Юрген Торвальд

Век криминалистики

Jurgen Thorwald

DAS JAHRHUNDERT DER DETEKTIVE

© Droemer Knaur Verlag. Schoeller & Co., Zürich 1965, 1966, 1973

© Перевод. И. Власов, 2019

© Перевод. А. Кукес, 2021

© Издание на русском языке AST Publishers, 2022

Глава 1

Неизгладимая печать, или Причуды идентификации

1

Когда в 1879 г. Альфонс Бертильон, письмоводитель Первого отделения полицейской префектуры Парижа, вывел криминалистику из тупика, в который она тогда зашла, ему было 26 лет, а французской уголовной полиции – 70. В то время Сюртэ («Безопасность»), как называли французскую уголовную полицию, пользовалась всеобщей славой и считалась колыбелью уголовной полиции вообще, а ее семидесятилетняя история исчислялась со времен Наполеона.

Существовавшие до Наполеона полицейские службы во Франции занимались не столько раскрытием уголовных преступлений, сколько выслеживанием и арестами политических противников французских королей. Но и позже, во второй половине наполеоновской эры, у Анри, шефа созданного для борьбы с уголовными преступлениями Первого отделения парижской полицейской префектуры, было в подчинении всего 28 мировых судей и несколько инспекторов. Парижские улицы стали в то время подлинным раем для многочисленных грабителей и воров. Только в 1810 г., когда из-за Наполеоновских войн ослабли все социальные связи и волна преступлений грозила затопить весь Париж, пробил час рождения Сюртэ и наступил поворотный момент в судьбе одного человека – основателя Сюртэ Эжена Франсуа Видока, человека, чью деятельность невозможно оценить однозначно и тень которого, казалось, даже через двадцать лет после его смерти еще витала над Сюртэ.

До 35 лет жизнь Видока представляла собой цепь сумбурных приключений. Сын пекаря из Арраса, Видок побывал актером и солдатом, матросом и кукольником, наконец стал арестантом (за то, что избил офицера, соблазнившего одну из его подружек), совершившим несколько дерзких побегов. Ему удавалось бежать из тюрьмы то в украденной форме жандарма, то прыгнув с головокружительной высоты тюремной башни в протекающую под ней реку. Но всякий раз его ловили, и в конце концов Видок был приговорен к каторжным работам и закован в цепи. В тюрьмах Видок годами жил бок о бок с опаснейшими преступниками тех дней. Среди прочих – с членами знаменитого французского клана Корню. Члены этого клана убийц, приучая своих детей к будущим преступлениям, давали им для игр головы мертвецов.

В 1799 г. Видок в третий раз бежал из тюрьмы, на этот раз удачно. Десять лет он прожил в Париже, торгуя одеждой. Но все эти годы бывшие сокамерники угрожали Видоку, что выдадут его властям. Возненавидев шантажистов, он сделал самый решительный шаг в своей жизни: отправился в префектуру полиции Парижа и предложил использовать для борьбы с преступностью приобретенный им за долгие годы заключения богатый опыт и знание уголовного мира. Взамен он просил избавить его от угрозы ареста за прежние дела.

Семь десятилетий спустя некоторые представители Сюртэ уже испытывали известную неловкость, когда речь заходила о Видоке и о рождении Сюртэ. Уж слишком не вязалась биография последнего до 1810 г. со сложившимися за 70 лет представлениями о происхождении и жизненном пути не просто полицейского, а шефа уголовной полиции. К этому времени всеми была забыта тяжелейшая ситуация, заставившая тогда Анри – шефа Первого отделения, и барона Паскье, исполнявшего обязанности префекта полиции Парижа, принять беспрецедентное решение: поручить Видоку возглавить борьбу с преступностью в Париже.

Для того чтобы скрыть от деклассированных элементов истинную роль Видока, его сначала подвергли аресту, а затем, устроив очередной успешный побег из заключения, выпустили на свободу.

Вблизи префектуры полиции, в мрачном здании на маленькой улочке Святой Анны, и обосновался Видок. В выборе сотрудников он руководствовался принципом: «Побороть преступление сможет только преступник». Вначале у Видока работало всего 4, потом 12 и затем уже 20 бывших заключенных; он выплачивал им жалованье из секретного фонда и держал в строжайшей дисциплине.

За один только год Видок с двенадцатью сотрудниками сумел арестовать 812 убийц, воров, взломщиков, грабителей и мошенников, ликвидировал притоны, в которые до него не рискнул сунуться ни один мировой судья или инспектор.

На протяжении 20 лет организация Видока (которая вскоре стала называться «Сюртэ») разрасталась и крепла, став тем ядром, из которого развилась впоследствии вся французская криминальная полиция.

Тысячеликие перевоплощения, тайные проникновения в притоны, инсценированные аресты, «подсадка» сотрудников Сюртэ в тюремные камеры, организация затем их «побегов», даже инсценировки смерти сотрудников после выполнения ими заданий – все это обеспечивало Видоку непрерывный поток необходимой информации.

Доскональное знание преступного мира, его членов, их привычек и методов преступлений, терпение, интуиция, умение вжиться в образ наблюдаемого, потребность быть в курсе каждого дела, дабы никогда не потерять «чутья на преступника», цепкая зрительная память и, наконец, архив, в котором были собраны сведения о внешности и методах «работы» всех известных ему преступников, составляли прочную основу успешной деятельности Видока. Даже когда для Видока стало невозможным скрывать далее свою роль шефа Сюртэ, он все равно продолжал систематически появляться в тюрьмах, хотя бы для того, чтобы запоминать лица уголовников.

Лишь в 1833 г. Видоку пришлось выйти в отставку, так как новый префект полиции Анри Жиске не захотел мириться с тем фактом, что весь штат уголовной полиции Парижа состоит из бывших заключенных. Деятельный Видок тут же открыл частную детективную контору (пожалуй, первую в мире), стал преуспевающим дельцом и писателем, не раз подсказывал сюжеты для романов великому Бальзаку, так что остаток своих дней он прожил весьма интересно. Скончался Видок в 1857 г.

Преемниками Видока на посту шефа Сюртэ стали представители буржуазии: Аллар, Канле, Клод, а в 1879 г. – Гюстав Масэ.

Сюртэ пережила четыре политических переворота во Франции: от Наполеона – к Бурбонам, от Бурбонов – к июльской монархии Луи Филиппа Орлеанского, от июльской монархии – к империи Наполеона III, от Наполеона III – к Третьей республике.

Из мрачной штаб-квартиры Видока на улице Святой Анны Сюртэ переехала сначала в не менее мрачное помещение на Кэ-д’Орлож и наконец разместилась в здании префектуры на Кэ-д’Орфевр. Теперь здесь работало несколько сотен инспекторов, а не двадцать сотрудников, как во времена Видока. Подчиненные Видока с уголовным прошлым уступили место более или менее почтенным обывателям. Но ни Аллар и Канле, ни Клод и Масэ, по сути дела, никогда не отказывались от методов работы, которые ввел в практику Видок; более того, число бывших преступников, которых они привлекали в качестве оплачиваемых сотрудников и филеров, постоянно росло.

Высланных из Парижа, но все же незаконно возвратившихся в него уголовников при повторном аресте ставили перед выбором: либо работать на Сюртэ, либо снова угодить за тюремную решетку. Сюртэ по-прежнему не пренебрегала и внедрением своих агентов (их называли «баранами») в тюремные камеры, чтобы те входили в доверие к своим соседям и хитростью добывали у них нужную информацию. Сами инспекторы регулярно посещали тюрьмы и приказывали водить вокруг себя в тюремном дворе заключенных для того, чтобы, как некогда Видок, тренировать «фотографическую память» на лица, запечатлевая их в своей памяти. Такой «парад» оставался самым распространенным методом опознания ранее судимых преступников, а иногда помогал найти среди заключенных тех, кто разыскивался за совершение других преступлений.

Архив Видока превратился в гигантское бюрократическое сооружение. Горы бумаг в беспорядке валялись в мрачных и пыльных, освещенных газовыми рожками помещениях префектуры. Здесь на каждого изобличенного преступника была заведена карточка. В нее заносились: фамилия, вид совершенного преступления, судимости, описание внешности; в сумме таких карточек было собрано около пяти миллионов. И количество их все возрастало, поскольку к тому времени проверке стали подвергаться все гостиницы и заезжие дворы и даже учитывались все приезжающие иностранцы. К тому же, с тех пор как в 40-х гг. в одной из брюссельских тюрем стали фотографировать преступников, число их портретов, накопленное парижской префектурой, составило 80 тыс. штук. Однако как бы ни восторгались иностранцы быстрым разоблачением в Париже преступников, бежавших туда из своей страны, и какие бы ни рождались легенды о парижской полиции, Сюртэ в 1879 г. была уже поражена глубоким кризисом.

2

Так и остаются великой тайной Истории те правила и мерки, по которым она выбирает своих пионеров и героев. Более чем странный, казалось бы, выбор был сделан ею, когда именно в Альфонсе Бертильоне она угадала способность вывести из скрытого кризиса криминалистику и открыть в ней новую эру.

Альфонс Бертильон был худым молодым человеком, на бледном лице которого застыло печально-холодное выражение. У него были медлительные движения и невыразительный голос. Он страдал диспепсией, носовыми кровотечениями и страшными приступами мигрени, вследствие чего он был настолько малообщителен и замкнут, что производил прямо-таки отталкивающее впечатление. К его замкнутости присовокуплялись недоверчивость, сарказм, холерическая злобность, нудный педантизм и абсолютное отсутствие чувства прекрасного. Он был настолько лишен музыкального слуха, что во время военной службы ему приходилось отсчитывать отдельные звуки, издаваемые трубачом, чтобы отличить сигнал «подъем» от сигнала «сбор».

Один из его немногочисленных друзей подтвердил впоследствии, что у него «неописуемо дурной характер». А когда весной 1879 г. одному из посетителей префектуры сказали, что этот Бертильон – сын уважаемого врача, статистика и вице-президента Парижского антропологического общества доктора Луи Адольфа Бертильона и внук естествоиспытателя и математика Ахилла Гийара, тот не поверил и разразился неудержимым хохотом.

Действительно, трудно было себе представить, что сына и внука таких видных людей трижды исключали из лучших школ Франции за неуспеваемость и из ряда вон выходящее поведение. А из банка, куда его приняли учеником, он был уволен уже через несколько недель. И в Англии, будучи домашним учителем, он тоже никому не пришелся по нраву. Наконец, только благодаря связям его отца молодого Бертильона приняли помощником письмоводителя в префектуру полиции.

Рабочее место Бертильона находилось в углу одного из больших залов, загроможденных картотеками на всех французских уголовников. Летом в этом углу было нестерпимо жарко, а зимой так холодно, что приходилось писать в перчатках, а ноги буквально коченели. Здесь, поодаль от других, сидел Бертильон и заносил в карточки данные, полученные полицейскими служащими при арестах и допросах подозреваемых.

Холодной весной 1879 г. он тоже был занят переписыванием примет личности преступника. Его закоченевшие пальцы заносили в карточку вышедшие из-под пера инспекторов, работавших по старинке, шаблонные описания типа: рост – «высокий», «низкий», «средний»; лицо – «обычное», «без особых примет». В общем, это были определения, подходящие для характеристики тысяч людей. На карточках имелись приклеенные фотографии, сделанные фотографами, считавшими себя «художниками». Соответственно и были сделаны снимки – скорее «художественные», чем четкие, а зачастую даже искаженные, ибо арестованные противились фотографированию.

Все, что проходило через руки Бертильона, наглядно свидетельствовало о том глубоком кризисе, в котором оказалась Сюртэ. Со времен большого триумфа Видока и созданных им методов преобразился мир, изменилось общество, а вместе с ними – облик и сущность преступности. Но эти изменения еще вряд ли осознавались общественностью. До 1879 г. лишь немногие ученые делали более или менее серьезные попытки выявить социальные, биологические, психологические корни преступности и ее динамику. Среди них можно назвать бельгийского астронома и статистика Адольфа Кетле, посвятившего несколько десятилетий своей жизни попыткам использовать статистические методы при изучении преступности и вычислить, насколько велика доля преступников в человеческом обществе.

В свою очередь итальянский психиатр Чезаре Ломброзо предпринял обширное исследование физиологии и психологии преступников. Для этого в тюрьмах и психиатрических больницах города Павии он обмерил черепа большего числа преступников и в результате пришел к выводу, что у каждого преступника есть определенные аномалии в строении черепа, которые уподобляют его в большей степени, чем других людей, животному. Преступник, по словам Ломброзо, – это атавистическое явление, так сказать, шаг назад в развитии человечества. Следовательно, преступником рождаются. Вышедшая тремя годами раньше, то есть в 1876 г., книга Ломброзо «Преступный человек» получила известность и за пределами Италии и привлекла внимание по крайней мере некоторых ученых к феномену преступника. В остальном же преступность принималась просто как явление, с которым нужно бороться посредством применения наказаний, и продолжала оставаться совершенно неисследованной областью.

Но нельзя упускать из виду то немаловажное обстоятельство, что в 1879 г. эта проблема выглядела совершенно иначе, нежели в начале века. Во всяком случае, стало очевидным, что с ростом населения и дальнейшим развитием промышленного производства постоянно росло и количество преступников. Феноменальная память Видока на лица преступников была единственной в своем роде, но теперь не хватило бы даже сотни видоков, чтобы запомнить лица бессчетного количества преступников всевозможных категорий, всплывших на поверхность огромной трясины больших и малых преступлений в 80-х гг. XIX столетия.

С ростом общего культурного и образовательного уровня населения вырос и интеллектуальный уровень преступников. В тюрьмах многочисленные «бараны» были не в состоянии выведать нужную им информацию у сокамерников, менявших для сокрытия прежней судимости свои имена и внешность. Все реже удавались старые провокационные трюки инспекторов, притворявшихся добрыми знакомыми заключенных. Ничего не давали и установленные за опознание преступника премии. Наоборот, они приводили к тому, что инспекторы все чаще заключали сделки с жадными до денег заключенными и с их согласия клятвенно заверяли, что данный заключенный и есть разыскиваемый преступник. Премию инспектор делил затем со своим сообщником. Результатом этих сделок было обилие судебных ошибок, чреватых тяжкими последствиями, атмосфера неуверенности, некомпетентности и обмана.

То, что Видоку служило лишь подспорьем к памяти – его картотека, – превратилось волей-неволей в основное средство идентификации преступников. Но картотека теперь настолько разрослась, что стала необозримой и потому почти непригодной. Систематизация ее по именам была бессмысленной, поскольку воры, взломщики, фальшивомонетчики, мошенники и убийцы все время меняли свои имена. Систематизация по возрасту и категориям преступников и способу совершения ими преступления больше не годилась, ибо не позволяла разбить картотеку на сравнительно небольшие подразделы, которые было бы легче просматривать. Польза от фотографий тоже стала весьма сомнительной: практически было немыслимо среди 80 тыс. снимков отыскать фотографию ранее судимого для сличения с фотографией вновь арестованного. Регистрация описаний внешности была столь же бесполезной, как и алфавитный указатель фамилий преступников. В особо важных случаях инспекторы и писари днями рылись в фототеке только для того, чтобы найти фотографию какого-нибудь одного преступника, имевшего судимость. Таков был раздираемый внутренними противоречиями мир, в котором сложились первые и самые глубокие впечатления Альфонса Бертильона о работе полиции и Сюртэ.

3

Бертильон начал работать помощником письмоводителя с 15 марта 1879 г., а через четыре месяца выяснилось, что история сделала удачный выбор, направив именно его в пыльный угол полицейской префектуры Парижа.

У Бертильона был действительно тяжелый характер, и потерпел он в жизни немало крушений, но важнее другое (и именно это сыграло теперь решающую роль) – он вырос в семье, члены которой были в числе тех, благодаря кому XIX век стал веком расцвета естествознания. Атмосфера родительского дома была наполнена тем духом неукротимой любознательности и стремлением познать закономерности природы, которые уже за несколько десятилетий до рождения Альфонса разрушили все традиционные барьеры верований и мировоззрений. Еще с раннего детства Бертильону было знакомо имя Чарлза Дарвина, совершившего своей книгой «О происхождении видов» переворот в науке, ибо он поколебал библейскую легенду о сотворении мира и доказал, что все живое – результат длительного процесса биологического развития. Бертильон слыхал и о Луи Пастере, чье открытие бактерий революционизировало медицину; о Дальтоне, Гей-Люссаке, Берцелиусе – людях, сделавших поразительные открытия в химии. Он был наслышан об атомах, о физиологах и биологах, раскрывших тайны жизненных процессов у человека и животных.

Мальчик, присев у ног деда, наблюдал, как тот изучает растения, подразделяя их на виды и семейства и систематизируя в алфавитном порядке. Он видел, как дедушка и отец, словно священнодействуя, измеряли человеческие черепа различных рас, пытаясь обнаружить и объяснить, есть ли связь между формой головы и умственным развитием человека.

Не сосчитать, сколько раз слышал он имя Кетле – человека, занимавшегося не только криминалистикой, но и пытавшегося доказать, что развитие человеческого организма подчинено вполне определенным законам. Еще ребенком он с отцом и дедом простаивал перед «кривыми Кетле», показывающими, как в зависимости от размеров человеческого тела можно распределить в определенном порядке всех людей. Конечно, существует множество великанов, схожих между собой, как близнецы; есть люди очень высокие и очень низкие, есть просто высокие и просто низкие, но большинство – это люди среднего роста.

Бертильон годами сопереживал отцу и деду в их попытках проверить утверждения Кетле о том, что на свете нет двух человек с совершенно одинаковым строением тела и что шанс обнаружить двух одинаковых по росту людей равен 1:4. Бертильон был не способен восторгаться латынью или другими дисциплинами, преподаваемыми во французских школах, но впечатления детства, возникшие в те моменты, когда он наблюдал за работой отца и других антропологов, никогда не изгладились из его памяти.

В июле 1879 г., когда над Парижем повис зной, а Бертильон с повседневной, отупляющей методичностью заполнял и копировал то ли трех-, то ли четырехтысячную карточку, его осенила идея. Она возникла – как он впоследствии признавался – из щемящего чувства досады от бессмысленности своей работы и вместе с тем из нахлынувших на него воспоминаний детства. Зачем, спрашивал он себя, тратят время, деньги и силы на все менее перспективные попытки опознавать таким путем преступников? Почему надо цепляться за старые, до крайности несовершенные методы, в то время когда естествознание уже обнаружило «каинову печать», которая позволяет безошибочно отличить одного человека от другого, а именно размеры его тела.

Бертильон не знал, что еще 19 лет тому назад, в 1860 г., в Бельгии начальник лувенской тюрьмы Стевенс, ссылаясь на учение Кетле, предлагал, правда безуспешно, измерять окружность головы, длину ушей и ступней, рост и ширину грудной клетки у всех взрослых преступников, не имеющих особых отклонений от нормы. Стевенс убеждал, что полученные при этом показатели нельзя будет скрыть никаким переодеванием, гримом или сменой фамилии.

Удивление и насмешки других писарей вызвал Бертильон, когда в конце июля он приступил к сравнению фотографий заключенных. Начал он с сопоставления формы ушей и носа. Еще более громким смехом была встречена просьба Бертильона разрешить ему обмерять заключенных, подлежащих регистрации. Ко всеобщей потехе, такое разрешение он в конце концов получил. Страшно ожесточившись, он за несколько недель обмерил довольно большое количество заключенных: их рост, окружность и длину головы, длину рук, пальцев, ступней. При этом он убедился, что размеры отдельных частей тела у различных людей могут совпадать, но никогда не совпадут размеры четырех или пяти частей тела одновременно.

Зной и духота августа вызывали у Бертильона тяжкие приступы мигрени и носовые кровотечения. Но этим молодым человеком, прежде, казалось бы, столь никчемным, нецелеустремленным, вдруг овладела идея. В середине августа он составил докладную о том, каким образом можно решить проблему безошибочного закрепления примет преступников. Докладная была направлена Луи Андрие, занимавшему с марта 1879 г. пост префекта парижской полиции. Но ответа на докладную так и не последовало.

Бертильон продолжал свою работу. Ежедневно до начала службы он отправлялся в тюрьму Сантэ. Там ему разрешали – к вящему удивлению и веселью заключенных – производить свои измерения.

1 октября 1879 г. Бертильон получил повышение по службе: из помощников письмоводителя его перевели в писари, – и он тут же направил префекту вторую докладную. В ней он ссылался на закон Кетле, согласно которому вероятность совпадения показателей роста у различных людей составляет 1:4, и при этом подчеркивал, что величина костей каждого взрослого человека не изменяется на протяжении всей его жизни. Но если данные о росте сложить с еще одним измерением – развивал свою мысль Бертильон, – например с длиной верхней части туловища, шанс совпадения уменьшится уже до 1:16. А если взять одиннадцать единиц измерения и зафиксировать их в карточке преступника, то по теории вероятности шансы совпадения размеров частей его тела с частями тела другого преступника будут равны 1:4 191 304. Располагая четырнадцатью единицами измерения, мы получим еще более низкое соотношение – 1:286 435 456. Выбор единиц для измерения – объяснял далее Бертильон – достаточно велик: можно измерять, кроме роста человека, отдельные части головы, длину различных пальцев, длину предплечья, ступней. Все существовавшие доселе описания внешности человека – резюмировал он – поверхностны и бесконтрольны; такая идентификация по внешнему виду является неполной и чревата грубыми ошибками. Так же обманчивы все виды фотографий, к тому же систематизировать их практически невозможно. Напротив, тщательный обмер преступников обеспечивает абсолютную надежность, исключает возможность обманов и ошибок. Более того, Бертильон предложил систематизацию карточек с данными измерения преступников, позволяющую за несколько минут выяснить, имеются ли уже в картотеке данные на любого вновь арестованного.

Бертильон ссылался на опыт своего отца, который, систематизируя данные антропологических измерений, разделял их по величинам на три группы: большую, среднюю и малую. При таком делении – уверял он – очень просто разделить, скажем, картотеку из 90 тыс. различных карточек таким образом, чтобы любую из них можно было быстро в ней отыскать. Для этого за основу в карточке следует принять, например, длину головы и ее измерение подразделить на большое, среднее и малое; таким образом, в каждом подразделе окажется по 30 тыс. карточек. Если в них вторым измерением взять окружность головы и ее в свою очередь разбить на подразделы с величинами «большая», «средняя» и «малая», то в результате останется 9 групп по 10 тыс. карточек в каждой. А если таким же образом ввести подразделы для одиннадцати единиц измерения, то в каждом отделении картотеки останется всего от 3 до 20 карточек.

То, что Бертильону представлялось само собой разумеющимся, дилетанту на первый взгляд должно было казаться великой путаницей. Впрочем, и само изложение вопроса в докладной было более чем запутанным. Не получивший систематического образования, Бертильон так и не научился более или менее четко излагать свои мысли. Построение фразы у него было не совсем обычным, формулировки – туманны, да к тому же он бесконечно повторялся.

Альфонс Бертильон с трепетом ждал ответа префекта, так как был твердо убежден в своей правоте. Он вдруг поверил, что нашел смысл жизни и наконец сможет доказать, что он не такой уж «безнадежный случай» и не такая уж «паршивая овца» в своей семье.

В таком настроении он пребывал две недели. И вот свершилось то, чего он так напряженно ждал: его вызвал к себе префект. От волнения неловкий и скованный более обычного Бертильон с мертвенно-бледным лицом переступил порог кабинета Андрие и… пережил невообразимое разочарование. Луи Андрие был политиком из категории тех республиканцев, кого лишь связи и система торговли чинами могли привести на пост префекта полиции. Он никогда не интересовался ни статистикой, ни математикой, а его познания в столь специфичном полицейском деле были и вовсе ничтожны. Поскольку он не понял сути докладной Бертильона, то передал документ Гюставу Масэ, исполнявшему обязанности шефа Сюртэ.

Масэ имел большой опыт полицейской работы, но, будучи практиком, испытывал полнейшее пренебрежение ко всякого рода теориям и теоретикам. Из низших чинов дослужившийся до высшего поста в Сюртэ, он еще инспектором прославился успешным расследованием дела Вуарбо – об убийстве, совершенном в Париже в 1869 г.

В колодце было найдено расчлененное тело мужчины, аккуратно зашитое в коленкор. Весь Париж пришел в страшное волнение. Масэ благодаря своей наблюдательности и находчивости не только сумел проследить путь этой жуткой находки, следы которой вели к портному Вуарбо, но и доказать, что именно Вуарбо в своей комнате расчленил труп. Способ, которым ему удалось все это раскрыть, свидетельствовал о блестящих дедуктивных способностях Масэ. Исходя из предпосылки, что при расчленении трупа должно было пролиться много крови, Масэ внимательно осмотрел деревянный пол в комнате портного. Однако на дочиста вымытых досках никаких подозрительных следов обнаружить не удалось. Единственное, на что Масэ обратил внимание, – это на крайне неровную поверхность пола, и велел налить на него воды. Затем в присутствии Вуарбо он поднял доски в тех местах, где вода скапливалась и медленно просачивалась под пол. Под досками оказалась запекшаяся кровь. Пораженный этим Вуарбо сознался, что убил и ограбил своего друга Бодасса, расчленив затем его труп.

Много дел раскрыл Масэ тем же дедуктивным методом, который никогда не потеряет своего значения в криминалистике. Но он настолько верил практическому опыту, практическому чутью и «фотографической памяти», что, вполне естественно, категорически отклонил докладную Бертильона. В своем ответе Андрие Масэ отметил, что полиция не арена для показных экспериментов всяких теоретиков. Андрие считал позицию Масэ обоснованной, так как видел в ней оправдание своей неспособности понять предложение Бертильона.

Префект встретил Бертильона вошедшими в историю словами: «Бертильон? Кажется, вы чиновник двадцатого класса и работаете у нас всего восемь месяцев, не так ли? И у вас уже появились идеи?! Ваша докладная читается как анекдот…»

Бертильон робко пытался ответить: «Господин префект… если вы позволите…» Андрие позволил. Но неспособность Бертильона вразумительно выражать свои мысли сказалась и здесь, к тому же его неловкость усилилась от волнения, и он окончательно запутался в объяснениях, так ничего и не прояснивших префекту. Андрие резко оборвал Бертильона и отпустил с предупреждением, дабы тот впредь не беспокоил префектуру своими идеями, иначе его увольнение будет делом нескольких минут.

Пока подавленный, но по-прежнему полный неукротимого упорства Бертильон возвращался в свой «угол» в префектуре, Андрие передал отцу Бертильона просьбу последить за сыном, чтобы тот заботился исключительно о своей службе и не совался бы в то, что выходит за пределы его обязанностей. В противном случае он будет вынужден отстранить его сына от столь милостиво предоставленной ему службы.

Доктор Луи Адольф Бертильон, переживший из-за своего сына немало горьких минут, на этот раз вызвал его к себе и сердито потребовал объяснений. С гневом стал он просматривать копию докладной, адресованной Андрие. Но после ее прочтения гнев его угас, и он сказал сыну: «Извини меня (по свидетельству одного из современников, он был при этом очень взволнован), я уже совершенно потерял надежду на то, что ты когда-либо сможешь найти свой путь. Но он вот в этом. Это же прикладная наука, и она знаменует собой революцию в полиции. Я все объясню Андрие. Он должен это понять… Должен…»

Луи Адольф Бертильон на следующий же день отправился к префекту и попытался его переубедить. Тщетно. Однако в ценности предложений сына Бертильону-отцу удалось убедить депутата и генерального секретаря казначейства Гюстава Юбара, попытавшегося силой своего авторитета повлиять на решение Андрие. Тоже тщетно. Единственное, чего удалось добиться, так это несколько поколебать уверенность Андрие в собственной правоте. Но из-за престижных соображений он так и не отменил однажды принятого решения. Оставался один шанс: не вечно же Андрие быть префектом, и Альфонсу Бертильону нужно лишь терпеливо ждать его отставки.

В то время Луи Адольф Бертильон и не догадывался, что История, или, если хотите, госпожа Случайность, распорядилась таким образом, что на другом краю земли еще два человека носились с идеей найти решение проблемы, которую так неожиданно раскрыл его сын Альфонс Бертильон.

4

Философы при случае утверждают, что свет всякого познания идет с Востока. Правы ли они? Случайность ли это или загадочное предопределение?

Как бы то ни было, но в 1877 г. в Хугли – столице одноименного округа Индии – английский чиновник Уильям Хершел, лежа на кушетке в своем кабинете, диктовал письмо.

Хершел был еще относительно молодым человеком, ему было сорок четыре года, но амебная дизентерия и приступы лихорадки подорвали его здоровье и силы. Его бородатое лицо с запавшими щеками и поблекшими глазами было бледным, голос – усталым и слабым. Однако содержание письма было выстрадано им, и Хершел прилагал все усилия для того, чтобы придать тексту ту убежденность, которая переполняла его самого.

Письмо было адресовано генеральному инспектору тюрем Бенгалии и датировано 5 августа 1877 г. Текст гласил: «При этом направляю Вам работу, содержащую описание нового метода идентификации личности. Он заключается в штемпелеподобном оттиске указательного и среднего пальцев правой руки. (Простоты ради берутся только оттиски этих двух пальцев.) Для получения оттиска годится обычная штемпельная краска… Способ получения такого оттиска едва ли сложнее получения обычного отпечатка канцелярского штемпеля. В течение нескольких месяцев я проверял этот способ на заключенных, а также при выдаче документов и выплате жалованья, и ни разу не столкнулся с какими-либо практическими трудностями. У всех лиц, получающих в настоящее время в Хугли официальные документы, берут отпечатки пальцев. Пока что никто этому не противился. Я полагаю, если ввести повсеместно этот метод, то можно будет навсегда покончить с махинациями при установлении личности… В течение последних 20 лет я заполнил тысячи карточек оттисками пальцев и теперь могу почти всегда идентифицировать людей на основе этих отпечатков».

В самом деле, в тот день минуло двадцать, точнее, девятнадцать лет с того дня, как Хершел, совсем еще молодой секретарь в Джанипуре, высокогорном районе округа Хугли, впервые столкнулся со странными следами, какие оставляют грязные человеческие руки и пальцы на древесине, стекле или бумаге. Это были следы, создававшие картину, полную причудливых линий, изгибов, петель и спиралей. Впоследствии сам Хершел не смог точно объяснить, как и когда этот феномен попал в круг его интересов. Наверное, в те минуты, когда он наблюдал за приезжавшими в те времена в Бенгалию китайскими торговцами, которые при заключении сделок ставили иногда на деловых бумагах оттиск черненого большого пальца правой руки. Возможно, ему было известно о китайском обычае, согласно которому развод супругов удостоверялся отпечатком пальца мужа, а у внебрачных детей брали отпечатки пальцев при их поступлении в приют.

Как бы то ни было, но Хершел еще в 1858 г. потребовал у поставщика материалов для дорожного строительства индуса Раджьядара Конаи, как у одной из договаривающихся сторон, почернить штемпельной краской пальцы и ладонь его правой руки и сделать оттиск на договоре поставки. В то время Хершел даже приблизительно не ориентировался в узорах линий, образующихся при отпечатках пальцев. Он просто хотел этой таинственной манипуляцией обязать индуса, который, как и многие его соотечественники, весьма охотно нарушал сроки поставки, выполнить условия заключенного договора. Но именно с этого момента узоры в отпечатках пальцев навсегда полонили Хершела.

Итак, он диктовал письмо. Тут же лежала старая, пожелтевшая записная книжка, на обложке которой были выписаны два слова: «Знаки руки». Книжка эта была заполнена отпечатками его собственных пальцев и пальцев многих индийцев, у которых он на протяжении 19 лет регулярно брал отпечатки. С изумлением Хершел обнаружил, что отпечатки пальцев, взятые у одного человека, никогда не совпадали с отпечатками пальцев другого человека: всегда линии на кончиках пальцев рук переплетались по-разному. Он научился различать узоры этих линий и узнавать людей по «рисункам их пальцев». А когда вычитал в учебнике анатомии, что такие узоры называются «папиллярными линиями», то перенял это название.

Дело в том, что на протяжении 15 лет он стоял перед проблемой, возникавшей в связи с его обязанностями выплачивать жалованье все растущему количеству индийских солдат. Для глаза европейца все они были на одно лицо. Почти у всех были одинакового цвета волосы и глаза, имена их тоже постоянно повторялись, писать же никто из них не умел. Зато часто случалось, что, получив жалованье, они появлялись снова и уверяли при этом, что денег им еще не выдавали. Иногда они даже присылали друзей или родственников, и те требовали жалованье по второму разу, поскольку носили ту же фамилию. Так как Хершел был не в состоянии отличить претендентов на жалованье друг от друга, он в конце концов решил заставить их оставлять отпечатки двух пальцев – как в поименных списках, так и на платежных квитанциях. После этого махинации мгновенно прекратились.

С течением лет Хершел углублял свои познания в этой области. Так, оказалось, что на ладонной поверхности ногтевых фаланг пальцев рук человека узоры остаются неизменными. Они все те же и через 5, 10, 15, и через 19 лет. Неопровержимым тому доказательством была записная книжка Хершела. Человек может постареть, болезни и возраст изменят его лицо и фигуру, но пальцевые узоры останутся все теми же. У человека это неизменный индивидуальный знак, по которому его можно опознать и после смерти, и даже тогда, когда от человека не останется ничего, кроме лоскутка кожи с пальцев его руки. Что это, чудо? Случайность или воля Создателя, пожелавшего безошибочно различить свои творения? Хершел не знал ответа на эти вопросы, но распорядился, чтобы в одной из тюрем его округа в реестре рядом с фамилией каждого заключенного проставлялись отпечатки его пальцев.

Как бы неправдоподобно это ни звучало, но теперь стало возможным говорить о порядке в этом страшном хаосе. Ведь с незапамятных времен бывало, что вместо осужденных отбывали наказание подставные лица, а опасные преступники проходили по незначительным делам, и лишь изредка удавалось установить, стоял ли прежде перед судом вновь осужденный или нет.

Хершел достаточно полно осознал истинное значение своего открытия, и перспективы его применения уводили далеко за пределы Хугли. Мысли Хершела устремлялись в Англию, в Лондон. Разве там, на его родине, мог хоть один полицейский совершенно безошибочно установить, был ли именно этот преступник, этот мошенник, взломщик или вор ранее судим или нет, особенно если он изменял фамилию (что было дозволено каждому)? Разве не вводили в заблуждение даже фотографии? А единичны ли случаи, когда невиновные люди становились жертвами жутких ошибок при идентификации, в результате чего попадали на каторгу, а то и на виселицу? А разве не предпринимались издавна попытки найти некий признак, позволявший безошибочно опознать того или иного человека?

Хершелу не надо было долго искать подходящий пример. В то время в Лондоне велось уголовное дело, в ходе которого разгорелась многолетняя борьба по вопросу идентификации одного человека. Волны страстей, бушевавших вокруг этого дела, докатились и до Бенгалии. Все были наслышаны о процессе по делу о миллионном наследстве лорда Джеймса Тичборна, за которым с 1866 по 1874 г., затаив дыхание, следил весь Лондон. И все из-за одного мошенника, выдававшего себя за единственного наследника лорда Джеймса, его сына Роджера, который пропал без вести в 1854 г. Этот неотесанный, до смешного полный человек по фамилии Кастро из Вага-Вага, в Австралии, сумел обмануть полуслепую мать Роджера Тичборна так же мастерски, как и его родственников, врачей и даже таких известных лондонских адвокатов, как Сарджент Баллентайн и Эдвард Кенили! Короче говоря, этот аферист в 1874 г. после бесконечно тянувшегося разбирательства был приговорен к четырнадцати годам каторги, а судебные издержки составили несколько миллионов фунтов стерлингов.

Но сколько же свидетелей признавали в нем настоящего Роджера Тичборна! Сколько свидетелей поклялись в этом! А сколько оказалось «достоверных примет» на его теле! Но что произошло бы (именно этот вопрос не давал покоя Хершелу), если бы воспользовались его открытием – отпечатками пальцев? Разве Роджер Тичборн не был солдатом? Что, если бы уже в то время стали бы при регистрации военнослужащих брать у них отпечатки пальцев? Тогда этот грандиозный процесс закончился бы в считаные минуты, если бы можно было предъявить отпечатки пальцев Роджера Тичборна времен его службы в армии. Это же так просто: штемпельная подушечка, оттиски пальцев Кастро, сравнение, и все ясно: Кастро – обманщик!

Уильям Хершел продолжал диктовать свое письмо: «Как пример того, сколь полезным мог бы стать мой метод, я приведу дело Тичборна. Если бы у Роджера при поступлении в армию взяли отпечатки пальцев и они где-нибудь хранились, то весь процесс был бы закончен в течение десяти минут. Я полагаю, нет надобности более подробно излагать, насколько необходима идентификация в тюрьмах. Отпечатки пальцев – это средство, позволяющее в любое время установить, идентична ли личность заключенного личности ранее судимого. Для этого нужно будет лишь вызвать заключенного и взять у него отпечатки пальцев. Если он не был прежде судим – это тут же выяснится. То же самое, если понадобится выяснить, действительно ли умер, например, заключенный № 1302 или это подставной мертвец? У трупа есть два пальца, и они дадут ответ на этот вопрос.

Не откажите во внимании к данному делу и разрешите мне попробовать применить мой метод в других тюрьмах…»

Этой просьбой закончил Хершел письмо генеральному инспектору. К письму он приложил множество собранных им за долгие 19 лет отпечатков и сделал приписку: «Бережно сохранить прилагаемые образцы просит преданный Вам У. Хершел».

Хершел запечатал письмо дрожащей рукой, но в глубине души он был полон надежд и верил, что его письмо вызовет интерес и одобрение.

Через десять дней он держал в руках ответ генерального инспектора тюрем. Это было письмо, полное дружеских слов, которые, однако, служили лишь прикрытием того, что генеральный инспектор, зная о тяжелом недуге Хершела, счел его предложения горячечным бредом.

Ответ поверг Хершела в глубокую депрессию, которая на несколько лет полностью выбила его из колеи и не дала ему сделать больше ни одного шага, чтобы отстаивать свое открытие. У него было только одно желание: вернуться на родину, в Англию, где ему, возможно, удастся восстановить свое здоровье.

В конце 1879 г. он отправился в путь.

5

В этом месте опять хочется вспомнить о совершенно непостижимой внутренней логике истории или же о великой случайности.

В то же самое время, когда Уильям Хершел угасал в Хугли и писал свое столь же значимое, сколь и оказавшееся бесполезным письмо генеральному инспектору тюрем Бенгалии, в больнице Цукиджи, в Токио, работал врач-шотландец, доктор Генри Фолдс. Он преподавал японским студентам физиологию. Фолдс был человеком совсем другого склада, нежели Хершел. Воинствующий пресвитерианец, умный, полный фантазии, но одновременно холерик, обидчивый, эгоцентричный, своенравный и упрямый до ограниченности. Фолдс никогда не встречался с Хершелом, не слышал ни о нем самом, ни о его экспериментах в Индии. Но в письме, которое Фолдс послал в начале 1880 г. в Лондон в журнал «Нейчер» («Природа»), был такой абзац: «В 1879 г. мне довелось рассматривать несколько найденных в Японии доисторических глиняных черепков, и я обратил внимание на отдельные отпечатки пальцев, которые, должно быть, остались на сосудах тогда, когда глина была еще влажной. Сравнение этих отпечатков с вновь сделанными дало мне повод заняться этой проблемой… Общий тип пальцевого узора не меняется в течение всей жизни, а следовательно, может служить для идентификации лучше, чем фотография».

С 1879 по 1880 г. Фолдс собрал массу отпечатков пальцев и изучил всевозможное разнообразие пальцевых узоров, образуемых папиллярными линиями. Сначала его заинтересовали только этнографические проблемы, в частности, вопрос о том, существуют ли отличия линий в отпечатках пальцев у представителей различных народов. Позже он стал изучать вопрос, передаются ли по наследству узоры папиллярных линий. Затем случай навел его на один след, который отныне уже не давал ему покоя. По соседству с домом Фолдса через побеленную каменную стену перелез вор. Фолдсу, чье увлечение пальцевыми узорами было общеизвестно, сообщили, что на стене остались четкие следы испачканных сажей пальцев человека. Пока Фолдс изучал эти отпечатки, вора арестовали. Тогда Фолдс попросил у японской полиции разрешения отобрать отпечатки пальцев у задержанного. Но, сравнив пальцевые узоры, оставшиеся на стене, с пальцевыми узорами арестованного, он выяснил, что они совершенно разные. А так как отпечаток на стене должен был, естественно, принадлежать только вору (он перед этим споткнулся об остывшую жаровню), то Фолдс сделал вывод – арестованный невиновен. И оказался прав: через несколько дней был арестован настоящий взломщик. Для полной уверенности Фолдс взял отпечатки пальцев и у него. Теперь они полностью совпадали со следами на стене.

Богатая фантазия Фолдса заработала. А что, если на месте каждого преступления искать отпечатки пальцев преступника? Что, если таким образом можно будет изобличать воров и убийц?

Эта идея была воплощена в жизнь, когда произошла другая кража. В этот раз тоже позвали на помощь Фолдса, и он обнаружил на бокале отпечаток целой ладони. Случай этот натолкнул его на мысль, что для того, чтобы остался отпечаток, вовсе не обязательно чернить пальцы. Через выходные отверстия потовых желез на кончиках пальцев выделяется жировой секрет, который оставляет отпечаток столь же четкий, как сажа или краска.

При всем том определяющую роль сыграл другой, прямо-таки невероятный случай.

Во время своих прежних исследований Фолдс в различных домах отбирал отпечатки пальцев слуг. Теперь он сравнил отпечатки, оставленные на бокале, с отпечатками, имеющимися в его коллекции. Результат поразил его, но факт оставался фактом: отпечатки на бокале полностью совпадали с пальцевыми узорами одного из слуг, отпечатки которого он отобрал ранее. Привлеченный к ответу слуга сознался.

Теперь у Фолдса не оставалось сомнений в том, что он открыл метод доказывания, который произведет революцию в работе полиции всего мира. Он увидел такую возможность применения отпечатков пальцев, о которой не догадался Хершел. Но Фолдс не удовлетворился этим. Хотя он не был полицейским, но после того, как случай однажды ввел его в мир полиции и преступлений, этого оказалось достаточно, чтобы его фантазия привела к открытиям, соответствовавшим выводам одного тяжелобольного человека в Хугли – Хершела.

Все свои наблюдения и выводы Фолдс изложил в письме, отправленном им в английский журнал «Нейчер». Он писал: «Если на месте преступления обнаружены отпечатки пальцев, они могут привести к обнаружению преступника. Я уже дважды проверил это на практике. В судебно-медицинской практике отпечатки пальцев могут иметь еще и другое применение, например когда от изуродованного трупа остались неповрежденными только руки. Если узоры папиллярных линий были заранее известны, то у вас, без сомнения, будет доказательство более верное, чем злополучное родимое пятно в дешевых бульварных романах… У всех опасных преступников можно после вынесения им приговора отбирать отпечатки пальцев и хранить их. Если случится, что через некоторое время за вновь совершенное преступление будет арестован тот же преступник, но под другой фамилией, то путем сравнения отпечатков пальцев можно будет установить подлинное его имя… Основной тип пальцевого узора не изменяется на протяжении всей жизни человека и поэтому может служить лучшим способом идентификации, нежели фотография».

Журнал «Нейчер» опубликовал письмо Фолдса 28 октября 1880 г. Несколько дней спустя перекрестились пути двух людей, которые шли независимо друг от друга к идее использования отпечатков пальцев в целях идентификации и принесли ее в Европу с далекого Востока.

Статья Фолдса застала Хершела, вернувшегося к тому времени в Англию и медленно поправлявшегося на родине, в его доме в Литлморе. Прочтя сообщение Фолдса, Хершел страшно возмутился и тут же написал письмо в тот же журнал «Нейчер». В нем он сообщал, что задолго до Фолдса, а именно 20 лет назад, он отбирал отпечатки пальцев и использовал их в самых различных целях для идентификации. И лишь нерадивость его начальства да собственное нездоровье не позволили ему широко оповестить об этом. Вопроса об использовании отпечатков пальцев, найденных на месте преступления, – идеи, целиком принадлежащей Фолдсу, Хершел не касался.

Вполне можно понять чувства Хершела, когда он прочел известие о том, как кто-то за один год сделал открытие, над которым он сам трудился два десятилетия. Естественно также и то, что, заявляя о своем праве первооткрывателя, он вначале не обратил внимания на несомненно оригинальную мысль Фолдса. Во всяком случае, Хершелу в первую очередь важно было сослаться на свою собственную работу.

Для строптивой натуры Фолдса письмо Хершела, как только он узнал о нем, стало вызовом – вызовом человека, посягающего на его приоритет в этом открытии. Разве это его вина, что Хершел не довел свои наблюдения до сведения общественности, а промолчал? Это он, Фолдс, только он обратил внимание всего мира на отпечатки пальцев. Лишь он один…

Не теряя ни минуты, Фолдс решил вступить в борьбу, о которой Хершел и не помышлял. Фолдс решил вернуться в Англию, но еще до отъезда разослал повсюду письма, адресуя их знаменитостям того времени, с тем чтобы ознакомить их со своей идеей и закрепить за собой право первооткрывателя. Он пишет таким ученым, как Чарлз Дарвин. Он написал и британскому министру внутренних дел, а также шефу лондонской полиции Эдмунду Гендерсону, предлагая каждому из них свое открытие. Но никто из влиятельных лиц в лондонской полиции ему не ответил. Наконец через одного знакомого в Лондоне Фолдсу удалось узнать, что в Скотленд-Ярде, этом святилище лондонской полиции, его принимают за афериста.

Вслед за этим Фолдс шлет письма во Францию. Он пишет префекту парижской полиции Луи Андрие. Фолдс не мог знать, что Андрие меньше всех способен вдохновиться такого рода радикальными идеями. Еще менее мог Фолдс, отправляя свое письмо, предполагать, что Андрие после всего лишь двухлетней службы находится накануне своей отставки, а новый политик, на этот раз Жан Камекасс, готов сменить его на посту префекта парижской полиции и что тем самым будет открыт путь другой идее идентификации, для другого человека, о существовании которого Фолдс тогда и не подозревал, – для Альфонса Бертильона.

6

Если впоследствии порой и утверждали, что Жан Камекасс был человеком настолько дальновидным, что сразу же постиг значение идеи Альфонса Бертильона, то это всего лишь одна из легенд, которыми столь часто бывают вымощены пути истории.

Камекасс, как и Андрие, был политиком. В качестве префекта полиции он приобрел известность благодаря тому, что основал первую школу полиции. Об идее Бертильона он имел такое же туманное представление, как и его предшественник. До 1881 г., то есть до своего вступления на пост префекта полиции, Камекасс никогда не слыхал о титулярном письмоводителе из Первого бюро.

Доктор Луи Адольф Бертильон, прикованный к постели в Нейи тяжелой формой артрита, не смог своим личным присутствием использовать смену префектов, которой он так ждал, в интересах своего сына. Но он писал письма, телеграфировал и посылал к префекту друзей. Он был достаточно хорошим врачом, чтобы понимать, что на полное выздоровление ему рассчитывать не приходится; следовательно, у него осталось слишком мало времени для того, чтобы помочь сыну проложить себе путь в жизни. Но лишь через год, в ноябре 1882 г., одному из его друзей, парижскому адвокату Эдгару Деманжу, удалось убедить Камекасса, что если тот не хочет упустить случая прослыть новатором в борьбе с преступностью, то ему надо испытать метод Бертильона.

Спустя несколько недель, в середине ноября, Камекасс вызвал к себе Бертильона. Но и на этот раз, хотя последний и был подготовлен отцом к этой встрече, присущая ему неловкость испортила весь ход столь важного первого свидания с префектом. Наверное, Альфонс Бертильон опять потерпел бы поражение, не будь Камекасс связан данным Деманжу обещанием оказать содействие сыну Луи Адольфа. В конце концов Камекасс завершил беседу вымученными словами: «Хорошо, я дам вам шанс проверить свои идеи. Со следующей недели мы на пробу введем ваш метод идентификации. Я дам вам двух помощников и три месяца срока. Если за это время вы исключительно при помощи одного вашего метода распознаете рецидивиста, тогда…»

Если принять во внимание условия, на которых был предоставлен этот шанс, то вряд ли его вообще можно назвать шансом. Ничтожной была вероятность того, что именно в течение этих трех месяцев будет задержан преступник, его осудят, он отбудет наказание, выйдет на свободу, опять совершит преступление и его вновь арестуют. Бертильон прекрасно понимал, что только исключительно счастливый случай будет ему помощником в выполнении условий, поставленных Камекассом. Тем не менее он безропотно согласился. И, по-видимому, правильно сделал. Гюстав Масэ, узнав, что ему придется отдать Бертильону двух писарей, возмутился до глубины души. Система Бертильона, утверждал он, может оказаться действенной при условии, что измерения всегда будут проводиться самыми добросовестными сотрудниками и самым добросовестным образом. Но ради всего святого, не забывайте о рутине и о том, что измерения большинство служащих будут проводить чисто механически.

За всем этим скрывалось глубокое недоверие старого практика к занудному теоретику и ко всему тому, что звалось наукой. Тем не менее в возражениях Масэ содержалось зерно истины, которое значительно позже (а для Бертильона – трагическим образом) дало о себе знать. Но на этот раз протест Масэ не возымел действия.

Возможно, и сам Камекасс не надеялся на успех опытов Бертильона. В комнате, где до сего времени все еще работал Бертильон, стали официально проводить измерения и регистрацию данных. Но в каких это происходило условиях! Коллеги наблюдали за Бертильоном, не прекращая издевательских насмешек. Обоим помощникам нельзя было доверять, так как они никак не могли постичь смысла порученной им работы. Они пытались восставать против мрачной и ожесточенной педантичности Бертильона, с которой тот следил за их действиями. Им было известно отрицательное отношение Масэ ко всему происходящему, и они шушукались за спиной Бертильона, но ослушаться не решались, так как боялись его холодной ярости, готовой обрушиться на них, допусти они малейшую неточность. Бертильон безмолвствовал и работал как одержимый. Он измерял, проверял, записывал.

С некоторых пор каждый вечер с итогами всего сделанного за день он спешил в маленькую квартирку, в которой с зимы 1881 г. стал частым гостем. Квартира принадлежала молодой австрийке Амелии Нотар, невзрачной близорукой женщине, кое-как перебивавшейся в Париже уроками языка. Однажды из-за своей близорукости она попросила Бертильона помочь ей перейти перекресток. Замкнутый, необщительный Бертильон раскрыл свои мысли перед такой же замкнутой и необщительной женщиной. Так зародился этот необыкновенный союз, со временем превратившийся в столь же необыкновенный брак. Бертильон не настолько доверял своим помощникам, чтобы позволить им заполнять регистрационные карточки. Это делала Амелия Нотар. Она своим каллиграфическим почерком вписывала в них данные с утра до ночи.

К началу января 1883 г. у Бертильона в картотеке было 500 карточек, к середине января – уже тысяча, а в начале февраля их насчитывалось 1600. Регистрационная система функционировала. Но что из этого? Февраль был третьим месяцем испытательного срока, а следовательно, последним, отведенным Бертильону для опыта. К 15 февраля в картотеке было уже 1800 регистрационных карточек. Но до сего времени к Бертильону еще ни разу не приводили никого, кто был бы уже однажды им обмерен и кого можно было бы опознать по данным, имеющимся в картотеке.

Февраль того года выдался туманным, небо было мрачным, и эта мрачность была под стать настроению Бертильона. Он был раздражительным более обычного, во время работы что-то бормотал про себя. Его опять мучили жестокие приступы мигрени, опять повторялись носовые кровотечения, опять «взбунтовался» желудок. 17 февраля его отделяло еще 12 дней от рокового срока; 19 февраля оставалось всего 10 дней…

20 февраля, незадолго до конца рабочего дня, Бертильон лично обмерял последнего из арестованных, назвавшегося Дюпоном. Он был шестым Дюпоном за этот день. Уже давно среди уголовников, не отличавшихся богатством фантазии, фамилия Дюпон стала излюбленным псевдонимом. Бертильон измеряет: длина головы – 157 мм, ширина головы – 156 мм, длина среднего пальца – 114 мм, мизинца – 89 мм…

Раньше он часто ловил себя на том, что черты лица вновь арестованного казались ему знакомыми. С дрожью в руках перебирал он тогда карточки, преисполненный надежды найти наконец то, что было ему так необходимо. И всякий раз он чувствовал себя одураченным. Одураченным ненадежностью человеческого глаза, с чем его системе и предстояло сразиться. Теперь же по завершении обмера арестованного Дюпона ему тоже показалось, что перед ним уже знакомое лицо. Но, пребывая в дурном расположении духа, он противился собственным ощущениям.

По своей длине голова арестованного Дюпона подходила к разделу картотеки с пометкой «средняя». Тут имелась отсылка в соответствующий подраздел. А данные измерения ширины головы, тоже разбитые на подразделы, позволили уменьшить количество искомых картотечных ящиков до девяти; данные о длине среднего пальца сократили это количество до трех, а данные о длине мизинца умещались в одном ящике, и в нем было всего пятьдесят карточек. Одну из них минуту спустя Бертильон держал в похолодевшей от волнения руке. В ней значились те же цифры, которые он только что получил, измеряя арестованного Дюпона. Но в карточке стояла другая фамилия: Мартэн, арестованный 15 декабря 1882 г. за кражу пустых бутылок.

Бертильон повернулся к арестованному. «Я вас уже однажды видел, – еле выговорил он, – вы были задержаны 15 декабря прошлого года за кражу пустых бутылок. Тогда вы назвали себя Мартэн…» Воцарилось напряженное молчание. Полицейский, сопровождавший задержанного, был потрясен. А арестованный со злостью воскликнул: «Ну и ладно! Ну и ладно, это был я…» Остальные служащие, которые были очевидцами этой сцены, уставились на Бертильона. Некоторые из них решили, что ему помог случай, другие понимали, что тот, над кем они с таким удовольствием издевались, переживает в это мгновение настоящий триумф. Бертильон овладел своим волнением и обвел всех их взглядом, полным сарказма. По своему обыкновению он, не проронив ни слова, сел за письменный стол и стал сочинять докладную префекту полиции, затем отправил ее. Только после этого он запер свою картотеку и покинул бюро. На улице Бертильон повел себя необыкновенным для него образом: нанял дрожки и отправился прямо к Амелии Нотар. Только там он на мгновение дал выход своему волнению и поведал своей тихой и, как всегда, преданной слушательнице о пришедшем к нему наконец успехе. Затем он поехал к отцу. То, что он сообщил ему, было последней радостью для больного человека, который через несколько дней после этого скончался.

21 февраля 1883 г. парижские газеты опубликовали первые сообщения о случае Дюпон-Мартэна и о новой системе идентификации Бертильона. Сообщение едва заметили. Но через двадцать четыре часа Камекасс призвал к себе Бертильона и разрешил продлить его опыты на неопределенный срок. Заманчивая для каждого политика мысль обрести известность благодаря введению прогрессивного новшества воодушевила и Камекасса. Он решил: этого человека надо поддержать! И Бертильон получает в свое распоряжение еще нескольких помощников и отдельное помещение для того, чтобы иметь возможность без помех проводить измерения.

В остальном мало что изменилось. В марте ему удалась еще одна идентификация ранее судимого. На протяжении следующего квартала Бертильон идентифицировал еще 6, в июле, августе и сентябре – 15, а до конца года – 26 заключенных, при опознании которых старые, рутинные методы и «фотографическая память» отказали. Его регистратура к тому времени насчитывала 7336 карточек. В них ни разу не повторялись все размеры регистрируемых.

Успех Бертильона все еще продолжал быть внутренним делом префектуры полиции. В отношении к нему понемногу происходили изменения, характерные для окружения преуспевающего человека. Насмешники приумолкли и встречали его с большой предупредительностью. Но в чудаковатом Бертильоне слишком глубоко засело недоверие к ним. В отместку за столь долго переносимые им издевки он теперь держался с демонстративной холодностью и едким сарказмом.

Гюстав Масэ, самый сильный и серьезный противник Бертильона, 1 апреля 1884 г. подал в отставку, так как в городском управлении ему не удалось выбить больше денег для Сюртэ (в частности, ему не позволили даже провести телефон, хотя он готов был из собственных средств оплатить его установку). Но Сюртэ в целом была настолько крепко связана с практикой старой школы, что там все равно не принимали всерьез Бертильона – «бледнолицего из префектуры». Некоторые инспекторы шутки ради с ложным дружелюбием приглашали Бертильона идентифицировать первого попавшегося покойника или пьяного. Они потешались над тем чувством отвращения, какое внушал Бертильону вид мертвого тела. Только когда ему действительно удалось путем измерения и сравнения данных, имеющихся в его картотеке, опознать одного покойника, идентифицировать которого Сюртэ оказалось невозможным, отрицательное отношение к нему стало мало-помалу, хотя и неохотно, уступать место признанию. Но неужели и им, работникам Сюртэ, для поиска конкретного лица Бертильон навяжет свои измерения? Им что же, каждого подозрительного задерживать, раздевать и измерять?

Сам Бертильон абсолютно ничего не предпринимал для того, чтобы побыстрее растопить этот лед отчужденности. Не забывались и перенесенные насмешки. Он по-прежнему оставался оскорбительно резким. К середине 1884 г. Бертильон так выдрессировал своих помощников, что смог уже доверять им измерение и заполнение карточек. Таким образом у него оставалось время для занятий новыми проблемами. Бертильон часами просиживал за своим письменным столом, пристально вглядываясь в фотографии тех заключенных, которых он уже измерял. Фотографии изготавливались тут же, в ателье, расположенном на чердаке префектуры. Бертильон приобрел собственное фотооборудование и стал по-своему снимать заключенных. Затем вырезал из снимков и дюжинами наклеивал отдельно изображения ушей, носов, глаз. Одновременно он с прилежанием муравья искал наиболее точный способ описания их формы. Перечень вариантов был бесконечным. К примеру, описание носа выглядело так: S-образная спинка носа, смятая спинка носа, расплющенная спинка носа, искривленная вправо или влево спинка носа; ноздри сомкнутые, ноздри толстые и т. п. и т. д. У каждого заключенного он исследовал цвет глаз, различая при этом внешние и внутренние участки роговицы в зависимости от ее окраски: с желтым пигментом, оранжевым, каштановым, карим, серо-голубым…

Стимулятором этого поиска был все тот же иронический вопрос сотрудников Сюртэ, допытывавшихся, надо ли им выслеживать и арестовывать разыскиваемого преступника по картотечным данным, иными словами – с сантиметровой лентой в кармане.

Бертильон был поглощен еще одним новым замыслом, который последовательно воплощал в жизнь. Он вздумал дополнить карточки с данными измерений хорошими фотографиями и описаниями преступников с тем, чтобы любой полицейский, познакомясь с ними, тут же мог хорошо представить себе облик разыскиваемого преступника и при случае узнать его и задержать. Затем можно будет проверить правильность ареста путем обмеривания задержанного. Бертильон искал такой способ фотосъемки, при котором можно было бы зафиксировать на бумаге неизменяемые или трудноизменяемые черты человеческого лица. Наконец, он пришел к выводу, что этим требованиям лучше всего отвечает снимок в профиль.

В течение 1884 г. Бертильон идентифицировал 300 ранее судимых, из которых большинство опять-таки проскользнули сквозь сети старых методов идентификации. За этот же год ему ни разу не встречались величины измерения, которые бы повторялись во всех деталях. Можно было больше не сомневаться в надежности его системы. Она функционировала.

Камекасс начал водить к Бертильону своих друзей – политиков и зарубежных гостей и демонстрировать им его метод измерений. В конце 1884 г. таким путем попал к Бертильону англичанин Эдмунд Р. Спирмэн, интересовавшийся работой полиции и имевший солидные связи в британском министерстве внутренних дел. Спирмэн, о котором еще пойдет речь, проявил столь бурную заинтересованность, что на какое-то мгновение расплавил холодную замкнутость Бертильона, и тот охотно продемонстрировал перед англичанином свою систему.

Тогда же Бертильона посетил и директор управления французских тюрем Эбер. Он тоже быстро уловил, что отныне у него появились шансы для наведения порядка в регистрации заключенных во Франции, где, как и в полицейском архиве, полным-полно было фальшивых фамилий. Спустя несколько дней после посещения им Бертильона Эбер объявил французским журналистам, что намерен ввести метод Альфонса Бертильона в практику французских тюрем. Это вызвало чрезвычайный интерес к особе Бертильона. На следующий день его имя впервые появилось в крупных парижских газетах. Заголовки гласили: «Молодой французский ученый революционизировал идентификацию преступников», «Французская полиция снова во главе мирового прогресса», «Гениальный измерительный метод д-ра Бертильона». За одну ночь Бертильон оказался на верном пути к славе национального масштаба.

1885 год (Камекасс ушел в отставку, и его место занял новый префект, Граньон) был годом, когда во всех тюрьмах Франции вводился метод антропометрии, как теперь назвал его Бертильон.

Граньон не испытывал симпатии к Бертильону, но прекрасно понимал, что антропометрия знаменует собой настоящую революцию в деятельности полиции и всей пенитенциарной системы. Он потребовал ввести измерения преступников в полицейских службах провинций и добивался создания в Париже центрального антропометрического бюро, по возможности в собственном новом помещении. Но планам Граньона противодействовала неповоротливость управленческой бюрократии. Ему пришлось удовлетвориться тем, что вместо нового здания для бюро было отведено несколько чердачных помещений во Дворце юстиции. Помещения эти находились в плачевном состоянии. Зимой там было еще холоднее, а летом еще жарче, чем в прежней рабочей комнате Бертильона. Но 1 февраля 1888 г. Бертильон, именуемый теперь «директором полицейской службы идентификации», въехал туда.

На открытие новой службы собрались представители министерств, палаты депутатов и сената, парижские журналисты и репортеры, приехавшие из провинций. Бертильон молча выслушивал приветственные речи. Дождавшись последнего выступления, он без каких-либо слов благодарности исчез в своей комнате – первом в его жизни собственном кабинете.

Лишь полное отсутствие чувства прекрасного могло позволить Бертильону довольствоваться достигнутым и не замечать мрачной безвкусицы обстановки своего учреждения. Самым важным было то, что это наконец его владение, где он хозяин. Отныне каждому посетителю придется, преодолев множество ступеней, остановиться на последней и ждать, примут его или нет. В этом была своеобразная месть Бертильона за времена прежних унижений.

На следующее утро парижские журналисты придумали новое слово, быстро вошедшее во французский, а затем и во многие иностранные языки, – «бертильонаж».

«Бертильонаж, основанный на измерении отдельных неизменяемых частей человеческого скелета, – писал Пьер Брюллар, – величайшее и гениальнейшее открытие XIX века в области полицейского дела. Благодаря французскому гению скоро не только во Франции, но и во всем мире не будет ошибок в идентификации, а следовательно, и судебных ошибок вследствие неправильной идентификации. Да здравствует бертильонаж! Да здравствует Альфонс Бертильон!»

Несколько недель спустя Бертильон потребовал передать в ведение службы идентификации фотоателье и получил его. Фотографы пытались противиться его приказу снимать каждого арестованного дважды: анфас и в профиль. Причем эти два снимка следовало делать с одинакового расстояния, при одинаковом освещении, а голова фотографируемого должна была сохранять одно и то же положение. Подумать только, какое непосильное требование к фотографам! Они-то еще продолжали считать себя художниками, а не какими-то техническими исполнителями. Однако им быстро пришлось познакомиться с гневом Бертильона, его тихим голосом, но оскорбительно холодным тоном. Вскоре Бертильон сконструировал кресло, вращающееся вместе с сидящим на нем заключенным, что давало возможность делать два снимка согласно необходимым требованиям. Готовые снимки тут же наклеивались на карточку с данными измерений. И хотя картотека выросла до неимоверных размеров, почти до полумиллиона карточек, Бертильон сам вносил туда словесный портрет – «описание преступника словами». Как долго он искал способ формализовать это описание! Вместе с новыми фотографиями этот «говорящий портрет» должен был обрисовать как можно точнее облик правонарушителя. С таким точным «портретом» полицейским пока не приходилось иметь дела. Для каждой видимой приметы головы теперь имелись точно сформулированные понятия с буквенным обозначением каждого. Ряд таких букв составлял формулу, то есть совокупность характерных признаков для каждого конкретного человека. Всему этому Бертильон стал обучать своих подчиненных. Они должны были заучивать наизусть формулы тех заключенных, которых они лично не знали, а затем отправляться в тюрьму Сантэ на «парад арестантов» и там выискивать тех, чью формулу они заучили. Благодаря безжалостной муштре Бертильона им действительно удавалось опознать большую часть заключенных.

Но как некогда Гюстав Масэ отрицал опыты Бертильона, так и теперь некоторые сотрудники Сюртэ критически заявляли: словесный портрет – это сверхсложный вздор, с которым нормальный полицейский немногого достигнет. Однако к тому мнению уже никто не прислушивался. Словесный портрет был введен во французской полиции как дополнение к карточке с данными измерений и как основное средство при розыске преступника.

К началу 1889 г. Бертильон почти достиг вершины своей славы, не хватало лишь какой-то малости, какого-то особого случая для того, чтобы его имя оказалось навечно вписанным в историю Франции.

7

11 марта 1892 г. взрыв потряс бульвар Сен-Жермен в Париже. Облака дыма вырывались из распахнутых окон дома № 136. Полиция и пожарные, прибывшие на место происшествия, решили, что взорвался газ. Но под развалинами третьего этажа были найдены остатки бомбы. А так как в этом доме проживал председатель суда Бенуа, который в мае 1891 г. вел судебный процесс над несколькими анархистами, то никто не сомневался относительно того, кто подложил бомбу. Однако попытка найти истинных виновников вначале не дала никаких результатов. Волнение общественности возрастало. Наконец 16 марта женщина – агент Сюртэ, значившаяся в ее списках под номером X2S1, сообщила интересные сведения. Она была знакома с супругой профессора Шомартена, преподавателя технической школы в парижском пригороде Сен-Дени. Шомартен был фанатичным приверженцем анархизма и при каждом удобном случае публично распространялся об эпохе социальной справедливости, которая наступит после ликвидации всех правительств. Его считали неопасным, поскольку было совершенно очевидно, что он не умеет обращаться с бомбой. Но тут его жена проговорилась, что именно Шомартен запланировал покушение, дабы отомстить председателю суда Бенуа за то, что тот вынес суровые приговоры его товарищам. Исполнителем, по ее словам, был некий Леон Леже.

В тот же день Шомартена арестовали. Он во всем признался, но основную вину стал сваливать на Леже. Последний, по словам Шомартена, был послан в столицу для того, чтобы отомстить судьям, враждебно относившимся к анархистам. Леже ненавидит всех богачей, и вообще это человек, способный на все. Он скрывается от полиции, которая давно его разыскивает. К тому же Леже – это псевдоним, настоящая его фамилия Равашоль. Он-то и украл динамит в Суари-суз-Этуаль. Бомба для взрыва, произведенного на бульваре Сен-Жермен, сделана на Кэ-де-ля-Марин, заявил в заключение Шомартен, и там же проживает Равашоль.

Когда сотрудники Сюртэ прибыли на Кэ-де-ля-Марин, то нашли убежище того, кто звался Равашолем, пустым. В нем остался лишь материал для изготовления бомб. Шомартена допросили вторично, и выяснилось, что о новом месте пребывания Равашоля ему ничего неизвестно. Тем не менее он описал внешность покушавшегося, правда, туманно и неточно: худощавый, рост – примерно 1,6 м, желтоватый цвет лица, темная борода. Несколько часов спустя имя Равашоля появилось на страницах всех парижских газет. Сотни полицейских отправились на поиски таинственного незнакомца. Дороги на выезде из Парижа были перекрыты, проверялись все поезда, все мужчины с желтоватым цветом лица и темной бородой задерживались. Были арестованы известные анархисты. Консьержам домов было приказано сообщать о каждом человеке, внешность которого соответствовала бы словесному портрету Равашоля. Однако эти меры оказались безрезультатными.

«Франция в руках беспомощных людей, – писала газета “Ле Голуа”, – которые не знают, что предпринять против внутренних варваров…»

Префект полиции (теперь этот пост занимал Анри Лозе) призвал на помощь Бертильона. Опрос полицейских участков за пределами Парижа показал, что в Сент-Этьене и Монбризоне был известен один человек, проживавший там под именем Равашоль, хотя в действительности его звали Франсуа Кенигштейн, он родился 14 октября 1849 г. в Сен-Шамоне, был сыном голландского рабочего с металлургического завода в Изье, обучался профессии красильщика. Дома все боялись его жестокости; свою мать он часто избивал и угрожал ей убийством. В 1886 г. он оставил работу и занялся контрабандой и воровством. Уже около года он разыскивается полицией за совершение нескольких тяжких преступлений. В ночь на 15 мая 1891 г. был взломан склеп баронессы Рош-Тайе на кладбище под Сент-Этьеном. Грабитель открыл саркофаг, похитил нательный крест и медальон и пытался содрать кольца с пальцев умершей. Имелось достаточно указаний на то, что это преступление – дело рук Равашоля. 19 июня того же года был найден задушенным старик-отшельник, одиноко проживавший в своей лачуге в Форезских горах. 35 тыс. франков, накопленных стариком за всю его жизнь, оказались похищенными. Кенигштейн-Равашоль, подозреваемый в совершении этого преступления, был арестован, но вырвался из рук полицейских, и ему удалось скрыться.

Примерно через шесть недель, вечером 27 июля 1891 г., ударами молотка были убиты две владелицы скобяной лавки на Рю-де-Роанн в Сент-Этьене. Убийца поживился лишь 48 франками. Это преступление также приписывали Кенигштейну-Равашолю, которого, однако, так и не смогли схватить.

Все это было и интересно, и, наверно, важно, но решающим было совсем другое. В 1889 г., когда в Сент-Этьене ввели бертильонаж, туда по подозрению в соучастии в краже был доставлен Кенигштейн, которого обмерили, зарегистрировав соответствующие показатели. Уже 24 марта 1892 г. Бертильон держал в руках полученную из Сент-Этьена карточку с данными [1]: Клод Франсуа Кенигштейн по прозвищу Равашоль; рост – 1,663, размах рук – 1,780; объем груди – 0,877; длина головы – 0,186; ширина головы – 0,162; длина левой стопы – 0,279; длина среднего пальца левой руки – 0,122; длина левого уха – 0,098; окраска левой роговицы – желтовато-зеленая; шрам около большого пальца левой руки.

Описательная часть карточки была не настолько полной, как это требовалось Бертильону, что и вызвало его сильный гнев. Тем не менее у него в руках было единственное для того времени точное описание Равашоля. Если Кенигштейн-Равашоль и Равашоль Шомартена окажутся одним и тем же лицом, то, значит, полиция сделала огромный скачок вперед в розыске преступника. Если удастся его арестовать, то его идентификация будет для Бертильона пустячным делом. Если Кенигштейн-убийца и Равашоль, подложивший бомбу, одно и то же лицо, тогда, безусловно, будет нанесен серьезный удар по всему движению анархистов. Анархисты – так можно будет заявить общественности, – проповедующие столь высокие идеалы преобразования человеческого общества, для достижения своих целей используют профессиональных убийц.

Как только 26 марта в газетах появились приметы Равашоля, замешательство и нервозность в обществе снова усилились. В газете «Фигаро» Альбер Мильо писал: «Равашоль? А кто знает этого Равашоля? Кто знает, как он выглядит? Это реальное существо или миф? Человек ли он? Все найдено, даже динамит. Но никто не знает, где найти Равашоля».

Похоже было, что Равашоль и вправду становился мифом. В нем видят то идеалиста, то одного из основателей анархистской группы «Куртиль», то борца за свободу…

Но вот в воскресенье, 27 марта, в девятом часу утра опять взорвалась бомба. На этот раз в доме № 39 на Рю-де-Клиши. Взрывной волной жителей дома выбросило из постелей, и через раскрытые окна люди взывали о помощи, так как лестничная клетка была разрушена. Пять человек оказались тяжело раненными. В этом доме жил генеральный прокурор Бюло, выступавший обвинителем на процессе анархистов. Следовательно, нет никаких сомнений: взрыв – дело их рук. А если и были какие-либо сомнения, то их быстро рассеяла статья мнившего себя социалистом редактора газеты «Лe Голуа» Жарзюэля, который сообщил, что получил в воскресенье письменное приглашение встретиться с каким-то незнакомцем на площади Бастилии. Этот незнакомец, во фраке и цилиндре, представился Жарзюэлю как Равашоль и предложил дать редактору интервью при одном условии: тот поклянется, что не будет публиковать точного описания его внешности. Для Жарзюэля сенсационность своей публикации была значительно дороже, нежели требование оказания помощи полиции. Поэтому он привел только следующие слова Равашоля: «Нас не любят. Но следует иметь в виду, что мы, в сущности, ничего, кроме счастья, человечеству не желаем. Путь революции кровав. Я вам точно скажу, чего я хочу. Прежде всего – терроризовать судей. Когда больше не будет тех, кто нас сможет судить, тогда мы начнем нападать на финансистов и политиков. У нас достаточно динамита, чтобы взорвать каждый дом, в котором проживает судья…»

Новая волна возмущения прокатилась по Парижу. Толпами валили люди по Рю-де-Клиши к месту последнего взрыва. Премьер-министр Эмиль Лубе часами совещался с военным министром и префектом полиции. Все известные зарубежные анархисты были высланы из страны. В Риме, Лондоне, Берлине и Петербурге – повсюду говорили о Равашоле. Анархистские газеты славили его как героя, как «непобедимого».

Два дня спустя, в среду, 30 марта, владелец ресторана «Вери» на бульваре Мажанта сообщил полиции, что у него завтракает мужчина примерно тридцати лет, со шрамом около большого пальца левой руки. Незнакомец еще в понедельник разговаривал с официантом Леро и провозглашал анархистские лозунги. Комиссар полиции Дреш с четырьмя сержантами прибыл к ресторану как раз в тот момент, когда незнакомец собирался его покинуть. Анархист тут же выхватил револьвер, но, несмотря на отчаянное сопротивление, был обезоружен и схвачен. По дороге в полицейский участок он несколько раз пытался бежать и катался по мостовой в ожесточенной борьбе с сержантами. Пока задержанного везли в Сюртэ, он непрерывно кричал на всю улицу: «Братья, за мной! Да здравствует анархия, да здравствует динамит!»

К Бертильону его привели страшно окровавленного. Он так бушевал и неистово сопротивлялся, что не было никакой возможности обмерить его и сфотографировать. Только к пятнице задержанный успокоился. Теперь тон его изменился, он принял заносчивую позу героя. Только лично Бертильону он позволил обмерить и сфотографировать себя. Полученные данные оказались такими: рост – 1,663; размах рук – 1,780; объем груди – 0,877; длина головы – 0,186; ширина головы – 0,162; длина левой стопы – 0,279; длина среднего пальца левой руки – 0,122; длина левого уха – 0,098. Итак, Равашоль – «революционный идеалист» оказался Клодом Франсуа Кенигштейном и, по всей вероятности, грабителем и убийцей из Сент-Этьена. На следующее же утро сообщение об этом было помещено в печати. Некоторые левые газеты реагировали с возмущением и иронией; неужели полиция серьезно хочет убедить общественность, что Равашоль – это низкий преступник, убивавший и грабивший корысти ради?! И она серьезно надеется доказать, что задержан настоящий Равашоль? Всеобщее смятение и жуткий страх вновь овладели людьми – если задержан не настоящий Равашоль, то, значит, тот, истинный, на свободе!

Процесс над Равашолем был назначен судом присяжных на 27 апреля, и вдруг за два дня до этого взорвалась очередная бомба. Страшный грохот потряс ресторан «Вери», у входа в который был арестован Равашоль. Стены обрушились, вылетели окна. Под развалинами были найдены два трупа: хозяина ресторана и одного из посетителей.

Но сделанные Бертильоном измерения не лгали.

Равашоль, представ перед судом как виновник взрывов на бульваре Сен-Жермен и на Рю-де-Клиши, отрицал свою причастность к убийству в Сент-Этьене. Судьи же, парализованные, как видно, страхом от угроз, сыпавшихся в адрес парижской юстиции, не решались сказать ни одного резкого слова.

Но вот 20 июня Равашоль, обвиняемый в убийстве и ограблении в районе Сент-Этьена, предстал перед судом присяжных департамента Луара в Монбризоне. Председатель суда Дарриган прибыл из Лиона. Он чувствовал себя свободным от неуверенности и страха, сковавших парижских судей. Как только Равашоль понял, что игра в запугивание окончена, он сбросил маску. Громко, высокомерно и цинично он заявил, что одна из его фамилий действительно Кенигштейн, а ограбление могилы баронессы Рош-Тайе и убийство отшельника Жака Брюнеля – дело его рук. Это было признание человека распущенного, для которого слова анархистов об уничтожении власть имущих служили прикрытием его собственных устремлений убийцы.

Когда Равашоля, приговоренного к смерти, вели ранним утром 10 июля по улицам Парижа к месту казни, он надрывно распевал: «Хочешь счастливым быть – вешай своих господ и кромсай попов на кусочки». Его последними словами на эшафоте были: «Вы свиньи, да здравствует революция!»

К сообщению о разоблачении Равашоля, весть о котором облетела все европейские страны, присовокупилось известие и об истории проведенной Бертильоном идентификации, способствующей этому разоблачению. Во всех столицах мира обратили внимание на бертильонаж. Казалось, не было больше никаких препятствий его победоносному шествию по всему миру.

8

На лондонской Международной выставке 1884 г. было много диковинок – больших и мелких, незабываемых и совсем не остающихся в памяти, забавных и занимательных. К последним надо отнести павильон, где каждый посетитель за три пенса мог измерить и оценить некоторые свои физические и духовные возможности.

Уплатив билетеру за вход, посетитель оказывался в длинном помещении, в конце которого стоял стол с различными инструментами и аппаратами. Тут же находился молодой человек, преисполненный готовности подвергнуть желающих тесту. Он мог измерить размах рук, рост, длину верхней части туловища, вес человека. Замерял он также силу мышц рук, быстроту реакции, объем легких, проверял зрение, умение различать цвета, слух. В другом конце павильона при выходе посетителю выдавали карточку с полученными данными. Павильон пользовался огромной популярностью.

Иногда в этом павильоне можно было встретить респектабельного господина лет шестидесяти, выделявшегося голым черепом, окаймленным узким венчиком волос. Это был сэр Фрэнсис Гальтон – один из тех ученых-дилетантов (какое нехорошее слово!) XIX в., которые так много сделали для прогресса естественных наук.

Фрэнсис Гальтон, сын состоятельного фабриканта, родился в 1822 г. в Бирмингеме. Вначале он изучал медицину, но так и не приобщился к врачебной практике, а целиком посвятил себя научным интересам и путешествиям. Обладая полной материальной независимостью, он объездил множество стран. В 1840 г. побывал в Гисене (Германия) для того, чтобы познакомиться с известным немецким химиком Юстусом Либихом. Затем посетил Будапешт, Белград, Константинополь, Афины, Венецию, Милан и Женеву. Все эти путешествия на лошадях и в экипажах были крайне изнурительными. Результатом их явилось физическое и психическое переутомление, впрочем, часто повторявшееся на протяжении всей его жизни, что не помешало Гальтону дожить до девяностолетнего возраста.

Воодушевленный работой своего кузена Чарлза Дарвина «О происхождении видов», в которой много внимания уделялось проблеме наследственности, Гальтон в 60-х гг. XIX века заинтересовался вопросами передачи по наследству физических и духовных свойств и способностей. Для решения этой задачи ему нужны были статистические данные. Годами собирал он материал. С этой целью и был создан описанный выше павильон на международной выставке. Все копии данных, полученных в результате измерений посетителей выставки, отправлялись в архив Гальтона. Когда в 1885 г. выставка закрылась, Гальтон пришел в такой восторг от обилия полезного статистического материала, что не успокоился до тех пор, пока ему не удалось открыть при известном лондонском Саут-Кенсингтонском музее стационарную измерительную лабораторию. Одно время даже считалось хорошим тоном подвергнуться измерениям Гальтона, которые производил его ассистент сержант Рэндл. Гальтон вскоре прославился как самый выдающийся из английских специалистов в области антропометрии.

Так обстояли дела, когда весной 1888 г. весть о назначении Альфонса Бертильона шефом полицейской службы идентификации Парижа достигла Лондона. Научное «Королевское общество» заинтересовалось бертильонажем и попросило Фрэнсиса Гальтона выступить по данному вопросу на одной из его знаменитых «пятниц». Никто в то время не представлял себе, каковы будут последствия этого приглашения.

