Олег Лекманов

Ключи к «Серебряному веку»

Вместо предисловия

– Думаю я, Сократ, что для человека в совершенстве образованного очень важно знать толк в стихах: это значит понимать сказанное поэтами, судить, что правильно в их творениях, а что нет, и уметь разобрать это и дать объяснение, если кто спросит.

Платон, «Протагор»[1]

Основой для этой небольшой книжки послужил курс аудиолекций, прочитанный мною в 2016–2017 гг. для образовательного сайта Magisteria.ru[2]. Главная задача курса состояла в том, чтобы попытаться вооружить слушателей ключами к нескольким хрестоматийным произведениям русских поэтов и прозаиков 1900-х – 1910-х годов, отобранным из необъятного потенциального списка не без претензии на математическую стройность.

Открывается курс лекциями о прозе (И. Бунин) и драматургии (М. Горький) двух реалистов. Затем настает черед поэзии: три лекции посвящены символистам (В. Брюсову, А. Блоку, И. Анненскому), три – акмеистам (Н. Гумилеву, раннему О. Мандельштаму, ранней А. Ахматовой), три – футуристам (В. Хлебникову, раннему В. Маяковскому, раннему Б. Пастернаку), три – поэтам-модернистам, которые ни к одному из этих направлений себя не причисляли (раннему С. Есенину, ранней М. Цветаевой, В. Ходасевичу). В качестве эпилога к книге мы помещаем разбор стихотворения завершителя русского модернизма – обэриута Александра Введенского.

Каждая лекция строится как разбор произведения одного из перечисленных авторов, цель которого – выведение общей «формулы творчества» этого автора (итоговые формулы стали в книжке заглавиями лекций). Разумеется, сводя сложнейшие многогранные творческие миры русских писателей начала ХХ столетия к кратким формулам, мы эти миры очень сильно упрощаем. В ряде случаев (Блока, Гумилева, Мандельштама, Пастернака, Есенина, Цветаевой) предложенные формулы работают лишь на ограниченном пространстве определенного периода творчества поэта. Однако ничто не мешает слушателю и/или читателю самостоятельно проделать обратную операцию и усложнить предложенную простую формулу до того уровня, который будет для него удобен и доступен. Мы же стремились избежать не того, чтобы формула оказалась элементарной, а того, чтобы она оказалась неправильной. Удалось ли нам это, судить читателю и слушателю.

Еще одна опасность избранного нами подхода – это самоочевидность большинства формул, которые мы вывели. И вот тут самое время сказать несколько слов о предполагаемом адресате книги. К кому она обращена? Уж точно не к тому, кто не любит русскую литературу конца XIX – начала ХХ веков, не разбирается в ней, а главное, и не хочет разбираться. Но и не к специалистам по этому периоду: им, повторимся, разборы, составившие книгу, вероятно, покажутся слишком простыми («Мы и так все это знали!»). Наш идеальный адресат в данном случае – школьник, студент, учитель литературы, да и просто любой гуманитарно ориентированный читатель, который хочет получать удовольствие не только от непосредственного эстетического восприятия поэтических и прозаических текстов, но и от ощущения, что он эти тексты понимает.

Каждая лекция завершается короткой библиографической отсылкой к самым информативным, на наш взгляд, исследованиям, посвященным тому автору, о котором в лекции идет речь (по четыре позиции на каждого автора; работы, процитированные в лекциях, в список не входят).

Посвятить книгу я бы хотел коллегам по школе филологии гуманитарного факультета НИУ ВШЭ.

Иван Бунин – последыш

(О рассказе «Антоновские яблоки»)

Значение слова «последыш» в толковом словаре С. И. Ожегова такое: «Последний ребенок в семье (прост.)». Многие, конечно, помнят, что «Последыш» – это заглавие второй главы поэмы Некрасова «Кому на Руси жить хорошо».

Существительным «последыш», если только удастся очистить его от почти неизбежных пейоративных смысловых оттенков, можно было бы охарактеризовать литературную позицию Ивана Алексеевича Бунина. Последний представитель древнего, но обедневшего и провинциального дворянского рода Бунин и в литературе сознательно принял на себя роль последнего слабого ребенка в семье великих русских прозаиков ушедшего XIX столетия. Прибегая к формулам другого отечественного нобелиата, бунинское отношение к гигантским теням русских классиков можно было бы обозначить так: «В лучшие свои минуты я кажусь себе как бы их суммой – но всегда меньшей, чем любая из них, в отдельности. Ибо быть лучше их на бумаге невозможно»[3].

«Пусть слабый и ущербный, но именно я и едва ли не в одиночку противопоставил свои стихи и прозу новейшей адской скверне – русскому модернизму!» Вот в чем Бунин видел свою миссию, и это очень многое предопределило не только в выборе тем для его произведений, но и в их языке, в их поэтике.

Цель нашей сегодняшней лекции будет состоять в том, чтобы показать, как тема «последыша» решается в программном рассказе Бунина «Антоновские яблоки», знаменательно датированном переломным между двумя столетиями годом – тысяча девятисотым. В этом рассказе, напомним, с ностальгическим умилением восстанавливаются подробности угасающего деревенского быта русского дворянства. В финальной главке Бунин с горечью, но и с гордостью рассказывает о жизни «мелкопоместных, обедневших до нищенства» представителей дворянского сословия. К ним он явно относит и себя самого.

Бросается в глаза, что многие сегменты, из которых в «Антоновских яблоках» складывается общая картина приусадебной жизни XIX века, взяты автором из русской прозы и поэзии того времени.

Это и сиденье ночью у костра, как в «Бежином луге» Тургенева и «Степи» Чехова:

…в саду – костер, и крепко тянет душистым дымом вишневых сучьев. В темноте, в глубине сада – сказочная картина: точно в уголке ада, пылает около шалаша багровое пламя, окруженное мраком, и чьи-то черные, точно вырезанные из черного дерева силуэты двигаются вокруг костра, меж тем как гигантские тени от них ходят по яблоням

(«Антоновские яблоки»).

…под самой кручью холма, красным пламенем горели и дымились друг подле дружки два огонька. Вокруг них копошились люди, колебались тени, иногда ярко освещалась передняя половина маленькой кудрявой головы… («Бежин луг») Около полуночи подводчики и Егорушка опять сидели вокруг небольшого костра. Пока разгорался бурьян, Кирюха и Вася ходили за водой куда-то в балочку; они исчезли в потемках, но все время слышно было, как они звякали ведрами и разговаривали; значит, балочка была недалеко. Свет от костра лежал на земле большим мигающим пятном; хотя и светила луна, но за красным пятном все казалось непроницаемо черным

(«Степь»).

Это и перелистывание книг в дворянской библиотеке, как в седьмой главе «Евгения Онегина» Пушкина и в «Обрыве» Гончарова:

Потом примешься за книги, – дедовские книги в толстых кожаных переплетах, с золотыми звездочками на сафьянных корешках. Славно пахнут эти, похожие на церковные требники книги своей пожелтевшей, толстой шершавой бумагой! Какой-то приятной кисловатой плесенью, старинными духами…

(«Антоновские яблоки»)

Хранили многие страницы

Отметку резкую ногтей;

Глаза внимательной девицы

Устремлены на них живей.

Татьяна видит с трепетаньем,

Какою мыслью, замечаньем

Бывал Онегин поражен,

В чем молча соглашался он.

На их полях она встречает

Черты его карандаша.

Везде Онегина душа

Себя невольно выражает

То кратким словом, то крестом,

То вопросительным крючком.

(«Евгений Онегин»)

– Послушай, Вера, я хотел у тебя кое-что спросить, – начал он равнодушным голосом, – сегодня Леонтий упомянул, что ты читала книги в моей библиотеке, а ты никогда ни слова мне о них не говорила. Правда это? – Да, некоторые читала. Что ж?

(«Обрыв»)

Это и словно бы из Гоголя позаимствованное описание «великолепного кулеша с салом».

Это, наконец, и сцены помещичьей охоты, как в «Графе Нулине» Пушкина, «Записках охотника» Тургенева, «Войне и мире» Толстого…

К сказанному нужно прибавить, что само построение бунинского рассказа, представляющего собой неторопливый и любовный каталог мельчайших деталей, из которых ткалась повседневная жизнь дворян и крестьян, почти без сомнения восходит к знаменитому ностальгическому сну Обломова из одноименного романа Гончарова.

Бунинский прием (литературная подсветка сцен дворянской жизни) демонстративно обнажен в третьей главке «Антоновских яблок», в которой помещик Арсений Семенович, собирающийся на охоту, «шутливо-важно декламирует баритоном» две строки из «Псовой охоты» Афанасия Фета:

Пора, пора седлать проворного донца

И звонкий рог за плечи перекинуть!

В чем функция этого приема? По-видимому, в том, что Бунин воспевает и оплакивает в своем рассказе не только уходящую эпоху тургеневских «дворянских гнезд», но и завершающийся период истории отечественной словесности, представленный в рассказе отсылками к Пушкину, Гоголю, Тургеневу, Гончарову, Льву Толстому, Фету… То есть в «Антоновских яблоках» заявлена та литературная позиция «последыша», с описания которой мы начали эту лекцию и которую Бунин методично до педантичности отстаивал всю свою жизнь.

В свете этого особое значение приобретает, казалось бы, вполне проходной перечень фамилий русских поэтов из все той же третьей главки рассказа Бунина: «А вот журналы с именами Жуковского, Батюшкова, лицеиста Пушкина».

Почему этот список открывается именем Жуковского? Не потому ли, что оно оказывается идеальным перекрестием двух главных тематических линий рассказа «Антоновские яблоки»?

С одной стороны, та эпоха в отечественной литературе, сквозь призму которой Бунин смотрит на действительность в рассказе и наследником которой он себя ощущает, начинается именно со стихотворений Жуковского и Батюшкова – пропагандистов баллады и элегии на русской почве[4].

С другой стороны, Жуковский, как известно, был не только метафорическим, но и настоящим бунинским предком. Незаконный сын помещика Тульской губернии Афанасия Ивановича Бунина (помещиком Орловской и Тульской губернии являлся и отец автора «Антоновских яблок»), Жуковский воспринимался младшим писателем в качестве драгоценного звена в той родственной цепи, где ему самому было суждено стать последним звеном.

О том, насколько важной для литературной и реальной родословной молодого прозаика и поэта была фигура Жуковского, косвенно свидетельствует тот факт, что спустя год после написания «Антоновских яблок» Бунин начал работу над очерком, специально посвященным творчеству автора «Светланы» и «Людмилы». 8 мая 1901 года он извещал брата Юлия: «Поклонись Николаю Федоровичу Михайлову, издателю «Вестника воспитания» и спроси его, не возьмет ли он у меня осенью статью о Жуковском. Ты знаешь, как я его люблю»[5]. К сожалению, ни сама эта статья, ни какие-либо наброски к ней не найдены и, вероятно, не сохранились.

Еще отметим, что в том микрофрагменте «Антоновских яблок», о котором сейчас идет речь, и особенно в следующем за ним, ненавязчиво возникают как литературные, так и родственные мотивы, тесно связанные для Бунина с Жуковским: «И с грустью вспомнишь бабушку, ее полонезы на клавикордах, ее томное чтение стихов из “Евгения Онегина”. И старинная мечтательная жизнь встанет перед тобою… Хорошие девушки и женщины жили когда-то в дворянских усадьбах! Их портреты глядят на меня со стены, аристократически-красивые головки в старинных прическах кротко и женственно опускают свои длинные ресницы на печальные и нежные глаза…»

Упоминая о «Евгении Онегине» вслед за перечислением имен «Жуковского, Батюшкова, лицеиста Пушкина», Бунин не только отсылает читателя к XX–XХIV строфам седьмой главы «Евгения Онегина», где, как и в финале третьей главки «Антоновских яблок», говорится о дворянской усадебной библиотеке, но и указывает на генезис пушкинского гения – от лицейских опытов и ученичества у Жуковского и Батюшкова до великого романа в стихах.

Рассказывая же о бабушке и других представительницах своей семьи, смотрящих на него с портретов начала – середины XIX века, Бунин в очередной раз вводит в «Антоновские яблоки» тему собственного рода и через него – тему Жуковского-предка. Напомним, что после смерти Афанасия Бунина в 1791 году заботы о подрастающем Жуковском взяла на себя его бабушка Мария Григорьевна Бунина.

Таким образом, мы вправе воспринять как прямой автокомментарий к имени Жуковского из перечня поэтов Золотого века в «Антоновских яблоках» то место из письма Бунина к Н. Р. Вредену от 9 сентября 1951 года, в котором он уже безо всякого самоумаления подводит итоги своей творческой деятельности. Делает это Бунин в третьем лице, утверждая, что он «классически кончает ту славную литературу, которую начал вместе с Карамзиным Жуковский, а говоря точнее – Бунин, родной, но незаконный сын Афанасия Ивановича Бунина и только по этой своей незаконности получивший фамилию “Жуковский” от своего крестного отца…»[6].

Рекомендуемые работы

Выготский Л. С. «Легкое дыхание» // Выготский Л. С. Психология искусства. М., 1968.

Сливицкая О. В. «Повышенное чувство жизни»: Мир Ивана Бунина. М., 2004.

Марченко Т. В. Поэтика совершенства: о прозе Ивана Бунина. М., 2015.

Бунин И. А. Чистый понедельник [Опыт пристального чтения]. Лекманов О. А., Дзюбенко М. А. Пояснения для читателя. М., 2016.

Максим Горький – между спасительной ложью и разоблачительной правдой

(О пьесе «На дне»)

В второй лекции цикла мы попробуем развить и дополнить некоторыми конкретными наблюдениями точку зрения на личность и творчество Горького, предложенную в давнем мемуарно-аналитическом очерке Владислава Ходасевича. «…Вся его литературная, как и вся жизненная деятельность, проникнута сентиментальной любовью ко всем видам лжи и упорной, последовательной нелюбовью к правде». Так Ходасевич охарактеризовал жизненную и творческую позицию Горького[7], а далее разъяснил, что ложь была любима этим писателем как терапевтическое средство от язв окружающего существования, правда же была ненавидима им как бесполезный и бессмысленный способ обнажения этих язв.

Однако литературную и общественную позицию Горького сильно осложнило то, что его «официальным вероисповеданием» и «рабочей гипотезой», на которой Горький «старался базироваться в своей художественной работе»[8], был марксизм с его культом социальной правды: вспомним хотя бы о названии главного печатного органа большевиков – «Правда». Таким образом, первому пролетарскому писателю все время приходилось балансировать на тонкой грани между своим органическим мироощущением и усвоенным от марксистов мировоззрением. Ходасевич не употребляет в своем очерке двух слов, выделенных нами курсивом, но нам они кажутся точно выражающими суть его концепции.

Вслед за Ходасевичем рассмотрим, как тема правды и лжи разрабатывается Горьким в «произведении, может быть – лучшем из всего, что им написано, и несомненно – центральном в его творчестве», а именно – в пьесе «На дне» (1902)[9].

Ходасевич справедливо отмечает, что «основная тема» пьесы – «правда и ложь»[10]. Существительное «правда» (и однокоренные с ним слова) употребляется в «На дне» 46 раз. Для сравнения – слово «бедность», например, встречается в пьесе 4 раза.

Уличением во лжи и выявлением правды обитатели ночлежки пользуются в первую очередь как эффективным средством, с помощью которого можно смутить и раздражить оппонента и тем самым одержать над ним моральную победу. «Техника» такого раздражения выразительно демонстрируется уже на первой странице пьесы:

Квашня. Чтобы я, – говорю, – свободная женщина, сама себе хозяйка, да кому-нибудь в паспорт вписалась, чтобы я мужчине в крепость себя отдала – нет! Да будь он хоть принц американский – не подумаю замуж за него идти.

Клещ. Врешь!

Квашня. Чего-о?

Клещ. Врешь. Обвенчаешься с Абрамкой…

Весьма характерно, что буквально через несколько реплик эти персонажи зеркально поменяются местами, и уже не Клещ Квашню, а Квашня Клеща будет гвоздить беспощадной правдой:

Клещ. Велика барыня!.. А с Абрамкой ты обвенчаешься… только того и ждешь…

Квашня. Конечно! Еще бы… как же! Ты вон заездил жену-то до полусмерти…

Клещ. Молчать, старая собака! Не твое это дело…

Квашня. А-а! Не терпишь правды!

Это зеркальное отражение функционально, поскольку оно сразу же создает у читателя и зрителя впечатление, что унижение друг друга правдой, побивание друг друга правдой – не единичный, исключительный случай, а повторяющийся, часто используемый тактический прием в схватках ночлежников. Тем более, что дальше следует такой обмен репликами между Анной и Клещом:

Анна (высовывая голову из-за полога). Начался день! Бога ради… не кричите… не ругайтесь вы!

Клещ. Заныла!

Анна. Каждый божий день![курсив мой – О. Л.] Дайте хоть умереть спокойно!..

Иных резонов говорить правду умные персонажи пьесы не видят, а глупые этих резонов не могут, не умеют сформулировать. Приведем важный фрагмент из второго акта пьесы Горького:

Татарин (горячо). Надо играть честна!

Сатин. Это зачем же?

Татарин. Как зачем?

Сатин. А так… Зачем?

Татарин. Ты не знаешь?

Сатин. Не знаю. А ты – знаешь?

Татарин плюет, озлобленный. Все хохочут над ним.

Впрочем, в третьем акте умный, но донельзя циничный Бубнов все-таки формулирует свой резон говорить правду, исходя при этом из известного принципа «чем хуже, тем лучше»:

Бубнов. Мм-да!.. А я вот… не умею врать! Зачем? По-моему – вали всю правду, как она есть! Чего стесняться?

На эту реплику яростно реагирует все тот же Клещ:

Клещ (вдруг снова вскакивает, как обожженный, и кричит). Какая – правда? Где – правда? (Треплет руками лохмотья на себе.) Вот— правда! Работы нет… силы нет! Вот – правда! Пристанища… пристанища нету! Издыхать надо… вот она, правда! Дьявол! На… на что мне она – правда? Дай вздохнуть… вздохнуть дай! Чем я виноват?.. За что мне – правду? Жить – дьявол – жить нельзя… вот она – правда!..

Все читатели и/или зрители помнят самую знаменитую реплику пьесы: «Чело-век! Это – великолепно! Это звучит… гордо!» Но не все замечают того очевидного обстоятельства, что наряду с темой «Человека», которая настойчиво и даже несколько навязчиво варьируется в репликах персонажей «На дне», в пьесе Горького отчетливо звучит тема человека-зверя, человека-животного. Уже в начинающей пьесу развернутой авторской ремарке показывается, как тот самый Сатин, который в четвертом акте будет патетически воспевать человека, «только что проснулся, лежит на нарах – и рычит». Он же в финальном эпизоде второго акта «(кричит). Мертвецы не чувствуют… Кричи… реви… мертвецы не слышат!..» Звериное «рычание» и звериный «рев» дополняются в пьесе звериным «ворчанием»: «Входит Зоб; потом – до конца акта – еще несколько фигур мужчин и женщин. Они раздеваются, укладываются на нары, ворчат» (ремарка из четвертого акта). Здесь превращение человека в зверя происходит буквально на наших глазах. «Раздеваются» – это еще характерно человеческое; «укладываются на нары» – это уже не столь характерно человеческое; «ворчат» – это уже характерно звериное, «собачье».

Человек – если еще не зверь, то всегда готов повести себя как зверь (реплика Насти в третьем действии: «Голая! На четвереньках поползу!» Та же тема – в укоризненных словах Барона, обращенных к Пеплу: «Ты бы меня тогда заставлял на четвереньках ходить, когда я был неровня тебе…»). «Зверями» друг друга и самих себя персонажи пьесы называют часто и охотно. Особенно достается хозяйке ночлежки Василисе Костылевой: «Сколько в ней зверства, в бабе этой!» (Бубнов в первом действии); «Зверь! Хвастаешься зверством своим?» (Пепел во втором действии); «Сестра у тебя – зверь злой» (Лука Наташе в третьем действии); «Что зверствуешь?» (Квашня в третьем действии: она же – обоим Костылевым. чуть ниже: «Гляди-ко, звери какие»). Показательно, впрочем, что Васька Пепел, во втором действии обвиняющий Василису Костылеву: «За то ты ее и бьешь зверски!», – буквально несколькими репликами выше поучает ее же: «В женщине – душа должна быть… Мы – звери… нам надо… надо нас – приручать…».

Герои пьесы редко вспоминают о больших, экзотических животных. Поверить в то, что слесарь Клещ – «крокодил», Сатину так же трудно, как и в то, что он «талант, гений, частный пристав» (начало первого акта). А если уж и говорится о «верблюде», то тут же выясняется, что «он вроде… осла! Только без ушей…» (финал четвертого акта). Чаще всего персонажи драмы сравнивают своих оппонентов с мелкими хищниками, которые убить – не убьют, но кровь попортят изрядно. Едва ли не самое распространенное ругательство в пьесе – это «собака!», что несколько неожиданно, если вспомнить об апологии собаки в русской литературе конца XIX – начала XX века. «Молчать, старая собака!» – кричит Клещ Квашне в самом начале пьесы (мы уже цитировали эту реплику). «Околел… старый пес!» – так Пепел реагирует на смерть Костылева в конце третьего действия. «Я тебе, щенку, сказала – молод ты лаять про меня…» – ругается Василиса Костылева на Алешку в первом акте (и тут же ему угрожает: «…я всю улицу натравлю на тебя…»).

Наиболее агрессивного и самостоятельного среди ночлежников Ваську Пепла (его комната, хоть и «тонкими переборками», но все же отгорожена от общего жилища – логова) в пьесе периодически называют волком («Я ее жалею…» – говорит Пепел о Наташе в первом действии. «Как волк овцу…» – иронически прибавляет Бубнов. «Несладко живу… волчья жизнь – мало радует…» – признается сам Пепел Наташе в третьем акте. Он же хвастается во втором акте: «Жди от волка толка!»). В начале четвертого акта, однако, выведенная из себя Настя кричит, обращаясь ко всем обитателям «дна»: «Волки! Чтоб вам издохнуть! Волки!»

Еще одно хищное существо, чьими приметами персонажи пьесы охотно наделяют друг друга, – это ворон. «Вороном» обзывает Пепел Бубнова в первом акте («Погоди, не каркай!» – бросает Васька ему же во втором акте. Страницей выше Медведев обращается со сходной репликой к Луке: «Ты… чего каркаешь?»). «А поймаешь, – на горе всему вашему гнезду… Спросят: кто меня на воровство подбил и место указал? Мишка Костылев с женой! Кто краденое принял? Мишка Костылев с женой!» – пугает Медведева Пепел во втором действии[11]. Репликам Пепла можно противопоставить обращенные к Насте слова Бубнова: «Раскрашивай, ворона, перья… валяй!», где ворона, пытающаяся замаскироваться – «раскрасить» свои перья, выглядит жалко[12]. Обращению Бубнова к Насте-вороне, в свою очередь, противостоит реплика Луки из второго действия пьесы, адресованная умирающей Анне: «Это ничего! Это – перед смертью… голубка. Ничего, милая! Ты – надейся…».

