звонко, не выдержав, уточнила какая-то баба.

И прорвало:

— Тебя же кто-то… сделал. Ну а ты — нас.

— Что там делается? Заклятие накладываешь, гребень заговариваешь или соль или в глаза плюёшь… Сказки-то разное болтают.

Бурмин не ожидал, что это его так ошеломит.

— Вы сами не знаете, чего просите.

Но толпа уже обмякла, некоторые даже заулыбались: «Значит, может». «Может!» — порхнуло над головами облегчение. Это было единственное, в чём они до сих пор сомневались, что их гнело.

Начали увещевать:

— Нечего делать-то. Что ещё остаётся? Кругом злодеи. Не эти, так французы. Не французы, так свои разбойники.

— Ты пойми. Нам-то помирать не страшно. Надо выйти на бой — выйдем и помрём. Детей и баб жалко, вот что.

— И убьют ведь, и наглумятся! — звонко и отчаянно крикнула одна.

— Сам видел: скоты.

— А к разбойникам примкнуть и самим скотами заделаться — не хотим!

Бурмина охватила бессильная ярость:

— Скотами стать не хотите?!

«Думаете, я хотел стать — этим? Думаете, мне по душе быть — этим?» — хотелось закричать ему. Но понял, что имеет дело с чужим отчаянием.

Он сжал челюсти. Лицо его стало холодным и замкнутым. Он кивнул:

— Хорошо ж. Я сделаю, как вы просите. Дайте мне два часа времени самое большее.

Развернулся и вышел. Его не остановили.

Он вернулся раньше обещанного. С крыши раздался крик дозорного: «Барин!» — мужики и бабы высыпали на крыльцо, но умолкли, увидев, что барин ведёт за повод вторую лошадь. Она прижимала уши и косила на свою поклажу. Через седло был перекинут связанный. Ржавая цепь обвивала его члены. Между челюстями был пропущен жгут, завязанный на затылке. Народ на крыльце сбился теснее, как стадо, почуявшее хищника.

Бурмин проехал перед крыльцом:

— Скотами стать не хотите? А этим — хотите?

Он спешился. Подошёл ко второй лошади, сволок Ивана с неё и рывком поставил прямо. Толпа, ахнув, подалась назад — под защиту стен. Тот извивался, силясь расцепить зубы, порвать путы, достать обидчика.

— Нравится? Так вы хотите?

Он отпустил Ивана. Тот не удержался на двух ногах. Упал на четвереньки. Но путы держали крепко, он завалился на бок, рыча от бессильной ярости. Толпа дёрнулась и замерла.

— Вы полагаете, это как маска ряженого? Надел — покуражился. А надоело — снял? Я сам не знаю, когда стану таким же, как этот. Или не таким вообще. Я потратил годы, пытаясь узнать об этом как можно больше. Но всё, что знаю, — вот оно, перед вами. Существо без разума, без памяти, без чувств, без веры.

Народ безмолвствовал.

Бурмин схватил Ивана за шкирку, чтобы снова перекинуть через седло, вернуть лесу — или в лесу прикончить, когда из толпы, толкаясь загорелыми локтями, вышла баба, что сегодня оплакивала дочку.

Она сошла с крыльца. Подошла к Бурмину так близко, что он чувствовал жар её тела, запах её пота. И сказала:

— Да. Я хочу. Сделай.

К сумеркам в заросшем диком парке позади господского дома Бурминовки собрались все. Мочалинские наставляли несвицких и ивинских:

— Первым делом надо барина кончить.

— Умный какой. Ты и кончай.

Но огрызались так, для респекта. Сами уже знали, с кем имеют дело: всем миром хоронили тех, кто помер в схватке. Господи, упокой их души и столкни чёртово отродье в ад, откуда оно и вылезло.

Сотрясать воздух не хотелось. Двинули, каждый миг опасаясь, что из дома грянут выстрелы. Но дом казался слепым, глухим, немым. Подошли уже на пару саженей — и ничего. С каждым шагом колени разгибались, спины выпрямлялись, плечи расправлялись, вскидывались подбородки. Стали переглядываться. Дом не казался — он стоял слепой и глухой.

— Убегли все, што ль?

— С бабами и ребятами?

Цепочкой обошли угол. Крыльцо было пусто. А дверь нараспашку.