Гальтон принял приглашение и тут же отправился в Париж, дабы подробно узнать обо всем от самого Бертильона. Впоследствии он так рассказывал о своем визите: «Я встретился с месье Бертильоном во время моего кратковременного визита в Париж и имел возможность ознакомиться с его системой. Ничто не может превзойти ту тщательность, с которой его ассистенты производят обмер преступников. Их действия точны и быстры. Все прекрасно организовано…»

Но Гальтон не ограничился только сообщением об открытии Бертильона. Столкнувшись однажды с проблемой идентификации, он решил основательно заняться этой темой.

Тем временем статьи, написанные доктором Фолдсом и Уильямом Хершелом и опубликованные ровно восемь лет назад в журнале «Нейчер», были основательно забыты. Фолдс, ставший между тем полицейским врачом в Лондоне, все еще предпринимал тщетные попытки заинтересовать Скотленд-Ярд и британского министра внутренних дел своей идеей об отпечатках пальцев, а пока что частным образом, ворча и возмущаясь, продолжал свои опыты.

В каком-то уголке феноменальной памяти Фрэнсиса Гальтона сохранилось воспоминание об открытии, описанном в «Нейчер». Гальтон отправил в редакцию письмо с просьбой представить ему более подробные сведения по данному вопросу. Журнал немедленно откликнулся на его просьбу, но опять-таки по какой-то случайности редакция переслала Гальтону статью не Фолдса, а именно Уильяма Хершела, который, несколько поправив здоровье, проживал все там же, в Литлморе, и тоже в частном порядке занимался проблемой отпечатков пальцев. Узнав, что им заинтересовался сам Гальтон, Хершел понадеялся, что этот интерес даст новую жизнь его изобретению и оно получит практическое применение. Без малейших колебаний он переслал Гальтону весь свой материал. Вскоре он и сам посетил Гальтона, чтобы лично продемонстрировать ему способ получения отпечатков пальцев.

И тут произошло то, что обычно случается лишь при наличии такого исключительного ума, каким обладал Гальтон.

Он десятилетиями занимался антропологией и антропометрией, и ему, казалось бы, было предначертано стать приверженцем Бертильона. Но, ознакомившись с присланными Хершелом материалами, он сразу понял, что в руки к нему попало нечто более значимое, чем бертильонаж. Разумеется, система Бертильона – большой шаг вперед. Но если бы удалось осуществить идеи Хершела, то новый метод сделает возможным еще больший прогресс. Открывающиеся при этом перспективы поистине необозримы.

Во время подготовки к докладу, прочитанному Гальтоном 25 мая 1888 г., у него не хватало времени для того, чтобы вплотную заняться новым феноменом. Но он не упустил возможности упомянуть в своем выступлении, что, кроме бертильонажа, по всей вероятности, существует еще один способ идентификации – отпечатки пальцев, – на который пока не обратили надлежащего внимания.

Сразу же после доклада Гальтон погрузился в работу. В первую очередь его интересовал вопрос, действительно ли отпечатки пальцев остаются неизменными на протяжении всей жизни человека. Коллекция собранных Хершелом отпечатков, представлявшая собою материал тридцатилетнего наблюдения, выглядела достаточно доказательной. Тем не менее Гальтон дал распоряжение отбирать отпечатки пальцев у всех посетителей Саут-Кенсингтонского музея. Он чувствовал, что напал на след нового «чуда рода человеческого». И хотя сержант Рэндл все еще продолжал измерять рост, остроту зрения и физическую силу посетителей музея, Гальтона уже интересовала только тема папиллярных линий. С каждого отпечатка пальцев он велел делать увеличенные фотоснимки, чтобы их легче было сравнивать. Через три года в коллекции Гальтона было гораздо больше отпечатков, чем в коллекции Хершела. Ни разу за это время отпечатки пальцев одного человека не совпадали с отпечатками пальцев другого. Как установил Гальтон, по математической теории вероятности шанс совпадения отпечатка какого-либо отдельного пальца одного человека с отпечатком пальца другого человека выражается отношением 1:4. Если же у одного лица отобрать отпечатки всех десяти пальцев – вероятность совпадения будет равняться 1:64 000 000 000. Приняв во внимание общую численность населения земного шара, можно считать, что совпадение отпечатков пальцев двух человек практически невозможно.

Гальтона занимал еще один вопрос, который ни Хершелу, ни Фолдсу не пришел в голову. Если отпечаткам пальцев как средству идентификации предстоит соперничать с бертильонажем, то следует все множество вариантов папиллярных линий привести в единую систему, а затем каталогизировать их, как это делал Бертильон с данными измерений. Гальтон вместе со своим сотрудником Коллинзом принялся за работу. Изучая труды историков, он с изумлением обнаружил, что еще задолго до него многие ученые занимались такого рода классификацией. Так, например, в 1823 г. Ян Пуркинье, чешский профессор патофизиологии в Праге, в своей книге «К вопросу о физиологии кожного покрова человека» предпринял попытку навести порядок во множестве отпечатков, полученных им в результате исследований. Ему попадалось большое количество основных типов пальцевых узоров, которые, по его мнению, постоянно повторяются: спирали, эллипсы, круги, двойные завихрения, кривые полосы.

Гальтон попытался воспользоваться методом Пуркинье. Из тысячи отпечатков он отобрал девять увеличенных фотографий и стал их сравнивать между собой. Дальше этого ему продвинуться не удалось. Опыт Пуркинье не оказался образцом, достойным подражания. Затем Гальтон решил, что существует шестьдесят различных основных типов отпечатков. В полном изнеможении он на несколько дней прекратил всякую работу. Когда же он вновь приступил к изучению отпечатков, то, к своему удивлению, обнаружил, что принимал одинаковые отпечатки за различные только потому, что при взятии отдельных отпечатков краска распределилась неравномерно. Нет, так дальше дело не пойдет, решил он. Он не должен брать за основу общее впечатление от папиллярных линий.

Наконец после бесконечных опытов Гальтон убедился, что существуют четыре основные группы узоров, из которых образуются производные. Он постоянно наталкивался на треугольники, из которых тянулись остальные папиллярные линии. Это были треугольники, или дельты (название он взял от похожей на треугольник прописной буквы в греческом алфавите), находившиеся либо на левой стороне отпечатка, либо на правой. Иные пальцевые узоры имели два треугольника, некоторые – даже больше. Были отпечатки, на которых треугольников не было вовсе.

Итак, существуют четыре основных типа узоров: без треугольника, с треугольником слева, с треугольником справа и с несколькими треугольниками. Возможно, именно эти четыре типа можно положить в основу классификации? Конечно, если взять у каждого человека один-единственный отпечаток пальца, то можно отнести его к одному из четырех классов, то есть поместить карточку с отпечатком в специальный картотечный ящик. Но ведь тогда за короткое время каждый ящик окажется переполненным. А если брать у каждого человека по два отпечатка на одну карточку, то, так как 4^2 = 16, мы будем обладать 16 возможными комбинациями. Но если брать отпечатки всех десяти пальцев на одну карточку, получится уже 1 048 570 возможных комбинаций и, соответственно, классов отличия.

Гальтон торжествовал. Не решена ли таким путем проблема классификации отпечатков пальцев? Не следует ли немедленно предать это гласности? В 1891 г. Гальтон помещает статью в журнале «Нейчер». В ней он говорит и о том, сколь многим он обязан Уильяму Хершелу. Статья не привлекла к себе особого внимания, если не считать того, что после ее выхода в свет вновь объявился Фолдс и заявил, что именно он, а не Хершел является первооткрывателем значения отпечатков пальцев для целей полицейской идентификации. Но Гальтон не придал значения заявлению Фолдса, как, впрочем, и отсутствию интереса к статье со стороны остальных читателей. Борьба за приоритет открытия не входила в сферу его интересов. Его мысли были целиком поглощены сутью предмета. Он работал над книгой, в которой рассматривал вопрос об использовании отпечатков пальцев как способа идентификации. В 1892 г. книга была закончена и в том же году увидела свет. Называлась она «Отпечатки пальцев».

То, что судьба отвела Гальтону определяющую роль в истории криминалистики, было проявлением абсолютной необходимости.

9

В те дни, когда появилась книга Гальтона, на берегу Темзы уже возвышались два новых больших комплекса зданий с остроконечными фронтонами и крепостными башнями по углам. В них разместился новый Скотленд-Ярд – главная резиденция лондонской полиции.

Если история Сюртэ к этому времени насчитывала восемьдесят лет, то Скотленд-Ярд не мог похвастаться столь почтенным возрастом.

В 1829 г. два первых лондонских полицейских комиссара, Мэйн и Рауэн, заняли под свое бюро помещение в старом здании, примыкавшем некогда к Уайтхоллскому дворцу. Позже лондонская полиция заняла еще один комплекс зданий, в котором ранее останавливались члены шотландской королевской семьи при посещении лондонского двора. Отсюда и произошло название «Скотленд-Ярд» («Шотландский двор»), ставшее впоследствии наименованием английской уголовной полиции.

То, что английская полиция была моложе французской, объяснялось вескими причинами. Многие зарубежные наблюдатели считали и считают чрезмерно преувеличенными представления англичан о значении гражданских свобод. Именно эти представления способствовали тому, что английская общественность в любом виде полицейского надзора усматривала угрозу гражданским свободам. Длилось это до тех пор, пока Лондон в 30-х гг. XIX века буквально не поглотила трясина преступлений, насилия и беззаконий. Из-за своеобразного понимания свободы жителями Англии страна столетиями не имела ни публичных обвинителей, ни настоящей полиции, а поддержание порядка и охрана имущества считались делом самих граждан. Возможно, такая точка зрения и оправдывала себя, но только до тех пор, пока граждане были в состоянии не только бесплатно осуществлять полномочия мировых судей, но и для их поддержки нести полицейскую службу. Со временем никто не хотел больше заниматься этим делом. Граждане стали нанимать кого-нибудь вместо себя за плату. Подбирая тех, кто подешевле: инвалидов, полуслепых, бродяг и даже воров. Многочисленные мировые судьи использовали свои посты часто лишь для наживы – брали взятки, занимались укрывательством преступников. Англия не имела своего Видока. Вместо подобных ему в результате столкновения с преступностью рождались отвратительные типы профессиональных доносчиков и «ловцов воров» – самозваных детективов, занимавшихся этим ради наживы, из мести или из жажды приключений. После поимки вора и его осуждения они получали от государства или общины часть суммы налагаемого на преступника штрафа, а в случае поимки убийцы или грабителя им выдавалась премия.

Так что каждый мог приобрести «профессию» доносчика, мог поймать преступника и предстать с ним в качестве обвиняемого перед мировым судьей. Если за этим следовало осуждение, доносчик получал свое вознаграждение, но, с другой стороны, подчас ему грозила месть приятелей осужденного.

Каждый мог стать «ловцом воров» и привести в суд уличного грабителя, взломщика, убийцу. К преступнику применялись жестокие санкции (за совершение любого из двухсот, по преимуществу мелких, преступлений грозила смертная казнь). Тюрьмы служили лишь пересыльным пунктом по пути на виселицу или в ссылку в колонии.

Сорок фунтов, одежду, оружие и имущество преступника получал «ловец воров» от государства или общины за поимку уличного грабителя. Такие деньги «за кровь» были большим соблазном для всех «детективов», однако жажда денег вела их потом к коррупции. «Ловцы воров» провоцировали молодых людей на совершение преступления, а затем тащили их в суд, дабы получить свои денежки. Они открыто предлагали услуги по возвращении украденного за цену, равную его стоимости. Разумеется, при этом «ловцам воров» приходилось делиться вознаграждением с вором, если только не они сами совершали кражу, что тоже случалось довольно часто. Самым знаменитым представителем таких «детективов» был некий Джонатан Уайлд. Жулик, уличный грабитель, организатор подпольного преступного мира Лондона, несомненный предшественник более поздних гангстерских боссов Северной Америки, Уайлд нарек себя «генеральным тайным сыщиком Великобритании и Ирландии». Он носил трость с золотой короной вместо набалдашника, имел в Лондоне сыскную контору и огромную виллу с большим количеством прислуги. Сотни уличных грабителей отдал Уайлд под суд и отправил на виселицу, но среди них были только те, которые не желали ему подчиниться. В 1725 г. он кончил, как все грабители: его повесили.

Лишь двадцать пять лет спустя один лондонский мировой судья со всей искренностью и серьезностью восстал против ширящихся беззаконий. Это был писатель Генри Филдинг. Из-под его пера вышел злой памфлет на Джонатана Уайлда.

Будучи тяжело больным, Филдинг тем не менее обладал огромной силой воли. Как мировой судья Вестминстера, он беспомощно взирал на захлестнувшую Лондон волну преступности. У него хватило решимости и аргументов доказать министру внутренних дел, что Лондон – единственный на земле город, обходящийся без полиции, – может стать позором нации, позором цивилизованного мира.

В результате Филдингу выделили средства из фонда секретной службы для оплаты дюжины сотрудников. Требование выдать им униформу привело всех участников этой истории в состояние шока. Сотрудникам выделили только красные жилеты, под которыми они носили пистолеты. Помещение суда Филдинга находилось на Боу-стрит, и его сотрудников начали называть боу-стрит-раннерами (сыщиками с Боу-стрит), – так неожиданно они стали, надо полагать, самыми первыми детективами в мире. Филдинг платил им по одной гинее в неделю. Но и каждый гражданин, нуждавшийся в защите и пожелавший узнать обстоятельства преступления, мог нанять раннера за одну гинею в день, и уже через четверть часа тот был готов приступить к порученной работе.

Методы раннеров немногим отличались от методов Видока. Переодевшись, они посещали притоны, оплачивали услуги филеров, запоминали лица преступников, умели терпеливо выслеживать, отличались напористостью и мужеством. У них были неплохие достижения, а некоторые из них даже прославились. Самым знаменитым был Питер Таунзенд, служивший одно время телохранителем короля Георга IV. В анналы истории криминалистики вошли также имена Джозефа Эткина, Виккери, Ратвена, Сэйера. Но анналы умалчивают о том, каким образом боу-стрит-раннеры нажили большие состояния (Таунзенд оставил после себя 20 тыс., Сэйер – 30 тыс. фунтов стерлингов). Между тем то, что они не чуждались практики Джонатана Уайлда, было секретом Полишинеля. Ограбленные банкиры отказывались от уголовного преследования грабителей, гораздо вернее было, хорошо заплатив боу-стрит-раннерам и грабителям, получить украденное обратно. Правда, при этом к пострадавшему возвращалась только часть похищенного, но это было лучше, нежели увидеть через какое-то время вора перед судом, но никогда не увидеть украденного им. Раннеры брали деньги «за кровь», где только могли их получить. А некоторые из них без зазрения совести могли отдать под суд невиновного.

Тем не менее во времена, когда никто не был уверен в безопасности своей жизни и имущества, раннеры-взяточники были лучше, чем ничего. И Генри Филдинг даже с такими полицейскими достиг удивительных для своего времени успехов. Это произошло не только потому, что он, как впоследствии и Видок, стал вести реестр известных ему преступников. Он преуспел и потому, что в процессе розыска грабителей, убийц и воров вступал в переписку с другими мировыми судьями по всей Англии, публиковал разыскные листы в газетах.

Когда в 1754 г. Генри Филдинг умер, его место занял его сводный брат Джон. Он был слепым. История, а может быть, легенда повествует, что к концу своей жизни (он умер в 1780 г.) Джон Филдинг различал три тысячи преступников по голосам. Он создал вооруженные пешие боу-стрит-патрули и конные отряды для патрулирования проезжих дорог. Правда, конные патрули просуществовали недолго (у Филдинга не хватало денег на их содержание). Но боу-стрит-раннеры на протяжении девяноста лет были единственными детективами, которыми располагал Лондон. Однако их число никогда не превышало пятнадцать человек, и это в конце концов обрекло их на бессилие. К 1828 г. в Лондоне существовали целые районы, где даже средь бела дня совершались ограбления. На каждых 822 жителей столицы приходился один преступник. Около тридцати тысяч человек жили исключительно за счет ограблений и краж.

Ситуация стала настолько серьезной, что министр внутренних дел Роберт Пиль решил, наконец, вопреки враждебному отношению общественности к полиции, создать настоящую полицейскую службу. Он выдержал настоящий бой в нижней палате парламента, и 7 декабря 1829 г. тысяча полицейских в голубых фраках, серых холщовых брюках и черных цилиндрах продефилировала через весь город к своим новым полицейским участкам. Цилиндры должны были показать лондонцам, что не солдаты взяли на себя охрану их безопасности, а гражданские лица. Несмотря на цилиндры, к ним на долгие десятилетия пристали презрительные клички, такие, как «пилеры», «коперы» («хвататели») или «бобби» (уменьшительное от имени Роберт).

Понадобилось несколько особо жестоких убийств для того, чтобы министр внутренних дел в 1842 г. решился, наконец, предпринять следующий шаг. Двенадцать полицейских сняли свою униформу и, облачившись в цивильную одежду, стали детективами. Они разместились в трех маленьких комнатах Скотленд-Ярда. Имена некоторых из этих детективов вошли в историю, в частности Филд, Смит, Джонатан Уичер. Писатель Чарлз Диккенс увековечил их деятельность, написав в 1850 г. первый серьезный английский детективный роман «Холодный дом». Прообразом героя романа – детектива Скотленд-Ярда Баккета – послужил настоящий детектив, инспектор Филд. В английской литературе впервые случалось, чтобы герой романа представлялся таким образом: «Я – Баккет, из детективов. Я – агент секретной полиции». Слово «детектив» стало термином, обозначающим криминалиста, и привилось во всем мире.

Но в практике работы первых детективов перемен вначале было немного. Жалованье новых детективов было больше, чем у боу-стрит-раннеров, а следовательно, соблазн коррупции меньше. Но любой житель Лондона все еще мог нанять детектива в частном порядке по своему делу. Такая возможность была необходимой уступкой английской общественности, начавшей вновь возмущаться. Разве из Франции не доходили устрашающие слухи? Разве их уголовная полиция не является по существу институтом шпионажа за гражданами? Подобные подозрения только усугубляли и без того сложную борьбу детективов с преступностью. Все это порождало ограничения, которых не знали во Франции и которые были на руку лишь преступникам. Детективы не могли никого задержать, не имея в наличии веских доказательств. Им запрещалось склонять подозреваемого к даче показаний. Всех подозреваемых они обязаны были предупреждать, что всякое их показание может быть использовано против них самих. Неудивительно поэтому, что деятельность английских детективов была менее эффективной, чем деятельность их французских коллег.

Инспектор Джонатан Уичер стал жертвой этого враждебного отношения общественности к полиции, когда 15 июля 1860 г. он прибыл в Траубридж в графстве Сомерсетшир для расследования происшедшего там убийства. За две недели до этого, 29 июня, в загородном доме «Роуд-хилл-хаус» был найден убитым трехлетний ребенок – младший сын управляющего фабрикой Самюэла Сэвила Кента, проживавшего там со своей второй женой, тремя детьми от первого брака и тремя – от второго. Убитый ребенок был сыном от второго брака. Сэвил, так звали малыша, был любимцем родителей. Он исчез из своей кроватки ночью. Его нашли в уборной в саду с перерезанным горлом. Местная полиция под руководством столь же тщеславного, сколь и ограниченного суперинтенданта Фаули оказалась совершенно беспомощной. Фаули делал такое, что спустя всего несколько десятилетий показалось бы любому криминалисту недопустимым, более того – преступным нарушением закона. Он нашел в бельевой корзине окровавленную то ли детскую, то ли дамскую ночную рубашку, но даже не подумал обеспечить ее сохранность, и она исчезла. Кровавый отпечаток руки с оконного стекла он стер, «дабы не пугать членов семьи». Для того чтобы сделать хоть что-то существенное, он арестовал няню, Элизабет Гоу. Элизабет вскоре была освобождена, так как отсутствие каких-либо мотивов совершения ею этого убийства было очевидным.

Когда Уичер прибыл в Траубридж, Фаули встретил его враждебно. Он ничего не сказал инспектору ни о ночной рубашке, ни о следе окровавленной руки на оконном стекле. Способы и методы деятельности Уичера были типичными для первых английских детективов. У него не было ни малейшего представления о каких-либо научных методах расследования; они войдут в практику лишь в будущем. Подмогой Уичеру служили три компонента: умение наблюдать, знание человеческой натуры и способность к выработке версий. Через четыре дня Уичер пришел к выводу, что только одного человека можно счесть потенциальным убийцей, а именно шестнадцатилетнюю Констанцию, дочь Самюэла Кента от первого брака. Констанция ненавидела мачеху и считала, что ею самой пренебрегают и плохо к ней относятся. Уичер посчитал вполне возможным, что она убила своего единокровного брата – этого любимчика отца и ненавистной мачехи, желая тем самым досадить его родителям. К тому же, рассуждал Уичер, ночное убийство, вне всякого сомнения, не могло не оставить следов на ночной одежде девушки. Как только выяснилось, что из трех ее ночных рубашек одна бесследно исчезла, он потребовал ареста Констанции. Ответом была буря негодования со стороны местных жителей. Через несколько дней девушку пришлось освободить. Какая дерзость отважиться обвинить ребенка в убийстве своего беспомощного брата! Только развращенный ум мог придумать такое! Уичер стал объектом жестокой травли. Чтобы оградить от нападок общественности полицию в целом, Ричард Мэйн, один из комиссаров лондонской полиции, уволил Уичера.

Четыре года спустя, в 1864 г., Констанция Кент созналась в убийстве своего сводного брата. Она действительно сделала это для того, чтобы причинить боль мачехе и отцу. И в том же, 1864 г. английская общественность с готовностью (о, коварное непостоянство человеческой натуры!) восславила одного из первых детективов, но не беднягу Уичера, а Дика Тэннера, за удачное раскрытие первого в Великобритании убийства, совершенного на железной дороге.

9 июля 1864 г. в купе вагона Северо-Лондонской железной дороги был убит семидесятилетний банковский служащий Бригс. Неизвестный убийца забрал у своей жертвы золотые часы с цепочкой, очки в золотой оправе и – что выглядело очень странно – шляпу. Свою же он оставил в купе. За поимку преступника была назначена высокая награда, пресса публиковала сенсационные сообщения о ходе расследования. Через одиннадцать дней Тэннер нашел ювелира, у которого убийца обменял похищенные золотые часы с цепочкой на другие. Футляр, в котором находились обменные часы, навел на след одного портного, немца, проживающего в Лондоне, по имени Франц Мюллер. Он подарил этот футляр ребенку своих друзей. Шляпа, оставленная преступником в купе, оказалась принадлежащей Мюллеру. Из его письма хозяйке квартиры было ясно, что он находится в данное время на борту парусника «Виктория», на пути в Северную Америку.

20 июля Дик Тэннер с ордером на арест в кармане, вместе с несколькими свидетелями отправился в путь на борту быстроходного парохода «Сити оф Манчестер». Пароход прибыл в Нью-Йорк на четырнадцать дней раньше «Виктории». Когда, наконец, «Виктория» прибыла в порт, толпа любопытных подплывала к ней на лодках и кричала: «Как поживаешь, убийца Мюллер?.»

16 сентября Тэннер вместе с арестованным вернулся в Англию. Два месяца спустя Мюллера повесили. В последнем слове перед казнью он признался в своем преступлении.

Но даже такой громкий успех не принес существенных дивидендов лондонской уголовной полиции. Заняв в 1869 г. пост начальника полиции, Эдмунд Гендерсон признал: «Огромные трудности стоят на пути развития уголовного розыска. Большинство англичан относятся к нему с недоверием. Он чужд привычкам и чувствам нации. Детективам приходится работать тайком». Но именно Гендерсон сумел увеличить штат сыскного отдела Скотленд-Ярда на 24 человека и поручил руководство им одному из бывших помощников Джонатана Уичера суперинтенданту Уильямсону.

Уильямсон, по прозвищу Философ, предпринял первые попытки упорядочить деятельность детективов, работавших без всякой системы. Еще за 50 лет до этого практически прекратилась высылка преступников в колонии. Отбыв свой срок в британских тюрьмах, они выходили на свободу и, оказавшись вне всякого контроля, принимались за свое прежнее ремесло. Только в 1871 г. парламент законодательным путем провел решение о регистрации всех рецидивистов с обязательным фотографированием и подробным их описанием. Но как только ведение этого реестра передали из Скотленд-Ярда в министерство внутренних дел, он, попав в жернова бюрократии, потерял всякую практическую ценность. Уильямсон возобновил регистрацию рецидивистов в Скотленд-Ярде. Но едва восемь лет спустя он стал пожинать первые плоды своих усилий, как Скотленд-Ярд (как для краткости стали называть сыскной отдел) поразил тяжелый удар. Выяснилось, что три старейших, наиболее уважаемых Уильямсоном сотрудника – Майклджон, Драскович и Кларк – брали взятки у лиц, мошенничавших на тотализаторе.

Скандал в Скотленд-Ярде вызвал очередную волну недоверия к полиции. Организация Скотленд-Ярда потребовала существенных изменений. Во главе его встал поборник новшеств, адвокат Говард Винсент. Он побывал в Париже для ознакомления с работой Сюртэ и перенял у французов все, что в этих обстоятельствах только можно было перенять. Из все еще рыхлой группы детективов он создал отдел уголовного розыска, которому предстояло определить впоследствии лицо будущего Скотленд-Ярда.

Первым нововведением Винсента была организация наблюдения за уголовниками. По примеру Масэ, но с бо́льшим размахом он начал сбор фотографий для создания «альбома преступников». Трижды в неделю Винсент отправлял тридцать детективов в тюрьму Холлоуэй для проверки того, нет ли среди вновь поступивших арестантов знакомых лиц. Эта практика хотя и медленно, но начала приносить свои плоды.

Однако то, как мало все еще ценили Скотленд-Ярд, можно проиллюстрировать одним небольшим примером. Когда суперинтендант Уильямсон однажды спросил у незнакомца, весьма похожего на вышедшего на пенсию сотрудника Скотленд-Ярда: «Мы с вами знакомы? Вы у нас работали?», то получил ответ: «Нет, слава богу, так низко я еще никогда не опускался!.»

В 1884 г. пост начальника отдела уголовного розыска занял новый человек – Джеймс Монро, долго работавший в британской полиции в Индии. Ему воочию довелось убедиться, что позиции Скотленд-Ярда все еще оставались весьма шаткими.

С 6 августа по 9 ноября 1888 г. английская общественность пребывала в шоке, вызванном серией убийств, совершенных неизвестным преступником.

Ночью 6 августа на темной улице лондонского района Уайтчапел был найден с перерезанным горлом труп тридцатипятилетней проститутки Марты Тэрнер. 31 августа была убита еще одна проститутка – Энн Николс, затем последовали еще четыре убийства: 8 сентября погибла Энни Чэпмэн, 30 сентября – Элизабет Страйд и Кэтрин Эддоуз, а 9 ноября – Мэри Келли. Все убитые занимались проституцией, у всех было перерезано горло, причем сделано это было с такой страшной силой, что голова отделялась от туловища. Но убийце как будто и этого было мало: у последних пяти жертв он с редчайшей жестокостью выпотрошил все внутренности. Проделано все было с точностью, которая наводила на мысль, что это дело рук человека, знакомого с хирургией. Убийства происходили между одиннадцатью вечера и четырьмя часами утра, к тому же исключительно в районах Уайтчапела, Спитлсфилда и Стипни. Несмотря на то что Чарлз Уоррен, бывший в то время начальником лондонской полиции, распорядился производить непрерывное патрулирование улиц города и все работники Скотленд-Ярда каждую ночь были на ногах, убийцу разыскать не удалось. Его прозвали Джеком-потрошителем. Возмущение беспомощностью уголовной полиции не имело пределов. Уоррену, старому рубаке из Южной Африки, пришлось подать в отставку.

Но и тогда, когда начальником полиции назначили Монро, а блестящего адвоката Роберта Андерсона сделали начальником отдела уголовного розыска, тайна Джека-потрошителя оставалась тайной. После смерти Мэри Келли убийства внезапно прекратились, так и оставшись нераскрытыми. Существовало несколько более или менее официальных версий относительно убийцы. Например, предполагали, что это был сумасшедший, который хотел отомстить проституткам за то, что заразился от них венерической болезнью, и который покончил с собой 9 ноября. Более правдоподобной выглядела версия о причастности к этим убийствам одного русского фельдшера, работавшего в восточной части Лондона и выступавшего под различными фамилиями: Педаченко, Коновалов, Острог. В Лондон он прибыл из Парижа, где его тоже подозревали в убийстве одной гризетки. Она была убита таким же зверским способом, как и жертвы Джека-потрошителя. Русский странным образом исчез из Лондона, а после того, как в 1891 г. в Петербурге убил женщину, закончил свой жизненный путь в сумасшедшем доме.

Несомненно, озлобленность и тревога лондонской общественности были вполне естественными. Но это возмущение в конечном счете ей следовало бы обернуть против самой себя. Разве убийства Джека-потрошителя не показали со всей очевидностью, к чему приводит эта щепетильная защита личных свобод (среди прочих – бесконтрольной свободы перемещения любого человека и права называться любым именем)? Разве парижские газеты не были правы, посмеиваясь с явной национальной гордостью, что в Париже такой Джек-потрошитель не смог бы неделями безнаказанно совершать свои кровавые убийства?

Во всяком случае, в те дни, когда Фрэнсис Гальтон в своей лаборатории корпел над тысячами отпечатков пальцев, над Лондоном витала тень Джека-потрошителя. Она еще не полностью рассеялась и к тому времени, когда Гальтон в 1892 г. выпустил свою книгу «Отпечатки пальцев». И несмотря на весь его авторитет, Гальтону понадобился целый год, прежде чем министерство внутренних дел удосужилось обратить на нее внимание. Однако в 1893 г. было еще не поздно, как сказал один из его современников, «поднять знамя дактилоскопии в решительной битве, имеющей историческое значение».

10

Со времени своего визита к Альфонсу Бертильону в 1884 г. Эдмунд Спирмэн не переставал устно и письменно обращать внимание британского министра внутренних дел на бертильонаж. В лице д-ра И. Дж. Гарсона, честолюбивого вице-президента лондонского Антропологического общества, Спирмэн обрел союзника. Борьба за бертильонаж стала для Спирмэна своего рода навязчивой идеей. Досконально изучив методы идентификации, которыми пользовались в Скотленд-Ярде, он обрисовал их министру в самых темных тонах, хотя и это не могло достаточно полно передать всю мрачную реальность. Списки профессиональных преступников и списки освобожденных заключенных, составляемые в министерстве внутренних дел к концу каждого года, попадали в руки полиции в лучшем случае через девять месяцев. К этому времени данные, разумеется, устаревали, к тому же описания внешности были весьма поверхностными и неточными, как бывало в свое время и во Франции. Особые приметы редко фиксировались, а если и упоминались, то примерно так: «Татуировка на левом безымянном пальце». Это была примета, которая в те времена моды на татуировку могла относиться к сотням подозреваемых. Альбомы со снимками преступников в Скотленд-Ярде разделили участь французской картотеки преступников. Альбомы содержали около 115 тыс. фотографий. Многое предпринималось для того, чтобы навести порядок, но хаос здесь был так же велик, как некогда в Париже. Сотрудники отдела наблюдения за преступниками нередко целыми днями рылись в картотеке только для того, чтобы найти снимок всего одного преступника. Речь шла о бесцельной трате сил и времени. Не лучше обстояли дела и с процедурой идентификации в тюрьмах. Трижды в неделю встречались 30 сотрудников в тюрьме Холлоуэй для опознания знакомых им по фотографиям лиц преступников. Все было, как 50 лет назад, когда каждому новичку-детективу, как важнейшую заповедь, твердили: «Учись узнавать мошенника, мой мальчик, учись узнавать мошенника…» За одно посещение тюрьмы 30 сотрудников идентифицировали в лучшем случае четырех преступников, а на каждую такую идентификацию уходило 90 рабочих часов, причем эти опознания часто впоследствии оказывались ошибочными.

Книга Гальтона «Отпечатки пальцев» уже вышла в свет, когда в 1893 г. Спирмэну удалось уговорить двух высокопоставленных чиновников из министерства внутренних дел – сэра Чарлза Рассела и сэра Ричарда Уэбстера, отправлявшихся с политической миссией в Париж, – посетить Бертильона. Тот радушно принял их в своих владениях, и они вернулись на родину в восторге от всего увиденного. Уэбстер потом заявил, что ему довелось видеть лучшую из систем идентификации, какую только можно себе представить. Теперь уже Рассел и Уэбстер уговаривали исполняющего обязанности министра внутренних дел Эсквита ввести в Англии бертильонаж. Эсквит готов был уже согласиться, но тут произошло то самое (как выражается один французский историк) отклонение стрелки истории, которое порой кажется случайностью, порой – перстом судьбы. Один из членов «Королевского общества» вручил Эсквиту книгу Гальтона. Эсквит нашел время ознакомиться с ней и отложил введение бертильонажа. Вместо этого он решил назначить комиссию для ознакомления как с бертильонажем, так и с системой отпечатков пальцев. Комиссии предстояло решить, какая из этих систем больше подходит для Англии.

В октябре 1893 г. комиссия приступила к работе. В нее входили Чарлз Эдвард Троуп, сотрудник министерства внутренних дел, майор Артур Гриффит и Мелвилл Макнэтен. Гриффит был инспектором британских тюрем и, кроме того, весьма известным писателем, работавшим в то время над двухтомным произведением «Тайны полиции и преступлений». Макнэтен представлял Скотленд-Ярд.

В те омраченные недавними убийствами Джека-потрошителя времена Макнэтен, вернувшись из Индии, занимал должность начальника отдела уголовного розыска. Для постоянного напоминания о случившемся в его письменном столе лежали жуткие снимки зарезанных женщин. Этот холеный низенький человек, всегда распространявший вокруг себя «атмосферу индийского плантатора», получивший позже прозвище Добрый Старый Мак, стал как бы между старым и новым Скотленд-Ярдом. Он сменил на этом посту ученика неудачливого Уичера – Уильямсона, который встретил его словами человека, разочаровавшегося во всем: «Мой мальчик, вы пришли в сумасшедшее учреждение. Если вы будете выполнять свой долг – вас будут поносить, не будете выполнять его – вас тоже будут поносить». Макнэтен застал еще детективов-ветеранов, вроде суперинтенданта Шора, незнакомых с орфографией. Ему еще приходилось заучивать поговорку «Лучший детектив – удача и случай» (что, впрочем, не так далеко от истины). Макнэтену от природы был присущ консерватизм, но в Индии он достаточно расширил свой кругозор, дабы понять, что уголовной полиции нельзя проходить мимо новейших достижений науки.

Члены комиссии Троупа в первую очередь отправились в лабораторию Гальтона в Саут-Кенсингтонском музее, чтобы на месте ознакомиться с системой отпечатков пальцев. Простота системы была столь захватывающей, что члены комиссии повторили свой визит в лабораторию. И уже казалось, что история «повернула стрелку» в нужном направлении, но тут же выяснилось, что она чуточку поторопилась. После выхода в свет книги «Отпечатки пальцев» неутомимый Гальтон понял, что ему еще рано праздновать победу своего метода регистрации. В его системе обнаружилось несколько слабых звеньев, а именно: если бы четыре определенных им основных узора папиллярных линий (без треугольника, с треугольником слева, с треугольником справа, с несколькими треугольниками, или, как их еще иначе назвал Гальтон, дуги, петли слева и справа, завихрения) встречались равномерно, то можно было бы 100 тыс. карточек с десятью отпечатками пальцев распределить таким образом, что найти нужную не представляло бы никакого труда. Но о подобной равномерности не могло быть и речи. Дуги встречались реже, чем остальные узоры. Наблюдалась тенденция к повторению на определенных пальцах одного и того же основного узора. Когда Гальтон классифицировал 2645 карточек, выяснилось, что в один ящик попало 164 карточки, в то время как в других оказалось по одной-единственной карточке. В итоге в отдельных ящиках накапливалось столько карточек, что о быстром нахождении одной нужной нечего было и думать.

Когда члены комиссии появились в лаборатории Гальтона, он как раз трудился над разработкой новых критериев классификации. Ему уже казалось, что он нашел правильное решение, но, увы, он всего лишь приблизился к нему. Гриффит настаивал на определении срока окончания поиска, что было абсолютно нереальным. Возможно, для этого ему, Гальтону, потребуется всего один год, а может быть, два или три. Комиссия оказалась в затруднительном положении. Этот способ идентификации выглядел на редкость простым. И вот вместо того, чтобы без всяких затей использовать его, приходится от него отказываться только потому, что не усовершенствована регистрация. Значит ли это, что надо обратиться к бертильонажу – методу более сложному, чтобы через несколько лет узнать наконец, что Гальтон решил проблему упорядочения карточек с отпечатками пальцев?

Вот какая перспектива, подобно мрачной туче, зависла над Троупом, Гриффитом и Макнэтеном, когда после этого они отправились в Париж.

В столице Франции три англичанина окунулись в атмосферу триумфа французской полиции. В то время пост префекта полиции перешел к новому человеку – Луи Лепэну, небольшого роста, темпераментному, всегда жестикулирующему господину. Ему было суждено стать популярнейшим парижским префектом конца XIX – начала XX столетия. Заветной его мечтой было заставить население Парижа полюбить свою полицию, и в этом начинании он проявил так много решительности и находчивости, как никто другой. Подавляя забастовки и беспорядки железной рукой, он делал это с таким дипломатическим тактом, что у побежденных не оставалось чувства поражения. Он не брезговал театральными эффектами. Мог, например, внезапно ворваться в гущу бастующих, на которых полицейские по его же приказу нацелили заряженные ружья. «Стой! Я запрещаю вам стрелять в этих честных людей!» – кричал он своим полицейским, и, пока бастующие выражали ему свой восторг, забастовка сама по себе угасала. Лепэна прозвали «префектом улиц», поскольку он все время старался быть на людях. Всех своих служащих он подбирал лично. Патрульные полицейские были у него видными, высокими. Мужчины ниже 1 м 74 см не имели никаких шансов попасть к нему на службу. В уголовную полицию сотрудники подбирались по иному принципу: их внешность должна была быть совсем заурядной. Те, кто был выше 1 м 67 см, имели рыжие волосы, большой живот или шрам на лице, беспощадно отбраковывались.

Лепэн жаловал Бертильона так же, как и его предшественники, но по натуре он был слишком большим охотником за славой, чтобы не понять, чем может обернуться для парижской полиции бертильонаж. Он обрушил на англичан такую лавину похвал по поводу гениальности Бертильона и его программы, что вся служба идентификации предстала перед иностранцами в ослепительном блеске.

В подобном ключе беседовал с англичанами и Горон, бывший в то время шефом Сюртэ. Горон, уроженец Бретани, был уже близок к тому, чтобы стать почти легендарной личностью. Небольшого роста, полный, короткорукий, с напомаженными усами, в пенсне, он производил впечатление не лучшее, чем Бертильон. Преступников Горон преследовал из «любви к искусству». Он находился, если можно так выразиться, где-то между Масэ и грядущим. Никто точно не знал, в какой степени он использует в работе традиционных осведомителей. Во всяком случае, он располагал множеством так называемых «загонщиков», которых снабжали документами ранее судимых лиц, с тем чтобы они под видом всякого рода бандитов проникали в притоны, а затем поставляли Горону необходимую информацию. Вместе с осужденными они отправлялись в тюрьмы, там «вынюхивали», подслушивали, попадали в другие тюрьмы, «умирали», получали новые документы и под другими именами продолжали свою работу. Допросы Горон проводил в темных камерах, доводя арестантов до нужной кондиции простым методом – лишением пищи. В обмен на интересующие его сведения он предлагал роскошный обед. Он обещал заключенным женщин, если они расскажут все, что ему хотелось узнать. Это стали называть «харчевней месье Горона». И действительно, ему удалось ликвидировать целые банды, которые, выползая из своих обиталищ в старых крепостных валах и дровяных складах на берегах Сены, терроризировали весь Париж. Как и Лепэн, Горон был хорошим пропагандистом и сумел перетащить прессу на свою сторону. Как и Лепэн, он был достаточно умен, чтобы оценить значение бертильонажа и тот факт, что другой системы идентификации пока не предвиделось. Потому-то он так ярко и расписал англичанам достижения Бертильона.

Да и сам Бертильон во время визита гостей из Лондона показал себя с самой лучшей стороны. Его покинула обычная мрачность и замкнутость, и он сопровождал гостей даже во время посещения ими тех мест Парижа, где обитали преступники. Бертильон не успокоился до тех пор, пока гости не выпили с ним грога. Он, проживший в Англии несколько лет, был до смешного убежден, что это напомнит англичанам их родину. За выпитый с ними грог Бертильон поплатился страшными приступами мигрени.

В своих апартаментах под крышей префектуры Бертильон, как рассказывал Макнэтен, готов был без устали говорить о своих успехах, которыми он, впрочем, гордился по праву. Бертильон демонстрировал англичанам вещи, о которых те сроду не слыхивали; среди прочего, например, был фотоаппарат на высоком штативе, вращая который можно было с доскональной точностью снять место преступления. Аппарат имел насадку с метрической шкалой, которая отпечатывалась на фотографии, что позволяло представить точные размеры места преступления: расстояние от трупа до двери, до стены и т. п. Он показал и другие интересные и необходимые в работе приспособления, позволяющие не делать трудоемких карандашных зарисовок места происшествия. Бертильон отвел гостей в помещение, где размещалась лаборатория для фотографических и физических экспериментов. И только после показа всего этого продемонстрировал как свое наивысшее достижение методику бертильонажа.

В комнату ввели заключенных. Гриффиту и Макнэтену дали в руки измерительные приборы, для того чтобы они лично убедились в «простоте» процедуры измерения. Бертильону удалось показать гостям действенное преимущество своей системы идентификации перед прежней и доказать, что она являет собой небывалый шаг вперед. Ему не удалось только одно – убедить практичных англичан, что его метод действительно прост. Их страшила не только необходимость скрупулезности в обмеривании, но и вероятность ошибок, которые обязательно возникнут, как только измерения будут проводиться вне контроля такого педантичного и компетентного наставника, каким был Бертильон. Словесный портрет почти не произвел впечатления на англичан. Они считали, что его конструкция слишком сложна для рядового полицейского, и время доказало, что они были правы. Отказавшись от словесного портрета, Макнэтен записал: «Видимо, работа Бертильона по своей природе имеет скорее теоретическое, чем практическое значение».

Последовавшие затем заседания комиссии Троупа, длившиеся до февраля 1894 г., проходили под знаком все той же неразрешимой дилеммы. Спирмэн и д-р Гарсон использовали все свое влияние, добиваясь введения в Лондоне бертильонажа и словесного портрета. При этом оба так увлеклись антропометрией, что совершенно не обращали внимания на те возможности, какие давала система идентификации по отпечаткам пальцев.

Наконец 19 февраля комиссия в обширном документе представила министру внутренних дел свои рекомендации, которые содержали изложение противоречий во мнениях членов комиссии, решивших искать выход в компромиссе. Он состоял в том, чтобы ввести в Скотленд-Ярде метод измерения, но в форме, устраняющей сложности бертильонажа. Следовало бы, рекомендовал документ, регистрировать 5 из 11 предлагаемых Бертильоном единиц измерения, а от словесного портрета отказаться вовсе. Вместо него, по мнению комиссии, на каждую карточку следует наносить отпечатки десяти пальцев заключенного. Регистрацию карточек надо проводить по метрическим величинам, поскольку классификация по отпечаткам пальцев пока невозможна.

В июле 1895 г. британское министерство внутренних дел поддержало предложения комиссии Троупа. Детективу-инспектору Стэдмэну и детективам-сержантам Коллинзу и Ханту было поручено приступить к созданию в Скотленд-Ярде картотеки с данными измерений и отпечатками пальцев. Этому активно противился Спирмэн. По его словам, если бертильонаж, при котором требуется абсолютная точность как единичного измерения, так и совокупности всех измерений, оказался урезанным на шесть важных единиц, то соответственно уменьшаются и шансы на успех всего предприятия; более того, возможно, они вообще сводятся к нулю. Вся же затея с отпечатками пальцев представлялась ему вообще ненужной. Спирмэн, рассерженный, уехал в Париж к Бертильону, чтобы сообщить ему о происходящем. Факт искажения в Лондоне его системы чувствительно задел обидчивого Бертильона и настроил его враждебно ко всем англичанам. Между тем произошли события, отодвинувшие происходящее в Лондоне на второй план. Спирмэн встретил в Париже специалистов по вопросам полицейского дела из различных европейских стран. Все они ожидали приема у Бертильона, чтобы ознакомиться с его системой. Здесь собрались знаменитости: от доктора Бехтерева из Санкт-Петербурга и Сергея Краснова из Москвы до доктора Штокиса из Льежа и начальника службы идентификации берлинской уголовной полиции фон Хюллесема.

Пока в Лондоне искали решение, Париж и чердак Дворца юстиции превратились, как сострил один современник, «в Мекку европейских полицейских управлений». Система Бертильона победным маршем двинулась по континентальной Европе.

Шефы европейских полицейских служб, отправляясь к Бертильону, полностью сознавали все несовершенство своих систем идентификации, а о существовании дактилоскопии вообще не имели никакого понятия. В 1896 г. доктор Штокис и доктор де Лавелье первыми создали в Бельгии частные службы идентификации, работавшие по принципу бертильонажа. Испания в своих тюрьмах создала «антропологические кабинеты». В Италии первый кабинет, где производились подобные измерения, открыл при полиции Неаполя профессор ди Блазио. Профессор Оттоленги – судебный медик в Сиене, ставший вскоре ведущим криминалистом Италии, – начал преподавать методику Бертильона. Он стал настолько страстным поклонником «словесного портрета», что расширил метод, предложенный Бертильоном, и начал регистрировать «произвольные и непроизвольные виды движений» заключенных, а также «психические приметы», такие, к примеру, как «способность к запоминанию». Для выявления таких примет он предложил сложные аппараты – динамометр и платисмограф. Затем бертильонаж ввели в Португалии, Дании и Голландии.

С 1896 г. стали вводить антропометрию в работу полиции городов и земель Германской империи. Начальник дрезденской уголовной полиции, имевший титул советника правительственного совета Кёттиг, основал в столице Саксонии антропометрическое бюро. Благодаря этому начинанию имя его стало выделяться на том весьма бесцветном фоне разобщенной в ту пору немецкой уголовной полиции. Между тем прошло уже три четверти века с тех пор, как и в Берлине, столице самой большой немецкой земли – Пруссии, из маломощной горсточки ночных охранников и полицейских служак была впервые создана организованная и одетая в униформу полиция.

Еще в 1822 г. трем полицейским в Берлине было вменено в обязанность «в цивильном одеянии заниматься расследованием преступлений». И все-таки с того времени нигде в Германии так и не зародились свои Сюртэ или Скотленд-Ярд либо иная уголовная полиция, с которой связывались бы какие-либо славные дела или легенды. Тут дело было не только в чрезмерной рассудительности и в отсутствии смелых идей у прусского чиновничества, хотя и это возможно: ведь кто из немецких криминалистов смог бы написать мемуары, подобные вышедшим из-под пера Масэ, или стать героем сенсационных криминальных приключений масштаба Горона! Но дело заключалось еще и в том, что в Германии тех лет не было ни одного хорошего писателя, достойного сравнения с англичанами Чарлзом Диккенсом, Уилки Коллинзом, позднее с Конан Дойлом или французом Эмилем Габорио, избравшими героями своих произведений детективов.

«Молькенмаркт» – древний, мрачный, угловатый комплекс зданий, который до 1891 г. занимал берлинский полицай-президиум, – а затем и новое его помещение на Александерплац не стимулировали полет фантазии. То же самое относилось к Четвертому отделу, который с 1854 г. примерно соответствовал Сюртэ или лондонскому уголовному розыску. Не лучше выглядели полицай-президиумы и сыскные отделы в других немецких землях.

Когда правительственный советник Кёттиг вводил в Дрездене бертильонаж, он понятия не имел, как, впрочем, и другие руководители уголовной полиции в Германии, о том, что уже восемь лет назад, в 1888 г., берлинский ветеринарный врач доктор Вильгельм Эбер направил в прусское министерство внутренних дел докладную записку, ставшую любопытнейшим документом в истории дактилоскопии. Отнесись к ней в министерстве с большей долей воображения, возможно, прусской полиции и выпала бы честь участвовать в становлении дактилоскопии. Эбер несколько иначе, чем доктор Фолдс, исходя из совсем других предпосылок, открыл криминалистическое значение отпечатков пальцев, найденных на месте преступления. Кровавые отпечатки рук на полотенцах, оставляемые мясниками и ветеринарами в берлинских бойнях, привлекли внимание Эбера и навели его на мысль о папиллярных узорах. В результате многочисленных опытов он выявил различную в каждом отдельном случае их картину. Через некоторое время Эбер уже умел определять по отпечатку на полотенце того, кто им пользовался. Точно так же, как и Фолдс, он пришел к выводу, что по отпечаткам ладони и пальцев руки, оставленным на месте преступления, можно установить преступника. К своей докладной записке в министерство внутренних дел он приложил ящичек, в котором содержались принадлежности, необходимые для получения «картины рук», с оговоркой, что он снимал отпечатки с предметов, которых касались неизвестные ему люди, а затем сумел их установить. С помощью паров йода, заявлял Эбер, можно закрепить отпечаток руки, на котором четко будут видны папиллярные линии.

8 июня 1888 г. исполняющий обязанности начальника берлинской полиции фон Рихтхофен вернул Эберу его докладную записку, сухо заметив при этом: «Пока что, насколько могут вспомнить ветераны, никогда еще не удавалось реконструировать отпечатки рук по следам, оставленным на щеколдах, стаканах или других предметах, обнаруженных на месте преступления». И никто не вспомнил о предложениях Эбера, когда в Саксонии – первой из германских земель – был введен бертильонаж.

Советник Кёттиг пытался пригласить в Дрезден начальников полиции всех германских земель, чтобы заинтересовать их бертильонажем. Он ратовал за проведение «всеобщей конференции немецкой полиции», но его усилия разбились о стену местнических интересов отдельных земель и их полицейских ведомств. Между тем шеф гамбургской уголовной полиции Рошер ввел антропометрию, за ним последовал Берлин. Наконец в июне 1897 г. прошла конференция немецкой полиции. Она, к величайшей радости Кёттига, приняла решение об организации во всех имперских землях служб идентификации с использованием метода Бертильона и о создании в Берлине центральной картотеки.

После «завоевания Германии» Бертильон пережил один из своих величайших триумфов. Прошел год, и, как говорили в Париже, «приобщилась» к бертильонажу и Австрия – важнейшая часть придунайской монархии.

Шестью годами раньше, в 1892 г., за введение антропометрии в Австрии уже высказывался один из видных пионеров криминалистики, оказавший большое влияние на ее развитие. Имя этого человека Ганс Гросс. Он родился в Граце в 1847 г. и, еще будучи студентом, изучавшим право, осознал все недостатки существовавших методов идентификации, особенно тех, которые используются австрийской уголовной полицией на селе. В уголовной полиции служили бывшие унтер-офицеры, исполнявшие свои обязанности кое-как, полагавшиеся только на доносы осведомителей и любой ценой, порой самыми грубыми методами добивавшиеся признания подозреваемыми своей вины. Когда Гросс в 1869 г. начал работать следственным судьей в промышленном районе Верхней Штирии, знакомство с работой уголовной полиции показалось ему кошмарным сном. Если и велась какая-то работа по расследованию преступлений, то вся она лежала на плечах следственного судьи. Гросс, хотя и изучал законодательство в университете, но о криминалистике не имел ни малейшего представления. Но зато в отличие от других следственных судей тех лет он обладал воображением и догадывался, сколь необходимо создать новый духовный и научный естественно-технический фундамент следственной работы. Будучи юристом, он не обладал специальными познаниями в области теоретического или прикладного естествознания. Но добросовестное изучение доступной ему литературы привело его к выводу, что вряд ли существует какое-либо техническое или естественно-научное достижение, которое нельзя было бы использовать при раскрытии преступлений.

Гросс проштудировал основы химии и физики, занялся фотографией и микроскопией, ботаникой и зоологией и, как результат двадцатилетнего труда, написал книгу, обобщившую его опыт, которой было суждено стать первым учебником научной криминалистики и прославить Гросса во всем мире. Он назвал ее «Руководство для следователя».

В 1888 г. Гросс впервые услышал о бертильонаже. Естественно, он тут же сам занялся измерениями и в первом издании своего учебника в 1892 г. решительно высказался за введение антропометрии в Австрии.

Когда 3 апреля 1898 г. австрийский министр внутренних дел распорядился основать в Вене бюро по бертильонажу, он был в полной уверенности, что обеспечил полицию своей страны новейшим техническим достижением.

11

В конце 1896 г. в купе скорого поезда, следовавшего в Калькутту, молодой британский офицер с интересом рассматривал своего попутчика, привлекшего его внимание своим странным поведением.

Попутчик был высоким, стройным, необычайно холеным человеком лет сорока пяти, с несколько удлиненной красивой головой, пышными волосами, расчесанными на пробор, темными усами. Весь его облик свидетельствовал о том, что это непременно либо высокого ранга чиновник, либо офицер. В течение часа он не шевелясь смотрел в окно, затем внезапно вынул из нагрудного кармана золотую ручку и стал что-то торопливо искать в остальных карманах своего костюма. Так ничего и не найдя, он снял левую накрахмаленную манжету и начал на ней что-то быстро записывать. Самым удивительным было то, что он не только писал, но и рисовал какие-то дуги. Он несколько раз прерывал свою странную работу и, глядя перед собой, глубоко задумывался, затем дополнял записанное и нарисованное. К концу пути его манжета была полностью разрисована и исписана. На вокзале в Калькутте его встретили несколько слуг, которые увезли его в элегантном экипаже.

Молодой офицер не мог знать, что ему довелось присутствовать при событии необычайной важности, а о том, кто сидел напротив него, он и подавно не догадывался. Это был Эдвард Генри – генеральный инспектор полиции Бенгалии, провинции в Британской Индии. И в этот день на своей манжете он набросал основные принципы всеобъемлющей системы классификации отпечатков пальцев.

Генри – сын врача, родом из Шедуэлла, восточного пригорода Лондона. В 1873 г., в двадцатитрехлетнем возрасте, он отправился в Индию, где стал успешно продвигаться по ступеням служебной лестницы. В 1891 г. он занял должность генерального инспектора полиции Бенгалии. Сравнительно молодой, Генри выделялся образованием, умом, хорошим воспитанием и богатой фантазией. Одновременно с этим он обладал исключительными организаторскими способностями и математическими познаниями. Заняв столь высокий пост в Калькутте, он тотчас же ввел бертильонаж в работу полиции. С учетом очень низкого образовательного уровня работников индийской полиции тех лет и их неосведомленности о европейской системе мер Генри пришлось сократить измерения до шести величин. В соответствии с заключением лондонской комиссии Троупа в карточку с измерениями вносились в качестве особой приметы и отпечатки пальцев.

Достижения бертильонажа, особенно если сравнивать их с состоянием дел в сфере идентификации в прошлом, отрицать было немыслимо. В 1893 г. в Бенгалии благодаря антропометрическим измерениям удалось установить наличие прошлой судимости у 23 вновь арестованных. В 1894 г. это число возросло до 143, а в 1895 г. – до 207. К этому же году количество карточек, составленных в Бенгалии по системе Бертильона, достигло 100 тыс. Тут-то и обнаружилось наличие ошибок при обмеривании преступников. Возникли непреодолимые трудности с обучением индийских полицейских и тюремной администрации. Их необходимо было научить измерять заключенных так, чтобы на эти измерения можно было положиться. К тому же заполнение одной карточки занимало у них почти час, для страховки измерения повторяли трижды. Максимальный допуск колебался в пределах двух миллиметров. Но данные измерений отдельных людей часто отличались именно этими двумя миллиметрами. И, чтобы не проглядеть эти миллиметры, приходилось, отыскивая нужную карточку, просматривать множество картотечных ящиков, на что тоже уходило не менее часа.

Пожалуй, только игрой случая или капризом судьбы, роль которых так велика в истории криминалистики, можно объяснить то обстоятельство, что Генри работал в Бенгалии – той же самой провинции, где полтора десятка лет назад проводил свои первые эксперименты с отпечатками пальцев Уильям Хершел. Генри жил в том же окружении и впитывал в себя те же впечатления. Во всяком случае, Генри независимо от Хершела уже в 1892 г. (то есть до решения комиссии Троупа) обратил внимание на проблему отпечатков пальцев. В 1893 г. в его руки попала вышедшая годом раньше книга Гальтона «Отпечатки пальцев». В 1894 г. из доклада комиссии Троупа он узнал, что Гальтону не удалось решить проблему практической классификации отпечатков пальцев. И тогда Генри впервые задал себе вопрос: действительно ли эта проблема столь неразрешима?

Через несколько месяцев Генри уехал в отпуск на родину. Прибыв в Лондон, он тотчас же посетил Гальтона в его лаборатории в Саут-Кенсингтоне. Гальтон, которому было уже за семьдесят, встретил его без всякого предубеждения, не опасаясь за свой престиж, и поделился с Генри всеми своими сомнениями. Таинственный мир папиллярных линий зажег фантазию Генри. Он вернулся в Калькутту с чемоданом, до краев заполненным фотографиями отпечатков пальцев, и постоянно размышлял о них. В Калькутте он продолжал собирать образцы отпечатков и фотографировать их. Он все сравнивал и сортировал отпечатки вплоть до декабря 1896 г., то есть до того момента, когда в поезде к нему неожиданно пришло решение проблемы классификации отпечатков пальцев – классификации, позволяющей без особого труда и в кратчайшее время найти нужные отпечатки.

Если быть точным, то идея эта родилась на свет благодаря сочетанию научно-исследовательских принципов Гальтона и организационно-практического таланта Генри. Последний никогда не забывал упомянуть о той благодарности, какую он испытывает к Гальтону, и даже позже, став признанным корифеем дактилоскопии, Генри всегда считал уместным отдать должное заслугам Хершела и Фолдса. В последние недели 1896 г. Генри изобрел такой способ систематизации миллионов карточек с отпечатками пальцев, что любая из них могла быть найдена за самое короткое время. Он определил пять основных узоров пальцевых отпечатков и четко охарактеризовал каждый из них с последующим подразделением. Итак, существовали простые дуги, пихтообразные дуги, радиальные петли, ульнарные петли и завихрения (радиальная петля обращена в сторону радиуса предплечья, то есть в сторону большого пальца; ульнарная петля обращена в сторону мизинца). Узоры можно сравнивать с буквами латинского алфавита А, Т, R, U и W. Затем следовало – и это было главным для массовой регистрации – подразделение основных узоров. Для этого необходимо было провести уточнение рисунка, который Гальтон назвал треугольником, или дельтой. Этот треугольник мог образовываться, например, раздвоением одной-единственной папиллярной линии или двумя разбегающимися линиями. Генри определил для них исходные точки, названные им «внешними пределами». В так называемых петлях тоже имелись свои определенные точки, названные «внутренними пределами». Если провести прямую между внешними и внутренними пределами и сосчитать папиллярные линии, пересекаемые этой прямой, то их число окажется у разных людей различным. Это число можно обозначить цифрами и положить в основу группировки. Эти цифры, обозначающие основные узоры, дадут формулу, согласно которой будет достигнуто упорядочение классификации карточек с отпечатками пальцев.

То, что непосвященному человеку могло показаться сложнейшей системой, в действительности было простым методом, который легко осваивался в кратчайшее время. Для его применения на практике не нужно было ничего, кроме лупы и иглы для более удобного отсчета линий.

Еще в начале 1896 г. Генри отдал бенгальской полиции приказ прилагать к карточкам Бертильона карточку с отпечатками всех десяти пальцев преступника. Теперь же Генри решил испробовать свою систему на большом числе карточек. «Если этот метод регистрации, – писал он, – окажется надежным, то я полагаю, что от антропометрии можно будет со временем отказаться…»

Спустя год, в январе 1897 г., Генри был уже полностью уверен в своей правоте. Он обратился к британскому генерал-губернатору Индии с предложением назначить беспристрастную комиссию, правомочную принять решение о введении регистрации по отпечаткам пальцев вместо бертильонажа. Несмотря на свойственную ему сдержанность, Генри откровенно ликовал, когда генерал-губернатор принял его предложение.

29 марта 1897 г. под председательством генерал-майора Шехана, «генерального инспектора Индии», в служебном помещении Генри в Калькутте заседала комиссия. Выводы, сделанные ею два дня спустя, 31 марта, знаменовали для Генри величайший успех. «Ознакомившись с антропометрической системой и ее недостатками, – говорилось в выводах комиссии, – мы столь же внимательно изучили систему отпечатков пальцев. Первое, на что мы обратили внимание, – это простота самой процедуры снятия отпечатков пальцев и их четкость. Здесь не требуются ни особые инструменты, ни особое обучение сотрудников. Нам был также разъяснен и принцип классификации, предложенный мистером Генри. Способ настолько прост, что мы… смогли найти оригиналы двух сложнейших карточек… быстро, четко и без труда… Задача, осложненная недостаточной четкостью отпечатков, была решена нами в две минуты…»

Уже 12 июля 1897 г. генерал-губернатор окончательно отменил практику измерений и вместо нее ввел во всей Британской Индии дактилоскопию. С ее помощью в 1898 г. во всей Бенгалии были идентифицированы 345, а в 1899 г. – 569 преступников, две трети из которых с помощью бертильонажа идентифицировать бы не удалось.

А в это время сам Генри занимался изучением вопроса о возможности использования наличия на месте преступления отпечатков пальцев как вещественного доказательства; и вот то ли случай, то ли судьба послали Генри для проверки его метода как раз такое дело об убийстве, в котором он, так сказать, нуждался.

Время действия – август 1898 г. Место действия – отдаленная пограничная область между Бенгалией и Бутаном. Когда начальник британской полиции округа Джалпагури в сопровождении двух индийцев посетил в конце месяца чайную плантацию, он застал там подозрительную тишину и безлюдье. А когда он приблизился к дому управляющего, никто не вышел ему навстречу. Входная дверь дома была открыта. В спальне он нашел самого управляющего, лежащего на кровати. Тот был мертв: у него было перерезано горло. Бумаги в письменном столе были перерыты, денежная шкатулка вскрыта, деньги похищены. Прислуга в панике разбежалась. Исчезла и возлюбленная управляющего – туземка. В конце концов отыскали эту женщину и повара. Женщина во время совершения преступления в доме не находилась. Повар же видел, как вечером какой-то мужчина выбегал из дома, но в темноте не распознал его. Начальник полиции Джалпагури нашел бумажник управляющего. Денег в нем не было, только в одном отделении оказался измятый бенгальский календарь. На его светло-голубой обложке можно было различить еле заметное бурое пятно. У полицейского не было при себе лупы, но он предположил, что это отпечаток пальца, и сообщил о своей находке в Калькутту.

Генри приказал снять отпечатки пальцев у убитого и у всех лиц, с которыми убитый имел дело, а затем, обеспечив сохранность этих отпечатков, доставить их немедленно в Калькутту. Здесь в течение нескольких минут установили, что бурое пятно представляет собой не что иное, как отпечаток, по-видимому, большого пальца правой руки. Отпечаток не принадлежал убитому. Он не принадлежал также и никому другому из ближайшего его окружения. После долгих расспросов выяснилось, что в конце 1895 г. убитый поймал на воровстве своего тогдашнего слугу Чарена, который был затем арестован и осужден в Калькутте. Во время своего ареста слуга поклялся отомстить управляющему.

Генри дал распоряжение искать отпечатки пальцев Чарена. Возможно, они уже есть среди карточек, которые в начале 1896 г. завели дополнительно к карточкам с данными измерений. Если же их не найдут в новой картотеке, то существовала еще одна возможность – отыскать его отпечатки в более старых антропометрических карточках, на которые иногда уже тогда заносили отдельные отпечатки пальцев. В поименном реестре нашлась карточка с измерениями Чарена. В ней оказался отпечаток большого пальца его правой руки, который соответствовал отпечатку большого пальца, найденному на календаре.

По случаю бриллиантового юбилея царствования королевы Виктории в 1897 г. амнистировали большое количество заключенных, в их числе оказался и Чарен. После этого он исчез. Прошли недели, прежде чем удалось его разыскать, арестовать и предать суду в Калькутте. Впервые судьи столкнулись с отпечатками пальцев как со средством доказывания. Чарен упорно отрицал свою причастность к убийству. Неопределенность ситуации заставила суд пойти на компромисс. Чарена осудили за хищение, а не за убийство. Вынести смертный приговор, основываясь на отпечатке одного пальца, – на такое суд не мог решиться. Все это было слишком ново, слишком неопределенно, слишком революционно для тех, кому до сего времени приходилось выносить приговоры лишь на основании свидетельских показаний.

К моменту вынесения приговора по этому делу Генри был уже занят новыми проектами. Он написал книгу «Классификация и использование отпечатков пальцев», изданную за счет британской администрации. Одновременно, извлекая урок из дела Чарена, он разрабатывал новый, свой собственный способ регистрации отпечатков пальцев. Он хотел собрать отдельные отпечатки пальцев и упорядочить их таким образом, чтобы как можно проще проводить идентификацию, подобную той, какая имела место в Джалпагури. В то время еще нигде за пределами Индии не было известно о поразительных успехах в области идентификации, достигнутых в Бенгалии.

Далек был путь из Индии в Лондон, да и колесо бюрократической машины проворачивалось очень медленно, но все же она работала, и поэтому отчет комиссии генерал-майора Шехана из Калькутты наконец достиг адресата. Он оказался в министерстве внутренних дел как раз в то время, когда Скотленд-Ярд был ввергнут в очередной кризис вследствие англо-бурской войны. Демонстрации безработных сотрясали Лондон. Лавина преступлений нарастала. Сэр Эдвард Брэдфорд, тринадцать лет занимавший пост начальника полиции, обессилел. Сэр Роберт Андерсон, шеф отдела уголовного розыска, был накануне ухода на пенсию. Что касается службы идентификации, то Мелвилл Макнэтен не достиг ничего существенного. Не то чтобы бертильонаж полностью перестал быть действенным, нет – для того времени и он был прогрессом. Но нерешительность комиссии Троупа все еще сказывалась на работе отдела измерений. К тому же Гальтон выпустил новую книгу – «Дактилоскопический справочник», – оставлявшую полную уверенность в том, что решение проблемы отпечатков пальцев на подходе. Потому-то сообщения из Индии и попали на благодатную почву.

5 июля 1900 г. в Лондоне начала свою работу новая комиссия под председательством лорда Белпера. Генри вызвали в Лондон для доклада. Гальтона пригласили как эксперта, а заодно с ним и всех сотрудников Скотленд-Ярда, проработавших пять лет по системе, сочетающей в себе метод Бертильона с отбором отпечатков пальцев. Это были Макнэтен, Стэдмэн, Коллинз, а также д-р Гарсон, который в 1894 г. с большим усердием отстаивал антропометрию.

Выступление Генри имело огромный успех. Фрэнсис Гальтон лишний раз доказал свое внутреннее благородство, даже не намекнув, скольким обязан ему Генри, а лишь признав его систему практическим решением вопроса. Неожиданно его поддержал д-р Гарсон. Будучи мелким карьеристом, он мгновенно сообразил, что ему следует переменить лошадей и «оседлать» отпечатки пальцев. После этого он вдруг принялся расхваливать систему классификации отпечатков пальцев, которую разработал сам. Но его система оказалась настолько несовершенной, что комиссия без лишних споров отклонила ее. После тщательного обсуждения вопроса лорд Белпер от имени комиссии рекомендовал в ноябре 1900 г. отменить в Англии бертильонаж и перевести всю систему идентификации преступников на дактилоскопию, предложенную Генри.

Но это еще не все. Министр внутренних дел назначил Генри заместителем начальника полиции Лондона и шефом отдела уголовного розыска. В марте 1901 г. Генри приступил к исполнению своих новых обязанностей. Начал он с визита в то скромное помещение, где работал инспектор Стэдмэн, сержанты Коллинз и Хант. Стэдмэн к тому времени был уже тяжелобольным человеком, и Коллинз с Хантом практически вдвоем выполняли всю основную работу. По сравнению с опытами Генри в Калькутте их успехи выглядели довольно жалкими. Собранные ими отпечатки пальцев были технически плохо сняты, нечетки, неправильно систематизированы, да и хранились в тесных ящиках обычного платяного шкафа. Но Генри сумел заразить своей страстью к дактилоскопии Коллинза и Ханта. Он предоставил в их распоряжение образцы отпечатков, собранных им в Индии, и научил их различать узоры папиллярных линий. Его дидактические способности были настолько велики, что Коллинз в кратчайший срок стал крупнейшим английским дактилоскопистом тех лет. Уже через год, к маю 1902 г., новый дактилоскопический отдел идентифицировал 1722 рецидивиста. Это число в четыре раза превосходило самые лучшие показатели, достигнутые при применении бертильонажа. Но Генри прекрасно понимал, что этого мало, для того чтобы Англия пала перед дактилоскопией. Ему нужны были достижения такого уровня, которые сломали бы скептицизм судей в отношении отпечатков пальцев и рассеяли недоверчивость общественности.

Такая возможность впервые представилась уже в 1902 г. во время ежегодных скачек в Ипсоме. Мелвилл Макнэтен позже вспоминал: «В первый день скачек мы боялись, что нам ни за что не справиться. В шесть или семь часов вечера полиция привезла в тюрьму всех уголовников (мошенников и карманников), которых удалось задержать на скачках. Уже на следующее утро, в 9 часов 30 минут, они должны были предстать перед мировыми судьями. Поэтому мы послали в Ипсом несколько специалистов. Они отобрали отпечатки пальцев у 45 арестованных и привезли их в Скотленд-Ярд. Два сотрудника отдела дактилоскопии в ту же ночь сверили отпечатки пальцев, и 29 человек из этих арестованных были распознаны как ранее судимые. Карточки «грешников» главный инспектор (к тому времени Коллинз был назначен главным инспектором) рано утром отвез в Ипсом. Когда преступники предстали перед судом, то с учетом их прежних судимостей они были подвергнуты двойному наказанию. Один из них назвался Грином из Глостера. Он уверял, что никогда прежде не был судим, а ипподром для него – мир совершенно неизвестный. Когда главный инспектор назвал ему его подлинное имя – Бенджамен Браун – и уточнил, что он вовсе не из Глостера, а из Бирмингема и за ним значится изрядное количество судимостей, арестованный разразился бранью: «Проклятые отпечатки пальцев! Я так и знал, что они меня выдадут!»

В том же году Генри получил еще один, более значительный шанс. На этот раз речь шла об отпечатках пальцев, обнаруженных на месте преступления. В августе 1902 г. на месте кражи со взломом на Денмарк-хилл Коллинз обнаружил на свежевыкрашенном подоконнике четкие отпечатки пальцев человека, который, как тут же показала карточка, совсем недавно отбыл срок заключения за другую кражу со взломом. Звали его Джексон. Он был арестован и препровожден в тюрьму Брикстоун. Там для полной уверенности Коллинз снял у него отпечатки пальцев еще раз. Никакого сомнения – во время взлома Джексон находился в доме на Денмарк-хилл.

Кража со взломом – это преступление, не входящее в компетенцию мирового судьи; такие дела рассматриваются в знаменитом Олд-Бейли – лондонском уголовном суде с участием присяжных заседателей. Генри решил воспользоваться этим шансом и сделать все возможное для достижения нужного ему результата. Он понимал, что лишь обвинитель с исключительным авторитетом, славой и талантом будет в состоянии преодолеть барьер недоверия и предубеждений, сковывавших и консервативных английских судей, и присяжных.

Таким человеком был прокурор Ричард Мьюир. Сорокапятилетний Мьюир занимал видное место среди среднего поколения адвокатов, которые выступали обвинителями от имени британской короны. Дела об убийствах, такие, как дело Криппена, сделали имя Мьюира известным даже за пределами Англии. После переговоров с Генри Мьюир лично отправился в Скотленд-Ярд. Четыре дня он со свойственной ему тщательностью неумолимо экзаменовал Коллинза. Четыре дня перепроверял он методику дактилоскопии, регистрации и уже достигнутые результаты. Наконец он настолько убедился в преимуществах этого метода, что высказал готовность взять дело, даже менее важное, чем дело Джексона, только для того, чтобы тем самым помочь Генри и его системе отпечатков пальцев добиться общественного признания.

2 сентября 1902 г. Джексон предстал перед центральным уголовным судом в Олд-Бейли. История не сохранила для нас точного отчета об этом процессе. Известны лишь его результаты. Мьюир совершил чудо: убедил недоверчивых присяжных в абсолютной надежности идентификации с помощью отпечатков пальцев. Джексон был признан виновным и приговорен к шести годам каторжной тюрьмы.

Это был первый публичный успех Генри на английской земле. Но он-то знал, что этот успех – только начало. Настоящей же победы он ожидал от большого процесса, который всколыхнул бы всю Англию. И таким стал процесс по делу «дептфордских убийц», вошедшему в историю криминалистики.

12

Отвращение, отвращение и еще раз отвращение испытывал обвинитель Ричард Мьюир к убийцам из Дептфорда. Такое же стократное отвращение испытывал каждый лондонец, прочитав в утренних газетах от 27 марта 1905 г. первые сообщения об убийстве, совершенном в Дептфорде.

Утром 27 марта улицы Дептфорда, мрачного района в восточном предместье Лондона, расположенном на южном берегу Темзы, близ Гринвича, были еще безлюдны. Около 7 часов 15 минут на Хай-стрит молочник заметил, как из дома № 34, в котором помещалась маленькая лавчонка, торгующая красками, выбежали два молодых парня и скрылись на соседней улице. Они так спешили, что второпях даже не закрыли за собой дверь лавки.

Минут через десять по этой же улице прошла маленькая девочка. Ребенок увидел окровавленного человека, высунувшего голову из-за дверей лавки, но тут же скрывшегося и запершего за собой дверь изнутри. Ребенка не удивила эта картина. На бойнях Дептфорда кровь лилась рекой, и окровавленные лица и фартуки были в порядке вещей.

Лишь в 7 часов 30 минут один молодой человек поднял тревогу. Это был ученик, который, придя, как обычно, в лавку хозяина, застал ее дверь против обыкновения запертой. Фарроу – его хозяин, пожилой добродушный человек лет семидесяти – всегда вставал очень рано. Ему приходилось обслуживать маляров, покупавших у него по пути на работу краски и разные малярные принадлежности. Поэтому к приходу ученика дверь лавки всегда была уже открытой. Всегда, кроме этого утра. Ученик позвонил, но в доме никто не отозвался. Тогда паренек через соседний участок проник во двор старого домика. Через окно, выходящее во двор, он заглянул внутрь, и то, что он увидел, заставило его, громко взывая о помощи, броситься в соседний магазин.

Через двадцать минут детектив-инспектор Фокс с несколькими своими сотрудниками прибыл на Хай-стрит. Еще через некоторое время в дом № 34 вошел Мелвилл Макнэтен.

Маленькое помещение позади лавки, служащее и складом и конторой, являло картину полного разорения. Мебель была опрокинута, ящики стола выдвинуты. Повсюду виднелись кровавые пятна и брызги крови. Тело старика Фарроу валялось на полу изуродованным, почти неузнаваемым комком. Под пиджаком и брюками у Фарроу виднелась ночная рубаха. Обнаружив многочисленные следы крови в лавке и на узкой лесенке, ведущей на верхний этаж, Фокс выдвинул следующую версию: Фарроу спустился из спальни для того, чтобы обслужить предполагаемого покупателя. Здесь же в лавке на него напали и сбили с ног. По-видимому, старик сумел подняться и загородить убийце или убийцам дорогу наверх, где в спальне находилась миссис Фарроу. Огромная лужа крови на ступеньках лестницы свидетельствовала о том, что здесь на старика вновь напали. И похоже на то, хотя это и кажется невероятным, что Фарроу еще раз пришел в себя уже после того, как убийца или убийцы покинули лавку. Он дополз до открытой двери и выглянул на улицу. Возможно, хотел позвать на помощь. Но так как на улице никого не было видно, он запер дверь изнутри, вероятно из страха перед убийцей или убийцами, которые могли вернуться. Затем он каким-то образом добрался до задней комнатки, где его и настигла смерть.

На верхнем этаже в спальне на постели лежала миссис Фарроу, слабая, изнуренная борьбой за жизнь старуха. У нее был размозжен череп, но она еще дышала. Ее отвезли в Гринвичскую больницу, где она через четыре дня скончалась, так и не произнеся ни слова.

Между тем Фокс обнаружил две маски, сделанные из старых черных дамских чулок. Они подсказывали, что убийц было двое. Поначалу казалось, что они не оставили больше никаких следов. Однако под кроватью миссис Фарроу была найдена маленькая шкатулка для денег, вскрытая и опустошенная до последнего пенса. Из расчетной книжки вытекало, что добыча грабителей составляла не более 9 фунтов стерлингов. Макнэтен, как известно, причастный к развитию дактилоскопии, обследовал шкатулку со всех сторон на предмет обнаружения на ней отпечатков пальцев. Он насторожился, заметив на гладкой лакированной поверхности внутри шкатулки маленькое пятно, похожее на след пальца. Он тотчас же вызвал к себе Фокса и его сотрудников, а также ученика Фарроу, все еще сидевшего в помещении нижнего этажа в полной растерянности. Макнэтен поинтересовался, не касался ли кто-нибудь из них шкатулки. Молодой сержант смущенно сознался: да, это он задвинул подальше под кровать шкатулку, чтобы санитары, уносившие миссис Фарроу, не споткнулись о нее.

Макнэтен распорядился, чтобы шкатулку осторожно запаковали и немедленно отправили к главному инспектору Коллинзу. Молодого сержанта тоже препроводили в отдел дактилоскопии. На всякий случай Макнэтен велел снять отпечатки пальцев не только у ученика, но и у обоих убитых. (Это был первый случай в Лондоне, когда у трупов брали отпечатки пальцев.) Наконец Макнэтен проинформировал своего начальника Генри, и оба с нетерпением стали ждать результатов экспертизы.

Коллинз провозился до следующего утра, а затем сообщил, что пятно на шкатулке является отпечатком большого пальца, который не принадлежит ни ученику, ни одной из жертв, ни кому-либо из лиц, принимавших участие в расследовании. Сравнение отпечатка с имеющимися к тому времени примерно 80 тыс. зарегистрированных отпечатков пальцев показало, что отпечаток, найденный на шкатулке, зарегистрирован пока не был.

Докладная Коллинза, как потом рассказывал Макнэтен, заканчивалась выводом, что отпечаток пальца, оставленный на шкатулке, дает на увеличенной фотографии совершенно отчетливую картину. Следовательно, как только подозреваемого в совершении преступления человека арестуют, его идентификация не вызовет затруднений.

Тем временем Фокс стал изучать ближайшее окружение Фарроу. При этом он познакомился с молодой женщиной по имени Этель Стэнтон. Она, по всей видимости, одновременно с молочником видела незнакомых ей двух молодых парней, бежавших по Хай-стрит в то утро. На одном из них было коричневое пальто. Почти в то же время один из сотрудников Фокса сообщил, что в пивной в Дептфорде он подслушал разговор, в котором в связи с убийством и ограблением упоминались братья Альфред и Альберт Стрэттоны.

Об этих братьях Скотленд-Ярду было кое-что известно, но до сих пор их еще ни разу не арестовали и не подвергали регистрации. Альфреду было двадцать два года, Альберту – двадцать лет. Они слыли отъявленными лентяями, которые никогда даже и не пытались работать, а находились на содержании у девушек и женщин. Они постоянно меняли свои адреса, однако через несколько дней Фоксу удалось выяснить, что Альберт Стрэттон живет в старом, мрачном доме на Нотт-стрит, в квартире некой мисс Кэт Уэйд, пожилой женщины, сдающей комнаты внаем. Как выяснилось во время ее допроса, она очень боялась Альберта Стрэттона. Как-то, убирая в его комнате, она обнаружила под матрасом несколько масок, сделанных из черного чулка. Затем Фокс узнал, что брат Альберта Стрэттона, Альфред, имеет любовницу по имени Ханна Кромэрти. Девушку нашли в убогой комнатенке в нижнем этаже дома по Брукмилл-роуд. Единственное окно комнаты выходило на улицу. С девушкой увиделись как раз после того, как Альфред Стрэттон сильно ее избил. Вне себя от ярости, она «выложила» все. Да, она знает Альфреда Стрэттона. Да, он приходил, когда ему вздумается, и заставлял ее делать все, что ему хотелось. Да, он провел ночь с воскресенья на понедельник у нее. В воскресенье вечером в окно комнатки заглянул какой-то мужчина. Альфред с ним о чем-то разговаривал. Позже опять кто-то постучал в окно, и после этого Альфред сразу оделся и ушел. Потом она заснула. Когда проснулась, было уже светло, и Альфред стоял в комнате одетый. Альфред Стрэттон, как показала далее Кромэрти, часто исчезал среди ночи, выходя через окно, и тем же путем возвращался. В этот раз он строго приказал ей отвечать каждому, кто бы ни спросил, что он провел у нее всю ночь с воскресенья на понедельник и ушел лишь утром после девяти часов.