И, наконец, мельчайшие из упоминаемых в пьесе хищных животных – это кровососущие насекомые-паразиты. «Зачем тебя давить?» – с таким издевательским вопросом обращается хозяин ночлежки Костылев к персонажу с говорящей фамилией «Клещ». Однако и сам Костылев, как это сплошь и рядом случается в пьесе Горького, в итоге предстает чуть ли не двойником Клеща / клеща. «Он в меня, как клещ, впился… четыре года сосет! – жалуется Пеплу Василиса Костылева. – А какой он мне муж? И для всех он – яд…» Интересно, что в знаменитой реплике человеколюбца Луки «Я и жуликов уважаю, по-моему, ни одна блоха – не плоха: все черненькие, все прыгают…», блохи описаны как вполне симпатичные, шустрые существа, но отнюдь не как насекомые-паразиты. Отметим, что реплике миролюбивого «старичка» Луки о людях-блохах, которые прыгают, противостоит в пьесе «кафкианская» реплика агрессивного «старичка» Костылева о людях-тараканах, которые ползают:

Нельзя, чтобы люди вроде тараканов жили… Куда кто хочет – туда и ползет…

Человек должен определять себя к месту… а не путаться зря на земле…

Животные-хищники, как известно, нападают на домашнюю скотину. Люди-хищники в пьесе «На дне» нападают на самих себя. Они сами себе и палачи, и жертвы. «Ты чего хрюкаешь?» – спрашивает Бубнов Сатина в начале пьесы. «Эх, вы… свиньи!» – упрекает ночлежников Василиса Костылева ниже. «Нищая… свинья…» – кричит самой Василисе Костылев во втором действии. «Козел ты рыжий!» – так Квашня обзывает Клеща в первом акте. «Ах, и хороша парочка, баран да ярочка», – иронически умиляется Костылев, глядя на Анну и Актера. «Отставной козы барабанщиком» называет Алешка Медведева в четвертом акте. На него же Алешка намекает в разговоре с Квашней: «Стало быть, правду говорят, что и курица пьет!» А Сатин – главный протагонист пьесы – начинает свой знаменитый монолог о Человеке с выкрика, обращенного к братьям и сестрам по несчастью: «Молчать! Вы – все – скоты!»

Даже и приведенная подборка цитат показывает, что изо всех героев пьесы «На дне», ведущих себя подобно злым зверям и гвоздящих друг друга правдой как дубиной, отчетливо выделяется странник Лука. О его роли в пьесе хорошо написал в своем очерке о Горьком Ходасевич:

Он является, чтобы обольстить обитателей «дна» утешительной ложью о существующем где-то царстве добра. При нем легче не только жить, но и умирать. После его таинственного исчезновения жизнь опять становится злой и страшной.

Лука наделал хлопот марксистской критике, которая изо всех сил старается разъяснить читателям, что Лука – личность вредная, расслабляющая обездоленных мечтаниями, отвлекающая их от действительности и от классовой борьбы, которая одна может им обеспечить лучшее будущее. Марксисты по-своему правы: Лука, с его верою в просветление общества через просветление личности, с их точки зрения в самом деле вреден. Горький это предвидел и потому, в виде корректива, противопоставлял Луке некоего Сатина, олицетворяющего пробуждение пролетарского сознания. Сатин и есть, так сказать, официальный резонер пьесы. «Ложь – религия рабов и хозяев. Правда – бог свободного человека», провозглашает он. Но стоит вчитаться в пьесу, и мы тотчас заметим, что образ Сатина, по сравнению с образом Луки, написан бледно и – главное – не любовно. Положительный герой менее удался Горькому, нежели отрицательный, потому что положительного он наделил своей официальной идеологией, а отрицательного – своим живым чувством любви и жалости к людям.

Замечательно, что, в предвидении будущих обвинений против Луки, Горький именно Сатина делает его защитником[13].

Ходасевич подразумевает здесь знаменитый монолог Сатина из четвертого акта пьесы, кратким стилистическим анализом которого мы бы и хотели завершить эту лекцию:

Сатин (ударяя кулаком по столу). Молчать! Вы – все – скоты! Дубье… молчать о старике! (Спокойнее.) Ты, Барон, – всех хуже!.. Ты – ничего не понимаешь… и – врешь! Старик – не шарлатан! Что такое – правда? Человек – вот правда! Он это понимал… вы – нет! Вы – тупы, как кирпичи… Я – понимаю старика… да! Он врал… но – это из жалости к вам, черт вас возьми! Есть много людей, которые лгут из жалости к ближнему… я – знаю! Я – читал! Красиво, вдохновенно, возбуждающе лгут!.. Есть ложь утешительная, ложь примиряющая… Ложь оправдывает ту тяжесть, которая раздавила руку рабочего… и обвиняет умирающих с голода… Я – знаю ложь! Кто слаб душой… и кто живет чужими соками – тем ложь нужна… одних она поддерживает, другие – прикрываются ею… А кто – сам себе хозяин… кто независим и не жрет чужого – зачем тому ложь? Ложь – религия рабов и хозяев… Правда – бог свободного человека!

Как видим, этот монолог действительно начинается с защиты Луки и если не апологии, то уж точно – оправдания утешительной лжи («из жалости к вам», «из жалости к ближнему»). Однако по мере разворачивания своей страстной речи Сатин почти неуследимо для читателя переходит от оправдания лжи к ее обличению. По-видимому, Горький специально позаботился о житейской мотивировке для отмеченного нами и очевидного логического сбоя в сатинском монологе – напомним, что он произносится в состоянии сильного опьянения. Отчетливым маркером внезапной смены идеологической позиции Сатина становится проникновение в его речь слов и выражений из марксистского митингового жаргона. Если в первой, оправдательной части монолога встречается, по крайней мере, одно существительное, отсылающее к евангельскому контексту («ближнему»), то вторая, обвинительная часть изобилует формулировками из совсем другого ряда: «Ложь оправдывает ту тяжесть, которая раздавила руку рабочего», «…кто живет чужими соками», «кто… не жрет чужого». И, наконец: «Ложь – религия рабов и хозяев…»

То есть читатель получает возможность воочию наблюдать, как усвоенное горьковское мировоззрение борется с естественным горьковским мироощущением. При этом мировоззрение побеждает (если побеждает!) мироощущение не логически, а едва ли не только за счет более выгодного стратегического местоположения апологии правды в тексте пьесы. Представляется, что простая перестановка первой и второй частей монолога Сатина местами могла бы кардинально поменять оценки правды и лжи, выставляемые этим героем:

Я – знаю ложь! Кто слаб душой… и кто живет чужими соками – тем ложь нужна… одних она поддерживает, другие – прикрываются ею… А кто – сам себе хозяин… кто независим и не жрет чужого – зачем тому ложь? Ложь – религия рабов и хозяев… Правда – бог свободного человека! Я – понимаю старика… да! Он врал… но – это из жалости к вам, черт вас возьми! Есть много людей, которые лгут из жалости к ближнему… я – знаю! Я – читал!

Все это в конечном итоге приводит к многомерности пьесы «На дне» и вольной или невольной стереоскопичности позиции ее автора. Чтó, не в последнюю очередь, и превращает пьесу в одну из лучших вещей Горького, лишенную плакатной трафаретности, которая отвращает многих читателей, например, от горьковского романа «Мать».

Рекомендуемые работы

Гачев Г. Д. Что есть истина? Прения о правде и лжи в «На дне» М. Горького // Театр. 1966. № 12.

Тагер Е. Б. О стиле Горького // Тагер Е. Б. Избранные работы о литературе. М., 1988.

Келдыш В. А. Творчество М. Горького // История всемирной литературы: в 8-ми тт. Т. 8. М., 1994.

Максим Горький: Pro et contra: Личность и творчество Максима Горького в оценке русских мыслителей и исследователей 1890–1910-е гг.: Антология. СПб., 1997.

Валерий Брюсов – символы-ребусы

(О стихотворении «Творчество»)

Творчество

Тень несозданных созданий

Колыхается во сне,

Словно лопасти латаний

На эмалевой стене.

Фиолетовые руки

На эмалевой стене

Полусонно чертят звуки

В звонко-звучной тишине.

И прозрачные киоски,

В звонко-звучной тишине,

Вырастают, словно блестки,

При лазоревой луне.

Всходит месяц обнаженный

При лазоревой луне…

Звуки реют полусонно,

Звуки ластятся ко мне.

Тайны созданных созданий

С лаской ластятся ко мне,

И трепещет тень латаний

На эмалевой стене.

1 марта 1895

Это стихотворение можно без преувеличения назвать программным не только для поэзии Валерия Брюсова, но и для раннего русского символизма в целом.

В свое время оно было встречено шквалом улюлюканий и насмешек. Автора уличали в шарлатанстве, обвиняли в неумении связно мыслить и даже ставили ему психиатрический диагноз. Соответственно, все стихотворение было объявлено образчиком декадентской галиматьи.

Такая характеристика верна с точностью до наоборот. Если в чем и правомерно было бы упрекнуть Брюсова, так это в излишней рациональности. Перед нами не текст-тайна (как того требовали установки символизма) и даже не текст-загадка (как будет позднее у акмеистов), а текст-ребус[14], расшифровать который сегодняшнему читателю, воспитанному на стихах модернистов, большого труда не составит.

Ключ к стихотворению читатель получает, соотнеся первую строфу с последней, в которой варьируются образы первой. Особое внимание он должен обратить на причастие «созданных» (при существительном «созданий») из начальной строки финальной строфы, отчетливо противопоставленное причастию «несозданных» (при этом же существительном) из первой строки стихотворения:

несозданных созданий vs. созданных созданий

Из этого сопоставления следует вывод: в стихотворении изображается процесс созидания, а, говоря точнее (и обратив внимание на подсказку, содержащуюся в заглавии стихотворения), – творческий процесс. Р. Д. Тименчик предложил для текстов такого рода чуть громоздкое, но точное определение – автометаописание: я рассказываю в тексте о том, как я создаю этот текст[15].

Теперь, обретя ключ ко всему стихотворению, внимательно перечитаем его снова строфа за строфой:

Тень несозданных созданий

Колыхается во сне,

Словно лопасти латаний

На эмалевой стене.

О какой «эмалевой стене» идет речь в первой строфе? Очевидно – об эмалевых печных изразцах, подобных тем, что будут много лет спустя описаны на одной из первых страниц «Белой гвардии» Михаила Булгакова: «Замечательная печь на своей ослепительной поверхности несла… исторические записи и рисунки». Изразцы ослепительные, то есть они обладают способностью отражать реальные предметы, находящиеся в комнате. И мы можем, лишь самую малость вольничая, реконструировать реальную картинку, подразумеваемую в первой строфе: лирический герой находится в комнате, вероятно, пребывая в состоянии медитации, полусна; как бы сквозь сон он видит, что разлапистые листья растений под названием латания (действительно, очень похожие на лопасти мельницы) отражаются в печных эмалевых изразцах; смутные отражения листьев растений в изразцах так же соотносятся с самими этими листьями, как смутный пока творческий замысел, зреющий в подсознании лирического героя, – с будущим воплощением этого замысла.

Фиолетовые руки

На эмалевой стене

Полусонно чертят звуки

В звонко-звучной тишине.

Во второй строфе автор показывает нам, как лирический герой делает первый шаг на пути реализации своего творческого замысла: фиолетовые тени от стеблей и листьев латаний он уподобляет рукам и ладоням с растопыренными пальцами. Внимательный читатель понимает, что свой мир лирический герой будет творить, преображая предметы и тени от предметов, взятые из окружающей его действительности[16]. Здесь будет уместно целиком процитировать короткое и тоже программное брюсовское стихотворение 1896 года, в котором идеальный мир, создаваемый в «тайных мечтах» лирического героя, прямо соотнесен с окружающим его эмпирическим миром:

Четкие линии гор;

Бледно-неверное море…

Гаснет восторженный взор,

Тонет в безбрежном просторе.

Создал я в тайных мечтах

Мир идеальной природы, —

Что перед ним этот прах:

Степи, и скалы, и воды!

Уподобление шевелящихся листьев растений шевелящимся рукам, использованное в стихотворении «Творчество», тянет за собой уподобление шевелящихся рук рукам дирижера. Поэтому «руки» у Брюсова «чертят звуки». Но «звуки» этими дирижирующими руками именно чертятся: в идеальном мире, создаваемом лирическим героем, музыка и живопись совмещаются. Далее мы увидим, что к такому совмещению вслед за автором «Творчества» будут стремиться русские футуристы – Хлебников и Маяковский.

Раз в идеальном мире можно чертить звуки, то и тишина в этом мире может быть «звонко-звучной» (один оксюморон тянет за собой другой)[17].

И прозрачные киоски,

В звонко-звучной тишине,

Вырастают, словно блестки,

При лазоревой луне.

В третьей строфе стихотворения идеальный мир лирического героя расширяется, отвоевывая у реальности все больше и больше пространства. Если в двух начальных строфах областью преображения служили лишь печные изразцы, то теперь воображаемые садовые беседки[18] «вырастают» повсюду, вырываясь за пределы пространства печи и, кажется, не имея уже четких соответствий в реальном предметном мире комнаты лирического героя.

Всходит месяц обнаженный

При лазоревой луне…

Звуки реют полусонно,

Звуки ластятся ко мне.

Четвертая строфа «Творчества» после первой публикации стихотворения спровоцировала наибольшее количество насмешек. Никто не понимал, как в небе могут одновременно оказаться и месяц, и луна.

В частности, не слишком остроумный юморист, скрывшийся под псевдонимом «Фиолетовый глаз», напечатал на стихотворение Брюсова такую пародию:

Сонет (символиста)

О ты, волнистое начало,

Настало время то, настало,

Когда тебя увидел я!

Луна полдневная моя!

А малоизвестный стихотворец П. Голощапов уже в 1913 году предложил ироническое рациональное объяснение для одновременного появления месяца и луны в «Творчестве» – по-видимому, лирический герой просто-напросто выпил лишнего:

Коль будет у тебя воочью

Такой оптический обман,

Что две луны увидишь ночью, —

Ну, значит, ты, мой милый, пьян.

То объяснение, которое предлагается самим поэтом в «Творчестве», ничуть не менее рационально, только вытекает оно из логики развертывания стихотворения, от первой строфы к четвертой. Вот это напрашивающееся объяснение: в небе всходит молодая луна, на кафельном изразце появляется ее отражение.

Тайны созданных созданий

С лаской ластятся ко мне,

И трепещет тень латаний

На эмалевой стене.

И, наконец, в финальной строфе стихотворения окружающий лирического героя реальный мир окончательно преображается в мир идеальный, созданный его творческим усилием. Герой предстает абсолютным властителем этого мира, к которому «с лаской ластятся» даже его «тайны».

По-видимому, сам Брюсов ясно понимал, что его стихотворение слишком подчинено логике и разгадывается как ребус, а поэтому не может считаться полноценным произведением символиста. Ведь символизм делал ставку не на логическое, а на интуитивное познание мира. Грех рационализма автор «Творчества» попытался искупить, оформив свой текст как магическое заклинание. Отсюда – завораживающие синтаксические повторы и вариации, перетекающие из строки в строку стихотворения. Отсюда же – многочисленные фонетические взаимоуподобления в тексте («ЛопАсТИ ЛАТАнИй», «ТрЕпЕщЕТ ТЕнь» и т. п.), а также – включение в словарь стихотворения экзотических существительных. Кто из нас, не заглядывая в словарь, объяснит, что такое «латания» и что такое «киоск» в том значении, которое этому существительному придано в «Творчестве»?

Остается отметить, что мемуары Владислава Ходасевича о Брюсове дают нам, вообще-то говоря, редко предоставляющуюся филологу возможность проверить правильность хода своих рассуждений сверкой с фактическим материалом. В этих мемуарах Ходасевич так описывает обстановку брюсовского дома в Москве:

Было в нем зальце, средняя часть которого двумя арками отделялась от боковых. Полукруглые печи примыкали к аркам. В кафелях печей отражались лапчатые тени больших латаний и синева окон. Эти латании, печи и окна дают реальную расшифровку одного из ранних брюсовских стихотворений, в свое время провозглашенного верхом бессмыслицы[19].

Следом за этим пассажем в воспоминаниях Ходасевича следует другой, который показывает, что брюсовский символизм еще не был вполне органическим:

Подробный разбор этого стихотворения напечатан мною в 1914 г. в журнале “София”. Брюсов после того сказал мне при встрече:

– Вы очень интересно истолковали мои стихи. Теперь я и сам буду их объяснять так же. До сих пор я не понимал их.

Говоря это, он смеялся и смотрел мне в глаза смеющимися, плутовскими глазами: знал, что я не поверю ему, да и не хотел, чтоб я верил[20].

Приведем в заключение разбор Ходасевичем стихотворения Брюсова «Творчество» из журнала «София»:

Большая комната. Сумерки. Фонари за окнами. Тени пальм на белой кафельной печи: это во внешнем. И все та же любимая, неизменная, но неясная «мечта» – внутри. Брюсов сразу находит простейшее соответствие:

Тень несозданных созданий Колыхается во сне, Словно лопасти латаний На эмалевой стене.

Фиолетовые вечерние тени лапчатых листьев: мир. Еще не созданные стихи – в мечте:

Фиолетовые руки

На эмалевой стене

Полусонно чертят звуки

В звонко-звучной тишине.

Последняя строка означает уже совершившееся сочетание внешней тишины и внутренних голосов. Созидается мир, немного нелепый, «идеальный», – тот, где «мечта» сочетается с действительностью в формах расплывчатых и странных.

И прозрачные киоски,

В звонко-звучной тишине,

Вырастают, словно блестки

При лазоревой луне.

И вот, далее, отраженный, мечтаемый мир становится второй действительностью. Восходит луна («прах!») – но с ней одновременно в «идеальной» природе, на эмалевой поверхности, восходит вторая луна, почти такая же, только более близкая:

Всходит месяц обнаженный

При лазоревой луне…

Звуки реют полусонно,

Звуки ластятся ко мне.

«Мечта» побеждает реальность. Собственный мир, с собственной луной, уже создан – и поэт решительно отсекает его от обычного мира, больше не нужного:

Тайны созданных созданий

С лаской ластятся ко мне,

И трепещет тень латаний

На эмалевой стене.

«Несозданное» стало «созданным». Уже созданные создания отщепляются от реального мира и получают бытие самостоятельное. В первой строфе они еще не оформились и «колыхаются, словно лопасти латаний». В последней они сами по себе «ластятся» к поэту, а пальмы сами по себе бросают свои обычные тени. Некогда связывавший их союз «словно» заменен разделяющим «и»: два мира разделены окончательно[21].

Рекомендуемые работы

Максимов Д. Е. Брюсов: Поэзия и позиция. Л., 1969.

Гаспаров М. Л. Брюсов-стиховед и Брюсов-стихотворец // Гаспаров М. Л. Избранные статьи. М., 1995.

Гиндин С. И. Валерий Брюсов // Русская литература рубежа веков (1890-е – начало 1920-х годов). Кн. II. М., 2001.

Лавров А. В. Русские символисты. Этюды и разыскания. М., 2007 [по именному указателю].

Александр Блок – воспевание через дискредитацию

(О стихотворении «Незнакомка»)

От разбора ключевого для раннего отечественного символизма текста в этой лекции перейдем к анализу стихотворения, знакового для русского символизма второй волны:

Незнакомка

По вечерам над ресторанами

Горячий воздух дик и глух,

И правит окриками пьяными

Весенний и тлетворный дух.

Вдали, над пылью переулочной,

Над скукой загородных дач,

Чуть золотится крендель булочной,

И раздается детский плач.

И каждый вечер, за шлагбаумами,

Заламывая котелки,

Среди канав гуляют с дамами

Испытанные остряки.

Над озером скрипят уключины,

И раздается женский визг,

А в небе, ко всему приученный,

Бессмысленно кривится диск.

И каждый вечер друг единственный

В моем стакане отражен

И влагой терпкой и таинственной,

Как я, смирен и оглушен.

А рядом у соседних столиков

Лакеи сонные торчат,

И пьяницы с глазами кроликов

«In vino veritas!» кричат.

И каждый вечер, в час назначенный

(Иль это только снится мне?),

Девичий стан, шелками схваченный,

В туманном движется окне.

И медленно, пройдя меж пьяными,

Всегда без спутников, одна,

Дыша духами и туманами,

Она садится у окна.

И веют древними поверьями

Ее упругие шелка,

И шляпа с траурными перьями,

И в кольцах узкая рука.

И странной близостью закованный,

Смотрю за темную вуаль,

И вижу берег очарованный

И очарованную даль.

Глухие тайны мне поручены,

Мне чье-то солнце вручено,

И все души моей излучины

Пронзило терпкое вино.

И перья страуса склоненные

В моем качаются мозгу,

И очи синие бездонные

Цветут на дальнем берегу.

В моей душе лежит сокровище,

И ключ поручен только мне!

Ты право, пьяное чудовище!

Я знаю: истина в вине.

Озерки. 24 апреля 1906

«Незнакомка» длиннее брюсовского «Творчества» на целых восемь строф. Охватить единым аналитическим взглядом все стихотворение очень трудно, почти невозможно. Чтобы преодолеть это препятствие, разобьем текст на тематические части.

Но сколько их должно быть?

Напрашивается деление стихотворения на две почти равные части: до появления незнакомки (1–6 строфы) и после ее появления – 7–13 строфы[22].

На правомерность именно такого разбиения текста ясно указывает мотивный параллелизм, возникающий при предложенном делении между финалами первой и второй частей «Незнакомки»:

И пьяницы с глазами кроликов

«In vino veritas!» кричат.

И:

Ты право, пьяное чудовище!

Я знаю: истина в вине.

В промежутке между тостом на латыни и его переводом, между «пьяницами» и «пьяным чудовищем» как раз и размещен фрагмент о незнакомке. Подобное обрамление присутствия героини в тексте дает внимательному читателю право задаться вопросом: а была ли девушка? Не склубился ли образ незнакомки в (под)сознании лирического героя под воздействием винных паров? Не отражают ли реальное положение вещей его сомнения: «Иль это только снится мне»?

Постановка этих вопросов, в свою очередь, подводит нас к формулированию весьма существенной для понимания стихотворения загадки: почему в последней строке «Незнакомки» лирический герой признает, что «истина в вине»? Какова функция этого мотива в стихотворении?

Попробуем разобраться.

Для удобства анализа и исходя из логики построения блоковского стихотворения, его первую часть (1–6 строфы) разобьем еще на две подчасти: 1–4 строфы (пейзаж снаружи трактира и до появления лирического героя); 5–6 строфы (портрет лирического героя и описание атмосферы трактира).

Серия из четырех словесных пейзажей, открывающих стихотворение, строится по лекалу, привычному для читателей раннего Блока: за одним исключением, о котором мы скажем чуть ниже, внимание автора фокусируется на деталях, располагающихся в верхних ярусах всех четырех картин.

Напомним, что эти верхние ярусы в первой книге поэта изображались как сакральная сфера, освященная пребыванием Прекрасной Дамы:

Дольнему стуку чужда и строга,

Ты рассыпаешь кругом жемчуга.

(Из «Вступления» к книге «Стихи о Прекрасной Даме»)

Уже в начальной строфе «Незнакомки» Блок использует и конкретные мотивы, с помощью которых в «Стихах о Прекрасной Даме» конструировался горний мир Заглавной Героини. Это мотивы «вечера», «весны», «воздуха» и «духа».

Однако теперь эти мотивы задействованы для изображения совсем другого локуса:

По вечерам над ресторанами

Горячий воздух дик и глух,

И правит окриками пьяными

Весенний и тлетворный дух.

Из горних, «райских» мотивов складывается картина «ада», дополненная приметами низкой повседневности (упоминание о «ресторанах» и «окриках»). Эта картина снабжается весьма характерными для преисподней атрибутами – жаром («горячий воздух») и запахом разложения («тлетворный дух»). «Слова и словосочетания, характеризовавшие “высокий мир” Прекрасной Дамы, – пишет З. Г. Минц, – оказываются, вступая в новые слова и словосочетания, характеристикой» антиэстетического «мира “земли”… Навеянное структурой “Стихов о Прекрасной Даме” привычное словоупотребление постоянно разрушается, возникают – для читательского ожидания – постоянные неожиданности…»[23]

Во второй строфе к двум низким мотивам, часто использовавшимся символистами для создания картины бытового провинциального ада – пыли и скуки, добавлен высокий мотив детского плача:

Вдали, над пылью переулочной,

Над скукой загородных дач,

Чуть золотится крендель булочной,

И раздается детский плач.