— Ёптыть. Точно убегли.

Но первым идти никто не решался. Придумали хитрость. Нацепили на вилы шапку. Махнули в воздухе.

Ничего.

— Я гляну. — Мужик покрепче сжал ружьё, хорошее, английское, из разграбленной оружейной князя Несвицкого. Метнулся, вжался в стену. Осторожно высунулся. Тихо поднял ружьё, в прыжке приставил к щеке, готовый выстрелить в сей же миг. Замер, расставив ноги. Остальные следили за его движениями, затаив дыхание, не моргая.

И увидели, как спина размякла, плечи опустились, дуло поникло.

— Убегли! — гаркнул. В голосе было весёлое недоумение.

Вывалили на крыльцо гурьбой. Уставились в распахнутую дверь.

— Едрит…

Мебель была без чехлов, мягко сияя лаком и шёлковой обивкой. Блестела серьгами люстра. На полу ковёр.

— А грили, бурминовский барин гол как сокол.

— А тут бери не хочу.

Те, что залегли поодаль, увидели действия авангарда, стали подниматься, выходить из-за деревьев, уже не таясь. Всё, чего они теперь боялись, — это опоздать к добыче.

Те, что стояли на крыльце, жадно галдя, бросились внутрь. Задние пуще заспешили.

Охая, ахая и гогоча — ибо дом был богатый и нетронутый, — ввалились в залу. И охолонились. На диване рядком, как воробьи, сидели ребятишки. Свои, крестьянские, волосы под горшок, сопля под носом. Босые грязные ножки висели над лакированным наборным полом. Сидели и смотрели. Прямо, даже степенно. Руки на коленях. Только девочка — косицы-крысицы — держала обеими руками расписную чашечку, сразу ясно: стибрила из барского шкапа. Чашечка была такая тонкая, только что не светилась.

— Ишь… Вы что ж… Играете тут? — спросил один, поставив ружьё прикладом на пол.

Ни один ребятёнок и ухом не повёл. Тихие, точно в церкви.

— Язык всосали, што ль?

— Где мамаша с папашей-то? Тута?

Сидели и молчали. Перепугались, видать.

Один присел на корты перед девчушкой:

— Ишь, красотуля какая. В мамку небось?

Стукнул пальцем легонько по носу:

— Дзынь! Может, позовёшь сюда — мамку-то?

Девочка приоткрыла бледный ротик, глумливо повторила:

— Дзынь.

Разжала маленькие руки. Чашка хлопнула об пол, брызнув осколками.

И началось.

Бурмин открыл глаза. Серая муть стала потолком. Повернулся на бок, успел: вырвало. Он лежал, смотрел на стену. В окна косо валили параллелепипеды света. На стене висел портрет матери. Копия с того, что был у бабки. Писал крепостной — руки вышли кривоваты. Бурмин сел, обхватив руками колени, смотрел на милое лицо матери, на её чуть дымчатые глаза, сейчас они казались ему не печальными, а мечтательными.

Нехотя отвёл и уронил взгляд. Пол был покрыт телами. У мужиков были кирпичного цвета шеи и кисти рук. Всё остальное — белое. У баб обветренные на работе в поле лица и коричневые шеи казались приставлены к белым, странно мускулистым телам. Маленькие тельца детей были ровно покрыты загаром — от купаний, от беготни и игр на берегу. Бурмин смотрел на всех них. С разбросанными руками. С разведёнными или согнутыми ногами. На боку, на животе. Как застало. Глаза их были закрыты. Пока ещё закрыты.

Они откроются. Что он в них увидит? А может, не увидит. Может, взгляд этот уже будет пустым и жёлтым, как у Ивана. Как у Алёши?

Что же он наделал…

«Я не мог иначе».

Он резко повернул голову, уловив движение: взметнулась маленькая ручка. Бурмин обмер. Как столбик, среди тел вповалку, будто упавших с большой высоты, сел мальчик, остриженная головка клонилась на грудь. Поодаль, в прямоугольнике света, начала подниматься, тяжело свесив косы, будто пьяная, молодая баба. Начали шевелиться другие.

Мальчик отлепил подбородок от груди, медленно повёл лицом, открыл глаза. Встретился со взглядом Бурмина.

Content

Юлия Яковлева
Нашествие

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7