Ханна Кромэрти рассказала еще кое-что. Во вторник исчезло коричневое пальто Альфреда. Когда она захотела узнать, куда оно подевалось, Альфред прорычал, что подарил его приятелю. Кроме того, он перекрасил свои коричневые башмаки в черный цвет.

Макнэтен приказал арестовать братьев, где бы они ни находились. Однако те как в воду канули. Исчезла из своего жилища и Ханна Кромэрти. Но в следующее воскресенье задержали Альфреда, а в понедельник в пивной арестовали Альберта. Оба брата – широкоплечие парни со зверскими лицами – бурно протестовали, когда их доставили в полицейский участок Тауэр-бридж.

Макнэтен достаточно хорошо понимал, что обвинительного материала, которым он располагает, недостаточно для того, чтобы отдать Стрэттонов под суд. Но ему были необходимы отпечатки их пальцев. Если ни один из отпечатков их больших пальцев не совпадет с отпечатком, найденным на денежной шкатулке Фарроу, то задерживать их дальше будет нельзя. Если же совпадет…

Полицейского судью, воспитанного на «добрых старых традициях», которому предстояло решить, содержать ли братьев Стрэттонов под стражей или отпустить, не слишком убеждали аргументы Фокса. На что ссылался Фокс? На болтовню старухи, сдающей комнаты? На небылицы мстительной любовницы? После бесконечного взвешивания всех аргументов «за» и «против» судья все же согласился задержать арестованных на восемь дней и отобрать у них отпечатки пальцев, хотя о дактилоскопии он имел самое смутное представление. Коллинз поспешил явиться к арестованным со всеми дактилоскопическими принадлежностями. Стрэттоны покатывались со смеху, когда им наносили черную краску на пальцы, которые затем прикладывали к регистрационной карточке. Ничего не подозревая, они смеялись, как от щекотки…

С полученными отпечатками Коллинз сразу отправился в Скотленд-Ярд.

«Перед обедом я только что вернулся к себе в бюро, – рассказывает Макнэтен в своих мемуарах, – и никогда не забыть мне того драматического момента, когда через час или два ко мне ворвался эксперт по дактилоскопии (Коллинз). Великий боже! – воскликнул он в большом волнении. – Я установил, что отпечаток пальца на шкатулке абсолютно точно совпадает с отпечатком большого пальца старшего из арестованных!»

Старший – это Альфред Стрэттон. Тотчас же проинформировали Генри (он стал к тому времени начальником лондонской полиции), который в тот же день связался с Ричардом Мьюиром. Генри слишком хорошо понимал, что представился именно тот случай, когда отпечатки пальцев могли бы быть признаны средством доказывания. Процесс над Стрэттонами окажется в центре внимания всего Лондона, более того – всей Англии. И главное в нем – один-единственный отпечаток пальца!. Более удачного случая для дактилоскопии не придумаешь!

Ричард Мьюир, как и перед процессом по делу Джексона, отправился в Скотленд-Ярд и попросил Макнэтена и Коллинза ознакомить его с результатами экспертизы. Он прибыл как раз к тому моменту, когда братьев Стрэттонов предъявили для опознания молочнику, видевшему утром, в день убийства Фарроу, двух парней, покидавших лавку. Молочник не опознал Стрэттонов. Этель Стэнтон, наоборот, готова была поклясться, что Альфред Стрэттон был один из убегавших. Вот и все, что имело в своем распоряжении следствие, помимо отпечатка большого пальца Альфреда Стрэттона.

Мьюир еще лучше, чем Макнэтен, понимал, как плохо обстоят дела с доказательствами. Основным звеном в цепи улик был отпечаток пальца. Именно на нем держалось все обвинение. От того, признают ли присяжные этот отпечаток весомой уликой, зависело вынесение приговора. Мьюир обдумывал сложившуюся ситуацию в течение двух дней и наконец заявил, что готов выступать обвинителем в процессе по делу Альфреда и Альберта Стрэттонов.

То, что вокруг этого отпечатка пальца завяжется борьба, стало ясно уже 18 апреля, когда в полицейском суде Тауэр-бридж проходило, как это принято в Англии, предварительное рассмотрение вопроса о предании Стрэттонов суду. На столе Мьюира стояла взломанная шкатулка для денег, охраняемая двумя полицейскими. Сам Мьюир не отходил от стола. Он понимал, что судьи и присяжные очень мало знают о технике снятия отпечатков пальцев. Ему нужен был нетронутый оригинал. Поэтому так часто гремел его голос: «Не прикасаться! Там отпечатки пальцев!»

Рядом с Мьюиром находился Коллинз, готовый дать разъяснения. Адвокат, защищавший Стрэттонов, заявил, что, если они будут преданы суду и дело дойдет до процесса, он пригласит двух экспертов в качестве свидетелей защиты, которые уж смогут доказать, что система идентификации по отпечаткам пальцев, предложенная Генри, ненадежна. Имена этих экспертов пока не были названы. Мьюир и Коллинз тщетно ломали себе головы, пытаясь понять, кто могут быть эти таинственные противники. Но уже само упоминание о предполагаемых экспертах заставило их быть начеку и приготовиться к любым неожиданностям.

5 мая Альфред и Альберт Стрэттоны расположились на скамье подсудимых в Олд-Бейли. Процесс вел судья Чэннел. Он никогда прежде не интересовался дактилоскопией, впрочем, как и присяжные. Бут, адвокат обвиняемых, заполучил для них еще двух защитников – Кэртиса Беннета и Гарольда Морриса. Первому из них в последующие десятилетия предстояло стать яркой звездой на небосводе британского судопроизводства. Однако их появление не слишком обеспокоило Мьюира. Его взгляд был прикован к двум мужчинам, занявшим место среди свидетелей. Имена экспертов защиты больше не были тайной. Один из них – д-р Гарсон, столь долго ратовавший за бертильонаж, а затем пытавшийся создать свою собственную систему классификации отпечатков пальцев, не выдержавшую конкуренции с системой Генри. Возможно, он хотел отомстить Генри? А может быть, он собирается дать бой системе, оказавшейся совершеннее его собственной?

Рядом с Гарсоном сидел Генри Фолдс! Имя этого человека, первым использовавшего отпечатки пальцев, оставленные на месте преступления, в силу ряда неблагоприятных обстоятельств было оттеснено в тень именами Хершела, Гальтона и Генри. С тех пор как Гальтон торжественно назвал Хершела человеком, которому принадлежит открытие отпечатков пальцев, Фолдс вел жестокую борьбу за свой приоритет. Все больше и больше верил он в существование заговора, нацеленного против его права на открытие. С годами он утратил всякую меру. В статьях и брошюрах он отстаивал не только свой приоритет в открытии доказательственного значения отпечатков пальцев, что, несомненно, было его заслугой, но и в открытии собственно отпечатков пальцев. Может быть, теперь он намеревался выступить против Генри в порыве слепой мести, принеся ей в жертву, по сути, собственное открытие?

Мьюир бросал в их сторону мрачные взгляды, которые явно выражали готовность скрестить шпаги с каждым их них. Когда Мьюир взял слово, в зале наступила мертвая тишина. «В сотнях процессов об убийствах, – писал позднее его биограф Фелстед, – в которых он выступал обвинителем от имени короны, Мьюир никогда не выказывал такого глубокого отвращения к обвиняемым, как в деле Стрэттонов. Он видел в их преступлении жестокость, с какой ему еще не приходилось сталкиваться. Он говорил, что лица изуродованных бедных старых супругов свидетельствуют о том, что убийцам чужды какие-либо человеческие чувства… Он говорил, пожалуй, медленнее и осторожнее обычного, но с железной убедительностью. Обвиняемые смотрели на него так, словно не судья, а он, Мьюир, может в любую минуту приговорить их к смертной казни…»

Воскресные газеты писали о Мьюире: «Его слова звучали, как звон колокола, оповещающего о смертной казни в Нью-Гейтской тюрьме».

Мьюир сразу же пошел в атаку. Он начал с вызова таких свидетелей, как Кэт Уэйд или Этель Стэнтон, чьи показания уличали Стрэттонов. Показания этих свидетелей дали ему возможность нарисовать полную картину этого двойного убийства, показать и подготовку к нему, и его совершение. И только после этого он перешел к вопросу об отпечатках пальцев.

Мьюир, указывая на шкатулку, произнес: «Нет ни тени сомнения в том, что отпечаток большого пальца, найденный на шкатулке, принадлежащей мистеру Фарроу, оставлен большим пальцем обвиняемого Альфреда Стрэттона».

Затем он вызвал для дачи свидетельских показаний Коллинза. За спиной Коллинза находилась большая доска, установленная так, чтобы каждый из присяжных легко мог следить за объяснением принципа сравнения отпечатков пальцев. Коллинз выступал еще более убедительно, чем три года назад на процессе взломщика Джексона. Он продемонстрировал сильно увеличенную фотографию отпечатка пальца на шкатулке и оригинал отпечатка большого пальца Альфреда Стрэттона, указав на одиннадцать совпадений узора на обоих отпечатках. «В судебном зале, – писал позже суперинтендант Черилл, наиболее известный из всех последователей Коллинза в Скотленд-Ярде, – воцарилась напряженная тишина, когда Коллинз давал разъяснения, а затем подвергался перекрестному допросу защиты».

Перекрестный допрос, предпринятый Бутом и Беннетом, с первых же фраз показал шаткость их позиций. Не будучи компетентными в области дактилоскопии, они не придавали значения ни ненависти Фолдса, ни ложной значительности Гарсона. Ничего не подозревая, они из самых лучших побуждений подчеркивали то, что им подсказал Фолдс. А именно: снимки, представленные Коллинзом, содержат такие различия, которые внимательному наблюдателю должны были сразу броситься в глаза и наглядно продемонстрировать безответственное легкомыслие Скотленд-Ярда.

Различия, которыми оперировала защита, представляли собой обычные мелкие отклонения, всегда возникающие из-за неодинаковости силы, с которой пальцы прижимаются к фиксирующей поверхности. Мьюир и Коллинз отреагировали на это молниеносно. Коллинз несколько раз подряд отобрал отпечатки большого пальца у присяжных, а затем наглядно продемонстрировал всему составу суда такие же «различия» в отпечатках пальцев, как те, на которые обращала внимание защита. Каждый из присяжных мог воочию убедиться, что эти различия не имеют ничего общего с основными узорами отпечатков пальцев, а именно только они и должны приниматься во внимание. Бессмысленный аргумент защиты был опровергнут. Из-за этого произошло ожесточенное столкновение между Бутом и Фолдсом.

Потеряв уверенность в компетентности своих экспертов, Бут и Беннет засомневались в целесообразности вызова в качестве свидетеля д-ра Гарсона. А возможно, они по искоркам в глазах Мьюира угадали, что он готовит им сюрприз, способный уничтожить Гарсона, если тот подвергнется перекрестному допросу. Тем не менее, когда в распоряжении защиты не оказалось других средств, она все же решилась пригласить Гарсона. Ее опасения были не напрасны – поражение было еще значительнее, чем тогда, когда защита следовала советам Фолдса.

Мьюир предъявил суду письмо. Не писал ли д-р Гарсон ему, обвинителю? Не предлагал ли в нем д-р Гарсон свои услуги эксперта обвинению, прежде чем выступить экспертом защиты? Как д-р Гарсон сможет объяснить это двурушничество? Осталось не высказанным вслух, но всем понятным, что Гарсон обвиняется в своей готовности выступить с заявлением, совершенно противоположным тому, что он говорит теперь, если бы обвинение только согласилось воспользоваться его услугами, удовлетворив тем самым его жажду публичного признания. Гарсон побледнел, посмотрел вокруг и упрямо произнес: «Я – независимый свидетель». Больше он не успел ничего добавить, его перебил судья Чэннел. «Я хочу сказать, – заявил он сердито, – что этот свидетель совершенно не заслуживает доверия…» И предложил Гарсону покинуть свидетельское место.

«Это была победа Мьюира», – сообщал один обозреватель тех лет. Защита потерпела поражение в борьбе с отпечатками пальцев. Судья Чэннел, напутствуя присяжных, при всей своей сдержанности счел нужным отметить, что, без сомнения, отпечатки пальцев в определенной степени имеют силу доказательства. Поздно вечером, около 22 часов, после двухчасового совещания присяжные вернулись в зал заседаний. Воцарилась напряженная тишина. Затем присутствующие заслушали вердикт присяжных. Он гласил: «Альфред и Альберт Стрэттоны виновны». Затем судья Чэннел произнес приговор: «Смертная казнь через повешение». Поток взаимных обвинений, который стал вырываться из уст обоих осужденных, только подтверждал справедливость приговора. Стрэттоны заплатили за свое преступление жизнью.

Процесс над Стрэттонами знаменовал собой первый важный этап на пути к полному признанию дактилоскопии в судопроизводстве.

Система Генри распространилась в Великобритании, Шотландии, Ирландии, в британских доминионах и колониях. Одновременно она прокладывала себе путь в Европе и по всему миру.

13

Несомненно, для изобретателя подлинная трагедия обнаружить, что его открытие, которое только что завоевало весь мир, вытесняется другим, новым открытием, которое сводит на нет все его усилия. Именно такая судьба ожидала Альфонса Бертильона в те дни, когда дактилоскопия пустила глубокие корни в Англии. Другой человек, возможно, не проявил бы раздражения, а постарался бы понять и принять неизбежное, тем более если его имя уже вошло в историю. Бертильон был и останется человеком, проложившим научным идеям путь в криминалистику. Он был и останется пионером использования фотографии в криминалистике. Он был и останется основателем первой в мире криминалистической лаборатории. Но его упрямому характеру не хватало благоразумия и великодушия. На его глазах утрачивались те позиции, которые только что завоевала его система измерений, и с этим он не мог примириться.

Как и в 1896 г., когда решительный начальник уголовной полиции Дрездена Кёттиг (ставший впоследствии полицай-президентом) своим примером способствовал введению антропометрии в Германии, так и теперь город Дрезден возглавил переход немецкой полиции к дактилоскопии.

Важную роль в этих преобразованиях сыграл тогда еще двадцатилетний молодой человек, которому впоследствии было суждено войти в историю немецкой криминалистики, – Роберт Хайндль.

Хайндлю – студенту, изучавшему право в Мюнхене, – случайно попал в руки один английский журнал со статьей о работе Генри в Индии. Он написал в Калькутту, попросил прислать ему для ознакомления материалы по основам дактилоскопии и, получив их, разослал меморандумы полицай-президентам всех крупных городов Германии. В них он призывал обратиться к дактилоскопии.

Полицай-президент Кёттиг воспользовался большой дрезденской выставкой, чтобы начать широко пропагандировать дактилоскопию. В одном из павильонов он выставил группу скульптурных фигур в человеческий рост, демонстрировавшую процесс снятия отпечатков пальцев. Хайндль позже назвал эту группу «надгробным памятником антропометрии». Когда во время работы выставки удалось в кратчайшее время обнаружить похитителя сладостей, оставившего отпечатки своих измазанных сахаром пальцев, это усилило интерес общественности к дактилоскопии.

Уже 24 октября 1903 г. во всей Саксонии ввели дактилоскопию. В том же году Гамбург и Берлин начали сбор дактилоскопических карточек. В Баварии первым в этом деле стал Нюрнберг. В Мюнхене ввели дактилоскопию только после того, как несколько дел об убийствах доказали несовершенство существующей системы идентификации, для чего потребовался не один год. Хайндль получил задание организовать первый в баварской столице дактилоскопический кабинет.

Разумеется, то тут то там все еще раздавались возражения. Порой слышались голоса сомнения в надежности отпечатков пальцев на том основании, что уголовники, несомненно, найдут пути и средства изменить свои папиллярные линии. Этот аргумент потерпел провал лишь после того, как практическими опытами было доказано, что даже после тяжелых ожогов огнем, кислотой и кипятком на вновь восстановившейся коже кончиков пальцев образуются прежние папиллярные линии. Хайндль любил показывать бородавку, выросшую на кончике одного из его пальцев. Даже на этой бородавке были отчетливо различимы папиллярные линии. Тем временем от антропометрии отказались все европейские страны.

Система Бертильона сохранилась лишь во Франции – стране, где она зародилась и принесла славу основоположнику науки криминалистики. Тот факт, что в Европе отказались от системы измерений преступников, воспринимался во многих политических и научных кругах Парижа не только как низвержение Бертильона. В эти годы, когда французский национализм (впрочем, как немецкий и русский) достиг своего наивысшего расцвета, отказ от бертильонажа рассматривался как оскорбление нации. В этих условиях Бертильон продолжал укреплять позиции французской антропометрии, делая это озлобленно, безрассудно и явно не замечая очевидного. Навсегда останется тайной вопрос, серьезно ли Бертильон верил в то, что «крохотное пятнышко» (как он называл отпечаток) на человеческом пальце никогда не сможет стать основой для идентификации, или вопреки здравому смыслу просто-напросто закрывал глаза на очевидную истину.

17 октября 1902 г. Бертильон довольно неохотно пошел навстречу просьбе следственного судьи Жолио отправиться с ним на улицу Фобур Сент-Оноре в дом № 157 и сфотографировать место происшедшего там убийства. Ни Жолио, ни принимавшие участие в расследовании криминалисты и не помышляли об отпечатках пальцев. Им важна была лишь фотография места происшествия.

В кабинете зубного врача по фамилии Ало находился труп его слуги Жозефа Рейбеля. Письменный стол и стеклянный шкаф были взломаны. Но унесено из кабинета было так немного, что сразу же напрашивался вывод об инсценировании ограбления для сокрытия истинных мотивов убийства. Как бы там ни было, но во время съемки Бертильон наткнулся на кусочек стекла с жирными отпечатками нескольких пальцев (большого, указательного, среднего и безымянного). Взять это стекло с собой в лабораторию побудила Бертильона отнюдь не мысль об идентификации, а лишь любопытство фотографа: как лучше можно сфотографировать такие отпечатки? В конце концов он снял их на темном фоне при свете дуговой лампы.

Когда перед ним легли снимки, на которых отчетливо виднелись папиллярные линии, ему захотелось порыться в картотеке. Возможно, это была своего рода игра с дактилоскопией, к тому же абсолютно ничто не говорило о том, что среди тех немногих антропологических карточек, на которые уже были нанесены отпечатки пальцев, найдутся и отпечатки пальцев убийцы. К тому же карточки были систематизированы не на основании папиллярных узоров, а по величинам измерений, так что Бертильону и его сотрудникам пришлось потратить несколько дней, чтобы разыскать (среди нескольких тысяч) карточку с отпечатками, идентичными найденным на месте преступления. И тут произошло неожиданное: они нашли такую карточку. Отпечатки на ней полностью совпадали с отпечатками на стекле. Похоже, что сама судьба пожелала вразумить Бертильона. На карточке имелись отпечатки только большого, указательного, среднего и безымянного пальцев правой руки. И убийца оставил на стекле отпечатки именно этих пальцев! Они принадлежали ранее судимому Анри Леону Шефферу, родившемуся 4 апреля 1876 г. Через некоторое время Шеффер пришел в марсельскую полицию с повинной и во всем сознался.

В докладной Бертильона, относящейся к этой находке, не было даже намека на то, что он осознал значение отпечатков пальцев. Он говорил в ней об «убедительном сходстве и совпадении отдельных пунктов…». Но, как явствовало из докладной, такие поразительные совпадения он находил не однажды. И только счастливая (а здесь и вероломная) случайность привела, мол, его к положительному результату.

Дело Шеффера породило во Франции легенду, словно судьба решила еще более усилить позор Бертильона, будто именно он, Бертильон, был первооткрывателем отпечатков пальцев, о которых столько говорят в мире. Бертильон страшно обиделся, когда один парижский карикатурист изобразил его ищущим повсюду отпечатки пальцев, и вовсе пришел в ярость, обнаружив в какой-то газетенке рисунок, изображающий его в уборной, где он с лупой изучает отпечатки, оставленные измазанной нечистотами рукой. Для Бертильона дело Шеффера было нежелательным эпизодом, которому он не позволил хоть как-то повлиять на его взгляды. До 1911 г. отпечатки пальцев оставались, в понятии Бертильона, лишь терпимым приложением к метрической системе. В том же году он потерпел поражение, сразившее бы наповал всякого другого на его месте. Он же остался невозмутимым.

22 августа 1911 г. парижские газеты взбудоражили своих читателей сообщением, которое в глазах многих французов означало национальную катастрофу. Накануне, в понедельник, 21 августа из салона Карре в Лувре исчезла всемирно известная картина Леонардо да Винчи «Мона Лиза». (Эту картину принято считать портретом супруги флорентийского дворянина дель Джокондо, отсюда и другое ее название – «Джоконда».)

Сначала в музее пытались найти вразумительное объяснение отсутствию картины (будто бы картину отнесли к фотографу), но вскоре дирекция музея вынуждена была заявить, что этот шедевр, гордость Лувра, похищен неизвестными.

Когда хотели подчеркнуть полную невероятность какого-либо события, в Париже обычно говорили: «Это все равно, что захотеть украсть “Мону Лизу”». А тут ее действительно украли, и нервозность нации, порожденная предчувствием грядущей войны, нашла себе выход в политическом скандале. Дело доходило до абсурднейших обвинений, жалоб, предположений. Так, подозревали германского кайзера Вильгельма II, якобы организовавшего эту кражу, чтобы задеть французскую гордость. Немецкие газеты платили той же монетой. «Кража “Джоконды”, – писала одна из них, – не что иное, как уловка французского правительства, намеренного ввести в заблуждение свой народ, вызвав германо-французский конфликт».

Вся французская полиция была поставлена на ноги, на всех границах и в портах был установлен строжайший контроль. Министр внутренних дел, генеральный прокурор Лекуве, начальник полиции Лепэн, шеф Сюртэ Амар и Бертильон прибыли на место происшествия. Картина, написанная на деревянной доске, была снята со стены вместе с рамой. Сама рама лежала на боковой лестнице, которой пользовались только служители Лувра. Значит, картину вынули из рамы. Казалось неправдоподобным, что вору удалось, пройдя мимо музейных сторожей, незаметно вынести тяжелую картину.

Сотни подозреваемых подвергались проверке. Проверяли даже психиатрические клиники, так как было известно, что некоторые из душевнобольных выдавали себя за любовников Моны Лизы. Под подозрением оказались художники: кстати, молодого Пикассо тоже считали причастным к этой краже. Но вдруг пришло известие: Альфонс Бертильон напал на след – он обнаружил отпечаток человеческого пальца, оставленного на стекле музейной витрины.

Известие подтвердилось. Бертильон действительно нашел отпечаток пальца. Было такое впечатление, что повторяется история с Шеффером, происшедшая в 1902 г. Но ничего не повторилось. Первые оптимистические надежды, возлагавшиеся на Бертильона и отпечатки пальцев, оказались иллюзией. Ожидалось, что нужные результаты даст дактилоскопическая проверка многочисленных подозреваемых, – все напрасно. В итоге об отпечатках пальцев перестали говорить, а Сюртэ бросалась то по одному, то по другому следу, все больше подгоняемая возмущением общественности, но ничего, кроме издевок и насмешек, не добилась.

2 декабря 1913 г., то есть почти через двадцать восемь месяцев после кражи, неизвестный, назвавшийся Леонардом, предложил флорентийскому антиквару Альфредо Гери купить у него «Мону Лизу». Незнакомец объяснил, что у него только одна цель – вернуть Италии шедевр, украденный Наполеоном (что вовсе не соответствует истине). Через некоторое время он лично привез картину во Флоренцию. После ареста он сам раскрыл секрет кражи, чем вызвал новый скандал, и если бы это тогда же стало известно французской общественности, то, несомненно, подорвало бы у нее все еще чрезвычайно большую веру в Бертильона.

«Леонард» сам похитил картину. Его настоящие имя и фамилия – Винченцо Перруджа. Он итальянец, а в 1911 г. работал в Париже маляром, причем какое-то время именно в Лувре.

В этот роковой понедельник 1911 г., когда исчезла «Мона Лиза», он навещал своих коллег маляров, работающих в Лувре. Музей в этот день был закрыт для посетителей, но сторож, знавший Перруджу, впустил его. Внутри никто не обращал на него внимания. Некоторое время он спокойно ждал, оказавшись совсем один в салоне Карре, затем снял со стены картину с рамой, нашел боковую лестницу, вынул картину из рамы и спрятал ее под свой рабочий халат. Так он и прошел мимо сторожей, а затем дома, в своей убогой комнатке на улице Госпиталя Сен-Луи, запрятал ее под кровать.

Сама легкость совершения такой кражи была позором для охраны Лувра, а то, что вора так долго не могли разыскать, было позором еще большим. А все дело в том, что, как теперь выяснилось, Перруджа – бездельник и психопат по отзывам знавших его – не однажды арестовывался французской полицией в годы, предшествовавшие краже, причем последний раз в 1909 г. за попытку ограбить проститутку. Тогда у него сняли отпечатки некоторых пальцев согласно схеме, предложенной Бертильоном в 1894 г. Они оказались в рубрике «особых примет» в метрической карточке Перруджи. Но так как в 1911 г. количество антропометрических карточек с отпечатками пальцев было уже слишком велико, чтобы их можно было просмотреть одну за другой, как это было сделано в случае с Шеффером, то Бертильон оказался не в состоянии сравнить отпечатки, найденные в Лувре, с имевшимися у него в картотеке. Кража, которую можно было бы раскрыть за несколько часов, более двух лет оставалась неразгаданной.

Лепэн, опасаясь повторения упреков, сыпавшихся в адрес полиции после кражи «Моны Лизы», задумал провести реорганизацию всей службы идентификации. Он, заявивший некогда, что приложит все усилия к тому, чтобы население полюбило парижскую полицию, ничего так не боялся, как упреков. Их он боялся даже больше, чем мысли о том, что может пошатнуться национальная слава Бертильона. Но пока он взвешивал свое решение о реорганизации, до него дошла весть, что Бертильон смертельно болен и жить ему осталось немного. И Лепэн решил дождаться кончины Бертильона.

Но и в последние недели жизни Бертильона, почти ослепшего и прикованного к постели, не покидало его знаменитое упрямство. Он так и не смог признать свою ошибку. Двадцать лет назад французское правительство обещало ему красную ленту Почетного легиона, но желанную розетку он все еще не получил. Узнав о его грядущей кончине, французское министерство внутренних дел решило наградить Бертильона столь желанным для него орденом, но при одном условии: он должен наконец признать одну допущенную им крайне тяжкую по своим последствиям ошибку, отнюдь не связанную с его системой измерений. В октябре 1894 г., слишком доверившись действовавшим в пользу Германии предателям, которые занимались во французской армии пагубными интригами, и ослепленный собственной славой, Бертильон выразил согласие выступить экспертом по делу Дрейфуса, долгие годы потрясавшему всю Францию. Из-за фальсифицированных результатов почерковедческой экспертизы, а также из-за того, что экспертиза касалась мало знакомой ему сферы, Бертильон оказался причастным к тому, что французский капитан Дрейфус был объявлен немецким шпионом и сослан на Чертов остров. В 1906 г. он был полностью реабилитирован. Это и была та роковая ошибка, которую Бертильон не хотел признать. И когда посланец министерства внутренних дел предстал у смертного одра Бертильона и изложил свое требование в достаточно дипломатических выражениях, лицо умирающего злобно перекосилось и он закричал: «Нет! И еще раз нет!» Несколько дней спустя он полностью ослеп, а 13 февраля 1914 г. испустил последний вздох.

Через несколько недель в Монако состоялась Международная конференция полиции, которая лишь в незначительной степени оправдывала свое название. Ее участниками были в основном французские криминалисты, адвокаты и судьи. В напряженные дни, незадолго до начала Первой мировой войны, в атмосфере разгула национализма никто не желал слушать выступающих, не говоривших на французском языке. В центре дискуссии на этой конференции был вопрос о том, как ускорить и упростить розыск международных преступников-гастролеров.

Естественно, что в связи с этим возник разговор об идентификации, а следовательно, о дактилоскопии и антропометрии. Тогда слово взял временно заменивший Бертильона его сотрудник Давид. В качестве международного способа идентификации он предложил не антропометрию, а дактилоскопию.

Со смертью Бертильона ушла в небытие и его система. Место бертильонажа во всей Европе, включая Францию, заняла система отпечатков пальцев как основное средство полицейской идентификации. В дни, когда Давид объявил об окончательном закате антропометрии, Европа уже не была единственным лидером мира и центром мировых событий. По ту сторону Атлантики, в Новом Свете, набирала силу махина Соединенных Штатов. К тому моменту, когда раздался погребальный звон по антропометрии, дактилоскопия и научная идентификация приступили к покорению Нью-Йорка.

14

В 1887 г. Джордж Уоллинг, суперинтендант нью-йоркской полиции, опубликовал свои мемуары. В них можно было прочитать следующее: «Я слишком хорошо знаю силу столь распространенного у нас союза политиков и полицейских. Я пробовал выступать против этого, но результаты были, как правило, катастрофическими для меня. Местное управление в США осуществляется не так, как в остальном цивилизованном мире. Оно базируется на всеобщих выборах. Избирательные кампании ведутся не ради нужд городов, а лишь во имя целей, преследуемых двумя политическими партиями… Я не верю в то, что хотя бы один человек из пятисот способен объяснить истинные цели каждой из двух партий. Называть их “политическими” будет ошибкой. Их единственным основополагающим принципом, по крайней мере в Нью-Йорке, является сила и эксплуатация. До тех пор пока такие политики будут влиять на полицию, они будут парализовывать коррупцией полицейский аппарат, которому надлежит охранять имущество и честь граждан… Город Нью-Йорк практически находится во власти двадцати тысяч “держателей должностей”, большинство которых получено благодаря самым злонамеренным элементам и контролируется ими же. Настоящие джентльмены практически отстранены от всякого участия в политике. Здесь не найти честных коммерсантов, известных журналистов, ученых или просто мирно работающих граждан. Зато здесь можно увидеть жестокие лица тех, кто с помощью насилия, без зазрения совести стремится к достижению своих личных целей… Реально правящий класс в Нью-Йорке почти подобен правителям страны Хинду, где туги правят большей частью страны путем насилия и шантажа, хотя мы и верим, что имеем правительство, избранное народом и для народа… Наши прокуроры, юристы, полицейские в основной своей массе выдвигаются и назначаются теми элементами, обезвреживать и наказывать которые им положено по долгу службы. Чиновники в Нью-Йорке, естественно, не решаются трогать тех, от кого зависит их существование. Нередко наши полицейские судьи… не имеют юридического образования и неграмотны настолько, что порой не могут правильно написать несколько слов… Политики приказывают освобождать преступников, признанных виновными… и зачастую арестованные покидают зал суда свободными людьми, хотя их приговорили к длительному тюремному заключению… У нас все возможно, но я никогда не поверю в возможность того, что может быть повешен один из наших миллионеров, какое бы убийство он ни совершил. Все те, кто был казнен, не имели ни денег, ни друзей среди политиков… Как нация, мы имеем лучшую в мире форму управления, но наша система управления в Нью-Йорке меньше гарантирует безопасность гражданам, чем в большинстве европейских, в том числе и русских, городов. Общественность в своей массе так запугана, что… в полицейском не видит больше защитника порядка, а… с полным основанием видит в нем врага общества… Единственная надежда на спасение в будущем заключается в том, что приличные слои общества, которым принадлежит духовное руководство им, проснутся, поймут всю опасность и положат конец злоупотреблениям и использованию гражданских прав в своих интересах всеми этими политиканами, мошенниками, ворами и негодяями, засевшими в каждом отделе городского управления. Хватит нам этого господства хищников. Хотелось бы побыть под властью джентльменов…»

Слова Уоллинга были справедливы не только применительно к Нью-Йорку и его полиции того времени. Они были справедливы, в большей или меньшей степени, в отношении многих штатов, городов и учреждений этой бурлящей, несозревшей, огромной страны. Ее мыслящие, полные ответственности слои общества начали сознавать, что американский экстремистский идеал свободы для всех обернется опасностью для всех, потому что она станет свободой также и для политического, экономического и уголовного гангстеризма в невиданном доселе объеме. Картина, какую являла нью-йоркская полиция, была лишь особенно ярким и наглядным примером того, что представляла собой вообще полиция в Новом Свете.

Над отношениями внутри полицейского аппарата тяготел пиратский дух, царивший в политике и экономике страны. А там пользовались старыми приемами – от мошенничества на выборах до шантажа – не только при распределении средств, полученных от налогоплательщиков, но и в борьбе за право контроля над полицией, чтобы беспрепятственно вести свои беззастенчивые спекуляции. Открыто или слегка завуалированно давали взятку полицейским чиновникам или подкупали их участием в доходах от азартных игр и проституции. Границы между правом и бесправием стирались арестами невиновных, устранением нежелательных свидетелей и жестокой расправой с неподкупными полицейскими. По-настоящему эффективная работа полиции была невозможна из-за своекорыстных интересов отдельных городов, графств и штатов. Избранные там шефы полиции были почти во всех случаях надежными представителями интересов своих партий, но значительно реже добросовестными полицейскими. Сотрудничество между полицейскими службами отсутствовало настолько, что преступнику, для того, чтобы оказаться в безопасности, достаточно было переехать из одного штата в другой. И ко всему этому добавлялась полная беспомощность федеральных органов, включая и министерство юстиции в Вашингтоне, и отсутствие какого-либо серьезного центрального полицейского органа.

Только этим можно объяснить, что неподкупное частное детективное агентство Аллана Пинкертона в середине XIX века прославилось не только на территории между Атлантическим и Тихим океанами, но достигло мировой славы, а в глазах европейцев стало синонимом американской уголовной полиции.

Никто не предсказывал родившемуся в 1819 г. в Глазго сыну бедного ирландского полицейского Пинкертона такое необыкновенное будущее. Прибыв в Новый Свет, он работал бондарем. Бондарем работал он и в Данди (штат Висконсин) до тех пор, пока случай в 1850 г. не вывел его на стезю криминалиста. Дотлевающие угли костра на соседнем острове навели его на след шайки мошенников. Он моментально приобрел репутацию великого детектива в государстве, где самое сильное управление полиции (в Чикаго) насчитывало одиннадцать весьма сомнительного вида полицейских. Аллан Пинкертон использовал свой шанс и тут же основал Национальное детективное агентство Пинкертона. Эмблемой агентство избрало открытый глаз, а девизом слова: «Мы никогда не спим…»

Пинкертон и поначалу всего девять его сотрудников вскоре доказали правдивость избранного ими девиза. Они были блестящими деловыми людьми, но неподкупными и неутомимыми детективами. Беглых преступников они преследовали верхом на лошадях с такой же легкостью, как и на крышах поездов, кативших на Дикий Запад. Они были отличными психологами, прекрасными наблюдателями, асами маскировки, перевоплощения, отчаянными смельчаками и мастерами стрельбы из револьверов. За несколько лет «пинкертоны» превратились в наиболее успешно работающих криминалистов Северной Америки.

Славе Аллана Пинкертона способствовал один случай. Переодетый биржевым маклером Аллан, идя по следу одной шайки фальшивомонетчиков, раскрыл в 1861 г. заговор против американского президента Линкольна. Но это был всего лишь эпизод на его полном приключений пути. То же самое относится к роли его агентства в период Гражданской войны в Америке, когда оно выступало как разведывательная организация Северных штатов. Однако полем деятельности самого Пинкертона была и осталась криминалистика.

После Гражданской войны огромную популярность приобрели Западные штаты. Переселенцы тянулись туда в поисках золота и серебра, пастбищ и плодородных земель, и этот Запад стал поистине Диким Западом. Переселенцы попадали в страну, в которой десятилетиями господствовал один закон – закон сильного и того, кто стреляет первым. Повседневным явлением стали уличные ограбления, нападения на почтовые кареты и железнодорожные поезда, конокрадство, ограбления банков, наемные убийства. Были шерифы, занимавшие эти должности только потому, что убийство под прикрытием закона было более безопасным делом.

В этом мире «пинкертоны» вовсю пожинали свои лавры. Для железнодорожных компаний, постоянно находившихся под угрозой ограбления, они были единственной полицейской силой, на которую можно было положиться. Методы работы «пинкертонов» были методами своего времени. Правда, услуги доносчиков из преступного мира были у них не в чести. Зато сами они в сотнях обличий проникали в самое логово крупных шаек, властвовавших в городах Дикого Запада.

В центре Сеймура, в цитадели банды Рино, совершившей 6 октября 1866 г. первое в Западной Америке нападение на поезд, поселился под видом бармена агент Пинкертона Дик Уинскотт. Через несколько недель он подружился с членами шайки Рино. Его же самого Уинскотт заманил на железнодорожную станцию Сеймура как раз в тот момент, когда туда небольшим специальным поездом прибыл Аллан Пинкертон с шестью помощниками. Джона Рино схватили, и поезд с арестованным отбыл прежде, чем остальные бандиты сообразили, что произошло.

К 1878 г. «пинкертоны» ликвидировали одно из опаснейших кровавых тайных обществ Пенсильвании – ирландское общество под названием «Молли Магвайрс». Это общество использовало социальные столкновения в угольном районе Пенсильвании для установления кровавого господства главарей банд. Один из лучших агентов Пинкертона, Мак Палэнд, стал членом общества и оставался им (постоянно находясь под угрозой смерти, так как за предательство неминуема была смерть) на протяжении трех лет, до тех пор, пока не смог выступить свидетелем против главарей «Молли Магвайрс». Многие сотрудники Пинкертона поплатились за свою деятельность жизнью: Джеймс Уичер проник в кровавую банду Джесси Джеймса, по следу которой «пинкертоны» шли тысячи миль, но был распознан и убит. Сам Джесси Джеймс месяцами разыскивал в Чикаго своего врага номер 1 – Аллана Пинкертона, чтобы всадить в него пулю.

«Пинкертоны» чувствовали себя как дома не только на Диком Западе, но и в городах восточного побережья страны. Вероятнее всего, они были первыми в Америке, кто использовал фотографии в деле расследования преступлений. Когда в 1866 г. Дик Уинскотт получил задание уничтожить банду Рино, он взял с собой фотоаппарат. Во время одной попойки он убедил Фреда и Джона Рино сфотографироваться. Копии снимков он тут же тайно послал Аллану Пинкертону. Это были первые фотографии Рино, и вскоре они появились в объявлениях о розыске, рассылавшихся Пинкертоном. Аллан Пинкертон создал первый в Америке альбом преступников. В другом альбоме содержались снимки и описания тысяч скаковых лошадей, для того чтобы иметь возможность во время скачек отличить их от подставных. Пинкертон и его сыновья заложили основу самой большой в мире специальной картотеки воров, занимавшихся кражами ювелирных изделий, и их укрывателей.

Когда в 1884 г. Аллан Пинкертон умер, его агентство продолжало возвышаться над хаосом, царившим в американской полиции, как непоколебимая скала.

Через четырнадцать лет, в 1898 г., внимание посетителей Международной выставки в Сент-Луисе привлек необычный аттракцион, привезенный из Лондона. Человек, демонстрировавший этот аттракцион, был полицейским – сержантом Ферье из Скотленд-Ярда. Впоследствии никто не мог вспомнить, кому пришла мысль послать сержанта Ферье в штат Миссисипи. Во всяком случае, само название «Скотленд-Ярд» привлекло толпу зрителей к стенду, на котором были размещены увеличенные фотографии отпечатков пальцев некоторых заключенных британских тюрем. При разъяснении нового феномена Ферье использовал все свои, правда пока еще скупые, познания в данной области. Суть аттракциона заключалась в том, что каждый желающий мог оставить свои отпечатки пальцев на памятной карточке.

Если цель миссии Ферье сводилась лишь к тому, чтобы пробудить интерес американской полиции к дактилоскопии, то следует признать, что его усилия были напрасны. Ни один полицейский, даже ни один полицейский репортер, которые обычно ищут любых сенсаций, не признал дактилоскопию достаточно интересным объектом для того, чтобы заняться ею всерьез.

Почти никто не знал, что еще в 1882 г. в Нью-Мексико американский железнодорожный инженер Джильберт Томпсон, для того чтобы избежать подделок, ставил отпечаток своего большого пальца на ведомостях выдачи жалованья рабочим. Точно так же почти никто не знал, что тремя годами позже жителям Цинциннати предложили ставить отпечаток большого пальца на железнодорожных билетах и что один фотограф в Сан-Франциско по имени Тейбор стал регистрировать китайских переселенцев при помощи отпечатков их пальцев. И только те из американцев, кто любил читать, могли бы вспомнить, что их знаменитый соотечественник Марк Твен написал в 1882 г. книгу «Жизнь на Миссисипи», где описал весьма любопытную историю одного человека по имени Риттер, жена и ребенок которого во время Гражданской войны были убиты солдатами-мародерами. Убийца жены, как повествует Марк Твен, оставил кровавый отпечаток своего большого пальца. С этим отпечатком Риттер, притворившись хиромантом, отправился искать убийцу. Он ходил от одного военного лагеря к другому и гадал по руке многим солдатам, изучая при этом узоры их большого пальца. Таким образом в конце концов он нашел убийцу. Свой метод Риттер объяснял так: «Когда я был молод, я знал одного старого француза, проработавшего тридцать лет тюремным сторожем. Он рассказывал мне, что у человека есть одна вещь, которая не меняется от колыбели до могилы, – это линии на внутренней поверхности большого пальца… Портреты не годятся потому, что маскировка может сделать их бесполезными. Большой палец – вот единственная истинная примета…»

Так никогда и не было выяснено, каким образом Марк Твен пришел к этой идее. Случайность ли это, плод вдохновения или интуиция художника, предвосхитившего открытие своего времени? Можно бесконечно долго гадать, как Марк Твен узнал об отпечатках пальцев, – а между тем Ферье из Скотленд-Ярда не заметил никакого интереса к дактилоскопии у полицейских Нового Света. Как сказал о них один английский репортер: «Эти в жилетах пользуются древними методами, они, как правило, необразованные, случайно выбранные люди, еще несколько недель тому назад торговавшие лимонадом или жевательной резинкой». Тот же репортер добавлял: «В Америке надо вывернуться наизнанку, чтобы вызвать интерес к научным полицейским методам».

Все же с 1890 г. некоторые шефы и начальники американской полиции и тюрем пытались навести хоть какой-то порядок в этом всеобщем полицейском хаосе путем введения метода Бертильона. Когда в 1896 г. несколько дальновидных шефов полиции по собственной инициативе собрались в Чикаго для того, чтобы совместно разработать меры по преследованию кочующих из штата в штат уголовников, то выяснилось, что все же около 150 полицейских служб и тюрем имеют антропометрические кабинеты, в частности они были в двух больших тюрьмах – Синг-Синге и Ливенуорте.

Но все шефы полиции и начальники тюрем жаловались на сложность и неточность системы измерений. У них наблюдалась та же картина, что и в Южной Америке, и в Индии: когда измерения производились не под строжайшим надзором, а осуществлялись чужими, неопытными руками – сразу же рождалась масса ошибок. К тому же начальники тюрем Синг-Синг и Ливенуорт экономии ради поручали самим заключенным проводить обмеры и регистрацию. Заключенные, естественно, без большого энтузиазма относились к этой работе, направленной против их «собратьев», и пользовались любой возможностью, чтобы внести неверные данные в карточку измерений. Были, правда, начальники полиции и тюрем, которые в лучшую сторону отличались от своих коллег, но и они ничего бы не смогли изменить, если бы несколько лет спустя в Ливенуорте не произошел из ряда вон выходящий случай.

Весной 1903 г., то есть пять лет спустя после «высадки» Ферье в Миссисипи, начальник тюрьмы Ливенуорт Макклаути получил от своего английского друга книгу Генри о дактилоскопии с приложенным к ней ящиком и прочим оснащением, необходимым для снятия отпечатков пальцев. Макклаути, читая книгу Генри, экспериментировал с цинковой пластинкой и типографской краской, поначалу не понимая всей ценности открытия. Через несколько месяцев в тюрьму доставили негра по имени Уилл Уэст, которого привели в антропометрический кабинет. Когда его фотографировали и заносили данные измерений в карточку № 3246, тюремщик стал перебирать карточки, чтобы поставить вновь заполненную на соответствующее место, и вдруг, вытаскивая из ящика какую-то карточку, удивленно спросил: «Зачем это тебя второй раз измеряли?»

Чернокожий клялся, что до этого его никогда не измеряли, не говоря уже о том, что он впервые в этой тюрьме. Но тюремщик протянул ему карточки № 3246 и № 2626, находившуюся в ящике. «Уилл Уэст, – громко сказал тюремщик, – и Уилл Уэст! Дважды посмотри на фотографию. На этой снят ты, и на этой – ты. И данные измерения практически совпадают. Ты под № 2626 уже восемь месяцев находишься в нашей тюрьме. Будешь лгать дальше? Или сознаешься, что придумал этот проклятый трюк для того, чтобы уклониться от работы?» У негра, как сообщалось потом в докладе, «глаза полезли на лоб». Действительно, на карточках стояла одинаковая фамилия и фотографии представляли явно одного и того же человека. И все же негр утверждал, что до сегодняшнего дня никогда не бывал в Ливенуорте.

Тюремщик тщетно грозил негру наказанием за отказ сказать правду. Тогда он связался с надзирателем и получил ответ, который лишил его речи: заключенный Уэст № 2626 в настоящее время находится в мастерской тюрьмы и, конечно же, не может быть только что обмеренным заключенным Уиллом Уэстом № 3246. Макклаути, которому тут же сообщили о случившемся, немедленно явился в антропометрический кабинет. Он приказал привести к нему Уилла Уэста № 2626 для очной ставки с Уиллом Уэстом № 3246. Они были похожи, как близнецы. Макклаути проверил обмеры обоих заключенных. Правда, не все 11 (как стали утверждать позже) показателей совпали, но различия находились в пределах, допустимых на практике, и Макклаути под впечатлением случившегося воскликнул: «Это конец бертильонажа!» Незамедлительно Макклаути приказал принести дактилоскопические принадлежности и отобрать отпечатки пальцев у обоих негров. Затем он сравнил полученные отпечатки. И хотя он не был специалистом по дактилоскопии, но в данном случае этого и не требовалось: различие отпечатков было абсолютно очевидным. Редко, возможно, даже никогда не было более убедительного доказательства превосходства дактилоскопии над бертильонажем. Уже на другой день Макклаути полностью отказался от бертильонажа и ввел в Ливенуорте систему отпечатков пальцев, хотя судебные власти отпустили на приобретение дактилоскопических принадлежностей всего шестьдесят долларов.

История с двумя Уэстами сделала Ливенуорт объектом особого интереса всех шефов полиции. Системе Бертильона был нанесен смертельный удар, но дактилоскопия в Америке еще не вышла на широкий простор. Для этого Соединенным Штатам нужна была из ряда вон выходящая сенсация, крупные заголовки в популярных газетах, способные привлечь всеобщее внимание.

Такую сенсацию произвел лишь три года спустя один малоизвестный полицейский, работавший в маленьком чердачном помещении бюро идентификации на Малберри-стрит, 300, в штаб-квартире пользовавшегося скандальной репутацией главного полицейского управления Нью-Йорка. Детектив-сержант Джозеф Форо уже давно, но без особого успеха, мучился с измерениями преступников. Основная масса полицейских Нью-Йорка больше доверяла старым методам идентификации, предложенным человеком, которого нью-йоркские полицейские репортеры долгое время называли величайшим детективом Нью-Йорка, да и целой Америки, если не всего мира, чем создали ему легендарную славу. Это был детектив-инспектор Томас Бирнс.

Бирнс родился в Ирландии в 1842 г. в очень бедной семье и еще ребенком приехал с родителями в Нью-Йорк. Позднее он работал монтажником газопровода, потом рядовым полицейским. Когда же в 1896 г. ему в возрасте 54 лет после необыкновенного скандала, потрясшего привыкшую ко всему нью-йоркскую полицию, пришлось уйти в отставку, то оказалось, что он вовсе не такой уж скромный пенсионер с годовой пенсией в 3 тыс. долларов, а богатый человек, с огромным для полицейского состоянием. Он владел доходным домом на знаменитой Пятой авеню, стоимостью более чем в 500 тыс. долларов. Этот широкоплечий бородатый великан так и не смог справиться с английской грамматикой, и вообще уровень его знаний был невысок. Но как полицейский он с 1863 по 1880 г. досконально изучил самые мрачные кварталы Нью-Йорка: Сатанс-Сиркес, Хеллс-Китчен, Файф-Пойнтс, Бауэри и так называемый Уотерфронт. Кто перечислит все эти рассадники пороков и притоны бандитов, воров, взломщиков, грабителей и т. п., превративших Нью-Йорк после американской Гражданской войны в современную Гоморру? Бирнс знал парней из Бауэри и членов банды с Файф-Пойнтс; знал имена и лица их главарей и всех их соучастников. Он знал районы, из трущобных щелей которых вылуплялось молодое поколение уголовников, вливавшееся затем в старые шайки; там с детства учили, что человека можно ценить только по тому, умеет ли он подчинять себе других. Бирнс точно знал квартиры, в которых политики собирали людей, чтобы купить их голоса на выборах; там же они вербовали мошенников, помогавших им грабить город и его пленников. Бирнс лично знал Ма-Мандельбаум, стодвадцатипятикилограммовую королеву скупщиков краденого, в неприметную лавчонку которой на Клинтон-стрит постоянно входили и выходили всякие типы – от подозрительных личностей до представительных особ. С 1864 по 1884 г. у нее сбыли краденых товаров почти на 10 миллионов долларов! Он знал о существовании специальной школы воров, которую содержала Ма-Мандельбаум, был в курсе того, каким образом Ma финансировала грабительские нападения таких известных мерзавцев, как Шенг-Дрейпер и Банджо Эмерсон. В самом начале их деятельности он познакомился с Большим Биллом – Хау и Крошкой Эмбом – Хамелом – дурной славы адвокатами, которые с 1869 г. под вывеской фирмы «Хау и Хамел» только тем и занимались, что с помощью изощренных трюков, подкупа свидетелей и шантажа спасали от заслуженного наказания тысячи убийц, воров, шулеров, укрывателей краденого, содержателей борделей, мошенников, фальшивомонетчиков и фальсификаторов да их закулисных покровителей – политиканов.

Когда в 1878 г. Бирнсу удалось арестовать в Манхэттене шайку грабителей сберегательных касс, он сменил форму полицейского на визитку и цилиндр и стал начальником сыскного отдела полиции Нью-Йорка, служащие которой влачили еще более жалкое существование, чем первые детективы Скотленд-Ярда. История этого отдела тесно связана с именем скончавшегося в 1850 г. старшего констебля Джекоба Хейса по прозвищу Старина Хейс, который в самые первые годы создания нью-йоркской полиции (в первой половине XIX века) пытался организовать службу детективов и в 1836 г. приказал двенадцати полицейским, переодетым в цивильную одежду, следить за ворами (а заодно и за полицейскими!). Хейс был героем всяческих историй. Убийство капитана одного корабля он раскрыл, устроив хозяину матросской гостиницы, в которой исчез убитый, «очную ставку» с трупом покойного капитана в морге. В ужасе убийца сознался. Одного взломщика Хейс нашел по старому костюму, который тот оставил на месте взлома. Хейс вспомнил, что видел этот костюм у человека, прибывшего две недели назад из Балтимора в Нью-Йорк. За несколько часов он нашел и арестовал преступника. Хотя все это были простейшие истории, легенды о Хейсе питали не одно поколение нью-йоркских детективов.

Бирнс, а этого не могли отрицать даже его враги, к 1880 г. сумел сформировать первый, по-настоящему успешно работающий сыскной отдел полиции Нью-Йорка с 40 штатными сотрудниками. Правда, первое же его достижение показало, что он решил использовать свои столь плохо оплачиваемые знания полицейского не только в служебных, но и в личных целях. Он точно знал, что Уолл-стрит, этот район финансистов и ювелиров, является излюбленным местом воров и взломщиков. Он усадил девять своих детективов в одно из помещений на Уолл-стрит, создав тем самым запретную зону, своего рода «мертвую полосу» для преступников. Затем издал приказ, по которому каждый преступник, шагнувший за эту «полосу», тут же арестовывался. Эта особая забота о крупных финансистах была небескорыстной. Бирнс получал за нее вознаграждение. Получение сумм за эту работу, которая и так была его служебным долгом, он ловко объяснял выигрышами на бирже. Но не только деньги интересовали Бирнса, он мечтал превзойти славу Сюртэ и Скотленд-Ярда. Поэтому он любил оценивать работу своих детективов по числу арестов и идентификаций преступников. Это было одной из причин того, что идентификации он уделял особое внимание. Бирнс проводил «утренние парады» на Малберри-стрит. Каждое утро в 9 часов перед сотрудниками Бирнса проходили все лица, арестованные за последние 24 часа. Детективы должны были научиться запоминать лица преступников и распознавать среди них тех, кто уже раньше попадался полиции. На Малберри-стрит Бирнс вел фотографирование преступников. Не желавшего фотографироваться преступника «успокаивали» мощные кулаки детективов. Бирнс любил показывать снимок, на котором была запечатлена такая процедура.

В 1886 г. Бирнс опубликовал сборник «Профессиональные преступники Америки», где поместил фотографии всех известных ему уголовников с описанием их «методов работы». Сборник, несомненно, был имевшей серьезное значение для Америки попыткой создать своего рода «справочник преступного мира», к тому же его издание способствовало росту популярности Бирнса. Напротив своего агентства он оборудовал большое помещение под своеобразный «музей», названный им «таинственной камерой». Обладая хорошим чутьем на рекламу, он приводил в свой «музей» и журналистов, и обычную публику. Стены этого «музея» были увешаны портретами преступников, некогда арестованных сыскным отделом. В витринах лежали орудия взлома, отмычки, маски; с потолка свешивалась петля палача. С удовольствием использовал Бирнс свой «музей» для допросов, чтобы арестованный мог воочию убедиться в безвыходности своего положения.

Через четыре года после того, как его назначили начальником отдела, он заявил: «В течение четырех лет, предшествовавших организации моего сыскного отдела, полиция арестовала 1943 человека, осужденных в общей сложности к 505 годам тюрьмы. За четыре года работы отдела было арестовано 1324 человека и приговорены они в общей сложности к 2428 годам заключения». Когда Скотленд-Ярду не удалось поймать Джека-потрошителя, Бирнс довольно хвастливо заявил, что он-то уж наверняка поймал бы потрошителя, появись тот в Нью-Йорке. В 1894 г., когда Бирнс оказался в водовороте упомянутого выше скандала, он приводил в свою защиту следующие аргументы: благодаря ему американские преступники приговорены почти к 10 000 годам тюремного заключения. А это, конечно же, больше того, чего достигли Сюртэ и Скотленд-Ярд, вместе взятые.

А начало скандалу положила возмущенная проповедь одного нью-йоркского пресвитерианского священника, Паркхэрста, относительно участия полиции Нью-Йорка в доходах борделей и игорных домов. В результате в 1894 г. начала работу специально созданная для расследования независимая комиссия – одна из первых комиссий такого рода, которые в последующие десятилетия сыграли видную роль в борьбе «лучшей части Америки» против засилья преступного мира в политике и в полиции. Этой комиссии (названной «комиссией Лексоу») Бирнс все же сумел объяснить происхождение своего собственного необычного богатства. Но ему пришлось признать, что действительно в полиции кое-кто имеет долю в доходах притонов и борделей, а за это закрывает глаза на их существование и запрещает их только в том случае, если деньги перестают поступать в полицию. «Если Бирнс, – писала по этому поводу нью-йоркская газета “Уорлд”, – не знал, что годами происходило у него под носом, то, видимо, он недостаточно хороший детектив для того, чтобы идентифицировать лимбургский сыр, не попробовав его на вкус».

Бирнс – мастер саморекламы, шарлатан, умеющий «делать деньги», но, несмотря на все это, криминалист по призванию – вынужден был уйти со сцены. Его преемник капитан Макклоски реорганизовал сыскной отдел, однако по-прежнему оставил в силе методы индентификации Бирнса, если не считать нескольких попыток восстановить бертильонаж. Но в 1904 г. новый шеф нью-йоркской полиции Макаду, услышав о происшествии в тюрьме Ливенуорт, решил поглубже ознакомиться с проблемой отпечатков пальцев, чтобы «Нью-Йорк не отставал от прогресса». Детектив сержант Джозеф Форо получил задание отправиться в Лондон, чтобы ознакомиться там с работой Скотленд-Ярда, куда он и прибыл весной 1904 г. Главный инспектор Коллинз оказался хорошим учителем. Но когда Форо вернулся в Нью-Йорк, Макаду больше не был уже шефом полиции, а его преемник не интересовался «научными идеями». Он посоветовал Форо в его собственных интересах как можно скорее забыть об отпечатках пальцев. Но Форо на свой страх и риск стал экспериментировать. У всех арестованных, которых он регистрировал по странной системе, представляющей собой смешение приемов Бирнса и Бертильона, он снимал также отпечатки пальцев. И когда его перевели в наружную службу, он и там не забыл о своих лондонских впечатлениях. Форо создал свою частную коллекцию отпечатков пальцев. Так продолжалось вплоть до 1906 г.

16 апреля 1906 г. во время ночного патрулирования, около полуночи, Форо подошел к всемирно известному отелю «Уолдорф-Астория». Он решил проинспектировать помещение отеля. Поскольку там останавливались в основном богачи, то отель любили посещать воры и взломщики. То ли случай, то ли судьба привели Форо на третий этаж, где он столкнулся с человеком в смокинге, но босиком, выходившим из чужих апартаментов. Форо арестовал этого господина, несмотря на его бурные протесты, и доставил в полицию. Там задержанный продолжал протестовать. С явным английским акцентом он заверял, что его зовут Джеймс Джонс и он вполне благопристойный англичанин, искавший всего лишь любовных приключений. Он требовал встречи с британским консулом и угрожал Форо неприятными последствиями, если его тут же не отпустят.

Поведение этого господина было настолько самоуверенным, что коллеги Форо советовали ему во избежание неприятностей освободить задержанного. Но внутренний голос Форо подсказал ему, как он потом рассказывал, другой совет. Форо снял у Джонса отпечатки пальцев, вложил карточки с ними в конверт и, учитывая английский акцент Джонса, отправил отпечатки Коллинзу в Скотленд-Ярд. 17 апреля письмо Форо ушло в Лондон. После этого прошло 14 дней, полных сомнений и неуверенности.

Однако 1 мая Форо нашел на своем столе письмо из Лондона. В нем лежали отпечатки пальцев Джонса и фотография дактилоскопической карты из картотеки Скотленд-Ярда. В сопроводительном письме говорилось: «Отпечатки пальцев Джеймса Джонса идентичны зарегистрированным у нас отпечаткам пальцев Даниеля Нолана, он же Генри Джонсон, имеющего двенадцать судимостей за кражи в отелях, в настоящее время разыскиваемого по делу о взломе в доме известного английского писателя и похищении у него 800 фунтов… Предполагается, что он сбежал в США». На прилагаемых двух фотокарточках был изображен арестованный Форо человек.

Предъявленный Джонсу лондонский материал прекратил его сопротивление, и он сознался, что действительно он и есть Генри Джонсон, или Даниель Нолан. Впоследствии его судили и приговорили к семи годам тюремного заключения.

2 мая в нью-йоркских газетах появились первые сообщения о необычайном происшествии с Форо. Заголовки гласили: «Полицейская наука из Индии…» Впервые американские полицейские репортеры признали, что и отпечатки пальцев могут стать истинной сенсацией. Их сообщения дошли до Сан-Франциско и Лос-Анджелеса, Сиэтла и Нового Орлеана. И все же прошло еще четыре года, прежде чем в Нью-Йорке наступил перелом в отношении к дактилоскопии.

Форо, хоть он однажды и преуспел, оставался в полной боевой готовности. А полицейские репортеры постоянно домогались у него все новых «историй». И в 1908 г. они их получили. В одной из меблированных комнат верхнего этажа дома по 118 Ист-стрит был найден окровавленный труп красивой девушки со следами истязаний. Это была Нэлли Куинн – медицинская сестра из Уэлфар-Айленд. Когда Форо вошел в комнату убитой, там уже было множество репортеров. Так как в то время еще не существовало правила, согласно которому только полиция правомочна совершать какие-либо действия на месте преступления, то всю комнату уже основательно обыскали в поисках следов преступника. Большинство предметов было сплошь покрыто отпечатками пальцев журналистов. И только заглянув под кровать убитой, Форо обнаружил то, чего не заметили репортеры, – бутылку из-под виски. На ней имелись отпечатки пальцев.

Нэлли Куинн была дружна со многими молодыми людьми. У всех них Форо отобрал отпечатки пальцев. Но ни один из них не был идентичен отпечатку, найденному на бутылке. Форо искал дальше, пока не наткнулся на жестянщика Джорджа Крэймера. Когда Форо сравнил его отпечатки пальцев с отпечатками на бутылке, ему сразу стало ясно: Крэймер – именно тот, кто ему нужен. Крэймер был настолько поражен внезапным арестом, что в первые минуты страха сразу сознался, что убил девушку в приступе алкогольного буйства. На суде он не изменил своих показаний, так что громкого процесса не получилось и интерес журналистов к его «истории» сразу угас.

Но зато многие из них не забывали по любому случаю напомнить читателям об одном убийстве, происшедшем в грозовую ночь с 27 на 28 июля 1870 г. в аристократическом районе Нью-Йорка, на Двадцать третьей улице, так и оставшемся нераскрытым.

Тайна этого убийства, жертвой которого стал богатый банкир Бенджамен Натен, даже через сорок лет продолжала волновать многочисленных подписчиков газет из-за странных обстоятельств этого преступления. Ту ночь Б. Натен провел в своем городском особняке в обществе своих сыновей Фрэда и Вашингтона, а также экономки миссис Келли. Остальные члены семьи находились в загородном доме в Нью-Джерси. Оба сына вернулись домой очень поздно. Перед тем как они отправились в свои спальни на четвертом этаже, они в последний раз видели живым своего отца, спавшего на складной кровати в комнате третьего этажа. Рано утром они нашли отца убитым. Ему были нанесены многочисленные удары каким-то тяжелым металлическим предметом. Он был изуродован до неузнаваемости. Сейф взломан, деньги, драгоценности и золото – украдены. Парадная дверь открыта. На стенах комнаты, где произошло убийство, виднелось множество кровавых отпечатков пальцев и даже целой руки, измазанной кровью. Джон Джордан – суперинтендант нью-йоркской полиции тех лет – и Джеймс Кельсо, до Бирнса возглавлявший нью-йоркских детективов, прибыли на место происшествия. За обнаружение преступника было назначено большое вознаграждение. Со всех концов Америки поступали письма с советами и несуразными самообвинениями. Проверено было около 800 бродяг и других подозрительных лиц. Основным подозреваемым оказался Вашингтон Натен – второй, непутевый сын убитого, часто вращавшийся в сомнительном обществе. Но никаких доказательств против него не было. Когда Вашингтону должны были делать операцию, хирург дал согласие на его допрос под наркозом. Но Вашингтон вдруг отказался от хирургического вмешательства, и загадка убийства осталась неразгаданной.

Теперь, в 1908 г., репортеры снова вспомнили это дело в связи с «ящиком» для отпечатков пальцев. Был бы уже тогда Джозеф Форо с его ящиками, убийца наверняка был бы найден. В 1870 г. детектив Кельсо по поводу тех кровавых отпечатков мог лишь сказать: «Длинные, тонкие, женственные пальцы. Убийца был джентльменом». Только и всего. Теперь американцы узнали из газет, что подобные случаи повториться не могут, так как метод идентификации отпечатков пальцев открывает огромные возможности.

Однако дактилоскопии пришлось еще подождать дня своего окончательного признания. Ожидание это длилось до 1911 г. В мае того года перед судом в Нью-Йорке предстал взломщик Сесар Челла. Он обвинялся в краже, совершенной им ночью в салоне мод в центре города. Его друзья уплатили адвокату 3 тыс. долларов, так что защита представила пять свидетелей, которые подтверждали его алиби. Свидетели под присягой показали, что в ночь взлома Челла был на ипподроме, а затем лег с женой спать и не выходил из дома до утра. Все попытки обвинителя поймать свидетелей на противоречиях в их показаниях ни к чему не привели. Оставалось одно средство – изобличить самого Челлу. Свидетелем пригласили Форо. И вот достоянием суда стали такие подробности: на окне салона мод, через которое проник грабитель, Форо нашел и сфотографировал массу отпечатков грязных пальцев. Сравнив их с отпечатками в своей картотеке, он установил: это отпечатки пальцев Сесара Челлы! Впервые, теперь уже в Америке, отпечатки пальцев фигурировали в суде в качестве единственной улики обвинения, единственного «свидетеля» действий человека, который не только все отрицал, но и располагал, казалось бы, непоколебимым алиби. Решение вопроса о доказательственной силе отпечатков пальцев в подобном деле зависело, как и девять лет назад в Англии, от судьи, который до этого дня слыхом не слыхивал о дактилоскопии, и от присяжных, знавших о ней столько же, сколько и судья. Как только Форо кончил давать свои показания, защитник тут же обрушил лавину насмешек на него самого и на дактилоскопию. Он хорошо знал присяжных и их отношение ко всему, что зовется наукой, а следовательно, и то, что они будут на его стороне. Возможно, пять лет назад Форо и сник бы под натиском такой атаки защитника. Но теперь он был хорошо подготовлен. Как некогда Коллинз, он имел на руках увеличенные отпечатки пальцев и не позволил сбить себя с толку. Несмотря на это, когда он покидал свидетельское место, его мучили сомнения: удалось ли ему убедить присяжных? Вдруг он услышал возглас судьи: «Стойте!» Затем судья, обращаясь к служащему суда, приказал: «Отведите этого человека (тут он указал на Форо) в мой кабинет и держите его под стражей». Форо увели.

Как только за Форо закрылись двери зала суда, судья (к сожалению, имя его до нас не дошло) пригласил пятнадцать посторонних человек из публики выйти вперед. Каждому из них он предложил оставить отпечаток своего пальца на оконном стекле и точно запомнить это место. Только одному из этих пятнадцати было предложено оставить отпечаток своего указательного пальца на стекле письменного стола. После этого в зал привели Форо. «Так, – прогремел судья, – а теперь покажите нам, какой из отпечатков пальцев на окне соответствует отпечатку на стекле письменного стола…»

Форо облегченно вздохнул, поняв, что это всего лишь испытание. Как говорится, «разинув рот» наблюдали присяжные, как Форо, взяв лупу, принялся за работу. Через четыре минуты он дал правильный ответ. Изумление овладело залом, словно после удачного фокуса. Потом зрители зааплодировали. Челла и его защитник, склонившись друг к другу, зашептались о чем-то. Через несколько минут Челла во всем сознался. Таким путем, как это принято в американском суде, обвиняемые в безнадежных случаях выторговывают себе более мягкий приговор. Да, он действительно лег спать, но ждал, пока жена уснет, затем покинул дом через окно. После взлома он тем же путем вернулся домой и лег спать рядом с так и не просыпавшейся женой.

Да, это был исторический момент и истинная сенсация! В первый раз на американской земле судья признал в качестве доказательства отпечатки пальцев. Репортеры помчались в редакции. Газеты оповестили всю Америку, вплоть до последнего полицейского, об истории Форо и деле Челлы, тем самым привлекая всеобщее внимание к таинственному новшеству, прибывшему через океан из Европы.

Находились все же такие журналисты, что считали достижение Форо всего лишь результатом счастливого стечения обстоятельств. Они все еще пытались устраивать сержанту всяческие ловушки. Шутки ради репортеры нашли двух абсолютно неразличимых близнецов – Фрэнка и Чарлза Терри, выступавших в одном из нью-йоркских варьете. Как-то утром журналисты появились с Фрэнком Терри в бюро Форо. «Ну, Джо, – обратились они с той наглостью, на которую европейские полицейские тех лет среагировали бы полной растерянностью либо глубоким возмущением, – как обстоят делишки с отпечатками пальцев?. Как вы думаете, вот этого человека вы узнали бы, если бы встретили его еще раз?» – «Пусть он оставит отпечатки своих пальцев», – ответил Форо и отобрал у Терри отпечатки пальцев, а затем спокойно продолжал свои занятия. После обеда репортеры вернулись. На этот раз они привели с собой Чарлза Терри и спросили, знает ли Форо этого человека. Форо очень недолго провозился с пальцами Чарлза Терри. Затем он сухо сказал: «Нет, это не тот человек, которого вы приводили утром. У них разные отпечатки пальцев. Должно быть, это близнецы».

Вот вкратце об истории Джозефа Форо. Благодаря ему система отпечатков пальцев пробила себе путь в Нью-Йорк и в американскую полицию.

Однако события 1911 г. знаменовали собой лишь весьма скромное начало. Лучшие коллекции отпечатков пальцев в Нью-Йорке, Чикаго, Ливенуорте или Синг-Синге практически оставались бесполезными, а вся страна – незащищенной от преступлений, поскольку пока что большинство полицейских учреждений не располагало картотекой отпечатков пальцев и не существовало единой для всей территории Соединенных Штатов централизованной службы идентификации. Характерным для обстановки того времени было и то, что американские судьи становились на сторону известных преступников, когда те возражали против снятия у них отпечатков пальцев, считая это посягательством на личную свободу, и возбуждали иски против пользовавшихся дактилоскопией полицейских служб. (Так продолжалось вплоть до 1928 г., пока штат Нью-Йорк не принял закона о правомерности снятия отпечатков пальцев.) Больше десяти лет многие преступления все еще оставались нераскрытыми только потому, что отдельные полицейские учреждения либо не знали системы дактилоскопии, либо высмеивали ее, как и всякий иной научный метод. С другой стороны, появились дельцы, почуявшие значение дактилоскопии и сделавшие ее своей «специальностью». Они предлагали свои услуги полиции, прокурорам и адвокатам в качестве «экспертов по отпечаткам пальцев», хотя их познания в этой области, как правило, находились на самом примитивном уровне. Хуже того, бывали случаи, когда некоторые полицейские с помощью резиновых штемпелей фальсифицировали отпечатки пальцев на месте происшествия, роняя таким путем подозрение на неугодных им лиц.

На фоне достижений Форо положение дактилоскопии, как и общее состояние борьбы с преступностью, все же представлялось безнадежным до тех пор, пока не сбудутся надежды Джорджа Уоллинга на то, что «проснутся приличные слои общества, которым принадлежит духовное руководство Америкой», и выступят за независимые от политиканов полицейские силы городов и отдельных штатов, а главное, за централизованную полицию для всей страны. Лишь тогда на подготовленной почве могла расцвести и дактилоскопия.

По всей вероятности, не было случайностью, что прежний шеф полиции Нью-Йорка, ставший к этому времени президентом Соединенных Штатов, Теодор Рузвельт в 1905 г. предпринял первые попытки создать центральное учреждение, призванное контролировать соблюдение федеральных законов. За годы своей работы в Нью-Йорке он основательно изучил состояние американской полиции. В 1901–1908 гг., когда Теодор Рузвельт был президентом Соединенных Штатов, он повел ожесточенную борьбу с крупными дельцами, которые в союзе с государственными служащими приобретали огромные государственные земельные участки, а затем продавали их с миллионными прибылями. Но в аппарате министра юстиции, генерального федерального атторнея Чарлза Джозефа Бонапарта, не было ни одного служащего, которому можно было бы поручить расследование подобного рода крупных операций. После окончания Гражданской войны в федеральных учреждениях детективы были на службе только у почтового ведомства и казначейства, где они вели расследования почтовых ограблений и деятельности фальшивомонетчиков. Генеральный атторней пытался «одолжить» детективов у казначейства. Но лоббисты мошенников-дельцов обладали достаточной силой для того, чтобы оказать давление на конгрессменов и добиться введения закона, запрещающего судебным органам использовать детективов других служб.

Раздраженный Рузвельт бросил конгрессу обвинение в том, что тот потворствует преступникам, и в 1905 г. поручил Бонапарту создать свою собственную следственную службу, укомплектованную персоналом, имеющим подготовку в области криминалистики, с тем чтобы эта служба находилась в распоряжении лишь самого генерального атторнея. Служба была названа «Бюро расследований».

Почти целое десятилетие Бюро расследований оставалось источником постоянных разочарований. Казалось, в Вашингтоне нельзя найти людей, способных устоять перед коррупцией. А в годы после Первой мировой войны Бюро и вовсе погрязло в трясине взяточничества, торговли должностями и беспомощности.

Махинации при распределении должностей и борьба за связи приводили к тому, что во главе службы стояли люди типа Уильяма Бернса, бывшего шефом детективного агентства сомнительной репутации, так называемого «Международного детективного агентства Бернса». Ни его самого, ни его друзей не тревожило то, что их нередко обвиняли в подкупе свидетелей и присяжных. Среди сотрудников Бернса был один из ужаснейших типов в галерее американских частных детективов того времени – Гастон Минс, человек, обвинявшийся в убийстве богатой вдовы по фамилии Кинг и подделке ее завещания. Минс готов был прибегнуть к любым средствам, если за хорошее вознаграждение кому-то нужно было убрать с дороги противника, неважно – политика или денежного магната.

Наконец в 1924 г. президент Кальвин Кулидж назначил на пост министра юстиции жителя Новой Англии Харленда Фиска Стоуна, снискавшего себе славу «неподкупного». Тот отстранил Бернса и поставил во главе Бюро расследований двадцатидевятилетнего адвоката Эдгара Гувера, не связанного ни с одним политиком. Полный решимости, Стоун приказал Гуверу не поддерживать никаких связей с политиками и уволить тех служащих, которые оказались в Бюро благодаря этим связям. На работу следовало принимать только юристов и экономистов; до этого каждого из них надо было тщательно проверить. Знание дела и «чистоплотность» должны были стать фундаментом, на котором отныне будет строиться работа Бюро.

Стоун сделал хороший выбор.

Гувер обладал достаточной решимостью, гибкостью и терпением для того, чтобы насаждать в государственном аппарате знания, трудолюбие, моральную чистоту, считавшиеся в этом мире смешными атрибутами прошлого. В итоге Гувер совершил чудо. Он вытащил свое Бюро расследований из хаоса американской полиции и превратил его в четко действующий центр криминалистической службы. Он умел ждать, не торопился вмешиваться в ревниво охраняемую компетенцию полиции городов или отдельных штатов. Гувер работал медленно и многого достиг именно терпением. Он наблюдал внутреннюю консолидацию Соединенных Штатов, рождение сознающих свою ответственность верхних слоев общества, возмущение населения растущей преступностью и безуспешной деятельностью полиции. Гувер дождался, когда конгресс, в котором эти общественные изменения тоже стали ощущаться, принял закон, согласно которому Бюро расследований расширяло сферу своей деятельности, распространив ее на отдельные штаты. Через некоторое время ему было присвоено название «Федерального бюро расследований», сокращенно – ФБР. Все больше видов преступлений – от хищений до ограблений банка – объявлялись федеральными преступлениями, в результате чего их расследование оказывалось в компетенции ФБР.

Первым начинанием Эдгара Гувера, сразу же после назначения его шефом ФБР, было введение системы идентификации преступников. Прежде всего он положил конец раздробленности коллекций отпечатков пальцев, разбросанных по всей стране. Вначале перевели в Вашингтон коллекцию отпечатков пальцев из федеральных мест заключения, таких, как Ливенуорт. Это не представляло никаких трудностей. Сложнее обстояли дела с коллекциями оттисков, находившимися в распоряжении полиций отдельных городов и штатов, которые использовали дактилоскопию с 1911 г. Длительное время не удавалось преодолеть их враждебность ко всякого рода централизации. Только в 1930 г. конгресс дал официальное согласие на создание мощного, охватывающего все Соединенные Штаты Бюро идентификации.

В результате произошло удивительное: возникла служба идентификации такого масштаба и такой точности, которые европейцам, наблюдавшим за развитием американской полиции, представлялись недостижимыми. Соединенные Штаты стали огромным экспериментальным полем для дактилоскопии, и на этом полигоне идея о значении и эффективности отпечатков пальцев получила такое подтверждение, о каком пионеры этого метода не могли даже и мечтать.

15

Среди историков и социологов никогда не будет единодушия в ответе на вопрос, почему в 1924–1936 гг. волна преступности захлестнула Соединенные Штаты. То, что происходило тогда в США, далеко превосходило любой разгул уголовщины, пережитый когда-либо в Старом и Новом Свете. Многим европейским наблюдателям объяснение этого феномена не казалось сложным. Первую причину они видели в утрированном понимании американцами либерализма, который имел своим последствием ярко выраженный эгоизм каждого индивида, приведший в свою очередь к взаимной борьбе по закону джунглей. Вторая причина, по их мнению, крылась в запрете употребления спиртного, в так называемом сухом законе, принятом 16 января 1920 г. в целях наивно понимаемого американцами улучшения мира. Представление о том, что такую колоссальную страну, как США, можно «осушить» законодательным путем, было оторванным от жизни и настолько противоречащим естественным слабостям человеческой натуры, что заранее следовало ожидать нарушений этого запрета. Сухой закон рождал соблазн и таил возможности его нарушения путем спекуляции и подпольного изготовления спиртных напитков, способствовал наживе в размере сотен, тысяч, миллионов и миллиардов долларов. И, наконец, третья причина, как утверждали наблюдатели, заключалась в социальном и экономическом потрясении, переживаемом Северной Америкой после окончания Первой мировой войны. Оно углубило пропасть между бедными, социально обездоленными гражданами и людьми имущими, которые придерживаются бессовестного принципа «хватай, где можешь», подавая тем самым дурной пример неимущим.

Аль Капоне, Фрэнк Костелло, Джон Диллинджер, Элвин Карпис – имена всех этих спекулянтов спиртными напитками, главарей банд грабителей, шантажистов, похитителей, убийц вдруг получили чуть ли не всемирную известность, какой до этого не добивался ни один преступник. Порой казалось, что пирамида Соединенных Штатов рухнула и преступный мир захватил власть в стране.

Происходящее в стране действительно было устрашающим. По далеко не точным и не полным данным, в 1926 г. статистиками было зарегистрировано более 12 тыс. убийств. Те же статистики в 1933 г. насчитали 1 300 000 тяжких преступлений, ограблений и убийств, из которых две трети остались нераскрытыми. Каждый день совершалось в среднем два нападения на банки. В 1934 г. было зарегистрировано 46 614 ограблений, 190 389 краж со взломом, 142 823 крупные кражи, 380 тыс. случаев обычных краж. Наблюдатели утверждали, что число вооруженных преступников превысило число американских солдат, участвовавших в Первой мировой войне.

Бутлегеры организовали производство, доставку и сбыт алкогольных напитков в огромном масштабе. Они подкупали не только полицейских и прокуроров, но и многочисленных агентов государственных организаций, которым по службе было положено осуществлять сухой закон и контролировать его выполнение. В конкурентной борьбе бутлегеры открыто, на глазах всего общества, устраивали кровавые потасовки с пистолетной и пулеметной стрельбой, взрывами бомб. Длинные процессии за катафалками убитых гангстеров, дорогие гробы, бронзовые урны, цветы на тысячи долларов и десятитысячные толпы, собиравшиеся вдоль улиц во время такого шествия, были частым явлением. Наиболее хитроумные гангстеры – чаще всего эмигранты-итальянцы – находили все новые и новые пути, ведущие через преступление к богатству.

Широко распространился рэкет. Рэкетиры вмешивались в деятельность представителей многих легальных, полулегальных и нелегальных профессий – от содержателей борделей и игорных домов до владельцев ресторанов и прачечных, сначала угрожая разрушением их заведений, чтобы затем предложить, конечно, за определенное вознаграждение, услуги по защите от себе подобных. Таким образом, в их карманы регулярно текли миллионные контрибуции. В случае неуплаты «охраняемым» следовало сразу готовить себя к тому, что они потеряют имущество, а чаще всего и жизнь. Мало того, бутлегеры и рэкетиры взяли в свои руки торговлю наркотиками, принявшую невероятный размах.

Так, Аль Капоне, сын неаполитанского парикмахера, родившийся в 1899 г., начал рядовым членом банды «Файф-Пойнтс» в Нью-Йорке. Затем в Чикаго он стал телохранителем рэкетира Колосимо, а в 1925 г. вошел в главари гангстерской империи, занимавшейся контрабандой алкоголя и наркотиков, жульничеством, шантажом и насилием. У него на жалованье находились алчные адвокаты и многочисленные полицейские. И таких, как он, было немало.

Банда Баркер – Карпис, долгое время руководимая женщиной по имени Кэт Баркер, приучавшей своих сыновей с детского возраста к преступным нападениям, с 1931 по 1936 г. путем грабежей и получения выкупа за похищенных людей обогатилась на семь миллионов долларов. Банда убила семь человек и оставила на месте своих преступлений, в первую очередь в Сен-Поле и Чикаго, большое количество искалеченных.

Джон Диллинджер и члены его банды, Нельсон по кличке Бэйби Фейс (детское личико), Гомер ван-Митер, Джон Гамильтон и другие, за короткое время – с сентября 1933 по 1934 г. – в ходе ограбления банков и других нападений совершили десять убийств. Много раз они бежали из мест заключения. 17 июля 1934 г. члены банды Фрэнка Нэша ради освобождения одного из своих «коллег» среди бела дня перед вокзалом в Канзас-Сити убили из пулеметов четырех полицейских и агентов ФБР.