Лишь за год до создания «Незнакомки», в стихотворении «Девушка пела в церковном хоре…» (1905), этот мотив был использован Блоком для описания Таинства Причастия:

И только высоко, у Царских Врат,

Причастный Тайнам, – плакал ребенок

О том, что никто не придет назад.

В «Незнакомке» «детский плач» тоже «раздается» «высоко» («Над скукой загородных дач»), но этот мотив оказывается безнадежно сниженным и дискредитированным соседством с пылью и скукой.

Понять, почему Блок в своем стихотворении поместил рядом строки о детском плаче и о кренделе булочной, мы попытаемся, подводя общие итоги разбора.

В третьей строфе «Незнакомки» дискредитируется самое святое слово первой блоковской книги:

И каждый вечер, за шлагбаумами,

Заламывая котелки,

Среди канав гуляют с дамами

Испытанные остряки.

Единственная и Неповторимая Дама подменяется несколькими «дамами», которые гуляют со своими разбитными кавалерами даже не между углублений, наполненных водой и грязью, а «среди» этих углублений. С высокого пьедестала Прекрасная Дама низводится в пародийное подобие адской бездны – в «канаву». Неслучайно в третьей строфе «Незнакомки», в отличие от первой, второй и четвертой, ни разу не употребляется предлог «над» (вот оно, обещанное выше исключение).

И, наконец, в четвертой, последней строфе вступительной подчасти «Незнакомки» дискредитация «дам» продолжена строкой «И раздается женский визг», а луна – один из главных символов горнего мира Прекрасной Дамы и самой Прекрасной Дамы – «бессмысленно кривится» «в небе»:

Над озером скрипят уключины,

И раздается женский визг,

А в небе, ко всему приученный,

Бессмысленно кривится диск.

Особо отметим, что уже в зачине «Незнакомки» возникает мотив опьянения, органично вплетающийся в общую картину перевернутого рая (= ада). Пьяные окрики из первой строфы аукнутся криками «пьяниц» в шестой.

Если в «Творчестве» Брюсова несовершенному внешнему миру противопоставляется идеальный внутренний мир лирического героя (и автора), то в первой части «Незнакомки» это противопоставление решительно снимается. Хотя с появлением лирического героя (в пятой строфе) в стихотворение и вводится мотив отражения, а через него – высокий символистский мотив двоемирия, делается это демонстративно иронически: герой находит свой «идеальный» мир, что называется, на дне стакана:

И каждый вечер друг единственный

В моем стакане отражен

И влагой терпкой и таинственной,

Как я, смирен и оглушен.

Правда, в третьей строке пятой строфы, говоря (что важно для нас) о «вине», поэт употребляет сразу три высоких слова подряд («влагой», «терпкой», «таинственной»), но уже в следующей, четвертой строке воздействие вина на героя описывается как низкое «оглушение». Сравним в первой, «адской» строфе «Незнакомки»: «Горячий воздух дик и глух».

Публичное одиночество лирического героя никак не выделяет его из группы пьяниц «с глазами кроликов» и «торчащих» рядом с ними «сонных лакеев», гротескно изображаемых в следующей, шестой строфе:

А рядом у соседних столиков

Лакеи сонные торчат,

И пьяницы с глазами кроликов

«In vino veritas!» кричат.

Что меняет в общей картине реальное или воображаемое появление незнакомки? Очень многое. До возникновения героини в окне трактира все стихотворение закономерно воспринималось как злая автопародия Блока на собственные ранние стихи. После ее появления становится понятно, что сводить цели автора «Незнакомки» к дискредитации идеального мира Прекрасной Дамы было бы неправильно.

Конечно, Блок высмеивает свои вчерашние идеалы, но все равно продолжает их воспевать, потому что другого выхода у него просто нет. Поэзия, согласно убеждениям младосимволистов, не может лишь отрицать, она должна и утверждать.

Максимально точно и прямо свою авторскую позицию этого периода Блок изложил в заключительных строках стихотворения «Балаган», которое было написано через семь месяцев после «Незнакомки», в ноябре 1906 года:

В тайник души проникла плесень,

Но надо плакать, петь, идти,

Чтоб в рай моих заморских песен

Открылись торные пути.

Да, идеальный внутренний мир героя и автора безнадежно разомкнут. В него «проникла» пошлость внешнего мира, но бросать когда-то начатое не следует ни в коем случае. «Надо плакать, петь и идти», и тогда читателю и автору откроются «торные пути» в утраченный «рай», в высокий мир Прекрасной Дамы. Иными словами, если внешнее (реальное) поглотило внутреннее (идеальное), нужно не отчаиваться, а попытаться во внешнем распознать внутреннее, а затем отвоевывать это внутреннее у внешнего.

Соответственно, в образе незнакомки, порожденном душой, в которую «проникла плесень», и потому – несовершенном и зависимом от внешнего мира (ада), автор и его лирический герой все же силятся различить черты Прекрасной Дамы.

Уже в чрезвычайно эффектном описании появления героини (в седьмой строфе) спрятан оксюморон:

И каждый вечер, в час назначенный

(Иль это только снится мне?),

Девичий стан, шелками схваченный,

В туманном движется окне.

С одной стороны, первое, что видит читатель, это вульгарный «стан» незнакомки, «схваченный» «шелками» (как руками) и как бы отрезанный оконной рамой от всего остального облика женщины. Этот «стан» «каждый вечер, в час назначенный» появляется в окне трактира – незнакомка ходит сюда, как на работу.

С другой стороны, слово «стан» сочетается у Блока с эпитетом «девичий».

Облик Девы просвечивает сквозь облик уличной девы и в двух следующих (восьмой и девятой) строфах стихотворения:

И медленно, пройдя меж пьяными,

Всегда без спутников, одна,

Дыша духами и туманами,

Она садится у окна.

И веют древними поверьями

Ее упругие шелка,

И шляпа с траурными перьями,

И в кольцах узкая рука.

Целый ряд мотивов здесь знаменательно перекликается с адскими мотивами из первой части стихотворения. «Духи», которыми «дышит» незнакомка, напоминают о «тлетворном духе» из первой строфы, а сама тема тлетворности и смерти подхватывается эпитетом «траурными» при страусовых перьях ее шляпы[24]. Кроме того, в словосочетании «упругие шелка» из девятой строфы варьируется низовой, плотский образ «стана», «схваченного шелками» из седьмой.

Но ведь эти «упругие шелка» «веют древними поверьями». Блок опять ставит три высоких слова подряд.

Какими «поверьями»? Об этом читатель, даже самый внимательный, так и не узнает: Блок органический символист, в любом его стихотворении отыскиваются не только загадки, но и тайны. Дальше в стихотворении герою будут «поручены» «глухие тайны» (какие и кем поручены?), а в его «душе» обнаружится «сокровище» (какое сокровище?).

Но зато читателю сразу же дано узнать, что «поверья» «древние» – автор углубляет перспективу, противопоставляя злободневной современности из первой части стихотворения древность, миф.

И это позволяет ему в следующей, десятой строфе, как через портал, проникнуть сквозь преграду «темной» (тоже траурной?) «вуали» на лице героини и приобщиться к ее высокому внутреннему миру. Этот мир вроде бы и напоминает ад из первой части стихотворения (и там, и там возникают мотивы озера, берега и дали), но предстает совершенно очищенным от низовых коннотаций:

И странной близостью закованный,

Смотрю за темную вуаль,

И вижу берег очарованный

И очарованную даль.

Более того, причастие «закованный», употребленное в первой строке этой строфы, не прямо, но отчетливо вводит в стихотворение тему служения рыцаря своей Даме. Герой как в латы «закован» «странной» (то есть – не плотской) «близостью» с незнакомкой. В следующей строфе возникнет еще одно слово из рыцарского лексикона: «пронзило».

Хотя в этой, одиннадцатой строфе, как и в десятой, использованы мотивы, перекликающиеся с мотивами из первой части стихотворения («глухие тайны» / «воздух дик и глух»; «глухие тайны» / «влагой <…> таинственной»; «терпкое вино» / «влагой терпкой») в целом одиннадцатая строфа тоже совсем не затронута коррозией пошлости внешнего мира:

Глухие тайны мне поручены,

Мне чье-то солнце вручено,

И все души моей излучины

Пронзило терпкое вино.

Вместо луны из первой части в «душе» лирического героя загорается «солнце»[25], «врученное» ему как сердце (внутренний орган).

Начало следующей, двенадцатой строфы блоковского стихотворения значимо перекликается с «Творчеством» Брюсова:

И перья страуса склоненные

В моем качаются мозгу…

В обоих стихотворениях описывается усвоение «колыхающейся» (у Блока – «качающейся») детали из внешнего мира (под)сознанием лирического героя. И у Брюсова, и у Блока это в итоге приводит к экспансии внутреннего мира, расширению его территории за счет мира внешнего. В «Незнакомке»:

И очи синие бездонные

Цветут на дальнем берегу.

У Брюсова (напомним):

И прозрачные киоски,

В звонко-звучной тишине,

Вырастают, словно блестки,

При лазоревой луне.

Нужно, впрочем, отметить, что в «Творчестве» борьба внешнего мира с внутренним победоносно велась на территории внешнего мира, а в «Незнакомке» – с переменным успехом – и на территории внутреннего мира. Счистить бы «плесень» с собственной «души» – о большем герой стихотворения Блока и не мечтает.

В этой перспективе две начальные строки тринадцатой, последней строфы «Незнакомки» воспринимаются как победная реляция об освобождении внутреннего мира от скверны внешнего:

В моей душе лежит сокровище,

И ключ поручен только мне!

Однако завершается «Незнакомка» далеко не так радужно: обращение к «пьяному чудовищу» (уж не к себе ли самому?) и признание его правоты возвращают героя во внешний мир:

Ты право, пьяное чудовище!

Я знаю: истина в вине.

Рыцарь как бы примиряется с драконом (рифма «сокровище» – «чудовище», кажется, позволяет вспомнить здесь об этом сказочном существе) и грустно признает, что победа над всепроникающей пошлостью может быть достигнута им только в иллюзорном мире. Волшебным средством, помогающим попасть в этот мир, но одновременно и зельем, превращающим лирического героя в «чудовище» из внешнего мира (в одного из трактирных пьяниц), становится вино.

В сочетании с «кренделем булочной» и на фоне «детского плача» «вино» (по устному наблюдению Омри Ронена) причащает героя к «глухим тайнам» незнакомки. Но эти тайны, увы, являются порождением его собственного «смиренного» и «оглушенного» внешним миром сознания.

Рекомендуемые работы

Громов П. П. А. Блок, его предшественники и современники. М. – Л., 1966.

Максимов Д. Е. Идея пути в поэтическом мире Ал. Блока // Максимов Д.Е. Поэзия и проза Ал. Блока. Л., 1981.

Магомедова Д. М. Автобиографический миф в творчестве А. Блока. М., 1997.

Минц З. Г. Избранные труды: В 3-х кн. Кн. 1, 2. СПб., 1999–2000.

Иннокентий Анненский – «Я», сцепленное с миром

(О стихотворении «Черная весна (Тает)»)

Черная весна

(Тает)

Под гулы меди – гробовой

Творился перенос,

И, жутко задран, восковой

Глядел из гроба нос.

Дыханья, что ли, он хотел

Туда, в пустую грудь?..

Последний снег был темно-бел,

И тяжек рыхлый путь,

И только изморось, мутна,

На тление лилась,

Да тупо Черная Весна

Глядела в студень глаз —

С облезлых крыш, из бурых ям,

С позеленевших лиц.

А там, по мертвенным полям,

С разбухших крыльев птиц…

О люди! Тяжек жизни след

По рытвинам путей,

Но ничего печальней нет,

Как встреча двух смертей.

29 марта 1906. Тотьма

Иннокентий Анненский, в отличие от Блока и Брюсова, никогда активно не участвовал в «буре и натиске» русского символизма. Собственно, и то стихотворение, которое мы будем разбирать, показательным образцом символистской лирики назвать нельзя. Этого не дает сделать его последняя строфа, где совсем не по-символистски самим автором расшифровываются образные параллели стихотворения: смерть человека – смерть зимы; путь на кладбище ранней весной – жизненный путь.

При этом разбираемое стихотворение Анненского безо всяких преувеличений может быть названо эмблемой его творчества, недаром «Черную весну» специально выделяли (цитируя и разбирая) многие критики и исследователи, писавшие о поэте: от Максимилиана Волошина[26] до Игоря Смирнова[27]. Тема стихотворения почти идеально формулируется словами самого Анненского о Бальмонте, в которых еще Л. Я. Гинзбург[28] проницательно увидела отображение собственного взгляда поэта на мир. Анненский, напомним, писал про «я среди природы, мистически ему близкой и кем-то больно и бесцельно сцепленной с его существованием»[29].

Вот в «Черной весне» как раз и изображается «я среди природы», «больно с ней сцепленное». Кончина человека «рифмуется» с кончиной зимы, «индивидуальная смерть» проецируется «в объектное окружение»[30].

Разительное сходство приведенной формулировки Анненского-критика с его же стихотворением лишь отчетливее указывает на смысловой комплекс из этой формулировки, который в стихотворении старательно, если не сказать демонстративно, обходится стороной. В «Черной весне» ни слова не говорится про того (или Того), кто больно и бесцельно сцепил существование человека с природой. Начинается стихотворение в этом отношении многообещающе: церковным погребальным звоном (как известно, маленькая Тотьма славится большим количеством храмов), но далее напрашивающегося развития темы не следует.

На 29 марта, которым датирована «Черная весна», в 1906 году пришлась еврейская Пасха, но это, кажется, неважно, Анненский мог этого и не знать, а вот о том, что траурные события стихотворения разворачиваются в Великий пост, читателю, конечно же, помнить нужно. Отчасти для этого «Черная весна», вероятно, и была снабжена точной датой, которая отмечена далеко не во всех стихотворениях «Кипарисового ларца».

Спустя год с небольшим после «Черной весны», 14 апреля 1907 года, Анненский напишет стихотворение «Вербная неделя», где будет как бы мимоходом сказано о самом светлом из предпасхальных событий – воскресении Лазаря:

В желтый сумрак мертвого апреля,

Попрощавшись с звездною пустыней,

Уплывала Вербная неделя

На последней, на погиблой снежной льдине;

Уплывала в дымах благовонных,

В замираньи звонов похоронных,

От икон с глубокими глазами

И от Лазарей, забытых в черной яме.

Стал высоко белый месяц на ущербе,

И за всех, чья жизнь невозвратима,

Плыли жаркие слезы по вербе

На румяные щеки херувима[31].

Ключевые мотивы этого стихотворения перекликаются с мотивами нашего стихотворения настолько явственно, что «Вербную неделю» и «Черную весну» можно было бы назвать стихотворениями-двойчатками. Вновь изображается смерть зимы, представленная, как обычно у Анненского, предметным мотивом («На последней, на погиблой снежной льдине»). Вновь эта смерть сопровождается погребальными церковными колоколами («В замираньи звонов похоронных»). Вновь она сцепляется со смертью человека, только теперь это не аноним, а забытый «в черной яме» Лазарь (сравним в нашем стихотворении: «…из бурых ям»), чья «жизнь невозвратима».

Читая «Вербную неделю», мы можем предположить, почему из «Черной весны» исключены религиозные мотивы. Если Лазарь не воскрес, то и сцепление «кем-то» человека с природой оказывается поистине «бесцельным». Следовательно, и на свидании «двух смертей», пусть и состоявшемся во время Великого поста, этот «кто-то» (или «Кто-то») – лишний. «Не воскресенье, а истлевший труп Лазаря видит» Анненский «в ликах весны»[32].

Впрочем, так ли отрадно, по Анненскому, воскресенье? Напомним, что в уже процитированной выше статье «Бальмонт-лирик» с горечью говорится о «я в кошмаре возвратов»[33], а в одном из самых известных стихотворений поэта «То было на Валлен-Коски» о «воскресении» куклы, которую методично вылавливают из водопада и затем снова в него бросают на потеху публике, сказано так:

Спасенье ее неизменно

Для новых и новых мук.

И тут самое время обратить внимание на не акцентируемую, но существенную разницу между смертью зимы и смертью человека, как они описываются в «Трилистнике весеннем».

Вслед за смертью зимы, изображенной в «Черной весне», – первом стихотворении «Трилистника», во втором – «Призраки» – будет описана смерть весны:

Зеленый призрак куста сирени

Прильнул к окну…

Уйдите, тени, оставьте, тени,

Со мной одну…

Она недвижна, она немая,

С следами слез,

С двумя кистями сиреней мая

В извивах кос…[34]

А потом умрет лето, а потом осень, а потом снова зима, и так до бесконечности… Времена года беспрерывно сменяют друг друга в бессмысленном и оттого мучительном круговороте.

Что же касается жизненного и посмертного пути человека, то он, во всяком случае, в «Черной весне», описывается не как циклический, а как линейный. И это для Анненского, по-видимому, было принципиально важным, поскольку в первых четырех строфах его стихотворения, вплоть до итожащей сентенции в пятой строфе, разнообразными средствами воспроизводится прямой путь покойника со ступенек церкви до кладбища.

Тема линейного движения начата со слова «перенос» во второй строке «Черной весны», синтаксически поддержанного анжамбеманом:

Под гулы меди – гробовой

Творился перенос…

А дальше от строфы к строфе Анненский переходит с помощью переносов-загадок.

Почему в облике покойника акцентируется именно нос (загадка последней строки первой строфы)? Потому что с ним естественным образом связывается страшная тема дыхания, которого не хватает уже мертвому человеку (отвечают две первые строки второй строфы). Зачем в третьей строке второй строфы упоминается «снег», который был «темно-бел»? Затем (отвечает вторая строка третьей строфы), что это готовит образ встречи «тленья» человека с тленьем зимы, воплощенным как раз в строке о последнем, «темно-белом» снеге[35].

На стыке третьей и четвертой строф прием переноса обнажается. Откуда «черная весна // Глядела в студень глаз» покойника (спрашивает себя читатель двух финальных строк третьей строфы)? Отовсюду (отвечает вся четвертая строфа), а точнее говоря:

С облезлых крыш, из бурых ям,

С позеленелых лиц…

А там, по мертвенным полям,

С разбухших крыльев птиц…

Этот прием переноса (или подхвата) позволяет читателю почти визуально наблюдать за прямым и неуклонным движением человека (и тела человека) к кладбищу по заранее предопределенному, проложенному не один раз («по рытвинам») пути. В одной из точек этого пути единожды умирающий человек и встречается с бесконечно умирающим и воскресающим «для новых и новых мук» временем года.

Внимательное чтение «Черной весны» не только предоставляет нам возможность понять, каким образом, согласно Анненскому, природа сцеплена с человеком, но и помогает выявить некоторые ключевые, опорные имена в «упоминательной клавиатуре» поэта[36].

Первое из них – это, конечно, имя Тютчева. Хотя Анненский в своем стихотворении выворачивает наизнанку сформировавшийся еще в античную эпоху топос Весна – время рожденья и расцвета жизни, зима – время ее угасания[37], трудно не увидеть в «Черной весне» следов полемического диалога с хрестоматийным тютчевским стихотворением 1836 года:

Зима недаром злится,

Прошла ее пора —

Весна в окно стучится

И гонит со двора.

И все засуетилось,

Все нудит Зиму вон —

И жаворонки в небе

Уж подняли трезвон.

Зима еще хлопочет

И на Весну ворчит.

Та ей в глаза хохочет

И пуще лишь шумит…

Взбесилась ведьма злая

И, снегу захватя,

Пустила, убегая,

В прекрасное дитя…

Весне и горя мало:

Умылася в снегу

И лишь румяней стала

Наперекор врагу.

«Румянец» тютчевской Весны Анненский заменяет «позеленевшими лицами», с которых его Весна глядит в глаза покойнику. Вместо тютчевских «жаворонков в небе» у него описываются «птицы» с разбухшими крыльями (ворóны? грачи?) на «мертвенных полях» (ассоциация с кладбищем и птицами-падальщиками возникает неизбежно). Главное же различие между двумя стихотворениями: у Тютчева Зима убегает; у Анненского она умирает.

Еще один тютчевский текст, который вспоминается при чтении «Черной Весны» Анненского, – это стихотворение, название и первая строфа которого изображают опускание в могилу тела покойника:

И гроб опущен уж в могилу,

И все столпилося вокруг…

Толкутся, дышат через силу,

Спирает грудь тлетворный дух…

В финальной строфе стихотворения Тютчева, как и в «Черной весне» Анненского, смерть человека неброско, но отчетливо сопоставлена с состоянием природы через слово с корнем «тлен» (ср. в первой строфе: «тлетворный дух»). Однако у старшего поэта природа не болезненно сцеплена с человеком, а противопоставлена ему, соответственно, и «птицы» вновь порхают в небе:

А небо так нетленно-чисто,

Так беспредельно над землей…

И птицы реют голосисто

В воздушной бездне голубой…

Второй великий русский писатель XIX столетия, о котором вспоминаешь при чтении «Черной весны», – это Гоголь, чья повесть «Нос» подробно разбирается в статье, открывающей первую «Книгу отражений» Анненского.

В зачине своей статьи Анненский счел нужным назвать точную дату бегства носа с лица майора Ковалева – 25 марта[38] (за четыре дня до 29 марта, которым датирована «Черная весна»). Может быть, именно близость двух дат и спровоцировала поэта анимировать нос покойника, заставив его сначала «глядеть», а потом и «хотеть» «дыханья… в пустую грудь» умершего. Возможно, Анненский таким образом намекал внимательному читателю на легенды о смерти того писателя, метонимией внешнего облика которого как раз и служит нос. О «тяжком» «умирании» Гоголя автор «Книг отражений» вспоминает в заметке «Художественный идеализм Гоголя»[39], а в еще одной своей статье «Эстетика “Мертвых душ” и ее наследье» Анненский описывает гравюру А. Солоницкого «Последние дни жизни Н. В. Гоголя», обращая специальное внимание на «тревожную заостренность черт» лица писателя[40].

Как представляется, гоголевские мотивы понадобились Анненскому в стихотворении «Черная весна», чтобы читатель острее почувствовал жестокий и «для нас уже не доступный юмор творения»[41], который заключается в сталкивании смерти человека и смерти зимы. Автор «Носа», «Портрета» и «Мертвых душ» был несравненным мастером уловления такого типа «юмора творения». Гоголевскую гротескную подсветку «Черной весны», кажется, уловил Волошин, назвавший это стихотворение «загробной клоунадой»[42].

Сквозь гоголевскую призму Анненский рассматривал творчество еще двух писателей XIX века, отсылки к произведениям которых нам слышатся в «Черной весне». О Льве Толстом он писал как о Гоголе, «из которого выжгли романтика»[43], а дальше вспоминал о повести «Смерть Ивана Ильича»[44]. Одно из самых знаменитых в русской литературе изображений покойника, возможно, учитывалось Анненским, когда он писал первую строфу своего стихотворения. Напомним соответствующий фрагмент «Смерти Ивана Ильича»: «Мертвец лежал, как всегда лежат мертвецы <…>, и выставлял, как всегда выставляют мертвецы, свой желтый восковой лоб <…> и торчащий нос, как бы надавивший на верхнюю губу»[45].

С Гоголем Анненский в финале своей статьи «Эстетика “Мертвых душ” и ее наследье» сравнивал и Некрасова[46], в тринадцатой главке поэмы которого «Мороз, Красный нос» также возникают мотивы, перекликающиеся с ключевыми мотивами нашего стихотворения. Это и «два похоронных удара», и бледное лицо Дарьи, и упоминание о «черных днях», ее ожидающих…

Разумеется, необходимо уточнить, что перекличка образов Толстого, Некрасова и Анненского может быть объяснена не заимствованиями, а сходством ситуаций всех трех произведений.