Такой разгул преступности тревожил американскую общественность больше, чем сообщения о коррупции в полиции и в среде политиков. Это дало Гуверу возможность развернуть широкий фронт борьбы с преступностью. Но в этой борьбе, если какое-либо оружие и доказало свою эффективность, так это дактилоскопия и основанная на ней служба идентификации. В стране, где каждый мог назваться любым именем, ибо не существовало ни удостоверений личности, ни записей по месту жительства, ни регистрационных книг в отелях, преступники пользовались свободой перемещения, какой не знала Европа. В этих условиях отпечатки пальцев были единственным верным средством идентификации. Количество гангстеров, опознанных службой идентификации, вскоре стало выражаться в тысячах. Проверка отпечатков пальцев служащих государственных учреждений позволила разоблачить бесчисленное количество проникших в них преступников. С помощью отпечатков пальцев, обнаруженных на месте преступления, удавалось привлекать к ответственности все большее число лиц, совершивших насильственные преступления. Никогда прежде дактилоскопия столь убедительно не доказывала свою ценность. Но вот в январе 1934 г. произошел случай, повлекший за собой ряд драматических событий.

Однажды во второй половине дня сержант чикагской полиции Хили и три агента ФБР засели в засаде в бунгало в Бэллвуде. Более четырех часов с готовыми к стрельбе автоматами они поджидали главаря одной банды, которому за короткий срок удалось стать обладателем 500 тыс. долларов и на совести у которого лежало множество убийств. Это был некий Джек Клутас по прозвищу Красавчик Джек. Клутас – бывший студент университета в Иллинойсе – специализировался на похищениях и шантаже представителей преступного мира. При этом он был полностью уверен, что те никогда не обратятся за помощью в ФБР. Но в начале января один из членов его банды, Джулиус Джонс, выдал место пребывания своего босса. Он назвал именно это бунгало, в котором теперь была организована засада. Сержант Хили и агенты ФБР не напрасно прождали четыре часа. К вечеру туда подъехал на машине Клутас. Когда он приблизился к двери своего бунгало, она распахнулась, и Клутас увидел направленные на него полицейскими дула автоматов. Он сделал попытку вытащить свой пистолет, но Хили опередил его, и автоматная очередь сразила Клутаса намертво.

Уже стало правилом, что уголовная полиция снимала отпечатки пальцев и у мертвых гангстеров, чтобы точно знать, кого из преступников можно вычеркнуть из длинного списка живых. Когда, согласно правилам, стали снимать отпечатки пальцев Клутаса, кончики его пальцев показались работнику службы идентификации несколько необычными. Вскоре стало ясно: пальцы Клутаса не дают никаких отпечатков.

Вспомним, что в начале века, когда отпечатки пальцев только еще начинали прокладывать себе путь в европейскую полицию, их противники выдвигали аргумент, что преступники вполне могут изменить свои папиллярные линии или даже полностью их ликвидировать. Эти предположения были забыты, так как европейским преступникам не приходило в голову предпринимать что-либо в этом направлении. Так не нависла ли над дактилоскопией в эти январские дни 1934 г. страшная, неотвратимая опасность? И это именно сейчас, когда уже никто в мире больше не сомневался в надежности отпечатков пальцев. Не доказывает ли случай Джека Клутаса, что отпечатки пальцев действительно можно уничтожить? А может быть, все-таки есть люди, которые вопреки всем уверениям не имеют папиллярных линий?

Было послано срочное сообщение в Вашингтон – о случившемся уведомили Гувера. В большой тревоге он дал распоряжение поручить дерматологам Северо-Западного университета провести тщательное обследование пальцев убитого. С величайшим нетерпением ожидали в Вашингтоне результатов исследования.

Результаты прибыли через два дня и принесли всем большое облегчение. Оказалось, что неизвестный врач снял кожу с кончиков пальцев Джека Клутаса, чтобы таким образом тот в случае задержания мог избежать идентификации. Однако на молодой кожице, вновь образовавшейся на месте ран, вырисовывались (как это десятилетия тому назад уже предвидели в Европе) пока еще слабо, но вполне различимо прежние папиллярные линии. Опасность, нависшая, казалось, над всем зданием дактилоскопии, рассеялась. Но надолго ли?

Спустя несколько месяцев, в мае 1934 г., банду Баркер – Карписа в районе Чикаго стали столь активно преследовать агенты ФБР, что Кэт Баркер решила вместе со своими телохранителями уйти в подполье. Члены банды разделились и разъехались в разные стороны; они перекрасили волосы, стали носить темные очки, как у слепых, и т. д. Но самым верным признаком того, что они видели в дактилоскопии угрозу для себя, было решение Карписа и Фрэда Баркера, помимо всего прочего, изменить поверхность кончиков своих пальцев.

Один их приятель-гангстер нашел хирурга, доктора Джозефа Морана, ранее примерного ученика Медицинского училища Тафта в Бостоне, отличного солдата в годы Первой мировой войны, ныне в свои тридцать девять лет имевшего уже несколько судимостей. В погоне за деньгами он в 1928 г. в Спринг-Вэлли занимался подпольными абортами, на чем и попался. В тюрьме Джолиет он отбывал наказание вместе с известным гангстером Олли Бергом и благодаря связям последнего в полиции вновь получил разрешение заниматься врачебной деятельностью. Под ее прикрытием он лечил гангстеров, раненных в схватках с полицией или со своими конкурентами. Многих он спасал, а тех, кого спасти не удавалось, просто выбрасывали в чикагские сточные трубы или в озеро Мичиган. Моран получал высокие гонорары, но подорвал свое здоровье алкоголем и морфием до такой степени, что к 1934 г. стал полной развалиной. И несмотря на это, Карпис и Фрэд Баркер доверились ему. Моран без какой-либо анестезии срезал им кожу с кончиков пальцев, и они при этом громко кричали от боли. Кэт Баркер ухаживала за ними на законспирированной квартире и в течение четырех недель облегчала их страдания морфием. К своему ужасу они обнаружили, что страдания эти были напрасны. На заживленной ткани заново появились прежние папиллярные линии. Вскоре после этого доктора Морана, мертвецки пьяного, отвезли к озеру Мичиган и утопили.

В мае 1934 г. Джон Диллинджер тоже был вынужден скрываться. Но он был не в состоянии безвылазно сидеть в своем убежище. Для того чтобы иметь возможность спокойно посещать кино, страстным поклонником которого он был, Диллинджер решил изменить свою внешность. Но он понимал, что при первой серьезной полицейской проверке отпечатки пальцев неминуемо его выдадут, поэтому именно их изменение больше всего его заботило.

По его просьбе лишенный всякой совести адвокат Луи Пике за 5 тыс. долларов связался с двумя хирургами, согласившимися сделать Диллинджеру пластическую операцию. Это были доктор Уильям Лезер, по происхождению немец, и доктор Говард Кэсседи. 27 мая они прооперировали Диллинджера в помещении, которое им за 40 долларов в сутки предоставил некий Пробеско, бывший торговец алкоголем на черном рынке.

Во время операции Диллинджер был на волосок от смерти. Изменения, которые хирурги произвели на его лице, так не понравились гангстеру, что он в слепой ярости чуть было не пристрелил их. Теперь, уже осторожничая, доктор Лезер ограничился тем, что вытравил кончики пальцев кислотой, так, чтобы папиллярные линии не были видны. Но когда 22 июля 1934 г. агенты ФБР опознали Диллинджера перед входом в кинотеатр и застрелили при задержании, то его папиллярные линии вновь были отчетливо видны. Так было добыто еще одно доказательство того, что «неповторимая печать» оказалась воистину неизгладимой.

Однако события развивались дальше. В октябре чикагский полицейский во время патрулирования пригорода на одной из улиц наткнулся на изрешеченный пулями труп. Лицо убитого показалось полицейскому знакомым. Им оказался Гэс Уинклер, объявленный в розыске убийца и грабитель банков и почт. Угадать, каким образом он простился с жизнью, ничего не стоило. Просто его противник выстрелил раньше, чем он. Как и в случае с Клутасом, полиции, согласно правилам, следовало снять у убитого отпечатки пальцев и отправить их в идентификационное бюро. Тут-то и обнаружился сюрприз. Пальцы Уинклера оставляли отпечатки, но их узор резко отличался от отпечатков, сохранившихся со времен его прежних арестов. На среднем пальце левой руки у убитого был другой папиллярный узор, нежели на его карточке в картотеке. Но Уинклера слишком хорошо знали в полиции, чтобы допустить возможность ошибки и предположить, что убит кто-то другой. Во второй раз в Вашингтоне забили тревогу. Что же тут все-таки случилось? Неужели нашелся способ изменения папиллярных линий и вся с таким трудом воздвигнутая система идентификации все же рухнула? Ответ из Вашингтона позволял понять, как были там взволнованы. Он содержал приказ держать происшествие в строжайшей тайне и, как в случае с Клутасом, привлечь для консультации хирургов и дерматологов.

На этот раз на исследование ушло значительно больше времени. Наконец одному из сотрудников службы идентификации пришла в голову верная мысль. На карточке с прежними отпечатками пальцев Уинклера отпечаток среднего пальца левой руки показывал два треугольника (две дельты). Теперь же на месте одного из треугольников виднелся шрам. Неизвестный врач или кто-то другой, осуществлявший операцию, ограничился лишь тем, что изменил совсем маленькую часть папиллярного узора, чем и достиг так всех встревожившего эффекта, причем большего, нежели те врачи, которые совсем снимали кожу с кончиков пальцев или обжигали их кислотой.

Загадка была решена: при подобных случаях в будущем следует обязательно обращать внимание на шрамы. Но примененный в данном случае метод изменения папиллярных линий был настолько изобретательным, что представители ФБР встретились в Лонг-Риде (Калифорния) с видными дерматологами и известными хирургами, имеющими опыт пересадки кожи, для обсуждения вероятных возможностей изменения папиллярных линий. Конференция проходила при закрытых дверях. Хирург, доктор Говард Аппдеграф из Ливанского госпиталя в Голливуде, провел многочисленные эксперименты. Они показали, что метод, использованный в случае Уинклера, дает лишь временный результат. В подобном случае узор папиллярных линий всегда восстанавливается. Есть только один способ изменить этот узор на длительное время, а именно: путем пересадки кожи ладоней на кончики пальцев. Но для этой операции можно использовать только кожу самого оперируемого человека. Пересадки и заживление длятся примерно четыре недели и относительно безболезненны. Однако и этот метод не сможет ввести в заблуждение службу идентификации, так как на пальцах остаются шрамы, а на папиллярных линиях – трещины, которые легко обнаружить, если тщательно разгладить кожу на кончиках пальцев. Так что оставалось лишь срочно предупредить работников службы идентификации о подобной возможности. Изменения в тех местах, откуда была взята ткань для трансплантации, могут служить доказательством хирургического вмешательства.

Время подтвердило предположения доктора Аппдеграфа, но ждать пришлось до 1941 г., когда открытый разгул дикого американского гангстеризма был побежден и уступил место менее громкому, но более скрытому, выступавшему под вывеской экономического предпринимательства, организованному гангстеризму.

Это случилось 31 октября 1941 г. вблизи города Остин в штате Техас. В этот день полицейский патруль задержал высокого блондина интеллигентной внешности, назвавшегося Робертом Питтсом, у которого не оказалось при себе регистрационной карточки «Селектив сервис» (организации, призванной следить за проведением в жизнь закона о воинской повинности), хотя молодой человек был явно призывного возраста. Для выяснения личности его доставили в Остин. Сотрудник местного дактилоскопического бюро стал поочередно накатывать пальцы молодого человека на обычную сравнительную карточку: первый, второй, третий, четвертый, пятый палец. Затем проделал то же с другой рукой. Тут он растерянно взглянул на Питтса и заметил насмешливое выражение его лица. У человека, назвавшегося Питтсом, не оказалось и следа папиллярных линий на кончиках его пальцев!

Прошло семь лет с того момента, когда случай с Уинклером в последний раз напугал ФБР. Но теперь Вашингтон был во всеоружии. Данные дактилоскопии тотчас же обнаружили шрамы на пальцах, свидетельствующие о трансплантации кожи. Питтс тем временем был отправлен в федеральную тюрьму Рейли, где служителям поручили проверить наличие шрамов на теле Питтса. Всего через несколько часов результат обследования был готов: на обеих сторонах грудной клетки арестованного виднелись шрамы, по пять с каждой стороны. Не было никакого сомнения в том, что именно из этих мест были взяты кусочки кожи для пересадки на кончики пальцев Питтса.

Но кем же был Питтс на самом деле? Какой преступник скрывается под видом молодого человека, которому понадобилась такая сложная операция? Питтс молчал. Он был убежден, что найти пути к его прошлому никому не удастся.

Как его настоящее имя? Где он родился? Где пребывал 1 мая 1934 г., 15 июня 1937 г., 1 сентября 1939 г.? В ответ насмешливое молчание. Кто был хирургом, сделавшим эту операцию? Где он проживает? Где производили операцию? На все эти вопросы ответом был издевательский смешок.

ФБР проверило отчеты о различных преступлениях и списки преступников. Все нераскрытые взломы, нападения, убийства. Девять лет тому назад в Виргинии был арестован за кражу автомашины некий Роберт Дж. Филиппс, двадцати трех лет. Описание внешности, фотография и возраст соответствовали данным по Питтсу. Отпечатки пальцев, снятые тогда у Филиппса, в последующие годы повторялись у одного молодого человека, носившего различные фамилии, подвергавшегося арестам за вооруженные нападения и отбывавшего наказание в местах заключения в Атланте и Алькатрасе. Дата последнего ареста – 28 марта 1941 г., место – Майами. Но тогда его пришлось отпустить. Если Питтс был тем самым человеком, то операции на пальцах он подвергся между 28 марта и 31 октября 1941 г. – днем его нынешнего ареста. Агенты ФБР допросили заключенных, отбывавших срок наказания с человеком, носившим различные фамилии, но имевшим одни и те же отпечатки пальцев. Один из заключенных наконец вспомнил, как однажды разговор зашел о враче, к которому в экстренном случае можно обратиться за помощью. Это был «док» Бранденбург. Предположительно он живет в штате Нью-Джерси. И действительно, нашли доктора Леопольда Уильяма Августа Бранденбурга в Юнион-Сити, штат Нью-Джерси. Это был чрезвычайно полный человек, с маленькими, заплывшими жиром глазками, носивший очки без оправы, с нездоровым цветом лица и прихрамывающей походкой. Уже не однажды он представал перед судом: один раз за криминальный аборт, в другой – за участие в ограблении почты, при котором добыча преступников составила 100 тыс. долларов. Но всякий раз ему удавалось избежать наказания. Теперь же от ФБР ему уже было не отвертеться. На допросе он показал, что Роберт Питтс действительно является Робертом Дж. Филиппсом, который и обратился к нему в мае 1941 г. по поводу изменения кожи на кончиках пальцев. Трансплантацию кожи Бранденбург провел в своем доме, сперва на одну, потом на другую руку. Каждый раз проходило три недели, прежде чем пальцы в местах реплантации приживались к грудной клетке. Затем он отделял пальцы от грудной клетки вместе с приросшей к кончикам пальцев кожей и соответственно еще раз моделировал их. Питтс и его врач были приговорены к длительным срокам тюремного заключения.

Дело Питтса осталось последним громким делом в истории отпечатков пальцев, в котором речь шла о попытках обмануть природу и дактилоскопию.

С этого времени дальнейшее развитие службы дактилоскопической идентификации ФБР пошло неудержимо быстро. Эта служба стала самой крупной и наилучшим образом технически оснащенной в мире. В 1956 г. картотека отпечатков пальцев в Вашингтоне насчитывала 141 231 713 карточек. Специальная картотека, в которой находятся карточки с отпечатками всех десяти пальцев и каждого отдельно, позволяет идентифицировать личность по найденным на месте преступления отдельным отпечаткам верхушек пальцев и даже по частичным отпечаткам кончиков пальцев. С помощью вычислительных машин можно за несколько минут среди миллионов других карточек найти нужную. И опыт работы с этими миллионами карточек свидетельствует вновь и вновь, что каждый человек имеет свой собственный неизменный знак – узор на кончиках пальцев.

Но самым значительным, пожалуй, был тот факт, что Эдгару Гуверу удалось в больших масштабах осуществить то, о чем другие лишь тщетно мечтали. Именно в стране, где свободу отдельной личности возводят в принцип, благодаря терпеливости Гувера, его призывам к здравому смыслу и пониманию, проявленному многочисленными ведомствами, удалось достичь невероятного, а именно: из общего числа карточек с отпечатками пальцев, равного 141 231 713 в 1956 г., по меньшей мере 112 096 777 принадлежали не преступникам, а честным, ничем не опороченным гражданам, постоянно или временно проживающим в Соединенных Штатах. Эта пусть еще и не всеобъемлющая, но необычайно большая картотека позволила службе идентификации использовать ее в целях, выходящих за рамки опознания арестованного или ранее судимого. Облегчая идентификацию отпечатков пальцев, обнаруженных на месте преступления, она вместе с тем оказывает бесценные услуги и при опознании жертв несчастных случаев, катастроф, стихийных бедствий, войн.

16

Казалось, будто сама история отпечатков пальцев пожелала доказать, какое значение имеет всеобщая дактилоскопическая регистрация населения при раскрытии преступлений. Для этого она снова избрала убийство. Место действия вновь переместилось по другую сторону океана – в Великобританию, где дактилоскопия столько раз прерывала свой долгий путь развития.

В ночь на 15 мая 1948 г. в городе Блэкборне в Ланкашире от руки убийцы погиб ребенок – Джун Энн Девни. Джун была четырехлетней милой девочкой, дочерью рабочего металлургического завода из Блэкборна. Несколько дней назад ребенок заболел воспалением легких и был отправлен в детское отделение больницы Куин-парк-госпиталь. Пневмония протекала в легкой форме, и 15 мая Джун должна была уже вернуться домой. Накануне вечером девочка спала в своей кроватке в детском отделении, в палате № 3. Палата помещалась в цокольном этаже и одной своей стороной примыкала к кухне и ванной комнате детского отделения, другая же соседствовала с пристройкой, где в эркере находились туалеты с большими окнами, которые ради свежего воздуха никогда не закрывались. Вечером 14 мая они тоже были распахнуты.

Ночью, в начале двенадцатого, медицинская сестра Гвендолин Хэмфрис подошла успокоить плачущего ребенка, чья кровать стояла рядом с кроватью маленькой Джун. Она крепко и спокойно спала. Сестра снова ушла на кухню. В 23 часа 30 минут до нее донесся какой-то шорох и ей послышался детский голосок. Выйдя в коридор, сестра обнаружила дверь, ведущую в парк, открытой. Так как на дворе было очень ветрено, сестра решила, что дверь распахнул сквозняк, и спокойно вернулась к своим делам.

Минут через пятнадцать она пошла в обход блока. Когда она вошла в детскую палату и подошла к кроватке Джун, то обнаружила ее опустевшей. Сестра поспешила в туалет. Но Джун и там не оказалось. На обратном пути в палату сестра обратила внимание, что на свеженатертом полу виднеются какие-то пятна. Похоже было, что это следы ног, но не детских, а взрослого человека, пробежавшего по полу босиком или в тонких носках. След вел от одного из окон эркера к детским кроватям и кончался рядом с кроватью исчезнувшего ребенка. Под кроватью лежала большая бутыль с дистиллированной водой, которая еще в начале двенадцатого находилась на тележке, стоящей в другом конце палаты. В полночь сестра подняла тревогу. Весь дежуривший ночью персонал стал искать ребенка. Куин-парк-госпиталь был расположен между большим парком и лугами. Когда к двум часам ночи Джун все еще не смогли найти, один из дежурных врачей сообщил о случившемся в полицию Блэкборна. Час спустя, в четвертом часу утра, в высокой траве около госпитального забора полицейский обнаружил труп Джун Девни. Стало ясно, что девочка была изнасилована, после чего преступник взял свою жертву за ножки и ударил головой о каменную стену забора.

Уже наступило утро, когда на место происшествия прибыли первые сотрудники ланкаширской полиции, среди них главный констебль Лумс и главный инспектор Кэмпбелл – сотрудник дактилоскопического бюро графства Ланкашир в Хьютоне под Престоном. Главный констебль, не откладывая, обратился за помощью в Скотленд-Ярд. Ребенок, перед трупом которого он стоял, за короткий промежуток времени стал уже третьей по счету жертвой одного или нескольких убийц. Два других убийства произошли в Лондоне и в Фэрнуорте (недалеко от Блэкборна). Жертвами были пятилетняя Эйлин Локкарт, задушенная в подвале разрушенного бомбами дома, и одиннадцатилетний Джон Смит, заколотый кинжалом. Оба преступления были все еще не раскрыты. Лумс прекрасно понимал, что после этого третьего случая общественность возмутится и потребует от полиции более решительных мер. Утром 15 мая прибывшие в Блэкборн главный инспектор Кэпстик и еще два сотрудника Скотленд-Ярда принялись за работу.

Всю территорию больницы оцепили. Никому не разрешалось покидать здание. Пока было ясно только одно: убийца проник в помещение между 23 часами 15 минутами и 23 часами 45 минутами через открытое окно эркера, сняв перед этим обувь. Судя по всему, он хорошо здесь ориентировался. Осторожно ступая, он подходил к различным детским кроваткам, пока не выбрал Джун, после чего вынул ее из кроватки. Затем он вылез с ребенком через окно эркера, надел башмаки и потащил свою жертву к забору. Следы его ног в носках четко отпечатались на полу детской палаты. Бутылку, найденную под кроватью Джун, он, видимо, взял для того, чтобы использовать в случае необходимости как оружие. На одном из окон эркера было найдено несколько волокон ткани. Такие же волокна были обнаружены на трупе ребенка. Но эти находки мало продвинули дело, равно как и допрос служащих госпиталя.

Тем временем главный инспектор Кэмпбелл в поисках отпечатков пальцев занялся тщательным обследованием палаты. Он осмотрел все стены, стол, окна, кровати, стулья, бутылочки с лекарствами и детские игрушки. Повсюду были сотни отпечатков. Немедленно отпечатки пальцев были сняты у всех работников госпиталя и всех посетителей, побывавших в детском отделении на протяжении последней недели. Выяснилось, что все обнаруженные отпечатки принадлежат врачам, сестрам, больным детям и их посетителям, за исключением отпечатков нескольких пальцев, а также большого пальца и целой руки, оставленных на бутыли под кроватью Джун.

Криминалисты пришли к выводу, что это отпечатки, оставленные убийцей ребенка. Но на всякий случай они составили список лиц, входивших в последние месяцы в детскую палату и имевших дело с бутылью дистиллированной воды. Их отпечатки пальцев не совпадали с оставленными на бутыли. Отпечатки на бутыли явно принадлежали неизвестному убийце.

Кэмпбелл послал фотографии этих отпечатков в Скотленд-Ярд, а также разослал их во все местные дактилоскопические службы Великобритании. Но и сравнение с почти полуторамиллионной картотекой Скотленд-Ярда оказалось бесполезным. Тогда фотографии отпечатков разослали воздушной почтой в дактилоскопические службы за пределами Великобритании. Ведь существовала возможность, что преступником был какой-нибудь моряк или иностранец, оказавшийся проездом в Блэкборне. Но и эти усилия оказались тщетными и ни на шаг не приблизили к цели. В конце концов укрепилось предположение, что убийца был из Блэкборна либо из его окрестностей. В пользу этого говорило хорошее знание местности и привычек дежурных сестер госпиталя.

20 мая Кэмпбелл сделал необычное предложение, на принятие которого он и сам не очень рассчитывал. Он предлагал снять отпечатки пальцев у всех мужчин Блэкборна старше шестнадцати лет и у всех, кто приезжает в Блэкборн на работу. Город насчитывал 110 тыс. жителей, из них около 35 тыс. домовладельцев. Кэмпбелл рассчитал, что предстоит собрать почти 50 тыс. карточек с отпечатками пальцев для сравнения с оставленными на месте преступления. Он точно знал, что никто до него в Англии не предпринимал ничего подобного, равно как и то, что нет никакой гарантии положительного исхода этой трудоемкой работы. Все могло оказаться напрасным. Были основания опасаться, что такое мероприятие тут же вызовет беспокойство и волнение общественности, стоит ей только понять, что именно заставило власти пойти на такую чрезвычайную меру. Кроме того, закона, который обязывал бы население подвергнуться дактилоскопической процедуре, не было. А вряд ли найдется другая такая страна в мире, кроме Англии, где столь глубоко укоренилось мнение, что регистрация отпечатков пальцев «всегда как-то связана с преступлением» и, следовательно, снятия отпечатков пальцев не пристало требовать от честных граждан. Неизвестно еще, сколько жителей уклонится от дактилоскопирования под этим предлогом и поставит под угрозу все начинание? И все же было решено пойти на эксперимент. Во избежание возможных протестов инициатива исходила не от полиции, а от мэра Блэкборна, обратившегося к жителям своего города с просьбой о добровольной помощи. Он заверил, что после того, как все отпечатки будут сравнены с отпечатками убийцы, карточки с ними не останутся в картотеке, а будут уничтожены. Более того, мэр гарантировал, что отпечатки пальцев будут сравнены только с отпечатками данного убийцы, а не будут использованы для сравнения с другими отпечатками пальцев разыскиваемых преступников. Это означало, что полиция сознательно отказывалась от возможного шанса обнаружить других разыскиваемых преступников. И, наконец, было решено, что служащие полиции, снимающие отпечатки пальцев, обязаны сами ходить от дома к дому. Таким образом, никому не придется являться в полицейский участок.

Когда 23 мая, то есть через восемь дней после убийства, началась операция по сбору отпечатков пальцев, в полиции Блэкборна царило невероятное напряжение. Однако первый день прошел без осложнений. Всеобщее возмущение и горячее желание найти преступника отодвинули на задний план прочие соображения. По избирательным спискам контролировалась полнота охвата дактилоскопированием всего населения города. У приезжающих рабочих отбирали отпечатки пальцев в соответствии с платежными ведомостями предприятий. Многие дома приходилось посещать по нескольку раз, но через пять недель, к концу июля, было собрано 20 тыс. карточек с отпечатками.

Двадцать тысяч! Но разыскиваемых отпечатков среди них не нашлось! Напряжение росло изо дня в день. В середине июля уже 30 тыс. жителей было охвачено дактилоскопированием. Но по-прежнему цель не приблизилась ни на один шаг. Однако отступать было поздно. К концу июля было проверено 40 тыс. карточек, но отпечатки на бутыли все равно не хотели выдать своей тайны. К началу августа было собрано и проверено 45 тыс. карточек. Надежда на положительный результат поисков упала до нулевой отметки, так как практически все жители города и приезжающие из предместий рабочие были дактилоскопированы.

А действительно ли все? Не уехал ли кто-нибудь из Блэкборна? В момент самого глубокого разочарования один из служащих полиции предложил проверить последние списки получивших продовольственные карточки, которые выдавались в Великобритании еще спустя три года после Второй мировой войны. Их проверка выявила один факт, дававший этим поискам последний шанс. Почти 800 мужчин, несмотря на всю тщательность охвата, оказались упущенными из поля зрения полиции. Скрывается ли среди них разыскиваемый? Придержала ли его судьба, так сказать, напоследок?

11 августа констебль Кэлверт в погоне за этими оставшимися восемьюстами мужчинами вошел в дом № 31 по Бирлей-стрит. Там он застал миссис Гриффит и ее двадцатидвухлетнего сына Питера. Питер Гриффит – худощавый, приятной наружности молодой человек – был известен в округе своей любовью к детям. Он оказался как раз одним из тех, кого не охватили во время всеобщего дактилоскопирования. Кэлверт спросил, готов ли он дать свои отпечатки пальцев. Гриффит молча протянул руки.

Вместе с другими отпечатками, собранными Кэлвертом за день, отпечатки Гриффита были отправлены в Хьютон. Спустя 24 часа, в 3 часа дня 12 августа, сотрудник, занимавшийся сравнением отпечатков, так громко воскликнул, что его услышали все присутствующие: «Я его нашел! Вот он!.» Большой и указательный пальцы левой руки Питера Гриффита в точности соответствовали отпечаткам, найденным на бутыли. Успех пришел в самую последнюю минуту!

Остались позади все сомнения и разочарования. Проведенные в последующие дни допросы и дальнейшее расследование показали, что охота за отпечатками пальцев привела к цели.

Гриффит, сын душевнобольного, еще ребенком много лет провел в детском отделении Куин-парк-госпиталя и хорошо знал место своего преступления. У него не оставалось другого выхода, как признаться в убийстве. Этот молодой человек, с лицом ребенка, неспособный регулярно трудиться, лишенный естественной тяги к женщинам, производил странное впечатление. Возможно, он и был убийцей не только Джун Девни, но и одиннадцатилетнего Джона Смита в Фэрнуорте. Но не было даже косвенных улик для того, чтобы обвинить Гриффита во втором убийстве.

Уличить Питера Гриффита в убийстве Джун Девни удалось только благодаря «неизгладимой печати» на его пальцах. С таким трудом достигнутый успех укрепил как в самой Англии, так и за ее пределами уверенность многих специалистов в необходимости дактилоскопической регистрации всего населения целых стран и континентов и одновременно помог преодолеть сопротивление такому дактилоскопированию.

После окончания дела Гриффита появились веские аргументы в пользу именно такого подхода. Если бы в Великобритании было введено всеобщее дактилоскопирование, убийца Джун Девни был бы найден в течение нескольких дней.

Но преодоление укоренившихся предрассудков, как учит история, требует времени. Осуществление столь далеко идущих планов – дело будущего, и независимо ни от чего оно будет знаменовать собой дальнейшее развитие дактилоскопии, возникновение и становление которой обусловлено естественно-научными и техническими достижениями XIX и XX веков и их влиянием на мир криминалистики, мир «детектива».

Глава 2

О чем рассказывают мертвые, или Этапы развития судебной медицины

1

«Труп опознан!» – гласил заголовок на второй странице ежедневной парижской газеты «Энтрансижан» от 22 ноября 1889 г. Под этим заголовком были помещены рядышком две иллюстрации. На одной из них была изображена разложившаяся до неузнаваемости голова мужчины, умершего четыре месяца тому назад, на другой – лицо того же мужчины при жизни.

Чем, казалось, могла заинтересовать столичную публику история мелкого парижского судебного исполнителя по фамилии Гуффэ, который держал контору на улице Монмартр и чье преуспевание в делах было связано с многочисленными любовными похождениями? Однако к моменту появления статьи в «Энтрансижан» тайна исчезнувшего Гуффэ на время затмила даже триумфальный успех Парижской всемирной выставки. Столь необычайная популярность ожидала Гуффэ уже на следующий день после его внезапного исчезновения вечером 26 июля, а главное – после разоблачения его прямо-таки беспримерного усердия в постелях светских дам с Елисейских Полей. Тщетность же попыток шефа Сюртэ Горона отыскать Гуффэ, как и поток различных слухов, доделали все остальное. Обнаружение же ставшего неузнаваемым трупа возле Лятур-де-Мильери близ Лиона привело к возникновению вопроса, а не идет ли здесь речь о пропавшем без вести Гуффэ? Дальнейшие события и позволили 22 ноября «Энтрансижан» оповестить своих читателей: «Это Гуффэ!»

Не только «Энтрансижан» – все парижские газеты сообщали о граничащем с мистикой методе, с помощью которого дотоле едва известный широкой публике человек, профессор Александр Лакассань, патологоанатом и судебный медик Лионского университета, вырвал у разрушенных до неузнаваемости останков мертвеца из Мильери их тайну. «Пти журналь» оповещал о всех подробностях исследования трупа, как если бы это было событие огромного политического значения, а Мартэн Дюффю заключил свою статью такими волнующими словами: «Французская нация подарила миру Альфонса Бертильона – реформатора системы уголовного розыска. А снятие покрова с тайны Мильери учит нас, что и французская медицина тоже в состоянии указать криминалистике путь, ведущий в будущее. Опознание трупа из Мильери является вехой истории».

Вечером 27 июля 1889 г., когда шурин Гуффэ – Ландри – сообщил в полицию округа Бон-Нувель об исчезновении судебного исполнителя, дежурный комиссар Бриссо не придал делу особого значения. Сам Ландри допускал, что Гуффэ, сорокадевятилетний вдовец, живший в одной квартире со своими дочерьми, поддерживал любовные связи по меньшей мере с двадцатью различными девицами и «мог быть втянут в какую-нибудь авантюру». Лишь 30 июля, когда Гуффэ все еще не был обнаружен, дело попало в руки Горона и следственного судьи Допфэ. Для начала Горон посетил контору Гуффэ. На полу перед сейфом он обнаружил восемнадцать сгоревших спичек. Консьержка сообщила ему, что в тот вечер, когда исчез Гуффэ, какой-то мужчина открыл контору ключом, некоторое время находился там, а затем ушел. Когда он появился, она приняла его за Гуффэ, и лишь когда он уходил, она поняла, что это был посторонний. Горон заключил, что посторонний пробрался в контору Гуффэ со связкой ключей и пытался вскрыть сейф. Он приказал опросить завсегдатаев бульвара Осман и знаменитого кафе «Англэ». Но хотя подчиненные Горона и опросили сотни тамошних девиц, им не удалось обнаружить ни малейших следов пропавшего. Финансовые дела Гуффэ были в порядке, поэтому бегство из-за денежных неурядиц исключалось. Если учесть жизнелюбие, присущее Гуффэ, то самоубийство тоже представлялось невероятным… Словесный портрет Гуффэ был разослан во все полицейские участки Франции. В нем указывалось, что рост пропавшего – 1 м 75 см; он был худым, элегантно одетым, имел густые каштановые волосы и ухоженную бороду. Горон также поручил нескольким сотрудникам просматривать все французские газеты, вплоть до самых мелких, в поисках сообщений об обнаружении трупов.

Однако до 16 августа Сюртэ не продвинулась ни на шаг. Гуффэ, казалось, провалился сквозь землю. Горон стал уже опасаться за свою репутацию и чуть ли не легендарную славу. И тут ранним утром 17 августа он нашел на своем письменном столе по экземпляру «Котидьен провансаль» и «Латерн». В обеих газетах были отмечены крестиком заметки, сообщающие, что жители одной деревушки вблизи Лиона обнаружили в мешке на берегу Роны труп мужчины. Еще не опознанный мертвец был переправлен в покойницкую лионского морга. Горон требовал от следственного судьи Допфэ немедленной отправки телеграфного запроса в Лион. Допфэ медлил: он опасался, что и этот след будет ложным, однако в конце концов все же уступил.

В ответе лионского следственного судьи Бастида сквозила явная провинциальная неприязнь к вмешательству из столицы. Лионская полиция, сообщал он, почти уже раскрыла заинтересовавшее Париж дело. Но в любом случае не может быть и речи о том, что это – труп Гуффэ, так как его приметы не совпадают с приметами разыскиваемого. Допфэ считал вопрос исчерпанным, но Горон придерживался иного мнения. Он телеграфировал в редакцию «Латерн» и попросил местного репортера сообщить ему более подробные сведения. 20 августа Горон получил наиподробнейшее описание событий. С самого начала августа жители Мильери были поражены отвратительным запахом, исходившим из зарослей ежевики на берегу Роны. Наконец 13 августа дорожный смотритель Гоффи обнаружил в кустах большой мешок из джута. Когда он вспорол его своим ножом, оттуда вывалилась полуразложившаяся черноволосая мужская голова. Охваченный ужасом, Гоффи помчался в жандармерию. Через несколько часов из Лиона прибыли сотрудник прокуратуры Берар и врач, д-р Поль Бернар. Доктор Бернар принадлежал к числу тех врачей, какие с давних пор осуществляли во Франции функции судебных медиков и к услугам которых судьи и прокуроры обращались в тех случаях, когда приходили к выводу, что им необходимо «посоветоваться с медициной».

Поскольку было уже темно и света факелов было недостаточно для вскрытия трупа на месте обнаружения, мешок с мертвым телом переправили в Лион. 14 августа д-р Бернар произвел вскрытие трупа. Из его отчета следовало, что покойника засунули в мешок совершенно голым, головой вперед. Предварительно тело было завернуто в клеенку и обмотано шнуром длиною в семь с половиной метров. Рост покойного составлял 1 м 70 см, а возраст – от тридцати пяти до сорока лет. Волосы и борода были черного цвета. На гортани оказались два перелома, из чего Бернар сделал заключение, что неизвестный был задушен.

Доктор Бернар как раз заканчивал свое исследование, когда из Сен-Жени-Лаваль – соседней с Мильери деревни – в Лион пришло новое тревожное известие. Один крестьянин, собирая улиток на берегу Роны, набрел на необычные деревянные предметы. Посланный туда жандарм Тома выразил уверенность, что это части сундука, издающие «типичный трупный запах». Он посчитал это связанным с находкой трупа в Мильери и отправил найденные обломки в Лион. Здесь на крышке сундука обнаружили две этикетки французской железной дороги, на которых удалось прочесть: «Станция отправления: Париж 1231 – Париж 27.7.188… – Поезд-экспресс 3. Станция назначения: Лион-Перраш 1».

Последнюю цифру из обозначающих год, после 188, прочесть было трудно, но комиссар лионской уголовной полиции Ремонданс решил, что речь здесь идет о цифре 8 (1888) и, следовательно, сундук был отправлен в Лион больше года тому назад. А то, что сундук имел отношение к покойнику, выяснилось еще 16 августа, когда дорожный смотритель Гоффи нашел на месте, где лежал труп, ключ, который точно подходил к замку сундука.

Таково было сообщение репортера из Лиона. Однако у Горона сложилось впечатление (ни на чем конкретно не основанное), что он напал на след Гуффэ. Он знал многих судебных медиков и не очень-то доверял их выводам. Накануне вечером он с трудом вырвал у следственного судьи Допфэ разрешение отправить шурина Гуффэ, Ландри, с сотрудником уголовной полиции в Лион с тем, чтобы Ландри воочию убедился, Гуффэ ли этот мертвец или нет. И уже 21 августа бригадир Судэ вместе с Ландри держали путь на юг. В то, что эта поездка имеет смысл, Судэ верил так же мало, как и Допфэ. Прием, оказанный ему следственным судьей Бастидом, не способствовал улучшению его настроения. Лишь по долгу службы он настоял на том, чтобы осмотреть труп из Мильери. Происходило это поздно вечером. Лионский «морг» располагался на старой барже, стоявшей на якоре на Роне перед отелем «Дье де Суфло». В летнюю пору она распространяла страшное зловоние, а зимой в ней было так холодно, что производившие вскрытие врачи роняли инструменты из закоченевших рук.

Сторож, папаша Деленью, чья борода и волосы свисали до пояса, грязный и постоянно сосущий трубку, провел Судэ и Ландри по деревянному трапу на баржу. Внутри на голых досках лежали несколько мертвецов. Папаша Деленью осветил фонарем труп из Мильери. Ландри, прижав к лицу носовой платок, только бросил взгляд на обезображенные останки того, кто мог быть когда-то Гуффэ, отрицательно качнул головой и в ужасе выбежал на палубу. Что касается Судэ, то он убедился, что волосы у покойника черные как смоль, а не каштановые, как у Гуффэ. На следующее утро он телеграфировал Горону о провале экспедиции. Кроме того, он узнал, что тем же утром какой-то кучер из Лиона сделал полиции сенсационное сообщение и только что был допрошен следственным судьей Виалем.

Кучер по фамилии Лафорж показал, что 6 июля он поджидал пассажиров на вокзале. Наконец появился какой-то мужчина и велел погрузить в его экипаж большой, очень тяжелый сундук. Вместе с хозяином сундука в экипаж уселись еще двое мужчин и велели ехать в направлении Мильери. Там они сгрузили сундук и попросили Лафоржа подождать. Спустя некоторое время они вернулись без сундука и велели ехать обратно в Лион. Лафорж опознал сундук по найденным частям, когда ему их показали. Когда же его ознакомили с альбомом лионских преступников, он указал на фотографии трех мужчин – Шатэна, Револя и Буване – и сказал, что это и были его пассажиры. Все трое, однако, еще 9 июля были арестованы по обвинению в совершении убийства с целью ограбления.

Виаль, который теперь взял на себя расследование дела Мильери, поручил Судэ известить своего начальника в Париже, что тот может не затруднять себя и в Лионе обойдутся без его вмешательства: обстоятельства дела выяснены, а труп на следующий день будет погребен на общинном кладбище Де ля Гийотьер.

Горон, как указывалось в одном отчете того времени, воспринял сообщение из Лиона «с крайним возмущением, ибо оно противоречило его упрямой убежденности в своей правоте». Поскольку в тот момент он не видел никакой возможности еще раз вмешаться в ход событий в Лионе, то с удвоенным рвением взялся за дальнейшие разыскные действия в столице. В сентябре он получил донесение своего агента, которое заставило его насторожиться. Оказывается, 25 июля Гуффэ видели в пивной Гутенберга с неким Мишелем Эйро, выдающим себя за коммерсанта и пользующимся сомнительной репутацией. Эйро находился там в сопровождении своей юной возлюбленной Габриэль Бомпар. Но это была лишь первая часть донесения; решающее же значение имела вторая: Эйро, как и Бомпар, бесследно исчез из Парижа с того самого 27 июля, когда Гуффэ был зарегистрирован как пропавший без вести. Весь октябрь Горон искал эту пару, но безрезультатно.

Тем временем парижские газеты все чаще помещали статьи о деле Гуффэ, и раздающаяся в них критика по адресу Горона становилась все более резкой. Статьи озлобляли привычного к успеху шефа Сюртэ. Но прежде чем решиться капитулировать, он – к безмерному удивлению окружающих – вернулся в начале ноября к своей старой идее о том, что мертвец из Мильери и есть Гуффэ. Горон так бурно наседал на скептически настроенного Допфэ, что в конце концов тот не выдержал и запросил Лион, как идет расследование «дела Мильери». Из письма Виаля он узнал, что задержанные там и опознанные кучером три преступника упорно лгут, будто не имеют никакого отношения ни к сундуку, ни к покойнику. Кучер Лафорж между тем продолжал свидетельствовать, что видел, как они бросили сундук в кустарник. Кучер также был взят под стражу как пособник. Сломить упорство трех преступников и опознать труп, писал Виаль, лишь вопрос времени. Впрочем, закончил Виаль, он охотно воспользуется случаем, чтобы попросить Допфэ о помощи в проведении разыскных действий в Париже. Хотя сундук и был сдан в багаж в Париже более года назад, но, так как речь идет о совершенно необычном багаже, вероятно, существует возможность того, что какой-нибудь железнодорожный служащий вспомнит лиц, отправлявших этот багаж. Он лично предполагает, что речь в данном случае идет о человеке, который был умерщвлен ради завладения ценным содержимым сундука. К своему письму Виаль приложил этикетки, отклеенные с сундука.

Когда Допфэ передал это письмо Горону, тот приступил к внимательному изучению этикеток с надписью «Станция отправления: Париж 1231 – Париж 27.7.188… – Поезд-экспресс 3. Станция назначения: Лион-Перраш 1». 27 июля – число, когда было зарегистрировано исчезновение Гуффэ, – слишком крепко засело у него в памяти, чтобы дата на этикетках не бросилась ему в глаза. В первом же попавшемся экипаже Горон помчался на Лионский вокзал. Чиновник багажного отделения просмотрел реестр багажных перевозок за 1888 г.: 27 июля 1888 г. багаж за номером 1231 не сдавался. С понятным волнением Горон потребовал, чтобы был проверен реестр за 1889 г. Документация за этот год из-за проведения всемирной выставки была очень обширна. Однако в конечном итоге искомый документ нашелся. Запись гласила: «27 июля 1889 г. Поезд № 3, 11 час. 45 мин. утра, № 1231. Станция назначения: Лион-Перраш 1. Одно место багажа весом 105 килограммов».

Горон поспешил к Допфэ. Нужны ли тут еще пояснения? Сундук, в котором перевозился мертвец из Мильери, покинул Париж 27 июля 1889 г. – на следующий день после исчезновения Гуффэ. Даже если бы Ландри сто раз кряду не узнал бы в мертвеце из Мильери своего шурина, а судебный медик из Лиона тысячу раз уверял бы, что покойник не может быть Гуффэ, сам он, заявил Горон, все равно был бы убежден, что речь идет о Гуффэ, и ни о ком другом!

Следственный судья все еще был настроен скептически, но поразительное развитие событий заставило его послать в Лион теперь уже самого Горона. 11 ноября в сопровождении инспектора Сюртэ Жома Горон прибыл в Лион и тут же яростно набросился на следственного судью Виаля. За что, неистовствовал Горон, Виаль несколько месяцев держит под стражей кучера Лафоржа, если сундук, в котором мертвец якобы был погружен 6 июля в экипаж Лафоржа, покинул Париж лишь 27 июля 1889 г.? Как же мог Лафорж везти этот сундук в Мильери уже 6 июля? Ведь это обманщик, один из тех шутов или идиотов, которых ему, Горону, приходилось встречать в бесчисленном количестве, расследуя самые разные дела!

Лафорж был доставлен из тюрьмы и признался, что всю свою историю он выдумал. Он боялся из-за какой-то маленькой провинности лишиться кучерской лицензии и полагал, что лионская полиция благодаря его россказням настроится к нему более благожелательно. Возмущенный Горон потребовал, чтобы неизвестный покойник был немедленно эксгумирован и еще раз обследован. Он, Горон, докажет, что в Лионе похоронили Гуффэ.

Виаль и Берар противились этому, приводя самые различные возражения, но другого выхода у них уже не было. Под вечер Берар отдал распоряжение эксгумировать труп неизвестного на следующий день – 12 ноября 1889 г. Эксгумация и вскрытие трупа были поручены сорокашестилетнему Александру Лакассаню, который уже девять лет был профессором и руководителем кафедры судебной медицины Лионского университета.

2

Эпоха Дарвина, Гальтона и Кетле вызвала бурный прогресс медицины новой, «естественно-научной эры». Хотя история анатомии и насчитывала к тому времени уже около трех столетий, но лишь теперь она подошла к пониманию настоящих тонкостей строения организма. Уже на рубеже XVII и XVIII веков итальянец Морганьи начал вскрывать тела умерших, а изменения, обнаруженные им в отдельных органах, сравнивать с болезненными явлениями, приведшими данного человека к смерти. Он основал патологию – учение об изменениях в органах, которые характерны для определенных заболеваний. Но свой истинный подъем патология начала переживать лишь с середины XIX века. Правда, еще в XVII веке голландец Левенгук использовал изобретение микроскопа для изучения деталей человеческой мускулатуры, которые ни один анатом не мог рассмотреть невооруженным глазом. Но только в XIX веке началась действительно эпоха микроскопии, микроскопической анатомии, микроскопической гистологии и, наконец, микроскопической патологии.

Еще в первой половине XIX века во Франции, Германии и Австро-Венгрии можно было сосчитать по пальцам врачей, которые посвятили себя делу распространения достижений медицины, основанной на естественных науках, на судебную медицину. Это были Кромгольц и Попель из Праги, Фитц и Бернт из Вены и, наконец, те трое, которые в Берлине и Париже заложили основы «новой судебной медицины», – Иоганн-Людвиг Каспер, родившийся в Берлине в 1796 г., Матье Жозеф Бонавантюра Орфила, родившийся в 1787 г. на острове Менорка и ставший творцом науки о ядах, и Мари-Гийом-Альфонс Девержи, который появился на свет в 1798 г. во французской столице.

Их жизненные пути были столь же различны, как и условия, в которых они работали. Роднило их одно: большинству ученых-медиков они представлялись пронырами, эксплуататорами истинной медицины либо поборниками второсортной науки, приютившейся под сенью преступлений и бедности, с которыми и обращались соответственно. Поборники классической медицины не давали им достаточно материала для исследований, всячески ограничивали их поиск. Так, Бернт, учитель судебных медиков, как и его последователь Длауди, был не более чем зрителем при вскрытиях, проводимых патологоанатомами. В 1830 г. их и их учеников пытались даже удалить из анатомического театра под тем предлогом, что среди этих учеников «могут находиться лица, подозреваемые в убийстве».

Каспер работал в Берлине в условиях, которые позднейшими поколениями воспринимались с ужасом: сначала в страшном покойницком подвале берлинской анатомички, которой к тому времени перевалило за сто лет. Затем его принудили убраться в один из подвалов Шарите – больницы для неимущих. Но через два года некоронованный король патологоанатомов Рудольф Вирхов изгнал его и оттуда в другой, смердящий, как чума, подвал на Луизенштрассе. Но тем не менее, когда вышли в свет «Теоретическая и практическая судебная медицина» Девержи (1835), «Судебные вскрытия трупов» Каспера (1850) и его же «Практическое руководство по судебной медицине» (1856), криминалистике открылось окно в новый, хотя и мрачный, мир.

К тому дню – 12 ноября 1889 г., когда в полдень Горон, Жом и Александр Лакассань ждали на общинном кладбище в Лионе, пока могильщик очистит дешевый деревянный гроб № 126, хранивший останки мертвеца из Мильери, со времени смерти Каспера прошло уже 25, Орфила – 36, Бернта – 47, а Девержи – 10 лет. Но судебная медицина все еще боролась со своей матерью – общей медициной, особенно с патологией, за отграничение и признание своей собственной сферы исследования. Многие завоеванные ранее позиции были утрачены. Однако ученики и последователи Каспера и Орфила, Бернта и Девержи продолжали их работу, накапливая ценный опыт, о значении которого общественность еще очень мало догадывалась.

3

В четыре часа пополудни останки мертвеца из Мильери лежали на столе для препарирования в аудитории Лакассаня на медицинском факультете Лионского университета.

Пустым и покинутым выглядел обычно заполненный студентами зал. Лишь в самом верхнем ряду сидел инспектор Жом. Несмотря на насмешливые взгляды Лакассаня, он держался как можно дальше, как значилось в одном отчете того времени, «от того мира, в котором Лакассань был как дома». Возле Лакассаня и у противоположного края стола стояли Горон, Берар, шурин Лакассаня д-р Этьен Ролле, его ассистент д-р Сен-Сир, а также (с трудом скрывая нервозность) д-р Поль Бернар – врач, который в августе исследовал мертвеца из Мильери и первым вскрыл его.

Александр Лакассань был мужчиной среднего телосложения. Из-за густой вьющейся бороды он выглядел много старше своих сорока шести лет. Но в нем пылала та страсть к судебной медицине, без которой ни один из ее пионеров не избрал бы это зачастую весьма мрачное поле деятельности. В то далекое время, когда холодильники были так же неизвестны, как и резиновые перчатки, когда в Лионе даже разложившиеся трупы исследовали голыми руками и эти руки вряд ли можно было полностью избавить от трупного запаха, упомянутая страсть была столь же необходимым качеством судебного медика, как и неукротимая пытливость. Лакассань был родом из Каора и окончил военное училище в Страсбурге. Позже он стал военным врачом в Северной Африке. Уже там он начал интересоваться судебным аспектом медицины. Среди солдат и мерзкого беспризорного сброда в преступных кварталах Туниса и Алжира были широко распространены татуировки. Они дали Лакассаню повод для обширного исследования, посвященного значению татуировки для идентификации. Но это было лишь начало. Лакассань интуитивно понял, что с внедрением судебной медицины открываются новые горизонты, которые в век промышленного развития и социальных трений со всеми сопутствующими им явлениями в области медицины и преступности прямо-таки требуют, чтобы их изучали. В 1878 г. вышел в свет его «Очерк судебной медицины», а когда в 1880 г. в Лионе была создана кафедра судебной медицины, Лакассань стал первым профессором судебной медицины, который работал в большом провинциальном городе. Его одухотворенное жизнелюбие, личное обаяние и широкая медицинская, биологическая и философская подготовка позволили ему за несколько лет стать одним из серьезнейших конкурентов парижской школы судебной медицины – детища Орфила и Девержи.

Лакассань внес существенный вклад в объяснение основных вопросов судебной медицины и гигиены. Он занимался разработкой методов установления факта смерти. Ведь ему было поручено наблюдать за моргами, где тянулись длинные веревки с колокольчиками, чтобы мнимые покойники, проснувшись, могли вызвать сторожей. Самые известные к тому времени «пробы на жизнь» все еще заключались в помещении зеркала или пухового перышка перед ртом и носом предполагаемого покойника, чтобы по запотеванию зеркала или колебанию перышка узнать, «имеется ли еще дыхание». Полная надежность установления факта смерти отнюдь еще не была достигнута: Девержи при случае прибегал к такому сомнительному способу, как сердечное сечение, при котором палец через разрез в теле опускался на сердце, чтобы ощутить, бьется ли оно еще. Лакассань также обогатил знания о феномене трупных пятен. После ряда наблюдений и опытов он объяснил их появление тем, что кровь после прекращения кровообращения стекала в наиболее низко расположенные части тела и придавала коже в этих местах серо-фиолетовую окраску. Криминалистическое значение трупных пятен нельзя было недооценивать. Стекание крови происходит в определенные промежутки времени. Начинается оно обычно через полчаса после смерти. В течение первых десяти-двадцати часов появляющиеся пятна можно устранить путем нажатия, ибо кровь в подкожных сосудах уступает этому давлению. Лишь позже пигмент крови проникает сквозь стенки сосудов в ткани и кожу, так что удалить пятна путем нажатия уже невозможно.

Из этого можно сделать выводы относительно момента наступления смерти в результате преступления или в каком-либо ином случае наступления смерти. По невыясненным причинам в течение нескольких часов после смерти трупные пятна могут даже перемещаться, если положение покойника изменится: кровь стекает в те части тела, которые оказываются в результате такого перемещения в самом низу. Но затем такая подвижность крови прекращается. Поэтому, если трупные пятна обнаружены в высоко расположенных частях тела, это свидетельствует о том, что мертвец в течение определенного периода времени неоднократно перемещался из первоначального положения. Лакассань старался как можно точнее определить этот период.

Нечто подобное происходило и в связи с проблемой окоченения умерших, которая в 1811 г. привлекла внимание уроженца Бельгии Пьера Нистэна. Он первым точно описал направление распространения и течение во времени этого мышечного оцепенения у покойников, которое на протяжении столетий давало повод для бесчисленных домыслов. Согласно Нистэну, оно начиналось с мускулатуры скул, затем охватывало шею и руки, с тем чтобы спустя более или менее продолжительный период исчезнуть в той же последовательности. Обычно оно кончалось на третий или четвертый день. Оказалось, что феномен трупного окоченения тоже важен для определения момента наступления смерти. Но Лакассань установил, что при этом надо учитывать и многочисленные отклонения от правил, и пришел к выводу, что начинается окоченение не с области скул, а с сердца.

Он столкнулся и с проблемой, над решением которой судебной медицине придется впоследствии трудиться еще многие десятилетия. Вслед за вопросами о трупных пятнах и трупном окоченении он взялся в конце концов и за изучение вопроса о посмертном охлаждении тела. Еще великие пионеры судебной медицины пытались проследить ход этого охлаждения во времени, ибо это позволяло в случаях убийства или при несчастных случаях ретроспективно установить момент, в который наступила смерть. Эмпирическим путем было выведено правило, что температура тела в первые четыре часа после смерти снижается каждый час на один градус по Цельсию. Но и здесь имелось много неожиданностей, неопределенностей и зависимостей от окружающей температуры. Все это побудило Лакассаня высказать одну из главных своих заповедей: «Надо уметь сомневаться». Ведь именно загадки и неясности манили его и заставляли биться над их разрешением.

К началу работы над мертвецом из Мильери лицо Лакассаня пылало гневом, оснований для которого у него было предостаточно. К его наиболее известным заповедям принадлежат слова: «Ошибки плохо проведенного вскрытия непоправимы». А ведь д-р Бернар был препаратором в его, Лакассаня, институте. Удастся ли сейчас, негодовал Лакассань, узнать больше того, что было установлено при первичном вскрытии? Каким же грубым было оно! Какие ненужные повреждения на шее! Какое варварское обращение с черепом и грудной клеткой! Черепная коробка совершенно разбита, большие части утеряны! Как безобразно сломано ребро! И это плоды его обучения? А то, что д-р Бернар не уничтожил, было разрушено в результате изменений, происшедших в трупе за три месяца. Не осталось ничего, что годилось бы для идентификации покойника, за исключением костей и волос. Но даже на костях Бернар оставил следы своей грубой работы. Впрочем, потребовалось не так уж много времени, чтобы гнев Лакассаня иссяк. Его задача – тайна идентификации, которую он должен вырвать у мертвеца, – была сильнее гнева. И он приступил к работе.

То, что началось в эти поздние послеобеденные часы, было лишь первым актом виртуозного концерта, продлившегося почти одиннадцать дней. Так как, помимо костей и волос, не осталось ничего пригодного для патологоанатомического исследования, первые усилия Лакассаня были направлены на высвобождение скелета из разлагающейся массы. Целых шесть лет отделяли еще Лакассаня от открытия рентгеновских лучей, которым предстояло позже сыграть огромную роль в судебно-медицинском исследовании частей скелета. Пока же Лакассань вынужден был довольствоваться только тем, что видели его глаза. Но по его инициативе д-р Этьен Ролле несколько лет работал над решением проблемы того, как на основе имеющихся отдельных костных деталей определять размеры тела умершего, если вследствие разложения его нельзя уже было измерить обычным способом. Исследования Ролле к тому времени закончились, и 1889 год – год обнаружения мертвеца из Мильери – был вместе с тем годом опубликования сочинения Ролле «Об измерении длинных костей конечностей и их отношении к антропологии, клинике и судебной медицине». Ему было предназначено стать исходным пунктом для работ, которыми и шестьдесят лет спустя все еще занимались многочисленные исследователи, в том числе американцы Дюпертуа, Хэдден, Троттер и Глезер. На основе изучения 50 покойников мужского и 50 – женского пола Ролле вычислил, что между общей длиной тела и длиной отдельных его костей имеется довольно точное соотношение. Так, верхняя плечевая кость длиной 35,2 см соответствует длине тела порядка 1 м 80 см. Конечно, замеры дают лишь приблизительные результаты, если в распоряжении эксперта имеются только суставные кости. Но чем больше костных частей, тем точнее будет результат. Если, к примеру, в наличии были обе плечевые кости, Ролле замерял длину обеих и выводил среднюю цифру, которую и брал за основу своих вычислений размеров тела. Если же в его распоряжении сверх того были верхние черепные кости, бедренные кости и кости голени, он получал на удивление точные данные. Он создал формулы и таблицы таких вычислений, которые даже впоследствии в своей основе не подвергались существенным изменениям.

Д-р Бернар определил размеры тела мертвеца из Мильери «на глазок». Теперь же Лакассань препарировал кости рук и ног покойника и тщательно замерял их. Вычисление размеров тела по костям рук дало результат, равный 1 м 76 см, по костям ног – 1 м 81 см, а путем выведения среднего арифметического из обоих чисел он получил рост в 1 м 78,5 см. Когда он сообщил об этом первом результате своих усилий Горону, то поначалу вызвал у того, по всей видимости, горькое разочарование. Ведь согласно словесному портрету Гуффэ, составленному на основании сведений, полученных от его близких, рост Гуффэ был равен 1 м 75 см. Однако одержимость, с которой Горон шел по следу Гуффэ, заставила его связаться 15 ноября с военным ведомством Парижа. И тут оказалось, что во время прохождения военной службы с Гуффэ были сняты все необходимые мерки. Данные о росте в его военных документах свидетельствовали: 1 м 78 см! Потревожили и портного Гуффэ – Ошара. Его показания подтвердили вычисления Лакассаня.

А тем временем Лакассань проводил еще более важные для дела исследования. Во время препарирования костей правой ноги ему бросилось в глаза, что костные части, на которых у человека крепится мускулатура ног, подверглись странным изменениям. От самих мускулов вследствие разложения не осталось ничего такого, что дало бы возможность судить об их прежнем состоянии. Но явные изменения костей свидетельствовали о том, что мускулатура на правой ноге была слабее, чем на левой. Причем на голени это недоразвитие было выражено сильнее, чем на бедре. Лакассань пришел к выводу, что это результат какой-то болезни. Тщательно сравнив все части правой и левой ноги, он столкнулся с деформацией коленной чашечки в правом колене, которую он часто наблюдал в прошлом в случаях воспалительного процесса в колене. Сравнение костей стопы повело Лакассаня еще дальше. В голеностопном суставе правой ноги имелись изменения, характерные для людей, перенесших в молодом возрасте туберкулезное воспаление суставов. Когда же Лакассань взвесил все кости правой и левой ног, то обнаружил маленькое, но примечательное различие. Левая, по видимости здоровая, опорная ножная кость весила 65 граммов, в то время как правая – только 55 граммов; различие же в общем весе костей правой и левой ног достигало 39 граммов. Слишком многое указывало на то, что правая нога подверглась болезненным изменениям. Лакассань сообщил Горону, что мертвец из Мильери страдал, по всей вероятности, в молодости туберкулезом суставов правой стопы с последующим ослаблением мускулатуры правой голени и правого бедра. Вследствие этого его походка была слегка хромающей. По меньшей мере он слегка тянул правую ногу. А позже у него в колене развилась водянка.

Горон тотчас же связался с Парижем. Он навел справки у дочерей Гуффэ, у врача Гуффэ доктора Эрвье, у сапожника Гуффе (просто мистика – сапожник носил фамилию Мильери!). Данные Лакассаня нашли поразительное подтверждение. Гуффэ действительно слегка хромал, но из-за его болезненного самолюбия никто не смел даже упоминать об этой беде. Мускулатура его правой ноги была ослаблена. Отец Гуффэ и парижанка Луиза Доминик, знавшая Гуффэ с детства, подтвердили, что после падения на груду камней он страдал воспалением суставов стопы, которое годами не хотел лечить. У доктора Эрвье Гуффэ лечился в 1885 г. по поводу водянки коленного сустава. Врач направил его для дальнейшего лечения к доктору Гийо. Гийо подтвердил не только заболевание колена, но и болезненное изменение всей правой ноги. Впервые Горон испытал чувство подлинного удовлетворения, если не триумфа.

А работа Лакассаня была еще далеко не кончена. При исследовании костей и хрящей рта и шеи он натолкнулся на переломы обеих верхних дуг щитовидного хряща. Он увидел в этом подтверждение вывода Бернара о том, что покойный скончался от насильственного удушения, но в противоположность Бернару считал более вероятным удушение руками, чем веревкой. Однако в первую очередь при исследовании останков головы им двигало стремление определить возраст умершего точнее, чем это сделал Бернар. В те дни методика установления возраста по зубам находилась еще в «раннем детстве», как и сама зубоврачебная наука. Даже три четверти века спустя определение возраста по зубам все еще относилось к наименее исследованным областям судебной медицины. Во времена же Лакассаня знания в этой области позволяли сравнительно надежнее определять возраст людей лишь до двадцать четвертого или двадцать пятого года жизни. Установление более позднего, среднего возраста представляло гораздо бо́льшие трудности.

И выдающейся заслугой Лакассаня в тех условиях было то, что к середине ноября, исходя из степени износа основного вещества зуба, зубной эмали, образования зубного камня на корнях и истончения этих корней, он сделал вывод, что покойник должен быть старше, чем установил Бернар. Лакассань определил его возраст словами «около пятидесяти лет». Если учесть, что Гуффэ было сорок девять лет, то понятно, почему Горон почувствовал еще бо́льшую уверенность в своей правоте.

Но Лакассань представил ему еще одно, последнее подтверждение. Одной из главных причин того, что следственный судья, а также Судэ и Ландри оспаривали тождественность Гуффэ с мертвецом из Мильери, была констатация Бернаром черного цвета волос трупа. Гуффэ же, по сведениям, полученным от его семьи, парикмахера и всех знакомых, имел волосы каштанового цвета. Однако Лакассань еще раньше ставил различные опыты, стремясь путем сравнения волос, найденных на месте преступления, с волосами подозреваемого получить улики, которые можно было бы использовать для расследования преступлений. Уже ряд лет он проводил исследования волос под микроскопом и побуждал химика из Лионского университета профессора Югунанка к химическому исследованию волос. По указанию Горона сотрудник Сюртэ поспешил на квартиру Гуффэ и изъял там его головную щетку, которую курьер привез в Лион. Лакассань нашел в ней достаточно волос, чтобы провести сравнительное исследование. Прежде чем сравнивать волосы трупа с волосами из головной щетки Гуффэ, он несколько раз промыл волосы покойника. Этого было достаточно, чтобы смог проступить их каштановый цвет. Однако, чтобы увериться в том, что ни Гуффэ, ни мертвец при жизни не красили своих волос, он решил подвергнуть волосы обоих химическому исследованию. Югунанк искал следы наиболее известных основных веществ, входящих в состав красителей для волос, – меди, ртути, свинца, висмута и серебра. Все анализы были отрицательными. Таким образом, Лакассань мог быть уверен в том, что обе пробы волос имеют свой первозданный цвет. Лишь после этого он измерил толщину волос под микроскопом и пришел к настолько глубокому убеждению об их тождественности, что 21 ноября, обращаясь к Горону и Жому, воскликнул с некоторой театральностью, что, кстати, было ему не чуждо: «Господа, я передаю вам месье Гуффэ!»

4

Когда днем позже, 22 ноября, Горон вернулся в Париж, его встретили заголовки в «Энтрансижан»: «Труп опознан!», а также сообщения прессы, во всех деталях описывавшие работу Лакассаня: тем самым впервые судебно-медицинское исследование стало сенсацией дня. Старый служака был, наверно, раздосадован, что слава Лакассаня затмила его собственную. И это побуждало его во что бы то ни стало найти убийцу Гуффэ.

К 25 ноября по заказу Горона ремесленники изготовили копию сундука из Лятур-де-Мильери. Через день его выставили на всеобщее обозрение в парижском морге, а Горон обратился к публике с вопросом: «Где был изготовлен этот сундук и где он был продан?» В течение трех дней двадцать пять тысяч человек прошествовало мимо сундука в морге, как будто бы речь шла о прощании со знаменитостью. 26 ноября один мастер с улицы Бафуа, занимающийся изготовлением сундуков, заявил, что данный сундук никоим образом не мог быть изготовлен и продан во Франции, ибо это английская продукция. Горон прислушался к его доводам, тем более что как раз в это время получил письмо Шевона – француза, живущего в Лондоне. Как утверждал Шевон, 24 июня 1889 г. одна француженка, тоже проживающая в Лондоне, мадам Веспрэ, прислала к нему приезжего из Парижа, желающего снять комнату. Этот приезжий, назвавший себя Мишелем, снял комнату для себя и своей дочери. Четыре дня спустя они приобрели у фирмы «Цванцигер» на Юстон-роуд большой сундук – точно такой же, как выставленный в парижском морге. В середине июля Мишель и его дочь уехали, забрав с собой сундук.

В тот же день Горон велел изготовить фотоснимки сундука и послал с ними в Лондон инспектора Сюртэ Юлье. Продавец фирмы «Цванцигер» опознал сундук. Никакого сомнения: он продал его 28 июня коротконогому французу лет примерно пятидесяти, которого сопровождала молодая дама. Да, он прекрасно помнит: у покупателя были необыкновенно большие руки и грубое, бородатое лицо. После этого Горон решил лично направиться в Лондон с остатками оригинала сундука, и 19 декабря он уже был в английской столице. В знаменитом полицейском суде на Боу-стрит «сундук смерти» был предъявлен продавцу фирмы «Цванцигер» Лаутербаху, а также обоим французским гражданам – месье Шевону и мадам Веспрэ. Все трое подтвердили под присягой, что это сундук Мишеля. И тогда Горон стал допытываться у мадам Веспрэ, была ли она знакома с Мишелем, откуда она его знала и что о нем знала, почему в Лондоне он обратился именно к ней?

Очевидно, мадам Веспрэ имела основание опасаться полиции. Во всяком случае, она выложила все, что знала о Мишеле и его дочери. Что касается дочери, то эту девушку она знала плохо. Впрочем, это определенно была не дочь Мишеля, а его подружка по имени Габриэль Бомпар. Ну а Мишель? О, его она знала намного ближе. Четырнадцать лет тому назад, в Париже, она сама была его подружкой. «Его фамилия? Какова его настоящая фамилия?» – допытывался Горон. Француженка колебалась, но затем выдала и фамилию: Мишель Эйро! В тот же момент Горону, как он говорил впоследствии, открылся «путь к окончательному раскрытию дела Гуффэ». Он вспомнил ту пару из окружения Гуффэ, которая исчезла из Парижа в тот же день, что и сам судебный исполнитель, – Мишель Эйро и Габриэль Бомпар.

Обратно в Париж Горон вернулся 22 декабря, полный решимости поймать убийцу. Еще до наступления Рождества один из его агентов сообщил более точные подробности относительно Эйро: Эйро был авантюристом и мошенником высшей марки. Несмотря на свои пятьдесят шесть лет, безобразную внешность и прикрытую париком плешь, он вплоть до своего исчезновения считался первоклассным героем-любовником. А его биография?! Он был родом из Сент-Этьена, но еще ребенком уехал с родителями в Испанию и поэтому бегло говорил по-испански. Позднее он обучался красильному ремеслу, удрал от своего мастера, потащился с французским экспедиционным корпусом в Мексику, но дезертировал оттуда. После амнистии 1869 г. он решился вернуться во Францию, женился на зажиточной женщине, промотал ее деньги, оставил жену с ребенком и подался в Южную Америку в качестве торговца мануфактурой. В 1882 г. Эйро снова объявился во Франции, обзавелся здесь спиртовым заводом, а затем мошенническим образом объявил о своем банкротстве. После этого он стал совладельцем другой фирмы, которая в свою очередь в июле 1889 г. оказалась на грани банкротства. С 1888 г. его подружкой стала Габриэль Бомпар, уличная девица, сбежавшая из родительского дома, дочь разбогатевшего торговца из Лилля, которая уверяла, что в детстве ее загипнотизировали и под гипнозом изнасиловали. Она была двадцати лет, хорошенькая, испорченная, изолгавшаяся, лишенная всякой совести, готовая на любое злодейство.

В голове Горона уже рисовалась картина преступления. Эйро, полагал он, был знаком с Гуффэ благодаря, видимо, распродаже с торгов его спиртового завода, в проведении которой принимал участие судебный исполнитель. Он определенно знал, что дела Гуффэ процветают, и столь же точно знал, какой ненасытной была страсть Гуффэ к молодым женщинам. Поручил ли он своей любовнице Габриэль выполнить роль приманки для Гуффэ? Устанавливал ли он сундук в пока еще неизвестной подпольной квартире и велел ли Габриэль заманить туда Гуффэ? А может, он умертвил его, надеясь найти ключ к сейфу, а труп поместил в сундук? И, возможно, после краха своих планов ему пришло в голову отправить сундук в Лион и выбросить его там в укромном месте на берегу Роны? Вопрос за вопросом! Но Горон чувствовал, что ответ на все эти вопросы один: «да». Да! Он отдал распоряжение искать Эйро и Габриэль Бомпар по их фотографиям. Что касается Эйро, то к началу января 1890 г. Горон уже располагал о нем необходимыми сведениями. Инспектор Гаррэ отыскал покинутую жену Эйро – Лауру Буржуа и нашел у нее несколько фотографий мужа. С ожесточенностью диктовал Горон письма во все французские посольства, миссии и консульства по обе стороны Атлантики, пересылая им фотографии и данные о личности Эйро с просьбой продолжить его розыск через соответствующие полицейские службы в Европе, Северной и Южной Америке. Во французских, а затем вскоре в английских и американских газетах стало появляться все больше новых сообщений о захватывающей охоте на Эйро.

И вот утром 16 января на стол Горона легло письмо, отправленное из Нью-Йорка 8 января. Прочитав фамилию отправителя, Горон подумал, что это розыгрыш, мистификация со стороны какого-нибудь психопата. Но, сравнив письмо с образцами, изъятыми его людьми в квартире Эйро, он убедился, что письмо из Нью-Йорка, без сомнения, написано самим Эйро! Оно насчитывало почти двадцать страниц, полных жалоб на то, что во всем мире его обвиняют в убийстве. А ведь он бежал из Парижа, спасаясь от грозящего ему разорения: Габриэль Бомпар буквально обобрала его. Что же касается Гуффэ, то последний всегда был его другом. Если кто-нибудь и убил судебного исполнителя, так это Габриэль Бомпар. «Она, – утверждал Эйро, – вполне могла поручить кому-либо из своих многочисленных любовников покончить с Гуффэ».

Горон был еще занят выяснением мотивов, побудивших Эйро написать столь неожиданное письмо, когда 18 и 20 января он получил очередные послания Эйро из Нью-Йорка. Правда, самый большой сюрприз был еще впереди. Около полудня 22 января секретарша сообщила Горону о посетительнице, которая ждет в приемной. Ее зовут Габриэль Бомпар.

Разыскиваемая оказалась именно такой, как ее описывали: маленькая, изящная, элегантная. Но черты лица этой двадцатилетней особы искажали следы бурных любовных похождений. «Ее чувственность и испорченность выпирают через кожу», – констатировал Горон. Она пришла не одна, а в сопровождении субъекта, явно принадлежащего к «лучшим кругам прирожденных американцев», который представился как Джордж Герейнджер и тотчас приступил к рассказу. Горон узнал из него, что Герейнджер во время деловой поездки в Ванкувер познакомился с французским бизнесменом по фамилии Ванаэр, которого сопровождала его дочь Берта. Охваченный пламенной страстью к Берте, Герейнджер решился на учреждение совместной с Ванаэром фирмы, а когда тот попросил сопроводить его дочь в Париж, с восторгом согласился. По пути в Париж он сделался возлюбленным Берты и наконец узнал, что Ванаэр – это разыскиваемый через все газеты Эйро и что поездку Герейнджера в Париж он использовал для того, чтобы ликвидировать только что основанную совместную фирму и исчезнуть с капиталом Герейнджера. Понятно, узнал он и о том, что Берта – это в действительности Габриэль Бомпар. Но к тому времени страсть настолько овладела им, что он поверил своей возлюбленной, будто она является только жертвой Эйро. Сам же Эйро – обманщик и убийца. Он убил Гуффэ, а ее, ничего не подозревающую, использовал как приманку для судебного исполнителя. На улице Тронсон-Дюкудрей в Париже Эйро снял для нее маленькую квартирку. Туда-то она и пригласила Гуффэ на рандеву 26 июля. А почему бы нет? Почему бы, господи боже, нет? Гуффэ был не единственным, кому она отдавалась по приказу Эйро, чтобы добыть денег, когда у него самого не оставалось больше ни сантима. А раз так, то почему бы и не Гуффэ? Но в вечер, предназначенный для того рандеву, Эйро сообщил ей, будто Гуффэ занят чем-то другим, так что свидание не состоится, а когда она гораздо позже условленного времени пришла к себе домой, то застала там, кроме Эйро, рыжеволосого мужчину, который сразу же надел сюртук и исчез. Сундук из Лондона стоял в углу спальни. Наутро Эйро предложил ей отправиться в путешествие на юг. Сундук был отправлен по железной дороге. В Лионе Эйро нанял повозку, которой он правил сам, погрузил на нее сундук, и они поехали в направлении Мильери. Там снова появился рыжий незнакомец, который и забрал сундук. Эйро же сообщил, что ему предстоят крупные сделки, и отправился с ней в Америку.

Американец был убежден в невиновности Габриэль Бомпар. Сразу же по прибытии в Париж он уговорил ее явиться в полицию и таким путем самой положить конец всем ошибочным подозрениям в отношении нее. Габриэль Бомпар живо кивала в подтверждение каждого его слова. «Очевидно, – отметил про себя Горон, – она убеждена, что я столь же легковерен, как и ее американский ухажер».

Во всяком случае, у Горона сложилось иное представление о ходе событий. По его мнению, находясь в Америке, Габриэль Бомпар поняла, что пора отмежеваться от Эйро и спасать собственную шкуру. Она использовала американца, чтобы найти внушающий доверие путь к Сюртэ и к «чистосердечному признанию». А Эйро между тем писал свои письма, чтобы опередить это «признание». На глазах растерянного американца Горон приказал арестовать Габриэль Бомпар и «прожарить ее в его прославленной кухмистерской». Он заставлял ее голодать, допрашивал день и ночь, подсаживал к ней в камеру провокаторшу. Он велел препроводить ее на улицу Тронсон-Дюкудрей. Квартирная хозяйка сразу же узнала арестованную, вспомнила она и о большом сундуке. Вспомнила и день 26 июля, но категорически отрицала, что в тот день Габриэль Бомпар поздно вернулась домой. Больше того, она встретила тогда одного господина, который по описанию внешности очень напоминал Гуффэ. Но самое главное: 25 июля Габриэль побывала у соседа-слесаря, чтобы заказать новые, более крепкие обручи для сундука. Габриэль Бомпар снова врала с той неутомимостью, которая свойственна только патологическим лгуньям. Но к началу февраля Горон по кусочкам вырвал у нее правду. Конечно, как созналась она в конце концов, Эйро решил ограбить Гуффэ, и она знала об этом. Но тем не менее она была только его орудием. Изголовье софы в ее квартире граничило с альковом, который был закрыт занавесом. Эйро привинтил железное кольцо к потолочным балкам и протянул сквозь него веревку, на конце которой был крючок. Сам он спрятался вечером 26 июля за занавесом в то время, как она встречала Гуффэ, «уже дрожащего от страсти». Едва прикрытая пеньюаром, стянутым шнурком, она забралась к Гуффэ на софу, развязала шнурок и, ласкаясь к нему, обвила шнурком шею Гуффэ. Эйро воспользовался этим моментом, чтобы прикрепить оба конца шнурка к крючку на веревке и затянуть шнурок. Но Гуффэ стал кричать. Тогда Эйро схватил его за шею и задушил собственными руками – именно так, как и предполагал Лакассань. После этого Эйро завернул мертвеца в клеенку, зашнуровал ее и засунул тело в сундук. Трясясь, по ее словам, от ужаса, Габриэль провела несколько часов наедине с мертвецом в той же комнате, в то время как Эйро пытался ограбить контору Гуффэ. Полный бешенства из-за своей неудачи, он, вернувшись, избил ее и сразу вслед за тем повалился на нее «без всякого стыда, всего в нескольких шагах от мертвого». Потом последовала транспортировка сундука на вокзал, путешествие в Лион, поездка в Мильери, сбрасывание мертвеца на берегу реки, наконец, вышвыривание обломков сундука – вот и вся история. Еще трижды ездил с ней Горон на улицу Тронсон-Дюкудрей. Там он обнаружил в потолочных балках части веревки, которой воспользовался Эйро.

С момента ареста Габриэль Бомпар весь Париж был охвачен лихорадкой сенсации. Целые семьи – дедушки и бабушки, родители и дети устремились на улицу Тронсон-Дюкудрей, чтобы увидеть «дом убийства». Когда 7 февраля следственный судья Допфэ направил арестованную под конвоем двух инспекторов в Лион для проведения с ее участием осмотра места происшествия, они вынуждены были прибегнуть к помощи кавалерии, чтобы протиснуться сквозь людское море. Среди этих людей находились даже такие, которые, движимые нередко встречающимся извращенным восхищением перед женщинами-убийцами, бросали Габриэль Бомпар цветы.

К 10 февраля следствие подошло к концу. Горон более не сомневался, что он досконально знает историю убийства Гуффэ, за одним, правда, исключением. Он был убежден, что Габриэль Бомпар была не принужденной к сотрудничеству жертвой, а сознательным соучастником преступления.

Во второй раз разослал Горон разыскные ходатайства во все французские представительства за океаном. Эти ходатайства еще не дошли до адресатов, когда Эйро вновь отозвался сам. Признание Габриэль Бомпар побудило его послать в «Энтрансижан» свои возражения, опубликование которых привело к новому взрыву истерии вокруг дела Гуффэ. Написанные на ужасном французском, продиктованные жаждой мести, фантастические до абсурда сообщения Эйро сваливали всю вину на Габриэль Бомпар и ее таинственного любовника. Единственное, что еще интересовало Горона в его посланиях, – это место, где они были сданы на почту.

В один из тех дней, когда «Энтрансижан» печатала последние части возражений Эйро, примерно 19 мая, Эйро был опознан в Гаване (Куба) одним из живущих там французов. На следующий вечер кубинская полиция арестовала его в тот момент, когда он покидал публичный дом. А уже 24 мая инспекторы Судэ и Гайяр плыли на почтовом пароходе «Бургонь» в направлении Гаваны, чтобы доставить Эйро оттуда в Париж. Когда же почтовое судно «Лафайет», на котором инспекторы с арестованным пересекли Атлантику в обратном направлении, прибыло 30 июня в Сен-Назэр, на набережной его ожидала несметная толпа людей. Один мужчина даже принес с собой попугая, беспрерывно выкрикивающего фамилию Эйро. Журналисты висели на ступеньках поезда, везшего Эйро в Париж.