Рекомендуемые работы

Богомолов Н. А. «Кипарисовый ларец» и его автор // Анненский И. Ф. Кипарисовый ларец. М., 1990.

Аникин А. Е. Из наблюдений над поэтикой Анненского // Серебряный век в России: Избранные страницы. М., 1993.

Корецкая И. В. Импрессионизм в символистской поэзии и эстетике // Корецкая И. В. Над страницами русской поэзии и прозы начала века. М., 1995.

Тименчик Р. Д. Подземные классики. Иннокентий Анненский. Николай Гумилев. М., 2017.

Николай Гумилев-Акмеист – в поисках равновесия

(О стихотворении «Фра Беато Анджелико»)

Фра Беато Анджелико

В стране, где гиппогриф веселый льва

Крылатого зовет играть в лазури,

Где выпускает ночь из рукава

Хрустальных нимф и венценосных фурий;

В стране, где тихи гробы мертвецов,

Но где жива их воля, власть и сила,

Средь многих знаменитых мастеров,

Ах, одного лишь сердце полюбило.

Пускай велик небесный Рафаэль,

Любимец бога скал, Буонаротти,

Да Винчи, колдовской вкусивший хмель,

Челлини, давший бронзе тайну плоти.

Но Рафаэль не греет, а слепит,

В Буонаротти страшно совершенство,

И хмель да Винчи душу замутит,

Ту душу, что поверила в блаженство.

На Фьезоле, средь тонких тополей,

Когда горят в траве зеленой маки,

И в глубине готических церквей,

Где мученики спят в прохладной раке.

На всем, что сделал мастер мой, печать

Любви земной и простоты смиренной.

О да, не все умел он рисовать,

Но то, что рисовал он, – совершенно.

Вот скалы, рощи, рыцарь на коне, —

Куда он едет, в церковь иль к невесте?

Горит заря на городской стене,

Идут стада по улицам предместий;

Мария держит Сына Своего,

Кудрявого, с румянцем благородным,

Такие дети в ночь под Рождество

Наверно снятся женщинам бесплодным;

И так нестрашен связанным святым

Палач, в рубашку синюю одетый,

Им хорошо под нимбом золотым:

И здесь есть свет, и там – иные светы.

А краски, краски – ярки и чисты,

Они родились с ним и с ним погасли.

Преданье есть: он растворял цветы

В епископами освященном масле.

И есть еще преданье: серафим

Слетал к нему, смеющийся и ясный,

И кисти брал и состязался с ним

В его искусстве дивном… но напрасно.

Есть Бог, есть мир, они живут вовек,

А жизнь людей мгновенна и убога,

Но все в себе вмещает человек,

Который любит мир и верит в Бога.

1912

Дебютная публикация стихотворения «Фра Беато Анджелико» состоялась в первом номере «ежемесячника стихов и критики» «Гиперборей», вышедшем в Петербурге в октябре 1912 года. Рядом с ним было напечатано стихотворение Сергея Городецкого с почти таким же заглавием – «Фра Беато Анжелико» (чуть изменилась лишь форма написания имени художника), начинающееся с двух полемических строф:

Ты хочешь знать, кого я ненавижу?

Конечно, Фра Беато Анжелико.

Я в нем не гения блаженства вижу,

А мертвеца гробницы невеликой.

Нет, он не в рост Адаму-акмеисту!

Он только карлик кукольных комедий.

Составленных из вечной и пречистой

Мистерии, из жертвенных трагедий.

Важно отметить, что история употребления термина «акмеизм» в печати, по всей видимости, ведет свой отсчет именно с процитированной строфы стихотворения Городецкого («Нет, он не в рост Адаму акмеисту!»). Учитывая, что «Гиперборей» задумывался Гумилевым и Городецким в качестве акмеистического печатного органа, резонно предположить, что стихотворная полемика между двумя вождями новоиспеченной поэтической школы, затеянная на страницах ежемесячника, должна была, во-первых, привлечь читательское внимание к этой школе, а, во-вторых, дать возможность и Гумилеву, и Городецкому изложить свои credo акмеизма.

В этой лекции мы попробуем разобраться: в чем состояло акмеистическое credo Гумилева?

Как и блоковскую «Незнакомку», его длинное стихотворение удобно разбить на несколько тематических частей:

I часть (1-я – 2-я строфы) – характеристика Италии как страны великой культуры;

II часть (3-я – 4-я строфы) – отвержение четырех (а на самом деле – трех, и при этом самых прославленных) флорентийских художников и скульпторов эпохи Высокого Возрождения;

III часть (5-я – 11-я строфы) – развернутый рассказ о флорентийском художнике Раннего Возрождения, фигура которого противопоставлена титанам Высокого Возрождения;

IV часть (12-я строфа) – общий вывод из стихотворения.

В зачине первой части крылатый лев (эмблема Венеции)[47] показан не рядом с эмблемой какого-нибудь другого города, а рядом с гиппогрифом – фантастическим персонажем базового для итальянской литературы и культуры в целом произведения – «Неистового Роланда» Ариосто. Во второй строфе тема Италии как страны культуры продолжается: под «гробами мертвецов» здесь, по-видимому, подразумеваются надгробья влиятельнейшей семьи меценатов искусства Медичи в одноименной часовне при соборе Сан-Лоренцо во Флоренции, выполненные Микеланджело Буонаротти. В одной из надгробных аллегорических статуй, напомним, воплощен образ Ночи (сравним в первой строфе гумилевского стихотворения: «Где выпускает ночь из рукава…»).

Во второй части стихотворения воплощением искусства Италии вполне традиционно предстает эпоха Высокого Возрождения, которая, в свою очередь, и тоже традиционно, персонифицирована у Гумилева в фигурах Рафаэля, Микеланджело Буонаротти и Леонардо да Винчи. К ним неожиданно добавлена куда менее канонизированная фигура Бенвенуто Челлини. По-видимому, для автора стихотворения было важно охватить единым панорамным взглядом самые разные области флорентийского искусства, поэтому к двум художникам и скульптору (а Микеланджело в стихотворении предстает именно в этой своей роли, поскольку характеризуется как «любимец бога скал») прибавляется не только скульптор, но и ювелир. Эту свою представительскую роль Челлини успешно выполняет в третьей строфе, поэтому в следующей, четвертой, Гумилев про него просто «забывает».

Следуя традиции, поэт одновременно и нарушает ее. Отдавая должное великим мастерам эпохи, он признается в своей нелюбви к ним, поскольку они слепят (как Рафаэль), пугают (как Микеланджело) и вводят в соблазн (как Леонардо) зрителя избыточностью и эгоистичностью своего гения. Как представляется, не будет натяжкой предположить, что все эти художники соотносились в творческом сознании Гумилева и должны были соотнестись в сознании читателя с отечественными символистами, которые достигли поэтического совершенства в своих творениях, но слишком мало, по Гумилеву, обращали внимания на окружающий их мир. Конечно же, автор стихотворения «Фра Беато Анджелико», как и его читатели, помнил о том, что один из виднейших представителей символизма, Дмитрий Сергеевич Мережковский, написал роман о Леонардо да Винчи – «Воскресшие боги». В этом романе, естественно, многократно возникают фигуры и имена Рафаэля с Микеланджело. Валерий Брюсов будет впоследствии обвинять автора стихотворения «Фра Беато Анджелико» в рабской зависимости от романа Мережковского:

Есть в “Гиперборее” стихи г. Гумилева о Беато Анджелико, в духе стихотворных характеристик, ставших весьма обычными в нашей поэзии после “Леонардо да Винчи” и “Микель-Анджело” Д. Мережковского[48].

Флорентийским титанам позднего Возрождения Гумилев в третьей части стихотворения противопоставляет флорентийца – представителя раннего Возрождения, художника-монаха Фра Беато Анджелико, в котором он хочет видеть протоакмеиста. Отсюда ключевые строки его характеристики (в шестой строфе):

На всем, что сделал мастер мой, печать

Любви земной и простоты смиренной.

Очень важно увидеть и понять, что проповедь земной любви Гумилев вложил в работы монаха, поскольку и акмеизм автор стихотворения «Фра Беато Анджелико» понимал не как приверженность земному, но как приверженность земному с постоянной памятью о небесном. «Всегда помнить о непознаваемом, но не оскорблять своей мысли о нем более или менее вероятными догадками – вот принцип акмеизма». Так Гумилев сформулирует свою позицию в программной статье «Наследие символизма и акмеизм», которую опубликует в журнале «Аполлон» в январе 1913 года[49]. Не к безусловному доминированию земного, а к восстановлению равновесия между земным и небесным, нарушенного символистами в пользу небесного, стремился Гумилев и в своей поэзии акмеистического периода, ярким примером чего может послужить апология Фра Беато в разбираемом нами стихотворении.

Так, «рыцарь» в гумилевском экфрасисе фрески флорентийского художника «едет» то ли «в церковь», то ли к земной «невесте»; глядя на румяного Младенца-Спасителя, бесплодные женщины мечтают о рождении вполне земного ребенка; а «связанных святых» в равной степени подсвечивает и земная, и небесная благодать: «И здесь есть свет, и там – иные светы».

Гармонично «земное» с «небесным» сочетается и в тех «преданиях» о Фра Беато, которые «пересказываются» Гумилевым в 10-й – 11-ой строфах стихотворения. Освященное епископами масло уравновешивается земными цветами, небесное мастерство серафима – дивным искусством человека. Оба «предания», конечно же, были сочинены самим автором стихотворения: ни Вазари[50], ни кто-либо еще из авторитетных историков и искусствоведов не писал о кощунственном растворении благочестивым монахом Фра Беато цветов «в епископами освященном масле», как и о его еще более кощунственных состязаниях с прямо-таки пушкинским «серафимом».

Почти математически выверенной формулой равновесия между небесным («Бог») и земным («мир»), помогающей художнику создавать совершенные произведения, стихотворение Гумилева завершается:

Есть Бог, есть мир, они живут вовек,

А жизнь людей мгновенна и убога,

Но все в себе вмещает человек,

Который любит мир и верит в Бога.

Важно обратить внимание на то обстоятельство, что гумилевское представление о Фра Беато Анджелико как о певце «любви земной» вступало в кричащее противоречие с овеянными веками представлениями об этом художнике-монахе. Традиция решительно противопоставляла небесное и бесплотное искусство художника-монаха грубой и жестокой реальности итальянского XV века. Приведем лишь несколько характерных примеров из современных Гумилеву авторов и его предшественников:

…внешняя, действительная жизнь, преисполненная кровавой борьбы, требовавшая суровой силы, мало соответствовала его идиллической натуре[51]. Все степени изображения спокойного общения с Богом и блаженного созерцания ему по силам; не по силам ему изображения энергических действий и страсти[52].

В группе этой нет ничего материального, она предстает перед зрителем подобно небесному ведению (О «Короновании Богородицы» Фра Беато)[53]. Его работы действуют на зрителя идеальностью религиозного понимания и искренностью чувства. Анджелико научает нас вере. Он сам как бы выше земного. Цепи земли спали с его духа. Два крыла поднимают человека над землею с ее треволнениями: это простота (simplicitas) и чистота (puritas)[54].

и т. д. и т. п.

Сопоставим также гумилевское описание Девы и Младенца на картине Фра Беато:

Мария держит Сына Своего,

Кудрявого, с румянцем благородным,

Такие дети в ночь под Рождество

Наверно снятся женщинам бесплодным…

с соответствующим экфрасисом Ипполита Тэна (в переводе М. Соловьева): часто на картинах художника изображается

Богоматерь, похожая на девочку, принимающую причастие. Иногда ее голова слишком велика, как это встречается у иллюминаток; ее плечи узки, руки слишком малы. Внутренняя, духовная жизнь, слишком развившись, убивает телесную, и длинная лазоревая мантия, затканная золотом, покрывающая ее всю, не дает понятия о том, что у нее есть тело[55].

Противопоставление Гумилевым собственного ви´дения работ Фра Беато Анджелико сложившейся традиции объясняется очень просто: в 1912 году поэту-акмеисту было важно оттолкнуться от тех представлений о Фра Беато как о бесплотном небесном художнике, которые сформировались у его поколения читателей (надо думать, и у самогó Гумилева) под влиянием произведений русских символистов. Можно вспомнить здесь о характеристике фресок Фра Беато Анджелико как «райских видений» в «Воскресших богах» Мережковского, или вслед за И. Мартыновым процитировать раннее стихотворение Константина Бальмонта «Фра Беато Анджелико» (1900), в котором доведена до логического предела идея о неземной, небесной основе творчества флорентийского художника:

Если б эта детская душа

Нашим грешным миром овладела,

Мы совсем утратили бы тело,

Мы бы, точно тени, чуть дыша,

Встали у небесного предела.

Там, вверху, сидел бы добрый Бог,

Здесь, внизу, послушными рядами,

Призраки с пресветлыми чертами

Пели бы воздушную, как вздох,

Песню бестелесными устами.

Вечно примиренные с судьбой,

Чуждые навек заботам хмурным,

Были бы мы озером лазурным

В бездне безмятежно-голубой,

В царстве золотистом и безбурно[56].

Пройдет меньше десяти лет, и ранний гумилевский акмеизм с его культом равновесия «бесследно разлетится под колесами» гумилевского же «Заблудившегося трамвая» (используем метафору Марины Цветаевой). В этом стихотворении 1921 года программной строке «И здесь есть свет, и там – иные светы» будут решительно противопоставлены строки о нынешнем предпочтении поэтом-бодлерианцем «иных светов» (курсив в цитате мой. – О. Л.):

Понял теперь я: наша свобода —

Только оттуда бьющий свет,

Люди и тени стоят у входа

В зоологический сад планет.

Рекомендуемые работы

Иванов Вяч. Вс. Звездная вспышка (Поэтический мир Н. С. Гумилева) // Гумилев Н. Стихи. Письма о русской поэзии. М., 1990.

Богомолов Н. А. Читатель книг // Гумилев Н. С. Соч.: в 3-х тт. Т. 1. М., 1991.

Баскер М. Ранний Гумилев: путь к акмеизму. СПб., 2000.

Тименчик Р. Д. Подземные классики. Иннокентий Анненский. Николай Гумилев. М., 2017.

Осип Мандельштам-Акмеист – космос вместо хаоса

(О стихотворении «Notre Dame»)

Notre Dame

Где римский судия судил чужой народ,

Стоит базилика, – и, радостный и первый,

Как некогда Адам, распластывая нервы,

Играет мышцами крестовый легкий свод.

Но выдает себя снаружи тайный план:

Здесь позаботилась подпружных арок сила,

Чтоб масса грузная стены не сокрушила,

И свода дерзкого бездействует таран.

Стихийный лабиринт, непостижимый лес,

Души готической рассудочная пропасть,

Египетская мощь и христианства робость,

С тростинкой рядом – дуб и всюду царь – отвес.

Но чем внимательней, твердыня Notre Dame,

Я изучал твои чудовищные ребра,

Тем чаще думал я: из тяжести недоброй

И я когда-нибудь прекрасное создам.

1912

Это стихотворение удобно разбирать в следующей лекции после «Фра Беато Анджелико» Гумилева, потому что оно тоже очень тесно связано с самоопределением поэта как акмеиста[57]. «Notre Dame» содержит многочисленные лексические и образные переклички с программной статьей Мандельштама «Утро акмеизма», именно им завершается подборка «действительно акмеистических стихов»[58], появившаяся в третьем номере «Аполлона» за 1913 год. Ударно-финальное место занимает стихотворение «Notre Dame» и в первой поэтической и, безусловно, акмеистической книге Мандельштама «Камень» (1913). Здесь оно вместе с «Лютеранином» (1912) и «Айя-София» (1912) помещено после нескольких мандельштамовских стихотворений 1913 года, так что эти три текста совокупно образуют в «Камне» «триптих о религиях Европы – Протестантизме, Православии и Католичестве»[59].

Соответственно, будет правомерно задать этому стихотворению тот же вопрос, что и ранее стихотворению «Фра Беато Анджелико»: в чем суть акмеизма, как понимал и исповедовал его поэт?

Попытку ответа на этот вопрос начнем с очевидного и многократно уже сделанного наблюдения: стихотворение Мандельштама «Notre Dame» было сознательно построено как словесный аналог архитектурного сооружения – Собора Парижской Богоматери. Это прямо проговорено в финальной строфе стихотворения, в которой Мандельштам вспоминает о своем намерении «когда-нибудь» «из тяжести недоброй» (из слов, как из камней) построить «прекрасное» – вот его «Notre Dame» и стал такой постройкой. Чуть менее прямо это сделано на композиционном (то есть в буквальном смысле – «строительном») уровне стихотворения. М. Л. Гаспаров отметил, что, как и готический храм, мандельштамовское стихотворение построено на соотношении форсов и контрфорсов:

1-я строфа – храм показан изнутри;

2-я строфа – противительный союз «но» – храм показан снаружи;

3-я строфа – храм показан изнутри;

4-я строфа противительный союз «но» – храм показан снаружи

Сделаем промежуточный и не претендующий на оригинальность вывод: акмеизм понимался Мандельштамом как словесный аналог архитектурного строительства. Архитектурное же строительство привлекало поэта как торжество упорядоченности, позволявшее Мандельштаму справиться с восприятием окружающего мира не как организованного космоса, а как страшного в своей непонятности и непознаваемости хаоса. О таком восприятии свидетельствуют многие доакмеистические стихотворения поэта: «В кустах игрушечные волки // Глазами страшными глядят» (1908); «И высокие темные ели // Вспоминаю в туманном бреду» (1908); «Твой мир, болезненный и странный, // Я принимаю, пустота!» (1910); «Я участвую в сумрачной жизни» (1911); «Быть может, я тебе не нужен, // Ночь; из пучины мировой, // Как раковина без жемчужин, // Я выброшен на берег твой» (1911) и т. д.

Возвращаясь к стихотворению «Notre Dame», отметим, что его третья строфа густо насыщена не только архитектурными, но и природными мотивами. Тут упоминаются «непостижимый лес», «тростинка» и «дуб». Противопоставлена природа архитектуре в мандельштамовском стихотворении или нет? Чтобы ответить на этот вопрос, рассмотрим чуть более пристально образ «стихийного лабиринта» из этой же, третьей строфы «Notre Dame». Для кого лабиринт непостижим и стихиен? Для того, кто в нем блуждает и пытается найти из него выход. Однако создатель лабиринта обустраивает его по определенному плану, то есть для него лабиринт, напротив, устроен очень четко и логически безупречно.

Устроителем «лабиринта»-храма является его архитектор, отсюда еще во второй строфе стихотворения возникает строка: «Но выдает себя снаружи тайный план». Устроителем «лабиринта»-стихотворения является его автор. Вспомнив о том, что в стихотворении «Notre Dame», как и в парном к нему стихотворении «Айя-София», изображается собор, рискнем предложить еще одну параллель к образу создателя лабиринта: устроителем «лабиринта»-природного мира является его Создатель, то есть Бог. Окружающий мир, который людям кажется непостижимым и стихийным, на самом деле устроен по «тайному» для нас, но четкому «плану» Создателя. В этом, как представляется, и заключается самая суть оптимистического мандельштамовского понимания «акмеизма» окружающего мира в 1912–1914 гг.

Сложно выявленная нами в «Notre Dame» параллель между устройством архитектурного и природного миров, как их воспринимал поэт, будет прямо продекларирована в первой строфе мандельштамовского акмеистического стихотворения 1914 года:

Природа – тот же Рим и отразилась в нем.

Мы видим образы его гражданской мощи

В прозрачном воздухе, как в цирке голубом,

На форуме полей и в колоннаде рощи.

В природе, как и в архитектурном строении, согласно концепции Мандельштама, ничто не устроено «как попало», но все подчинено «тайному плану» Архитектора-Создателя. Природа есть отражение, продолжение культуры. Позитивисты говорили, что природа не храм, а мастерская. Символисты утверждали, что «Природа – храм» (заглавие стихотворения Вячеслава Иванова). Мандельштам-акмеист полагал, что каждому надлежит заниматься своим делом: природа – это мастерская Создателя; храм – это мастерская архитектора; стихотворение и стихотворная книга – это мастерская поэта. Недаром в одном из мандельштамовских стихотворений 1914 года параллель «природа – архитектура» легко подменяется параллелью «природа – поэзия». При этом Мандельштам вновь прибегает к «профессиональной» терминологии, подчеркивая структурную организованность поэзии, ее подчинение «тайному плану» (отметим в скобках, что в этом стихотворении, как и в «Notre Dame», возникает тютчевско-паскалевский мотив тростника)[60]:

Есть иволги в лесах, и гласных долгота

В тонических стихах единственная мера.

Но только раз в году бывает разлита

В природе длительность, как в метрике Гомера.

Как бы цезурою зияет этот день:

Уже с утра покой и трудные длинноты;

Волы на пастбище, и золотая лень

Из тростника извлечь богатство целой ноты.

Поэтому не должно удивлять, что Мандельштам дал своей дебютной книге стихов «архитектурное» заглавие «Камень», сменившее первоначальный, «природный» вариант заглавия – «Раковина».

Остается обратить внимание на то обстоятельство, что концепция соотношения природы и архитектуры, выраженная в акмеистическом стихотворении Мандельштама «Notre Dame», в том числе и через образ «леса», сознательно противопоставлена концепции русских и французских символистов. В эссе «Утро акмеизма» Мандельштам прямо заявляет: «Мы [акмеисты – О. Л.] не хотим развлекать себя прогулкой в “лесу символов”»[61], демонстративно закавычивая цитату из установочного для символистов стихотворения Шарля Бодлера «Соответствия», как раз в 1912 году в очередной раз переведенного на русский язык Константином Бальмонтом (разумеется, Мандельштам читал его и по-французски):

Природа – дивный храм, где ряд живых колонн

О чем-то шепчет нам невнятными словами,

Лес темный символов знакомыми очами

На проходящего глядит со всех сторон.

Как людных городов созвучные раскаты

Сливаются вдали в один неясный гром,

Так в единении находятся живом

Все тоны на земле, цветы и ароматы.

Есть много запахов здоровых, молодых,

Как тело детское, – как звуки флейты нежных,

Зеленых, как луга… И много есть иных,

Нахально блещущих, развратных и мятежных,

Так мускус, фимиам, пачули и бензой

Поют экстазы чувств и добрых сил прибой.

Легко заметить, что в стихотворении Мандельштама «Соответствия» отражаются зеркально. Бодлер уподобляет храму природу, Мандельштам – природе храм. Бодлер через свое сопоставление только усиливает тему «невнятности», «темноты» и «неясности» языка, на котором разговаривает с нами окружающий мир, Мандельштам пишет о «тайном плане», который можно выявить в устройстве «непостижимого леса» и «стихийного лабиринта».

Однако у стихотворения «Notre Dame», как представляется, есть еще один полемический претекст, куда более актуальный, чем стихотворение Бодлера. В 1912 году акмеизм вел борьбу с символистами за не так давно дебютировавшего в печати автора, участника предакмеистического «Цеха поэтов» – Николая Клюева[62]. Сергей Городецкий даже счел нужным специально упомянуть о Клюеве в своей программной статье «Некоторые течения в современной русской поэзии» (в которой, между прочим, о Мандельштаме не говорится ни слова):

Искупителем символизма явился бы Николай Клюев, но он не символист. Клюев хранит в себе народное отношение к слову как к незыблемой твердыне, как к Алмазу Непорочному <…> Вздох облегчения пронесся от его книг. Вяло отнесся к нему символизм. Радостно приветствовал его акмеизм…[63]

Утверждая, что символизм «вяло отнесся» к Клюеву, Городецкий, как это часто с ним случалось, передергивал, ведь предисловие к клюевской дебютной книге стихов «Сосен перезвон» (1911) написал мэтр русского символизма Валерий Брюсов. В этом предисловии, как мы предполагаем, и содержится тот фрагмент, от которого отталкивался в своем стихотворении «Notre Dame» Мандельштам. Если в заглавии клюевской книги сосны метафорически уподоблены перезванивающимся колокольням, в брюсовском предисловии природа и архитектура жестко разведены (причем клюевская поэзия, разумеется, отнесена к природному полюсу):

Прекрасны гигантские готические соборы, строившиеся целый ряд столетий, по одному, глубоко обдуманному плану. Мощные колонны вставали там, где им указал быть замысел художника, тяжелые камни, громоздясь один на другой, образовывали легкие своды, и целое поныне поражает нас своей законченностью, стройностью, соразмерностью всех своих частей. Но прекрасен и дикий лес, разросшийся как попало, по полянам, по склонам, по оврагам. Ничего в нем не предусмотрено, не предрешено заранее, на каждом шагу ждет неожиданность, – то причудливый пень, то давно повалившийся, обросший мохом ствол, то случайная луговина, но в нем есть сила и прелесть свободной жизни <…> Поэзия Н. Клюева похожа на этот дикий, свободный лес, не знающий никаких «планов», никаких «правил». Стихи Клюева вырастали тоже «как попало», как вырастают деревья в бору[64].

Переклички мандельштамовского стихотворения с брюсовским предисловием кажутся разительными. И там, и там воспеты «готические соборы». И там, и там «тяжелые камни», подчиняясь «замыслу художника», образуют «легкие своды». Столь же разительным оказывается в итоге несходство взглядов Брюсова и Мандельштама на соотношение природы и архитектуры. У Брюсова «дикий лес», в котором ничто «не предусмотрено, не предрешено заранее» предстает антиподом готических храмов, строившихся «целый ряд столетий, по одному, глубоко обдуманному плану». У Мандельштама «стихийный лабиринт, непостижимый лес» описан как органическая часть готического собора, в устройстве которого все подчинено «тайному плану».

Рекомендуемые работы

Аверинцев С. С. Судьба и весть Осипа Мандельштама // Мандельштам О. Э. Сочинения: в 2-х тт. Т. 1. М., 1990.

Гаспаров М. Л. Поэт и культура. Три поэтики Осипа Мандельштама // Мандельштам О.Э. Полное собрание стихотворений (серия «Новая библиотека поэта»). СПб., 1993.

Тарановский К. Ф. О поэзии и поэтике. М., 2000.

Левин Ю. И., Сегал Д. М., Тименчик Р. Д., Топоров В. Н., Цивьян Т. В. Русская семантическая поэтика как потенциальная культурная парадигма // Смерть и бессмертие поэта. М., 2001.

Анна Ахматова – принцип айсберга

(О стихотворении «Молитва»)

Нынешнему любителю поэзии, воспитанному не в последнюю очередь на поэтических произведениях Анны Ахматовой и ее прямых или косвенных учеников, трудно понять реакцию современников на первые ахматовские опыты. Тогда стихи Ахматовой буквально ошеломили читающую публику своей оригинальностью и смелостью. «– Еще!.. Еще!.. Читайте еще, – бормотал я, наслаждаясь новою своеобразною мелодией, тонким и острым благоуханием живых стихов». Так вспоминал о своем первом впечатлении от стихотворений Ахматовой Георгий Чулков[65], и его восторг, с теми или иными нюансами, разделила вся читающая Россия. Если не после дебютной книги Ахматовой «Вечер» (СПб., 1912, изд. «Цех поэтов»), то уже точно – после второго ахматовского сборника «Четки» (СПб., 1914, изд. «Гиперборей»).

Наиболее последовательная среди акмеистов ученица Иннокентия Анненского, Ахматова тем не менее, уже начиная с самых ранних стихотворений, выработала глубоко своеобычную поэтическую манеру. Среди главных ахматовских открытий – диалогичность и «разговорность» ее «стихотворений, написанных как бы с установкой на прозаический рассказ, иногда прерываемый отдельными эмоциональными возгласами»[66]; ахматовская «эпиграмматическая лаконичность словесного выражения»[67]. И, наконец, общее с Анненским умение Ахматовой обозначить «всякое душевное состояние внешним признаком, который делает его конкретным и индивидуальным»[68].

Последний из перечисленный приемов можно было бы назвать принципом айсберга: над водой, на поверхности, возвышается лишь малая часть айсберга (внешние, часто предметные признаки, прямо называемые в стихотворениях Ахматовой), под водой прячется бóльшая часть айсберга, невидимая глазу (душевное состояние героев ее стихотворений). Говорится: «Сжала руки под темной вуалью»; подразумевается: пребывала в смятении и волнении. Говорится: «…терпкой печалью // Напоила его допьяна»; подразумевается: рассказала, что изменила[69]. Говорится: «Я сбежала, перил не касаясь»; подразумевается: так хотела догнать и остановить уходящего мужчину, что не боялась упасть с лестницы. Говорится: «Не стой на ветру»; подразумевается: уйди с глаз моих долой.

После начала Первой мировой войны Ахматова, не отказываясь от прежних своих открытий, во-первых, расширила площадку изображаемых ею событий от комнаты, улицы или парка до всей России, а, во-вторых, ввела в свои стихотворения новый мотив, которому впоследствии предстояло сделаться одним из ведущих в ее лирике – мотив христианского самопожертвования. Кроме того, именно в стихах этого периода Ахматова, кажется, впервые, опробовала тот прием, который станет центральным в ее позднейшей «Поэме без героя» (1940–1966) – прием двойной адресации своих текстов. С одной стороны, они писались для самого широкого круга читателей и читательниц. С другой стороны – для нескольких близких ахматовских друзей, хорошо осведомленных о конкретных обстоятельствах ее жизни.

Поворотным для становления поэтической манеры Ахматовой, на наш взгляд, стало ее стихотворение «Молитва» (1915). Попробуем в этой лекции рассмотреть его как средоточие ахматовских фирменных поэтических приемов:

Дай мне горькие годы недуга,

Задыханья, бессонницу, жар,

Отыми и ребенка, и друга,

И таинственный песенный дар —

Так молюсь за Твоей литургией

После стольких томительных дней,

Чтобы туча над темной Россией

Стала облаком в славе лучей.

11 мая 1915 Духов день Петербург /Троицкий мост/

Мы видим, что это стихотворение, как и многие поэтические произведения ранней Ахматовой, представляет собой реплику в диалоге (смотрите выше о «разговорности» ее стихов). Только в прежних стихотворениях Ахматовой ее «разговор был обращен к возлюбленному или к кругу интимных друзей поэтессы, знающих какие-то существенные подробности ее бытия»[70], а «Молитва» взывает к Богу. Масштаб кардинально и решительно изменен, соответственно, изменилась и тема. Теперь это не любовный роман лирической героини, а судьба ее страны.

Ахматовское умение обозначить всякое душевное состояние внешним признаком (принцип айсберга – то, что над водой) также выразительно продемонстрировано в «Молитве», в первую очередь в финале стихотворения. Она здесь апеллирует к личному визуальному опыту едва ли не каждого читателя: глядя на небо во время грозы или перед грозой, всякий наблюдал, как темная сиреневая туча, пронизанная солнечным лучом, внезапно превращается в сверкающее многоцветное облако.

Главное объяснение того, почему Ахматова воспользовалась в «Молитве» этими метеорологическими образами (принцип айсберга – то, что под водой), содержится за формальными пределами текста – в датировке стихотворения. Как известно, Духовым днем именуется христианский праздник, отмечаемый в понедельник, на следующий день после Троицы (вероятно, поэтому в датировке упоминается Троицкий мост). В народной традиции с этим днем часто связаны грозы. Однако еще более важно, что по народным поверьям погода в Духов день определяет и погоду на все оставшееся лето.

Но почему так важно, чтобы «туча над темной Россией» в Духов день и, следовательно, во все остальные дни лета и года «стала облаком в славе лучей»? Ответ на этот вопрос способен дать актуальный газетный контекст ахматовского стихотворения. Все дело в том, что началом мая 1915 года (а точнее – 2–15 мая) датируется исторический Горлицкий прорыв. Так называлась наступательная операция германо-австрийских войск, которая была частью стратегического плана германского командования по разгрому русской армии. План состоял в том, чтобы нанесением последовательных мощных фланговых ударов из Восточной Пруссии и Галиции прорвать оборону русских. Горлицкий прорыв в итоге стал переломной серией сражений этого этапа войны.

Таким образом, именно накануне Духова дня и в Духов день, по ощущению современников, решалась судьба русского оружия и русской славы. Поэтому лирическая героиня Ахматовой и была готова пожертвовать всем для себя самым дорогим ради смены исторической погоды в России и в Европе (вот вам и мотив христианского самопожертвования).

Теперь обратим внимание на то, как в «Молитве» сформулирована готовность к одной из этих жертв:

Отыми и ребенка, и друга…

Эта строка должна была произвести (и производила) очень сильное впечатление на современников, многие из которых впервые познакомились с «Молитвой» по сборнику «Война в русской поэзии» (Пг., 1915). Большинство читателей воспринимали ее как эффектную риторическую формулу: русская женщина готова пожертвовать даже своей семьей для победы русского оружия.

Однако еще сильнее ошеломляла третья из этих строк тех читателей (из числа личных друзей и знакомых Ахматовой), которые знали, что речь здесь идет не про абстрактного ребенка, а про настоящего сына Анны Андреевны – Льва, и не про какого-то условного «друга», а про мужа Ахматовой, Николая Гумилева. Более того, Гумилев как раз в описываемый период принимал непосредственное участие в боях. Приведем здесь гумилевскую реплику об ахматовском стихотворении, зафиксированную в мемуарах Ирины Одоевцевой: «…С чем я никак не мог примириться, что я и сейчас не могу простить ей, – это ее чудовищная молитва <…>. Она ведь просит Бога убить нас с Левушкой»[71].

Вот это мы и имели виду, формулируя выше тезис о двойной адресации некоторых стихотворений Ахматовой. Друзья-читатели помимо эффекта, предназначенного для всех, кто знакомился с этими стихотворениями, получали только для них предназначенный «бонус».

Пройдет больше двадцати лет, и в свой цикл «Реквием» Ахматова включит стихотворение, сюжетообразующим подтекстом которого послужит ее собственная «Молитва»:

Тихо льется тихий Дон,

Желтый месяц входит в дом.

Входит в шапке набекрень,

Видит желтый месяц тень.

Эта женщина больна,

Эта женщина одна.

Муж в могиле, сын в тюрьме,

Помолитесь обо мне.

Как видим, исполнилось почти все, о чем просилось в «Молитве». Были «дарованы» болезнь («Дай мне горькие годы недуга» – «Эта женщина больна»), бессонница («Задыханья, бессонницу, жар» – «Видит желтый месяц тень»), а также потеря мужа и сына («Отыми и ребенка и друга» – «Муж в могиле, сын в тюрьме»). Только вот вместо солнца, которое должно было залить Россию лучами славы, из тумана вышел зловещий «желтый месяц» «в шапке набекрень». А потому истовая «Молитва» Ахматовой о России теперь сменилась обращением к людям России: «помолитесь обо мне».

Рекомендуемые работы

Эйхенбаум Б. М. Анна Ахматова. Опыт анализа // Эйхенбаум Б. М. О поэзии. Л., 1969.

Виноградов В. В. О поэзии Анны Ахматовой (Стилистические наброски) // Виноградов В. В. Избранные труды: Поэтика русской литературы. М., 1976.

Щеглов Ю. К. Черты поэтического мира Ахматовой // Жолковский А. К., Щеглов Ю. К. Работы по поэтике выразительности. М., 1996.

Левин Ю. И., Сегал Д. М., Тименчик Р. Д., Топоров В. Н., Цивьян Т. В. Русская семантическая поэтика как потенциальная культурная парадигма // Смерть и бессмертие поэта. М., 2001.

Велимир Хлебников – вне времени и пространства

(О стихотворении «Бобэоби пелись губы…»)

Формула, вынесенная в заглавие этой нашей лекции, взята из доклада выдающегося лингвиста и литературоведа Г. О. Винокура о поэте. К сожалению, от винокуровского доклада сохранились лишь тезисы[72]. В творчестве Велимира Хлебникова, действительно, можно увидеть героическую попытку преодоления пространства и времени, победы над пространством и временем.

Эта тема (победы над пространством и временем) является центральной даже в таком служебном хлебниковском тексте, как его краткая автобиография 1914 года.

Начинается она так:

Родился 28 октября 1885 в стане монгольских исповедующих Будду кочевников – имя «Ханская ставка», в степи – высохшем дне исчезающего Каспийского моря (море 40 имен)[73].

То есть точку своего рождения поэт обозначает как место, где древность соединяется с современностью, и где одно и то же море по-разному именуется на сорока языках. Собственно, это языковое разобщение Хлебников и старался преодолеть в своих стихах и прозе, работая над созданием универсального («звездного») языка для всех народов, основой для которого, впрочем, должны были послужить славянские языки.

Далее в автобиографии Хлебникова следует такой фрагмент:

При поездке Петра Великого по Волге мой предок угощал его кубком с червонцами разбойничьего происхождения. В моих жилах есть армянская кровь (Алабовы) и кровь запорожцев (Вербицкие), особая порода которых сказалась в том, что Пржевальский, Миклуха-Маклай и другие искатели земель были потомк<ами> птенцов Сечи[74].

Не вдаваясь в комментаторские подробности, отметим, что здесь возникает важнейший для Хлебникова образ реки. Она, во-первых, соединяет между собой разобщенные пространственные локусы, а во-вторых, может восприниматься как один из самых устойчивых символов времени (вспомним о державинской «реке времен»). В хлебниковском микрофрагменте о Петре I – путешественнике по великой русской реке, Волга как воплощение преодоления пространства соединяется с Волгой как «рекой времен»: Петра Великого здесь угощает «мой предок», а через него как бы и «я». Еще интереснее то, что «рекой», а точнее, «слиянием рек» в процитированном отрывке из автобиографии предстает и сам поэт. Вслед за упоминанием о Волге говорится о его «жилах», по которым течет и в которых смешивается «кровь» древних и очень важных для истории человечества в целом и для Руси в частности народов – армян и запорожцев. Таким образом, Хлебников уже тут являет собой живое воплощение победы над временем и пространством: в его «жилах» Армения смешалась с Запорожьем, а древность с современностью. Завершается процитированный фрагмент упоминанием о двух великих покорителях пространства – путешественниках Н. Пржевальском и Н. Миклухо-Маклае.

Однако самым важным для нашего сегодняшнего разговора оказывается следующий фрагмент хлебниковской автобиографии:

Перейдя перешеек, соединяющий водоемы Волги и Лены, заставил несколько пригоршней воды проплыть вместо Каспийского моря в Ледовитое[75].

То есть поэт зачерпывал воду в Волге и выливал ее в Лену. Этот, как бы сейчас сказали, перфоманс в глазах Хлебникова, безусловно, был нагружен важнейшими символическими смыслами. Поэт представал повелителем двух великих рек, вода из них текла не туда, куда было положено природой (или Богом), а в направлении, указанном Хлебниковым.

Но даже этого поэту кажется мало, и он приводит в автобиографии еще один пример своей убедительной победы над ключевым в культуре символом времени и пространства: «Переплыл залив Судака (3 версты) и Волгу у Енотаевска»[76].

Но как пространство и время побеждались не в жизни и не в декларативных текстах Хлебникова, а в его поэтических произведениях?

Весьма многообразными способами, из которых мы в сегодняшней лекции попробуем выявить только один, разобрав знаменитое стихотворение Хлебникова, традиционно считающееся едва ли не манифестом футуристической зауми:

Бобэоби пелись губы,

Вээоми пелись взоры,

Пиээо пелись брови,

Лиэээй – пелся облик.

Гзи-гзи-гзэо пелась цепь.

Так на холсте каких-то соответствий

Вне протяжения жило Лицо.

<1908–1909>

В этом стихотворении предпринимается попытка перевода с языка одного искусства (живопись) на язык другого (музыка) посредством третьего (поэзия). Автор стои́т перед женским (?) портретом («холстом») и пытается «петь» реалии, из которых складывается портрет. Вот «губы» – они поются – «бобэоби»; вот глаза – они поются – «вээоми»; вот брови – они поются – «пиээо»; вот ожерелье на шее – оно поется – «гзи-гзи-гзэо»; вот целостный портрет женщины – он поется – «лиэээй». Возможно, впрочем, что живописные реалии на портрете сами поют себя, а не поются поэтом.

Ожерелье поется «гзи-гзи-гзэо», потому что в этой триаде иконическое («гзи» – первое звено цепи, «гзи» – второе звено, «гзэо» – третье) совмещается со звукописью («гзи-гзи-гзэо» – позвякивание ожерелья) – живописное с музыкальным. Расшифровывания же остальных соответствий (почему «губы» поются именно «бобэоби» и т. д.), которому посвятили свои статьи и фрагменты самые разные филологи от Ю. Н. Тынянова до М. И. Шапира, от читателя, строго говоря, не ожидается, и на это прямо указывает «каких-то» при «соответствий». Важно, что соответствия живописи с музыкой отыскиваются, а какие они, и почему они такие, Хлебникова интересует во вторую очередь, если интересует вообще. Он, будучи синэстетиком[77], прекрасно понимал, что далеко не все читатели воспринимают визуальные объекты так же, как он.

Куда важнее обратить внимание на то обстоятельство, что глаза с портрета, «живущие» вне временнóго «протяжения», превращаются у Хлебникова в протяженные во времени «взоры». Это, может быть, самое главное в стихотворении: его автор переводит реалии с языка пространственного искусства на язык протяженного во времени с помощью искусства синтетического, которому подвластны и пространство, и время. То есть поэт в очередной раз побеждает пространство и время.

Рекомендуемые работы

Дуганов Р. В. Велимир Хлебников: природа творчества. М., 1990.

Григорьев В. П. Будетлянин: Работы, посвященные творчеству Велимира Хлебникова. М., 2000.

Баран Х. О Хлебникове. Контексты, источники, мифы. М., 2002.

Парнис А. Е. «Евразийские» контексты Хлебникова: от «калмыцкого мифа» к мифу о «единой Азии» // Евразийское пространство: Звук, слово, образ. М., 2003.

Ранний Владимир Маяковский – поэт-оратор

(О стихотворении «А вы могли бы?»)

Важнейший шаг в изучении творчества Маяковского как единого целого тоже сделал Г. О. Винокур, выделивший два главные начала языка поэта – публичность и разговорность[78]. Концепцию Винокура конкретизировал и развил М. Л. Гаспаров. В частности, он перечислил черты поэтики Маяковского, выводимые из центрального для всех его произведений образа площадного митингового оратора, «человека современности, объявляющего новые истины, для которых старый язык не приспособлен»[79]: пристрастие к стиху без метра, «на одних ударениях, – потому что площадной крик только и напирает на ударения. Расшатанные рифмы – потому что за этим напором безударные слоги стушевываются и неточность их созвучий не слышна. Нарочито грубый язык – потому что на площадях иначе не говорят. Нововыдуманные слова, перекошенные склонения и спряжения, рваные фразы – как крушат старый мир, так взламывают и язык старого мира. Гиперболические, вещественно-зримые, плакатно-яркие образы – чтобы врезаться в сознание ошалелой толпы мгновенно и прочно»[80].

Получившуюся картину хочется дополнить еще одним наблюдением: в текстах раннего Маяковского описаны три варианта отношения площадного оратора к той толпе, к которой он обращается со своим «новым словом».

Первый вариант, собственно говоря, как раз и можно свести к «педагогическому» предложению оратора выслушать его и научиться делать как он. Два других варианта вступают в силу уже после того, как толпа оратора выслушала, а делать как он – не пожелала (почти всегдашний случай у Маяковского).

Второй вариант: вы не хотите у меня учиться – значит (потому что), вы – сброд, «стоглавая вошь» (цитируя стихотворение «Нате!»). Я вас больше не знаю и знать не хочу.

Третий вариант: вы не хотите у меня учиться, а я вас все равно люблю и отдам за вас жизнь, буду за вас распят. Легко заметить, что третий вариант подразумевает более или менее осознанное и осторожное самоотождествление себя с Христом.

Второй и третий варианты взаимоотношения с читателем активно разрабатывались поздней Мариной Цветаевой; третий – поздним Борисом Пастернаком: поэтами, в разной степени, но учившимися у Маяковского.

В сегодняшней лекции мы разберем раннее программное стихотворение поэта «А вы могли бы?» (1913), в котором ярко и полно реализуется один из трех намеченных выше поведенческих сценариев площадного оратора перед лицом толпы: оратор провозглашает перед собравшимися людьми «новые истины». Это даст нам и возможность понять, чтó за истины в свои ранние футуристические годы отстаивал Маяковский.

Я сразу смазал карту будня,

плеснувши краску из стакана;

я показал на блюде студня

косые скулы океана.

На чешуе жестяной рыбы

прочел я зовы новых губ.

А вы

ноктюрн сыграть

могли бы

Этим стихотворением, впервые опубликованным в футуристическом сборнике «Требник троих» в Москве, в марте 1913 года, открываются почти все современные сборники избранных сочинений Маяковского, а также подборки поэта в хрестоматиях и антологиях. Однако воспринимается это стихотворение часто «по инерции», без попытки проникнуть в его смысл.

Начинается оно с эпатажного и рискованного – но и полного важного символического значения – жеста художника-бунтаря: резко выплеснутая краска образует на обрыдлой «карте будня» пятно – новый материк, еще не освоенный путешественниками и учеными. Краска стекает по карте – очертания материка на наших глазах меняются и расширяются, разрушая и размывая, казалось бы, навеки застывшие контуры обыденности[81].

Как третья-четвертая строки стихотворения «А вы могли бы?» скреплены с первой-второй? Не только через географический образ «океана», но и через гастрономический образ «студня». Вспомним то значение слова «карта», которое в словаре В. И. Даля приводится после карты географической и перед картой игральной: «Список кушаньям, роспись блюдам. Обед по карте»[82]. Вспомним также, что едящие и выпивающие люди дотошно и с ненавистью описываются во многих произведениях раннего Маяковского. Самый выразительный пример – стихотворение 1915 года «Гимн обеду»:

Пусть в сале совсем потонут зрачки – все равно их зря отец твой выделал; на слепую кишку хоть надень очки, кишка все равно ничего б не видела.

Однако в нашем стихотворении над едой как символом «упорядоченного» времяпровождения одержана победа: новый художник «смог» в малом, ничтожном, безнадежно застывшем («студень»), увидеть огромное, значительное, плодотворно текучее («океан»). Важное наблюдение (Н. И. Харджиева): «24 февраля 1913 г. на диспуте о современном искусстве, устроенном обществом художников «Бубновый валет», Маяковский назвал это общество “кучкой, размазывающей слюни по студню искусств”»[83].

На скрещении географической (океанской) и гастрономической линий стихотворения возникает ключевой образ пятой строки – «жестяной рыбы» (которая принадлежит и тому, и другому миру). В самом общем виде эту и следующую стрóки можно понять так: то, что для обывателя всего лишь еще одно блюдо из меню, для «новых людей» – метонимия огромного океана, и потому – символ нового искусства.

Но такое объяснение во второй своей части кажется слишком натянутым, к тому же оно не отвечает на простой вопрос: почему чешуя рыбы «жестяная»? Внятный ответ содержит первая строфа стихотворения Маяковского «Вывескам» (1913), которое в собраниях сочинений поэта неслучайно печатается рядом со стихотворением «А вы могли бы?»:

Читайте железные книги!