В эти же дни какие-то продувные дельцы арендовали дом на улице Тронсон-Дюкудрей, чтобы составить себе капиталец на демонстрации комнаты, в которой произошло убийство. Это был разгул самых темных и непостижимых инстинктов!

Наконец 16 декабря 1890 г. начался последний, самый бурный, еще раз приковавший к себе внимание всей Франции акт – процесс против Эйро и Бомпар в суде присяжных департамента Сена. Положение Эйро с самого начала было безнадежным. Габриэль Бомпар, напротив, играла, как и обычно, роль «без вины виноватой». Она нашла блистательного помощника в лице своего столь же беззастенчивого, сколь и склонного к фантазиям защитника Анри Робера. Он безудержно манипулировал заявлением обвиняемой, будто ее, еще полудитя, обесчестили под гипнозом, и представлял ее как посредника, который и на этот раз принял участие в преступлении лишь потому, что ее довели до гипнотического состояния. Он эксплуатировал расхождения во мнениях, возникшие как раз в те дни в такой специальной области медицины, как невропатология: спор шел о том, можно ли загипнотизировать человека до такой степени, чтобы он в этом состоянии совершил убийство? Невропатологи и гипнотизеры заполнили зал суда и тем самым внесли дополнительный элемент таинственности в заключительный акт этой драмы. 20 декабря спектакль закончился. Было девять часов вечера, когда председательствующий огласил приговор: «Смертная казнь для Эйро, двадцать лет каторги – для Габриэль Бомпар». Через десять недель, 2 февраля 1891 г., голова Эйро пала с плеч на гильотине парижского судебного палача Дебле. А в это время торговцы продавали публике на бульварах маленькие сундучки с «трупом» внутри, отлитым из свинца. На сундучке стояла надпись: «Дело Гуффэ».

5

Дело Гуффэ привлекло внимание общественности к пионерам судебной медицины и показало значение этой новой науки. Но оно не было единственным делом такого рода. Еще в 1882 г. состоялся сенсационный процесс, который расколол население австро-венгерской монархии на два враждующих лагеря и привлек внимание к другой колыбели судебной медицины – к Австро-Венгрии.

Ареной событий на этот раз стала маленькая венгерская деревушка Тиса-Эслар в области Саболеш, расположенная на берегу Тиссы неподалеку от Ньиредьхазы. Тиса-Эслар делилась на три части: «новую деревню» – Уйфалу, «словацкую деревню» – Тотфалу и «старую деревню» – Орфалу. Население ее состояло из христиан (католиков и протестантов) и евреев.

На Пасху, 1 апреля 1882 г., четырнадцатилетняя домработница-христианка Эстер Шоймоши вышла из дома своей хозяйки в Уйфалу и направилась в Тотфалу купить у торговца Кольмайера краску. Покупку Эстер сделала. На обратном пути домой ее видела ее старшая сестра София. Но в Уйфалу Эстер так и не вернулась. Хозяйка Эстер, ее мать – вдова Шоймоши и родственники искали Эстер до самого вечера, но не обнаружили никаких ее следов. Пробегая мимо синагоги, мать Эстер встретила служителя этого храма Йозефа Шарфа с женой. Вдова плакала, Шарф пытался ее утешить: Эстер, говорил он, обязательно вернется. Вот, несколько лет назад из деревни Нанаш тоже исчез ребенок. Тогда обвиняли евреев, что они якобы убили ребенка, а он всего лишь заблудился в степи и вернулся к матери целым и невредимым.

Когда же и 8 апреля Эстер все еще не вернулась, полицейский комиссар из Надьфалы Речки объявил розыски по всей округе, но и они оказались безрезультатными. В начале мая по деревне поползли первые слухи, по которым Самуэль Шарф, пятилетний сын синагогального служки, будто бы рассказал: «Отец зазвал Эстер в дом, вымыл ее и повел в храм, где резник ее заколол. Я и мой брат Мориц видели, как кровь стекала в тарелку…»

Так никогда и не выяснилось, каким образом возник этот слух. Уезд, в который входила деревня Тиса-Эслар, представлял в венском парламенте депутат Оноди – ярый антисемит венгерского покроя. Он любил повторять одно из самых злобных измышлений, порожденных Средневековьем для обоснования тогдашних еврейских погромов, о том, что евреи нуждаются для своих ритуальных целей в христианской крови и потому умерщвляют христианских детей, чтобы на их крови готовить тесто для мацы.

Скорее всего, вдова Шоймоши вспомнила, как 1 апреля Йозеф Шарф говорил с ней о заблудившемся ребенке из Нанаша, ответственность за исчезновение которого пытались свалить на евреев. У этой столь же ограниченной, сколь и мнительной женщины родилось подозрение: должно быть, у Шарфа была нечиста совесть, раз он заговорил с ней о той истории, когда евреев обвинили в злодеянии. Она сообщила о словах Шарфа полицейскому комиссару Речки, а тот в свою очередь передал их Оноди. Депутат же попросил некоторые семьи в Тиса-Эсларе выпытать все что можно у Самуэля Шарфа, завлечь его сладостями и вложить в уста пятилетнего ребенка слова, значение которых он просто не в состоянии был понять.

Как бы то ни было, а 19 мая в Тиса-Эслар из Ньиредьхазы прибыли следственный судья Бари с писарем Пижеем, полицейские комиссары Речки и Пай, а также несколько их подручных – конных полицейских, чтобы начать следствие по делу об исчезнувшей девушке. Бари, ограниченный, склонный к насилию карьерист и последователь Оноди, уже заранее был твердо убежден, что именно евреи умертвили Эстер Шоймоши и его главная задача – вывести их на чистую воду. Он опросил маленького Самуэля Шарфа и запротоколировал показания, которые якобы (или на самом деле) дал безудержно фантазирующий малыш.

Истории, которые рассказывал ребенок, были до того противоречивы, что будь это не Бари, а другой следственный судья, он вряд ли стал бы продолжать расследование, основываясь на таких «уликах». Бари же приказал доставить Йозефа Шарфа и его четырнадцатилетнего сына Морица в так называемый «замок Каллаи» в Тиса-Эсларе, где он устроил свою «штаб-квартиру».

Йозеф Шарф, сравнительно образованный человек, объяснил, что все сказанное Самуэлем – плод детской фантазии, умышленно введенной в заблуждение. Мориц также отрицал, что видел какое-либо из событий, описанных его младшим братом. Но Бари, тем чутьем к человеческим слабостям, которое обычно присуще многим тупым натурам, уловил неустойчивый в своей основе, легко поддающийся влияниям психопатический характер Морица. 21 мая он передал Морица писарю Пижею и полицейскому комиссару Речки. Им предписывалось изолировать его от родителей и перевезти в Ньиредьхазу, чтобы там «получить от него сколько-нибудь пригодное признание». По пути решили переночевать в доме Речки в Надьфале, где и заперли Морица в темный чулан, угрожая, что он проведет там остаток своей жизни, если только не сознается, что был свидетелем умерщвления Эстер Шоймоши. Если же он сознается, ему ничего не будет. В конце концов к полуночи его довели до такого состояния, что он был готов дать любые показания, которые от него потребуют. Служанка в доме Речки, оказавшаяся очевидцем происшествия, рассказала об этом некоторым соседям. За это по приказу Речки ее пороли до тех пор, пока она не поклялась, что больше не проронит ни слова о том, что случилось в ночь с 21 на 22 мая.

В ту же ночь Пижей послал кого-то из своих подручных в Тиса-Эслар, чтобы срочно известить следственного судью Бари о готовности Морица дать показания. На рассвете Бари прибыл в Надьфалу и с удовлетворением занес в протокол признание Морица Шарфа, которое гласило: «Мой отец, синагогальный служитель Йозеф Шарф, зазвал Эстер Шоймоши с улицы в дом. Живущий у нас нищий еврей Вольнер повел ее в синагогу, повалил там на землю и раздел до сорочки. При этом, кроме моего отца и Вольнера, присутствовали резники Шварц, Буксбаум и Браун, а также Адольф Юнгер, Абрахам Браун, Самуэль Лустиг, Лазарь Вайсштейн и Эмануэль Тауб. Браун и Буксбаум держали Эстер, а резник Шварц перерезал ей ножом горло. Кровь стекала в горшок. Я смотрел через замочную скважину и мог все это видеть и слышать… Эстер Шоймоши, которую я знал давно, несла в руках завернутый в старый желтый платочек галицкий камень (краску, которую девушка перед этим купила)… Мой брат Самуэль не видел ничего. Это я ему все рассказал…»

Бари сам был настолько убежден в существовании кровавого еврейского ритуала, что счел вполне достоверным все то, что описал Мориц. Он велел доставить паренька в Ньиредьхазу и поместить в доме тамошнего тюремного стражника Гентера, которого обязал изолировать Морица от окружающих и каждый день напоминать ему о том, что он тут же попадет в тюрьму, если осмелится изменить свои показания. После этого Бари в различных местах уезда арестовал всех, кого назвал Мориц.

Они уверяли, что не знают ничего об этих якобы имевших место событиях. Шварц, Буксбаум и Браун приехали в Тиса-Эслар 31 марта, чтобы попытаться устроиться на освободившуюся там должность резника. Утром 1 апреля они посетили богослужение, длившееся до 10 часов утра, после чего покинули синагогу и больше туда не входили. Вольнер был нищим, который 31 марта случайно нашел кров в доме Шарфа. Переночевав, он тоже посетил утром богослужение и поплелся дальше. Йозеф Шарф также находился в синагоге во время богослужения, а затем отправился домой. Там в 12 часов он отобедал с тремя своими сыновьями, в том числе с Самуэлем и Морицем. По окончании богослужения он лично запер синагогу, и больше туда никто не входил. Шарф упорно отказывался верить, что Мориц действительно дал показания, с которыми его ознакомили. Остальные арестованные также показывали, что сразу после окончания богослужения пошли домой, а это было, как известно, в то время, когда Эстер Шоймоши еще находилась на пути к Тотфалу. Члены их семей подтвердили эти показания, но Бари не принял этого во внимание.

Ввиду широко распространенного в тогдашней Австро-Венгрии антисемитизма уже первые сообщения из Тиса-Эслара упали на подготовленную почву. Газеты были полны сообщений и комментариев. По всей стране евреи подвергались жестокому обращению, еврейские дома – разграблению, прислуга из христиан покидала еврейские дома из опасения быть убитыми. Бари получал бесчисленные послания, укреплявшие его в сознании своей правоты. Незнакомые лица пересылали ему мнимые еврейские рецепты того, как «наилучшим образом приготовить еду с кровью христианских девиц». Бари подшивал эти рецепты к материалам расследования. Его подручные перерыли участок вокруг синагоги, взломали подвалы в домах всех арестованных, даже разбили в поисках трупа Эстер Шоймоши находящиеся там винные бочки.

Вот как обстояли дела, когда 18 июня 1882 г. произошло событие, затмившее своей сенсационностью все ранее случившееся. В предобеденную пору этого ужасно жаркого июньского дня полевой сторож деревни Тиса-Дада вытащил из Тиссы труп девушки. В левой руке погибшей был крепко зажат платок, в который была завернута светло-голубая краска. Полевой сторож, как и все, знал, что Эстер Шоймоши в день своего исчезновения покупала краску. Весть о том, что Эстер нашли, но на ее шее нет никаких порезов, распространилась быстро.

Бари помчался в Тиса-Даду. Если эта покойница действительно Эстер Шоймоши, если на мертвом теле не будет обнаружено никаких повреждений, все возведенное им здание обвинения рухнет как карточный домик. Он велел доставить в Тиса-Даду мать девушки и всех ее соседей и родственников. Вдова Шоймоши подтвердила, что на покойнице такое же платье, какое было на Эстер. Но, к облегчению Бари, она заявила, что покойная не может быть ее дочерью. Свое мнение она ничем не обосновала, но Бари ее об этом и не спрашивал. Некоторые соседи согласились с ней. Другие же показали, что, по их мнению, это Эстер. 19 июня Бари направил к месту обнаружения трупа хирургов Трайтлера и Киша, а также кандидата на врачебную должность Хорвата. Им было поручено установить, является ли покойная вообще девушкой четырнадцати лет и могла ли она пролежать в воде с 1 апреля, то есть со дня исчезновения Эстер Шоймоши.

Трайтлер и Киш были практикующими в сельской местности врачами, которым не часто приходилось вскрывать трупы. А Хорват еще даже не закончил медицинского образования. 20 июня они представили следственному судье свой протокол. По существу, он содержал следующие выводы: 1) относительно покойной речь с определенностью идет «об индивиде, достигшем по меньшей мере восемнадцати, а более вероятно – двадцати лет от роду». Доказательством тому служило «общее развитие тела, состояние зубов и тот факт, что срослись передние швы лобной кости»; 2) половые органы покойной настолько расширены, как если бы она очень часто совокуплялась с мужчинами; 3)«найденная» могла умереть самое большее десять дней назад: ее кожа бела, нет никаких следов гниения, внутренности хорошо сохранились; 4) сердце и вены покойной совершенно обескровлены – она умерла от потери крови; 5) кожа покойной очень нежная, особенно кожа рук и ног. Ногти также выглядят весьма ухоженными. Покойная никогда не ходила босиком, больше того – ее ноги всегда были обуты, и она, несомненно, принадлежала к людям, не занимающимся никакой тяжелой работой. Ни один из этих выводов не подходил к Эстер Шоймоши. Ей было всего четырнадцать лет, она не страдала малокровием, не имела половых сношений с мужчинами, у нее были загорелая кожа и привычные к труду руки, и она всегда ходила босиком. Кроме того, исчезла она не десять дней, а более двух с половиной месяцев тому назад.

Бари увидел в этом подтверждение правильности своих действий. Однако этого ему было мало. Присущие ему подозрительность и ненависть к евреям заставили его предположить наличие связи между обнаружением трупа и тиса-эсларскими евреями. Тот факт, что утопленница была в платье Эстер Шоймоши, сжимала в руке ее платок с краской, возбудил в нем подозрение, что друзья арестованных специально «нарядили» чей-то труп, чтобы создать впечатление, будто Эстер утонула, и таким путем спасти своих единоверцев от обвинения в убийстве. Его подозрения окрепли, как только он получил написанное каким-то неизвестным, которому, очевидно, пришла в голову такая же мысль, анонимное письмо. В этом письме сплавщик леса по Тиссе еврей Янкель Смилович обвинялся в том, что он участвовал в подбрасывании неизвестного трупа. Автор письма утверждал, что идея подбросить труп исходила от Амзеля Фогеля из Тиса-Эслар. Двое каких-то евреев будто бы привезли труп в вагоне на станцию Тиса-Сент-Мартон и передали его Смиловичу. Другой же сплавщик – еврей Давид Гершко – переправил его затем под своим плотом в Тиса-Эслар. Там неизвестная еврейка принесла платье, такое же, какое носила Эстер, и узелок с краской. Труп был переодет при помощи еще одного сплавщика – подкупленного венгра по имени Игнац Матей. Бари велел арестовать Фогеля, Смиловича, Гершко и доставить их в «замок Каллаи». Все они отрицали свою вину. В ответ на это полицейский комиссар заставил Фогеля литрами пить холодную воду до тех пор, пока он не скорчился от боли. Затем его заставили бегать по кругу до тех пор, пока он не свалился. В конце концов он признался во всем, что от него требовали. Признался и Смилович – из страха, что и его будут так же мучить. Но поскольку он был не в состоянии назвать имена тех двух евреев, которые якобы передали ему чужую покойницу на станции Тиса-Сент-Мартон, то еврейских жителей Тиса-Эслара заставили выстроиться в шеренги перед муниципалитетом и Бари потребовал от Смиловича показать среди них обоих неизвестных. Перепуганный Смилович показал на тех, кто стоял в самом начале шеренги, – Мартина Гросса и Игнаца Клейна. Их избили и заставили пить воду, пока они не закричали: «Прикажите, что я должен сказать, я все скажу!»

Гершко после избиения заставили подписать протокол, составленный на венгерском языке, которого он не понимал. Матей, единственный из названных анонимом, избежал ареста, но зато получил столько ударов по пяткам, что признался, будто оказывал помощь при переодевании неизвестной покойницы. Когда арестованных переводили в тюрьму Ньиредьхазы, депутат Оноди сказал тюремным стражникам: «Прогоните этих еврейских ублюдков перед моей усадьбой, чтобы моя жена и слуги потешились».

Дальнейший ход этого дела привел к дикому разгулу страстей и ожесточенным дискуссиям далеко за пределами Австро-Венгрии. Тиса-эсларское дело стало предметом парламентских дебатов в Будапеште и Вене. Прокуратура в Будапеште не видела иного выхода, как назначить перепроверку всего дела под ее контролем, которая была поручена прокурору Сейферту. Одновременно с этим несколько наиболее известных венгерских адвокатов, в том числе и депутат имперского парламента Карл фон Этвёш, предложили свои услуги для защиты интересов арестованных.

Когда в октябре 1882 г. Этвёш закончил изучение материалов дела и поговорил с некоторыми арестованными, он пришел к убеждению, что никаких доказательств «убийства в синагоге» нет и что все это дело построено на слухах, предвзятости, бесчестности и расовой ненависти, при полном отсутствии каких-либо правовых оснований. Кем являлся, по сути дела, основной свидетель Мориц? Не заслуживающим доверия психопатическим ребенком, которому внушили его показания. Что представляли собой признания арестованных? Ничего. Каждый из обвиняемых опроверг бы их, как только его избавили бы от истязателя Бари. Особое внимание Этвёш уделил покойнице, выловленной из Тиссы. Он прочитал протокол, составленный Трайтлером, Кишем и Хорватом. А так как он провел немало процессов в Будапеште и еще больше их наблюдал, то был знаком и с пионерами венгерской судебной медицины, получившими свои первые познания в этой области во Франции. Их звали Айтаи и Бэлки. Но Этвёш очень часто бывал и в Вене, где в прошлом году как раз стал свидетелем того, как под руководством профессора Эдуарда фон Гофмана венская школа судебной медицины получила заслуженное признание. Гофман произвел большую сенсацию, сумев опознать среди полностью обгоревших жертв пожара в венском Ринг-театре большое число погибших по их зубам и по особенностям их скелетов. Этвёш, таким образом, имел определенное представление о возможностях судебных медиков. При изучении протокола вскрытия, произведенного в Тиса-Даде, он пришел к выводу, что оно было проделано крайне непрофессионально. Но если хирурги ошиблись, если найденный труп не был трупом более взрослой девушки или женщины, а был трупом Эстер Шоймоши, – что оставалось тогда от обвинения?

Этвёш заручился в Будапеште обещанием оказать помощь у Йоханнеса Бэлки. Но поскольку тому было всего тридцать два года, Этвёш счел разумным привлечь к делу еще двух патологоанатомов постарше, которые, правда, не являлись судебными медиками, но благодаря своему возрасту и заслугам могли придать больший вес исследованиям Бэлки. 3 ноября 1882 г. Этвёш ходатайствовал перед Бари об эксгумации покойницы из Тиса-Дады и проведении профессорами из Будапешта нового вскрытия. Бари счел его излишним и отклонил ходатайство. Но совершенно неожиданно для Этвёша его ходатайство поддержал прокурор Сейферт. Этвёш не знал, что еще в процессе изучения материалов дела Сейферт также пришел к выводу, что никаких настоящих доказательств вины арестованных нет, и не снимал обвинение только потому, что возбуждение, охватившее в связи с этим делом всю страну, не оставляло иного выхода. Кроме того, только в публичном судебном процессе он видел возможность противостоять лавине лжи и выдумок.

3 декабря 1882 г. профессорам Шейтхауэру, Микалковичу и Бэлки было поручено эксгумировать покойницу из Тиссы и еще раз исследовать вопрос, не могла ли она быть Эстер Шоймоши? 7 декабря медики прибыли в Тиса-Даду. А через четыре недели, 8 января 1883 г., они передали прокурору и судье экспертное заключение, которое в основном сводилось к следующему: 1) найденная в реке девушка никоим образом не была старше четырнадцати-пятнадцати лет; 2) она могла пролежать в водах Тиссы не менее двух-трех месяцев; 3) хирурги Трайтлер, Киш и кандидат на врачебную должность Хорват ввиду полного незнания вопроса об изменениях кожного покрова у утопленников впали в ошибку, утверждая, что покойная никогда не ходила босиком; 4) не может быть речи о том, что покойная часто вступала в интимную связь с мужчинами; 5) существует абсолютная вероятность того, что в данном случае речь идет ни о ком другом, как об Эстер Шоймоши. К тому же уже давно на территории уезда не пропадал без вести ни один человек, кроме Эстер. Этот факт может лишь укрепить уверенность в том, что девушка, вытащенная из Тиссы, является Эстер, которая вследствие несчастного случая или иных невыясненных обстоятельств могла упасть в воду.

Бари отказался приобщить заключение будапештских медиков к материалам дела. Когда в июне 1883 г. начался процесс по тиса-эсларскому делу и Сейферт предъявил в судебной палате Ньиредьхазы всем арестованным обвинение в убийстве, пособничестве убийству и подбрасывании трупа с целью введения следствия в заблуждение, Этвёш решил заручиться экспертным заключением высшего судебно-медицинского авторитета Австрии. И он обратился в Вену к профессору Эдуарду фон Гофману.

6

Эдуарду фон Гофману было в те дни сорок пять лет; это был аристократичный бородатый мужчина, отличавшийся неуемным жизнелюбием и темпераментом.

В том, что в последней четверти XIX века Австро-Венгрия вслед за Францией заслужила титул «второй колыбели судебной медицины», была в первую очередь заслуга Гофмана. Выросший в чешской части Дунайской монархии, в Праге, он был учеником первых тамошних судебных медиков Машки и Попеля и с 1865 г. читал лекции по судебной патологии в этом городе, имевшем немецкий и чешский университеты. В 1869 г. в возрасте тридцати двух лет он был приглашен профессором судебной патологии в Инсбрук, где застал примитивнейшие условия работы – не было ни собственного помещения для научных занятий, ни собственной учебной аудитории. Положение осложнялось конфронтацией с патологами, не желавшими признать, что криминалистическая сторона патологии представляет собой совершенно самостоятельную сферу. В Инсбруке Гофман начал со всей скрытой в нем энергией бороться с ошибочным убеждением, будто «из наличия любых дельных медицинских познаний само по себе вытекает их применение для судебных нужд». За шесть лет он создал фундамент, на котором его последователи Краттер, Дитрих, Ипсен и Майкснер построили в Инсбрукском университете один из главных учебных центров судебной медицины в Австрии.

Когда в 1875 г. Гофман переехал в Вену на должность профессора судебной медицины, он застал прославленную в первой половине XIX века венскую кафедру судебной медицины совершенно запущенной. В борьбе с венскими патологами он окончательно отвоевал для Института судебной медицины, который уже во время его пребывания был переведен в здание покойницкой при венской общедоступной больнице, право проводить все вскрытия для целей судебного следствия, а также все вскрытия в целях санитарно-полицейского надзора в Вене в случаях смерти при невыясненных обстоятельствах.

К тому времени, когда в июне 1883 г. он взялся за экспертизу по тиса-эсларскому делу, рядом с покойницкой общедоступной больницы уже выросло новое здание с большой учебной аудиторией судебной медицины, которой через несколько лет было суждено стать своего рода Меккой для многочисленных студентов из Европы и остального мира.

В научных вопросах Гофман был педантичным человеком, и его лекции зачастую были несколько нудными, ибо он не оперировал ничем, кроме фактов. Поэтому никто не заметил возбуждения, охватившего его 20 июня 1883 г., когда он держал в руках экспертное заключение Трайтлера, Киша и Хорвата, содержащее как раз то, против чего он боролся уже полтора десятилетия, – ошибочную уверенность в том, что любой врач будто бы способен провести судебно-медицинское обследование. Переданное ему экспертное заключение ужасающим образом воплощало в себе эту ошибку.

И все же не в правилах Гофмана было судить о том, чего он не наблюдал сам. Единственным, на что он мог опереться, были протоколы будапештских профессоров, которые, во всяком случае, отличались чрезвычайной тщательностью и научной точностью. Ошибочность же выводов врачей из Тиса-Дады была настолько очевидной, их невежество во многих вопросах настолько чудовищным, что Гофману не было нужды убеждаться во всем этом воочию. Ему нужно было лишь обратиться к своему опыту, накопленному при исследовании трупов утопленников в Праге и Вене, чтобы доказать, что экспертное заключение из Тиса-Дады является сплошным заблуждением, содержащим ошибку за ошибкой, и что эти сельские врачи не обладали даже простейшими познаниями в судебной медицине.

Взять хотя бы вопрос о возрасте утопленницы из Тиссы. Хирурги в Тиса-Даде опирались в своих выводах на «общее впечатление», беглое обследование зубов и заращение лобного шва. Гофман, как и Лакассань, имел в своем распоряжении минимум сведений по вопросу о возрастных изменениях скелета – эту проблему предстояло разработать лишь в будущем. Но даже того, что он знал, было в этом случае достаточно. Если врачи из Тиса-Дады утверждали, что заращение лобного шва у покойной являлось признаком ее более старшего возраста, то это только показывало их невежество. Тысячи раз был доказан тот факт, что лобный шов человека срастается уже на втором году жизни. Из состояния зубов – как оно было зарегистрировано будапештскими профессорами – вытекало, что налицо были все постоянные зубы; лишь зубы мудрости у покойной еще не полностью прорезались. Задние коренные зубы, которые появляются между двенадцатым и тринадцатым годом жизни, были у нее вполне развиты. Следовательно, покойница уже перешагнула этот возраст. Так как зубы мудрости появляются обычно где-то между шестнадцатым и семнадцатым годами жизни, а в данном случае они отсутствовали, то можно было заключить, что покойная еще не достигла указанного возраста. Значит, ее возраст лежал где-то между двенадцатью и семнадцатью годами. Правда, поскольку было известно, что в отдельных случаях зубы мудрости прорезываются лишь к двадцати четырем – двадцати пяти годам, Гофман не ограничился обследованием только зубов. Он изучил описание всего скелета покойной, точнейшим образом составленное Бэлки. Врачи же из Тиса-Дады вообще не упоминали о скелете. Согласно опытным данным, в хрящевых частях лопаток детей ядра окостенения образуются лишь по достижении ими четырнадцатилетнего возраста. У утопленницы же их еще не было. Соответственно три части подвздошной кости срастаются лишь между шестнадцатым и восемнадцатым годами жизни. У покойной же они еще не слились в одно целое. Множество других особенностей развития скелета свидетельствовало о том, что возраст покойной явно скорее равнялся тринадцати, чем восемнадцати годам. Что же касается специально отмеченной величины половых органов умершей, то по многочисленным случаям из практики Гофман знал, что вода способна ослабить тканевые части тела настолько, что они намного превышали свои обычные размеры. Гофман пришел к выводу, что в случае утопленницы из Тиса-Дады речь идет о юной девочке возраста Эстер Шоймоши.

После этого Гофман приступил к проверке утверждения врачей из Тиса-Дады о том, что покойница будто бы пролежала в воде не более десяти дней. Гофман часто имел дело с трупами утопленников, которые после целых недель и месяцев пребывания в воде все еще выглядели удивительно сохранившимися. Причем в этих случаях речь всегда шла не о тех трупах, которые, как это часто случается, всплывают через несколько дней после утопления на поверхность воды, а о тех, которые чем-нибудь задерживались под водой. В то время как утопленники, всплывавшие на поверхность воды, разлагались под воздействием воздуха, с трупами, остававшимися под водой, прежде всего с теми, которые лежали в холодной проточной воде, этого не происходило, вода сохраняла их внутренние органы и придавала белизну их коже. Связь между эпидермисом и лежащим под ним кожным слоем ослаблялась. Через несколько недель поверхностный слой кожи рук и ног поддавался отделению или сам отделялся под воздействием течения. Отпадали довольно большие участки эпидермиса. Из не защищенного кожей тела выходила кровь, и тело становилось абсолютно бескровным.

Именно это и соблазнило тиса-дадских врачей сделать поражающие по своей некомпетентности выводы. То, что труп не разложился, привело их к выводу, что утопленница умерла не раньше, чем несколько дней назад. Обескровленность трупа привела их к утверждению, что покойная погибла от малокровия, в то время как Эстер Шоймоши всегда была здоровой девушкой. Но самым примечательным был их вывод о том, что покойная при жизни никогда не занималась физическим трудом и никогда не ходила босой, как Эстер, а такая кожа на руках и ногах, а также ногти могли быть только у холеной дамы. Трайтлер, Киш и Хорват дали обмануть себя тонкой, такой нежной на ощупь коже. Ногтевые ложа, на которых уже давно не было никаких ногтей, они приняли за заботливо ухоженные ногти, отсутствие которых сразу же заметили медики из Будапешта. Заканчивая свою экспертизу, Гофман сказал: «Мир судебной медицины имеет свои тайны. Они жаждут своего познания и исследования. События в Тиса-Даде кажутся мне ярчайшим примером того, какие ошибки грозят правосудию из-за широко распространенного пренебрежения необходимыми специальными познаниями…»

Когда в июле 1883 г. Гофман передал Карлу фон Этвёшу свое окончательное заключение, он не дерзнул утверждать, что утопленница была Эстер Шоймоши; он писал лишь, что речь идет о юной девушке в возрасте Эстер, пролежавшей в водах Тиссы несколько месяцев. Пока его обширное сочинение своим путем шло в Ньиредьхазу, процесс по тиса-эсларскому делу, начавшийся 13 июня, был в разгаре.

Зал суда в Ньиредьхазе представлял собой арену трудноописуемой борьбы между разумом и ненавистью, между трезвым суждением и свирепой слепотой. Применявшиеся Бари методы расследования были разоблачены. Писарь Пижей был изобличен как бывший убийца и каторжник. Не оставалось никаких сомнений, что Морица Шарфа склонили ко лжи под угрозой расправы. Ни предубежденность судей, ни слабость председательствовавшего судьи Корниса, ни рев рассвирепевшей публики, ни безудержные нападки депутата Оноди на прокурора Сейферта не помешали разорвать хитросплетения из слухов, лжи и шантажа. Они не смогли воспрепятствовать и тому, чтобы профессора из Будапешта, чья экспертиза первоначально была изъята из материалов дела, выступили в качестве свидетелей как раз в те дни, когда Этвёш уже имел на руках заключение Гофмана. Экспертиза Гофмана с его вескими аргументами стала последним камнем в семичасовой защитительной речи Карла фон Этвёша. 3 августа 1883 г. суд оправдал всех обвиняемых.

Хотя Гофман, выросший в атмосфере терпимости, с удовлетворением приветствовал данный приговор, самым значительным для него оставался все же тот факт, что события в Тиса-Эсларе подтвердили перед всеми правильность одной из самых главных целей его деятельности: необходимости специального обучения каждого врача, намеревающегося заниматься судебно-медицинской экспертизой. Гофман, никогда не знавший настоящего отдыха, умер летом 1897 г. в своем поместье Игле от сердечного приступа, немного не дожив до своего шестидесятилетия. Смерть пришла к нему слишком рано. Его цель – не только осуществить, но и закрепить отделение судебной медицины от общей медицины и патологии – не была достигнута. Его же ученик Альбин Габерда показался руководству Венского университета слишком молодым для того, чтобы стать преемником Гофмана. Поэтому на должность Гофмана был приглашен специалист по общей патологии Колиско, и тем самым все вернулось на круги своя. Такое положение просуществовало до тех пор, пока руководство венской школой судебной медицины не перешло в 1916 г. к Альбину Габерде, который предоставил ей выходящее далеко за рамки патологии поле деятельности.

Несмотря ни на что, Гофман остался великой личностью, ибо он не только создал славу венской школе судебной медицины, но и вошел в историю как борец за самостоятельность судебной медицины.

7

Октябрем 1910 г. датируется применение новых микроскопических методов получения доказательств по одному необычному уголовному делу – путем обнаружения мельчайших, невидимых простым глазом изменений, происшедших в тканях человеческого организма.

История Хоули Харви Криппена, убившего в ночь на 1 февраля 1910 г. в Лондоне свою жену Кору, содержит все предпосылки для того, чтобы стать классическим примером детективной истории.

Внимание широкой публики привлекло романтически-авантюрное бегство убийцы с его переодетой мальчиком любовницей, равно как и тот факт, что арестовать Криппена на борту парохода «Монтроуз» удалось благодаря новому тогда открытию – беспроволочному радиотелеграфу. Из-за такого детективного фасада долгое время почти не замечали того, как сильно повлияло дело Криппена на развитие судебной медицины в Англии.

Началось дело Криппена 30 июня 1910 г., когда мужчина по фамилии Нэш попросил Скотленд-Ярд заняться судьбой его приятельницы-актрисы, которая исчезла без следа еще 1 февраля. В артистическом мире она была известна под псевдонимами Кора Тернер или Бель Эльмор. Ее настоящее имя – Кора Криппен. Она была супругой американского врача д-ра Криппена, который с 1900 г. жил в Лондоне, являясь представителем американской фирмы медицинских патентов «Муньонз-Ремедиз» и зубоврачебной фирмы «Туз спешиалистс».

История, которую Нэш поведал старшему инспектору Уолтеру Дью, выглядела следующим образом. Криппен занимал небольшой дом в Северном Лондоне по адресу Хиллдроп-Кресчент, 39. Здесь вечером 31 января он и Кора принимали своих друзей – артистов Мартинелли. Мартинелли распрощались с хозяевами около половины второго ночи. И с тех пор Кора Криппен исчезла. Нэш охарактеризовал ее как веселую, здоровую женщину не старше 35 лет.

3 февраля в ансамбль «Мюзик-холл Лэдис Гулд» поступили два подписанных ее именем письма. В них Кора сообщала, что ввиду болезни она вынуждена уехать к близким родственникам в Калифорнию. Письма были написаны не рукой Коры. Мартинелли и другие друзья Коры обратились к Криппену за более подробными сведениями. Но вместо того, чтобы дать им эти сведения, он появился на балу со своей секретаршей Этель Ли Нив. Все были еще больше шокированы, когда юная дама стала носить меха и драгоценности Коры, а 12 марта и вовсе переехала жить в дом Криппена. Но 24 марта Криппен сообщил друзьям своей жены, что она умерла в Лос-Анджелесе от воспаления легких.

8 июля старший инспектор Дью направился на Хиллдроп-Кресчент. Там он обнаружил только Этель Ли Нив – невзрачную, но симпатичную девушку примерно двадцатилетнего возраста. Сам же Криппен работал на Оксфорд-стрит. Там Дью и нашел его – занятого удалением зубов.

Криппен оказался маленького роста, чуть старше 50 лет от роду мужчиной с выпученными за стеклами очков в золотой оправе глазами и большими усами. Он не выказал ни малейшего удивления, а заявил инспектору: «Я полагаю, что лучше всего рассказать вам правду… Истории, которые я рассказывал о смерти моей жены, не соответствуют действительности. Насколько я осведомлен, она еще жива». Правда, продолжал он, состоит в том, что жена покинула его с одним преуспевающим джентльменом. Историю же ее смерти он придумал лишь затем, чтобы не вызывать насмешек в качестве обманутого мужа.

Криппен с готовностью сообщил об обстоятельствах своей жизни, которые подтвердили и его знакомые: родом Криппен из штата Мичиган, получил диплом врача, стажируясь в Нью-Йоркском офтальмологическом госпитале, затем занимался врачебной практикой в Детройте, Сант-Яго, Филадельфии, а в 1892 г. женился в Нью-Йорке на шикарной семнадцатилетней красавице, которая была известна под именами Коры Тернер и Бель Эльмор и чье настоящее имя было Кунигунда Маккамоцки. Кора была наделена «небольшим голосом», но большим пристрастием к театру. Ослепленный любовью, Криппен оплачивал многочисленные уроки пения, которые она брала, и даже переехал в Лондон, ибо Кора полагала, что в британской столице карьеру можно сделать быстрее, чем в Нью-Йорке. Однако и в Лондоне Кора не смогла пробиться дальше нескольких выступлений в дешевых мюзик-холлах. Раздражительная по натуре, она сделала Криппена козлом отпущения за свои несбывшиеся мечты, завела целую свиту более или менее сомнительных поклонников и заставила Криппена вести домашнее хозяйство и обслуживать ее гостей. И Криппен ни разу не терял терпения и никогда не заявлял протеста. В последнее время Кора дарила свою благосклонность, по мнению Криппена, американцу по фамилии Миллер.

Такова была предыстория. Криппен провел Дью в свой дом на Хиллдроп-Кресчент, 39, открыл двери во все помещения и предложил помочь полиции в розысках его жены. Дью остался удовлетворен беседой с Криппеном. Он составил протокол, которым думал закончить дело. Однако во время составления этого протокола ему понадобилось уточнить некоторые данные, но когда 11 июля он заглянул для этого на Оксфорд-стрит, то узнал, что 9 июля Криппен в страшной спешке покинул Лондон в неизвестном направлении. Дью тотчас поспешил на Хиллдроп-Кресчент и обнаружил, что дом Криппена пуст. Вместе с Криппеном исчезла и Этель Ли Нив. Лишь теперь у Дью зародились какие-то подозрения. Он приступил к основательному обыску всего дома и 13 июля обнаружил в полу подвала место, где кирпичный пол был расшатан. Когда же он вынул кирпичи и удалил слой глины, то наткнулся на останки какого-то тела – кровавое месиво, в котором нельзя было отличить ни головы, ни конечностей, а, пожалуй, лишь остатки деталей одежды, в том числе дамскую нижнюю сорочку.

Инспектор помчался в Скотленд-Ярд и сообщил о находке Мелвиллу Макнэтену. На следующий день около 11 часов утра на Хиллдроп-Кресчент появился д-р Огастес Джозеф Пеппер, хирург и патологоанатом госпиталя Святой Марии, чтобы исследовать страшную находку.

В 1901 г. Пепперу по делу об убийстве на ферме Моут в графстве Эссекс удалось не только идентифицировать жертву – Камиллу Холэнд, которая три года пролежала в заполненной водой могиле, но и по имевшимся у нее повреждениям установить, что Камилла вопреки утверждению подозреваемого не покончила жизнь самоубийством, а была умерщвлена. Два других громких дела (Дрюса и Деверю) также привлекли внимание общественности. Чистая, тщательная работа Пеппера пробила таким образом первую брешь в традиционной стене недоверия к патологии («бесовской науке»), и в особенности к судебной патологии. В 1908 г. Пеппер ушел с должности главного патологоанатома госпиталя Святой Марии, уступив ее одному из своих учеников – тридцатитрехлетнему Бернарду Спилсбери, но сохранил за собой место главного патологоанатома английского министерства внутренних дел.

Примерно так обстояло дело с развитием судебной медицины в Англии в то утро 14 июля 1910 г., когда Пеппер появился в подвале дома Криппена на Хиллдроп-Кресчент, чтобы подвергнуть осмотру найденные здесь человеческие останки. Он очень быстро понял, что тут поработал человек, хорошо знакомый с анатомией. Убийца не только отделил голову от туловища, но также извлек из своей жертвы все кости и уничтожил либо спрятал их в другом месте, чтобы сделать невозможной идентификацию тела по скелету. Все части тела, по которым можно было определить пол жертвы, были удалены, исчезли все мускульные части и кожный покров. Пеппер велел со всей осторожностью извлечь останки из земли и перевезти их в морг Излингтона. 15 июля он предпринял их осмотр, длившийся несколько часов. Между частями тела он обнаружил остатки пижамы, на воротнике которой была фирменная этикетка «Ателье сорочек братьев Джонс Холлоуэй». Эта при данных обстоятельствах о многом говорящая находка вселила в Пеппера надежду, что убийца, несмотря на всю свою осмотрительность, мог допустить и другие оплошности. Из состояния частей тела можно было заключить, что они пролежали под полом подвала не более восьми недель. Внутренние органы, которые можно было распознать (сердце, легкие, пищевод, желудок, печень, почки и поджелудочная железа), не несли на себе признаков какого-либо органического заболевания. Пеппер дал Уилкоксу частицы этих органов для проверки на содержание в них яда. Дальше этого он пока не продвинулся. То, что лежало перед ним, представляло собой не поддающуюся идентификации мешанину мяса, жира, кожи и нескольких волосков. По длине обнаруженных волос и нижней сорочке можно было бы сделать вывод, что речь идет о трупе женщины. Но такого рода выводы не могли служить доказательствами.

Между тем утром 15 июня руководство дальнейшим расследованием взял на себя Ричард Мьюир, уже известный нам по истории дактилоскопии.

Он ждал результатов со свойственной ему твердостью и непреклонностью. Мьюиру было совершенно ясно, что из «случая Криппена» никогда не получится «дела Криппена», если ему не удастся доказать, что труп, найденный в подвале, действительно является трупом Коры Криппен.

Подруги Коры опознали нижнюю сорочку: она принадлежала Коре Криппен. Но даже это едва ли могло быть доказательством. После полудня 15 июля Пеппер все еще был не в состоянии дать Мьюиру какую-нибудь надежду на успех. Лишь после долгой, утомительной работы он обнаружил большой лоскут кожи размером примерно 14 на 18 сантиметров, на краю которого еще сохранилось несколько волос, которые выглядели как лобковые волосы. Речь могла идти о лоскуте кожи с нижней части живота. Особый интерес Пеппера возбудило одно специфическое изменение на поверхности кожи. Оно могло быть названо и образованием после смерти складок на коже. Но одна деталь изменений на коже напомнила Пепперу, десятилетиями работавшему хирургом, операционный шрам. Мьюир тотчас же опросил друзей Коры Криппен. В результате выяснилось, что исчезнувшая подверглась в Нью-Йорке серьезнейшей гинекологической хирургической операции.

Примерно в это же время Скотленд-Ярд издал циркуляр о розыске Криппена и Этель Ли Нив с точным описанием их внешности. Этот приказ был доставлен также на все отплывающие суда. Один из его экземпляров попал в руки капитана британского пассажирского парохода «Монтроуз», который 20 июля прибыл в Антверпен, где взял на борт среди прочих некоего мистера Джона Фила Робинсона и его сына Джона. На второй день плавания капитану Кендэллу бросилось в глаза, что младший Джон Робинсон проявляет за общим столом явно женские манеры. Дальше – больше: он пришел к выводу, что своим поведением Робинсоны скорее напоминают влюбленную пару, чем отца с сыном. О своем подозрении он сообщил по радио владельцу судна в Англию. 23 июля старший инспектор Дью и сержант Митчелл поднялись на борт морского экспресса «Лаурентик», а 31 июля настигли «Монтроуз» возле Квебека и арестовали Робинсонов, оказавшихся Криппеном и Этель Ли Нив. Когда 10 августа они вернулись вместе с обоими арестованными, то даже и не подозревали о том, что Пеппер за два дня до этого напал на «патологический след», который должен был привести в конечном итоге к идентификации трупа.

В течение почти трех недель возился Пеппер с лоскутом кожи, привлекшим его внимание 15 июля. Был ли это лоскут кожи с передней стороны лобка? Соответствует ли шрам тем шрамам, которые возникают при операциях подчревной области живота, подобных той, которая была сделана Коре Криппен? Ответить на эти вопросы оказалось настолько трудно, что он обратился за консультацией к своему бывшему ученику Спилсбери. С 1889 г. Спилсбери по рекомендации Пеппера посвятил себя исследованию микроскопии тканей, и прежде всего проблеме образования рубцов. Рубцеванием тканей как средством идентификации и как доказательством в отношении особо застарелых телесных повреждений занимался еще Девержи. Он предложил, например, тереть или поколачивать старые участки кожи, на которых больше не заметны прежние рубцы, до тех пор, пока рубцы не выступят как бледные участки на покрасневшей коже. Он также занимался вопросом о различии между шрамами, образовавшимися вследствие болезни, и шрамами от причинения телесных повреждений.

Но лишь с введением усовершенствованных гистологических методов появилась возможность для более основательных выводов. Эта область исследования переживала еще свое детство, когда Пеппер и Спилсбери изучали кусок кожи из подвала дома Криппена. Предположительная идентификация волос на этой коже в качестве лобковых все же не говорила ничего определенного о месте расположения этого куска кожи на теле. Можно было считать доказанным только то, что на коже имелась мускульная и сухожильная ткань, характерная для брюшной стенки живота между половым органом и пупком. В первую очередь речь шла о ректус-мускуле брюшной стенки, о некоторых расширенных сухожилиях, или апоневрозах, а также о меньших мускулах, связанных с ректус-мускулом. В ходе многодневных препарирований, изучения имеющегося материала под микроскопом и сравнения его со срезами нормальной брюшной стенки Спилсбери смог доказать, что данный лоскут кожи покрывал среднюю часть подчревной области живота. Но это вновь выдвигало на первый план проблему шрама. На первый взгляд речь здесь шла о подковообразном изменении поверхности кожи. Однако исследование среза ткани со шрама под микроскопом показало, что обе «ножки» этого подковообразного изменения кожи по природе своей очень разнятся.

Применительно к одной речь явно шла о явлении, возникшем вследствие сморщивания кожи во время лежания в подвале. Кожа внутри такого сморщивания имела столь же нормальную структуру, как и кожа вокруг него. Видны были корешки волос и прежде всего сальные железы, в то время как на операционных шрамах их никогда не бывает, ибо там образуется плотная, лишенная волос и желез ткань. Контур, возникший на коже вокруг исследуемой части, полностью соответствовал узору ткани на нижней сорочке Коры Криппен. Она была, видимо, защемлена в складке кожи, и таким образом ее узор был перенесен на кожу. Целиком и полностью отличной от этого была другая, десятисантиметровая «ножка» подковообразного изменения кожи. Она представляла собой твердую светлоокрашенную узкую полосу, которая несколько расширялась книзу. Такое расширение часто наблюдается на операционных шрамах, которые проходят от пупка вниз; направленное также вниз давление внутренностей часто приводит к расширению нижней части шрама. Доказывалось же наличие операционного шрама следующим образом: под микроскопом любое поперечное сечение кожи, кроме поверхности самого шрама, содержало нормальные волосяные мешочки и сальные железы. Отсутствие этих мешочков и желез было характерным признаком хирургического рассечения кожи и последующего образования рубцовой ткани, в которой нет ни волосяных мешочков, ни желез. Лишь в одном фрагменте шрама Спилсбери обнаружил под микроскопом остатки желез и малых жировых частиц. Но Пеппер как опытный хирург знал, что при зашивании операционных ран самый верхний слой кожи зачастую загибается и что тогда этот самый верхний слой с остатками желез часто врастает в шов. Он знал также, что в многочисленных случаях образования шва отверстия от иголки при зашивании операционной раны со временем полностью исчезали или после них оставались лишь слабые следы. Фактически Спилсбери и обнаружил под микроскопом лишь крошечные их приметы. К 15 сентября после почти восьминедельных трудов Пеппер и Спилсбери пришли к убеждению, что лоскут кожи, который они исследовали, относится к нижней брюшной стенке и что шов на нем по положению и характеру разреза совпадал с теми, которые обычно образуются при хирургическом удалении частей больных женских половых органов. Пока Пеппер и Спилсбери путем утомительной кропотливой работы шли к этим выводам, Уилкокс и его помощник Лафф тоже не сидели сложа руки. Методами, которыми нам предстоит заняться при ознакомлении с токсикологией, Уилкокс 20 августа пришел к выводу, что найденные части трупа содержали смертельную дозу растительного яда гиосцина. Одновременно сотрудники Скотленд-Ярда установили, что 17 или 18 января Криппен приобрел у фирмы «Льюис энд Бэрроуз» пять гранов гиосцина – количество, которое явно не требовалось ему для работы. Наконец, выяснилось, что Криппен имел две пижамы, подобные найденной с остатками трупа. Фирма «Братья Джонс» поставила Криппену в январе 1909 г. три таких пижамы. 15 сентября цепь улик оказалась замкнутой благодаря взаимодействию судебной медицины и органов расследования. Направление, которое должно было избрать обвинение в лице Ричарда Мьюира и Трейверса Хефри, было ясным, и миллионы людей замерли в ожидании начала процесса против Криппена, назначенного на 18 октября 1910 г.

Адвокат Криппена Артур Ньютон принадлежал к числу самых беспардонных лондонских солиситоров [2] тех дней. Стратегия доказывания, которую, как он предвидел, изберет обвинение, оставляла ему лишь одну линию защиты: утверждать, что части трупа из подвала Криппена не относятся к Коре Криппен, а были закопаны там еще до того, как Криппен арендовал этот дом на Хиллдроп-Кресчент 21 декабря 1905 г. Ньютон полагался на такую именно тактику защиты Криппена с тем большей уверенностью, что он, как и Альфред А. Тобин, взявший на себя представительство интересов Криппена в суде, разделял широко распространенное пренебрежение к судебной медицине.

Тобин был убежден, что путем столкновения экспертов ему удастся посеять так много сомнений относительно выводов Пеппера и Спилсбери, что присяжные не придадут никакого доказательственного значения идентификации на основе исследований шрама. Благодаря этому, как он надеялся, была бы уже выиграна важнейшая часть битвы в суде.

Ньютон был знаком с директором института патологии Лондонского госпиталя Хьюбертом Мейтлендом Торнболлом и его бывшим ассистентом Уоллом. Он спросил обоих, не захотят ли они как-нибудь однажды обозреть пресловутую кожу с пресловутым шрамом Коры Криппен. Возможность для этого он им предоставит. Ньютон знал, что среди патологоанатомов Лондонского госпиталя существует определенное раздражение против ставших знаменитыми их коллег из больницы Святой Марии. Он рассчитывал, что при осмотре кожи Торнболл и Уолл, высказываясь в частном порядке, могли бы оспаривать выводы Пеппера и Спилсбери. А после этого он прижал бы их к ногтю за эти высказывания так, чтобы они не смогли отвертеться, и представил бы их суду в качестве контрэкспертов против Пеппера и Спилсбери.

И вот 9 сентября оба врача осмотрели кожу и шрам на ней. После беглого изучения они сказали Ньютону, что лоскут кожи взят не с брюшной стенки, а с бедра и что пресловутый шрам ни при каких обстоятельствах шрамом быть не может, а является лишь складкой кожи. Под тем предлогом, что их показания послужат лишь доверительной информацией для защиты, Ньютону удалось их уговорить изложить свое мнение в письменном виде. Лишь когда Торнболл понял, что в действительности замыслил Ньютон, ему стала ясна вся поверхностность проведенной им в данном случае работы. За день до начала процесса – 17 октября – он попросил дополнительный срез для микроскопии и с ужасом обнаружил, что ни в коем случае нельзя было заявлять, будто кожа взята с бедра, а его аргументы относительно того, что не может быть и речи о шраме, очень слабы. Но было уже поздно. Он уже связал себя данной адвокату информацией и полагал, что на карту будет поставлена вся его репутация, если только он признается в ошибке.

Когда 18 октября началось слушание дела Криппена, никто еще не знал, что подлинным победителем из него выйдет молодой человек, чья карьера сделает его имя в конечном итоге знакомым каждому англичанину, который читал или слышал о судебной медицине, – Бернард Спилсбери.

19 октября Пеппер, а за ним Спилсбери дали показания на суде в качестве экспертов обвинения. Они демонстрировали при этом законсервированный в формалине лоскут кожи. А 21 октября на том же месте появились Торнболл и Уолл, принужденные оспаривать выводы Пеппера и Спилсбери. Наспех собранные аргументы, представленные ими, сводились к следующему. 1. Данный кусок кожи не относится к нижней части живота. На ней отсутствуют так называемые «inscriptiones tendineae», то есть сухожилия, которые в рассматриваемой области живота связывают большие, проходящие вертикально от груди до таза мускулы у каждого человека. Далее, совсем не просматривается «linea alba», которая должна проходить от груди к лобковой кости через интересующий нас участок кожи. Наконец, не обнаружены некоторые сухожилия, апоневрозы, которые также типичны для нижней области живота. 2. Что касается пресловутого шрама, то о нем в данном случае не может быть и речи. Не обнаружено никаких мест прокола от хирургической иглы. Зато налицо части сальных желез и жировых телец, которых на шрамах не бывает. Поэтому речь в данном случае идет о складке кожи, возникшей вследствие спрессовывания с нижней сорочкой.

Защитник Тобин добавил к этому, что во время исследования останков Пеппер уже знал об операции нижней части живота у Коры. Шрам, который он хотел найти, был не чем иным, как плодом его предвзятого воображения.

В тот момент, когда Тобин выдвигал эти обвинения, он был как никогда уверен в своей правоте. Он был убежден, что все сведется лишь к борьбе мнений, которая не вызовет у присяжных ничего, кроме замешательства. Его уверенность возросла, когда Пеппер, сам отошедший на задний план, заявил, что решающие исследования под микроскопом проводил его ученик Спилсбери, который и будет один держать речь и отвечать на вопросы. Спилсбери? Что значит для присяжных молодой, абсолютно никому неизвестный человек?

Первый раз 19 октября, а во второй – 21 октября Бернард Спилсбери давал показания перед судом Олд-Бейли. Тридцати трех лет, высокий, худой, с благообразным, вызывающим симпатию и доверие лицом, он ничем не напоминал человека, проводящего большую часть своего времени в анатомическом театре среди мертвых. Тщательно одетый, с гвоздикой в петлице, говорящий отчетливым, полнозвучным голосом – таким восприняли его в первый раз судьи, защитники и присяжные.

Когда Тобин охарактеризовал его как ученика Пеппера, который, само собой разумеется, должен присоединиться к мнению маэстро, он услышал в ответ: «Тот факт, что я работал вместе с д-ром Пеппером, не имеет никакого отношения к тому мнению, которое я здесь выражаю. А тот факт, что я читал в газетах об операции у Бель Эльмор (Коры Криппен), не повлиял на мои выводы… У меня независимая позиция, и я отвечаю исключительно за мои собственные данные, полученные мною на основе моей личной работы».

Затем на Торнболла и Уолла посыпался удар за ударом. Относительно «inscriptiones tendineae» разве не известно экспертам защиты, что эти сухожилия не пронизывают всю кожу, а расположены как раз в тех частях мускулов, которые убийца вырезал? A «linea alba»? Торнболл должен был знать, что она показывается только там, где под кожей встречаются определенные связки сухожилий между отдельными частями брюшной мускулатуры. В данном же случае соответствующие куски мускулов вместе с местами прикрепления сухожилий были удалены. А что касается особенно типичных сухожилий, или апоневрозов, которых Торнболл и Уолл не обнаружили, то он охотно покажет им эти апоневрозы на данном лоскуте кожи. Спилсбери поднял сухожилие пинцетом вверх и показал его присяжным.

Судья – лорд Элверстоун – с удивленным лицом подался вперед. Он допытывался у Торнболла, что тот скажет по этому поводу? Торнболл всячески увиливал. Но Элверстоун был безжалостен: «Прошу вас четко ответить на мой вопрос: видите вы там сухожилие или вы его не видите». В безвыходном положении Торнболл ответил: «Да».

В столь же безвыходной ситуации оказался и Уолл, который вынужден был изменить свое мнение о происхождении лоскута кожи. «Теперь мое мнение таково, – заявил он тихо, – что он может относиться к коже живота».

Правда, и после этой первой встречи со Спилсбери Торнболл и Уолл все еще отказывались признать, что на лоскуте кожи действительно имеется шрам. Спилсбери отвечал на это хладнокровно и невозмутимо: «У меня есть при себе все микроскопические срезы, и я велю тотчас принести сюда микроскоп».

Принесли микроскоп, и Спилсбери объяснил присяжным, собравшимся возле него, каждый срез с ткани рубца, показывал им расположение волосяных мешочков и сальных желез, сделал им понятной миграцию отдельных остатков желез по ходу хирургического шва. Торнболл исчерпал все аргументы. Тогда он прибегнул к личным нападкам – вроде того, что не следует полагаться на молодых людей, не обладающих еще достаточным опытом работы с микроскопом. Но Мьюир при всеобщем одобрении заставил его замолчать, сказав: «Мы говорим не о тех людях, которые ничего не понимают в микроскопии, а о таких людях, как мистер Спилсбери».

22 октября, посовещавшись лишь 27 минут, присяжные вынесли свой вердикт: «Виновен».

Четыре недели спустя – 23 ноября – Криппен был повешен. Но метод доказывания, использованный Спилсбери, дал материал не только для броских заголовков британской прессы. В Англии он послужил поворотным пунктом в отношении общественного мнения к судебной патологии. Спилсбери и процесс Криппена довершили в этом отношении то, что было начато Пеппером, а поворот общественного мнения ознаменовал начало нового периода развития судебной патологии, который почти три десятилетия был связан с именем Бернарда Спилсбери.

8

Менее чем через пять лет, в один январский вечер 1915 г. инспектор Артур Фаулер Нил просматривал сообщения, которые ежевечерне поступали из центрального диспетчерского пункта в Скотленд-Ярде на полицейские посты в различных частях Лондона. Нил в то время нес службу в районе Кентиштаун.

Среди сообщений оказался листок с надписью: «Подозрительные случаи смерти. К вашему сведению». К нему были прикреплены вырезки из ряда газет. Одна из них была из широко распространенного еженедельника «Ньюс оф зе Уорлд». В ней говорилось: «Коронером [3] в Излингтоне сегодня расследовались особенно печальные обстоятельства, приведшие к смерти тридцативосьмилетней Маргарет Элизабет Ллойд из Холоуэя. Ее супруг заявил, что они собирались поехать в Бат, но после прибытия в Лондон его жена пожаловалась на головную боль… Он повез ее к врачу. На следующий день, в день ее смерти, она с утра чувствовала себя лучше. Ее муж отправился на прогулку… Он был уверен, что по возвращении застанет ее в их комнате. Не обнаружив там никого, он осведомился у квартирной хозяйки, где его жена. Вдвоем они направились в ванную комнату, где было совершенно темно. Он зажег газовый свет и увидел свою жену захлебнувшейся в ванне, заполненной водой на три четверти… Д-р Бэйтиз (врач, лечивший умершую) пояснил, что смерть произошла от утопления. Она болела гриппом. Грипп и воздействие горячей ванны, вероятно, привели ее к обмороку…»

Вырезка из газеты датировалась недавним числом. Расследование, о котором она сообщала, имело место 22 декабря 1914 г.; умерла же Маргарет Элизабет Ллойд 18 декабря. Дом по адресу Хайгейт, Бисмарк-роуд, 14, в котором закончилась ее жизнь, находился на участке Нила.

Вторая газетная вырезка была более ранней. Она относилась к 14 декабря 1913 г. и содержала отчет о ходе коронерского расследования, проведенного в Блэкпуле (на берегу Ирландского моря). В ней сообщалось: «Внезапная смерть молодой женщины. После приступа захлебнулась в горячей воде. Миссис Смит из Портсмута, Кимберли-роуд, 80… умерла внезапно в пансионе в Блэкпуле. Ее супруг… познакомился с ней три месяца назад и женился шесть недель назад. Оба прибыли в Блэкпул в предыдущую среду и сняли несколько комнат в доме по Риджентс-роуд, 16. Во время путешествия жена жаловалась на головную боль. Поскольку после приезда она все еще чувствовала себя недостаточно хорошо, они с мужем обратились к врачу. В ночь с пятницы на субботу она принимала горячую ванну. Муж позвал ее, но не получил ответа. Он вошел в ванную комнату и нашел свою жену лежащей мертвой в воде. Д-р Биллинг (лечивший миссис Смит) придерживается мнения, что горячая ванна вызвала сердечный приступ или обморок и, находясь в беспомощном состоянии, миссис Смит захлебнулась». Кроме газетных вырезок, инспектор Нил обнаружил письмо из Блэкпула от некоего Джозефа Кросли, владельца пансиона, в котором 12 декабря 1913 г. скончалась миссис Смит. Он случайно, примерно через год, прочитал в «Ньюс оф зе Уорлд» заметку о судьбе Маргарет Элизабет Ллойд и рекомендовал полиции выяснить, нет ли связи между смертью в ванной в Хайгейте и такой же смертью в Блэкпуле.

Сходство обоих происшествий было и в самом деле настолько поразительным, что Нил решил лично разобраться в этом деле. На следующий вечер он направился на Бисмарк-роуд, 14. Дом принадлежал миссис Блэтч. В его верхнем этаже находилась спальня. Ванная располагалась посредине, между верхним и нижним этажами, у лестницы. 17 декабря 1914 г., как сообщила квартирная хозяйка, Ллойд снял у нее спальню с ванной и с правом пользоваться гостиной. Причем ей бросилось в глаза, что он обстоятельно осмотрел ванную, прежде чем заключить договор о найме. Миссис Блэтч описала Ллойда – среднего роста, худощавый, мускулистый, лет сорока-пятидесяти, с невыразительным лицом и острым взглядом. Вечером 17 декабря Ллойд справлялся насчет врача – его жене, мол, нехорошо. Миссис Блэтч направила его вместе с женой к доктору Бэйтизу. На следующий день миссис Ллойд почувствовала себя лучше. Перед послеобеденной прогулкой она заказала ванну на вечер. Когда она и ее муж около 7 часов 30 минут вечера вернулись с прогулки, ванна была готова. Миссис Блэтч пошла на кухню. Позже она слышала плеск воды в ванне. Вскоре после этого из гостиной раздалась игра на фисгармонии. Играть мог только Ллойд, который, очевидно, оставался в гостиной, пока его жена купалась. Еще чуть позднее позвонили в дверь дома. Снаружи стоял Ллойд. Он объяснил, что ходил покупать к ужину несколько помидоров и забыл ключ от входной двери. В заключение он осведомился, в гостиной ли уже его жена. А так как в гостиной никого не было, он поднялся по лестнице. И сейчас же вслед за этим позвал на помощь. Когда миссис Блэтч преодолела ступеньки, Ллойд как раз вытаскивал из ванны верхнюю часть тела своей жены. Он крикнул, чтобы тотчас же позвали доктора Бэйтиза. Но Бэйтиз уже не мог ничем помочь. Миссис Ллойд захлебнулась. Ллойд уладил формальности, связанные с погребением, а затем уехал. Куда? Этого миссис Блэтч не знала.

Нил осмотрел ванную комнату, в которой стояла железная ванна, в нижней своей части имеющая длину 1 м 25 см, а в верхней – 1 м 65 см. Ему показалось странным, что взрослый человек мог утонуть в такой ванне. Затем Нил посетил доктора Бэйтиза, тот подтвердил, что лечил миссис Ллойд. Во время визита к нему она только безучастно сидела, и то, чем она страдает, объяснял ему ее муж. Бэйтиз считал, что ее лихорадит, и назначил ей средства против лихорадки. Когда вечером 18 декабря его вызвали к больной, было уже довольно поздно. Нет никакого сомнения, что миссис Ллойд захлебнулась. Когда он прибыл на место, на ее губах было немного белой пены. Наверняка она утонула вследствие наступления беспомощного состояния. Нил осторожно осведомился, не заметил ли доктор каких-либо следов применения к покойной насилия, на что Бэйтиз ответил отрицательно. Правда, когда он по поручению коронера производил вскрытие, ему бросилась в глаза крошечная ссадина над левым локтем. Но никто не может утверждать, что она возникла в результате применения какого-то насилия. Она могла явиться и следствием судорожного движения при сердечном приступе. Расследование закончилось однозначной констатацией: «Смерть в результате несчастного случая». Ничего большего Бэйтиз сказать не мог. Тем не менее его поразило одно: Ллойд не выказывал никаких намеков на траур и выбрал самый дешевый гроб. Нил попросил, чтобы ему немедля дали знать, если д-р Бэйтиз услышит что-нибудь еще от Ллойда или о Ллойде.

Покинув врача, Нил встретил детектива-сержанта Деннисона. Узнав, что Нил интересуется случаем с Ллойдом, Деннисон захотел кое-что сообщить. Он знает некую мисс Локкер, которая держит пансион в Хайгейте. Первоначально Ллойд хотел снять жилье у мисс Локкер и осмотрел ее комнаты. Больше всего его интересовала ванна, да, именно ванна. В этой квартире ванна показалась ему сначала слишком маленькой, и он в первую очередь решил убедиться в том, «может ли в ней кто-либо лежать». Мисс Локкер нашла поведение Ллойда настолько странным, что выпроводила его из дому.

Нил вернулся на свой пост и приказал сотрудникам своего подразделения приступить к поискам Ллойда. Примерно через сутки, 10 января, поступили первые сообщения. В суде по наследственным делам хранилось завещание Маргарет Элизабет Ллойд, урожденной Лофти, которое было составлено пополудни 18 декабря – за три часа до смерти. В нем устанавливалось, что единственным наследником является супруг – Джордж Джозеф Ллойд. В тот же час миссис Ллойд появилась в сопровождении супруга и в сберегательной кассе при почтовом отделении Мазуэлл-хилл, чтобы закрыть их общий счет. Еще в одном сообщении говорилось, что в начале января Ллойд обратился в контору поверенного У. Т. Дэвиса на Оксбридж-роуд и передал ему завещание своей умершей жены «для дальнейшего урегулирования».

Двумя днями позже – 12 января – д-р Бэйтиз попросил инспектора Нила принять его. Он представил Нилу запрос «Йоркшир иншуренс компани» (йоркширской страховой компании) из Бристоля. Компания осведомлялась об обстоятельствах смерти миссис Ллойд в результате несчастного случая. Дело в том, что 4 декабря 1914 г. Маргарет Ллойд, тогда еще Маргарет Элизабет Лофти (но уже обрученная с Ллойдом), заключила договор страхования жизни на сумму в 700 фунтов стерлингов, которая в случае ее смерти должна была быть выплачена единственному ее наследнику. Нил попросил врача помедлить с ответом на запрос. Он был уверен, что напал на след необычного случая.

Еще до истечения того же дня он переслал в уголовную полицию Блэкпула доклад о проводимом им расследовании. Он приложил к ней вырезку из блэкпулской газеты и просил проверить эти сведения на месте.

Уже 21 января поступил ответ из Блэкпула. Он содержал больше того, на что инспектор отваживался надеяться. Вечером 11 декабря 1913 г. в Блэкпуле в пансионе мистера и миссис Кросли на Риджентс-роуд остановился Джордж Джозеф Смит из Портсмута со своей двадцатипятилетней, полноватой, но миловидной женой Элис, урожденной Барнхэм. Смит заходил сначала в другой пансион, который держала миссис Марден, но, узнав, что у миссис Марден нет ванны, отказался от ее услуг и направился к чете Кросли. Правда, остановился он у них лишь после того, как и тут осмотрел ванну. Она была установлена в бельэтаже, как раз над кухней. В тот же день, ближе к ночи, Смит осведомился у миссис Кросли насчет врача. Он сказал, что его жена неважно чувствует себя после дороги и у нее болит голова. Врач – доктор Джордж Биллинг – при обследовании больной расслышал легкие, но не имеющие серьезного значения шумы в сердце. Он прописал ей немного героина и кофеина. На следующее утро миссис Смит производила впечатление вполне здоровой и долго гуляла вместе со своим мужем. Наконец, в 6 часов вечера она заказала вечернюю ванну. Через два часа супруги Смит отправились в спальню. Чета Кросли оставалась в кухне. Вскоре они заметили на потолке кухни сырое пятно. Пока они обсуждали это необычное явление, зазвенел колокольчик у входа в дом. Снаружи стоял Смит. Он объяснил, что выходил из дому купить яиц на завтрак. Когда же Кросли показали ему пятно на потолке, он помчался по лестнице вверх и сразу же закричал: «Позовите врача… Позовите доктора Биллинга… Он знает ее». Биллинг прибыл через несколько минут. Он застал Смита в ванной удерживающим голову своей жены над водой. Вода доходила ей до груди. Так как жена была довольно тяжелой, Смиту и Биллингу с большим трудом удалось вынуть ее из ванны и уложить на полу. Биллинг не обнаружил никаких следов применения насилия, хотя, по правде говоря, обследованием занимался недолго. Позднее он не смог уже вспомнить, в каком конце ванны находилась голова покойной. Коронер, которому предстояло разбирать еще и другие случаи смерти, очень торопился. Констатировав «остановку сердца в ванне», он записал, что покойная утонула в «результате несчастного случая». Смит успел поспорить с супругами Кросли о размере платы за жилье, а затем исчез.

Доклад о расследовании, проведенном блэкпулской полицией, не содержал сведений о нынешнем местопребывании Смита, зато приводил некоторые примечательные факты о заключении им брака с Элис Барнхэм. Он познакомился с ней в Саутси, где она в качестве медсестры ухаживала за одним пожилым человеком. Она располагала наличностью в 27 фунтов стерлингов, а кроме того было известно, что она в свое время ссудила своему отцу Чарлзу Барнхэму 100 фунтов стерлингов. Через несколько дней после первой встречи, в сентябре 1913 г., Смит обручился с Элис Барнхэм, а 30 октября они поженились в Саутси. За день до свадьбы невеста заключила договоры страхования жизни на 500 фунтов стерлингов, а непосредственно после свадьбы Смит потребовал от Чарлза Барнхэма, своего тестя, возвратить данные ему взаймы 100 фунтов стерлингов вместе с процентами. Как велико должно было быть влияние Смита на его жену, свидетельствует то, что та угрожала своему отцу обратиться к адвокату, если он не вернет ей долг. За два дня до свадебного путешествия в Блэкпул Элис Смит составила в Портсмуте завещание в пользу своего мужа. Четырьмя днями позже она лежала мертвой в ванне в доме супругов Кросли.

Инспектор Нил 23 января посетил сэра Чарлза Мэтьюза – директора службы публичного обвинения – и заявил ему, что, по его убеждению, в случаях Ллойда и Смита речь идет об одном и том же лице – мужчине, убивающем по определенной схеме женщин, чтобы завладеть их состоянием.

Мэтьюз возразил: «Мне представляется невероятным, чтобы мужчина умертвил двух женщин в ванне. Ни разу за всю мою жизнь я не слышал о такой смерти». Тем не менее он оставил Нилу свободу действий для дальнейшего расследования и для задержания Ллойда, если он сможет его обнаружить.

Час спустя Нил попросил доктора Бэйтиза дать «Йоркшир иншуренс компани» не вызывающую подозрений справку о смерти миссис Ллойд. Он рассчитывал, что Смит, или Ллойд (или как он еще там называется), свяжется с поверенным Дэвисом, у которого хранилось завещание его жены, как только узнает, что страховое общество готово с ним рассчитаться. Контора же Дэвиса была взята под наблюдение. И вот 1 февраля 1915 г. ко входу в нее приблизился мужчина, похожий по описанию на Ллойда-Смита. Нил подошел к нему. Состоялся следующий диалог: «Я инспектор Нил. Вы – Джордж Ллойд?» – «Да». – «Тот самый Джордж Ллойд, жена которого в ночь на 18 декабря утонула в ванне дома на Бисмарк-роуд в Хайгейте?» – «Да». – «Я имею основание предполагать, что вы также Джордж Смит, чья жена в 1913 г. утонула в ванне в Блэкпуле через несколько недель после свадьбы». – «Смит? Я не знаю никакого Смита – моя фамилия не Смит». – «В таком случае я должен арестовать вас за сообщение властям ложных данных о своей личности».

Арестованный резко повернул к Нилу свое угловатое, костлявое лицо и сказал: «О, если вы из-за этого устраиваете такую серьезную сцену, то в этом случае я могу вам сказать, что я Смит».

Нил был уверен, что видит стоящего перед ним насквозь. Он почувствовал, что убийца опасается разоблачения и потому с такой легкостью признается в меньшем зле. Как бы то ни было, Нил достиг своей первой цели. Ллойд-Смит очутился под арестом за сообщение ложных данных, а Бернард Спилсбери получил задание «заняться медицинской стороной таинственного случая».

4 февраля Спилсбери поехал на кладбище в Излингтоне, чтобы участвовать в эксгумации тела Маргарет Элизабет Ллойд, урожденной Лофти. Он должен был попытаться выяснить, утонула ли молодая женщина или ее утопили.

Проблема разграничения «утонувшего» и «утопленного» принадлежит к числу старейших в судебной медицине. Внешними признаками смерти в воде или иной жидкости являются наличие пузыристой пены на губах и у носа, а также гусиной кожи у покойного; к внутренним же признакам относится прежде всего тугое заполнение легких воздухом, так называемая вздутая эмфизема легких, причина которой все еще является предметом споров. Австрийский исследователь Пальтауф из Праги обнаружил, кроме того, кровавые выделения, экстравазаты, под висцеральной плеврой, которые, очевидно, возникали из-за разрыва легочной альвеолы. Гортань и большие восходящие ветви бронхов при этом были заполнены пеной.

Но самыми важными представляются три показателя:

1. Вода и другие «жидкости, в которых можно утонуть», проникают на пути к легким в легочные вены, а оттуда – в левый желудочек сердца. Дальше поглощенная жидкость, по-видимому, не проникает, ибо циркуляция крови в результате смерти прекращается. Но в левом желудочке сердца кровь оказывается разбавленной проникшей в него жидкостью. Если разбавление констатируется, то это не только доказывает факт наступления смерти из-за того, что жертва захлебнулась, но и то, что жертва погрузилась в воду еще живой, то есть с бьющимся сердцем. Однако надежного способа для определения разбавления крови в левом желудочке сердца в то время не было.

2. В воде содержатся, как правило, мелкие живые организмы, которые можно различить только под микроскопом. В первую очередь это разновидности водорослей. До 1904 г. немецкий исследователь Ревенсторф под своим микроскопом в 95 % всех случаев с утопленными и утонувшими обнаружил в легочных тканях скелеты диатомовых водорослей. Правда, оказалось, что и у тех умерших, которые были брошены в воду после смерти, вода и водоросли тоже могут проникать в легкие. Однако они, по всей вероятности, никогда не достигают более глубоких их областей. Следовательно, если у какого-нибудь мертвеца в глубинных областях легких обнаружены водоросли, можно с уверенностью считать, что он попал в воду живым и там захлебнулся.

3. В желудке утонувшего тоже находится вода. Если она прозрачная, то это не является безусловным доказательством того, что мы имеем дело с захлебнувшимся. Здесь также существуют некоторые трудности. Независимо от возможного наличия водорослей в желудке утонувшего образуется водно-пено-воздушная смесь, которая возникает вследствие судорожной деятельности мышц живота, кашля и глотания. Опыты свидетельствуют, что и у того, кто попал в воду уже мертвым, вода проникает в желудок. Но лишь у тонущих живыми, у которых происходят бурные сокращения желудка и кишечника в борьбе со смертью, вода проходит дальше – вплоть до двенадцатиперстной кишки. Еще в 1890 г. финский исследователь Фагерлунд в русском тогда Гельсингфорсе указал на это обстоятельство; оно было перепроверено в самых различных странах и всегда подтверждалось.

Таким образом, относительно установления смерти, происшедшей в воде, удалось создать множество диагностических возможностей для тех случаев, когда смерть наступила сравнительно недавно. Намного сложнее было установить, был ли покойный еще живым насильственно брошен в воду или насильственно под водой удерживаем. Можно было констатировать смертельные повреждения на теле потерпевшего, если его сбрасыванию в воду предшествовало убийство. Но при насильственной смерти путем утопления расследование сталкивалось с особыми проблемами. Здесь имелось лишь одно облегчающее диагноз обстоятельство: жертвы насильственного утопления защищаются необычайно бурно. Они заставляют своих убийц крепко повозиться, чтобы сломить отчаянное сопротивление, в результате чего на их телах остаются ссадины и царапины. Во всяком случае, даже самоубийцы при прыжке в воду или при запоздалых попытках спастись или за что-нибудь ухватиться причиняют себе повреждения. Однако подчас различить насильственное утопление от ненасильственного невозможно. Здесь может помочь только учет всех внешних обстоятельств, но все-таки при насильственном утоплении следует ориентироваться на возможность отыскания следов насилия.

Когда Спилсбери осматривал останки Маргарет Ллойд, он тщетно исследовал их дюйм за дюймом в поисках признаков каких-либо насильственных действий. Кроме совершенно незначительных ссадин на локте, о которых уже говорил доктор Бэйтиз, он обнаружил всего лишь две крохотные, затекшие кровью точки на тыльной стороне левой руки. Невооруженным глазом они были неразличимы и не могли служить доказательством применения какого-либо насилия. Спилсбери безрезультатно обследовал все тело в поисках хотя бы малейших симптомов заболевания сердца или органов кровообращения, которым можно было бы объяснить внезапное прекращение в ванне циркуляции крови у потерпевшей. Для большей уверенности он взял пробу внутренних органов для исследования их на содержание яда.

С другой стороны, нельзя было недооценивать признаков удушья вследствие захлебывания, даже если они были не сильно выражены и скорее позволяли предполагать почти мгновенную смерть. Проблема того, как в ванне и в тесной ванной комнате можно утопить человека без следов применения насилия, занимала Спилсбери даже тогда, когда он возвращался вместе с Нилом домой. Прежде чем они расстались, он предложил изъять ванну, в которой умерла Маргарет Элизабет Ллойд, для проведения ряда экспериментов. В тот же вечер эта ванна была перевезена с Бисмарк-роуд в отделение полиции в Кентиштауне.

Нил и Спилсбери пытались провести эксгумацию по возможности незаметно. Но репортеры в последние годы привыкли неотступно следовать по пятам Спилсбери. Первые газеты уже 5 февраля сообщили о таинственном вскрытии в Излингтоне, а 7 февраля историю об обоих убийствах в ванне можно было найти во всех газетах Лондона и Блэкпула. Несмотря на вести, ежедневно поступавшие с фронтов Первой мировой войны, заголовки типа «Новобрачные в ваннах» пробились на первый план. Начальник полиции из Хэрн-Бэя прочитал несколько сообщений в лондонских газетах и направил Нилу рапорт о смертельном случае, происшедшем 13 июля 1912 г. в Хэрн-Бэе. Этот случай смерти обнаруживал столь явное сходство с уже известными, что начальник полиции в Хэрн-Бэе просил Нила проверить, нет ли между ними какой-нибудь связи.

Вот содержание его рапорта: 20 мая 1912 г. мужчина по имени Генри Уильямс снял для себя и своей жены односемейный дом на Хай-стрит. Через несколько дней Уильямс – на вид ему было от сорока до пятидесяти лет – и его более молодая жена Бесси въехали в него. А через семь недель, 9 июля 1912 г., Уильямс приобрел в магазине скобяных товаров ванну.

В нанятом им доме ванны не было, и Уильямс объяснил торговцу, что его жена не желает больше жить без ванны. На следующий день Уильямс появился с женой в приемной доктора Френча. По его утверждению, жена его страдала эпилептическими припадками. Сама же она жаловалась только на головную боль, и Френч прописал ей бром. 12 июля, среди ночи, Френча разбудили и попросили прибыть на Хай-стрит. Уильямс объяснил, что у его жены снова был припадок. Френч предположил, что эпилептический припадок был вызван жарой. В третьем часу дня он вновь заглянул к больной и нашел Бесси Уильямс бодрой и здоровой. Поэтому он был страшно удивлен, когда рано утром 13 июля, примерно в 8 часов, снова последовал срочный вызов. Ему передали записку, в которой Уильямс писал: «Можете ли Вы сейчас же прийти? Я боюсь, что моя жена умерла». Френч застал Бесси Уильямс лежащей в ванне на спине, ее голова была под водой. В правой руке был зажат кусок мыла. Ноги были вытянуты, ступни торчали из воды у нижнего края ванны. Френч уложил тело на пол и стал делать искусственное дыхание. Все оказалось бесполезным. Бесси Уильямс была мертва. Френч не обнаружил на ее теле никаких следов насилия. Коронер – адвокат из Дувра, удовлетворившись заявлением доктора Френча об эпилептических припадках у покойной, произвел беглое расследование и констатировал «смерть в результате несчастного случая вследствие погружения под воду в ванне во время эпилептического припадка».

Когда поступило сообщение из Хэрн-Бэя, Нил как раз собрался ехать в Блэкпул, чтобы подготовить там намеченное Спилсбери вскрытие трупа второй супруги Смита-Ллойда – Элис Смит, урожденной Барнхэм. Поэтому он поручил послать в Хэрн-Бэй прежде всего несколько фотографий Смита-Ллойда и попросил предъявить их на предмет опознания всем лицам, которые входили в контакт с мнимым Уильямсом. Нил и Спилсбери встретились в Блэкпуле 10 февраля. Спилсбери работал ночью, чтобы обмануть репортеров. Исследование внутренних органов Маргарет Элизабет Ллойд на предмет обнаружения яда дало отрицательные результаты, косвенно подтвердив тем самым, что она утонула. Тело Элис Смит изменилось гораздо сильнее, чем у ее подруги по несчастью. Несмотря на это, Спилсбери смог прийти к некоторым выводам. Важнейшими из них были следующие: не имелось ни малейших указаний на применение насилия и лишь совсем незначительные признаки утопления. Смерть, должно быть, наступила еще быстрее, чем у Маргарет Элизабет Ллойд. Обследуя органы кровообращения, он обнаружил лишь легкое изменение сердечного клапана, которое нередко остается после ревматических заболеваний суставов. Но оно было столь же незначительно, как и у большинства людей, считающихся здоровыми, и никак не могло быть причиной смерти во время купания.