Под флейту золóченой буквы

полезут копченые сиги

и золотокудрые брюквы.

То есть «жестяная рыба» в стихотворении «А вы могли бы?» – это рыба с вывески трактира. Но почему именно на ней Маяковский «прочел» «зовы новых губ», почему именно «вывески» он называет новыми «железными книгами»?

Ответить на этот вопрос, как представляется, поможет краткое напоминание об одном из важных эпизодов футуристической жизни Москвы. Дело в том, что 24 марта 1913 года (напомним – в этом же месяце вышел «Требник троих» со стихотворением «А вы могли бы?») футуристы Илья Зданевич[84], Кирилл Зданевич и Ле-Дантю открыли в старой столице выставку «Мишень». Эта выставка познакомила московскую публику с картинами великого примитивиста, автора (в том числе) многочисленных тифлисских трактирных вывесок – Нико Пиросманишвили. Таким образом, стихотворение Маяковского «А вы могли бы?» если и не было написано о вывесках Пиросманишвили, то удивительно точно «предсказало» их появление в Москве. Следовательно, пятая-шестая строки стихотворения могут быть «переведены» с поэтического языка Маяковского на язык интерпретации так: в том, что раньше казалось просто приметой уличного быта, в сугубо функциональной вывеске, мы, «новые люди», увидели образец нарождающегося великого искусства будущего. Отсюда, может быть, было бы уместно протянуть ниточку к послереволюционным «Окнам РОСТа», а также к рекламной, «моссельпромовской» поэзии Маяковского 1920-х годов.

И, наконец, в финальных строках стихотворения «А вы могли бы?» Маяковский, используя каламбурно-метафорический прием (трубы – флейты)[85], демонстрирует читателю впечатляющие итоги и следствия своей деятельности по превращению обыденности в высокое искусство: он вырастает в гиганта, способного, как на флейте, сыграть ноктюрн на водосточной трубе. Наверное, эти финальные гиперболы с особой силой воспринимались публикой, которая снизу вверх смотрела на высокого поэта, читавшего стихотворение «А вы могли бы?» со сцены.

Способ вырасти в «нового человека», предложенный в стихотворении «А вы могли бы?», оказался чрезвычайно заразительным. Так, на футуристическом вечере, состоявшемся 13 октября 1914 года, Алексей Крученых, «усевшись на дырявом кресле спиной к публике, … потребовал стакан чаю. Выпил стакан, остатки выплеснул на стену»[86].

Рекомендуемые работы

Тренин В. В. В мастерской стиха Маяковского. М., 1991.

Чуковский К. И. Ахматова и Маяковский // Чуковский К. И. Сочинения: в 2-х тт. М., 1990. Т. 2.

Вайскопф М. Во весь логос. Религия Маяковского. М. – Иерусалим, 1997.

Янгфельдт Б. Ставка – жизнь. Владимир Маяковский и его круг. М., 2016.

Ранний Борис Пастернак – подражая природе

(О стихотворении «Сложа весла»)

Формулировка «Такой-то и природа» закономерно воспринимается как банальная тема для школьного сочинения и поэтому a priori кажется бесперспективной и скучной. Однако у Пастернака природа играет бóльшую роль, чем у всех его предшественников в русской поэзии, за исключением разве что Афанасия Фета. Природа у Пастернака – это тó, с чем все сравнивается, чем все поверяется: и поэзия, и любовь, и сама жизнь. Она у раннего Пастернака предстает гениально неорганизованной («Дорожкою в сад, в бурелом и в хаос») и в этом невольно противостоит не только организованной природе Мандельштама-акмеиста (см. нашу лекцию о нем), но и упорядоченному устройству природы у позднего Пастернака («Как на выставке картин: // Залы, залы, залы, залы // Вязов, ясеней, осин // В позолоте небывалой. // <…> // Осень. Древний уголок // Старых книг, одежд, оружья, // Где сокровищ каталог // Перелистывает стужа». «Золотая осень», 1956)[87].

Лишь самую малость преувеличивая, можно сказать, что поэзия раннего Пастернака, где все шумно перетекает во все и все «рифмуется» со всем, стремится воспроизвести «бурелом» и «хаос» случайно и прекрасно устроенного мира природы. И стихи, подражая природной смене времен года, «слагаются» «чем случайней, тем вернее».

Попробуем в этой лекции продемонстрировать, как ранний Пастернак подражает природе (смешивая все со всем) в своих произведениях, разобрав его стихотворение «Сложа весла» (1918?):

Лодка колотится в сонной груди,

Ивы нависли, целуют в ключицы,

В локти, в уключины – о погоди,

Это ведь может со всяким случиться!

Этим ведь в песне тешатся все.

Это ведь значит – пепел сиреневый,

Роскошь крошеной ромашки в росе,

Губы и губы на звезды выменивать!

Это ведь значит – обнять небосвод,

Руки сплести вкруг Геракла громадного,

Это ведь значит – века напролет

Ночи на щелканье славок проматывать!

Ситуация первой строфы стихотворения, по-видимому, сознательно – для большей вариативности – была смоделирована Пастернаком так, чтобы ее невозможно было свести к одной картинке.

Возможно, перед нами любовное объятье пары в плывущей лодке. Ивы склонились над берегами так близко, что грести стало невозможно – весла задевают за ветви и стволы, их сложили, соответственно, руки освободились, чем пара и воспользовалась (благо, ивы растут не только близко к реке, но еще и тесно друг к другу, создавая естественную ширму, скрывающую влюбленных от нескромных взглядов). На такую трактовку работает и первый куплет известной народной песни[88], в котором исследователи творчества Пастернака уже давно предложили увидеть главный подтекст для начальной строфы стихотворения «Сложа весла»:

Мы на лодочке катались,

Золотистой, золотой, —

Не гребли, а целовались,

Не качай, брат, головой.

Возможно и другое ви́дение первой строфы (его предлагает К. М. Поливанов)[89]: лодка привязана к берегу, она колотится на воде по мелким волнам туда и обратно, пока лирический герой на берегу ждет прихода возлюбленной.

Для нас сейчас важно обратить внимание на цепочку образов: «Ивы нависли, целуют в ключицы, // В локти, в уключины», создающую у читателя впечатление страстного поцелуя, в чью орбиту вихрем втягиваются буквально все мотивы второй и третьей строк стихотворения: человек (через «ключицы»), природа (через нависшие «ивы») и даже лодка (через «уключины»). Как формулирует, вслед за Н. А. Нильссоном, А. К. Жолковский: «И сцена в целом, и этот троп, и ивы, целующие части тела (ключицы, локти), и части лодки (уключины) продиктованы типично пастернаковским ощущением соседства всего со всем в мире, где нет границ между людьми и природой, живым и неодушевленным, между одним словом и другим»[90].

Пастернак здесь применяет один из своих излюбленных приемов – сближение далековатых деталей через звуковое сходство («ключицы» – «уключины»)[91]. Отметим попутно, что сходный прием для совершенно противоположных целей часто использовала М. Цветаева. В ее поэтическом мире с помощью подчеркивания внешнего звукового сходства лишь сильнее выявляется внутренняя глубинная разность. Так происходит, например, в цветаевском стихотворении «Квиты: вами я объедена…» (1933), где мой письменный стол (desk) противопоставляется вашему обывательскому – обеденному (table) и, соответственно, с вами связываются «обеденные» образы, а со мною – «письменные», поэтические:

Вы – с отрыжками, я – с книжками,

С трюфелем, я – с грифелем,

Вы – с оливками, я – с рифмами,

С пикулем, я – с дактилем.

Возвращаясь к первой строфе стихотворения «Сложа весла», отметим, что она завершается загадкой, отгадка на которую не дается, но подразумевается во второй строфе. Что «это» «может со всяким случиться»? В сáмом общем виде ответ очевиден – любовь. Более частный ответ множится и дробится на разнообразные варианты того, что связано с любовью: от первого свидания до потери невинности.

Множатся и значения, которые стоят в стихотворении «Сложа весла» за природными образами второй строфы. «Пепел сиреневый» – это куст цветов сирени пепельного оттенка? Или это метафора заката? Или рассвета? Или это стряхиваемый пепел папиросы, которую курит влюбленный в ожидании свидания? Или вместе с «крошеной» ромашкой – это воплощение опавшего цвета первого, целомудренного этапа любви? Но «крошеная ромашка» – это ведь, конечно, еще и результат гадания «любит»/«не любит»… Не только эти, но и многие другие ассоциации мелькают в сознании читателя при знакомстве с разбираемыми строками второй строфы. Важнее обратить внимание на другое: в финале строфы с введением образа «звезд» решительно меняется масштаб картинки стихотворения. Если в первой строфе объятье целомудренно скрывалось ветвями ив, теперь метонимия любви совсем по-маяковски вырастает до небес.

В финальной строфе гиперболическое объятье воплощается в образе сплетения рук «вкруг» «небосвода» и «Геракла громадного», наверное, не без намека на мифологическую историю о Геракле и Атланте, который попросил простодушного античного героя чуть-чуть подержать небо. Исследователи творчества Пастернака уместно вспоминают также о созвездии Геркулеса в северном полушарии Земли. В полном соответствии с законом хронотопа (перетекания пространства во время), растяжение пространства в стихотворении Пастернака немедленно оборачивается и растяжением времени: ночь любовного свидания длится не несколько часов, а «века напролет».

Остается отметить, что в стихотворении «Сложа весла» решительно размываются границы между традиционно высоким и низким (как, по Пастернаку, и в любви). В словаре стихотворения высокие образы («звезды», «небосвод», «Геракла») соседствуют с просторечиями («погоди», «тешатся», «выменивать», «проматывать»).

Рекомендуемые работы

Синявский А. Д. Поэзия Бориса Пастернака // Пастернак Б. Л. Стихотворения. М., 1965.

Флейшман Л. С. От Пушкина к Пастернаку. Избранные работы по поэтике и истории русской литературы. М., 2006.

Жолковский А. К. Поэтика Пастернака: Инварианты, структуры, интертексты. М., 2011.

Гаспаров Б. М. Борис Пастернак: по ту сторону поэтики. М., 2013.

Ранний Сергей Есенин – знающий тайну

(О стихотворении “Край любимый! Сердцу снятся…»)

Первые большие успехи Сергея Есенина были во многом обусловлены особым отношением к крестьянскому миру, которое в 1900-е – 1910-е годы установилось в кругу русских модернистов. «Крестьянство есть христианство, а может быть, и наоборот: христианство есть крестьянство». Эта броская формула признанного наставника младшего поколения модернистов Дмитрия Сергеевича Мережковского, пусть и полемически приписанная им Достоевскому[92], таила в себе заряд привлекательности для очень и очень многих.

М. Л. Гаспаров писал об этом так: «Традиционная тема русской природы и русской деревни отступила на второй план, создав дальний фон темной таинственности и загадочности, откуда предстоит выступить еще не сказавшему своего слова русскому народу»[93]. И он же не без едкости вписывал в эту картину фигуры Николая Клюева и Сергея Есенина: «Среди крестьянских поэтов какой-нибудь скромный И. Белоусов мог еще по инерции потянуться вслед за “суриковцами” и Дрожжиным и пройти по словесности почти незамеченным; притязательные же Клюев и Есенин прежде всего высматривали в модернистской литературе ее представление о поэтах из народа, а потом выступали, старательно вписываясь в ожидаемый образ»[94].

Каким образом ранний Есенин «вписывался» в ожидаемый модернистами образ «поэта из народа»? Он с помощью разнообразных стихотворческих техник создавал у читателя ощущение, что владеет ключом к религиозной Тайне окружающего мира, и владеет этим ключом благодаря своему крестьянскому происхождению. Критик, спрятавшийся под псевдонимом «Ю – н» (это был Н. Вентцель), еще в 1916 году отмечал, что в есенинской лирике «явственно звучат религиозные настроения, по временам сливаясь с простодушными народными верованиями, по временам приобретая оттенок чего-то сродного пантеизму»[95]. Именно такого эффекта добивался Есенин в своих ранних стихотворениях, в совокупности составивших его первую книгу «Радуница».

Попробуем теперь проиллюстрировать и конкретизировать сказанное, разобрав программное стихотворение Есенина 1914 года:

Край любимый! Сердцу снятся

Скирды солнца в водах лонных.

Я хотел бы затеряться

В зеленях твоих стозвонных.

По меже на переметке

Резеда и риза кашки.

И вызванивают в четки

Ивы, кроткие монашки.

Курит облаком болото,

Гарь в небесном коромысле.

С тихой тайной для кого-то

Затаил я в сердце мысли.

Все встречаю, все приемлю,

Рад и счастлив душу вынуть.

Я пришел на эту землю,

Чтоб скорей ее покинуть.

Один из простейших способов юного Есенина предстать перед городским читателем в качестве носителя некого неизвестного знания заключался в частом употреблении им специфически крестьянских словечек. «В первом издании «Радуницы» у меня много местных, рязанских слов. Слушатели часто недоумевали, а мне это сначала нравилось», – в 1920-х гг. признавался поэт И. Н. Розанову[96]. Выразительным примером может послужить фрагмент есенинского стихотворения «У крыльца в худой логушке деготь…» (1915):

У погребки[97] с маткой поросята,

Рядом с замесью[98] тухлявая[99] лоханка.

Под крылом на быльнице[100] измятой

Ловит вшей расхохленная канка[101].

Под горой на пойло скачет стадо.

Плачут овцы с хлебистою жовкой[102].

Голосят пастушки над оградой:

«Гыть кыря!»[103] – и щелкают веревкой.

Однако в первой строфе стихотворения «Край любимый! Сердцу снятся…» Есенин пользуется этим приемом уже весьма сдержанно, как зрелый мастер. Пожалуй, только существительное «зеленя» (ударение на последнем слоге; молодые всходы хлебов, обычно озимых) могло вызвать чувство легкой неуверенности в себе у городского читателя. Но, во-первых, это не было «местное рязанское слово» – многие горожане его значение понимали[104]. Во-вторых, такое слово на всю строфу Есенин использовал только одно. В-третьих, читатель, которому слово «зеленя» было незнакомо, легко догадывался о его приблизительном значении – группа каких-то зеленых растений. И, наконец, в-четвертых, если городской читатель все же хотел узнать точное значение существительного «зеленя», то он снимал с полки словарь В. И. Даля и там его легко находил. «Едва ли не первый из современных поэтов, начавший читать Даля, был Вячеслав Иванов, – в 1911 году свидетельствовал Максимилиан Волошин. – Во всяком случае современные поэты младшего поколения под его влиянием подписались на новое издание Даля»[105].

Сдержанно и со вкусом в первой строфе стихотворения «Край любимый! Сердцу снятся…» заявлена и одна из основных его тем – пантеистическая тема просвечивания сквозь природные реалии религиозных мотивов. Молодые всходы хлебов уподобляются здесь «стозвонным» церковным колокольням (вспомним еще раз название первой книги стихов Н. Клюева «Сосен перезвон»).

Интересно, что сначала Есенин хотел ввести параллели между сельской природой и храмом в начальную строфу стихотворения куда более прямолинейно. Он пробовал варианты: «Край родной, тропарь из святцев…»; «Край родной! Поля, как святцы, // Рощи в венчиках иконных…»; «Край родной! Туман, как ряса…», но потом ото всех этих строк отказался.

Во второй строфе своего стихотворения Есенин закрепляет и развивает успех, достигнутый в первой. За дискомфорт городского читателя тут отвечает куда более экзотическое, чем «зеленя», существительное «на переметке» (кто из вас сходу объяснит, что означает это слово?)[106]. А пантеистическую, религиозную тему воплощают здесь сразу два сравнения: цветов «кашки» со священнической ризой и «ив» – с «монашками», вызванивающими «в четки». Обратим также внимание на изощренную фонетическую игру согласными в сочетании слов «резеда и риза», вполне сопоставимую со звукописью стихотворения Пастернака «Сложа весла».

Третья строфа стихотворения Есенина начинается с еще одного уподобления природы храму: болото «курит облаком», как в церкви курят ладаном. А потом поэт вставляет в свое стихотворение абсолютно «символистские» строки, напоминающие раннего Блока или Андрея Белого[107]:

С тихой тайной для кого-то

Затаил я в сердце мысли.

Можно представить себе, сколь сильным было воздействие этих строк на символистов – вот совсем наш, близкий нам и по духу, и по поэтике автор, но только он знает Тайну подлинной крестьянской религиозности, которую нам, живущим в городе-аде, обрести не удалось.

В финальной строфе своего стихотворения Есенин через образ добровольного самопожертвования («Рад и счастлив душу вынуть») ненавязчиво уподобляет себя Христу (сравните, например, с модернистскими стихотворениями Ахматовой). И одновременно он затрагивает еще одну ключевую модернистскую тему: тему добровольного ухода из жизни, оказавшуюся в его случае пророческой.

Неслучайно именно заключительные строки стихотворения «Край любимый! Сердцу снятся…» процитирует только что упомянутая Анна Ахматова, сама мастерица ударных концовок[108], получив трагическую весть о самоубийстве поэта[109].

Пройдет три с небольшим года после написания стихотворения «Край любимый! Сердцу снятся…», и Есенин с облегчением сбросит с себя маску кроткого религиозного крестьянского поэта и с удовольствием облечется в новую маску – кощунника-скандалиста, принимающего Святое Причастие лишь для того, чтобы тут же выплюнуть его:

Время мое приспело,

Не страшен мне лязг кнута.

Тело, Христово тело,

Выплевываю изо рта.

(«Инония», январь 1918)

Рекомендуемые работы

McVay G. Esenin. A life. New York, 1976.

Субботин С. И. Авторские датировки в «Собрании стихотворений» Сергея Есенина (1926). Невостребованные документальные материалы // De visu. 1993. № 11.

Азадовский К. М. Сергей Есенин: лирика и драма // Есенин С. А. Стихотворения и поэмы. СПб., 2003.

Лекманов О. А., Свердлов М. И. Есенин: биография. М., 2015.

Ранняя Марина Цветаева – из рая в ад

(О стихотворении «Мой день беспутен и нелеп…»)

Мир своего детства Цветаева в одном из стихотворений начала 1910-х годов прямо назвала раем. Центром этого рая была цветаевская детская комната, а главной фигурой в раю – мама:

Из рая детского житья

Вы мне привет прощальный шлете,

Неизменившие друзья

В потертом, красном переплете.

Чуть легкий выучен урок,

Бегу тотчас же к вам, бывало.

– «Уж поздно!» – «Мама, десять строк!»…

Но, к счастью, мама забывала.

Дрожат на люстрах огоньки…

Как хорошо за книгой дома!

Под Грига, Шумана и Кюи

Я узнавала судьбы Тома.

. . . . . . . . . . . . . . . . . .

О золотые времена,

Где взор смелей и сердце чище!

О золотые имена:

Гекк Финн, Том Сойер, Принц и Нищий!

(«Книги в красном переплете», 1910)

В таком отношении к своему детству нет ничего необычного, как и в том, что дети со временем вырастают и выходят из идиллического мира детской во взрослую жизнь. Легкая грусть, которую они при этом испытывают, как правило, компенсируется новыми взрослыми впечатлениями: любовь, студенческая дружба, наслаждение обретенной самостоятельностью…

Однако для Цветаевой с ее сверхмаксимализмом (понимаем, что звучит неуклюже, но не знаем, как точнее определить это доминирующее свойство цветаевской личности) выход из рая мог быть только один – в ад. Поэтому и взрослый мир не во всех, но во многих ее зрелых произведениях описывается не просто как другой в сравнении с детским, а как абсолютно противоположный детскому. Соответственно, и она сама, наученная жить по «райским» правилам детства, «Где взор смелей и сердце чище!», во взрослом мире действует не просто невпопад, а поперек господствующим в этом мире законам ада.

Иллюстрацией к сказанному в нашей лекции послужит стихотворение Цветаевой, датированное 27 июля 1918 года:

Мой день беспутен и нелеп:

У нищего прошу на хлеб,

Богатому даю на бедность,

В иголку продеваю – луч,

Грабителю вручаю – ключ,

Белилами румяню бледность.

Мне нищий хлеба не дает,

Богатый денег не берет,

Луч не вдевается в иголку,

Грабитель входит без ключа,

А дура плачет в три ручья —

Над днем без славы и без толку.

Это стихотворение строится как (дважды повторяющаяся) серия образов, которые в конце каждой строки выворачиваются наизнанку в сравнении с началом строки. Таким способом и достигается тот эффект, о котором мы писали чуть выше. Лирическая героиня действует не просто неправильно, она действует неправильно со снайперской точностью до наоборот. Неудивительно, что в итоге она предстает перед читателями плачущей «в три ручья» «дурой» с набеленным лицом, уж не в продолжение ли традиций комедии dell’arte, которую обыгрывал в некоторых своих произведениях и Александр Блок?

Лицо дневное Арлекина

Еще бледней, чем лик Пьеро.

И в угол прячет Коломбина

Лохмотья, сшитые пестро…

(«Балаган», 1906) [110]

Возможно, строки «Грабителю вручаю – ключ… <…> // Грабитель входит без ключа» метафорически описывают стадии отношений Цветаевой со многими окружавшими ее людьми. Им Цветаева часто вручала «всю себя» сразу, еще до того, как тот или иной человек успевал определиться по поводу своего к ней отношения. Причем это касалось не только близких людей, но и бесконечно далеких, например, того настоящего грабителя, встреча с которым 25 июня 1918 года (за месяц и два дня до создания стихотворения «Мой день беспутен и нелеп…»), по-видимому, послужила основным поводом для его создания.

В записной книжке Цветаева рассказывает об этой встрече так (курсив в цитате везде мой. – О. Л.):

Полная луна, я в 10ти серебр<яных> кольцах, часы, браслет, брошь, через плечо С<ережина> кожаная сумка, в руке коробка с папиросами и немецкая книга. Из подъезда малый лет 18ти, в военном, из-под фуражки – лихой вихор.

– Оружие есть?

– Не-ет…

– Что это у Вас тут?

– Смотрите, пожалуйста.

Вынимаю из сумки и подаю ему один за другим: новый великолепный портсигар со львами (Dieu<est> mon droit[111] – английский), кошелек, спички.

– «А вот еще гребень, ключи… – Если Вы сомневаетесь, кто я – я здесь живу, зайдемте к дворнику».

– «А докýмент есть?»

Тут, вспоминая наставления друзей о том, как поступать в таких случаях, добросовестно и бессмысленно парирую:

– А у Вас документ есть?

– Вот!

При свете луны – сталь револьвера. («Значит, револьвер – белый, а я почему-то думала, что черный!»). В ту же секунду через мою голову, душа меня и цепляясь за шляпу, летит цепь от лорнета. Только тут я понимаю, в чем дело.

– «Опустите револьвер и снимайте обеими руками. Вы меня душите».

– «А Вы не кричите».

– «Вы же видите, что я говорю тихо». Действие с цепочкой – последнее.

– «Товарищи!» – Этот крик я слышу уже за спиной, занося ногу через железку ворот. Забыла сказать, что за всё время (1/2 минуты) нашей беседы, по той стороне переулка ходили взад и вперед четверо каких-то людей.

Жулик оставил мне: все кольца, брошь, самоё сумку, браслет, часы, книгу. Взял: кошелек со старым чеком на 1000 р., новый чудный портсигар, цепь с лорнетом, папиросы[112].

Но, пожалуй, больше всего информации о соотношении мира Цветаевой и окружающего мира содержат строки стихотворения «Мой день беспутен и нелеп…» о луче и иголке. Цветаевский мир воздушен, идеален и возвышен (ведь в стихотворении подразумевается солнечный или лунный луч). Окружающий мир грубо материален, надоедливо-мелочен (попробуйте сами вдеть иголку в нитку) и потенциально опасен (ведь иголкой можно больно уколоться). В этом мире женщине положено не писать стихи, а обшивать семью.

В только что разобранном стихотворении Цветаева, едва ли не единственный раз в своем творчестве, винит в несоответствии окружающему миру себя; во всех остальных ее произведениях роль виновного всегда отводится окружающему миру-аду.

Рекомендуемые работы

Швейцер В. А. Быт и бытие Марины Цветаевой. М., 1992.

Гаспаров М. Л. Марина Цветаева: от поэтики быта к поэтике слова // Гаспаров М. Л. О русской поэзии: Анализы. Интерпретации. Характеристики. М., 2001.

Мнухин Л. А. Итоги и истоки. Избранные статьи. Болшево, 2008.

Шевеленко И. Д. Литературный путь Цветаевой: идеология, поэтика, идентичность автора в контексте эпохи. М., 2015.

Владислав Ходасевич – рождение из тления

(О стихотворении «Путем зерна»)

Путем зерна

Проходит сеятель по ровным бороздам.

Отец его и дед по тем же шли путям.

Сверкает золотом в его руке зерно.

Но в землю черную оно упасть должно.

И там, где червь слепой прокладывает ход,

Оно в заветный срок умрет и прорастет.

Так и душа моя идет путем зерна:

Сойдя во мрак, умрет – и оживет она.

И ты, моя страна, и ты, ее народ,

Умрешь и оживешь, пройдя сквозь этот год, —

Затем, что мудрость нам единая дана:

Всему живущему идти путем зерна.

23 декабря 1917

Для многих читателей Ходасевич впервые открылся как большой поэт с этого стихотворения и названной по этому стихотворению книги 1920 года.

Выстроено оно предельно четко и ясно. В первых шести строках дана конкретная картинка с проекцией вглубь времени («Отец его и дед по тем же шли путям») и пространства («…в землю черную оно упасть должно. // И там…»). В седьмой-восьмой строках пути зерна уподобляется жизненный путь лирического героя (и – ненавязчиво – любого человека). В девятой-десятой – путь России и ее народа, а финальное двустишие (одиннадцатая – двенадцатая строки) представляет собой с математической точностью сформулированное обобщение, вывод из стихотворения: «Всему живущему идти путем зерна», то есть – и самомý зерну (малое), и душе человека (укрупнение), и всей стране (еще большее укрупнение).

Важный и легко считываемый смысловой заряд заложен в датировке стихотворения, прямо коррелирующей с его десятой строкой («Умрешь и оживешь, пройдя сквозь этот год»). Стихотворением «Путем зерна» Ходасевич вносит свою лепту в непрекращавшиеся, по крайней мере, с февраля – марта 1917 года и обострившиеся с октября – ноября 1917 года споры о том, погубили или нет Россию два переворота – февральский и октябрьский? Умерла ли Россия? По Ходасевичу – да, умерла, но лишь для того, чтобы возродиться.

Внятным для современников был и главный подтекст стихотворения «Путем зерна» (многократно отмеченный критиками и исследователями) – двенадцатый стих двадцать четвертой главы Евангелия от Иоанна: «Истинно, истинно говорю вам: если пшеничное зерно, падши в землю, не умрет, то останется одно; а если умрет, то принесет много плода».

Именно с этим подтекстом, возможно, связано скупое, в две краски, цветовое решение стихотворения («Сверкает золотом в его руке зерно, // Но в землю черную оно упасть должно»), ведь золотой и черный – это два доминирующих цвета на древнерусских иконах, как это было принято думать на исходе синодального периода, до реставрации древних подлинников. Потому что в действительности черный цвет при написании древнерусских икон практически никогда не использовался. Он появился лишь в XVI веке и активно употреблялся в последующую эпоху, особенно в дешевом ремесленном производстве икон.

Стоит также обратить внимание на соотношение в стихотворении двух типов движения.

Первый тип – движение горизонтальное: «сеятель» движется «по ровным бороздам», «червь слепой» движется под землей. Для изображения этого типа движения поэт пользуется однокоренными словами – «проходит» и «ход».

Второй тип – это движение вертикальное: «зерно» сначала падает в землю вниз, а потом прорастает из земли вверх. «Душа», «сойдя во мрак», затем оживает (в визуальной традиции поднимается из мрака в свет).

Но как же тогда быть с обобщающей строкой «Всему живущему идти путем зерна», то есть – «сеятелю» и «червю» предстоит «идти путем зерна» тоже? Как представляется, в своем стихотворении поэт имеет в виду четыре неизбежных этапа существования «всего живущего»: (1) земной путь до смерти (горизонтальное движение); затем – (2) неизбежное умирание и сход «во мрак», в землю (вертикальное движение); затем – (3) усвоение и и переработка «мраком» и землей, а в итоге – (4) воскресение из мрака (вертикальное движение). Причем горизонтальное движение может перетечь в вертикальное только через смерть и тление.

Отметим в заключение, что слово «тление» (и однокоренные с ним слова), отсутствующее и только подразумеваемое в стихотворении «Путем зерна», встречается сразу в нескольких программных стихотворениях Ходасевича, в частности – в финальной строфе его поэтического манифеста «Не матерью, но тульскою крестьянкой…». Здесь съеденный червями (опять червями!) кусок плоти (сердце) сопоставляется с бессмертной душой (главной эмблемой которой сердце и является), то есть нетленное вновь оказывается в тесной связи с тленным:

Там, где на сердце, съеденном червями,

Любовь ко мне нетленно затая…

Рекомендуемые работы

Вейдле В. В. Поэзия Ходасевича // Русская литература. 1989. № 2.

Бочаров С. Г. «Памятник» В. Ф. Ходасевича // Ходасевич В. Ф. Собрание сочинений: В 4-х т. Т. 1. М., 1996.

Богомолов Н. А. Сопряжение далековатых. О Вячеславе Иванове и Владиславе Ходасевиче. М., 2011.

Успенский П. Ф. Творчество В. Ф. Ходасевича и русская литературная традиция (1900-е гг. – 1917 г.). Тарту, 2014.

Александр Введенский – поиск новых связей

(о стихотворении «Ответ богов»)

Вместо эпилога подробно рассмотрим здесь одно из стихотворений обэриута Александра Введенского, ведь и на все творчество поэтов группы ОБЭРИУ можно было бы посмотреть, как на своеобразный эпилог к русскому «серебряному веку».

В начале 1930-х годов Введенский говорил о своем творчестве так:

Я посягнул на понятия, на исходные обобщения, что до меня никто не делал. Этим я провел как бы поэтическую критику разума – более основательную, чем та, отвлеченная. Я усумнился, что, например, дом, дача и башня связываются и объединяются понятием «здание». Может быть, плечо надо связывать с четыре. Я делал это на практике, в поэзии, и тем доказывал. И я убедился в ложности прежних связей, но не могу сказать, какие должны быть новые. Я даже не знаю, должна ли быть одна система связей или их много. И у меня основное ощущение бессвязности мира и раздробленности времени. А так как это противоречит разуму, то, значит, разум не понимает мира[113].

Филолог как служитель науки понимания не может не усмотреть в этих словах поэта-обэриута профессионального вызова для себя.

Как прикажете трактовать художественный текст, где «плечо» связывается с «четыре», и где прежние связи разрушены, а новые лишь интуитивно нащупываются?

Предпринимаемый в нашей последней лекции разбор стихотворения Введенского 1929 года представляет собой попытку ответить на вызов поэта.

Ответ богов

<1> Жили были в Ангаре

<2> три девицы на горе

<3> звали первую светло

<4> а вторую помело

<5> третьей прозвище Татьяна

<6> так как дочка капитана

<7> жили были а потом

<8> я из них построил дом

<9> говорит одна девица

<10> я хочу дахин дахин

<11> сестры начали давиться

<12> шили сестры балдахин

<13> вдруг раздался смех оттуда

<14> гибко вышел белый гусь

<15> говорит ему Гертруда

<16> я тебя остерегусь

<17> ты меня не тронь не рань

<18> я сложнейшая герань

<19> но ответило светло

<20> здесь красиво и тепло

<21> но сказало помело

<22> сколько снегу намело

<23> будем девы песни петь

<24> и от этого глупеть

<25> девы охают поют

<26> из фонтана речки бьют

<27> в это время из камина

<28> появляется домина

<29> а в домине жил жених

<30> видит лучшую из них

<31> видит он и говорит

<32> я рыдать могу навзрыд

<33> я в слезах сижу по пояс

<34> огорчаясь беспокоясь

<35> где рука и где рога

<36> я желаю пирога

<37> говорит одна девица

<38> пирога мы вам дадим

Он

<39> я желаю удавиться

Она

<40> лучше сядем посидим

<41> посмотрите вот орел

<42> брел и цвел и приобрел

<43> он семейник и гурман

<44> между ними был роман

Он

<45> мужем я желаю стать

<46> чистоту хочу достать

<47> а достану чистоту

<48> поднимусь на высоту

<49> верст на тридцать в небо вверх

<50> не взирая на четверг

<51> подошла к нему Татьяна

<52> так как дочка капитана

<53> и сказала вот и я

<54> черепаха и статья

Он

<55> не желаю черепахи

<56> и не вижу я статьи

<57> стали девкины рубахи

<58> опу поды[114]* в забытьи

<59> гусь до этого молчал

<60> только черепом качал

<61> тут увидел он – пора

<62> тронул клювом до пера

<63> добрым басом произнес

<64> у меня не клюв а нос

<65> слушал я как кипяток

<66> слов мучительный поток

<67> колоссальный этот спор

<68> стало тяжко как топор

<69> я дрожу и вижу мир

<70> оказался лишь кумир

<71> мира нет и нет овец

<72> я не жив и не пловец

Мы (говорим)

<73> слышим голос мрачной птицы

<74> слышим веские слова

<75> Боги Боги удалиться

<76> захотела голова

<77> как нам быть без булавы

<78> как нам быть без головы

Боги

<79> звезды смотрят свысока

<80> на большого рысака

<81> мысли звезд ясны просты

<82> вот тарелка чистоты

<83> то ли будет впереди

<84> выньте душу из груди

<85> прибежал конец для чувства

<86> начинается искусство

Жених

<87> странно Боги как же так

<88> где рука а где рога

<89> ведь на мне надет пиджак

<90> я желаю пирога

<91> вот красавица Татьяна

<92> так как дочка капитана

<93> я желаю с Таней быть

<94> с ней минуты проводить

Боги

<95> нет минут

Мы (говорим)

<96> вы не будьте Боги строги

<97> не хотим сидеть в остроге

<98> мы желаем пить коньяк

<99> он для нас большой маньяк

Ровесник

<100> еду еду на коне

<101> страшно страшно страшно мне

<102> я везу с собой окно

<103> но в окне моем темно

<104> я несу большую пасть

<105> мне она не даст упасть

<106> все же грустно стало мне

<107> на таинственном коне

<108> очертания стоят

<109> а на них бегущий яд

<110> твердый стриженый лишай

<111> ну предметы не плошай

<112> соберитесь в темном зале

<113> как святые предсказали

<114> но ответило светло

<115> где крапивное село

<116> и сказало помело

<117> то село на нет свело

<118> все боятся подойти

<119> блещет море на пути

<120> муха ветхая летит

<121> и крылами молотит

<122> начинается закат

<123> беден среден и богат

<124> птица гусь в зеленой шляпе

<125> ищет веточек на лапе

<126> ни кровинки на кольце

<127> ни соринки на лице

<128> оживает и поет

<129> нашатырь туманный пьет.

Поскольку в прояснении явно нуждается не только общий смысл этого стихотворения, но и едва ли не каждая его строка, попробуем не слишком торопясь пересказать «Ответ богов», честно отмечая те его фрагменты, которые останутся для нас непонятными, несмотря на предпринятые комментаторские и интерпретаторские усилия.

Уже в первых шести строках стихотворения привычная система логических соответствий разрушается, и на ее руинах начинают выстраиваться новые связи. Традиционный сказочный зачин («жили-были») во 2-й строке дополняется прозрачной отсылкой к пушкинской «Сказке о царе Салтане» («три девицы»)[115], а в 5-й – 6-й строках – к еще двум произведениям Пушкина, объединенным темой предполагаемого или свершившегося сватовства, но отнюдь не сказочным: к роману в стихах «Евгений Онегин» («третьей прозвище Татьяна» – ср.: «Итак, она звалась Татьяна») и к повести «Капитанская дочка» («так как дочка капитана»). При этом образуется как минимум две системы пространственных связей: в традиционной сказке сестры могут жить либо на дне реки[116], либо на вершине горы, но у Введенского они существуют одновременно – и там, и там, и на вершине, и во впадине.

Отчасти сходным образом обстоит дело с именами сестер. Сначала сообщается: «звали первую светло», и читатель может вообразить, что перед ним строка с enjambement, а следующая, собственно, и откроется именем сестры (что-то вроде: «звали первую светло // Ольгой…»). Но потом мы узнаем, что сказочное имя второй сестры – «помело»[117], и это заставляет нас вернуться к имени первой и понять, что ее так и звали – «светло». Не будет ли слишком смелым предположение, что «светло» – это «Светлана», заглавная героиня еще одного полусказочного произведения с участием жениха – одноименной баллады Жуковского? Так или иначе, но теперь читатель ожидает, что и третью сестру будут звать подобно двум первым («звали первую светло // а вторую помело // имя третьей припекло», например), однако и эти ожидания оказываются обманутыми: у третьей сестры имя вполне обычное, только вот характеризуется оно почему-то как «прозвище».

Следующие две строки (7-я – 8-я), в которых внезапно появляется автор, мы интерпретировать не беремся. Думаем, что они призваны передать «ощущение бессвязности мира» и построены по логике «плечо» – «четыре». Возможно, для Введенского это ощущение как-то ассоциировалось с существительным «дом», которое употребляется и в 8-й строке «Ответа богов» («Я из них построил дом»), и в приведенном нами выше рассуждении поэта, иллюстрирующем абсурдность устройства мироздания («Я усумнился, что, например, дом, дача и башня связываются и объединяются понятием “здание”»).

А вот следующие (9-я – 12-я) строки разбираемого стихотворения вполне поддаются объяснению. Сначала читатель легко распознает прямую цитату из «Сказки о царе Салтане» («говорит одна девица»), а встык с ней и отчасти по контрасту – не менее хрестоматийную отсылку к гётевской «Песенке Миньоны»[118]. Далее же рассказывается, как две (?) девицы «давятся» от смеха (?)[119] над витающей в облаках третьей сестрой (распространенный сказочный и романтический мотив) и шьют балдахин для свадебного ложа (?) (ср. в «Сказке о царе Салтане» монолог одной из приземленных девиц: «“Кабы я была царица, – // Говорит ее сестрица, – // То на весь бы мир одна // Наткала я полотна”»).

В 13-й – 14-й строках смех девиц поддерживает «белый гусь» – герой множества народных и литературных сказок, но главное – символ дружеского общества «Арзамас», культивировавшего всевозможную галиматью. Членами общества, в частности, были Пушкин и Жуковский, подтексты из которых отыскиваются в «Ответе богов».

Этот «белый гусь» выходит из романтического «оттуда» (напомним о мечтательном призыве одной из девиц: «дахин дахин» – «туда туда») и воспринимается пока как потенциальный жених сестер. В 15-й – 18-й строках возвышенная Татьяна рассказывает о сложном устройстве своего внутреннего мира, уподобляя себя цветку[120], и просит гуся-жениха пощадить ее девственность («ты меня не тронь не рань»). Две другие сестры, вновь противопоставляемые Татьяне (с помощью союза «но»), пытаются, как и положено в сказке, завоевать расположение жениха. Сначала «светло» указывает гусю на уют сестринского жилища (строки 19-я – 20-я), затем (в строках 21-й – 22-й) «помело» как бы призывает его взглянуть за окно и вспомнить о праздничной атмосфере святочных гаданий («сколько снегу намело»), «ссылаясь» тем самым на соответствующие фрагменты «Светланы» и «Евгения Онегина». А потом «сестры» (подобно девушкам из всё того же «Онегина») запевают (строки 23-я – 25-я).

Дальше (в 26-й строке) автор словно бы вспоминает, что сестры живут в реке, но при этом, в соответствии с общим заданием стихотворения (разрушение устойчивых логических связей), «река» и «фонтан» меняются у него местами: не из речки бьют фонтаны (сказочных китов?), а – «из фонтана речки бьют». В 27-й – 29-й строках абсурд нарастает: «из камина» «появляется домина» (почему не напрашивающийся «детина»?), и уже в этой «домине» живет «жених» (почти по принципу сказочной кащеевой смерти, хранящейся в яйце, хранимом в ларце). Вновь напомним, что в том высказывании Введенского, которым открывается наша заметка, синонимический ряд, начинающийся словом «дом», иллюстрирует абсурдность традиционных логических представлений.

Впрочем, существительное «домина» (из 28-й строки), возможно, намекает на сходное по звучанию «домовина» (гроб). Тогда жених оборачивается «мертвецом», превращаясь в героя еще одной баллады Жуковского «Людмила»[121], а это ведет к тому, что новые смысловые обертоны ложатся на имена двух сестер – «светло» (светлое начало в женщине) и «помело» (ведьмовское начало в женщине).

В 30-й – 34-й строках жених видит лучшую из сестер (как вскоре выяснится – Татьяну) и разыгрывает перед ней сверхчувствительного, склонного к меланхолии, романтического персонажа (Вертера?): «Я рыдать могу навзрыд // я в слезах сижу по пояс // огорчаясь беспокоясь». В 35-й строке он вспоминает про атрибуты жениховства («где рука» – ср. формулу «предлагаю руку и сердце») и брака («…и где рога» – ср., например, дважды в «Евгении Онегине»: «И рогоносец величавый…», «В деревне, счастлив и рогат…»)[122]. А в 36-й строке жених неожиданно раскрывается перед сестрами как филистерская натура («я желаю пирога»).

В ответ одна из девиц (скорее всего, не Татьяна, а та сестра, что в «Сказке о царе Салтане» хотела «приготовить» пир на весь мир) обещает удовлетворить материальные притязания жениха (строки 37-я – 38-я). Жених спохватывается и пытается вести себя подобно романтическому самоубийце («я желаю удавиться» – 39-я строка), ведь ему-то нравится Татьяна, а приземленная сестра стремится вернуть жениха на землю, даже воплощенную эмблему романтизма – горного орла – представляя «гурманом» и образцовым семьянином (строки 40-я – 44-я).

Далее жених примеряет на себя роль этого мужа-орла, который поднимется в небеса (блаженства?) после дождичка в четверг (?) (строки 45-я – 50-я). К нему подходит Татьяна, и тут логика повествования вновь нарушается, так как девушка внезапно аттестует себя как «черепаху и статью» (строки 51-я – 54-я). На этот очередной логический сбой здравомыслящий жених и реагирует, резонно замечая: «не желаю черепахи // и не вижу я статьи» (строки 55-я – 56-я). Дальше следует микрофрагмент, рассказывающий о волнении Татьяны и включающий в себя важное для нас слово «забытье» (строки 57-я – 58-я).

После этих строк сюжет сватовства внезапно сворачивается, и на авансцену стихотворения выдвигается гусь, причем он теперь предстает не сказочным персонажем, а пришлецом из страшного сна пушкинской Татьяны: «гусь до этого молчал // только черепом качал» (строки 59-я – 60-я) – ср. в «Евгении Онегине»: «Вот череп на гусиной шее»[123].

Роль этого подтекста в «Ответе богов» очень велика. Ведь всё, что происходит в стихотворении Введенского дальше, до двух финальных строк, может, следовательно, восприниматься как «забытье», сон растревоженной встречей с женихом Татьяны, и, соответственно, подчиняться причудливой логике сна, которая подменяет у поэта привычные логические связи, обнаружившие свою зыбкость и ненадежность. Как мы отмечали выше, дело также может происходить в царстве мертвых.

Гусь, до 59-й строки стихотворения казавшийся читателю потенциальным женихом девушек, в разбираемом фрагменте произносит свой монолог «добрым басом» (строка 63-я), то есть превращается, скорее, в их отца. Кто совмещает в себе ипостаси жениха, отца, да еще и жертвы (символом которой традиционно считается белая птица)? Ответ очевиден – бог, и именно эта роль отводится гусю в строках 59-й – 78-й. Сначала он перестает быть птицей и становится существом с человеческими чертами лица (строки 62-я – 64-я), затем перефразирует пушкинского «Пророка»: «слушал я как кипяток // слов мучительных поток» (строки 65-я – 67-я) – ср. в «Пророке»: «Глаголом жги сердца людей»; а дальше, совсем по-птичьи предсказывая свою гибель («стало тяжко как топор» – строка 68-я), гусь сетует на то, что бога на земле подменил кумир (строки 69-я – 70-я), люди перестали быть божьим стадом (строка 71-я), а это значит, что ему – богу – пришла пора умереть.

Тут в стихотворении появляются загадочные «мы» (по-видимому, все люди, включая сестер, жениха и автора из 8-й строки), противопоставленные богу-гусю. Они «добрые» слова гуся воспринимают как «мрачные» (строки 73-я – 74-я) и сокрушаются о том, что бог хочет их оставить (строки 75-я – 78-я).

Подчиняясь ассоциативной логике сновидения, бог-гусь далее «склеивается» с восклицанием «Боги Боги» (из 75-й строки) и превращается в «богов», которые обращаются к людям с монологом (строки 79-я – 86-я). В этом монологе сперва описывается точка зрения на землю с неба (строки 79-я – 80-я): звезды (глаза богов?) взирают на «большого рысака» (тем самым предсказывая появление всадника в 100-й строке стихотворения). Затем мотивы девственности и свадебного пира объединяются в образе «тарелки чистоты» (строка 82-я). Дальше в текст стихотворения инкрустируется еще одна реминисценция из пушкинского «Пророка»: «то ли будет впереди / выньте душу из груди» (строки 83-я – 84-я) – ср. в «Пророке»: «И он мне грудь рассек мечом, / И сердце трепетное вынул». А потом следуют знаменитые строки, которые, вероятно, правомерно будет спроецировать на финал «Евгения Онегина» (где неожиданно обрывается рассказ о любви и заглавный герой превращается из живого человека в литературный персонаж): «прибежал конец для чувства // начинается искусство» (строки 85-я – 86-я).

В следующих (87-й – 94-й строках) «Ответа богов» в ход событий вмешивается жених, пытающийся вернуть сюжет стихотворения в приятное и удобное для себя русло сватовства: ведь он уже нарядился в свадебный «пиджак» (строка 89-я), ему уже был обещан свадебный «пирог» (строка 90-я), а, главное, он уже совершил свой жениховский выбор (строки 91-я – 92-я) и теперь желает насладиться законным супружеским счастьем (строки 93-я – 94-я).

Но тут сюжет делает новый кульбит, и боги объявляют уже не конец сватовства во имя торжества искусства, а конец света, они прекращают течение времени: «нет минут» (строка 95-я). В ответ «мы» умоляют богов не быть такими жестокими, не превращать мир в темницу и не лишать людей земных радостей (строки 96-я – 99-я).

Финальный смысловой блок стихотворения «Ответ богов» ознаменован появлением еще одного загадочного персонажа («ровесника»), произносящего таинственный монолог, сидя на коне (строки 100-ая – 113-ая). Кто он, этот «ровесник»? Само «время», как в пушкинской «Телеге жизни», послужившей главным подтекстом для позднейшей «Элегии» Введенского?

Катит по-прежнему телега;

Под вечер мы привыкли к ней

И, дремля, едем до ночлега —

А время гонит лошадей.