Еще сильнее, чем в первый раз, занимал Спилсбери вопрос о том, как можно осуществить насильственное утопление без того, чтобы после него не осталось следов насилия и отчетливых следов удушья? Он очень тщательно измерил тело покойной и распорядился, чтобы Нил перевез в отделение полиции в Кентиштауне также ванну из Блэкпула. Когда они добрались до полицейского участка в Блэкпуле, Нила ожидал там телефонный разговор с Лондоном, из которого он узнал, что из Хэрн-Бэя сообщили, что Уильямс, вероятно, идентичен Смиту и Ллойду. Все свидетели опознали его на фотографиях.

Когда Нил вслед за двумя своими сотрудниками 18 февраля прибыл в Хэрн-Бэй, обстоятельства, сопутствующие третьему убийству в ванне, были уже собраны. Его предыстория была абсолютно такой же, как и двух более поздних убийств. Недоставало лишь одного – заключения договора страхования. Но в этом у Уильямса-Смита-Ллойда в данном случае не было нужды: женщина, на которой он женился, имела вполне достаточное собственное состояние. Летом 1910 г. он познакомился в Клифтоне, предместье Бристоля, с тридцатилетней Бесси Манди. Ее отец оставил после себя состояние в 2700 фунтов стерлингов, которым управляли родственники. Бесси же не смела расходовать основной капитал, а получала из процентов лишь 8 фунтов стерлингов в месяц. Весь остаток процентов откладывался на черный день.

К 1910 г. этот остаток вырос до 138 фунтов стерлингов и был в любое время к услугам Бесси Манди. Сам же капитал только в случае смерти переходил к ее наследникам. 26 августа 1910 г. Уильямс женился на Бесси Манди и уже в день свадьбы потребовал 138 фунтов стерлингов. Получив их, он исчез и написал своей жене письмо, в котором утверждал, будто она заразила его венерической болезнью и он не желает ее больше видеть. Бесси не поняла, что случилось. Она снова зажила уединенной жизнью одинокой молодой, малопривлекательной женщины. В феврале 1912 г. она находилась в пансионе в одном городке. Там, на улице она встретила беглого мужа. Кажется непостижимым, но в течение нескольких часов она все ему простила и последовала за ним в Хэрн-Бэй. 2 июля Уильямс осведомился у юриста, действительно ли состояние его жены может попасть в его руки только после ее смерти. Шесть дней спустя жена назначила его своим единственным наследником. А еще через двадцать четыре часа – 9 июля – Уильямс купил дешевую ванну, в которой 13 июля 1912 г. и умерла Бесси.

Из-за войны Хэрн-Бэй был окружен полевыми укреплениями и колючей проволокой. Между ними находилось кладбище. Поэтому перевозка Бесси Уильямс в морг была связана с некоторыми хлопотами. Спилсбери прибыл в Хэрн-Бэй 19 февраля. Несмотря на прогрессирующие трупные изменения, он обнаружил симптом, часто встречающийся при смерти от утопления: гусиную кожу. И все другие признаки, которые он еще смог установить, указывали на очень быструю смерть в результате утопления. Сердце сохранилось хорошо и позволяло, как и состояние других органов кровообращения, сделать вывод, что никаких нарушений кровообращения не было. Он снова не нашел ни малейшего следа телесных повреждений, насильственных захватов или борьбы. Спилсбери тщательно измерил тело и потребовал, чтобы ванна, в которой скончалась Бесси Уильямс, тоже была привезена в Лондон. 23 февраля в Кентиштаун прибыла ничем не примечательная, слегка поржавевшая ванна.

Сотрудники Нила шаг за шагом выяснили, кто такой в действительности Уильямс-Смит-Ллойд, откуда он родом и не умертвил ли он и ограбил еще большее число женщин. Они выяснили, что его настоящая фамилия была Смит – Джордж Джозеф Смит, 1872 года рождения, сын страхового агента; с девятилетнего возраста воспитанник исправительного дома, мошенник, аферист, вор, частый обитатель многих обычных и каторжных тюрем. Постепенно напали на след, а потом и нашли женщин, у которых он выманивал все сбережения, чтобы затем немедленно исчезнуть. Видимо, 2700 фунтов стерлингов Бесси Манди, которые он не мог получить от нее другим способом, побудили его к убийству в первый раз. Однако, сколько бы материалов ни собрали Нил и его люди, ни один свидетель не видел Смита в момент умерщвления им своих жертв. Не было никого, кто бы мог заявить суду: «Это – убийца». А если уж не было очевидцев преступления, то обвинение обязано было по крайней мере объяснить, каким образом Смит топил своих жертв, не оставляя на них следов насилия. Ни один суд присяжных не осудил бы Смита, не получив прежде удовлетворительного ответа на этот вопрос. Спилсбери в первой половине марта ежедневно появлялся в помещении отделения полиции в Кентиштауне, где были установлены ванны. Он носил при себе листок с записанными размерами тел и веса потерпевших. Среди оставленных им после себя бумаг позже нашлись записи, которые показывали, каким путем он шел к тому, чтобы воссоздать ситуацию, в которой эти женщины умирали.

Решение Спилсбери нашел на исходе первой недели марта, когда он еще раз изучал все положения, которые могла принять женщина размеров и веса Бесси Уильямс в случае, если у нее действительно случился эпилептический припадок в ванне. Первая жертва Смита была ростом 1 м 70 см, а ванна была длиной всего в полтора метра. Ножной ее край был крутым, а головной – скошенным. Длина дна ванны составляла несколько больше метра. Первая стадия эпилептического припадка состоит в вытягивании всего тела. Невероятно, чтобы при этом купающаяся с головой ушла под воду. Напротив. С учетом ее роста и малых размеров ванны верхняя часть ее тела должна была бы выдвинуться вверх по скошенному головному краю ванны или ее боковых краев. Вторая стадия эпилептического припадка заключается в бурных движениях конечностей, которые при этом то притягиваются к телу, то снова отталкиваются от него. Опять же трудно себе представить, как при этом тело, ягодицы которого в тот момент покоились на дне ванны, могло оказаться под водой. Еще меньшая возможность этого имеется при третьей стадии припадка – общем засыпании и разрядке организма. Несоответствие между размерами тела жертвы и ванны было просто огромно. Так как доктор Френч заявил, что голова покойной находилась под водой, но ноги были вытянуты, так что стопы торчали из воды у нижнего края ванны, то Спилсбери не находил никакого объяснения тому, как могла Бесси Уильямс принять такое положение… И в этот момент решение ясно встало перед глазами Спилсбери.

Имелась лишь одна возможность: Уильямс должен был – инсценируя влюбленное поддразнивание – схватить ничего не подозревающую купальщицу за ноги, приподнять их и затем внезапно резко потянуть на себя через нижний край ванны. В тот же момент верхняя часть тела его жертвы вынужденно соскользнет под воду, внезапное проникновение которой в нос и рот вызовет шок с моментальной потерей сознания. Отсюда и отсутствие признаков борьбы, отсюда и неотчетливость признаков утопления и удушья.

Спилсбери поспешил в свой кабинет и стал изучать имеющуюся литературу относительно случаев внезапной смерти от утопления. Почти никто не занимался проблемой того, может ли внезапное проникновение воды в полости носа или глотки оказать какое-то воздействие на работу сердца или центральную нервную систему. Имелись лишь отдельные наблюдения такого рода. Но Спилсбери был убежден, что решение найдено.

Когда об этом узнал Нил, он пригласил нескольких привычных к нырянию пловчих, соответствовавших по росту и весу жертвам Смита, дабы на практике проверить выводы Спилсбери. Он испробовал самые различные ситуации, при которых голова и верхняя часть туловища могли бы быть погружены под воду путем применения насилия. Это оказалось невозможным, ибо происходило в ожесточенной борьбе. Даже внезапный насильственный наклон головы не мог помешать тому, чтобы руки утопающей цеплялись за край ванны или хватали самого виновного. Однако, когда Нил схватил одну пловчиху за ноги и вдруг дернул их на себя, ее голова и верхняя часть туловища соскользнули под воду так быстро, что ее руки не успели даже ни за что уцепиться. Через несколько секунд Нил к своему ужасу заметил, что его подопытная больше не движется. Он выдернул верхнюю часть туловища юной женщины из ванны и с испугом увидел, что ее голова шатко клонилась в сторону. Полчаса боролись Нил, сержант и врач за то, чтобы вернуть потерявшую сознание к жизни. Придя в себя, она вспомнила только одно: когда она соскользнула под воду, вода полилась сверху через ее нос. И в тот же момент она потеряла сознание – у нее наступил шок, хотя она, в отличие от жертв Смита, ожидала нападения и, опять-таки в отличие от жен Смита, прекрасно умела плавать и нырять. Нил немедленно прекратил все дальнейшие эксперименты. Опасно экспериментируя на грани неосторожного убийства, он подтвердил, сам того не подозревая, правильность выводов Спилсбери способом, который позднее заставил содрогнуться многих присяжных.

22 июня 1915 г. Джордж Джозеф Смит предстал перед судом Олд-Бейли. Никогда прежде не видело это старое, почтенное здание такого наплыва женщин. Это были они – те одинокие, физически или духовно ущербные, изголодавшиеся по любви, из числа которых выбирал Смит своих жертв. После длившегося всего двадцать минут совещания присяжные 30 июня признали его виновным, а судья Скрэттон осудил его к смертной казни через повешение.

Как ни препятствовали события Первой мировой войны тому, чтобы необычные обстоятельства дела Смита стали известны за пределами Англии, после войны оно оказало значительное воздействие на возобновившиеся исследования в области судебной медицины. Его семена взошли отчасти в новом ответвлении медицинских и судебно-медицинских исследований, которое из области анализа смерти от утопления, констатируемой на основе органических данных, продвинулось в весьма таинственную область нервной регуляции человеческого организма. Она позволяет познать или по меньшей мере догадаться о нервных рефлексах, которые неожиданным образом могут приводить к смерти. Существует особая связь лицевых нервов или нервов глазного яблока с дыхательным и сосудодвигательным центрами, и раздражение этих зон может вызывать внезапную смерть. Имеется также своеобразная связь между раздражением, воздействующим на орган обоняния, и случаями внезапной смерти в воде. Впрочем, возможности доказывания насильственного и ненасильственного утопления претерпели такую же эволюцию, как и другие области судебной медицины. Опыт десятилетий учит, что прежнее представление о том, будто проникновение зеленых и кремнистых водорослей в малые бронхиальные ветви уже доказывает, что человек попал в воду живым и потом захлебнулся, далеко не всегда оказывается верным. При сильном течении воды и у людей, попавших в воду мертвыми, водоросли проникают до легочной альвеолы. Лишь если ее находят в мускулатуре сердца или в печени, это является абсолютным доказательством того, что утопленник действительно захлебнулся. Доказывание наличия водорослей в сердечной мышце или в тканях печени требовало разрушения этой ткани кислотами, которые не могут растворить силикатный панцирь кремнистых водорослей, которые после всего этого можно было рассмотреть через микроскоп.

И для решения проблемы разбавления крови водой в левом желудочке сердца тоже были найдены новые доказательственные возможности с помощью микрохимии и физической химии. Именно в этой области в 1921 г. гражданин США одним из первых предложил использовать новые методы. Он исследовал содержание соли в крови сердца у людей, утонувших в соленой морской воде близ Нью-Йорка, и установил, что ее содержание в левом желудочке сердца было повышенным по сравнению с естественной нормой. У того же, кто утонул в пресной воде, наоборот, наблюдалось снижение содержания соли. Этим исследователем был Александр О. Джеттлер, химик и токсиколог службы Главной медицинской экспертизы города Нью-Йорка. Его метод в Европе остался либо неизвестным, либо отрицался и оспаривался.

9

В ходе своей истории судебная медицина не раз достигала наиболее высокого уровня то в одной, то в другой стране, и к концу 1929 г. в этой области вновь явно выдвинулась на передний план Германия. На этот раз достойным представителем этой развивающейся науки стал Рихард Коккель, который за три десятилетия, прошедшие со времени его скромных начинаний в Лейпциге, вырос в ведущую фигуру германской судебной медицины.

Коккель подчеркивал необходимость одновременного полицейского и судебно-медицинского осмотра места преступления и тесного сотрудничества между судебной медициной и полицией. Он также ратовал за использование в судебной медицине чрезвычайно важных для криминалистики достижений в области естественных наук и техники. Вероятно, из-за того, что он обладал недюжинными техническими способностями, Коккель избрал путь, выходящий за пределы чистой медицины.

Он был приверженцем такой судебной медицины, которая использовала бы самые различные естественно-научные и технические средства при раскрытии преступлений. Конечно, у Коккеля были противники, которые не хотели выходить за границы традиционной судебной медицины, но у него имелось и достаточно сторонников. И он мог быть уверен, что не только ближайшее, но и отдаленное будущее принадлежит им…

Человеком в духе Коккеля был берлинский судебный медик профессор Курт Штраух – популярнейшая фигура в берлинской уголовной полиции между двумя мировыми войнами, – который убедил полицейского начальника Эрнста Генната (известного тем, что он весил почти полтора центнера) в том, что место судебных медиков не только в моргах или лабораториях, но и на месте совершения преступления. Профессор Штраух мог, пренебрегая белым халатом, работать в старом сюртуке и (подобно Спилсбери) грубыми инструментами; даже самых обычных служащих берлинской уголовной полиции он знакомил с миром судебной медицины и ее возможностями. То же самое было характерно для более молодого Вальдемара Ваймана, который создал в конце 20-х годов (в то время, когда в берлинской уголовной полиции, как и в лондонской и парижской, появились прославленные криминалисты) врачебный чемодан для автомашин Берлинской комиссии по расследованию убийств, содержащий все, что необходимо судебному медику при осмотре места преступления.

На таком фоне и развернулись события, начавшиеся 30 ноября 1929 г. в институте судебной медицины Лейпцигского университета. Около полудня там появился агент крупной германской страховой компании «Нордштерн». Он попросил Коккеля переговорить с ним по конфиденциальному и действительно неотложному делу, ибо в капелле на Южном кладбище Лейпцига уже был установлен гроб с телом Эриха Тецнера, коммерсанта, 26 лет, чье погребение должно было состояться через час. Из данных полиции и прокуратуры Регенсбурга явствовало, что Тецнер 27 ноября во время служебной поездки в своем зеленом «Опеле» у дома № 8 по Ландштрассе на небольшой скорости налетел на дорожный столб. Удар был не сильным, но автомобиль все же загорелся, и тело Тецнера вытащили с водительского места полностью обуглившимся. Прокуратура Регенсбурга дала распоряжение о его захоронении.

Для страховой компании проблема состояла в том, что Тецнер застраховался от несчастного случая не только у «Нордштерн», но еще и у страховых компаний «Фатерлендишен» и «Альянц», причем на неимоверную, если учитывать его материальное положение, сумму в 145 тыс. имперских марок. Договоры страхования вступили в силу всего несколько недель назад. Вдова Тецнера – Эмма Тецнер, урожденная Георги, – сразу после смерти мужа предъявила претензии на страховые суммы.

Многое в этих обстоятельствах казалось подозрительным. Представитель страховой компании пояснил, что существует, правда, вероятность того, что у Тецнера было больное сердце и вследствие сердечной слабости он наехал на дорожный столб. Но нельзя исключать и самоубийства. Во всяком случае, после неприятных объяснений он добился у вдовы разрешения на вскрытие тела покойного и теперь просил Коккеля от имени «Нордштерн» произвести его. Так как уже нет никакой возможности перевезти труп в институт Коккеля, то вскрытие может быть проведено только в капелле на Южном кладбище.

Как и у большинства судебных медиков, у Коккеля с годами развилось отличное чутье на случаи, в которых пахло убийством. Поэтому он немедля согласился и поехал с представителем «Нордштерн» на Южное кладбище. В гробу лежал, как писал он позднее, «страшно обугленный торс, к которому прилепились: шейный отдел позвоночника вместе с основанием черепа, верхняя половина обоих бедер, нижний конец сустава правого бедра и части рук. Кроме того, на трупе сохранилась часть головного мозга размером с кулак. Сколь ни безнадежным при только что описанном состоянии трупа казалось его вскрытие, оно тем не менее было проведено… О том, что применительно к торсу речь шла об останках мужчины, установить было сравнительно легко. Правда, мужской половой орган был обуглен, но еще хорошо сохранился. Волосяной покров головы исследовать было нельзя, ибо вся ее подволосная часть отсутствовала».

Кусок головного мозга был в поразительно свежем состоянии, чего Коккель не мог объяснить. В полости рта, в гортани, в сохранившихся частях трахеи он не нашел никаких отложений сажи. В сердце было немного сгустков крови. Правая нижняя доля легкого хорошо сохранилась. Коккель поместил кровь из сердца и долю легкого в колбы, которые положил в свой карман. При исследовании сохранившихся костей он насторожился. Они были необычно слабы и до такой степени напоминали легкую костную структуру женщины, что вызывали сомнение насчет того, действительно ли в данном случае речь идет о мужском скелете. Удивление Коккеля возросло, когда он распилил хорошо сохранившуюся суставную головку левого плеча. Без труда он узнал остатки хрящевых планок, которые имеются только у подростков на стыках суставов длинных трубчатых костей, но исчезают к двадцати, самое позднее – к двадцати трем годам жизни. Коккель еще раз осведомился у своего спутника, сколько лет было Тецнеру. И услышал в ответ: «Двадцать шесть». – «А какого он был сложения?» Служащий страховой компании заглянул в свои бумаги и ответил: «Очень крепкого, рост один метр семьдесят сантиметров, широкоплечий, коренастый, немного грузноват».

До слуха уже доносились приглушенные голоса собравшихся проститься с покойным, когда Коккель покинул капеллу через заднюю дверь. У выхода с кладбища он неожиданно спросил, убежден ли представитель страховой компании, что покойный действительно является Эрихом Тецнером? Страховой служащий поначалу не понял. Он сам хотел бы знать мнение Коккеля по этому поводу. Коккель ответил, что, пожалуй, он сможет сделать какие-то выводы, но окончательно выскажется по этому поводу лишь вечером.

К тому времени судебная медицина уже около ста лет занималась исследованием ожогов и смерти от них. Одним из нашумевших в прошлом случаев была смерть в Дармштадте графини Герлиц, которая 13 июня 1847 г. была найдена сгоревшей в своих покоях. Кроме гессенского окружного врача Граффа, этим загадочным случаем убийства занимался такой прославленный ученый, как химик Юстус Либих. Этот эпизод породил долгие дискуссии о возможности «самосожжения».

Под ним понималось возгорание, которое могло возникнуть внутри человека после обильного употребления им алкоголя при приближении пламени к выдыхаемому воздуху и в дальнейшем поддерживаться подкожным жиром. Такое представление о самосожжении принадлежало к числу басен старой судебной медицины. Либих, правда, исключил возможность самосожжения, но ни он, ни другие эксперты не смогли с помощью медицинских аргументов доказать, что графиня была задушена лакеем и лишь затем сожжена, чтобы замести следы преступления. Только признание лакея привело к раскрытию этого преступления.

Ужасная гибель в пламени большого числа людей во время пожара венского Ринг-театра в 1882 г. побудила, в частности, Эдуарда фон Гофмана заняться не только проблемой идентификации сгоревших, но и специально последствиями ожогов. С тех пор судебная медицина вновь и вновь сталкивалась с проблемой ожоговых повреждений и смерти от огня; с одной стороны – при проведении экспертизы по делам, связанным с выплатой страховых сумм, а с другой – при расследовании преступлений. Перечень трудов о случайной смерти от ожогов, об убийстве путем сожжения или о случаях, когда убийца (как в деле Герлиц) пытается путем пожара скрыть следы совершенного преступления, становился все более обширным. Задача точного установления различия между этими случаями стала одной из важнейших.

Большую роль при этом сыграло открытие, что люди, попавшие в огонь еще живыми, вдыхают сажу, которую можно обнаружить в гортани, трахее и в легочных альвеолах. Все более решительно высказывалось мнение, что и моноокись углерода, возникающая во всех случаях горения, тоже должна вдыхаться жертвой огня, а следовательно, и содержаться в крови у заживо сгоревших.

Чудовищное количество смертей от несчастных случаев и самоубийств, последовавшее после введения в середине XIX века освещения газом, содержащим окись углерода, научило судебную медицину, как искать следы окиси углерода в крови погибших. Между окисью углерода и пигментом красных кровяных телец – гемоглобином – существует необычная «сила притяжения». Она сильнее, чем связь между пигментом крови и жизненно необходимым организму кислородом. Окись углерода вытесняет, так сказать, кислород из гемоглобина и, если этот ядовитый газ воздействует на организм длительное время, приводит к смерти вследствие внутреннего удушья. На основе этого судебная медицина создала свои методы распознания окиси углерода в крови. Так, красная окраска гемоглобина, содержащего окись углерода, будет более стойкой, чем красная окраска гемоглобина, насыщенного кислородом. Если кровь, которую хотят подвергнуть анализу на содержание окиси углерода, поместить в определенные химикалии, то нормальный, насыщенный кислородом гемоглобин быстро примет буроватую окраску, и гемоглобин, содержащий окись углерода, останется красным.

Но все же гораздо важнее химических проб стал спектральный анализ крови. Гемоглобин, насыщенный кислородом, и гемоглобин, содержащий окись углерода, четко выражаются в спектроскопе различными линиями. Если к обоим видам гемоглобина добавить определенные химические реагенты, то спектр линий гемоглобина, содержащего кислород, изменится, а спектр линий гемоглобина, насыщенного окисью углерода, не изменится. Правда, для того чтобы ядовитый газ можно было обнаружить при спектральном исследовании, исследуемая кровь должна была содержать не менее 20 процентов окиси углерода. Лишь в 1921 г. австрийскому исследователю В. Шварцахеру удалось спектрофотометрическим путем констатировать наличие окиси углерода при гораздо более низком проценте ее содержания в крови.

Исследования подобного рода были еще в разгаре, когда Коккель 30 ноября 1929 г. около 3 часов дня возвратился в свой институт. Там он тотчас приступил к исследованию взятой из сердца крови (которую принес с собой в колбе) на содержание в ней окиси углерода. Он применял всевозможные химические и спектроскопические методы, но все они дали отрицательный результат. Коккель видел, что его подозрение о том, что покойник на Южном кладбище не Эрих Тецнер, еще раз подтверждается. Ибо если в дыхательных путях нет сажи, а в крови – окиси углерода, то мнимый Тецнер был уже мертв в тот момент, когда автомобиль запылал. А что, если Тецнер убил кого-нибудь другого и сжег его в своем автомобиле, чтобы его сочли погибшим и выплатили его жене страховые суммы?

Коккель попытался установить, не стал ли неизвестный покойник жертвой чьего-либо насилия до того, как сгорел. Тем самым он вклинился в другую обширную область судебной медицины, о которой мы уже неоднократно упоминали, но изучение которой именно в 30-е годы стало объектом целенаправленных усилий многих судебных медиков – от Курта Вальхера в Германии до Пьедельевра во Франции и Кернбаха в Румынии, от Балотты и Доменичи в Италии до Оршоша в Венгрии. Целью их было более основательно, чем до сих пор, исследовать, каким образом отличить повреждения, полученные человеком при жизни, от тех, которые сознательно или случайно причинены ему после смерти. Когда Коккель изготовил микроскопический срез той части легкого, которую он принес с собой с Южного кладбища, и положил этот срез под микроскоп, он увидел, что части самых мельчайших сосудов легкого были закупорены светлыми, как вода, каплями, по форме напоминающими колбаски. Иначе говоря, он наблюдал так называемую жировую эмболию – закупорку кровеносных сосудов, в особенности сосудов легкого, телесным (аутогенным) жиром. Уже десятилетия назад хирурги и патологоанатомы обратили внимание на то, что в ряде случаев, прежде всего под воздействием ударов по телу человека тупым предметом, вследствие переломов костей, повреждений черепа, садистских пыток, подчас даже при обычных сотрясениях тела, жир из жировой ткани проникает в кровеносные сосуды. С потоком крови он попадает в правый желудочек сердца, а оттуда – в легкое. В результате наступает закупорка мелких сосудов легких, что в большинстве случаев ведет к прекращению кровообращения и к смерти. Если кровообращение было достаточно сильным, то оно гонит частицы жира вместе с кровью в другие части тела, в том числе в почки и в мозг. Иногда жировая эмболия развивается в течение считаных секунд, но она всегда является следствием внешнего насилия в той или иной форме. Однако еще в 1898 г. итальянский исследователь Марко Каррара указывал на то, что и при ненасильственной смерти от ожогов тоже может наблюдаться проникновение в легкие жира, который от жары расплавляется и становится текучим. Даже у лиц, попавших в огонь уже мертвыми, можно наблюдать, как возникающее давление пара как бы впрессовывает расплавленный жир в легкие. Но большинство судебных медиков было уверено, что такого рода «жировое вторжение» можно отличить от настоящей жировой эмболии и что настоящая жировая эмболия в легких всегда служит признаком тяжкого, причиненного тупым предметом повреждения, в данном случае нанесенного потерпевшему до того, как он оказался в огне. Потому-то Коккель и пришел к заключению, что покойник, захороненный на Южном кладбище, по всей вероятности, был убит прежде, чем сгорел в огне.

Хотя уже наступил вечер, но Коккель тем не менее решил немедленно информировать лейпцигскую уголовную полицию. В ходе своей работы (в соответствии с ее целями) он всегда поддерживал тесные взаимоотношения с полицией. Поэтому он разыскал заместителя начальника лейпцигской уголовной полиции советника фон Кригерна, с которым был особенно тесно связан.

Со свойственной ему убедительностью Коккель выложил Кригерну свои сомнения, которые сводились к следующему: 1. Покойник не является Тецнером. 2. Речь идет о неизвестном лице, которое было сначало убито, а затем сожжено. 3. Убийца был, вероятно, Тецнер, задумавший страховое мошенничество. 4. Исключается уничтожение в огне тех частей тела, которых не хватало туловищу покойника, похороненного на Южном кладбище (верхней части головы, голеней и стоп). Недостающая часть головы была удалена, очевидно, потому, что на ней были видны смертельные повреждения. Другие части тела убийца отсек, возможно, из-за того, что на них были какие-нибудь характерные признаки, свидетельствующие о том, что это не Тецнер. Вероятно, их можно было бы найти, если бы на место происшествия сразу же был вызван судебный медик. Во всяком случае, необходимо еще раз осмотреть всю территорию вокруг места происшествия в поисках отсутствующих частей тела. 5. Тецнер, скорее всего, где-то прячется и при благоприятном для него развитии событий попытается войти в контакт со своей женой.

В ту же ночь Кригерн распорядился установить наблюдение за квартирой Эммы Тецнер. Когда 1 декабря он узнал, что Эмма Тецнер удивительно часто пользуется телефоном соседей, он отдал распоряжение прослушивать данный телефонный номер. Одновременно с этим он выслал на место несчастного случая полицейских. Но все усилия были напрасны. Полицейские доставили только сообщение о том, что жандармский комиссар Пфайфер, первым оказавшийся на месте пожара, обнаружил ту самую хорошо сохранившуюся часть головного мозга, наличие которой констатировал Коккель при производстве вскрытия, не в сгоревшем автомобиле, а в стороне, в полутора метрах от той дверцы автомобиля, которая находится напротив места водителя.

Кригерн передал столь удивительную подробность Коккелю, который принял это к сведению, но проворчал: жаль, что с судебно-медицинским обследованием места происшествия запоздали.

Вскоре после этого Кригерн получил донесение из уголовной полиции Ингольштадта. В больнице этого города с 22 ноября находился подмастерье слесаря Алоиз Ортнер. Он рассказал, что 21 ноября его нагнал в дороге зеленый «Опель», водитель которого предложил ему место в машине. Не доезжая до Ингольштадта, он сказал, что повреждена передача, и попросил Ортнера залезть под машину и подтянуть некоторые гайки. Когда же Ортнер вылез из-под машины, он получил два удара по плечам и голове. Все же ему удалось подняться, и он увидел, что напал на него столь дружелюбный вначале водитель автомашины. Ортнер стал отбиваться, в конце концов вырвался и убежал в лес. С учетом того факта, что у Тецнера тоже был зеленый «Опель», перед Кригерном встал вопрос – не был ли этот водитель автомашины Тецнером? Может быть, он выбрал Ортнера для осуществления своего плана, но его нападение провалилось только потому, что Ортнер оказался слишком сильным?

В 8 часов утра 4 декабря сотрудник полиции, которому было поручено прослушивать телефон соседей фрау Тецнер, услышал, что для междугородного разговора со Страсбургом к аппарату приглашается Эмма Тецнер. Звонивший назвался Зранелли. Служащий включился и сказал, что фрау Тецнер нет дома, она будет лишь в шесть часов вечера и Зранелли может при желании позвонить ей в это время и тогда уж наверняка сможет с ней поговорить. Было быстро установлено, что разговор велся из переговорной кабины с Главного почтамта Страсбурга. Кригерн попросил Сюртэ установить наблюдение за почтамтом, а сам вылетел специальным самолетом в Страсбург и прибыл туда как раз вовремя, чтобы арестовать незнакомца, назвавшего себя Зранелли, когда последний около 6 часов вечера входил в телефонную кабину.

Удивление Зранелли было так велико, что он признался, что на самом деле его имя Эрих Тецнер. Тем же вечером он дал показания. Еще в сентябре 1929 г., как было записано в протоколе, у него возник план добыть большую сумму денег путем страхового мошенничества, для чего он намеревался сжечь вместо себя какого-нибудь незнакомца. Дело в том, что после своей женитьбы в 1927 г. он поначалу держал кафе в Ошаце, но разбогатеть таким путем не смог. В 1929 г. кафе было продано. Тецнер с женой переехали в Лейпциг, где истратили большую часть суммы, вырученной от продажи кафе. Поиск денег и привел его к идее страхового мошенничества.

Заключив несколько страховых договоров, он начал охотиться за своей будущей жертвой. Тецнер признался, что 21 ноября он заманил в свой автомобиль подмастерье Ортнера и пытался его убить. Когда же 26 ноября он собрался на охоту за новой жертвой, то обстоятельно проинструктировал свою жену. В случае если план на этот раз удастся, она получит телеграмму, в которой будет описана одежда его жертвы. Эту одежду при осмотре трупа ей предстоит опознать как его собственную. Следующей ее задачей будет получение страховых сумм. Через определенные промежутки времени он будет под чужой фамилией звонить ей и в конечном итоге назначит место встречи за границей. 27 ноября на шоссе, ведущем в Регенсбург, он увидел путника. Правда, путник не был на него похож. Незнакомец был тщедушным малым и притом намного моложе его. Но после случая с Ортнером он предпочел выбрать жертву слабее себя. По пути в Регенсбург парень заснул. Тогда Тецнер осторожно наехал на столб, а проснувшемуся на миг попутчику объяснил, что произошла небольшая заминка. Вслед за этим он облил автомобиль бензином из запасной канистры и бросил горящую спичку на подножку машины. Как только яркое пламя охватило машину, он удрал.

Кригерн обсудил все это с Коккелем. Тот заявил, что считает признание Тецнера ложным. Обнаружение жировой эмболии свидетельствовало против его показаний. Коккель продолжал утверждать, что неизвестный погиб не в огне, а еще до этого, в результате насилия. О том свидетельствовали не только медицинские данные, но и материалы расследования, проведенного полицией. Как, к примеру, мог покойный оказаться на сиденье шофера, если он уснул на соседнем месте, где, следовательно, и должен был сгореть?

Снова и снова Кригерн допрашивал Тецнера. Но лишь в апреле 1930 г., когда было готово письменное экспертное заключение Коккеля и Кригерн дал Тецнеру время ознакомиться с ним, тот внезапно изменил свои первоначальные показания. Очевидно, после некоторого размышления Тецнер понял, что феномен жировой эмболии является фактически самым веским доказательством против него, ибо в начале мая попросил препроводить его к следственному судье. Последнему он заявил следующее: «Мое прежнее признание было ложным». И затем продолжил, что ночью в темноте под Байрейтом он на машине сбил какого-то парня-рабочего. Увидев его лежащим на дороге в бессознательном состоянии, он перенес его в машину, где тот вскоре скончался. В этот момент ему в голову пришла идея использовать незнакомца в целях своего мошеннического плана. Он усадил его за руль и поджег автомобиль.

Новые показания Тецнера были, несомненно, хорошо продуманы. Они давали объяснение факту жировой эмболии и подрывали доказательства того, что Тецнер сначала убил свою жертву. Убийство по неосторожности представляло собой менее тяжкое преступление, чем предумышленное убийство.

Чтобы убедиться в том, как мало значит судебно-медицинская теория вне связи с реальностями конкретного события, достаточно поставить лишь несколько вопросов. Если жертва Тецнера заживо сгорела в автомобиле, то как попал на бетонное полотно дороги свежий кусок головного мозга из черепа покойного, как мог он отлететь на полтора метра от закрытой машины, да еще оказаться на противоположной от сиденья шофера стороне дороги? Где находятся те части тела, которых недостает в трупе, но которые не могли быть полностью уничтожены огнем? Может ли быть найдено иное объяснение всему этому, чем то, которое напрашивается в связи с обнаружением жировой эмболии: жертва была убита после применения насилия вне автомашины, а части тела, выдающие преступника (как, например, разбитая крышка черепа), устранены – вот тогда-то Тецнер и потерял кусок мозга.

И вот 17 марта 1931 г. в Регенсбурге начался процесс против Эриха и Эммы Тецнер. «Подсудимый, – настаивал Коккель, – сжег человека, которого он перед этим тяжело ранил и изувечил. Вероятно, этот человек умер при обстоятельствах, которые выставили бы Тецнера в еще более ужасном свете, чем сожжение человека заживо».

Несколько дней спустя суд приговорил Тецнера за умышленное убийство к смертной казни. А 2 июня, после отклонения ходатайства о помиловании, Тецнер сознался, по крайней мере отчасти, в том, как совершил преступление в действительности. Парня он подобрал на дороге еще в Райхенбахе. Когда тот неподалеку от Нюрнберга пожаловался, что зябнет, Тецнер так крепко завернул его в плед, что парень стал беспомощным, и Тецнер смог задушить его. Но и в этом признании не хватало еще какой-то доли правды. А закончил свою исповедь Тецнер словами: «Пока шел судебный процесс, я все время думал, что профессор Коккель совершенно прав».

10

В 1840 г. один из самых первых журналов по судебной медицине опубликовал список наиболее именитых специалистов в этой области. Он включил двадцать две фамилии – фамилии людей, которые жили во Франции, в германских землях, в Италии, в Австрии, в Шотландии, то есть в Европе – центре тогдашнего мира. Сто лет спустя, на пороге второй половины XX столетия, многие судебно-медицинские журналы опубликовали новые списки, в которых пытались охватить институты судебной медицины и судебных медиков всего мира. Но теперь им это уже не удалось. Их списки охватывали тысячи фамилий, а «мир» не означал больше только Европу. И тем не менее эти списки никак нельзя было назвать полными. Пусть страны, бывшие в свое время колыбелью судебной медицины, все еще проводят самую большую часть научных и практических исследований, пусть Париж, Лион или Лилль, Берлин, Лейпциг, Мюнхен, Гейдельберг, Кёльн, Эрланген или Гамбург, Вена, Грац или Инсбрук, Милан, Рим, Неаполь или Палермо, Эдинбург или Глазго по-прежнему являются обителями судебно-медицинских исследований международного класса, – все же они уже стали только частями разросшегося мира судебной медицины.

Без сомнения, за столетие судебная медицина стала мировой наукой. Но эта пространственная широта – лишь один аспект проблемы. Важнее другое: ее постоянные старания приспособиться ко все более расширяющемуся и быстро текущему развитию криминалистических и социальных проблем, с одной стороны, и сферы медицины – с другой. С самого своего зарождения судебная медицина научилась двум вещам: бороться и развиваться. Там, где судебная медицина сама не в состоянии более быть резервуаром всего накопленного опыта, она становится на путь ограничения своих исследований чисто «медицинской» сферой, которая, несмотря на это ограничение, столь широка, что ее вряд ли охватишь взглядом. К тому же ее закон провозглашает сотрудничество с другими судебно-криминалистическими науками, которые отчасти произросли из ее лона, отчасти возникли самостоятельно и будут рассмотрены нами в дальнейшем.

Глава 3

Яд, или Истинные и ложные пути судебной токсикологии

1

В начале 1840 г. лишь немногие знали имя молодой двадцатичетырехлетней француженки Мари Лафарж.

А через несколько месяцев оно было на устах у каждого, причем не только в Париже, Лондоне, Берлине, Вене или Риме, но даже в Санкт-Петербурге и Нью-Йорке. Мари Лафарж, обвиняемая в отравлении своего мужа Шарля Лафаржа, обрела всемирную известность.

Может показаться странным, что в данном случае, как и во многих других, смерть самого обыкновенного человека (каким был Шарль Лафарж) в заброшенном местечке французской провинции – в Ле Гландье – взбудоражила весь мир. Может быть, дело в загадочной личности молодой женщины, привезенной Лафаржем из Парижа в Ле Гландье? А может быть, в том факте, что с незапамятных времен отравительницы воспринимались окружающими как злобные, сеющие повсюду смерть колдуньи? Либо же причину следует искать исключительно в том, что процесс по делу Лафарж позволил тогдашнему миру узнать о новой науке – науке о ядах, или токсикологии? Миллионы людей впервые узнали о выступающих перед судом врачах и химиках, которые пытаются вырвать у трупа тайну погубившего его яда. Новая наука, вызванная к жизни общим взлетом химической науки, казалась столь же таинственной, как и чреватый смертельной опасностью предмет ее исследования. Можно говорить об их взаимном воздействии. Отталкивающе-манящее впечатление, вызванное отравлением и отравительницей, наложило на новую науку своего рода жуткий глянец, притягивающий взоры всех. Именно токсикология в конце концов оказалась в центре всемирного по тем временам внимания к делу Мари Лафарж и столь же широких по своему размаху, ожесточенных дискуссий, порожденных им.

Но изложим события по порядку. Шарль Лафарж был грубоватым молодым человеком лет тридцати, сыном не слишком «отесанного» литейщика, который соорудил на территории бывшего монастыря свои плавильные печи и достиг таким путем некоторого благополучия. Когда отец умер, Шарль Лафарж женился на дочери зажиточного мсье Бофора и употребил ее приданое на то, чтобы расширить литейную мастерскую. Пока шло это расширение, жена его умерла. С начала 1839 г. плавильные печи не работали. Лафаржа осаждали кредиторы. Единственный выход из своего отчаянного положения он видел в новой женитьбе на богатой. Поэтому он поручил одному брачному маклеру из Парижа подыскать ему подходящую невесту. Методы его сватовства, как и вся его натура, не отличались излишней щепетильностью. Он выдавал себя за промышленника и владельца аристократического поместья в провинции. В результате в августе 1839 г. он установил контакты с приемными родителями двадцатичетырехлетней сироты по имени Мари Каппель.

Мари Фортюне Каппель была дочерью не очень обеспеченного, но болезненно гордого и тщеславного полковника, который служил еще при Наполеоне. После кончины его и его жены приемные родители Мари – состоятельные, но отнюдь не богатые парижские буржуа – посылали девочку в самые хорошие школы, где она общалась с дочерями аристократов и денежных тузов. Исполненная нездоровой гордости и тщеславия своего отца, она путем всевозможной лжи и обмана окружающих стала изображать, будто происходит из знатной семьи, чтобы выглядеть равной с остальными. После окончания школы она все глубже погружалась в этот мир обмана и самообмана. А так как она не была ни красивой, ни достаточно богатой, чтобы сделать в Париже блестящую партию, то вынуждена была лишь наблюдать с возрастающей горечью, как ее подруги выходили замуж за дворян и обживали их замки. Незадолго перед тем, как Шарль Лафарж появился в Париже, она сопровождала одну из своих школьных подруг в замок виконта де Леото, с которым та была помолвлена. Во время их пребывания там у подруги пропали драгоценности, и виконт де Леото попросил шефа Сюртэ Аллара провести расследование. В ходе последнего Аллар пришел к выводу, что воровкой может быть только Мари Каппель. Такое подозрение показалось виконту настолько невероятным, что он удержал Аллара от ареста Мари и позволил ей беспрепятственно вернуться в Париж, где приемные родители встретили ее вестью, что нашелся богатый жених.

Когда Мари впервые увидела Шарля Лафаржа, он показался ей вульгарным и отталкивающим. Но разъяснения, что у него есть замок, оказалось достаточно, чтобы она смогла подавить свои истинные чувства. Без колебаний согласилась она на немедленный брак. Сразу после его заключения неравная пара в сопровождении Клементины, служанки Мари, покинула Париж. По дороге в Ле Гландье Мари мечтала о том, что наконец она станет владелицей замка и сможет достойно принимать у себя школьных подруг.

Ее разочарование было безграничным: Ле Гландье – это унылый ландшафт, грязные улицы, а вместо замка – полуразрушенное монастырское строение, где все мрачно, сыро, грязно до запустения и загажено крысами, которые даже днем шныряли по комнатам. Мари столкнулась с родственниками мужа, которые внушали ей отвращение своей деревенской бескультурностью и которые со своей стороны встретили незнакомку из Парижа с глубоким недоверием. Вместо вожделенного богатства ее ожидала пугающая тяжесть долгов. В первую ночь по прибытии Мари заперлась с Клементиной в одной из убогих спален и написала своему мужу письмо, где со словами отчаяния заклинала его немедленно дать ей развод, иначе она примет мышьяк, который привезла с собой. Это письмо было следствием столкновения мира ее мечты с реальным миром. Лишь через несколько дней она вроде бы успокоилась. Лафарж, осаждаемый кредиторами, был готов на любые жертвы, только не на развод. Он обязался не искать с ней близости, а также обещал привести в порядок дом, приобрести верховую лошадь и нанять слуг.

В течение последующих недель Мари написала своим родным и подругам письма, которые, если учесть истинную ситуацию, могли вызвать лишь изумление: она с воодушевлением расписывала счастье, которое нашла в Ле Гландье. Казалось, что она смирилась с судьбой и снова занялась своей прежней игрой в обман и самообман. Совершенно неожиданно она перевела на Лафаржа часть своего небольшого состояния и написала рекомендательные письма, с которыми он поехал в Париж, чтобы добыть денег и окончательно выбраться из своего все еще отчаянного положения. Перед отъездом Лафаржа в декабре 1839 г. Мари внезапно и по непонятным мотивам завещала ему все свое имущество и потребовала, чтобы Лафарж в порядке взаимности завещал ей свое, в частности поместье в Ле Гландье. Лафарж исполнил ее желание, но одновременно без ее ведома составил другое завещание, по которому то же самое поместье отказал своей матери.

Пока Шарль находился в Париже и рассылал там все новые рекомендательные письма за подписью Мари, последняя писала ему письма, полные страстной любви. Как знак этой любви она послала ему свой портрет, нарисованный молодой обитательницей их дома в Ле Гландье Анной Брэн. Наконец, она попросила свою свекровь испечь маленькие рождественские пирожки, чтобы Шарль в Париже не остался на праздники без домашних сладостей. В письме она сообщила мужу о посылке ему пирожков и написала, что в знак преданности ему она будет есть на праздники такие же пирожки.

Посылка с пирожками была отослана из Ле Гландье 16 декабря, а 18 декабря она была уже у Лафаржа в отеле «Юнивер». Правда, в посылке не было обещанных маленьких пирожков, испеченных матерью Лафаржа, а был лишь один большой пирог, однако Лафарж не обратил на это внимания и съел кусок. Вскоре после этого у него начались судороги, рвота и понос. Целый день он пролежал в постели, подавленный, с ужасной слабостью в конечностях. Поскольку похожие на холеру случаи рвоты с поносом были в те времена обыденным явлением, Лафарж не обратился к врачу. Испорченный, по всей видимости, пирог он выбросил.

Вернувшись 3 января в Ле Гландье, Шарль чувствовал себя все еще слабым и больным. Но он достал в Париже 28 тысяч франков, и мысль о том, что он сможет оплатить самые неотложные долги, помогла ему забыть о недомогании. Мари сердечно встретила его, уложила в постель и угостила дичью и трюфелями. Сразу после еды у него снова началась «парижская болезнь». Его рвало, и он мучился от ужасных спазмов. В ту же ночь вызвали домашнего врача Барду, который признал холеру. У него не вызвало никаких подозрений и то, что Мари попросила его выписать рецепт на мышьяк. Яд был нужен, по ее словам, для уничтожения крыс, которые ночью мешают спать больному.

На следующий день состояние Лафаржа ухудшилось. Судороги икроножных мышц и страшная жажда изводили его, но все, что ему давали пить или есть, вызывало у него рвоту. Все домашние и много родственников собрались возле него: Мари и ее служанка Клементина, мать Лафаржа, его сестры, юная кузина Лафаржа Эмма (единственная из всей семьи, кто встретил Мари с симпатией и даже с восхищением), Анна Брэн, художница, и Дени, секретарь и слуга Шарля. Мари давала больному питье и медикаменты, в особенности лекарство гуммиарабикум, которое она сама якобы охотно употребляла и постоянно носила с собой в маленькой малахитовой шкатулочке. И это ни у кого еще не вызвало подозрений, хотя силы Лафаржа быстро иссякали. 10 января был вызван второй врач – Массена. Он тоже признал в данном случае холеру и прописал для укрепления организма яйца, взбитые с молоком. Когда Мари приготовляла это питье, Анна Брэн заметила, что она взяла из своей малахитовой шкатулочки белый порошок и всыпала его в молоко. На вопрос художницы, что подмешала Мари в лекарство, последовал ответ, что это флердоранжевый сахар. Чуть позже Анна Брэн нашла стакан, из которого больной сделал только один глоток, и заметила белые хлопья, плававшие на поверхности молока.

Ей показалось странным, что сахар не растворился. Движимая пока еще не осознанным подозрением, она показала хлопья доктору Барду. Тот попробовал их на язык, почувствовал какой-то привкус, но беззаботно объяснил, что это, вероятно, известка, упавшая с потолка в стакан с молоком. Однако это объяснение показалось художнице настолько неправдоподобным, что она заперла остатки этого молока в шкаф. С этого момента она наблюдала за Мари, где только могла. Она заметила, что Мари тайком подмешала белый порошок в постный суп, сваренный матерью Лафаржа. Попробовав его, больной вскричал: «О Мари, что ты мне дала? Жжет, как огонь!» Анна Брэн спрятала остатки этого супа и в конце концов сообщила о своих подозрениях матери Лафаржа, его сестрам и его кузине Эмме.

Вечером 12 января у старых стен Ле Гландье бушевал леденящий вихрь. Выли волки. В окна барабанил дождь. Трудно сейчас представить себе то настроение, какое воцарилось в старом доме с момента, когда к опасениям за жизнь больного прибавилось жгучее подозрение, что он оказался жертвой собственной жены. Мать Лафаржа и его сестры столпились возле больного, а кузина Эмма тем временем поспешила к Мари, чтобы сообщить, какое чудовищное подозрение высказано против нее. Недоверие возросло, когда слуга Лафаржа Дени рассказал женщинам, собравшимся в комнате больного, что Мари посылала 5 января садовника Альфреда, а 8 января – его самого в Люберсак к аптекарю Эйсартье за мышьяковой отравой для крыс. Альфреду она дала для этого с собой рецепт доктора Барду, у самого же Дени рецепта не было, но ему удалось все же достать в Бриве шестьдесят четыре грана мышьяка. Яд он отдал Мари. Услышав это, мать Лафаржа упала на колени у постели сына, умоляя и заклиная его не принимать больше никакой еды из рук жены.

Единственным, кто в этой атмосфере страха и растерянности, казалось, не потерял самообладания, была Мари Лафарж. С высоко поднятой головой вошла она в комнату больного. Она велела позвать садовника Альфреда. Тот подтвердил, что и мышьяк, купленный им самим, и мышьяк, который Дени раздобыл в Бриве, Мари передала ему для изготовления ядовитой пасты против крыс. Пасту он сделал, а остатки яда находятся пока у него. Недоверие вроде бы рассеялось. Но когда на следующий день, 13 января, сестра Лафаржа Алина нашла белый осадок в стакане со сладкой водой, которую Мари приготовила для больного, оно возникло вновь. В бурю и дождь, после ужасной скачки по разбитой дороге в Ле Гландье в ночь с 13 на 14 января прибыл третий врач – Леспинас. Описание симптомов болезни Лафаржа убедило Леспинаса, что больной отравлен. Только мышьяк, объяснил он, способен вызывать такие симптомы. Но спасать умирающего было уже слишком поздно. Через несколько часов, ранним утром 14 января, Шарль Лафарж скончался.

Неописуемое возбуждение охватило жителей Ле Гландье. И опять-таки лишь один человек сохранял в этой обстановке достоинство и спокойствие – Мари Лафарж. В то время как в округе ширился слух, что она отравила своего супруга, Мари в своей комнате вместе с Клементиной занималась своим туалетом. Она оделась во все черное, разобралась в своих бумагах и… послала своему нотариусу завещание Лафаржа (не ведая, что оно недействительно). Кузина Эмма была единственной из всей семьи, кто искал встречи с Мари и получил доступ в комнату. Раздираемая сомнениями, девушка сообщила ей, что шурин Лафаржа отправился в Брив, дабы заявить на нее мировому судье и приданным ему жандармам. Мари все еще восхищала ее. Вместе с тем Эмма опасалась, не содержится ли в обвинениях против Мари хотя бы зернышка правды. Улучив момент, она унесла к себе малахитовую шкатулочку Мари, боясь, что в ней хранится мышьяк и обнаружение его отягчит участь Мари. Это было проявлением необдуманного порыва молодости. Одновременно с этим садовник Альфред, охваченный паникой, закопал имевшиеся у него остатки мышьяка в дальнем углу сада.

Таково было положение дел, когда мировой судья Моран прибыл 15 января из Брива в Ле Гландье в сопровождении своего писаря Викана и трех жандармов. Мари Лафарж предстала перед этим дельным человеком, но по сравнению с парижанкой все же наивным провинциалом, в состоянии такого глубокого горя, что поначалу им овладело чувство, будто он имеет дело с несправедливо обвиненной молодой женщиной. С некоторым недоверием выслушивал он обвинения со стороны родных покойного и собирал доказательственный материал, сохраненный Анной Брэн, – яйца, взбитые с молоком, постный суп, сладкую воду и, наконец, рвотную массу больного, машинально упаковывая все в коробку. Альфред после недолгого допроса указал место, где закопал остатки мышьяка. Больше того, он рассказал теперь, что получал от Мари Лафарж мышьяк для изготовления пасты против крыс не только 5 января, но и в середине декабря – после того, как она побывала в Люберсаке. Впрочем, крысы игнорировали приготовленную для них ядовитую пасту. Ее все еще можно было найти всюду, где она когда-то была положена. Моран велел собрать пасту и послал одного из жандармов в Люберсак допросить аптекаря Эйсартье.

Жандарм возвратился с известиями, заставившими Морана полностью изменить свое отношение к Мари Лафарж. Дело в том, что 12 декабря 1839 г. Мари действительно купила довольно большое количество мышьяка. Но ведь через несколько дней в Париж была отправлена посылка с пирогом, после получения которой Лафарж так внезапно заболел! Более того, 2 января 1840 г. Мари снова побывала в Люберсаке и просила дать ей мышьяк «против крыс». 2 января – то есть за день до возвращения Лафаржа из Парижа!

Заинтригованный Моран вызвал к себе врачей, лечивших Лафаржа. Лишь к полудню 16 января Барду, Массена и Леспинас прибыли наконец в Ле Гландье. Моран поручил им вскрыть труп Лафаржа и выяснить причину смерти. Однако при этом он поразил их заявлением, что узнал от друзей, будто в Париже в последнее время нередко удавалось обнаружить мышьяк химическим путем не только в пище, но и в трупе умершего. Удивительных достижений в этой области достигли парижские профессоры Девержи и Орфила. Он осведомился, знают ли господа лекари об этом и в состоянии ли они применить соответствующие химические способы исследования по делу Лафаржа. Было заметно, что Барду, Массена и Леспинас смутились, но слишком велика была их гордость, чтобы признаться в своем неведении. После торопливого совещания трех медиков Леспинас ответил, что они, само собой разумеется, готовы провести в Бриве все необходимые исследования. Они лишь считают, что следует привлечь их коллег Лафоса и Д’Альбея, имеющих большой опыт проведения химических исследований.

Так – в указанный выше час и указанным выше образом – на сцене появилась токсикология, которой предстояло привлечь к себе внимание миллионов людей по обе стороны Атлантики.

2

Чтобы описать ситуацию, в которой находилось в тот исторический момент то, что называлось «токсикологией», нам следует вернуться немного назад.

«Вырвите яд из-под покрова тайны, покажите его, и виновная будет повешена!» – воскликнул лет за сто до того Генри Филдинг – человек, создавший в Лондоне учреждение боу-стрит-раннеров (сыщиков при полицейском суде на Боу-стрит). Это восклицание относилось к случаю, когда одна вдова была обвинена своими соседями в том, что отравила своего мужа. Но боу-стрит-раннеры не обнаружили в доме вдовы ни яда, ни доказательств того, что обвиняемая когда-нибудь его приобретала. Оставалось лишь одно – найти следы яда в мертвом теле ее мужа. Однако никто из врачей, к которым обращался Филдинг, не был в состоянии этого сделать.

В те дни как раз минуло тридцать лет с тех пор, как знаменитый нидерландский клиницист Герман Бёрхааве установил, что различные яды, «сгорая или испаряясь», издают столь же различные, специфичные для каждого из них запахи. Поэтому он предложил класть вещества, в которых подозревают наличие яда, на пылающие угли и проверять затем их по запаху. Бёрхааве считается первым из тех, кто попытался решить проблему обнаружения яда химическим способом. Если вообще до него и предпринимались попытки доказать наличие яда, то лишь судебными медиками в ходе производимых ими вскрытий трупов. Эти попытки, однако, были еще далеки от обескураживающих выводов XIX и XX веков о том, что, за редким исключением, нельзя с точностью констатировать отравление на основе одних лишь данных патологоанатомического обследования. Редкие исключения из этого касались только едких ядов, например кислот, вызывающих очевидные разрушения тканей, а также воспалительных ядов (таких, как, например, опасное любовное зелье – порошок «шпанская мушка»), которые приводили к явным изменениям в организме, в частности к разрушению почек.

О мышьяке же всем было известно, что он не имеет особого запаха и легко может быть подмешан в супы, тесто и напитки. Почти каждый знал также, что симптомы отравления мышьяком мало чем отличаются от симптомов одной из самых распространенных в ту пору болезней – «холера нострас», а у полиции и судей не было средства, чтобы неоспоримо установить, умер ли потерпевший вследствие отравления мышьяком, если только виновный сам не выдавал себя слишком откровенным приобретением яда или если свидетели воочию не наблюдали процесс отравления.

Примерно в 1775 г. принципиальное в этом отношении наблюдение сделал уроженец Штральзунда Карл Вильгельм Шееле, работавший аптекарем в шведском местечке Кёпинг. Шееле установил, что белый мышьяк под воздействием добавленного в него хлора или «царской водки» преобразуется в мышьяковистую кислоту. Если эта кислота приходит в соприкосновение с металлическим цинком, то получается чрезвычайно ядовитый, пахнущий чесноком газ. Тем самым Шееле открыл газообразный мышьяковистый водород, которому вскоре предстояло сыграть решающую роль в токсикологии. Лет через десять Самуэль Ханеман, всемирно известный впоследствии создатель гомеопатии, сделал открытие, что в жидких веществах, где предполагается наличие мышьяка (в том числе – и в содержимом желудка), последний выпадает в виде желтоватого осадка в случае добавления соляной кислоты и сероводорода. Так сероводород стал необходимым реагентом для обнаружения металлических ядов.

В 1787 г. Иоганн Даниэль Мецгер столкнулся с примечательным явлением. Когда он раскалял на древесном угле вещества, в которых предполагалось наличие мышьяка, и держал над возникающими при этом парами медную пластинку, последняя при наличии мышьяка покрывалась беловатым слоем мышьяковистого ангидрида. Если же наполнить этим ангидридом стеклянную пробирку, добавить в нее древесный уголь и нагревать пробирку до тех пор, пока уголь не воспламенится, то пары мышьяковистого ангидрида при прохождении через уголь снова превращаются в мышьяк, который оседает на верхних, более прохладных участках пробирки в виде черных или черно-коричневых металлических пятен, так называемых бляшек.

Это были первые попытки проникнуть в мир ядов, необъятность которого никто еще не представлял, да и не мог представить. Но один немецкий исследователь – Валентин Розе, асессор Берлинского медицинского общества, – в 1806 г. предпринял первые шаги по выявлению следов мышьяка в человеческом организме, в частности в кишках и стенках желудка, даже в том случае, когда таких следов в содержимом желудка уже не было, ибо яд был уже «ресорбирован стенками желудка». Розе разрезал на куски желудок отравленного и варил его в дистиллированной воде. Полученную кашицу он многократно фильтровал. Затем обрабатывал ее азотной кислотой, ибо последняя казалась ему способной разрушить «органическую материю», то есть самый желудок, и дать искомую субстанцию яда в чистом виде. При этом Розе с помощью углекислого калия и раствора извести получал осадок, который высушивал и по примеру Иоганна Даниэля Мецгера помещал вместе с древесным углем в пробирку. При наличии в этом осадке мышьяковистого ангидрида на стенках пробирки образовывались в результате длительного накаливания металлические бляшки – признаки мышьяка.

Спустя несколько лет путь развития науки приводит нас из Германии во Францию, где жил человек, завоевавший почетный титул «родоначальника токсикологии», – Матье Жозеф Бонавантюр Орфила, который прославился не только своими опытами и открытиями, но в гораздо большей степени своим вкладом в упорядочение и перепроверку проводившихся в самых разных местах экспериментов. Когда двадцатишестилетний Орфила опубликовал в 1813 г. первую часть своего двухтомного труда «Трактат о ядах, или Общая токсикология», он привлек к себе внимание врачей, юристов и полицейских, занимавшихся этой проблемой. Его труд был первым произведением международного значения, охватившим все, что было известно в ту пору о ядах.

Орфила родился в 1787 г. на острове Менорка и согласно воле своего отца должен был пойти служить в испанский торговый флот. Но он рано увлекся химией и медициной и обучался поначалу в Валенсии и Барселоне. Проштудировав работы таких ученых, как Лавуазье и Бертолле, он почувствовал вскоре, что превзошел своих испанских учителей, которые все еще провозглашали давно отжившие тезисы о четырех основных элементах мира: огне, земле, воздухе и воде. Его влекло в Париж, где в 1811 г. он стал доктором медицины. Лишенный средств, но влекомый жгучей страстью к тайнам химии, Орфила оборудовал в своей квартире на улице Круа-де-Пти-Шан лабораторию и с головой ушел в изучение ядов. В двадцатичетырехлетнем возрасте он основал частные курсы по химии ядов, которые благодаря проведению на них экспериментов с животными стали своего рода сенсацией. Такую же сенсацию произвела и упомянутая выше его книга, второй том которой появился в 1815 г. В 1817 г. вышел второй его труд – «Элементы прикладной химии в медицине и в искусстве». К 1819 г. Орфила стал уже профессором медицинской (позднее – судебной) химии Парижского университета. В 1821–1823 гг. вышло еще одно его произведение – «Лекции по судебной медицине». С тех пор он считался первым экспертом Европы по ядам, хотя одновременно с этим занимался и судебной медициной, будучи одним из самых великих ее пионеров. Слава Орфила привела его на высокий пост декана медицинского факультета Парижского университета.

Понятно, что существенная часть работ Орфила была посвящена мышьяку. Орфила выискивал и перепроверял все, что было известно о мышьяке во Франции и за ее пределами. Экспериментируя на собаках, он показал, что из желудка и кишечника мышьяк проникает в печень, селезенку, почки и даже в нервы. Следовательно, если в желудке яда уже не было, следы его можно было искать в печени, селезенке и иных органах. Орфила усовершенствовал метод Валентина Розе. Он обрабатывал азотной кислотой ткань человека или животного до тех пор, пока она полностью не обугливалась. Чем полнее удавалось разрушить материю, впитавшую в себя яд, тем легче было доказать наличие в ней мышьяка. Это относилось и к исследованию содержимого желудка и кишечника, где было подчас так много белковых и жировых частиц, что они не давали выделить мышьяк в чистом виде. Метод Ханемана здесь не годился. Сероводород не мог заставить мышьяк выпасть в виде желтого осадка. Более того, некоторые компоненты желчи выпадали под воздействием сероводорода в виде желтого, растворимого в аммиаке осадка, который можно было принять за мышьяк, хотя там его вовсе не было.

Во избежание чудовищных ошибок Орфила требовал, чтобы при доказывании наличия мышьяка каждый желтый осадок, даже если он растворялся в аммиаке, подвергался повторной проверке. Он считал, что говорить о наличии мышьяка можно лишь тогда, когда желтый осадок в нагретой колбе образовывает металлическую бляшку и когда с помощью реактивов удается доказать, что эта бляшка действительно состоит из мышьяка.

Но как ни велики были достижения Орфила, он постоянно натыкался на препоны, которые не мог преодолеть, и на загадки, которые не мог разрешить. Так, у некоторых животных, которых он на глазах своих учеников отравлял мышьяком, ему, несмотря на все усилия, не удавалось при вскрытии обнаружить яд нигде. Почему? В чем тут причина? Преобразовывался ли яд в теле? Или же в ряде случаев из-за рвоты и поносов яд перед смертью выделялся из организма так сильно, что оставшиеся незначительные его следы невозможно было обнаружить существующими методами? Значит, надо искать иные методы, с помощью которых можно было бы обнаружить даже самые мельчайшие следы мышьяка.

Очевидно, из-за того, что Орфила был лишь великим компилятором и экспериментатором, но первооткрывателем, в сущности, не являлся, новый метод открыл не он, а малоизвестный английский химик, ставший в отчаянии от своей нищеты пьяницей, служащий Британского королевского арсенала в Вулидже, под Лондоном, Джеймс Марш.

В библиотеке арсенала Марш натолкнулся на труды Карла Вильгельма Шееле (умершего за сорок семь лет до этого аптекаря из города Кёпинга), посвященные процессу возникновения мышьяковистого водорода. Выводы, к которым пришел после их изучения Марш, были слишком просты, чтобы прийти в голову людям типа Орфила. Если в содержащую мышьяк жидкость добавить немного серной или соляной кислоты и сверх того цинк, то в результате химической реакции появлялся водород, который соединялся с мышьяком (и с любым его соединением), образуя газообразный мышьяковистый водород. Когда его пропускали через горячую трубку, он снова распадался на водород и мышьяк и металлический мышьяк можно было уловить и собрать. Марш велел изготовить для него стеклянную трубку подковообразной формы, один конец которой был открыт, в то время как другой заканчивался остроконечным стеклянным соплом. В той части трубки, которая заканчивалась соплом, он укрепил кусочек цинка, а в открытый конец трубки наливал проверяемую жидкость (подозрительный раствор или экстракт содержимого желудка), обогащенную кислотой. Когда жидкость достигала цинка, достаточно было даже невообразимо малых следов мышьяка, чтобы образовался мышьяковистый водород, который улетучивался через сопло. Улетучивавшийся газ Марш поджигал, держа против пламени холодное фарфоровое блюдце. Металлический мышьяк оседал на нем в виде черноватых пятнышек на фарфоре. Этот процесс можно было продолжать до тех пор, пока весь мышьяк не удалится из жидкости и не будет собран в блюдце. Данный способ, как оказалось впоследствии, был настолько чувствительным, что даже количество мышьяка порядка одной тысячной доли миллиграмма, введенное в исследуемую жидкость, было заметно на блюдце невооруженным глазом в виде бляшек.

Когда в октябре 1836 г. Джеймс Марш опубликовал в «Эдинбургском философском журнале» статью о своем открытии, он и сам не предполагал, что изобрел способ, который завоюет всю токсикологию, а в качестве метода обнаружения мышьяка станет попросту непреходящим.

Орфила (при всей склонности к суетности, честолюбию и тиранству) был достаточно дальновиден, чтобы первым признать значение аппарата Марша. В Париже разгорелось соперничество за открытие все новых тайн мышьяка с помощью этого аппарата. Врачи и химики, такие, как, например, Девержи, Оливье, Баррюэль и Распай, соревновались с Орфила, который первым устранил некоторые трудности, возникшие при исследовании способом Марша экстрактов желудка, печени, селезенки или иных органов. Такого рода органические экстракты, не очищенные от белка, жира и «другой материи», пенились и тем самым препятствовали образованию газа. Орфила дополнил этот метод обугливанием при помощи азотной кислоты, которая разрушала даже самые стойкие органические соединения и обеспечивала исследуемому материалу высочайшую «чистоту».

Всеобщее возбуждение охватило химиков Парижа, когда в 1838 г. обнаружилось, что аппарат Марша в ходе экспериментов с опытными растворами, не содержавшими мышьяка, тем не менее показывал его наличие. Распай и Орфила нашли этому объяснение. Они установили, что в цинке и серной кислоте, с которыми они работали, содержалась некоторая примесь мышьяка. Таким путем предупредила о себе огромная распространенность мышьяка повсюду в природе – феномен, которым токсикологи будут продолжать заниматься и через сто лет и который задаст им еще не одну загадку. Стало очевидным, что во избежание роковой ошибки, прежде чем проводить исследование на яд, необходимо проверить на содержание мышьяка применяемые для этого химические реактивы. Бывали и другие драматические ситуации, когда в ходе экспериментов с помощью аппарата Марша мышьяк все чаще обнаруживали там, где меньше всего ожидали. Химик Куэрб исследовал кости покойников, которые, без всякого сомнения, не подвергались отравлению мышьяком, и обнаружил… мышьяк. Он сделал тревожное заявление, что мышьяк (пусть даже в незначительных количествах) так распространен в природе, что в качестве естественного компонента содержится даже в человеческом организме. Орфила вынужден был сразу же подтвердить это заявление, однако говорил, что речь идет о следах мышьяка, обнаруженных лишь в костях, но это не относится к обнаружению яда в других органах. Вместе с тем возник вопрос, является ли мышьяк естественным компонентом костей человека или же он появляется в них вследствие посмертных химических процессов?

Не менее напряженная ситуация возникла и при исследовании земли на содержание мышьяка. Аппарат Марша показывал, что во многих местах земля содержит мышьяк, и прежде всего на некоторых кладбищах Парижа. Но если кладбищенская земля содержит в себе этот яд, то не может ли он из нее проникать в захороненные там трупы и при эксгумации по подозрению в отравлении приводить к опасным ошибочным выводам? Не порождал ли аппарат Марша, изобретенный для изобличения убийц-отравителей, одно заблуждение за другим? Не давал ли он, наконец, убийцам и их адвокатам предлог, с помощью которого они могли бы оспаривать наличие яда в теле их жертв?

Со всей своей энергией и честолюбием Орфила взялся за работу, чтобы внести ясность в эти вопросы. Из больницы Сен-Луи, из парижских моргов доставляли ему его ученики кости умерших, и Орфила находил новые подтверждения тому, о чем говорил Куэрб. Существовало что-то вроде «естественного» мышьяка. Но это не удовлетворяло Орфила. А может быть, это тот мышьяк, которым пациентов, впоследствии умерших в больнице Сен-Луи, лечили от рака или венерических заболеваний? Или покойники при жизни ели хлеб, изготовленный из зерна, которое опрыскивали мышьяком? А может быть, речь идет вовсе не о естественных компонентах человеческого организма, а просто о том, что в природе так много мышьяка, что люди невольно впитывают в себя частицы этого яда и со временем он скапливается у них в костях, не приводя ни к мучениям, ни к смерти от отравления? Орфила раздобыл кости умерших из департамента Сомма, где посевы пшеницы обычно обрабатывались мышьяком, и начал новые, обширные эксперименты. С еще большим пылом он занялся и проблемой кладбищенской земли. Он обнаружил мышьяк в земле кладбища Монпарнас, в земле пашен, на которых пшеница обрабатывалась мышьяковистым ангидридом. Но везде мышьяк превращался в окисленную им известь, нерастворимую в воде и, следовательно, вряд ли способную проникнуть в трупы из влажной почвы кладбищ. Поэтому Орфила пришел к заключению, что мышьяк из кладбищенской земли не может проникнуть в захороненные трупы, тем более если их гробы не повреждены. Он не мог предвидеть, что и более чем через сто лет эта проблема все еще не будет разрешена окончательно, но свое исследование он завершил очень важным для того времени выводом, который доказывает его дальновидность. Перед лицом загадок природы, с которыми мы сталкиваемся повседневно, заявил он, следует рекомендовать в каждом случае исследовать на мышьяк землю вокруг могилы. Если в ней найдут мышьяк, то для решения вопроса о том, мог ли он попасть оттуда в труп, важное значение имеют состояние гроба и возможность соприкосновения трупа с землей, а также величина бляшек мышьяка, появляющихся в воде химического исследования земли и органов покойника. Если бляшка, осевшая из почвы, большая, а осевшая из трупа – маленькая, то нельзя исключить возможность проникновения мышьяка из земли в труп. Только учет всех обстоятельств, а не одних лишь данных химического исследования может обеспечить успех. Таково было состояние токсикологии, когда 16 января 1840 г. следственный судья Моран в Ле Гландье поручил врачам обнаружить тот мышьяк, от которого два дня назад скончался Шарль Лафарж. Настал час, когда изобретению Марша суждено было достичь мировой славы, а токсикологии оказаться в центре внимания мировой общественности.

3

Не много сообщают хроники об обстоятельствах, при которых доктора Д’Альбей, Массена, Барду, Лафос и Леспинас приступили в Бриве к поискам яда. Но доклад, который они передали следственному судье 22 января 1840 г., освещает эту историю следующим образом.

Доктора ограничились тем, что изъяли из трупа Лафаржа желудок и перевязали его затем с обоих концов толстым шнуром, чтобы не вытекло содержимое. После этого останки покойного были захоронены на Рэйнакском кладбище. Кроме желудка, врачи исследовали и те вещества, которые следственный судья Моран изъял в Ле Гландье. Хотя с 1836 г. прошло четыре года, весть об изобретении Джеймса Марша еще не достигла французской провинции. Все, что почтенным докторам удалось найти в нескольких старых книгах, где речь шла о выявлении мышьяка, сводилось к описанию методов, в основном предложенных много десятилетий назад Ханеманом и Розе.

При добавлении в молоко со взбитыми яйцами, в постный суп и сладкую воду раствора сероводорода образовывался крупный желтый осадок, который растворялся в аммиаке. Следовательно, решили врачи, здесь содержится значительное количество мышьяка. Что касается рвотной массы покойника, то она при добавлении сероводорода приобрела легкую желтую окраску. Из этого был сделан вывод, что количество мышьяка в ней слишком незначительно, чтобы его можно было обнаружить. Часть содержимого желудка и часть измельченного желудка врачи Массена и Леспинас обработали азотной кислотой, добавили раствор сероводорода и получили известный уже нам желтый осадок. Этот осадок они поместили вместе с углем в пробирку и стали ее нагревать.

Доклад врачей об этом эксперименте заканчивался словами: «…произошел взрыв, ибо по неосмотрительности пробирка была герметически закупорена, и мы не смогли поэтому получить никакого результата». Тем не менее они утверждали, что содержавшаяся в желудке жидкость и сам желудок «показывали мышьяковистую кислоту» и что «смерть Шарля Лафаржа наступила в результате отравления мышьяковистой кислотой». Проверка ядовитой пасты против крыс и мышьяка, спрятанного садовником Альфредом, принесла сюрприз. В обоих случаях вообще не было обнаружено никакого мышьяка; вместо него был тоже белый, но безвредный порошок каустической соды.

У следственного судьи было уже столько оснований подозревать Мари Лафарж, что доклад врачей лишь еще больше убедил его в ее вине. Особое внимание он обратил на тот факт, что изготовленная Альфредом паста против крыс не содержала мышьяка. Не следует ли предположить, что Мари Лафарж настоящий мышьяк использовала для умерщвления своего мужа, а ничего не подозревавшему садовнику передала для камуфляжа каустическую соду и муку?! Даже если у Морана еще оставались какие-то сомнения, то 24 января они исчезли полностью. В этот день в его руки попала малахитовая шкатулочка, в которой Мари Лафарж якобы хранила безвредный порошок гуммиарабикум. Кузина Лафаржа Эмма после нескольких дней внутренней борьбы с собой решилась передать жандармам шкатулку, которую она в свое время забрала к себе, чтобы защитить обожаемую ею Мари. Леспинас раскалил часть содержимого шкатулки на пылающих углях. Появился резкий чесночный запах. Это убедило Леспинаса, что в шкатулке хранился мышьяк.

25 января в Ле Гландье прибыли жандармы, арестовали Мари и препроводили ее вместе со служанкой Клементиной в Бривскую тюрьму. На следующий день все французские газеты впервые опубликовали обширные сообщения о совершенном в Ле Гландье убийстве путем отравления. Приемные родители Мари, исполненные ужаса, пригласили одного из ведущих парижских адвокатов того времени мэтра Пайе, поручив ему всеми средствами защитить Мари от казавшегося им непостижимым обвинения в убийстве.

Но еще до того, как Пайе и его ассистент Бак приступили к работе, произошла новая неожиданность. Виконт де Леото, прочитав сообщения газет, вспомнил о краже бриллиантов в его замке. Подозрение, выдвинутое тогда в отношении Мари шефом Сюртэ Алларом, не казалось ему теперь столь уж абсурдным. Он потребовал обыскать дом в Ле Гландье, а найти там пропавшие бриллианты не составило особого труда. Поставленная перед этим фактом Мари Лафарж снизошла до признания, что драгоценности хранились у нее. Но, заявила она, виконтесса де Леото сама вверила ей эти бриллианты для продажи, ибо остро нуждалась в деньгах, чтобы откупиться от шантажирующего ее тайного любовника по имени Клаве. Эта история, как оказалось вскоре, была одной из тех выдумок Мари Лафарж, которые уже давно стали ее второй натурой. И уже во время приготовлений к процессу по обвинению ее в отравлении своего мужа Мари в начале июля предстала перед бривским судом по обвинению в краже. Она так убедительно притворилась безвинно преследуемой, что многие газеты приняли ее сторону и обвинили во всем виконтессу де Леото. Суд не поддался на эти уловки и приговорил Мари за кражу к двум годам тюрьмы. Это событие – по существу второстепенное – привело к тому, что дело Лафарж стало известным далеко за границами Франции и задолго до начала процесса об убийстве, который должен был состояться не в Бриве, а в Тюлле, где все места в гостиницах этого города и его окрестностей были распроданы. Со всей Европы съехались журналисты и любопытные, чтобы посмотреть, как будут судить Мари Лафарж.

3 сентября 1840 г., в нестерпимо жаркий день, рота солдат окружила здание суда, чтобы сдержать людскую толпу. Те, кого впустили в зал, с любопытством пожирали глазами обвиняемую, которая, несмотря на жару, вошла в зал суда во всем черном, держа в руках флакончик с нюхательной солью. На первый взгляд она являла наблюдавшим столь трогательную картину невиновности, что зрители разделились на два лагеря, из которых один был убежден в невиновности Мари Лафарж еще до того, как началось слушание дела.

Речь представителя обвинения Деку раскрыла большую драму. Мотивы, побудившие Мари Лафарж к убийству своего мужа, были для него ясны. Примитивный человек, который еще в Париже произвел на нее столь отталкивающее впечатление, ее муж стал для нее невыносимым бременем, когда она узнала истинное положение хозяйственных дел в Ле Гландье. Если ей не хотелось всю жизнь прозябать в Ле Гландье и отказаться от всех своих гордых замыслов, то она должна была от него освободиться. Уже через несколько дней после приезда она приступила к подготовке убийства. Она разыгрывала перед Лафаржем и его окружением постепенно растущую к нему любовь, чтобы избежать подозрений в будущем. Обоюдное завещание представляло собой ход конем ради захвата Ле Гландье после смерти Шарля, чтобы сделать из него солидное поместье и раздобыть себе затем знатного мужа.

«К счастью, – заключил Деку, – благодаря развитию химической науки расследованию отравлений в самое последнее время была оказана помощь прямо-таки революционного значения. По всей вероятности, обвиняемая не предстала бы перед данным судом, если бы наука удивительным образом не создала возможность устанавливать наличие яда даже там, где до сего дня это для нас исключалось, а именно: в его жертвах, в покойниках». Пришло новое время, закончил Деку, новая пора в расследовании преступлений. Представители этого нового времени – врачи из Брива, знающие химию, – предстанут перед господами судьями и присяжными и помогут восторжествовать справедливости.

Несмотря на эти слова представителя обвинения, дело Лафарж, вероятно, не стало бы еще драматической премьерой токсикологии, если бы и тут случай не сыграл свою роковую роль. Случай же состоял в том, что мэтр Пайе, главный защитник Мари, был одновременно и адвокатом Орфила, прозванного к тому времени в Париже «королем токсикологии».

Пайе очень быстро понял, что против его клиентки имеется много улик, но фактически самая большая опасность состояла в возможности обнаружения яда в теле Шарля Лафаржа. Если судьи и присяжные удостоверятся в наличии яда в теле покойного, тогда Мари почти не на что надеяться. Но если бы удалось поколебать достоверность доказательств наличия яда, Мари, видимо, была бы спасена.

Как только в руках Пайе оказались уточненные данные о химических исследованиях в Бриве, он направился к Орфила за советом. И Орфила дал ему оружие, применить которое на практике так жаждал теперь Пайе. Орфила было нетрудно это сделать. Разве невежество и поверхностность врачей из Брива не сквозили в каждой строке их заключения? Желтый, растворимый в аммиаке осадок? Орфила продемонстрировал Пайе в своей лаборатории желтые осадки, в которых не было ни малейшего следа мышьяка. Он показал ему, что даже выпадение металлических бляшек в колбах еще ни о чем не говорит, если эти пятна не подвергнуть дальнейшей проверке на мышьяк. В Бриве колба, как известно, взорвалась прежде, чем образовались бляшки мышьяка. Кто же при таких обстоятельствах решится утверждать, что там был мышьяк? Такое утверждение считалось бы ересью даже в ту пору, когда знаменитый аппарат Марша еще не был изобретен. Но ныне, в 1840 г., ничего не знать об аппарате Марша и без его помощи пытаться доказать наличие мышьяка было уже просто наглостью. Позже Орфила в письменной форме изложил свою критику экспертизы, проведенной в Бриве, и предоставил это свое заключение в распоряжение Пайе. Д’Альбей и Массена недолго имели возможность наслаждаться вниманием публики, которая не без легкого содрогания впервые узнала о том, как разрезали желудок Лафаржа и «выделяли» из него яд.

Пайе выслушивал их почти с наслаждением. Едва они кончили давать показания, как он вскочил и забросал их, совершенно обескураженных, вопросами. Знают ли они об Орфила? Разумеется, они читали его работы. «Ах, так, – вскричал Пайе, – какие же именно работы? Уж не те ли, что вышли более двадцати лет назад? А не заметили ли господа врачи, что за это время произошла настоящая революция? И слышали ли господа хоть раз о Джеймсе Марше, да-да – о Джеймсе Марше и его аппарате для обнаружения мышьяка?»

Судьи, присяжные и публика с удивлением взирали, как побледневший Массена признался, что фамилия Марша ему неизвестна. И тут Пайе огласил, подчеркивая каждое слово, заключение Орфила, в котором врачи из Брива обвинялись в невежестве и небрежности. Пайе потребовал вызвать в Тюлль Орфила.

На какой-то момент воцарилась гнетущая тишина, затем раздались оглушительные аплодисменты.

Председатель суда де Барни с большим трудом восстановил порядок. Случилось то, о чем ранее говорил обвинитель: проблема научных методов обнаружения яда оказалась в центре всего процесса, правда иначе, чем ожидал сам Деку. Бледный от волнения, Деку предложил сделать перерыв в судебном заседании. Когда же оно возобновилось, Деку уже овладел собой. У обвинения, заявил он, так мало сомнений в вине Мари Лафарж, что оно полностью согласно на проведение нового химического исследования на основе методов Орфила и Марша. Но вместе с тем обвинение не считает необходимым беспокоить ученого из Парижа. Он, Деку, позволил себе вызвать из Лиможа обоих аптекарей Дюбуа (отца и сына) и химика Дюпюитрена. Все трое готовы немедленно приступить к исследованию по новым методам.

Пайе тщетно протестовал, снова и снова требуя пригласить Орфила, поскольку провинция уже в достаточной мере доказала свою несостоятельность. Суд тем не менее удовлетворил ходатайство обвинителя. Оба Дюбуа и Дюпюитрен были приглашены, и им было поручено производство новых анализов. «Хорошо же, – воскликнул Пайе, – тогда любопытно было бы узнать, возвратили ли господа Д’Альбей и Массена хотя бы часть переданного им на исследование материала, как того требует во всех случаях исследований на яд Орфила, чтобы оставить возможность для проведения последующих анализов? Вероятно, они все израсходовали?»