(«Телега жизни»)[124]

Или, может быть, еще один пушкинский персонаж, часто поминаемый в стихах Введенского – «медный всадник» (ср. с появлением «кумира» в 70-й строке «Ответа богов»), везущий с собой на коне пресловутое «окно в Европу» (строка 102-я) и опирающийся задними копытами лошади на змеиную «пасть» (строка 104-я), которая не дает памятнику «упасть» с пьедестала (строка 105-я)? Этого мы не знаем.

Зато хотим отметить, что в финал своего стихотворения Введенский вставил реминисценции из тех же поэтов, к которым он отсылал в зачине «Ответа богов». Общая ситуация путешествия всадника по зловещему лесу с его «ядовитыми» очертаниями, по-видимому, восходит к «Лесному царю» Гёте в переводе Жуковского, строки же: «очертания стоят / а на них бегущий яд» (108–109) отчетливо перекликаются с соответствующими фрагментами хрестоматийного пушкинского «Анчара».

В строках 111-й – 113-й ровесник обращается к «предметам» (страсти? или просто к предметам, ведь одна из сестер – «помело») с предложением вернуться в начало стихотворения – к исходной ситуации сватовства, однако это, судя по ответу двух сестер, оказывается невозможным (строки 114-я – 118-я)[125]. Третья сестра, Татьяна, не отвечает ровеснику, может быть, потому, что именно она видит сон и, как это иногда бывает во сне, является зрительницей, но не участницей событий.

Затем в тексте возникает еще одна, последняя реминисценция из «Сказки о царе Салтане: «блещет море на пути / муха ветхая летит / и крылами молотит» (строки 119-я – 121-я). Далее (как было в «Телеге жизни» и будет в «Элегии»): «начинается закат» жизни на земле (?) или «забытья»-сновидения (?) (строка 122-я), к которому прикладывается традиционная характеристика трех разных сказочных братьев: «беден среден и богат» (строка 123-я) – ср. со сходным приемом в рассказе о местожительстве сестер в зачине стихотворения.

В 124-й строке вновь и тоже в последний раз появляется «птица гусь» в человеческой «зеленой шляпе», потом «кольцо» и «лицо» зачем-то меняются местами (надо бы: «ни кровинки на лице / ни соринки на кольце» или «крыльце»? – строки 126-я – 127-я), а в двух финальных строках стихотворения (128-й – 129-й), по-видимому, изображается пробуждение от глубокого сна или от глубокого обморока, возможно, по сюжетной модели «Светланы» Жуковского: «оживает и поет / нашатырь туманный пьет».

Подведем общие итоги: в основу разобранного стихотворения положен традиционный и даже базовый для мировой культуры сюжет сватовства, в нескольких местах размыкаемый логическими зияниями, заполняемыми почти бессмысленным, как бы медиумическим бормотанием и перетекающий в провозглашение приоритета искусства над жизнью, а завершающийся объявлением конца света. Составной частью этого бормотания являются и инкрустированные в текст цитаты, большинство из которых входит в гимназический канон и, следовательно, припоминается почти автоматически. Цель, которая при этом преследовалась Введенским, как кажется, состояла не только в отражении «бессвязности мира и раздробленности времени», но и в интуитивном нащупывании новых и подлинных (противопоставленных устаревшим и ложным) связей между одушевленными и неодушевленными предметами, а также явлениями окружающего мира.

Тема же «Ответа богов», на наш взгляд, может быть сформулирована при помощи известной поговорки (лишь самую малость подправленной): люди предполагают, а боги располагают.

Рекомендуемые работы

Герасимова А. Г. ОБЭРИУ (проблема смешного) // Вопросы литературы. 1988. № 4.

Мейлах М. Б. «Что такое есть Потец?» // Введенский А. И. Полное собрание произведений: В 2-х тт. Т. 2. М., 1993.

Кобринский A. A. Поэтика «ОБЭРИУ»: В 2-х тт. М., 2000.

Валиева Ю.М. Игра в бессмыслицу. Поэтический мир Александра Введенского. СПб., 2007.

Примечания

1

Перевод Вл. С. Соловьева.

2

См.: https://magisteria.ru/category/silver-age/. Темы курсов лекций на сайте и в этой книге совпадают лишь отчасти – курс аудиолекций обширнее.

3

Сочинения Иосифа Бродского. Т. I. СПб., 1997. С. 6.

4

О роли Жуковского и Батюшкова в становлении русской поэзии XIX века см., например, в замечательной книге: Проскурин О. А. Поэзия Пушкина, или подвижный палимпсест. М., 1999.

5

Цит. по первой публикации: Бабореко А. К. Бунин: Жизнеописание. М., 2004. С. 81. О Бунине и Жуковском (без привлечения разбираемого нами фрагмента «Антоновских яблок») см.: Анисимова Е. Е. «Душа морозная Светланы – в мечтах таинственной игры»: эстетические и биографические коды Жуковского в рассказе Бунина «Натали» // Вестник Томского Государственного университета. Филология. 2011. № 2 (14); Анисимова Е. Е., Анисимов К. В. Эхо Жуковского и Гоголя в прозе И. А. Бунина 1910-х гг.: поэтика баллады и эстетика «страшного». Статья I // Вестник Томского Государственного университета. Филология. 2015. № 1 (33).

6

Цит. по первой публикации: Бабореко А. К. Бунин: Жизнеописание. С. 408. Курсив в цитате принадлежит Бунину. – О. Л.

7

Ходасевич В. Горький // Ходасевич В. Собрание сочинений: в 4-х тт. Т. 4. М., 1997. С. 166.

8

Там же. С. 164.

9

Там же. С. 165.

10

Там же.

11

Сравните с развитием аналогичной темы, например, в «Золотом теленке» Ильфа и Петрова, где возникает зловещий образ «вороньей слободки».

12

Сравните с репликой того же Бубнова в третьем действии: «Мастер, положим, хороший… очень он ловко собак в енотов перекрашивал… кошек тоже – в кенгурий мех… выхухоль… и всяко».

13

Ходасевич В. Горький. С. 165.

14

Напомним, что Брюсов в юности сотрудничал с оккультистским журналом «Ребус».

15

См.: Тименчик Р. Д. Автометаописание у Ахматовой // Russian Literature. 1974. № 10–11.

16

Сравните с зачином позднейшего стихотворения Мандельштама 1909 года, явно находящегося в зависимости от разбираемых брюсовских строк: «На бледно-голубой эмали, // Какая мыслима в апреле, // Березы ветви поднимали // И незаметно вечерели».

17

Сравните в позднейшем четверостишии Мандельштама 1908 года, с явной отсылкой к разбираемым строкам Брюсова: «Среди немолчного напева // Глубокой тишины лесной».

18

«Киоск, турец., легкая постройка на колоннах с куполом или многогранной крышей и открытыми пролетами и решетками. В садах и парках» (Словарь Брокгауза и Ефрона).

19

Ходасевич В. Брюсов // Ходасевич В. Собрание сочинений: в 4-х тт. Т. 4. С. 20–21.

20

Там же. С. 21.

21

Ходасевич В. С. Собрание сочинений: в 8-ми тт. Т. 2. М., 2010. С. 122–123.

22

Учитывая, что в финальной, 13 строфе, о незнакомке прямо не говорится, эти две части оказываются равными без «почти» (1–6 строфы / 7–12 строфы).

23

Минц З. Г. Об одном способе образования новых значений слов в произведении искусства (ироническое и поэтическое в стихотворении Ал. Блока «Незнакомка») // Ученые записки Тартуского университета. 1965. Вып. 181: Труды по знаковым системам. 2. Тарту, 1965. С. 337.

24

Черные перья страуса широко использовались в ХIХ – начале ХХ вв. для украшения похоронного обряда. Почему незнакомка носит траур? Может быть, перефразируя реплику Маши из первого действия «Чайки», это траур по ее жизни?

25

В первой части солнце подменяется «золотящимся» «кренделем булочной».

26

Волошин М. А. И. Ф. Анненский – лирик (1910) // Волошин М. А. Лики творчества («Литературные памятники»). Л., 1988. С. 528.

27

Смирнов И. П. Смысл как таковой. СПб., 2001. С. 82–83.

28

Гинзбург Л. Я. О лирике. М., 1997. С. 295.

29

Анненский И. Ф. Книги отражений («Литературные памятники»). М., 1979. С. 102.

30

Смирнов И. П. Смысл как таковой. С. 82.

31

Подробнее об этом стихотворении см.: Будин П. А. «Звездная пустыня» и «черная яма»: Некоторые наблюдения над стихотворением Иннокентия Анненского «Вербная неделя» // Scandoslavica. Copenhagen. 1995. Vol. 41. C. 98–114.

32

Сентенция Волошина. См.: Волошин М. А. И. Ф. Анненский – лирик. С. 527.

33

Анненский И. Ф. Книги отражений. С. 102.

34

Внимание поэта вновь сосредотачивается на глазах весны. В первом стихотворении: «Да тупо черная весна // Глядела в студень глаз»; во втором: «С следами слез». Только теперь они направлены не на покойника, а на лирическое я.

35

Устойчивая метафора «снег – саван», по-видимому, тоже подразумевалась.

36

Закавычиваем метафору из мандельштамовского «Разговора о Данте». См.: Мандельштам О. Э. Собрание сочинений: в 4-х тт. Т. 3. М., 1994. С. 220.

37

Сравним, впрочем, в только что разобранной «Незнакомке» Блока, написанной через месяц после «Черной весны» (она датирована 24 апреля 1906): «Весенний и тлетворный дух».

38

Анненский И. Ф. Книги отражений. С. 7.

39

Там же. С. 216

40

Там же. С. 225.

41

Там же. С. 20. Курсив Анненского. – О. Л.

42

Волошин М. А. И. Ф. Анненский – лирик. С. 528.

43

Анненский И. Ф. Книги отражений. С. 231.

44

Там же.

45

Толстой Л. Н. Собрание сочинений: в 22-х тт. Т. 12. М., 1982. С. 57.

46

Анненский И. Ф. Книги отражений. С. 233.

47

См. далее в первой строфе: «ВЕНЦЕносных фурИй».

48

Брюсов В. Акмеизм // Брюсов В. Среди стихов. 1894–1924. М., 1990. С. 399–400.

49

Гумилев Н. С. Наследие символизма и акмеизм // Гумилев Н. С. Соч.: В 3-х тт. Т. 3. М., 1991. С. 19.

50

Обширный фрагмент из жизнеописания Фра Беато, выполненного Вазари, приводится в монографии: Вышеславцев А. Искусство Италии. XV век. Флоренция. СПб. – М., 1883. С. 198–199.

51

Соловьев М. Фра-Джованни Фьезольский // Вестник изящных искусств. 1884. Т. II. Вып. 4. С. 310.

52

Вышеславцев А. Искусство Италии. XV век. Флоренция. С. 197–198.

53

Долгова Е. Флоренция. Картинные галереи. М., 1905. С. 144.

54

С – ъ В. Первая экскурсия в Италию с маршрутом на 28 дней. СПб., 1913. С. 114.

55

Соловьев М. Фра-Джованни Фьезольский. С. 317.

56

См.: Мартынов И. Два «акмеизма»: к истории поэтической дискуссии о творчестве Фра Беато Анджелико // Вестник русского христианского движения. 1986. № 148.С. 111–112.

57

Среди многочисленных работ о мандельштамовском стихотворении «Notre Dame» особо выделим следующие: Steiner P. Poem as manifesto: Mandelstam’s «Notre Dame» // Russian Literature. Amsterdam, 1977. T. 5. Vol. 3; Кантор Е. В теплокрылатом воздухе картин. Искусство и архитектура в творчестве О. Э. Мандельштама // Литературное обозрение. 1991. № 1; Гаспаров М. Л. Поэт и общество: две готики и два Египта в поэзии О. Мандельштама // Сохрани мою речь. Вып. 3. Часть I. Публикации. Статьи. М., 2000.

58

Так эта подборка охарактеризована в письме Гумилева к В. Я. Брюсову от 28 марта 1913 года. См.: Переписка <В. Я. Брюсова> с Н. С. Гумилевым/ Вступ. статья и коммент. Р. Д. Тименчика и Р. Л. Щербакова. Публикация Р. Л. Щербакова // Литературное наследство. Т. 98. Валерий Брюсов и его корреспонденты. Кн. 2. М., 1994. С. 75.

59

Brown C. Mandelstam. Cambrige, 1973. P. 189.

60

Подробнее об этом мотиве в «Notre Dame» см.: Гаспаров М. Л. Поэт и общество: две готики и два Египта в поэзии О. Мандельштама. С.28.

61

Мандельштам О. Э. Утро акмеизма // Акмеизм в критике. 1913–1917. СПб., 2014. С. 514.

62

О Клюеве и акмеистах подробнее см.: Азадовский К. М. Клюев и «Цех поэтов» // Азадовский К. М. Серебряный век. Имена и события. М., 2015. С. 194–208.

63

Городецкий С. Некоторые течения в современной русской поэзии // Акмеизм в критике. 1913–1917. С. 86.

64

Цит. по: Брюсов В.Я. Среди стихов. 1894–1924. С. 376.

65

Чулков Г.И. Годы странствий. М., 1999. С.254.

66

Жирмунский В.М. Творчество Анны Ахматовой. Л., 1973. С. 85.

67

Там же. С. 91.

68

Там же. С. 93.

69

Отчетливый намек на это содержится в следующих строках стихотворения «Сжала руки под темной вуалью…», из которого взяты все примеры: «…Шутка // Всё что было».

70

Жирмунский В. М. Творчество Анны Ахматовой. С. 85.

71

Одоевцева И. В. На берегах Невы. На берегах Сены. М., 2007. С. 484.

72

Винокур Г. О. Хлебников (Вне времени и пространства) // Мир Велимира Хлебникова: статьи, исследования (1911–1998). М., 2000.

73

Хлебников В. Творения. М., 1986. С. 641.

74

Там же.

75

Там же.

76

Там же.

77

Ср. позднейший автокомментарий: «Б, или ярко-красный цвет, а потому губы – бобэоби, вээоми – синий <…>, пиээо – черное» (Там же. С. 661).

78

Винокур Г. О. Маяковский – новатор языка. М., 1943.

79

Гаспаров М. Л. Владимир Маяковский // Очерки истории языка русской поэзии ХХ века. Опыты описания идиостилей. М., 1995. С.364.

80

Там же.

81

По точному замечанию В. Н. Топорова, карта в стихотворении «А вы могли бы?» – это «план, расписание, способ организации-упорядочения» (Топоров В. Н. Флейта водосточных труб и флейта-позвоночник (внутренний и внешний контексты) // Поэзия и живопись. Сборник трудов памяти Н. И. Харджиева. М., 2000. С. 386).

82

Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка. Т.2. СПб. – М., 1881. С. 93.

83

Харджиев Н. И., Тренин В. В. Поэтическая культура Маяковского. М., 1970. С. 196.

84

См. о нем подробнее в интересующем нас сейчас аспекте, например, Парнис А. Е. «Теперь я знаю, что такое жизнь…»: Илья Зданевич – первый биограф Пиросманашвили // Русская мысль. [Париж]. 2000. № 4316–4320.

85

Харджиев Н. И., Тренин В. В. Поэтическая культура Маяковского. С. 197.

86

Русское слово. 1913. 15 октября. Цит. по комментарию А. Е. Парниса в издании: Лившиц Б. К. Полутораглазый стрелец. Л., 1989. С. 658.

87

Это, по-видимому, было связано со сменой общей концепции мироустройства у позднего Пастернака. Напомним знаменитую строку из его «Гамлета» (1946): «Но продуман распорядок действий…»

88

Сравните во второй строфе стихотворения: «Этим ведь в песне тешатся все».

89

Поливанов К. М. Пастернак и современники. Биография. Диалоги. Параллели. Прочтения. М., 2006. С. 252. Сошлемся на еще две важные работы об этом стихотворении Пастернака: Nilsson N. A. Life as ecstasy and sacrifice. Two poems by Boris Pasternak // Pasternak. A collection of critical essays. N. J., 1978; Жолковский А. К. Любовная лодка, упряжь для Пегаса и похоронная колыбельная (Три стихотворения и три периода Пастернака) // Жолковский А. К. Новая и новейшая русская поэзия. М., 2009.

90

Жолковский А. К. Любовная лодка, упряжь для Пегаса и похоронная колыбельная (Три стихотворения и три периода Пастернака). С. 84.

91

Сравните с фонетической игрой далее в стихотворении: «Роскошь крошеной ромашки» и «Геракла громадного».

92

Мережковский Д. С. Пророк русской революции (К юбилею Достоевского) // Мережковский Д. С. В тихом омуте. Статьи и исследования разных лет. М., 1991. С. 312.

93

Гаспаров М. Л. Поэтика «серебряного века» // Русская поэзия серебряного века. 1890–1917. Антология. М., 1993. С. 11.

94

Там же. С. 8.

95

Новое время. Иллюстрированное приложение. 1916. 27 августа (№ 14539).

96

Розанов И. Н. Воспоминания о Сергее Есенине // С. А. Есенин в воспоминаниях современников: в 2-х тт. Т. 1. М., 1986. С. 440.

97

Погребка – строение над погребом для хранения зерна, сплетено из ивовых веток и обмазано глиной.

98

Замесь – смесь жидкого с крутым, болтушка, раствор.

99

Тухлявая – вялая, протухшая.

100

Быльница – трава.

101

Канка – индюшка.

102

Жовка – еда для скота.

103

Гыть кыря – «заумный» клич пастухов, которым отгоняют овец.

104

Это существительное встречается, в частности, в дореволюционных стихотворениях Андрея Белого («Льву Толстому», 1908), Владимира Нарбута («Гобелен», 1909), Ивана Бунина («Ноябрьская ночь», 1912), Юлиана Анисимова («Стихи мои, нежные гости…», 1915).

105

Волошин М. Лики творчества (Серия «Литературные памятники»). Л., 1988. С. 535.

106

Серия справок из словаря В. И. Даля: Переметок – дружка переметин, связанных вверху вицей. Переметина – жердь или хворостина на ометах, на скирдах и на соломенных кровлях для прижимки соломы. Вица – длинная ветка, лоза.

107

Сравните и в раннем, символистском стихотворении Николая Гумилева: «Это тень, бледна и еле зрима, // Перед тихой тайною твоей» («Каракалла», 1908).

108

Об эпиграмматических концовках Ахматовой см.: Жирмунский В. М. Творчество Анны Ахматовой. С. 93.

109

См.: Лукницкий П. Н. Встречи с Анной Ахматовой. Т. 1. Paris, 1991. С. 312.

110

Отметим, что в этой блоковской строфе, как и у Цветаевой, возникает мотив не только бледного лица, но и шитья. Ср. дальше в стихотворении Блока: «Но надо плакать, петь, идти».

111

Бог – мое право (фр.)

112

Цветаева М. И. Неизданное. Записные книжки: в 2-х тт. Т. I. М., 2000. С. 258–259.

113

Разговоры // Липавский Л. Исследование ужаса. М., 2005. С. 323.

114

*опускаться подыматься (примеч. А. Введенского).

115

Отметим еще совпадение стихотворного размера (четырехстопный хорей) «Ответа богов» и сказки Пушкина.

116

Была ли известна Введенскому бурятская сказка о бусах Ангары, в основе которой тоже лежит сюжет сватовства?

117

Отметим очевидное звуковое сходство этого «имени» с именем «Памела», совершенно не настаивая, что оно учитывалось и Введенским.

118

Интересно, кстати, было бы попытаться предположить, какая из сестер восклицает: «дахин дахин»? Романтически настроенная Татьяна или же «светло» – Светлана из баллады переводчика Гёте – Жуковского?

119

Нелишне будет отметить, что от смеха над женихом Передоновым давятся три сестры из «Мелкого беса» Федора Сологуба.

120

Ср. с автохарактеристикой Введенского (из стихотворения «Мне жалко, что я не зверь…»): «Еще у меня есть претензия, / что я не ковер, не гортензия». Ср. также реплику козы из пьесы Маршака «Кошкин дом» (написанной тем же размером с тем же типом рифмовки, что и «Ответ богов»): «Слушай, дурень, перестань / Есть хозяйскую герань». Отмечено в неопубликованной работе Г. А. Левинтона. Мы не знаем, почему в комментируемом фрагменте Введенский называет Татьяну Гертрудой. Ср. с соображениями М. Б. Мейлаха, и это имя, и само заглавие разбираемого стихотворения возводящего к Вагнеру (Мейлах М. Б. Примечания // Введенский А. Полное собрание произведений: В 2-х томах / Вступ. статья и примеч. М. Мейлаха, сост. и подг. текста М. Мейлаха и В. Эрля. Т. 1. М., 1993. С. 229).

121

См. также абсурдистское стихотворение Жуковского «Платок графини Самойловой». По тонкому замечанию Веры Аркадьевны Мильчиной, и это стихотворение, и «Ответ богов» содержат «некоторый вызов потенциальному читателю: я напишу с самыми предсказуемыми, но нелогичными рифмами – а ты попробуй-ка установить связи. Стихотворения строятся по логике мысли – галиматьи».

122

Но, возможно (если жених мертвый), рога есть дьявольский атрибут.

123

Ср. в интересной работе: Лукин Е. Свадьба рыси. Мифология абсурда в творчестве Александра Введенского // Новый берег. 2007. № 18.

124

Ср. в «Элегии» Введенского: «возница хилый и сварливый, / в последний час зари сонливой / гони, гони возок ленивый / лети без промедленья». Подробнее см.: Лекманов О. Пушкинский канон в «Элегии» Александра Введенского // Статьи на случай: сборник к 50-летию Р. Г. Лейбова = http://www.ruthenia.ru/leibov_50/Lekmanov.pdf.

125

Отметим очевидное сходство 114-й – 117-й строк «Ответа богов» с соответствующими фрагментами сказки Корнея Чуковского «Федорино горе»: «Но ответило корыто: / “На Федору я сердито!” / И сказала кочерга: / “Я Федоре не слуга!”» Означает ли наличие в «Ответе богов» перекличек со сказками Маршака и Чуковского, что Введенский в ряде случаев пытался «взрослую» логику подменить «детской»? Ср. со сходными приемами в «Победе над солнцем» Алексея Крученых.

Content

Олег Лекманов
Ключи к «Серебряному веку»

Вместо предисловия

Иван Бунин – последыш (О рассказе «Антоновские яблоки»)

Максим Горький – между спасительной ложью и разоблачительной правдой (О пьесе «На дне»)

Валерий Брюсов – символы-ребусы (О стихотворении «Творчество»)

Творчество

Сонет (символиста)

Александр Блок – воспевание через дискредитацию (О стихотворении «Незнакомка»)

Незнакомка

Иннокентий Анненский – «Я», сцепленное с миром (О стихотворении «Черная весна (Тает)»)

Черная весна (Тает)

Николай Гумилев-Акмеист – в поисках равновесия (О стихотворении «Фра Беато Анджелико»)

Фра Беато Анджелико

Осип Мандельштам-Акмеист – космос вместо хаоса (О стихотворении «Notre Dame»)

Notre Dame

Анна Ахматова – принцип айсберга (О стихотворении «Молитва»)

Велимир Хлебников – вне времени и пространства (О стихотворении «Бобэоби пелись губы…»)

Ранний Владимир Маяковский – поэт-оратор (О стихотворении «А вы могли бы?»)

Ранний Борис Пастернак – подражая природе (О стихотворении «Сложа весла»)

Ранний Сергей Есенин – знающий тайну (О стихотворении “Край любимый! Сердцу снятся…»)

Ранняя Марина Цветаева – из рая в ад (О стихотворении «Мой день беспутен и нелеп…»)

Владислав Ходасевич – рождение из тления (О стихотворении «Путем зерна»)

Путем зерна

Александр Введенский – поиск новых связей (о стихотворении «Ответ богов»)

Ответ богов

Примечания