Массена, в котором еще бушевало раздражение из-за понесенного поражения, возмущенно протестовал против нападок Пайе. Он велел принести в зал суда ящик, в котором находились все материалы, как «проверенные», так и «оставленные для последующих проверок». Но к вящему удовлетворению Пайе, Массена вынужден был признаться, что он не в состоянии показать, в каких сосудах находятся еще не использованные части содержимого желудка. Он был вынужден призвать на помощь Барду и Леспинаса. Лишь после долгих пререканий они смогли передать обоим Дюбуа и Дюпюитрену соответствующие сосуды. После чего эксперты из Лиможа, не теряя ни минуты, отправились восвояси. Процесс продолжался. Но было ясно, что сейчас внимание всех сосредоточилось на дальнейшем ходе химических исследований. Публика с нетерпением ждала результатов новых экспериментов.

Наконец, 5 сентября оба Дюбуа и Дюпюитрен вернулись в Тюлль. Когда они вошли в зал суда, никто еще не подозревал, что они, как говорилось в одном газетном репортаже, «принесли с собой сенсацию». Старый Дюбуа, наряженный в несколько провинциальную черную пару, извлек урок из провала бривских врачей. В качестве первого шага он передал суду половину отданного им на исследование материала «на случай, если понадобятся новые эксперименты». Затем он огласил заключение. В Лиможе, как явствовало из него, сосредоточились на исследовании желудка и его содержимого. Дюбуа прочел довольно длинную лекцию об аппарате Марша, чью потрясающую чувствительность он восхвалял (при этом он, правда, умолчал, что он и его коллеги сами построили такой аппарат по описанию и пользовались им в первый раз, то есть не имея даже малейшего опыта).

После такого вступления Дюбуа с торжественным, многообещающим лицом обратился к присяжным. «Мы, – возвестил он, – применили многие виды анализов, прежде всего те, которые указываются в работах господина Орфила». Он описал затем, как они обугливали исследуемую ткань, точно по рецепту Орфила получали экстракты и помещали их в аппарат Марша. Затем торжественным голосом он продолжил: «Хотя мы с величайшим вниманием исследовали все до мельчайших деталей, мы тем не менее не добились положительного результата…» Они не достигли положительного результата, хотя экстракты желудка и его содержимого не меньше часа обрабатывались в аппарате Марша, а сам аппарат беспрестанно охватывало огнем. «В итоге, – подчеркнул Дюбуа, – выяснилось, что предложенный нам для исследования материал не содержит даже малой частицы мышьяка!»

В судебном протоколе об этом моменте сказано так: «Эти заключительные выводы вызвали в аудитории возбуждение, не поддающееся описанию… Мадам Лафарж, молитвенно сложив руки, воздела глаза к небу». Нарочные с вестью о результатах исследования поспешили на ближайший телеграф в Бордо. Токсикология стала, бесспорно, главным объектом газетных заголовков. Пайе «плакал слезами триумфатора».

Однако торжествовать Пайе было еще рано. Для обвинителя поражение было, конечно, неожиданным, но в дни, предшествовавшие заседанию суда, он потратил немало усилий на ознакомление с трудами Орфила и Девержи, чтобы быть во всеоружии. Он знал о том, что при некоторых случаях отравления мышьяком яд удается обнаружить не в желудке, а в печени и других органах. И прежде чем Пайе, охваченный победным настроением, сообразил, в чем дело, Деку несколькими вопросами вовлек старого Дюбуа в спор с проводившими первое исследование экспертами из Брива, чья профессиональная гордость во второй раз была задета заключением Дюбуа. Некоторые реплики Дюбуа раздражали Массена, и наоборот. Это оказалось для обвинителя достаточным поводом, чтобы воскликнуть: «Мы ищем здесь истину, а не удовлетворения самолюбия. Наука нам нужна исключительно в целях правосудия…» Известно ли экспертам, спросил он далее, что в Париже, не обнаружив яда в желудке и его содержимом, ищут его затем в печени и других органах? Независимо от того, известен был этот факт Массена и Дюбуа или нет, ни один из них не был готов в этом признаться. Поэтому, когда Деку с мастерством психолога предложил, чтобы эксперты из Брива и из Лиможа вместе поработали над исследованием других органов Шарля Лафаржа и тем самым предприняли третью попытку отыскать истину, те тут же согласились. Как заявил Деку, он все еще верит, что они в состоянии эту истину найти и что нет нужды обращаться за помощью в Париж. Правда, для этого надо было бы эксгумировать труп Лафаржа, изъять все еще не проверенные органы и передать их экспертам.

Пайе попытался воспрепятствовать обвинителю, но было слишком поздно. «К чему нужна новая экспертиза?» – возражал он и пытался убедить суд, что результаты первого и второго экспериментов лишь внешне противоречат друг другу. Если бы, мол, у врачей из Брива не взорвалась колба, они бы, без сомнения, подобно господам из Лиможа, тоже установили, что никакого мышьяка нет. Однако аргументы Пайе произвели обратное действие, и председатель суда принял решение в пользу ходатайства Деку.

«Лавина новых наук, – писал в тот день корреспондент из Парижа, – пришла в движение. Она не остановится до тех пор, пока истина не выйдет наружу…»

Пока эксперты отправились в Ле Гландье, процесс в буквальном смысле слова медленно пополз дальше. Суд пытался выяснить, каким образом отравленный пирог попал в посылку, отправленную в Париж, и почему в малахитовой шкатулке подсудимой оказался мышьяк. Мари Лафарж заверяла суд в своей невиновности, но не могла дать никакого объяснения насчет того, каким образом, если только не благодаря ей самой, отравленный пирог попал в Париж, а мышьяк – в ее малахитовую шкатулку. Бурные же аплодисменты она сорвала тогда, когда голосом страдалицы уверяла, что, конечно, у нее на этот счет есть некоторые подозрения, но она их не станет высказывать, ибо не хочет никому причинять тех страданий, которые приходится переносить ей самой, после того как ее обвинили по чьему-то недомыслию. Но в принципе все ожидали только исхода третьей экспертизы.

Врачи из Брива тоже извлекли урок из своего прошлого опыта. Каждый орган, изъятый из трупа Шарля Лафаржа, они укладывали на этот раз в «чистые сосуды». Они спешно изучили самую последнюю публикацию Орфила и не забыли взять пробы земли с кладбища и описать состояние гроба.

8 сентября они вернулись в Тюлль и внесли в зал два обвязанных веревкой ящика, чтобы «суд убедился в надлежащем состоянии материалов». Судебный протокол отмечал: «Стол с ящиками окружили дамы, и даже самым мужественным из них лишь едва удалось скрыть ужас, охвативший их в момент вскрытия ящиков, но непреодолимое любопытство все же победило. По ходатайству экспертов было решено, что химические анализы частично будут проводиться за пределами дворца юстиции – в ротонде. Оба входа в нее находятся под охраной…» Результаты анализов ожидались 9 сентября.

Еще день и ночь! А что, если новые эксперименты подтвердят выводы аптекарей из Лиможа: нет никакого мышьяка? Значит, Мари Лафарж признают невиновной? Все еще пекло солнце, облака пыли стояли на улицах Тюлля… Наконец утром 9 сентября в зале появились врачи и аптекари, предводительствуемые Дюпюитреном. «Глубокая тишина, – отмечалось в судебном протоколе, – обостряла внимание присутствующих. Все взоры были устремлены на Мари Лафарж, которая сохраняла полнейшее спокойствие. Месье Дюпюитрен огласил заключение…»

Объединенными силами врачи и химики обуглили печень Лафаржа и осуществили все необходимое для того, чтобы получить жидкий экстракт. Дюпюитрен подолгу останавливался на описании отдельных процессов. Но затем пришла очередь фразе, которая всколыхнула представителей обвинения, судей, присяжных, защитников и зрителей: «Мы поместили указанную жидкость в аппарат Марша, но не обнаружили никаких следов мышьяка…»

Обратимся к судебному протоколу, чтобы описать воздействие этой фразы: «Всеобщее волнение… длительные аплодисменты. Мадам Лафарж, улыбаясь, склонилась к своему защитнику, который владел собой хуже, чем она сама; его лицо было мокрым от слез».

После этого Дюпюитрен и его коллеги подвергли части селезенки, легких, сердца, кишечника и мозга обычным манипуляциям и поместили в аппарат Марша. Дюпюитрен повторил: «Мы не нашли никаких следов мышьяка», а Массена добавил: «Сегодня я работал по новому методу с аппаратом Марша, и, подобно моим коллегам, полностью убедился, что яда нет…» Ввиду таких результатов эксперты вообще отказались от исследования проб земли на яд. Пайе вскричал с неописуемым удовлетворением: «Итак, весь труп подвергся анализу, и не найдено ни одного атома мышьяка. Ни одного атома мышьяка! К этому итогу можно было бы прийти много месяцев назад, и никогда бы не было процесса Лафарж». Новость сразу же стала известна на улице. Раздались крики одобрения. На телеграф помчались новые нарочные. Все, исключая Пайе, находились под таким сильным впечатлением от новых результатов, что совсем забыли, по-видимому, о яде, который при первой экспертизе был обнаружен в напитках, которые Мари Лафарж приготовила своему мужу. Но представитель обвинения об этом яде не забыл. И в тот момент, когда его поражение уже казалось свершившимся фактом, он вернулся к данному вопросу. Было ли это вызвано желанием хоть чем-то прикрыть свое отступление или же убежденностью в своей правоте и упорной, непоколебимой верой в виновность подсудимой, но он потребовал, чтобы напитки и содержимое малахитовой шкатулки Мари Лафарж тоже «подверглись эксперименту с помощью аппарата Марша». Пайе согласился на это с легким сердцем. Только что пережитый триумф привел его в состояние эйфории, и он не сомневался, что обвинитель движется навстречу полному поражению. Ему казалось невозможным, чтобы эксперты из Брива, только что признавшие свои ошибки, ошиблись снова при анализе напитков и содержимого малахитовой шкатулки. Они ведь уже находили мышьяк там, где его не было! Так как для нового исследования не требовалось таких длительных приготовлений, как для анализов органов, то оно могло быть проведено за несколько часов. Оба Дюбуа принялись за работу. Судебное разбирательство на это время было прервано, а в протоколе отмечено следующее: «Очень растроганная мадам Лафарж удалилась с очаровательной улыбкой, как бы желая поблагодарить собравшихся за столь явную симпатию, проявленную по отношению к ней».

Опять последовала короткая фаза напряженного ожидания. Но эта напряженность не шла ни в какое сравнение с напряженностью предыдущих дней. Какое-то подобие опьянения охватило «лафаржистов». После обеда суд собрался снова, чтобы заслушать экспертов.

Они вошли в зал с необычайно мрачными лицами. Дюбуа, самый старший из них, тянул время, не приступая к докладу. Затем он заговорил неуверенным голосом, и то, о чем он сказал, позволило понять, откуда у него такая неуверенность: он и его коллеги всюду обнаружили мышьяковистый ангидрид. В одном лишь взбитом молоке с яйцами его было столько, что, как подавленно признал Дюбуа, им «можно было бы отравить по меньшей мере десять человек».

Представитель обвинения стремительно вскочил со своего стула. «Этот результат, – воскликнул он, – доказывает правильность моей настойчивости!» Первые же «лафаржисты», к которым вернулось хладнокровие, встретили его слова враждебными выкриками. Но Деку не дал сбить себя с толку. Он снова чувствовал почву под ногами и продолжал: «Я остаюсь при своем убеждении, что эта женщина умертвила своего супруга». Но так как научный путь исследования привел к противоречивым результатам, сказал он, то суд обязан теперь использовать последнюю возможность для установления истины. И он потребовал пригласить из Парижа Орфила и предложить ему дать окончательное заключение. Защита, мол, сама много раз мучительно добивалась привлечения Орфила к делу, так что теперь она не будет, видимо, возражать против его вызова.

Пайе и вправду ничего не оставалось, как согласиться. Но сделал он это в твердом убеждении, что Орфила, чьим методам последовали в конце концов эксперты из Брива и Лиможа, не обнаружившие следов мышьяка в трупе, тоже придет к негативным результатам. Мало того, он надеялся, что Орфила даже скорректирует необъяснимые данные относительно яда в напитках. В общей суматохе конный нарочный покинул Тюлль. Он торопился в Бордо, чтобы оттуда пригласить по телеграфу Орфила прибыть в Тюлль. 12 сентября Орфила сообщил, что приедет на следующий день.

Он действительно приехал утром 13 сентября экспрессом. Орфила потребовал, чтобы все эксперты, участвовавшие до него в деле Лафарж, присутствовали при его экспериментах на правах свидетелей. Кроме того, он принял материал исследования и реактивы из рук прежних экспертов, чтобы не возникло подозрение, будто он привез с собой из Парижа реактивы, содержащие мышьяк. Во время его работы в одном из залов Дворца юстиции все здание было заперто и охранялось стражей.

Всю ночь с 13 на 14 сентября Орфила проводил эксперименты. Ни одна весть об их ходе не просочилась наружу. Напряжение выливалось даже в протесты перед зданием суда. Наконец к вечеру 14 сентября Орфила появился в судебном зале. Оба Дюбуа, Дюпюитрен и врачи из Брива следовали за ним с опущенными головами.

«Мы пришли, – заявил Орфила, – отчитаться… перед судом». Затем после некоторых предварительных замечаний последовали фразы, заставившие застыть всех в зале: «Я докажу, во‐первых, что в теле Лафаржа есть мышьяк; во‐вторых, что этот мышьяк не мог попасть в него ни из реактивов, которыми мы пользовались, ни из земли, окружавшей гроб; в‐третьих, что найденный нами мышьяк не относится и к тем частицам мышьяка, которые являются естественными компонентами человеческого организма…»

Пайе схватился за голову, просто не в силах постичь, что этот смертельный удар нанес ему Орфила – «его» Орфила. Лишь с трудом воспринимал он дальнейшие слова. Орфила превратил все, что еще оставалось от желудка и его содержимого, в экстракт и поместил его в аппарат Марша. Через короткий промежуток времени стали четко видны бляшки мышьяка. Проба с окисью серебра показала, что налицо действительно мышьяк. Следующим был исследован экстракт, приготовленный из всех еще сохранившихся частей остальных органов – от печени до мозга. На этот раз аппарат Марша показал незначительное число бляшек, но состояли они, без сомнения, из мышьяка. Наконец, Орфила произвел обугливание с помощью азотной кислоты всех остатков, образовавшихся в фильтрах при изготовлении предыдущих экстрактов. Из полученного при этом нового экстракта ему опять удалось получить мышьяк, притом в двенадцать раз больше, чем при предыдущих экспериментах.

Исследование проб почвы не привело к обнаружению мышьяка, так что последний никак не мог попасть в труп из кладбищенской земли. А поскольку естественно содержащийся в человеческом организме мышьяк может быть обнаружен лишь в костях, но не в других органах, то он, как заявил Орфила, никакой роли в деле Лафарж не играет.

В заключение Орфила коснулся результатов, полученных до него врачами и аптекарями из Брива и Лиможа. Что касается первой экспертизы, то она проводилась устаревшими методами. Аппарат же Марша, примененный при следующей экспертизе, является настолько чувствительным прибором, что неопытные лица вначале нередко получают на нем отрицательные результаты. Ведь достаточно, как это случилось у его предшественников, слишком резко зажечь пламя под форсункой, чтобы мышьяк не осел, а улетучился оттуда в виде газа.

Председатель суда де Барни задал единственный вопрос: считает ли Орфила, что размер обнаруженных им бляшек мышьяка достаточен для умерщвления человека? Орфила ответил, что на этот вопрос всегда следует отвечать только с учетом всех иных обстоятельств – симптомов заболевания, факта покупки яда и наличия отравленных напитков. Во всяком случае, при таком подходе ответить на него было бы легче.

Было около семи часов вечера, когда Орфила покинул зал. Де Барни опасался нападений на Орфила «лафаржистов» и поэтому приказал нескольким жандармам охранять его вплоть до отъезда в Париж. Однако шок, вызванный показаниями Орфила, произвел на всех его противников парализующее действие. В судебном протоколе отмечалось: «Такое новое и гибельное развитие этой драматической истории, видимо, повергло всех присутствующих в глубокое изумление». Пайе был не в состоянии дать какие-либо объяснения тому, что произошло. Мари Лафарж впервые потеряла самообладание: ее удалось под ободряющие возгласы публики отвести назад в тюрьму, но там силы совсем оставили ее, так что процесс пришлось прервать на два дня.

Поскольку Пайе считал бессмысленным апеллировать еще к каким-нибудь экспертам, чтобы посеять сомнение в выводах Орфила, которого он сам же расхваливал как самого большого авторитета, то местный адвокат Лашо, помогавший Пайе в качестве второго ассистента, спешно, по собственному почину послал из нежного сострадания к Мари Лафарж нарочного в Париж. Он просил Франсуа Распая, который был не только химиком, но и политиком, часто скрещивавшим как либерал клинки с консерватором Орфила и не избегавшим дискуссий с «королем токсикологии», немедленно приехать в Тюлль. Это был бесполезный акт. Распай, правда, откликнулся на призыв, но, когда он выехал из Парижа, шла уже заключительная фаза процесса.

Пайе в отчаянной защитительной речи пытался доказать, будто Мари Лафарж настолько благородная натура, что в ее душе не могла зародиться мысль об убийстве. Пока с улицы в зал доносились неистовые требования дождаться приезда из Парижа Распая, судьи и присяжные вечером 19 сентября удалились для совещания. Через час присяжные признали Мари Лафарж виновной, а за полчаса до полуночи суд вынес приговор, гласивший: «Пожизненная каторга».

Как раз в это время в Тюлль прибыл Распай.

Его ожидала толпа «лафаржистов». Они угрожали нарочному расправиться с ним за то, что тот слишком поздно доставил Распая. Самому Распаю не оставалось ничего другого, как осмотреть фарфоровую тарелку с бляшками мышьяка, которую ему с готовностью показали, и вернуться назад в Париж, не оказав никакого влияния на судьбу Мари Лафарж.

Король Луи-Филипп заменил ей каторгу пожизненным тюремным заключением. В октябре 1841 г. она была переведена в тюрьму Монпелье. Там она пробыла десять лет и написала мемуары. Наконец ввиду тяжелого легочного заболевания она была выпущена на свободу, а через несколько месяцев умерла, до последнего вздоха настаивая на своей невиновности. Между тем Бак, ассистент ее защитника Пайе, долгое время сам веривший в ее невиновность и делавший все, чтобы ее спасти, бросив после этого ретроспективный взгляд на драму Мари Лафарж, заявил: «Думайте о ней так плохо, как только можете. Но даже и тогда, вероятно, это не будет для нее чересчур».

В первые годы после процесса далеко не все верили в объективность приговора. Борьба между «лафаржистами» и «антилафаржистами» продолжала бушевать. Во Франции и в различных странах Европы были опубликованы многочисленные памфлеты и книги. Их заглавия свидетельствовали, с какой ожесточенностью противники сталкивались между собой. У одних значилось: «Ловкая похитительница бриллиантов и подлая отравительница», у других: «Мари Лафарж невиновна».

Так как сутью судебного процесса были доказательства наличия или отсутствия яда и новая наука токсикология, то естественно, что они оказались и в центре последующей борьбы. Там, где в ходе процесса их значение не дошло до сознания общественности, они привлекли к себе внимание именно благодаря этой борьбе. В дни великих поисков неизвестного и неразведанного, чем как раз и была отмечена первая половина XIX века, взоры многих врачей, химиков и фармацевтов обратились к новой, пока еще такой таинственной области, ставшей ареной жарких споров, – к науке о ядах. Молодые химики устремились в Париж, чтобы стать учениками Орфила и других французских токсикологов.

Наступил век научной судебной токсикологии.

4

В ту пору, когда широкое развитие судебной токсикологии только начиналось, исследователи ядов уже в какой-то степени почувствовали неумолимость закона, которому эта наука подчинена (пожалуй, еще больше, чем судебная медицина) и останется подчинена даже спустя столетие. Они научились понимать, что хотя каждый шаг вперед приносил успех и проливал свет на неразгаданные ранее тайны, но за то время, пока они раскрывали загадку одной группы ядов, их собственные учителя – естественные науки открывали все новые яды либо даже создавали их.

Еще Орфила, исследуя в основном металлические и минеральные яды, обратил внимание на некоторые растительные яды, известные человечеству если не несколько тысячелетий, то по крайней мере несколько веков. Но пока шла борьба за разработку методов обнаружения мышьяка и (примерно в то же самое время) обнаружения сурьмы, свинца, ртути, фосфора, серы и многих других металломинеральных ядов, которая привела к эпохальным успехам, небольшая вначале группа известных растительных ядов разрослась до размеров огромного, окутанного тайной мира.

Начало изучению этих ядов положил немецкий аптекарь Зертюнер, когда в 1803 г. выделил из опиума морфий. В последующие десятилетия естествоиспытатели и фармацевты выделяли – в первую очередь из экзотических растений – постоянно растущее число ядов. Так как эти яды имели единый для всех них базисный характер – были подобны щелочам, то они получили общее название алкалоидов. Все растительные алкалоиды оказывают воздействие на нервную систему человека и животных: в малых дозах действуют как лекарство, в более значительных – как смертельный яд. В 1818 г. Каванту и Пелетье выделили из рвотного ореха смертоносный стрихнин. В 1820 г. Десос нашел хинин в коре хинного дерева, а Рунге – кофеин в кофе. В 1826 г. Гизекке открыл кониин в болиголове. В 1828 г. Поссель и Райман выделили никотин из табака, а Майн в 1831 г. получил атропин из белладонны. Своего открытия еще ждали примерно две тысячи различных растительных алкалоидов – от кокаина, гиосциамина, гиосцина и колхицина до аконитина. Прошло некоторое время, пока первые алкалоиды пробили себе дорогу из небольших еще лабораторий и кабинетов ученых к врачам, химикам и аптекарям, а затем и к более широкому кругу людей. Само собой получилось так, что поначалу не только их целебными, но и ядовитыми свойствами воспользовались именно врачи. Но довольно скоро эти яды оказались и совсем в других руках, что повлекло за собой постоянный рост числа совершаемых при их помощи убийств и самоубийств. Однако каждое убийство и самоубийство лишний раз доказывало, что растительные яды приводят к смерти, не оставляя, в отличие от мышьяка и других металломинеральных ядов, никаких следов в организме умершего, которые можно было бы обнаружить.

Правда, к 1850 г. токсикологам удалось найти некоторые химические реактивы, с помощью которых можно было доказать наличие алкалоидов, если они были в виде чистого вещества или относительно «чистых растворов». Дубильная кислота, сулема и другие реактивы образовывали в таких растворах осадки или вызывали некоторое их помутнение. После большого числа опытов были открыты реактивы, вызывающие в присутствии алкалоидов характерные изменения окраски. Стоило, например, добавить несколько капель азотной кислоты в раствор морфия, как он тотчас же окрашивался в красный цвет. Но где и когда при подозрительных случаях смерти можно было встретить в чистом виде вещество примененного для убийства растительного яда? Где и когда обнаруживали этот яд в напитках или им подобных растворах? Почти всегда растительные алкалоиды оказывались спрятанными глубоко в теле мертвеца, «утопленными» в его органах, в «животной материи», как часто говаривал Орфила. И всякий раз снова специалисты сталкивались с невозможностью выделить из этой материи растительные яды, что удавалось сделать с мышьяком и другими металломинеральными ядами. Если разрушали «животную материю», подобно тому как это делали, скажем, с мышьяком, то вместе с ней разрушались и растительные алкалоиды.

Еще в 1847 г. стареющий Орфила после бесчисленных экспериментов на животных, которым были введены растительные алкалоиды, жаловался, что, видимо, никогда нельзя будет разгадать тайну смерти тех, кто стал жертвой растительных ядов. Он не мог тогда знать, что лишь три года отделяют его и его современников от открытия, которое революционизирует токсикологию еще больше, чем аппарат Марша, и тем самым приобретет непреходящее значение.

5

Вечером 21 ноября 1850 г. к пастору общины Бюри, расположенной между бельгийскими городами Монс и Турнэ, явилась необычная группа посетителей – три девушки и один молодой человек. Пастор узнал их сразу же, как только на них, робких и взволнованных, упал свет его лампы. Это были кучер Жиль, горничная Эммеранс Брикур и две няни – Жюстина Тибо и Виржиния Шевалье. Все они принадлежали к прислуге близлежащего замка Битремон. Мучимые угрызениями совести, они пришли к пастору за советом. Накануне, 20 ноября после полудня, в старом, защищенном стенами замке произошли напугавшие их всех события.

То, что поведала Эммеранс Брикур, говоря от имени всех, было довольно-таки необычно – необычно даже для замка Битремон, обитатели которого уже давно считались в округе образчиками беспутной жизни. Многочисленные окрестные жители недаром верили в рассказы о том, что ныне едва достигший тридцати лет хозяин замка граф Ипполит Визар де Бокармэ в юности был вскормлен львицей и вместе с ее молоком к нему перешла вся звериная дикость кормилицы.

Бокармэ был сыном нидерландского наместника на Яве и его жены-бельгийки. Родился он в открытом море, на борту фрегата «Эуримус Маринус», когда тот пробивался сквозь шторм в Восточную Азию. Последовавшее затем пребывание в Соединенных Штатах, где его отец занимался разведением табака и охотой, привело к тому, что он порядком одичал. По возвращении в Старый Свет он с большим трудом научился читать и писать. Но в конце концов молодой Бокармэ заинтересовался естественными науками, сельским хозяйством и взял в свои руки управление замком Битремон.

Чтобы улучшить свое материальное положение, Бокармэ в 1843 г. женился на Лидии Фуньи, располагавшей, по его предположениям, большими денежными средствами. Отец Лидии – аптекарь в Перувельце – был эгоистичным неудачником, который обоих своих детей – дочь Лидию и болезненного сына Гюстава – воспитал в «уважении к высшему обществу», в особенности к благородным титулам. Лишь после свадьбы графа Бокармэ с Лидией выяснилось, что состояние Фуньи было в значительной мере переоценено. Новоиспеченная графиня обладала только ежегодной рентой в 2 тыс. франков, которых заведомо не хватало для чрезмерных запросов молодой графской четы.

Через несколько лет хозяйство замка пришло в упадок, а дикие кутежи, оргии, охотничьи забавы и целая толпа челяди породили все возрастающее бремя долгов. Раздоры между графом и графиней сменялись приступами безумной страсти, а затем вспыхивали вновь. Правда, после смерти старика Фуньи рента графини поднялась до 5 тыс. франков в год, но и от этого было не больше толку, чем от капель воды, пролитых на раскаленный камень. Только кое-какие доходы от поместья давали возможность покрывать самые срочные долги. Но в 1849 г. и эта возможность была исчерпана. Положение стало настолько отчаянным, что Бокармэ занимал деньги у прислуги. Последнюю свою надежду графская чета возлагала на смерть брата Лидии Гюстава, которому в свое время досталась основная часть наследства отца: если он умрет холостым, наследницей его состояния станет графиня.

В свое время Гюставу ампутировали голень, и он продолжал тяжело болеть. Передвигаться он мог только на костылях. Поэтому расчеты на его быстрый конец были небеспочвенными. Но весной 1850 г. вдруг распространился слух, что Гюстав собирается жениться. И в самом деле, оказалось, что он купил у обедневшей дворянской семьи замок Гранмец и помолвлен с его владелицей мадемуазель де Дюдзеш. К началу ноября стало совершенно ясно, что вот-вот состоится их бракосочетание – и тем самым крах всех надежд супругов Бокармэ заполучить состояние Гюстава Фуньи.

Но в тот вечер 21 ноября, когда пастор из Бюри слушал рассказ Эммеранс Брикур о невероятных и ужасных событиях, Гюстава Фуньи уже более двадцати четырех часов не волновала предстоящая свадьба. Ему было не до женитьбы – он был мертв.

Со второй половины 20 ноября голый труп его лежал в комнате Эммеранс, с порезами на щеках и сожженным до черноты ртом.

История, поведанная Эммеранс, выглядела следующим образом: утром 20 ноября посыльный известил супругов Бокармэ, что к обеду в замок прибудет Гюстав, дабы сообщить родственникам о своей предстоящей свадьбе. После этого произошли несколько необычные события. Графских детей, которые обычно вместе с бонной обедали в большой столовой, в этот день накормили на кухне. По прибытии Гюстава графиня сама подавала блюда на стол. Вскоре после раннего в эту пору наступления темноты до Эммеранс из столовой донесся какой-то шум – как будто кто-то свалился на пол. Вслед за этим раздался приглушенный вскрик Гюстава Фуньи: «Ах-ах, пардон, Ипполит…» Эммеранс поспешила в столовую, но при входе в нее столкнулась с графиней, которая быстро закрыла за собой дверь. Графиня побежала на кухню и вернулась в зал с сосудами, полными горячей воды. И сразу же стала звать на помощь Эммеранс и кучера Жиля. «Гюставу вдруг стало плохо, – объясняла она, – идите, помогите нам. По-моему, он мертв. Его хватил удар».

Слуги застали Гюстава лежащим на полу столовой без признаков жизни. Граф Бокармэ, напротив, находился в состоянии чрезвычайного возбуждения. Он вымыл свои руки, которые были в крови. Затем велел Жилю принести из особой бочки в подвале винный уксус и снять одежду с умершего. Стаканами лил он уксус в рот Гюстава и распорядился, чтобы все его тело тоже полили уксусом. Графиня отнесла одежду брата в домашнюю прачечную и бросила ее в кипящую мыльную воду. Все это время от Жиля требовали, чтобы он снова и снова поливал покойника винным уксусом. Позже Жиль перенес труп в комнату Эммеранс и положил на ее кровать.

Полночи графиня занималась тем, что с мылом мыла пол в столовой – в том месте, где умер Гюстав; она также помыла, а затем сожгла его костыли. Ранним утром появился граф с ножом и принялся скоблить доски пола. Эта возня продолжалась до полудня. Лишь затем совершенно обессилевшая графская чета улеглась в постели, а слуги, собравшись с духом, отправились в Бюри. И вот они здесь и спрашивают пастора: «Ради Христа, скажите, что нам делать?»

К большому облегчению пастора, ему не пришлось отвечать на этот вопрос. Не успела Эммеранс закончить свой рассказ, как появился общинный писарь и сообщил, что следственный судья из Турнэ обещал приехать завтра. До Турнэ, видимо, дошли слухи, что Гюстав Фуньи умер насильственной смертью. Правда, следственный судья не верил им, но решил исполнить свой долг и провести быстрое расследование.

Под вечер 22 ноября в Бюри прибыл следственный судья Эгебэр с тремя жандармами, хирургами Марузе, Зудом и Коссом, а также писарем. Сомнения Эгебэра в правдивости слухов были столь велики, что жандармов он оставил в Бюри и отправился в замок лишь в сопровождении писаря и врачей. Однако там его сомнения очень быстро сменились глубокими подозрениями. Бокармэ хитрил. Прошло много времени, прежде чем он появился. Камин столовой был забит пеплом, в котором еще можно было различить остатки сгоревших книг и бумаг. На полу столовой валялись соскобленные с него стружки.

Эгебэра неохотно подпустили к покойнику. Графиня отказывалась открыть занавески, затемнявшие комнату. Следственный судья сам отдернул их и сразу же увидел израненное лицо Гюстава Фуньи. Бокармэ тщетно пытался скрыть кровоподтеки и раны на своих руках. «Мне будто что-то ударило в голову», – признался позже следственный судья. Он приказал врачам тут же произвести вскрытие трупа и установить, умер покойник естественной смертью или нет.

Врачи велели отнести Гюстава Фуньи в каретный сарай и через два часа сообщили результаты проведенного ими исследования. Мозг Гюстава они нашли совершенно в здоровом состоянии. Поэтому не могло быть речи о том, что с ним случился удар. Рот, язык, горло и желудок умершего, наоборот, претерпели столь сильные изменения, что врачи пришли к выводу, что Гюстав Фуньи скончался вследствие вливания ему внутрь едкой жидкости. Они допускали, что при этом была применена серная кислота. «Смерть, – заявили они, – наступила в результате продолжительных и очень сильных болей, вызванных выжиганием рта и глотки».

Эгебэр распорядился изъять все органы умершего, которые могли понадобиться для химического исследования примененных кислот. Он сам наблюдал, как врачи укладывали в сосуды язык и гортань, желудок и кишечник с их содержимым, а также печень и легкие покойного, а затем залили все это чистым спиртом и запечатали сосуды. Судебному писарю и одному из жандармов поручили незамедлительно доставить сосуды в Турнэ. Два других жандарма взяли под арест графа и графиню Бокармэ.

Сразу же по возвращении в Турнэ Эгебэр нанял экипаж с быстрыми лошадьми, погрузил объекты исследования и помчался с ними в Брюссель, в Военную школу, где с 1840 г. преподавал химию один профессор, фамилию которого следственный судья узнал случайно – при чтении химического журнала. Его звали Жан Сервэ Стас.

Стасу было тридцать семь лет, когда Эгебэр возложил на него задачу, выполнение которой сулило ему непреходящую славу. Фламандец по происхождению, Стас поначалу изучал медицину и химию в своем родном городе Левене. Вскоре, однако, знаний тамошнего профессора химии ему стало недостаточно. И он устроил на чердаке родительского дома крохотную лабораторию, приборы для которой изготовил сам. Среди них были примитивные весы из металла, стекла и сургуча, на которых можно было взвешивать миллиграммы. До конца своей долгой жизни Стас хранил эти весы как талисман. В той чердачной лаборатории он и стал первооткрывателем флоризина. Это достижение дало великому шведскому химику Берцелиусу повод заметить: «Надо обратить внимание на химика, который дебютирует такой работой». В 1835 г. Стас, как и многие его современники, направился в Париж к таким ученым, как Гей-Люссак, Араго, Дюма и Орфила. Он заинтересовал Дюма, и именно Дюма он должен быть благодарен за то, что, почти лишенный средств, смог около четырех лет работать в лабораториях, в которых ему открылся удивительный мир химии. Именно здесь он решился поправить даже Берцелиуса, который в свое время неправильно определил атомный вес углерода.

В тот день, когда Эгебэр прибыл в Брюссель, Стас еще работал на Рю-де-Шан. Именно здесь ему удалось в период с начала декабря 1850 г. по конец февраля 1851 г. сделать второе эпохальное открытие в токсикологии: разработать метод обнаружения растительных ядов – алкалоидов в телах умерших.

Когда Стасу были переданы для исследования материалы из Битремона, никто даже не подозревал, что Гюстав Фуньи мог быть умерщвлен с помощью какого-нибудь растительного яда. Эгебэр сообщил Стасу о серной кислоте как возможном орудии убийства.

Так как едкие яды были к тому времени достаточно исследованы, Стас без труда смог установить, что в данном случае не может быть и речи об отравлении серной кислотой. Подобно большинству своих современников и коллег, он за неимением других возможностей обнаружения химикалиев и их паров тысячекратно пробовал их на запах и вкус. Если верить чувствительности его носа, то в лучшем случае здесь применялась лишь одна кислота – уксусная. Когда Стас высказал это предположение, Эгебэр сообщил ему, что покойника омывали и поливали винным уксусом. Тогда впервые у Стаса возникло подозрение, что использование больших количеств уксуса должно было скрыть признаки действия другого яда. И все же в первую очередь он направил свои усилия на то, чтобы обнаружить уксусную кислоту во рту и в органах пищеварения покойного. Но возникшее у него подозрение заставило его действовать с такой осмотрительностью, которую последующим поколениям даже трудно себе представить. Он слишком часто убеждался на собственном опыте, как легко разлагаются яды под действием жары и воздуха, прежде чем их обнаружат. Чтобы не утратить и не разрушить ничего из присланного ему материала, он проводил большинство выпариваний и перегонок в сложных закрытых аппаратах.

Переданное ему содержимое желудка, кишечника и мочевого пузыря, смешанное со спиртом, состояло из черновато-серой кашицы. Половину ее Стас отделил для возможных экспериментов в будущем. Другую же половину он смешал с водой, которую использовал для промывания желудочно-кишечного тракта, затем неоднократно профильтровал этот раствор, подогрел и дистиллировал его. Таким путем он получил жидкость красновато-коричневого цвета. Ее он разделил на несколько порций для проб. Одну из этих порций он выпарил до состояния сиропа, издававшего неимоверно острый уксусный запах. Разбавив две другие пробные порции едким кали, Стас вдруг прервал работу. От обеих проб исходил слабый запах, напоминавший запах мышиной мочи. Но с этим запахом химики встречались всякий раз, когда имели дело с кониином – ядовитым алкалоидом болиголова. Подозрения Стаса, что уксусная кислота послужила лишь для маскировки убийства при помощи какого-то гораздо более таинственного яда, усилились.

А что, если Гюстав Фуньи убит с помощью растительного яда? Что, если в теле умершего один из тех ядов, которые до сих пор никогда не удавалось обнаружить в мертвом теле? Что, если случай навел его здесь на след алкалоида?

С этого момента Стас дни и ночи проводил в своей лаборатории, не спуская глаз со своих реторт, тиглей, реактивов и пробирок.

Следующую пробную порцию он разбавил большим количеством спирта, профильтровал, слил, добавил воды, снова профильтровал и дал фильтрату испаряться до тех пор, пока раствор не приобрел клейкую консистенцию. Тогда он добавил к нему раствор кали, и вдруг вновь появился тот особенно запомнившийся, быстро проходящий запах. Но на этот раз он был более острым, более едким и более одурманивающим. К тому времени были известны только два растительных алкалоида, которые при случае распознавали по их запаху: кониин и никотин (чрезвычайно ядовитый компонент табака, 50 миллиграммов которого достаточно, чтобы человек умер в течение нескольких минут). А летучий, едкий запах, который уловил Стас, – разве он не напоминал отчетливо запах того же никотина?

Обозначившаяся возможность правильного решения поначалу показалась Стасу такой новой, а само решение таким необычным и смелым, что он от него отмахнулся. Но исключить не смог. Все же не никотин ли это? Не от никотина ли умер Гюстав Фуньи?

Стас поместил часть пробного экстракта в бутылку и добавил туда чистый эфир. Взболтав все это, он дал полученной эмульсии отстояться до тех пор, пока эфир не отделился. Затем он отлил половину эфира и дал ему испариться с маленького блюдца. На донышке блюдца осталось тонкое коричневатое кольцо с едким, хорошо узнаваемым запахом табака. Когда крошечное количество этого вещества Стас попробовал на язык, он почувствовал жгучий привкус табака, который распространился по всему рту и держался в течение многих часов. После повторных «взбалтываний» частей исследуемого вещества с эфиром, которые все время давали тот же результат, он смешал исходный раствор массы из содержимого желудка, кишечника и мочевого пузыря с едким кали. В ставший от этого щелочным раствор он добавил такое же количество эфира и взбалтывал все до образования эмульсии. Но на этот раз он напрасно ждал отделения эфира. Лишь когда Стас догадался, что в растворе еще находятся остатки «животной материи», и устранил их путем промываний водой и спиртом и фильтрования, произошло отделение эфира. Так как, по всей видимости, именно эфир поглощал вещество со жгучим запахом табака, то Стас шесть раз повторил взбалтывание исходного материала с эфиром, чтобы избежать возможных ошибок. Каждый раз путем испарения он получал маслянистое вещество с характерным для никотина запахом и вкусом.

Чтобы удостовериться, что получен именно никотин, Стас подверг маслянистое вещество действию химических реактивов, которые со времени открытия никотина были испытаны различными фармакологами на чистом веществе алкалоида. Если, например, стеклянную палочку, смоченную в соляной кислоте, приближали к никотину, то образовывались сильные белые пары. При соприкосновении же с азотной кислотой никотин превращался в густую желтую массу. Стас не удовлетворился известными уже реактивами. Он смешивал чистый никотин с самыми различными химикалиями, констатируя осадки, образование кристаллов, изменения в цвете, и сравнивал их с действием, которое те же химикалии вызывали в маслянистом веществе, полученном им из содержимого внутренностей Гюстава Фуньи. В каждом случае все полностью совпадало.

Лишь только после этого Стас наполнил своим маслянистым экстрактом колбу и, снабдив ее надписью: «Никотин из органов Гюстава Фуньи», переслал Эгебэру в Турнэ. В сопроводительном письме он рекомендовал следственному судье проверить, не занимались ли когда-либо граф и графиня Бокармэ специально никотином, а также не приобретали ли они никотин, и просил уведомить его о результатах проверки.

Эгебэр получил посылку Стаса 30 ноября. Он тотчас помчался с несколькими жандармами в Битремон, велел обыскать там все помещения и предпринял новый допрос прислуги. В ходе допроса садовник Деблики, кстати, человек весьма ограниченный, сообщил, что летом и осенью 1850 г. он помогал графу в изготовлении одеколона. Для этой цели Бокармэ купил большое количество табачных листьев и переработал их в оснащенной множеством аппаратов лаборатории, устроенной в бане замка.

«Табак для изготовления одеколона?» – переспросил Эгебэр. «Да, табак, – заверил его Деблики, – много табачных листьев». Оказывается, граф главным образом в период с 28 октября по 10 ноября изо дня в день, а иной раз и ночью работал в бане, чтобы из табачной жижи экстрагировать одеколон. 10 ноября он запер одеколон в столовой в шкафу. На другой день из бани исчезли все аппараты для перегонки и стеклянные колбы, которые он использовал во время работы. Граф, должно быть, сам увез их куда-то, ибо ни садовнику, ни кому-либо другому из челяди это не поручалось. Обыск всего замка жандармами и Эгебэром сам по себе сначала не привел к обнаружению хоть каких-то следов лабораторных приборов. Зато следственный судья получил важные сведения от кучера Жиля: в феврале 1850 г. Бокармэ ездил в Гент к какому-то профессору химии. Больше Жиль ничего об этом не знал. Эгебэр тотчас поехал в Гент. Он опросил всех химиков, которые жили в этом городе, и наконец натолкнулся на профессора Лопперса, преподававшего в Гентском индустриальном училище. Лопперс вспомнил, что начиная с февраля текущего года его неоднократно посещал некий господин из Бюри, по описанию внешности совпадавший с Бокармэ. Правда, он представился как Беран и под той же фамилией переписывался с Лопперсом. Все его письма касались исключительно проблемы извлечения никотина из табачных листьев.

Когда Бокармэ-Беран в феврале нанес свой первый визит Лопперсу, он объяснил, что приехал из Америки. Его тамошние родственники очень страдают от нападений индейцев, отравляющих свои стрелы растительными ядами. Он, Беран, хотел бы изучить все известные растительные яды, чтобы по возможности быть полезным своим родным. Он хотел бы также знать, правда ли, что растительные яды не оставляют в теле отравленного никаких следов, которые можно было бы обнаружить? Получив от Лопперса утвердительный ответ на этот вопрос, Беран распрощался, но в том же месяце опять вернулся в Гент.

На этот раз он сказал Лопперсу, что индейцы изготовляют экстракт из табачных листьев, который убивает в течение нескольких минут. В Европе этот экстракт называют никотином. Он хотел бы попытаться сам сделать такой экстракт, чтобы изучить его действие. Лопперс продемонстрировал ему метод получения никотина и рекомендовал медика Ванденберге и аптекаря Ванбенкелера в Брюсселе как поставщиков необходимых сосудов и аппаратов. Ванденберге и Ванбенкелер подтвердили следственному судье, что за период до ноября они отправили в Бюри сто двадцать различных химических аппаратов и сосудов. В мае Бокармэ в третий раз приехал в Гент, чтобы показать Лопперсу первую полученную им пробу никотина. Это был еще не чистый экстракт. Но к октябрю Бокармэ добился такого значительного прогресса, что показал Лопперсу первую порцию чистого никотина и сообщил, что ему удалось отравить им кошек и уток.

Пока Эгебэр в течение нескольких дней носился из Бюри в Турнэ, Брюссель, Гент, обратно в Бюри и, наконец, 2 декабря приехал опять в Брюссель, чтобы о результатах своих поисков информировать Стаса, последний и сам ни минуты не терял даром. Он уяснил себе принцип метода, с помощью которого ему впервые удалось обнаружить растительный алкалоид во внутренностях убитого человека. Затем он сосредоточился на отыскании никотина также и в самих органах Фуньи, в частности в его печени, легких, языке и гортани. Метод Стаса можно теперь, когда он уже открыт, легко объяснить.

Все растительные яды растворимы как в воде, так и в спирте. В противоположность этому почти все субстанции человеческого организма – от белков и жиров до целлюлозы содержимого желудка и кишечника – не растворимы ни в воде, ни в спирте, ни в них обоих вместе. Если смешать органы человека (после того как они измельчены и превращены в кашицу) или их содержимое с большим количеством спирта, в который добавлена кислота, то такой подкисленный спирт способен проникнуть в массу исследуемого материала, растворяя растительные яды – алкалоиды – и вступая с ними в соединения.

Именно в таком виде случайно оказался переданный Стасу на исследование материал вследствие его хранения в спирту и вследствие переувлажнения трупа уксусной кислотой. Если подвергнуть пропитанную спиртом кашицу фильтрации и дать спирту стечь, то он унесет с собой, помимо сахара, слизи и других веществ человеческого организма, растворенных в спирте, и ядовитые алкалоиды, оставив только те вещества, которые в нем нерастворимы. Если же неоднократно смешивать этот остаток веществ со свежим спиртом и повторять фильтрацию до тех пор, пока спирт не станет больше ничего из него впитывать, а будет стекать чистым, то можно быть уверенным, что подавляющее большинство ядовитых алкалоидов, находившихся в кашице из измельченных органов умершего, перешло в спирт. Если затем выпаривать спиртовой фильтрат до сиропообразного состояния, обработать этот сироп водой и полученный таким путем раствор неоднократно профильтровать, то на фильтре останутся те компоненты человеческого тела, которые не растворимы в воде, например жир и т. п., в то время как алкалоиды вследствие своей растворимости в воде стекут вместе с ней. Чтобы получить еще более чистые, свободные от «животных» субстанций растворы искомых ядов, можно и нужно (как вскоре стало ясно Стасу) полученный водянистый экстракт выпаривать повторно и заново обрабатывать спиртом и водой, пока наконец не образуется продукт, который полностью будет растворяться как в спирте, так и в воде. Но этот раствор все еще остается кислым, и кислота связывает в нем растительные алкалоиды. Если же добавить в него подщелачивающее вещество, скажем каустик или едкое кали, алкалоиды высвободятся.

В тот момент, когда Стас разбавил свои пробные растворы едким кали, он впервые уловил запах улетучивающегося алкалоида, а позже – типично острый запах никотина. Чтобы выманить «ставшие свободными» растительные яды из щелочного раствора, потребовался, наконец, растворитель, который бы при взбалтывании с водой образовывал на время эмульсию, а отстоявшись, снова бы отделился от воды. Смекалка Стаса привела его в поисках такого растворителя к эфиру, который, придя из Америки, завоевал как средство для наркоза операционные во всем мире. Эфир легче воды, он смешивается с ней при взбалтывании, а затем снова от нее отделяется. Но при этом эфир абсорбирует ставшие свободными растительные алкалоиды. Дистиллируя эфир с большой осторожностью или позволяя ему испаряться на блюдце, мы в итоге получим экстракт, содержащий искомый нами алкалоид, – если, разумеется, он вообще содержался в растворе.

Это содержащее алкалоид вещество можно очищать еще дальше, и тогда возможно с помощью химических реактивов или иных средств установить вид искомого растительного яда.

К концу ноября – началу декабря 1850 г., когда Стас обдумывал этот свой метод, он еще не мог знать, что его метод позволит токсикологам выделять и обнаруживать все основные растительные алкалоиды (а позднее и иные яды) – от атропина из белладонны до дельфинина из шпорника. Он не мог предполагать, что посредством незначительного дополнения к его способу (путем добавления нашатыря в последней фазе и применения хлороформа и амилового спирта вместо эфира) можно выделить из человеческого организма также важнейший алкалоид опиума – морфий.

Когда 2 декабря Эгебэр с новыми важными известиями вошел в лабораторию Стаса, ученому как раз только что удалось обнаружить в «плотных» органах человека, а именно в печени и языке Гюстава Фуньи, яд никотина. Там было столько никотина, что его вполне хватило бы для убийства нескольких человек.

Все, что следственный судья сообщил об изготовлении никотина графом Бокармэ, явилось для Стаса подтверждением его собственного успеха. Оставалось проделать лишь некоторую дополнительную работу, впрочем весьма важную и перспективную с точки зрения дальнейшего сотрудничества науки с практикой в области чисто криминалистического расследования.

Эгебэр передал Стасу одежду убитого и семь дубовых паркетных досок, на которые замертво упал в столовой Гюстав Фуньи. Исследование одежды закончилось безрезультатно, ибо она была очень тщательно выстирана. Но на паркетинах, как было бесспорно установлено, имелись следы никотина. 7 декабря Стас исследовал брюки садовника Деблики, которые он носил, помогая графу Бокармэ в изготовлении так называемого «одеколона». На них были пятна от никотина. 8 декабря Эгебэр и его жандармы наткнулись в саду замка на погребенные останки кошек и уток, на которых Бокармэ испробовал ядовитое действие полученного никотина. Исследование этих останков показало наличие в них «улетучивающегося алкалоида со всеми признаками никотина». 27 февраля 1851 г. Стас предпринял последнюю серию экспериментов. Он умертвил собаку, введя ей в пасть никотин. Другая собака была умерщвлена таким же способом, но сразу же после смерти ей в пасть залили уксусную кислоту. Первый эксперимент показал, что никотин не дал никаких химических ожогов. Второй же эксперимент, напротив, вызвал появление таких же черноватых выжженных мест, которые были у Гюстава Фуньи.

Граф, по всей вероятности, столкнул Гюстава на пол и удерживал его там, пока графиня вливала яд в рот своему брату. Последний защищался более отчаянно, чем ожидалось. Это привело к телесным повреждениям и к тому, что никотин забрызгал все вокруг. Это обстоятельство заставило супругов Бокармэ снять с мертвеца одежду и выстирать ее, но прежде всего – применить уксусную кислоту, чтобы скрыть наиболее видимые следы яда.

Через несколько дней после последнего эксперимента Стаса жандармы Эгебэра нашли в потолочных перекрытиях замка Битремон столь долго разыскиваемые аппараты, которыми граф Бокармэ пользовался при производстве никотина.

Когда через три месяца, 27 мая, в суде присяжных в Монсе начался процесс против графа и графини Бокармэ, представитель обвинения де Марбэз был твердо уверен в том, что дело для подсудимых заведомо проиграно. Так как оба супруга перед лицом имеющихся доказательств их вины не могли отрицать, что убили Гюстава Фуньи с помощью никотина, то окружающим представилось зрелище двух стравленных зверей, сваливающих вину друг на друга. Графиня призналась, что помогала в подготовке и осуществлении убийства своего брата. Но всю вину она сваливала на мужа, грубому давлению которого она, по ее словам, вынуждена была подчиниться. Граф признался, что занимался ядами, но пытался спасти себя, заявив, что получаемый им никотин он собирал в винную бутылку, чтобы взять ее с собой, когда поедет в Северную Америку. А его жена 20 ноября по недосмотру перепутала бутылки, когда захотела угостить Гюстава Фуньи после обеда вином. Но все попытки защищаться от обвинения подобным образом были бесплодны. Присяжным понадобилось не больше часа, чтобы вынести в отношении графа обвинительный вердикт. И если графиня – к возмущению присутствующих – вышла из зала суда на свободу, то лишь потому, что присяжные не решились послать «даму» на гильотину.

Вечером 19 июля 1851 г. при свете факелов Ипполит Визар де Бокармэ кончил жизнь на эшафоте в Монсе.

Дело Бокармэ получило свое логическое завершение.

А Жан Сервэ Стас, открыв метод обнаружения никотина, завоевал себе бессмертие в царстве химии и токсикологии.

6

Бессмертие? Что ж, Стас в самом деле обессмертил свое имя. Пусть его способ подвергся усовершенствованиям и дополнениям, пусть возможности применения этого метода были расширены – в первую очередь немецким исследователем Фридрихом Юлиусом Отто, профессором химии из Брауншвейга, – несмотря на это, даже в середине XX столетия способ Стаса все еще оставался основным методом «распознавания» ядовитых алкалоидов.

Когда после окончания процесса по делу Бокармэ открытие Стаса получило широкую известность, начался новый этап в развитии токсикологии. Поскольку появилась универсальная возможность обнаружения алкалоидов, стало необходимым найти методы точного определения того, какой конкретно яд содержится в экстракте, полученном по способу Стаса. Многие химики в Германии, Франции, Англии, России, Швеции и не в последнюю очередь в Италии включились в начавшийся уже несколько ранее поиск более или менее типичных химических реакций для отдельных видов растительных ядов. Тысячи экспериментов, проводившихся в течение десятилетий, привели к открытию большого числа реактивов, которые, входя в соприкосновение с определенными алкалоидами, дают характерную только для того или иного алкалоида окраску.

Пионерами этого направления в токсикологии были такие ученые, как Драгендорф, Хуземан, Марки, Фрёде, Оливье, Мекке, Майер, Вагнер, Зонненштайн, Эрдман, Келлер, Мэрк, Витали и Пеллагри.

Некоторые из этих имен дали названия определенным реактивам или определенным пробам, которые выполняются с помощью этих реактивов. Вскоре заговорили о «реактиве Мекке», «реактиве Марки», «реактиве Фрёде» или «реактиве Манделена», подразумевая под этим соответственно реакции селена с серной кислотой, формалина с серной кислотой, молибдена с серной кислотой и ванадия с серной кислотой. Если добавить, например, реактив Мекке к полученному по методу Стаса экстракту, который содержит морфий, то вначале все соединение приобретает оливково-зеленую окраску, которая затем превратится в голубовато-фиолетовую, а позже – снова в оливково-зеленую, но с красной каймой. Обработка такого же экстракта, содержащего героин, реактивом Мекке даст светло-голубую окраску с зеленоватой каймой, переходящую впоследствии в оливково-зеленую.

Реактив Марки дает при наличии в экстракте морфия, героина, кодеина фиолетовую окраску, то есть позволяет определить таким образом целую группу растительных ядов. Другая группа ядов обнаруживает свое присутствие при проведении пробы, вошедшей в историю токсикологии под названием «пробы Витали». Экстракт, приготовленный по способу Стаса, смешивали с серной кислотой, выпаривали и полученное сухое вещество смешивали с углекислым калием. Если при этом возникала фиолетово-голубая окраска, она, безусловно, свидетельствовала о наличии атропина, гиосциамина или гиосцина. Для доказательства наличия того или иного конкретного алкалоида этой группы в свою очередь появились специальные пробы. Лаборатории стали местом, где вовсю играли краски.

Для доказательства наличия одного лишь морфия существовала по меньшей мере дюжина реакций. Пожалуй, самая важная из них носила имя ее первооткрывателя Пеллагри. При этой пробе морфий обнаруживал себя ярко-красным цветом, появлявшимся, как только исследуемое вещество растворяли в дымящейся соляной кислоте, смешивали с несколькими каплями концентрированной серной кислоты и выпаривали. Если же позже туда добавляли разбавленную соляную кислоту, углекислый натрий и настойку йода, то красный цвет переходил в зеленый.

Происходящие при этих реакциях процессы поначалу не удавалось объяснить. Лишь через столетие, когда была изучена сложная химическая структура отдельных алкалоидов, стало возможным хотя бы догадываться о таких объяснениях. Но тысячи опытов и контропытов научили токсикологов распознавать закономерности в многоцветье игры красок. Только небольшое число растительных алкалоидов не поддавалось идентификации с помощью цветовых реакций. К ним относился и аконитин, который можно было определить лишь попробовав на язык, ибо он вызывал жаляще-парализующее ощущение столь своеобразного характера, что его нельзя было спутать ни с каким другим растительным ядом. Некоторые же другие алкалоиды нельзя было обнаруживать даже таким путем. Пробел в способах идентификации таких алкалоидов, а также других растительных ядов заставлял искать все новые методы.

Через тринадцать лет после открытия Стаса, в 1863 г., Париж времен императора Наполеона III стал ареной первого большого процесса по делу об отравлении, на котором наличие растительного яда было доказано с помощью новых методов. Тут и начинается новый драматический раздел нашего повествования.

Имена молодой француженки вдовы де Пов и молодого врача д-ра Кути де ля Поммерэ, жертвы и убийцы, с декабря 1863 по июнь 1864 г. были во Франции у всех на устах. А вместе с ними и имя сорокапятилетнего в то время профессора судебной медицины из Парижа Амбруаза Тардьё.

«У меня всего лишь холера в легкой форме. Доктор де ля Поммерэ сказал мне, что через двадцать четыре часа я снова буду здорова». Это были последние слова, сказанные мадам де Пов утром 17 ноября – в день ее смерти, во всяком случае последние слова, которые смогли передать свидетели. Через несколько часов она была уже мертва – умерла от быстротечной болезни, внезапно начавшейся в ночь на 17 ноября с болей в желудке и рвоты. Затем наступила «ужасная слабость в мышцах». Соседи, застав больную обливающейся потом, вызвали участковых врачей Бласа и Годино.

Они в первую очередь обратили внимание на состояние сердца у больной. Пульс был бурный, прерывающийся, а порой и вовсе не прощупывался. Годино предполагал прободение желудка. Но мадам де Пов попросила этих врачей оставить ее и потребовала вызвать д-ра де ля Поммерэ.

После этого оба врача покинули ее дом. Вскоре туда явился Поммерэ, видный и элегантный мужчина двадцати восьми лет, и остался с больной наедине. Соседи и любопытствующие столпились перед домом. Большинство из них знало молодого врача. Некоторое время тому назад, примерно до 1861 г., он частенько бывал там. В то время, приехав из Орлеана, он обосновался в Париже в качестве врача-гомеопата и лечил смертельно больного мужа де Пов. Вскоре после кончины мужа вдова, оставшаяся без средств, стала любовницей Поммерэ. Позже Поммерэ из финансовых соображений вступил в брак с мадемуазель Дубичи и покинул мадам де Пов. Однако через несколько месяцев они снова стали часто видеться у нее. В общем, история как история, ничего необычного. Мужчина имел любовницу, женился на богатой даме и спустя какое-то время вернулся к любовнице. В высшей степени будничное явление. Что к этому добавить? Как раз прошлым вечером де ля Поммерэ долго пробыл в квартире вдовы. Простилась она с ним в хорошем настроении, проводила до дверей.

Вскоре после трех часов дня Поммерэ с опущенной головой вышел на улицу и сообщил ожидавшим, что мадам де Пов только что скончалась от холеры. Свидетельство о смерти он уже составил и позаботился о похоронах. Все дальнейшее произошло без свидетелей, как обычно хоронят небогатых людей на Южном кладбище.

Никогда мадам де Пов и Поммерэ не попали бы в книгу регистрации знаменитых уголовных процессов, не получи шеф Сюртэ Клод утром 20 ноября анонимное письмо. Неизвестный автор письма посоветовал Клоду заняться вопросом, не был ли некий доктор де ля Поммерэ заинтересован в смерти вдовы де Пов из финансовых соображений.

Клод поручил чиновнику полиции навести справки о Поммерэ. Это было чисто формальное поручение. Но когда Клод ознакомился с результатами проверки, речь шла уже не о формальности. Покойная была застрахована в нескольких парижских страховых обществах, причем на необычно высокую сумму – 550 тыс. франков.

Больше того, де ля Поммерэ только что предъявил страховым обществам завещание покойной, в котором указывалось, что страховая сумма в случае ее смерти должна быть выплачена молодому врачу, дабы он мог позаботиться о ее детях. Что касается личности де ля Поммерэ, то хотя он и создал себе за короткое время довольно приличную практику, но слыл хвастуном, авантюристом и игроком, постоянно нуждающимся в деньгах. «Де ля» перед фамилией он присвоил себе сам. Его теща, мадам Дубичи, настолько не доверяла ему, что держала под своим контролем принадлежащую ее дочери часть имущества. Однако через два месяца после того, как Поммерэ справил свадьбу, мадам Дубичи, поужинав у своего зятя, сразу заболела и через несколько часов умерла. Освободившееся благодаря этому имущество его жены спасло Поммерэ от грозившего ему банкротства. Тем не менее к середине 1863 г. он снова оказался в затруднительном финансовом положении и снова стал навещать свою прежнюю возлюбленную. Вскоре после этого были заключены договоры о страховании жизни. Поммерэ уплатил по ним первые взносы и вместе со своей любовницей явился к адвокату, чтобы составить завещание от имени вдовы де Пов, по которому в случае ее смерти все страховые суммы выплачивались Поммерэ.

Среди врачей, которые обследовали состояние здоровья мадам де Пов перед окончательным заключением с ней договоров страхования, были такие знаменитости того времени, как Нелатон и Вельпо. Еще в конце лета 1863 г. они засвидетельствовали прекрасное состояние здоровья застрахованной. Но сразу же после заключения договоров страхования соседи услышали ночью, как мадам де Пов упала на лестнице. На следующее утро вдова не могла встать с постели и жаловалась на сильные боли «где-то внутри». Вызванные Нелатон и Вельпо не смогли обнаружить, как они выразились, «никаких повреждений». Это дало им повод познакомиться с Поммерэ. Тот обратил внимание удивленного Нелатона на то, что ему следовало бы подготовить страховые общества к тому, что у мадам де Пов развивается тяжелое заболевание внутренних органов. Нелатон отнес это утверждение за счет его молодости и неопытности. Поправилась мадам де Пов на удивление быстро и оставалась здоровой вплоть до той ночи на 17 ноября, когда началась болезнь, приведшая ее к смерти.

Клода заинтересовал этот необычный случай, и он решил сам заняться его расследованием. Но прежде чем он пришел к такому решению, его посетила 26 ноября мадам Риттер, сестра умершей, которая заявила, что не может дольше скрывать кое-что из того, что ей было известно.

После того как мадам Пов упала с лестницы, обеспокоенная сестра тут же поспешила к ней. Но к безграничному удивлению мадам Риттер больная призналась ей, что она вовсе не больна. Ее дружок Поммерэ сбросил с лестницы набитый мешок, чтобы соседи потом подтвердили, что слышали шум падения. Поммерэ, мол, изобрел гениальный план, который обеспечит ей достаток на всю оставшуюся жизнь. Он помог ей заключить несколько крупных договоров о страховании жизни. Теперь она с его помощью должна симулировать серьезное, опасное для жизни заболевание. Как только страховые общества в достаточной степени убедятся, что у нее неизлечимая болезнь, они пойдут на то, чтобы заменить возможную выплату всей страховой суммы пожизненной пенсией, что обеспечит ей получение пятисот франков каждый месяц. Общества с облегчением согласятся на это, ибо по опыту знают, что лучше выплачивать в течение короткого, по всей вероятности, срока пенсию, чем огромные страховые суммы по случаю смерти. Значит, как только устроится дело с пожизненной пенсией, она весело заживет, пожиная плоды своей материальной обеспеченности.

Мадам Риттер безуспешно пыталась отговорить сестру от таких махинаций. Отчаяние ее возросло, когда она узнала о завещании. Она умоляла свою сестру подумать о том, что Поммерэ может помочь ей стать не только больной, но и мертвой, чтобы завладеть наследством. Но сестра целиком находилась под влиянием Поммерэ.

В ноябре 1863 г. Клод даже не подозревал, что токсикология со временем станет незаменимой помощницей в повседневной работе криминалистов, настолько незаменимой, что через полвека во Франции возникнет одна из первых в мире химических полицейских лабораторий. Но в деле де ля Поммерэ он действительно оказался, подобно Эгебэру, провозвестником грядущего тесного сотрудничества криминалистов с наукой. Сразу после визита мадам Риттер он убедил следственного судью Гонэ в необходимости эксгумировать труп покойной и установить, не умерла ли она вследствие отравления ядом. Проведение анализа на яд поручили Амбруазу Тардьё.

Тардьё и его ассистент Руссэн приступили к делу 30 ноября 1863 г., на тринадцатый день после смерти вдовы Пов. Они не нашли у нее никаких внутренних повреждений. Все органы, в частности сердце, были без аномалий. Ни холера, ни прободение желудка не могли стать причиной смерти. Тогда Тардьё принялся за поиски следов яда. Пока он искал следы мышьяка, сурьмы и других металлических или минеральных ядов, Клод неожиданно для Поммерэ приказал арестовать его и обыскать его дом. В ходе обыска были обнаружены небезынтересные любовные письма вдовы к врачу, а также – и это главное – необычно обширный для гомеопата набор ядов и ядовитых медикаментов, как то: мышьяк (в большом количестве), сулема, стрихнин, аконитин, атропин и другие ядовитые алкалоиды, а также цианистый калий, синильная кислота, дигиталин и истолченные в порошок листья наперстянки.

Клод лично передал 10 декабря Тардьё коллекцию ядов Поммерэ и изъятые письма. Уже десять дней тщетно ждал он результатов анализов на яд. Растущее беспокойство и стремление добиться ясности в этом деле заставили его поехать к Тардьё. Он застал Тардьё и его ассистентов в лаборатории Парижского университета среди дымящихся сосудов и реторт. Настроение у них было подавленное. Они применяли все известные методы обнаружения минерально-металлических и летучих ядов, но не добились успеха. Несколько последних дней они были заняты проведением проб на растительные алкалоиды. Тардьё изготовил множество экстрактов Стаса и подверг их всем известным цветовым реакциям. Вытяжки были подозрительно горькими на вкус, но сами реакции не дали даже малейших указаний на присутствие какого-либо растительного яда. Только горечь была столь явной, что Тардьё не мог избавиться от мысли, что почти наверняка имеет дело с растительным ядом, но, возможно, с таким, для которого еще не найден реактив, вызывающий цветовую реакцию.

Тардьё посетовал на то, что Сюртэ, не говоря уже о других полицейских службах, не имеет ни малейшего представления о работе токсикологов. В противном случае она бы не довольствовалась только передачей трупов токсикологам и ожиданием от них чуда. Лучше бы ей более основательно искать на месте преступления следы, пригодные для токсикологических исследований. Его собственная работа была бы в тысячу раз легче, если бы ему во всех случаях предоставляли в распоряжение рвотную массу умерших или следы рвоты, оставшиеся на полу. Ведь они всегда содержат больше яда, чем внутренние органы покойников.

Когда Клод, еще более расстроенный безрезультатностью анализов, попрощался с Тардьё, последний еще совершенно не знал, что ему следует предпринять. Первое обследование коллекции ядов де ля Поммерэ не особенно помогло ему. В ней было такое количество алкалоидов, что можно было предложить использование любого из них.

На переданные ему любовные письма Тардьё вначале не обратил внимания, ибо они казались ему не имеющими никакого отношения к его работе, а Клод в атмосфере общей подавленности просто забыл указать ему на некоторые места в письмах, могущие заинтересовать токсиколога.

Лишь два дня спустя, 12 декабря, после крушения всех других начинаний Тардьё решил ввести частицы экстракта, полученного из органов покойной, «прямо в кровоток большой, сильной собаки и выяснить, последует ли вообще какой-нибудь отравляющий эффект». Тардьё вспомнил, что еще Стас предпринимал подобные эксперименты, правда только для подтверждения тождества алкалоидов, установленных уже иным путем. Из различных экстрактов Тардьё изготовил смесь и, сделав собаке инъекцию пяти гранов этой смеси, стал скрупулезно контролировать все ее реакции.

Вначале сердце собаки билось нормально и в течение двух с половиной часов с ней ничего не происходило – ровным счетом ничего. Затем внезапно у собаки началась рвота, и, изможденная, она свалилась на пол. Сердцебиение у нее было неровным, временами прерывалось. Через шесть с половиной часов пульс упал до сорока пяти ударов в минуту. Дыхание стало неглубоким и затрудненным. Такое состояние длилось двенадцать часов. А затем собака начала приходить в себя.

Итак, действие экстракта не было смертельным. Но Тардьё не сомневался, что в нем содержится яд, который поражает сердце. Но сильнее всего его взволновало совпадение с симптомами, наблюдавшимися у вдовы де Пов во время болезни, которая свела ее в могилу.

Тардьё вторично обследовал «аптеку» де ля Поммерэ. При ознакомлении со списком ядовитых веществ его взгляд задержался на названии «дигиталин». Речь шла об экстракте красной наперстянки, целебное действие которой при сердечных заболеваниях открыл в 1775 г. английский сельский врач Уитринг. Правда, применять его разрешалось лишь в мельчайших дозах. Если же брали более значительные дозы дигиталина, то после начального возбуждения сердечной деятельности наступали паралич сердечной мышцы и смерть. Налицо вновь была параллель с симптомами смертельной болезни вдовы. Тардьё еще более укрепился в своих подозрениях, когда узнал, что 11 июня 1863 г. Поммерэ приобрел грамм, а 19 июня – еще два грамма дигиталина. От этого количества ко дню обыска в доме Поммерэ оставалось лишь пятнадцать сотых грамма дигиталина – одна двадцатая часть. Когда же Тардьё пробежал глазами содержание писем, которым он сперва не уделил никакого внимания, его подозрение переросло в почти полную уверенность. Теперь он сообразил, зачем Клод передал их ему. В письмах были некоторые фразы, где речь шла о дигиталине. В последние недели перед смертью вдова де Пов, между прочим, сообщала своему возлюбленному, что по совету своего знакомого, не медика, она приняла дигиталин, чтобы «приободриться». Это было очень странно, ибо ни в одном другом письме не было ни слова о медицинских делах.

После краткого раздумья Тардьё ввел часть оставшегося дигиталина из «аптеки» Поммерэ в кровь другой подопытной собаке. Теперь за поведением собаки наблюдали еще напряженнее, чем в первый раз. Ровно через двенадцать часов она умерла: симптомы – рвота, беспокойство, мышечная слабость, неритмичность, а в конечном итоге – паралич сердечной деятельности. Теперь Тардьё был убежден, что вдова де Пов умерла от отравления дигиталином и что Поммерэ выбрал именно этот растительный яд, потому что, по всей вероятности, знал, что обнаружить его пока невозможно.

Помимо этого, Тардьё заподозрил, что Поммерэ под каким-нибудь предлогом побудил свою ослепленную чувством возлюбленную написать ему в письме о приеме дигиталина. Он, видимо, рассчитывал подстраховаться на тот случай, если вопреки ожиданиям все-таки удастся обнаружить в трупе яд. Письма должны были доказать, что мадам де Пов легкомысленно и без его ведома употребляла ядовитое лекарство.

Однако Тардьё обладал достаточным опытом, чтобы понимать, что его личная убежденность еще не являлась доказательством. Экстракты из органов покойной не смогли убить подопытную собаку. «Значит, – стал бы комментировать это де ля Поммерэ, – яд не смог бы убить и мадам де Пов». Поэтому Тардьё решил повторить свои эксперименты на лягушках, ибо фармакологи пришли к выводу, что лягушечье сердце лучше всего подходит для испытания сердечных средств и получения примерных результатов об их действии на человеческий организм.

Но прежде чем он успел начать новые эксперименты, произошло событие, которое вновь позволяет нам поставить вопрос о роли случая или рока. Поздним вечером 12 декабря от Клода прибыл служащий Сюртэ с несколькими запечатанными пакетами. Открыв их, Тардьё обнаружил: 1) дощечки паркета из спальни мадам де Пов – с того места, где была рвота умершей и где до сих пор еще остались пятна от нее; 2) соскобы следов рвотной массы с других мест пола спальни. Таким образом Клод отреагировал на сетование Тардьё относительно роли полиции, высказанное 10 декабря. Он еще раз тщательно обследовал комнату, где умерла вдова, и нашел путь добыть для Тардьё то, чего тот требовал.

В ту же ночь Тардьё исследовал новые вещественные доказательства. Он надеялся, что даже высохшие остатки рвотной массы содержат намного большую концентрацию яда, чем экстракты, полученные им из органов умершей. «Исходя из того, – значилось потом в его заключении, – что оказавшиеся на полу нечистоты скапливаются в основном в щелях между досками, эксперты тщательно выскоблили с обоих краев досок засевшую там, отчасти еще сыроватую массу и добавили этот соскоб к тому, что было соскоблено с поверхности досок. Полученное смешали с тем соскобом, который уже был предоставлен экспертам ранее». В эту смесь Тардьё добавил чистый спирт, профильтровал и выпарил ее, получив в результате жидкий экстракт.

Тардьё разрезом обнажил сердца у трех лягушек и оставил их в привычной влажной среде. Число ударов сердец у них было примерно одинаково и составляло от 40 до 42 в минуту. С первой лягушкой ничего больше не делали, а второй впрыснули под кожу шесть капель раствора, состоящего из одной сотой грамма чистого дигиталина и 5 гранов воды. Третья лягушка получила 5 гранов экстракта, полученного из рвотной массы.

Происшедшее устранило у Тардьё последние сомнения. В то время как сердце контрольной лягушки продолжало ритмично биться еще в течение получаса, сердце лягушки, которой ввели дигиталин, и той, которой был введен экстракт рвотной массы, вели себя одинаково: через шесть минут после инъекции сердцебиение замедлилось до 20–30 ударов, через десять минут удары обоих сердец стали неритмичными, а через 31 минуту оба сердца остановились.

Для полной уверенности Тардьё повторил эти эксперименты, проработав над ними еще две недели. Наконец, 29 декабря 1863 г. он попросил Клода предоставить ему для исследования еще один материал из комнаты, в которой умерла потерпевшая. На этот раз речь шла о тех частях пола, на которые ни при каких условиях «не могла попасть рвотная масса», то есть о досках, находившихся под кроватью. С них был сделан соскоб, из которого Тардьё изготовил экстракт. Цель его состояла в том, чтобы предупредить возражение, будто краска пола могла содержать смертельный яд, действующий так же, как дигиталин. Данный экстракт не оказал ни малейшего воздействия на лягушек, после чего Тардьё вручил следственному судье Гонэ заключение, в котором утверждал, что вдова де Пов, безусловно, умерла от отравления. При этом добавил: «Все говорит о том, что вдова де Пов скончалась от отравления дигиталином».

Тардьё предвидел, что его заключение даст повод защитнику де ля Поммерэ, столь же умному, сколь и ловкому мэтру Лашо, самым решительным образом оспаривать ценность физиологических доказательств наличия растительного яда, полученных путем опытов на животных. Если бы Тардьё сумел заглянуть в будущее – хотя бы лет на семьдесят, он бы мог спокойно ожидать нападок Лашо, ибо последующий опыт подтвердил правильность его выводов.

Так, в 1938 г. в Брюсселе предстала перед судом и была приговорена к пожизненному тюремному заключению пятидесятидевятилетняя вдова Мари Александрин Беккер, отравившая дигиталином одиннадцать человек. Анализы на яд у многочисленных ее жертв производили видные токсикологи, фармакологи и физиологи под руководством брюссельского судебного медика Фирки. Они могли использовать все достижения, накопленные со времени работы Тардьё.

Такие ученые, как, например, Генрих Килиани, который в 1863 г. был еще ребенком, посвятили большую часть своей жизни изучению тайн дигиталина. Быстрота процессов разложения чрезвычайно затрудняла возможность выделения дигиталина из тела отравленного, а это лишний раз подтверждало, что самым надежным способом обнаружения этого яда остается исследование рвотной массы, то есть тот самый метод, который помог достичь успеха Тардьё. Именем Килиани была названа и открытая им химическая цветовая реакция. Но окраска – от синей (цвета индиго) до сине-зеленой – возникала при этой реакции лишь тогда, когда применялись очень большие дозы дигиталина, а поскольку даже мельчайших его доз было достаточно для наступления смерти, то неудивительно, что в большинстве случаев цветовая реакция не наступала. Поэтому, когда эксперты докладывали суду о результатах своих анализов, они опирались не на химические реакции, а на результаты таких же «физиологических экспериментов на лягушачьих сердцах», какие предпринял Тардьё еще в декабре 1863 г.

Весной же 1864 г., когда начался процесс над Кути де ля Поммерэ, Тардьё был еще в одиночестве. И он не обманывался, ожидая резких нападок защиты. Лашо атаковал методы Тардьё со всей яростью, на которую был способен. Где тот яд, который якобы убил мадам де Пов? Где хотя бы миллиграмм этого яда? Где его можно увидеть, почувствовать? Где демонстрировалась хотя бы единственная из тех цветовых реакций, по которым токсикологи судят о наличии растительных ядов? Ничего этого не было. Тардьё, как заявил Лашо, знает, что он не может и никогда не сможет продемонстрировать суду ни одной цветовой реакции. Но его тщеславие не дает ему покоя. На какой же обманчивый путь ступил Тардьё, решая вопрос о виновности или невиновности, о жизни или смерти! Какая нужна самоуверенность, чтобы по лягушкам – да, по лягушкам – делать выводы о человеческом естестве! Какое пренебрежение к многогранности и разнообразию природы! Тардьё может убивать гекатомбы подопытных животных, но ни одно мыслящее существо он не убедит в том, что сердце лягушки можно ставить наравне с человеческим сердцем. Он может изготовлять сотни своих «экстрактов» из несчастных умерших и впрыскивать их своим лягушкам. Но и этим ему не удастся убедить ни одного судью и ни одного присяжного в том, что в теле тех или иных покойников имеется какой-то яд вроде таинственного дигиталина. Затем, повысив голос, Лашо произнес: «Наука, если я правильно информирован, придерживается взгляда, что растительные яды обязаны своим возникновением распаду растительного белка. Не допускает ли господин Тардьё хоть на одну секунду мысль, что и у таких покойников, как мадам де Пов, тоже происходит распад белка и что в результате гниения могут появиться яды, не имеющие ничего общего с дигиталином, но убивающие его лягушек? Об этом Тардьё, как видно, не думал. Но суд и присяжные сделают это вместо него!»

Бурная атака Лашо не спасла де ля Поммерэ ни от обвинительного приговора, ни от казни, состоявшейся 9 июня 1864 г. Лашо потерпел поражение потому, что Тардьё получил смертоносный яд не из трупа, а из рвотной массы, извергнутой еще живым человеком. Лашо потерпел поражение потому, что (как вскоре окажется) гениальнейшая догадка в его речи – мысль о естественном возникновении в трупе ядов, похожих на растительные, – казалась в те времена, когда шел процесс, настолько нелепой, что никто не оценил ее по достоинству. Эта мысль выглядела выдумкой, порожденной фантазией адвоката, отчаянно ищущего любую возможность облегчить участь своего подзащитного. В действительности же все обстояло не так. Хотя догадка Лашо не имела ничего общего с новыми методами обнаружения ядов физиологическим путем и их принципиальным значением для всего будущего, она тем не менее была предвестником того, что произошло потом в действительности – в действительности, ввергшей токсикологов по вопросу о растительных ядах в тяжелый кризис и глубокую пучину сомнений.

7

В течение двух первых десятилетий XX века со всей определенностью выяснилось, во‐первых, что многие сообщения относительно несостоятельности методов обнаружения трупных алкалоидов объясняются отсутствием чистоты проведения исследований или поверхностным наблюдением цветовой реакции; во‐вторых, что совершенно исключено наличие любых алкалоидов животного происхождения в экстрактах, которые получены при правильном применении метода Стаса; в‐третьих, что использование по меньшей мере шести цветовых реакций и – при необходимости – дополнительных физиологических проб абсолютно исключает всякую возможность принять растительный алкалоид за трупный.

Но важнее было то, что токсикология сделала первые шаги по пути поиска абсолютно безупречных методов обнаружения ядов, который к середине XX столетия привел к поразительным успехам.

Первым шагом на этом совершенно новом пути были поиски метода определения ядов по их кристаллам. Правда, еще Стас пытался осуществить идентификацию никотина посредством кристаллообразования, а американец Уормли в 1895 г. сообщил о проведении подобных же опытов, но лишь в 1910 г. этот способ привлек к себе повышенное внимание. Заинтересованная общественность впервые узнала еще об одном новом способе, основанном на том, что алкалоиды после кристаллизации плавили. Причем процесс плавления начинался у каждого алкалоида при точно определенной температуре, проходил в типичных только для него температурных пределах, что позволяло идентифицировать яды по температуре точки их плавления либо по его характеру. Этот метод предложил Уильям Генри Уилкокс.

Напряженная работа в течение пяти следующих десятилетий привела к открытию таких способов обнаружения алкалоидов, о которых не могли мечтать не только первооткрыватели цветовых реакций, но и сам Уилкокс. В немалой степени этому способствовало развитие фармацевтической химии и фармацевтической промышленности, которое началось во второй четверти XX века с того, что по мере исследования натуральных растительных алкалоидов были созданы искусственные синтетические продукты, похожие как по своему терапевтическому, так и по отравляющему эффекту на растительные алкалоиды или даже превосходящие их.

Итак, известные растительные яды пополнил настоящий поток «синтетических алкалоидов». Он еще больше усилился, когда в 1937 г. во Франции были выпущены первые антигистамины – искусственные активные вещества против аллергических заболеваний всех видов – от астмы до кожной сыпи. За несколько лет их число перевалило за две тысячи, и из этого количества по крайней мере несколько дюжин быстро приобрели широкую популярность как лекарства (и потенциальные яды). Они тоже являлись «искусственными алкалоидами», и им не было числа. Все это заставило судебных токсикологов стать наконец участниками постоянной борьбы между изготовлением новых ядов и открытием новых методов их обнаружения.

Открытый Стасом способ обнаружения алкалоидов был усовершенствован, а это во многих случаях привело к тому, что чистота экстрактов достигла неслыханной, даже во времена Уилкокса, степени. Цветовые реакции тоже не потеряли своего значения. Их число соответственно бурному увеличению числа ядов намного возросло.

Идентификация алкалоидов на основе определения точки их плавления получила дальнейшее развитие благодаря таким ученым, как Остеррайхер, Фишер, Брандштетер и Раймерс, а также не в последнюю очередь благодаря Людвигу Кофлеру, умершему в 1951 г. профессору фармакологии в Инсбруке. Кофлер создал аппарат для определения точки плавления, который позволял наблюдать плавление исследуемого вещества под микроскопом и одновременно засекать на термометре точку плавления этого вещества.

В этот же период в деле идентификации алкалоидов на основе их кристаллизации был достигнут совершенно явный прогресс. Англичанин Э. Кларк создал в Лондоне коллекцию не менее чем из пятисот кристаллических форм различных алкалоидов, чтобы сделать возможным быстрое сравнение с ними под микроскопом кристаллов неизвестных объектов исследования. Было опробовано около двухсот химических реактивов, с помощью которых можно было проводить кристаллизацию алкалоидных растворов.

Однако самый решительный прогресс связан с наукой, которая с середины XX столетия стала завоевывать себе все больше места в токсикологии, – с физикой. Немецкими учеными Робертом Вильгельмом Бунзеном и Густавом Кирхгофом в 1859 г. было положено начало тому направлению, которое привело к спектральному анализу при помощи видимых и невидимых лучей и к применению его в судебной медицине. С тех пор прошло более ста лет.

В 50-е годы XX века такие токсикологи, как датчанин Т. Гаунг или бельгиец Лакруа, обратили внимание на чрезвычайное значение для токсикологии рентгеноструктурного анализа. Он сделал возможным простое и быстрое распознавание многих алкалоидных кристаллов и через них – самих алкалоидов. Американцы У. Барнз, Б. Марвин, Габарино и Шепард возглавили это направление и изучили характерные признаки, которые позволяли идентифицировать значительное число алкалоидов с помощью рентгеноструктурного анализа.

Но это было еще, пожалуй, не самое значительное достижение. Более важное открытие носит довольно странно звучащее название «колоночной» или «бумажной хроматографии». Англичанин А. С. Кэрри в первую очередь помог этому методу триумфально вступить в область токсикологии.

В 1906 г. русский ботаник Цвет занялся изучением водных растительных экстрактов, содержащих различные натуральные красители. Какой-нибудь из этих экстрактов он пропускал через наполненную измельченным мелом стеклянную трубку – «колонку». При этом мел втягивал в себя красящее вещество из экстракта. На верхнем конце меловой «колонки» возникал пестрый слой, в котором были соединены все красящие вещества, в то время как с нижнего конца «колонки» стекал чистый водянистый раствор растительного экстракта. Но затем происходило нечто совсем удивительное. Когда русский ученый подливал сверху в «колонку»-трубку воду, то пестро окрашенная зона на верхнем конце ползла вниз. Но ползла она не как единое целое. Красящие вещества отделялись друг от друга и оставались «висеть», четко разделенные между собой, на различных уровнях меловой начинки. Если же вторично добавляли воду, они смещались вниз и вытекали порознь.

Цвет открыл тем самым метод разделения простым способом смеси различных веществ и разложения их на составные части. Этот метод разделения получил название «хроматографический анализ» – от греческих слов «хрома» («цвет») и «графо» («пишу»). Открытие это находилось в забвении до тех пор, пока немецкий исследователь Рихард Кюн из Гейдельберга не открыл в начале 30-х годов этот метод заново. Оказалось, что самые различные химические вещества можно путем хроматографии разложить на составные части и что подобным же образом отдельные составные части можно идентифицировать. Если эти составные части бесцветны, то их местоположение в «колонке» можно распознать с помощью ультрафиолетовых лучей или реактивов, которые, как и при токсикологических анализах, ведут к образованию определенной окраски.

Наконец, оказалось, что «колонка» может быть заменена фильтровальной бумагой, на которой составные части исследуемых субстанций отделяются друг от друга аналогичным образом. Между 1950 и 1960 гг. новый способ взяла себе на вооружение и токсикология. Бумажная хроматография в области обнаружения алкалоидов стала, во всяком случае по признанию англичанина Кларка, «самым значительным событием со времен Стаса».

Когда бумажная хроматография укоренилась в токсикологии, охота за растительными алкалоидами и множеством их синтетических преемников имела уже более чем столетнюю историю. И эта охота представляла собой не рядовой акт в драме человеческих ошибок, усилий, триумфов, новых ошибок и новых триумфов, которым посвящена книга. Речь идет о решающем акте, который предопределил развитие всей судебной токсикологии. Тем не менее и он не последний.

В то время как шла борьба с алкалоидами, токсикологи научились распознавать действие многих других ядов и обнаруживать их. Из небольшого некогда ряда металломинеральных ядов эпоха химии и индустрии выковала почти необозримую по длине и ширине цепь. Она простерлась от соединений марганца, железа, никеля и меди до таллия. В виде моющих и чистящих средств, дезинсектицидов или лекарств они попали в руки миллионов людей. Маленький ручеек газообразных ядов, таких, к примеру, как синильная кислота, также превратился в необозримый поток. Возглавляла группу газов все еще окись углерода, пожиравшая год за годом тысячи жертв. За ней шел целый ряд сероводородных и сероуглеродных соединений вплоть до трихлорэтилена. Широкое распространение во всем мире получило и множество кислот и щелочей – от метилсульфата до салициловой кислоты, этого компонента жаропонижающего и болеутоляющего лекарства аспирина, который в течение десятилетий стоял на третьем месте среди ядов, применяемых самоубийцами, вслед за окисью углерода и барбитуратами.

Если взглянуть на развитие всех этих исследований в целом, то нельзя оспаривать, что из робких начинаний отдельных пионеров ныне выросла серьезная наука. И все же после всех усилий, триумфов и успехов с XIX века остается нерешенным вопрос: достаточно ли доказать наличие яда в выделениях, крови, тканях тела живущих или умерших людей, чтобы распознать, идет ли в данном случае речь о жертве убийства с помощью яда, самоубийства, медицинского или профессионального отравления? Достаточно ли, как это подчас случалось, приблизительно определить количество обнаруженного яда, чтобы извлечь из этого столь же приблизительные выводы относительно того, какое количество яда получил потерпевший? Не следует ли поискать методы более точного определения количества обнаруженного яда? Не в этом ли заключается главная цель, венец всех усилий?

8

К середине века казалось доказанным, что «естественный» или «полученный естественным образом» мышьяк в человеческом организме четко отличим от отравляющих доз этого яда. В массе случаев отравления мышьяком, жертвы которых были подвергнуты токсикологическому анализу непосредственно после наступления смерти, в этом отношении не возникало никаких проблем или серьезных сомнений. Но даже в тех случаях, когда подозрение в отравлении влекло за собой эксгумацию лишь спустя больший или меньший отрезок времени после смерти, возникающая при этом проблема проникновения мышьяка в останки тела из земли казалась окончательно выясненной и урегулированной. Казалось доказанным, что вода не вымывает из земли сколько-нибудь значительного количества мышьяка и не может занести его в останки умерших. Казалось, что большие количества мышьяка в трупах ни при каких обстоятельствах не могут проникнуть в них из окружающей гроб земли, коль скоро последняя в принципе содержит лишь ничтожные количества мышьяка. И считалось окончательно доказанным, что издавна практикуемое взятие проб земли при эксгумировании и точное определение процента содержания мышьяка в земле и в трупе исключает возможность ошибочных решений. Стало аксиомой, что любой мышьяк, попадающий в волосы, а точнее, на волосы вследствие непосредственного соприкосновения последних с землей или через содержащую мышьяк жидкость, можно удалить, применяя современные методы мытья волос с помощью кислоты и ацетона. Опытным путем было точно установлено, что несмываемый при этом мышьяк попадает в волосы из организма человека и в зависимости от своего вида и количества может свидетельствовать об отравлении.

Во второй половине XX столетия возможности количественного определения ядов достигли такой степени развития, о которой не могли даже мечтать токсикологи времен Уилкокса.

Кроме того, появлялись все новые и новые методы обнаружения ядов. Опыт исследователей атома, очень быстро нашедший применение почти во всех отраслях науки, начал привлекать внимание токсикологов. Некоторые токсикологи, прежде всего во Франции, предприняли первые попытки с помощью радиоактивных элементов обнаружить металлические яды и определить их количество. Их эксперименты касались в первую очередь мышьяка в волосах; они делали его радиоактивным с помощью нейтронов, измеряли затем его излучение и по степени этого излучения делали выводы о количестве имеющегося мышьяка.

Область, в которой происходило развитие «количественной» токсикологии, была очень широкой, и развитие исследований по обнаружению мышьяка показательно для прогресса, достигнутого в ней. Вывод о том, стал ли умерший жертвой отравления мышьяком или нет, мог быть, казалось бы, сделан без тени сомнения.

На этом фоне весной 1952 г. произошло одно из тех событий, которые много раз в ходе истории привлекали к токсикологии всеобщее внимание, подвергая ее суровым испытаниям и побуждая к новым достижениям. Событие это разыгралось на юго-западе Франции – в Пуатье. Оно свело на нет ощущение уверенности в точности результатов прежних исследований и показало, что токсикологию ожидают новые загадки и сомнения.

В центре событий находилась женщина, обвинявшаяся в убийстве посредством мышьяка по меньшей мере двенадцати человек. Ее имя было Мари Беснар, урожденная Девайо. Но прозвали ее «черная вдова из Лудена».

9

21 июля 1949 г., в день ее ареста, Мари Беснар, урожденной Девайо, было пятьдесят три года. Землевладелица, она была одновременно крупным рантье в городишке Луден. Ниже среднего роста, с рано постаревшим лицом, покрытым несколько провинциальной косметикой, с бегающими глазками, спрятанными за круглыми стеклами очков, с тонкими губами – она по всему своему облику была типичным подобием большинства женщин французской провинции Вьенн, состоящей из деревень и городков, разбросанных имений, населенной мелкими крестьянами, арендаторами, ремесленниками, – края, где все знали друг друга, где деньги еще хранили в чулках, а досуг заполняли вином, хорошей едой, любовью и сплетнями.

И именно сплетня дала толчок делу Мари Беснар, затянувшемуся на многие годы. Сплетня, как обычно бывает в маленьких городках, пошла от жены начальника почты мадам Пинту.

Когда 25 октября 1947 г. после непродолжительной болезни скончался Леон Беснар, муж Мари, мадам Пинту сообщила одному из своих «друзей» помещику Огюсту Массипу, будто Леон Беснар сказал ей незадолго до своей кончины, что его отравила жена. Это подозрение, по словам мадам Пинту, он высказал в тот момент, когда Мари Беснар провожала к выходу обоих лечащих врачей – доктора Галлуа и доктора Шованеля, а жена начальника почты осталась одна возле умирающего. Огюст Массип, который ютился с двумя своими слабоумными братьями в почти пустом господском доме своего разоренного поместья, где было всего две койки с соломенными матрацами, кучи старого тряпья и горы грязной посуды, передал слова жены начальника почты в уголовную полицию города Пуатье. Там это сообщение попало в руки следственного судьи Пьера Роже, которому едва исполнилось двадцать пять лет. Он и инспекторы Сюртэ Ноке, Шомье и Норман дали такой ход делу Беснар, что оно потом не могло остановиться целых четырнадцать лет.

История должна согласиться с Роже, что даже небольшой части тех странных происшествий вокруг Мари Беснар, на след которых он напал, было вполне достаточно, чтобы заподозрить убийство путем отравления. Но первоначальные следственные действия не зашли пока так далеко, ибо мадам Пинту стала отрицать, будто подозревала Мари Беснар в убийстве. Но в Лудене нашлись и другие жители, которые питали подозрение к Мари Беснар. В хозяйстве Беснаров в мае 1947 г. работал двадцатилетний немецкий военнопленный по фамилии Диц. Его считали любовником Мари Беснар, которая была на тридцать лет его старше. По слухам, Леон Беснар сказал как-то, что он больше не хозяин в своем доме, а слуга своего батрака. До появления этого молодого немца жители Лудена были взбудоражены потоком анонимных писем скабрезного содержания. Эти письма доктор Эдмон Локар, видный пионер научной криминалистики из Лиона, сличил с образцами письма, взятыми у Мари Беснар. Локар установил, что Мари является автором этих писем, которые, как учат бесчисленные примеры из истории криминалистики, имели своим истоком неудовлетворенное половое влечение. Правда, Мари Беснар упорно отрицала, что она является сочинительницей сомнительных писаний. Но против нее говорило то, что поток анонимных писем прекратился с того момента, как немец Диц приступил к своей службе.

Инспектор Ноке пришел к убеждению, что в данном случае мотив возможного отравления ядом Леона Беснара очевиден: одержимая любовной похотью женщина устранила своего старого мужа, чтобы получить возможность беспрепятственно жить с молодым немцем. После смерти мужа она совершила несколько длительных путешествий вместе со своим слугой на собственном автомобиле «Симка», а когда Диц в мае 1948 г. вернулся в Германию, она продолжала поддерживать с ним связь и добилась наконец того, что в 1949 г. он снова появился в Лудене, заявив, что здесь он с помощью Мари хочет найти себе постоянное занятие и обосноваться, чего ему не удалось сделать у себя на родине.

Таковы были первые результаты расследования, когда 16 января 1949 г. умерла мать Мари Беснар, восьмидесятисемилетняя Мари-Луиза Девайо, урожденная Антиньи, с 1940 г. проживавшая в доме Беснаров. Доктор Галлуа, который считал причиной смерти Леона Беснара сначала приступ печеночной колики, позже – стенокардию, а в конечном итоге (после анализа мочи) – уремию, лечил и Мари-Луизу Девайо. В январе 1949 г. в Лудене свирепствовала страшная эпидемия гриппа. Когда больная впала в бессознательное состояние и у нее развился односторонний паралич, Галлуа решил, что это результат упадка сил вследствие гриппа, осложненного кровоизлиянием в мозг. Во всяком случае, смерть старой женщины стала той искрой, которая превратила тлевший до сих пор подспудно жар подозрений в настоящий пожар. Инспектор Ноке узнал, что покойная осыпала свою дочь упреками из-за ее связи с немцем и предстоящего его возвращения. Ноке поэтому заподозрил, что Мари Беснар после мужа умертвила и мать, чтобы дождаться молодого немца и беспрепятственно предаваться своей страсти. Ноке удалось наконец заставить мадам Пинту отказаться от ее прежней сдержанности. Она очень убедительно описала последние часы жизни Леона Беснара: его боль в желудке, рвоту, а также разговор между умирающим и ею.

– Ох, что же они мне дали?

– Кто, немец?

– Нет, Мари… Мы собирались есть суп. Я увидел в моей тарелке что-то жидкое. Мари налила туда же суп. Я съел, и у меня тут же началась рвота.

Когда Ноке в ходе этого разговора узнал, что Мари Беснар наняла одного парижского частного детектива, пользующегося сомнительной репутацией, по имени Локсидан, и тот пытался запугать мадам Пинту, у него исчезли последние сомнения.

9 мая в Пуатье было решено извлечь через два дня из могилы на Луденском кладбище труп Леона Беснара и произвести его исследование на предмет обнаружения яда. Эксгумация была поручена врачам Сета и Гийону и смотрителю кладбища Жану Морену, а токсикологическая экспертиза – доктору Жоржу Беру, директору Лаборатории полицейской техники в Марселе, который уже десятки лет пользовался большим авторитетом на юге и юго-западе Франции, а в 1938 г. благодаря выходу в свет книги «Очерк по криминологии и полицейской науке» стал известен и за пределами Франции. Части трупа, пролежавшего в земле уже более полутора лет, были помещены в стеклянные сосуды, помечены и отправлены в Марсель. Д-р Беру сообщил в Пуатье о результатах своего исследования. Согласно его заключению, в ходе качественного и количественного анализов на содержание яда в теле Леона Беснара он обнаружил 39 миллиграммов мышьяка на килограмм веса тела, то есть такое количество, которое должно рассматриваться как доказательство отравления мышьяком, приведшего к смерти. Это побудило Роже распорядиться об эксгумации трупа матери Мари Беснар. Исследование, проведенное тем же Беру, привело к обнаружению в теле покойной мышьяка в количестве не менее 58 миллиграммов на килограмм веса.

21 июля 1949 г. в Лудене появились инспекторы Ноке и Норман и доставили Мари Беснар и Дица в Пуатье к следственному судье Роже. Столь же злобно, сколь и оригинально Мари Беснар описала потом юного следственного судью: «У него была ненормально большая голова, и он смотрел на меня как через сито».

Наружность землевладелицы из Лудена и ее непоколебимое, отталкивающее хладнокровие не вызвали у Роже симпатии. После длительного допроса он распорядился о ее предварительном аресте и велел отвести в тюрьму Пьер-Леве. Дица он тоже подверг пристрастному допросу. Поскольку немец держался стойко и отрицал всякую любовную связь с Мари Беснар, его пока отпустили. Все, что делал Диц после этого, было хотя и объяснимо, но мало способствовало тому, чтобы рассеять тучи подозрений в убийстве, сгустившиеся над Мари Беснар. Он не стал ждать, пока в Луден прибудут его документы, находившиеся по случаю его возвращения во Францию в Париже, и в ту же ночь пересек франко-германскую границу, чтобы никогда более не возвращаться.

Расследование по данному делу, которое Роже все более продвигал вперед, привело прямо-таки к каким-то мистическим результатам: была установлена целая серия крайне подозрительных случаев смерти в семье Беснар, а также среди их соседей и друзей. Чем дальше продвигалось расследование, тем чаще приходилось обращаться назад, к прошлым временам вплоть до 1927 г. Вскоре после Первой мировой войны тогда еще двадцатитрехлетняя Мари Беснар (дочь мелкого крестьянина Пьера Эжена Девайо из Сен-Пьер-де-Майе) вышла замуж за своего двоюродного брата Огюста Антиньи, работавшего на ферме. Оба они в качестве домоправителей переехали в замок Мартен. Огюст Антиньи умер в 1927 г., как было тогда установлено, от туберкулеза. Но Беру, эксгумировав Антиньи, обнаружил в останках покойного, хотя со времени захоронения прошло более 20 лет, целых 60 миллиграммов мышьяка на килограмм веса, что служило явным признаком смертельного отравления мышьяком.

В 1929 г. Мари Беснар вышла замуж вторично, на этот раз за Леона Беснара, и тем самым поднялась на следующую ступеньку социальной лестницы. Беснар имел дом в Лудене, москательную лавку и усадьбу в сельской местности. Мари Беснар не родила ему детей, но оказалась прекрасной хозяйкой и столь же целеустремленной, сколь и расчетливой накопительницей. Беснар находился в откровенной вражде со своими родителями, жившими по соседству. Он не мог простить им, что они постоянно оказывали предпочтение не ему, а его сестре Люси. Свою вражду он перенес и на других родственников. Однако Мари Беснар не обращала на эту враждебность никакого внимания и достигла того, что двоюродная бабушка ее мужа – вдова Луиза Леконт – в своем завещании назвала ее своей наследницей наряду с сестрой Беснара Люси. Вскоре после этого, 22 августа 1938 г., Луиза Леконт скончалась. Правда, ей было уже за восемьдесят. О наличии у нее симптомов отравления мышьяком тогда ничего не говорили. Но токсикологическая экспертиза останков покойной, произведенная Беру, показала наличие 35 миллиграммов мышьяка на килограмм веса. А кроме того, выяснилось, что Мари Беснар находилась у смертного одра Луизы Леконт и до этого часто посылала ей вино.

Через два года после этого, 2 сентября 1940 г., умерла бабушка Леона Беснара вдова Гуэн. Она была единственной родственницей, от которой Леон, по его словам, видел хоть что-то хорошее. Он был ее единственным наследником. Мари Беснар с мужем тоже посетили эту совсем старенькую даму незадолго перед ее кончиной. О ее последних часах тоже нет точных врачебных сведений. Несмотря на это, 23 августа 1949 г. была назначена эксгумация ее останков. Но они плохо сохранились и показали столь мизерные следы мышьяка, что обвинение в убийстве здесь было бы никак не оправдано.

Тем подозрительнее были данные токсикологической экспертизы, когда по распоряжению Роже был эксгумирован труп отца Мари Беснар – Пьера Девайо, умершего 15 мая 1940 г. Причиной его смерти в 1940 г. считали апоплексический удар. В момент смерти отца Мари Беснар не было в родительском доме. Тем не менее анализ на яд показал наличие 30 миллиграммов мышьяка на килограмм веса покойного. Мари Беснар унаследовала усадьбу отца; тогда же ее мать переехала в дом Беснаров в Лудене.

А уже 19 ноября 1940 г. умер еще один родственник – свекор Мари Беснар – Марселен Беснар, которого она очень часто посещала, несмотря на вражду между ним и ее мужем. И на этот раз Мари не была возле больного в момент его смерти. Старик много лет страдал прогрессирующими проявлениями паралича, и д-р Деларош, его домашний врач, посчитал причиной смерти старческую слабость и инсульт. Однако Беру обнаружил в эксгумированных частях его трупа 38 миллиграммов мышьяка на килограмм веса. В результате этой смерти Беснары унаследовали 227 734 франка.

Спустя лишь несколько недель, 16 января 1941 г. пришла очередь свекрови – Мари-Луизы Беснар, ушедшей вслед за своим мужем в возрасте шестидесяти шести лет. Приведшая ее к смерти болезнь длилась девять дней. Доктор Деларош диагностировал воспаление легких. Мари Беснар ухаживала за своей свекровью до последней минуты. Половина наследства после покойной пришлась на долю Люси Беснар, а другая половина, в сумме 262 325 франков, досталась Мари и Леону Беснарам. Роже, который в каждом из этих случаев смерти подозревал умышленное отравление, велел эксгумировать труп Мари-Луизы Беснар. Беру обнаружил в нем 60 миллиграммов мышьяка на килограмм веса.

И опять всего несколько недель прошло до следующей смерти. 27 марта 1941 г. Люси Беснар, сорокапятилетнюю сестру Леона, нашли повесившейся в родительском доме. Тщательного расследования этого случая не было, хотя самоубийство Люси было несколько странным, ибо она была очень набожной католичкой. С другой стороны, Люси тяжело переносила свое одиночество после смерти родителей. Когда же Беру и в ее останках обнаружил 30 миллиграммов мышьяка на килограмм веса, самоубийство Люси стало выглядеть еще более удивительным, чем в 1941 г. У Роже появилось подозрение, что Леон Беснар содействовал отравлению сперва своих родителей, а затем и своей сестры и повесил сестру, чтобы инсценировать самоубийство. Позднее, предполагал Роже, сам Беснар пал жертвой своей жены-убийцы, когда мотивы убийства у нее изменились и она из убийцы ради наживы превратилась в убийцу на сексуальной почве.

Списку подозрительных случаев смерти, казалось, не было конца. 14 июля 1939 г. скончался сосед Беснаров шестидесятипятилетний кондитер Туссен Ривэ. В качестве причины смерти была записана «чахотка». Его жена – Бланш Ривэ – обратилась к Беснарам за помощью в управлении ее небольшим состоянием. Впоследствии она переехала к Беснарам и в обмен на маленькую пожизненную ренту передала им в собственность свой дом. А уже 27 декабря 1941 г. она умерла. В качестве причины ее смерти также значился туберкулез. Ухаживала за больной Мари Беснар. Когда Роже распорядился послать в Марсель части трупов обоих Ривэ для анализа на яд, в обоих случаях оказалось по 18 миллиграммов мышьяка на килограмм веса.

Но и на том серия смертей не кончилась. В мае 1941 г. две пожилые кузины Леона Беснара – Полина и Виржиния Лаллерон – нашли приют в доме Беснаров. Во время вторжения немецких войск во Францию они бежали из своего дома в Ле-Труа-Мутьер. Причем всю свою наличность Полина унесла в поясе, застегнув его вокруг живота. Когда 1 июля 1941 г. Полина умерла (по мнению д-ра Галлуа, «от старческой уремии»), ее сестра настояла, чтобы наследницей их имущества сделать Мари Беснар. И уже 9 июля 1941 г. она последовала за Полиной в могилу.

Токсикологические исследования Беру дали на этот раз такие результаты: 48 миллиграммов мышьяка на килограмм веса у Полины, от 24 до 30 миллиграммов – у Виржинии Лаллерон. И опять-таки речь шла о таких количествах яда, которые вряд ли позволяли Роже сделать какой-либо иной вывод, кроме констатации убийства с помощью мышьяка.

Однако в пользу Мари Беснар был, во‐первых, тот факт, что, кроме мадам Пинту, а она только что-то слышала, не было свидетелей, которые могли бы хотя бы в одном эпизоде уличить Мари в покупке мышьяка, в подмешивании его в пищу и в кормлении этой пищей потерпевших, а во‐вторых, тот факт, что почти ни в одном случае не наблюдались симптомы острого или хронического отравления мышьяком.

Первому из этих аргументов можно было противопоставить тот довод, что Мари Беснар была не первой в истории отравительницей, действовавшей с такой осмотрительностью, что против нее не существовало никаких свидетельств очевидцев. На второй аргумент можно было возразить, что число умышленных отравлений, которые остались навсегда нераскрытыми из-за неопытности или невнимательности домашних врачей, просто безгранично.

Тем не менее Роже стремился к тому, чтобы обвинение, которое будет предъявлено Мари Беснар, базировалось не на одних только косвенных уликах. В ходе длившегося около двух лет расследования он испытал все средства, способные побудить Мари Беснар к признанию. Он прибегал при этом даже к таким методам, которые, особенно в эпоху Горона, считались классическими и самыми эффективными из арсенала Сюртэ. Так, он подсаживал в камеру Мари Беснар женщину-шпика. Но бдительное недоверие и упрямство арестованной (а может быть, ее невиновность) оберегали ее от опрометчивых высказываний. Бесспорно, какую-то часть присущей ей силы сопротивления Мари Беснар черпала из того факта, что ее защиту взял на себя один из известнейших парижских адвокатов. Вскоре после своего ареста Мари заручилась помощью таких авторитетных адвокатов, как Рене Эйо и Дюклюзо. Благодаря постоянно растущему интересу к этому делу в стране внимание ведущих парижских адвокатов, постоянно ищущих сенсационные дела, было привлечено к этой женщине из провинции. Рене Эйо в конце концов сам привез в Пуатье звезду адвокатуры, тогда уже шестидесятичетырехлетнего кавалера ордена Почетного легиона Альбера Готра. В течение целого дня Готра беседовал с арестованной.

Вероятно, Готра еще до своего визита к Мари Беснар решил, что этот необычный процесс ему упускать нельзя. Готра давно было ясно, что обвинение будет строиться по преимуществу на косвенных уликах, добытых токсикологической экспертизой, а по опыту он знал, что нет ничего легче, как выиграть предстоящий процесс, – для этого достаточно посеять с помощью не раз уже испробованных им способов недоверие к данным токсикологической экспертизы. В Марселе Готра получил некоторые сведения о работе Беру и полагал, что ему удастся «выбить Беру из седла». Насколько подробно он был информирован, можно судить по замечанию, которое он сделал, когда Мари Беснар возмущалась марсельскими токсикологами: «Не говорите плохо о своих врагах, ибо они спасут вас».

Когда после визита в Пуатье Готра взял на себя защиту Мари Беснар, сила сопротивления последней удвоилась, равно как и ее желание либо до последней возможности отрицать свою вину, либо отстаивать свою невиновность (а это значило размотать почти невероятное сплетение случайностей, роковых совпадений, недоразумений, лжи и сплетен).

И вот 20 февраля 1952 г. во Дворце юстиции в Пуатье начался процесс по делу Беснар. Красные мантии председателя суда Фавара и судей подействовали на Мари, как она сама потом сказала, «подобно виду крови», когда ее, одетую в черное, отороченное мехом пальто, с испанской шалью на голове и плечах, ввели в зал суда. Стоя, с застывшей улыбкой слушала она чтение обвинительного акта. Затем произошел маленький эпизод, чем-то напоминавший дело Лафарж. Мари Беснар была обвинена в незаконном получении ренты за одну из умерших родственниц путем подделки ее подписи на квитанциях. Приговор гласил: два года тюрьмы и штраф в размере 50 тыс. франков. Это был, как говорится, только пролог, но пролог, намеренно включенный в сценарий судебного спектакля, чтобы бросить мрачную тень на характер подсудимой. Лишь после этого, на второй день, с выступлений свидетелей, вызванных прокурором Жиро, началась настоящая борьба. Каждому внимательному наблюдателю вскоре стало ясно, что показания всех свидетелей, кроме мадам Пинту, не имели существенного значения.

Спору нет, из нагромождения сплетен и слухов возник такой образ подсудимой, в котором можно было искать и найти черты хитрой, хладнокровной и расчетливой убийцы. Но ни одно из этих показаний не обладало силой подлинного доказательства. Многие из них скорее способны были породить сомнение относительно того, имела ли вообще подсудимая чисто техническую возможность осуществить то или иное из инкриминируемых ей убийств. Однако, как только появлялись подобные сомнения, представитель обвинения и председательствующий ссылались на одного и того же человека – Жоржа Беру. Он, мол, обнаружил яд. Он, мол, самый знаменитый токсиколог на юге Франции. Как яд попал в тела покойных, если не из рук убийц? И если ясно, что кто-то давал потерпевшим яд, то кто, кроме Мари Беснар? Последняя во всех случаях что-то выигрывала от этого – либо как алчная стяжательница, либо как охотница до любовных утех.

И 22 февраля снова и снова повторялась эта фамилия: Беру, Беру, Беру. Его имя приобрело большой вес еще до того, как он впервые переступил порог зала суда. С вечера 22 февраля все сосредоточенно ждали утра следующего дня, когда Беру должен был доложить о результатах проведенных им токсикологических исследований.

Пассивное поведение Готра и Эйо в течение первых двух дней судебного разбирательства вызывало некоторое удивление. Этому могло быть только два объяснения. Либо они как адвокаты из столицы явились на этот провинциальный процесс с изрядной долей высокомерия и зазнайства, либо же они не придавали всей этой игре слухов и наветов большого значения и ждали главных свидетельств, которые могло предъявить обвинение, – показаний экспертов-токсикологов, чтобы именно с ними скрестить свои клинки. Но что казалось наблюдателям в Пуатье особенно подозрительным, так это та шутливая невозмутимость, с которой Готра ожидал наступления дня 23 февраля. Она производила впечатление затишья перед бурей. Но это было последнее затишье перед бурей.

Осталось неясным, каким образом в руки Готра попала переписка между Роже и Беру, относящаяся к 1949 г., а также кое-какая документация из марсельской лаборатории. Но так или иначе они находились у него. То, как он ими воспользовался, показало, как, впрочем, и весь процесс, что Готра был не только закаленным в боях профессионалом, который к тому же мастерски разбирался в естественно-научных концепциях, но и человеком не очень-то щепетильным в выборе средств для достижения своей цели, адвокатом, не чуравшимся дешевых эффектов и даже сознательно их использовавшим.

Утром 23 февраля, пробравшись сквозь возбужденную, ожидавшую его людскую толпу, Беру вошел в зал суда. Это был темноволосый, грузный, широкоплечий, казавшийся несколько малоподвижным человек, о котором Мари Беснар со злобой писала: «Он выглядел не очень интеллигентно, но в сравнении со всеми его глупостями и ошибками все же достаточно прилично». Впечатление, которое производил Беру, не в последнюю очередь объяснялось чрезвычайно большим разрывом в развитии науки между Парижем и большей частью провинции, а исключения, вроде развития судебной медицины в Лионе, лишь подтверждали общее правило. Он принадлежал к старшему поколению и жизнь свою провел на юге, занимаясь, подобно многим своим сверстникам, помимо токсикологии, еще различными областями естественно-научной и технической криминалистики вплоть до почерковедения.

Но сейчас, когда он вышел вперед и стал описывать проделанную им огромную работу, ему не хватало необходимого для суда блеска. Сухими словами набросал он картину затянувшихся на месяцы событий, вызывавших одну эксгумацию за другой. Стеклянные сосуды с материалом для исследований курсировали между Луденом и Марселем, со многими сотнями частей и частиц органов похороненных в разное время людей. Все исследования на мышьяк Беру проводил с помощью аппарата Марша, но прибегал и к измерениям изменений в цвете. Тысячи раз за последние тридцать лет в его лаборатории проводились подобные анализы, и Беру ничуть не сомневался в том, что установленные им в трупах количества мышьяка совершенно точны, в рамках, конечно, незначительных отклонений, неизбежных при любых измерениях. Он исследовал также многочисленные пробы почвы с примогильных участков на содержание в них растворенного мышьяка и пришел к выводу, что количество растворенного мышьяка в них намного меньше, чтобы им можно было объяснить наличие необычайно больших количеств мышьяка в трупах. Беру показал, что он не легкомысленный фанфарон, а эксперт, ограничивающийся пределами своей профессиональной компетенции. Когда председатель суда задал ему каверзный вопрос: «Утверждаете ли вы, что речь здесь идет об умышленном отравлении?», он дал отрицательный ответ: «О нет. Что-либо в этом роде я бы никогда не смог заявить. Все сказанное мною сводится исключительно к тому, что я обнаружил в исследованных трупах мышьяк».

Беру в эту секунду и не подозревал, что несколько минут спустя он станет жертвой целого ряда судебных трюков, которые с дьявольским мастерством разыграет Готра, разрушив как ударами топора все здание токсикологических экспертиз. Впрочем, Беру стал жертвой не только этих трюков, но и тех упущений, в которых был виновен он сам и некоторые его сотрудники. Правда, упущения эти состояли в том, что Беру при проведении своих анализов не пользовался самыми новейшими методами. Но является по меньшей мере спорным, можно ли считать недостатком привязанность исследователя к тем методам, которыми он овладел в совершенстве. Как выяснилось позже, результаты Беру были бы не опровергнуты, а подтверждены даже при исследовании самыми современными способами. Ошибка, в которой он действительно был повинен, была совсем иного рода: он не обеспечил безукоризненной точности и аккуратности в организации лабораторной работы и в первую очередь пренебрег бюрократической системой регистрации и контроля, без чего лаборатория в наш массовый век рано или поздно будет попросту погребена под постоянно усиливающимся напором огромного количества анализов.

Готра начал с того, что допросил врачей – доктора Сета и доктора Гийона, которые на Луденском кладбище изымали необходимые для исследования части трупов и запечатывали их в стеклянные сосуды, предназначенные для Марселя: «Я убежден, – сказал он необычайно дружелюбно, – что вы работали с крайней осторожностью, пересчитали и занесли в список все стеклянные сосуды, прежде чем отправить их в Марсель…»

«Само собой разумеется, – ответил Сета, – мы работали с огромной тщательностью». Он добавил, что это необходимо для того, чтобы в лаборатории попали подлинные объекты исследования.

Готра взял со своего стола несколько списков и раздал их судьям, присяжным и журналистам. Право же, он не знает, заявил Готра, как при тех обстоятельствах, которые описал доктор Сета, надо назвать некоторые вещи, о которых сейчас пойдет речь. Очевидно, произошло нечто таинственное. Если господа сравнят списки, составленные у вскрытых могил доктором Сета, со списками доктора Беру о поступивших к нему объектах исследования, то окажется, что в Марселе зарегистрировано и исследовано значительно больше сосудов с частями трупов по делу Беснар, чем их было отправлено из Лудена. Если исключить возможность того, что число сосудов само по себе увеличилось по пути в Марсель, то остается только один вывод: в лаборатории доктора Беру сосуды с объектами исследования по разным уголовным делам были перепутаны и, так сказать, привнесены в дело Беснар извне. Наверно, доктор Беру сможет объяснить нам это наваждение?

Беру был так поражен этим неожиданным нападением, что не находил слов, а лишь растерянно озирался. «Успокойтесь, доктор, – продолжил дальше Готра с наигранным дружелюбием, за которым пряталась львиная хватка, – в таком большом институте, как ваш, подобное может случиться. Естественно, вы ежедневно получаете много сосудов с объектами для исследований. Поскольку эти сосуды устанавливаются на полках и могут быть легко друг с другом перепутаны, вашим ассистентам достаточно лишь раз быть невнимательными. Если, – и тут медоточивый голос Готра стал стал вдруг резким, – в списках из Лудена среди мертвых останков, например, мадам Гуэн, значится мышечная ткань, а не внутренности, а в вашем заключении говорится применительно к случаю с мадам Гуэн об обнаружении большого количества мышьяка при анализе ее внутренностей, то, значит, произошла путаница и были исследованы части какого-то другого трупа».

Беру, все еще растерянный, снял очки и вытер глаза своим желтым шарфом. Но Готра не собирался давать ему время прийти в себя. «В вашем заключении, – сказал он (и его голос зазвучал еще громче и угрожающе), – содержатся данные о мышьяке, обнаруженном в волосах Туссена Ривэ. Но у Туссена Ривэ была лысина. Мне это представляется еще одним наваждением. Уж не имеем ли мы здесь дело с подменой головы Ривэ головой неизвестного нам покойника из вашего института? Наконец, среди отчетов о ваших анализах имеется протокол об исследовании глаза вдовы Луизы Леконт. В списках же, составленных при эксгумации этой дамы, нигде об этом глазе не упоминается. Да это и не мудрено. Ведь вдова одиннадцать лет пролежала в земле, и надо еще поискать такой человеческий глаз, который смог бы сохраниться в течение столь долгого времени…»

Атака Готра была отнюдь не столь страшной, как это могло показаться в первый момент. Он коснулся лишь некоторых мелких несоответствий, которые бросились ему в глаза при придирчивом сравнении списков, но которые на фоне сотен отдельных объектов исследования не имели существенного значения для получения общего результата. Однако Готра так ловко выдвинул их на первый план, что в зале суда сложилось впечатление, будто вся работа Беру проходила в обстановке беспорядка и дезорганизации и вместо трупов из Лудена исследованию подвергались посторонние трупы. Готра знал, что не должен дать своему сбитому с толку и морально подавленному противнику из Марселя сгладить это впечатление.

Учитывая все это, он продолжал наступление, позволив себе даже такой вопрос: а может быть, обнаруженный мышьяк происходит вовсе не из исследованных трупов, а из тех стеклянных сосудов, которые Беру предоставил для транспортировки объектов исследования? «Другими словами, я спрашиваю, были ли эти сосуды чисты и свободны от мышьяка?»

Беру к этому моменту настолько овладел собой, что, повысив голос, запротестовал против этих подозрений, глубоко убежденный в своей правоте.

– Итак, – спросил Готра, – сосуды каждый раз чистили и стерилизовали, прежде чем послать их в Луден?

– Разумеется! – воскликнул Беру.

– Ага, – сказал Готра, – ну, в таком случае должен вам сказать, что это расходится с той информацией, которой я располагаю…

И Готра вызвал в качестве свидетеля смотрителя кладбища Морена. Морен сказал, что немало сосудов возвращалось из Марселя совсем грязными и не очищалось даже в Лудене. Можно спорить, был ли в данном случае Морен самым подходящим свидетелем, и удивляться тому, что Готра не спросил об этом гораздо более компетентного в этом вопросе доктора Сета, которого он незадолго перед тем восхвалял как образец добросовестности в работе. Точно так же осталось, к примеру, непонятным, отчего Беру со своей стороны не потребовал допросить Сета, а будто парализованный (по выражению одного журналиста)«позволил загнать себя в угол». Волнение в зале суда росло. Репортеры устремились вперед, засверкали вспышки фотоаппаратов и тем еще больше привели Беру в состояние замешательства.

Готра лучше, чем кто-либо в зале, знал, на какой зыбкой почве он держится, и что ему нужно продолжать атаку, чтобы не провалиться. Взяв копии писем, он раздал их участникам процесса.

Здесь, заявил Готра, у него имеется несколько интересных посланий доктора Беру следственному судье Роже. Небрежным движением руки он достал письмо, как будто оно являло собой один пример из множества других подобных. Затем Готра потребовал от Беру, чтобы тот сказал, писал ли он Роже следующую фразу (да или нет?): «Если Вас не удовлетворит мой отчет о проведенных анализах, я просил бы Вас сообщить мне об этом, чтобы я смог внести необходимые изменения…»

Стало ясно, что теперь он ставил под удар не аккуратность Беру, а его порядочность. Он обвинял Беру, будто тот приспосабливал свои исследования к пожеланиям следственного судьи. Глубокое возмущение, охватившее Беру, помогло ему в один миг справиться с растерянностью. Дрожащим от гнева голосом он спросил, как могла такого рода переписка попасть в руки представителей защиты. «Я не фальсифицирую свои отчеты!» – вскричал он, и кровь прилила к его лицу. Само собой разумеется, заявил Беру, что в письме он не имел в виду ничего иного, кроме возможных стилистических изменений в отчете, которые облегчили бы суду понимание сложной материи. Но посеянное Готра с холодным расчетом подозрение, будто Беру действовал по указке следственного судьи, нельзя было рассеять никакими объяснениями и интерпретациями, какими бы дельными они ни были. Готра заявил: «Мне достаточно одной фразы… и, думаю, всем остальным тоже». И в тот же миг он обрушил на Беру еще один удар. Признает ли Беру, спросил он, что написал следственному судье следующую фразу, а именно: что он, Беру, с учетом своего многолетнего опыта в состоянии на глаз распознать в металлической бляшке, образовавшейся в аппарате Марша, мышьяк и отличить ее от металлической бляшки, содержащей другой металлический яд, например сурьму. Итак, писал Беру такую фразу или нет?

Беру подтвердил и попытался объяснить, почему он так написал. Но Готра прервал его: «Вы и теперь настаиваете на своем утверждении?»

Неясно, что могло побудить Беру к подобным высказываниям. В годы его учебы многие токсикологи действительно выработали у себя большие навыки по распознаванию мышьяка и сурьмы и при случае демонстрировали студентам свою виртуозность. Но экспертные заключения, от которых порой зависели жизнь и смерть, они никогда не составляли на глазок. Без сомнения, в случае с фразой из письма Беру, преднамеренно вырванной из контекста, можно говорить лишь о проявлении человеческой слабости, о желании подчеркнуть свой опыт перед следственным судьей, который по возрасту годился ему в ученики. Вероятно, Готра знал, что означала упомянутая выше фраза в действительности, и понимал, что он ни в коем случае не должен дать Беру возможности объясниться и привести иные цитаты из своего письма. «Да, – заявил Беру, – я настаиваю на этом утверждении». Он снова хотел что-то добавить, хотел разъяснить свою позицию. Но Готра, как фокусник, уже держал в руке шесть запечатанных стеклянных пробирок, в которых, как он сказал, были бляшки, содержащие мышьяк и сурьму. «Итак, – воскликнул он, поднеся пробирки к Беру, – объясните нам, в каких пробирках находится мышьяк, а в каких – сурьма».

По всей вероятности, затеянная Готра игра провалилась бы, будь на месте Беру другой, менее провинциальный и менее скованный человек. Другой бы отверг это представление и объяснил бы, что означала процитированная фраза в надлежащем контексте. Но для этого нужна была личность, которая реагировала бы на изменение обстановки с той же молниеносной быстротой, с которой действовал Готра, а не потрясенный неожиданными ударами, задетый в своей чести и гордости человек. И он попал в расставленные Готра сети. Возможно, если бы в тот момент он мог бы спокойно собраться с мыслями, то он смог бы на глаз отличить мышьяк от сурьмы. Но сейчас – в момент максимального напряжения на глазах у всего зала…

С покрытым потом лбом рассматривал Беру пробирки. Затем он вернул три из них Готра и заявил, что в них содержится мышьяк, а в остальных – сурьма.

Глаза Готра засверкали. «Доктор Беру, – прогремел его голос на весь зал, – я хочу вам кое-что сказать по секрету. Ни в одной из этих пробирок нет мышьяка. Все они содержат сурьму. Вот здесь имеется подтверждение лаборатории, из которой я получил эти пробирки». Разведя руками, он обернулся к судьям и присяжным, воскликнув с язвительной насмешкой: «Вот вам доказательство, что доктор Беру является именно тем специалистом, чьим анализам можно доверять!»

Какой-то миг царила тишина. Затем раздался смех. Доктор Беру опустился на стул, а председательствующий Фавар тем временем просил тишины, но, когда это ни к чему не привело, прервал судебное заседание. Когда Беру покидал Дворец юстиции, он от волнения упал и поранился настолько серьезно, что на следующий день на заседании его представлял один из его ассистентов, доктор Медай. Но диспут об обнаружении яда в марсельской лаборатории уже и без того окончен.

Бесспорно, никто не знал лучше Готра, что он разыгрывал игру, которая не имела никакого отношения к тому, насколько верны были выводы Беру относительно наличия или отсутствия мышьяка. Бесспорно, Готра знал, что отдельные погрешности в ведении бумаг вносят столь же мало изменений в подавляющее большинство получаемых данных, как и чьи-то слова о том, что некоторые из сотен стеклянных сосудов не были стерилизованы или что Беру в своих экспериментах прибегал к методам токсикологии, бытовавшим в его юные годы. Временный успех Готра был успехом его вышколенного в Париже интеллекта. Насколько он сам сознавал ограниченное значение своего театрального приема, видно из того, что после этого триумфа он никоим образом не настаивал на немедленном вынесении приговора.

Когда несколько растерянный суд предложил под давлением возникших недоразумений назначить новых экспертов и поручить им провести заново все анализы на яд, он немедленно согласился. Правда, Готра мог пойти на это, ибо лучше, чем суд в Пуатье, знал, что повторная эксгумация покойников, большинство из которых так долго покоились под землей, сможет лишь при очень благоприятных условиях дать такие материалы для исследования, которые позволили бы сделать безошибочные анализы на содержание яда. В истории судебной токсикологии лишь изредка случалось, чтобы можно было компенсировать крушение или опровержение первых анализов. Готра надеялся, что и в новых анализах он сумеет обнаружить слабые места и ошибки, которые позволят ему разрушить доверие к ним.

Рене Фабр, Кон-Абрес, Анри Гриффон и Рене Пьедельевр – так звали новых экспертов, назначенных судом в Пуатье. Все четверо принадлежали к числу самых знаменитых судебных медиков и токсикологов, которыми располагал Париж в 1952 г.

Фамилия Пьедельевр нам уже встречалась: как судебный медик он был известен далеко за пределами Франции. Шестидесятитрехлетний Рене Фабр начал свою карьеру в 1919 г. в качестве главного аптекаря прославленного госпиталя Неккера. С 1931 г. он стал профессором токсикологии Парижского университета, а с 1946 г. – деканом фармацевтического факультета. Кон-Абрес – поджарый бородатый мужчина, стоящий на пороге пожилого возраста, – всю жизнь работал токсикологом. Наконец, Анри Гриффон – самый молодой из них – был руководителем токсикологического отделения лаборатории парижской префектуры полиции. Его имя было связано с первыми опытами, которые поставили достижения атомной науки на службу количественному и качественному определению мышьяка. Эта группа экспертов запросила примерно два года, чтобы, начав с повторного эксгумирования покойников в Лудене, провести все необходимые исследования.

На этот раз сам Пьедельевр наблюдал за эксгумацией трупов. Полный достоинства, седовласый семидесятилетний кавалер ордена Почетного легиона расположился в главной капелле Луденского кладбища. Каждая отдельная часть трупа, предназначенная для исследования, приносилась к Пьедельевру и регистрировалась им самим тщательным образом. Он старался избежать любой ошибки. К его удивлению (и к удовлетворению Готра), оказалось, что при захоронении трупов после первой эксгумации с ними обошлись довольно-таки небрежно. Добросовестность Сета, которую так хвалил Готра и которую он использовал против Беру, предстала теперь в очень сомнительном свете. Видимо, никто тогда не думал, что может состояться повторная эксгумация. Верхние черепные кости многих покойников были положены в одну могилу, и теперь невозможно было установить, кому они принадлежали. То же самое произошло и с останками внутренних органов, которые так смешались с землей, что отделить их было просто невозможно. Пьедельевр хорошо сознавал, что в этих случаях Готра тотчас же заявит, что любой обнаруженный мышьяк происходит из земли. Он опечатал многочисленные пробы почвы из самых различных слоев земли Луденского кладбища, чтобы еще раз проверить растворенность в них мышьяка.

Пьедельевр пользовался большим авторитетом в мире судебной медицины и любил его. Но никогда прежде ему не встречалось столь чудовищное зрелище, случай с таким большим количеством трупов, которые по десять и более лет пролежали в земле и от которых сохранились жалкие остатки. Лишь у некоторых трупов было еще возможно проверить части тела на содержание мышьяка. У остальных же анализу можно было подвергнуть только волосы – этот накопитель мышьяка, о котором современная теория токсикологии говорит как о важнейшем индикаторе вида, степени и длительности отравления мышьяком.

Остатки внутренних органов покойников и большая часть проб почвы были направлены в лабораторию профессора Кон-Абреса, а кожа с голов и пробы волос, а также оставшиеся части проб почвы – в лабораторию Анри Гриффона в Париже. Готра, который был прекрасно осведомлен о состоянии исследуемого материала, спокойно ждал дальнейшего развития событий. Но вскоре после начала анализов он узнал, что, несмотря на большие трудности, вставшие перед исследователями, их результаты вряд ли будут благоприятны для Мари Беснар. Кон-Абрес, который применял как аппарат Марша, так и новейшие методы спектрального анализа, установил, что исследуемый материал содержит 20 миллиграммов мышьяка на килограмм веса, что, учитывая мизерное количество предоставленного на исследование вещества, следовало рассматривать как подтверждение выводов Беру. Еще более тревожными были сведения, полученные Готра из лаборатории Гриффона: последний установил наличие в волосах Леона Беснара такого количества мышьяка, которое в сорок четыре раза превышало норму.

Эти данные в некоторой степени поколебали самоуверенность Готра. Его преследовала мысль, что Кон-Абрес, Фабр и Гриффон смогут при возобновлении слушания дела подтвердить всем своим столичным авторитетом данные о высоком проценте мышьяка у «покойников Мари Беснар» и не дадут ему возможности повторить тактику, столь успешно примененную им против Беру. Он узнал, что Гриффон применил для определения степени содержания мышьяка в волосах методы исследования с помощью атомов, но не мог еще предполагать, что именно это обстоятельство поможет ему повторить тот спектакль, который он разыграл ранее против Беру. Правда, у Готра была еще надежда найти другие слабые места в позиции обвинения: например, он намеревался на этот раз признать наличие мышьяка и использовать иную тактику защиты. Тактика эта была того же рода, к которой адвокаты прибегали еще во времена Орфила, и, попросту говоря, состояла в том, чтобы, признав ставшие уже неопровержимыми данные о наличии мышьяка в организме потерпевших, утверждать, что яд попал туда не из рук преступника, а из кладбищенской земли.

Поначалу и такая тактика не очень обнадеживала Готра. Он знал, что назначенные судом эксперты достаточно старательны в работе, чтобы заранее суметь выбить у него из рук все воображаемые козыри. Гриффон, например, проделал обширные дренажные опыты с пробами почвы с Луденского кладбища, установив при этом, что в земле, бесспорно, имеется мышьяк, однако он либо вовсе не растворяется в воде, либо же растворяется в ней в минимальной степени.

Рене Трюо, профессор фармацевтики и токсикологии из Парижа, ученик и сотрудник Фабра, захоронил в 1952 г. пучок волос, содержание мышьяка в которых было точно замерено, в особенно богатом мышьяком месте Луденского кладбища, установив там полицейский пост. Причем захоронение было проведено точно на той же глубине, на которой были погребены «покойники Мари Беснар». При контрольном исследовании этих волос в 1953 г. оказалось, что, в то время как волосы указанных покойников содержали чрезвычайно большое количество мышьяка, содержание мышьяка в захороненном более года назад пучке волос практически совершенно не изменилось. Такого рода данные не оставляли защите почти никаких шансов на успех, если она собиралась настаивать на том, что обнаруженный в трупах мышьяк происходит из кладбищенской земли.

Но Готра не собирался сдаваться. Будучи в безвыходном положении, он последовал примеру, который подавали ему многие выдающиеся защитники по уголовным делам. Он сам занялся изучением специальной литературы, касающейся токсикологического значения содержащегося в почве мышьяка, – и в результате этого к концу 1953 г. неожиданно прояснились тучи, сгустившиеся было над ним и Мари Беснар.

Готра разыскал публикации некоторых ученых, чья деятельность касалась, собственно, лишь пограничных областей токсикологии. Вернее, это были даже не токсикологи, а биологи или врачи, заинтересовавшиеся биологией. Первыми из тех, чьи работы попали в руки Готра, были Анри Оливье и Лепентр. Один из них – пятидесятисемилетний врач, руководитель лаборатории медицинского факультета в Париже, читающий курс биологии, а другой – Лепентр – руководитель лаборатории по контролю питьевой воды во французской столице.

В процессе работы с содержащей мышьяк водой случай привел их обоих к выводу, что в земле, должно быть, происходят какие-то неизвестные еще процессы, благодаря которым имеющийся в ней мышьяк становится растворимым в гораздо больших количествах, чем токсикологи до сих пор предполагали. Эти процессы не имеют явной связи с чисто химическими процессами, на которых исключительно сосредоточивались токсикологи, когда исследовали растворимость мышьяка. Они были скорее биологического свойства и находились в прямой зависимости от деятельности почвенных микробов. Готра узнал, что есть множество почвенных микробов, которые применительно к обмену подразделяются на две большие группы: на таких, которые подобно человеку, нуждаются для своей жизнедеятельности в кислороде (их называют аэробными), и на таких, которые могут существовать без кислорода (анаэробные), черпая необходимую для своих жизненных процессов энергию из процессов брожения, решающую роль в которых играет вода.

Оливье и Лепентр ставили поучительные эксперименты.

Когда в содержащую мышьяк землю, в которой при обычно проводимых токсикологами контрольных опытах с просачивающейся дождевой водой не оказывалось растворимого мышьяка, они добавляли определенные анаэробные бактерии, то мышьяк начинал растворяться в удивительно больших количествах и уносился водой. Если же в такую землю добавляли аэробные бактерии, мышьяк оставался нерастворимым. И везде, где в почве происходили процессы гниения или брожения вследствие деятельности анаэробных микробов, имелись предпосылки для прежде совершенно не предполагавшегося и обширного растворения мышьяка, находящегося в земле. Но где еще больше гниения и брожения, чем возле могил?

Готра внутренне заликовал, прочитав далее, что обнаружились особые связи между анаэробными микробами и человеческими волосами, ибо анаэробные бактерии на кладбищах (отнюдь не везде, но во многих местах) изымают жизненно необходимый им водород из серосодержащих соединений в волосах покойников. Там, где возникают эти сложные процессы, мышьяк в ходе своего рода обмена переносится прямо в волосы, попадая из тел отравленных покойников к корням волос, и не поддается удалению даже путем промывания.

Все соображения, выдвинутые Оливье и Лепентром, были идеями неспециалистов. Они, кроме того, не стремились проникнуть в суть замеченных ими явлений. Но одно было доказано неопровержимо – сильная растворимость мышьяка в воде и его перенос в волосы покойников вследствие деятельности почвенных микробов. Сами эти процессы еще не были изучены до конца. Они могли бы возникнуть в одной могиле, а в другой, расположенной совсем рядом с ней, – нет. Но для Готра встреча с этим новым феноменом стала тем лучом света в ночи, который он искал. Наконец-то он получил материал, с помощью которого сможет подвергнуть сомнению официальную теорию токсикологии и тезисы Фабра, Кон-Абреса и Гриффона. Большего он не хотел. Большего ему было не надо.

Готра связался с Оливье и Лепентром, а через них познакомился с другими врачами и биологами. Они уже ставили подобные опыты и были готовы проводить дальнейшие эксперименты, а также выступить в качестве свидетелей защиты. В первую очередь это касалось профессора Жана Кейлинга из французского Национального института земледелия и профессора Поля Леона Трюффера, который, невзирая на свои шестьдесят пять лет, был столь же вдохновенным, сколь и безупречным исследователем в новой области. Его репутация видного парижского клинициста и кавалера ордена Почетного легиона сделала его важнейшим из новых союзников Готра.

Для Готра наступила полоса удач. Ибо перед его глазами вскоре после первой беседы с Полем Леоном Трюффером открылись новые горизонты: то, чего он так долго и тщетно искал, а именно – более точные сведения о методе, с помощью которого Анри Гриффон работал над установлением количества мышьяка в волосах «покойников Мари Беснар», были у него в руках.

В тот момент атомная физика была для Готра в той же мере, что и для большинства его современников, еще книгою за семью печатями. Он пустился поэтому на поиски ученых-атомников, от которых надеялся узнать, не содержатся ли в экспериментах Гриффона источники каких-либо ошибок. Если удастся найти такие источники (а он горячо на это надеялся), то тогда Готра и увидит Гриффона «беспомощно барахтающимся в его сетях».

В конце концов он нашел такого консультанта прежде всего в лице известного далеко за пределами Парижа профессора судебной медицины Деробера. С его помощью он узнал, что методу обнаружения мышьяка в костях или волосах с помощью их радиоактивности, бесспорно, принадлежит большое будущее, а главное – осознал, о чем вообще идет речь применительно к этому методу.

В обычном состоянии мышьяк не бывает радиоактивным, то есть не выделяет никаких лучей. Однако его можно сделать радиоактивным, если поместить в атомный реактор и там обстрелять нейтронами – крохотными, электрически не заряженными атомными частицами. Последние улавливаются нормальными атомами мышьяка и превращают его в испускающий лучи элемент, чье излучение (как и любое иное радиоактивное излучение) можно измерить. Если на содержание мышьяка исследуются волосы, то, значит, их тоже следует поместить в атомный реактор. И если в них имеется мышьяк, он превратится в радиоактивный и его излучение можно будет измерить. Имеются три различных вида излучения, которое исходит от всякого радиоактивного элемента: альфа-, бета- и гамма-лучи. При первых двух видах речь идет об излучении, в ходе которого частицы из распадающихся ядер атомов выбрасываются в пространство. При гамма-излучении, наоборот, речь идет о жестких рентгеновских лучах. В то время как при альфа- и бета-излучениях число выброшенных частиц и их скорость можно измерить, при гамма-излучении измеряются интенсивность гамма-лучей и их частота. В ходе опытов, при которых надо обнаружить мышьяковое излучение в волосах, следует пользоваться прежде всего бета-излучением. Чтобы установить количество имеющегося мышьяка, одновременно кладут в тот же реактор контрольное количество мышьяка, вес которого точно определен, также делают его радиоактивным и измеряют его бета-излучение. Путем сравнения результатов измерения можно точно установить величину содержания мышьяка в волосах. Если, к примеру, известное количество мышьяка показало на счетчике Гейгера – Мюллера 1000 единиц, а неизмеренное количество мышьяка – 1500, то неизмеренное количество мышьяка в полтора раза больше, чем контрольное количество.

Трудность этого способа в настоящее время коренится в том, чтобы определить, как долго вещество, в котором ищут мышьяк, должно оставаться в атомном реакторе под обстрелом нейтронов. Для посторонних, в том числе и для Готра, поначалу не было ничего более странного, чем единицы измерения быстрого распада атомов – период полураспада. Под ним понималось время, в течение которого распадается половина атомов какого-либо элемента. У разных элементов оно неодинаково. У радиоактивного мышьяка, например, оно равно 26,5 часа, а это значит, что в течение 26,5 часа распадается половина его атомов. Из оставшейся половины в следующие 26,5 часа распадается опять-таки половина, и так вплоть до окончательного превращения в неизлучающий элемент.

Если бы мы захотели вновь вернуть веществу радиоактивность и вызвать его излучение, следовало бы с помощью периода полураспада вычислить наиболее благоприятный отрезок времени, необходимый для того, чтобы в должной мере «зарядить» соответствующее вещество в атомном реакторе. Для мышьяка к тому времени было доказано, что периода его полураспада, то есть 26,5 часа нахождения в реакторе, вполне достаточно для последующего измерения.

Но после этого тотчас же возникла новая проблема. Человеческие волосы, в которых ищут мышьяк, от природы содержат некоторое число других элементов, которые вследствие помещения в атомный реактор тоже могут стать радиоактивными. Их излучение должно мешать измерению мышьяка и при известных обстоятельствах вести к полностью искаженным показателям. Скажем, волосы содержат углерод, кислород и водород, а также многочисленные следы таких элементов, как кальций, медь, серебро, калий, магний или натрий. Их радиоактивное излучение не является существенной помехой для измерения мышьяка, поскольку их период полураспада сильно отличается от свойственного мышьяку. Магний, например, распадается так быстро, что через два часа у него исчезает всякое излучение. Кальций в свою очередь имеет период полураспада, равный 164 дням, что, как видим, выходит далеко за пределы того времени, в течение которого измеряется излучение мышьяка. Опасность грозила со стороны других элементов, чей период полураспада был близок к периоду полураспада мышьяка, как, например, натрия с его 18 часами или калия с его 12,5 часа. Опасности, которые при этом грозят, не преодолены до сих пор. Их научились избегать лишь с помощью выше упоминавшегося наиболее благоприятного отрезка времени нахождения в атомном реакторе. В первую очередь, однако, занялись опытами по удалению мешающих элементов химическим путем из содержащих мышьяк волос до того, как начнут измерять излучение мышьяка. Извлеченные из атомного реактора волосы обрабатывали химическими реактивами, такими, как соляная кислота и сероводород, осаждающими натрий, калий и иные вещества, о которых шла речь.

Для Готра знание этих основ, как бы интересны и поучительны они ни были, означало лишь прелюдию. Начиная с того момента, когда он узнал, что радиоактивный анализ, или, как его позже назвали окончательно, нейтронно-активационный анализ мышьяка, все еще связан с трудностями и имеет неразрешенные проблемы, росла его надежда на то, что он сможет уличить Гриффона в какой-нибудь небрежности, ошибке, поспешном выводе – будь они даже ничтожно малы. И ему действительно недолго оставалось ждать исполнения этой надежды.

Профессор Деробер обратил его внимание на то, что Гриффон, несомненно, совершил ошибку, которая относится к числу кардинальных ошибок из тех, какую только может совершить любой токсиколог. Неважно, что именно толкнуло его на это, легкомыслие или же честолюбивое стремление благодаря делу Беснар навсегда связать развитие радиоактивного метода со своим именем, – во всяком случае, он не стал ожидать окончания стадии разработки и испытания нового метода. Он поместил волосы Леона Беснара под нейтронное облучение в атомный реактор не на 26,5 часа, а лишь на 15. Из-за этого, бесспорно, «подскочило», как выразился Деробер, опасное для точных измерений излучение натрия. Правда, это не вело неизбежно к неправильным результатам, но все-таки создавало возможность ошибок.

Готра торжествовал во второй раз. В конце 1953 г. он для вящей уверенности обратился еще к некоторым британским атомным физикам. Они подтвердили то, что ему уже было известно.

Когда 15 марта 1954 г. наступил час возобновления слушания по делу Мари Беснар, Готра чувствовал себя сильным, как никогда прежде. У него не было никаких сомнений, что и эту новую битву он тоже выиграет.

Мари Беснар большую часть времени, на которое был прерван процесс, провела в тюрьме в Пуатье, но в июне 1953 г. была переведена в Бордоскую тюрьму, ибо именно Бордо предстояло стать местом проведения второй части процесса.

Обвинителем на этот раз был прокурор Стек, а председательствующим – Поркери де Буасрэн, внешне немного резкий, но внутренне вполне уравновешенный человек. Оба они не предчувствовали еще, какая борьба им предстоит. Стек был убежден, что отныне он имеет дело с экспертами-токсикологами, чьи выводы больше никому не удастся поколебать. Все они подтвердили наличие абсолютно смертельных доз мышьяка у двенадцати покойников. Они констатировали, что такие количества мышьяка ни при каких обстоятельствах не могли проникнуть в трупы из земли.

Интерес общественности к Мари Беснар и ее делу начиная с 1952 г. благодаря публикациям в печати был настолько сильно подогрет, что 15 марта 1954 г. в Бордо собрались любопытные и журналисты со всех концов света.

В качестве пролога во второй раз состоялся длившийся целый день марш свидетелей обвинения из провинции Вьенн. Он дал так же мало основательных доказательств, как и во время первого процесса, и лишь снова принес поток слухов и описаний характера Мари Беснар, которые представляли ее как несимпатичное, жадное, расчетливое, чуть ли не болезненно-сексуальное существо, но никоим образом не как убийцу.

Готра, Эйо и молодая привлекательная адвокатесса из Бордо Фавро-Коломбье вели более-менее громкую и ожесточенную перебранку с многочисленными свидетелями.

Но эта перебранка, как и в 1952 г., представляла собой лишь шумную, бесполезную увертюру к решающему акту, в котором Мари Беснар, бледная и больная после долгого пребывания в тюрьме, но все еще полная бдительности, полностью отошла на задний план, лишь только началось сражение с экспертами и экспертов между собой.

Готра остерегался всерьез выступать против результатов, полученных Кон-Абресом и Фабром при проведении исследований на обнаружение в трупах яда. Их весомость и безупречная доказанность были столь велики, что ему не приходилось рассчитывать на успех. Да он и не опасался этих результатов. Его с дьявольским рвением отточенная шпага была направлена исключительно против Анри Гриффона, о котором Мари Беснар впоследствии с глубоким презрением к каждому, кто выступал против нее, писала, обозвав его «смешной рыбой»: «Ноги в семь сантиметров и все остальное соответствующее. Он был очень мал ростом. Он имел неприятный вид человека, уверенного в самом себе, а любого другого не ставящего ни в грош. Он был слишком молод, чтобы извлечь какие-нибудь уроки из собственного опыта». Наверно, такая характеристика, вышедшая из-под пера Мари Беснар, не вполне соответствовала действительности, но она по крайней мере позволяет как-то объяснить ту ненужную свару, в которую Гриффон (проделавший, впрочем, важную работу) вовлек себя и обвинение. Суетность, жгучее честолюбие, огромное самомнение и, наконец, недостаточное чувство ответственности, свойственное молодому поколению, во многом утратившему за время войны и немецкой оккупации усердие и добросовестность в работе, – всем этим можно объяснить то, что в данном случае произошло. Председательствующий вынужден был сделать Гриффону замечание, что методы его работы оставляют неблагоприятное впечатление. Вся бессмысленность этой ссоры стала ясна позже, когда оказалось, что вообще не было необходимости использовать еще недостаточно зрелый метод нейтронно-активационного анализа. Повторные исследования показали, что, хотя Гриффон поторопился с выводами и не придерживался особенной точности в работе, ему все же повезло. Вывод, что доза мышьяка, содержащаяся в волосах покойников из Лудена, является смертельной, оказался правильным. Но к такому же выводу можно было прийти и с помощью уже испытанных, неоспоримых привычных методов, к которым прибегли Фабр и Кон-Абрес. Многое говорит о том, что лишь честолюбивое желание Гриффона быть первым и блеснуть познаниями в атомной физике поставило его под удар Готра. Впрочем, быть может, все действительно сводилось к его самомнению, которое не позволило ему, по-видимому, даже предположить, что адвокат сможет разгромить его в столь сложной области, как атомная физика.

Как бы то ни было, адвокат тщательно подготовился к атаке, перед которой он прочел суду своего рода учебный курс по атомной физике и нейтронно-активационному анализу мышьяка. Будучи дилетантом, наконец что-то понявшим в незнакомой материи, он смог растолковать ее непосвященным лицам.

Лишь когда он обрел уверенность в том, что его понимают, когда каждый присяжный точно знал, что именно означают 15 или 26,5 часа периода полураспада, – лишь тогда Готра перешел в наступление, обвинив Гриффона в том, что тот самонадеянно избрал неправильное «время обстрела» мышьяка в атомном реакторе и тем самым ценность всех его результатов сведена к нулю.

Удивление, вызванное его неожиданным выпадом, было огромным. Побледневший представитель обвинения остолбенело уставился на Гриффона. Председательствующий, судьи и присяжные подались всем телом вперед, боясь пропустить хоть слово.

Гриффон, хоть и был взволнован, в первый момент реагировал на заявление защитника с высокомерием ученого, который не собирается допускать вмешательства неспециалиста в свою область.

Но на Готра это позерство не произвело никакого впечатления. Он так ставил вопросы, что каждому непосвященному бросалась в глаза по крайней мере одна многозначительная деталь: держал ли Гриффон волосы под облучением в ядерном реакторе 15 или 26,5 часа? Правильным было это время или нет? Существовала ли в данном случае опасность ошибки или нет? Гриффон пытался объяснить, что примененный им метод так нов, что не исключает различий во мнениях экспертов, в частности по вопросу выбора той или иной процедуры его применения.

Готра заметил, как в этот момент в зале суда зародилось столь желанное для него сомнение, так же как и то, что волнение Гриффона усилилось и готово выплеснуться во взрыве возмущения. И он повторил свой вопрос: «Правильно или нет было выбрано время облучения, равное 15 часам?» Еле сдерживающий себя, Гриффон отпарировал, что подобным образом ставить вопрос нельзя, ибо имеются различные мнения относительно того, что считать «правильным», а что «неправильным». Но через несколько мгновений он, очевидно, почувствовав, как вокруг него растут сомнение и недоверие, взорвался. Видимо, для человека, приехавшего в Бордо, чтобы пожать лавры славы эксперта, разоблачившего Мари Беснар с помощью таинств атомной физики, было совершенно непереносимо терпеть крушение из-за злонамеренных выходок дилетанта с его рассчитанными на публику мелочными вопросами.

Гриффон стал стучать кулаками по столу. «Вы хотите меня учить? – кричал он. – Разыгрываете из себя специалиста?»

«Нет, – холодно ответил Готра. – Но господин Деробер и другие являются специалистами». Он ознакомил Гриффона с тем, что они думают о достоверности его методов работы. Он взмахнул их заключением и огласил его содержание. «Вот они – эксперты, – подытожил он и продолжал: – А здесь сказано, что думают о вашей работе в Англии».

«Англичане, – бросил в ярости Гриффон, – не авторитеты в этой области».

«Тогда, – резким, ледяным тоном сказал Готра, – я рекомендую вам поехать в Англию и поучить англичан».

В лице представителя обвинения не было ни кровинки. Растерянно взирал он на драму, которая разыгрывалась перед ним. Эксперты работали целых два года. Он надеялся, что в их работе не будет уязвимых мест, к которым Готра мог бы придраться. И вот теперь – теперь он беспомощно взирает на то, как непредвиденная беззаботность и несдержанность одного-единственного человека дала в руки Готра возможность посеять то самое сомнение, которое в 1952 г. уже однажды подвело обвинение.

Когда Готра покончил с Гриффоном, он добился того, на что он рассчитывал в первой части избранной им стратегии защиты: доверие к результатам анализов на яд было вновь подорвано. Он улыбался Мари Беснар с насмешливой уверенностью в победе, и серые узкие губы подсудимой в свою очередь вытягивались в улыбку. Однако он понимал, что главный бой еще впереди, и продолжал наступление.

«Наличие яда в покойниках, много или мало, да или нет – что все это вообще значит? – так начал он главную стадию своей атаки. – Ведь никто никогда не видел, чтобы в руках Мари Беснар был мышьяк, никто никогда не был очевидцем того, что она давала яд кому-либо из покойников. Эксперты обвинения утверждают, что яд мог попасть в организм потерпевших только из чужих рук. Но уже более ста лет токсикологи занимаются вопросом, растворяется ли в воде мышьяк, содержащийся в любой почве, и может ли он попасть в трупы умерших. И более ста лет они отрицали эту возможность. Но отрицали они ее лишь потому, что во всех своих прежних исследованиях они забывали, что почва представляет собой живой элемент, в котором разыгрываются миллионы процессов, о которых пока никто не знает. Они отрицали данную возможность и применительно к покойникам из Лудена. В течение двух лет они давали дождевой воде просачиваться через луденскую почву и замеряли в ней количество мышьяка. Но они пренебрегли достижениями науки, которая как раз сейчас достигла расцвета, как и многие другие науки, чье развитие еще несколько лет назад считалось невозможным, а именно науки о физиологических процессах в почве.

Наверно, я первый, кто в этот исторический момент призывает представителей этой науки в зал суда в качестве свидетелей. Но я уверен, что в будущем ни один такого рода процесс не сможет обойтись бeз обращения к их знаниям. Я ходатайствую о допросе в суде господ Оливье, Лепентра, Кейлинга и Трюффера».

Тот, кто впоследствии читал отчет о следующих днях процесса Мари Беснар, воочию убедился, как с подачи Готра в более или менее застывшую область токсикологии проникает новый элемент – элемент брожения.

Готра действовал с величайшей осторожностью. Он знал, что приглашенные им в качестве свидетелей защиты Оливье, Лепентр и Кейлинг были людьми почтенными, но им еще не сопутствовал тот ореол славы или чинов, который вызвал бы особое доверие к их утверждениям в глазах судей и присяжных. Они были призваны лишь подготовить почву, на которую мог бы потом вступить и обеспечить окончательную победу Поль Леон Трюффер – член Академии наук и кавалер ордена Почетного легиона.

Показания Оливье, Лепентра и Кейлинга о значении почвенных микробов для растворения содержащегося в земле мышьяка вызвали сенсацию. Как от всего нового, от них исходили некие чары, которым поддавались даже те наблюдатели и журналисты, которые с трудом могли, а то и вовсе не могли следить за научной дискуссией экспертов.

«Очарования их экспериментов, – писал английский корреспондент Арман Стил, – не мог избежать никто, в ком жило влечение к неразгаданным тайнам мира, еще и потому, а может, именно потому, что они могли разрушить представления, утвердившиеся в токсикологии за целое столетие». И они разрушили их.

Представитель обвинения во второй раз столкнулся с сюрпризом, который поразил его как гром среди ясного неба, и не только его, но и экспертов, которые, не имея опыта и нужных аргументов, вступили в противоборство с неожиданно вторгшимися «чужаками» и их утверждениями. В отношении Оливье, Лепентра или Кейлинга обвинение могло еще попытаться высмеять их теории как ошибочные заблуждения, типичные для неспециалистов. Так, Кейлинга представитель обвинения назвал «партизаном от науки». Но с того момента, как в зал суда в качестве свидетеля защиты вошел Трюффер, все попытки такого рода стали беспредметными. Как и ожидал Готра, они разбивались о его репутацию, положение и внушительный облик.

В напряженной тишине весь зал слушал спокойное, деловое, сдержанное сообщение Трюффера. Если подытожить наиболее важные его положения, то они сводились к следующему: да, согласно его исследованиям, нельзя оспаривать, что почвенные микробы, особенно те, что живут в земле кладбищ, оказывают не поддающееся полному учету влияние на растворимость мышьяка и его попадание через почву в покойников и их волосы. Благодаря деятельности микроорганизмов мышьяк зачастую так сильно впитывается в волосы, что не может быть удален оттуда даже с помощью процессов промывания, которым обычно доверяют токсикологи. Более того, некоторые его эксперименты показали, что перемещающийся вследствие деятельности микробов мышьяк из земли может быть обнаружен даже в различных, отделенных друг от друга частях волос, как если бы это был мышьяк, проникший в волосы из тела. Тем самым теряет свою универсальную силу положение о том, что мышьяк, не происходящий из тела покойника, пропитывает все волосы покойника в целом и этим отличается от воздействия, которое оказывает на волосы мышьяк из тела. И последнее: в результате деятельности микробов содержание мышьяка в теле или волосах мертвеца может во много раз превышать его содержание в окружающей гроб земле. Из-за этого возникают серьезные сомнения в правильности существовавшего до сих пор положения о том, будто возможность перемещения мышьяка из окружающей почвы в труп исключается, если эта почва содержит намного меньше мышьяка, чем труп.

Закончил свою речь Трюффер с внушительной скромностью: его опыты еще не закончены. Это лишь начало новой области исследований, которые требуют времени. Но совесть ученого заставляет его уже сейчас констатировать одно: прежние теории о растворимости и нерастворимости мышьяка, содержащегося в земле, больше нельзя рассматривать как незыблемые. Вероятность того, что большие количества мышьяка в трупах покойников из Лудена переместились в них из земли кладбища, нельзя отрицать уже сейчас. Он говорит только о возможности этого, но, как бы ни мала или неуловима была эта возможность, она – в пользу подсудимой.

Когда Трюффер закончил, обвинитель взглянул на Кон-Абреса и Фабра, ища у них поддержки. В его взгляде сквозило требование занять определенную позицию и разбить новые теории Трюффера, заклеймив их как несостоятельные порождения спекулятивного духа. Но Фабр, как и Кон-Абрес, прожили долгую жизнь, которая научила их как токсикологов никогда не исключать возможность ошибки и никогда не забывать о бесконечном многообразии природы и ее возможностей. Они испытывали глубокие сомнения, были скептически настроены. Но когда суд попросил их высказать свое мнение, оба заявили, что они не могут просто так отрицать «тщательность, точность и потенциальную истинность экспериментов и исследований Трюффера». Кон-Абрес добавил, что есть лишь один путь – подвергнуть вновь возникшую проблему, которая, по всей видимости, имеет большое значение для токсикологии, обстоятельной научной проверке.

31 марта 1954 г. второй процесс над Мари Беснар пришел к тому же итогу, которым кончился первый, – к сомнениям и неуверенности. И Готра не медлил ни минуты, стремясь использовать время. С распростертыми руками он обратился к суду и присяжным, заявив, что не имеет ничего против предложения профессора Кон-Абреса, ничего против тщательных поисков истины в последней инстанции. Но как долго продлятся эти поиски? Опять два года или того больше? Судя по прежнему опыту, такую возможность нельзя исключить. Он взывает к человечности. Он взывает к совести французской юстиции. Ни один из судей, ни один из присяжных не может взять на себя тяжесть ответственности, заставив Мари Беснар снова ждать в тюремной камере, пока наука достигнет единства взглядов по вопросу ее виновности или невиновности. Он требует свободы для Мари Беснар еще до того, как ее невинность будет доказана окончательно.

Суд совещался больше часа и решил, что новая группа экспертов должна изучить возражения Трюффера и остальных свидетелей защиты.

На период до составления нового заключения экспертизы и начала нового, третьего слушания данного дела Мари Беснар была выпущена на свободу под залог в 1 200 000 франков.

Это было одно из самых сенсационных решений, вынесенных когда-либо французским судом. 12 апреля Мари Беснар покинула Бордо, на короткое время с помощью Готра и Эйо остановилась в Париже, а затем вернулась в Луден – в свой старый, разграбленный тем временем дом. Надо сказать, что и теперь мало кто верил в ее невиновность.

Впечатление, которое она производила на любопытствующих и журналистов, регулярно появлявшихся в Лудене, было неодинаковым. Большинству она представлялась женщиной, убежденной в том, что после столь многих лет и стольких сомнений ни один суд не отважится осудить ее, даже если и будет сомневаться в ее невиновности. В ней видели убийцу, которая обязана своей свободой ошибкам обвинителей, ошибкам и человеческим слабостям экспертов и бессовестному использованию этих ошибок и слабостей ее защитником.

Тем временем вновь назначенный обвинитель Гиймен настойчиво стремился все же изобличить выпущенную на свободу Мари Беснар и опровергнуть те новые биологические положения, с помощью которых Готра сорвал второй процесс. Первой его целью было поправить дело после поражения, которое обвинение потерпело по вине Гриффона. Он мог считать большим успехом, что ему удалось привлечь прославленного французского атомного физика Фредерика Жолио-Кюри, чтобы еще раз проверить работу Гриффона и окончательно устранить все сомнения относительно данных о наличии яда. Лауреат Нобелевской премии Жолио-Кюри родился в 1900 г., а в 1948 г. он создал первый французский атомный реактор и организовал французский центр атомных исследований. Он был подлинным первооткрывателем той самой искусственной радиоактивности, которой воспользовался для доказательства наличия мышьяка Гриффон. Жолио-Кюри медлил. Он боялся быть втянутым в скандальный и сомнительный процесс по делу Мари Беснар. Но в конце концов он взялся за работу, чтобы как ученый проверить возникшие сомнения относительно радиоактивного метода исследования мышьяка и устранить имеющиеся причины ошибок. Его работа длилась несколько лет. Жолио-Кюри подтвердил, что хотя Гриффон и допустил определенные неточности, но его утверждения о наличии токсичных доз мышьяка были совершенно правильными.

Когда в 1958 г. Жолио-Кюри умер, эту работу продолжил его ученик Пьер Савель. Он усовершенствовал рассматриваемый метод и неопровержимо доказал, что волосы покойников из Лудена содержат смертельные дозы мышьяка. Жолио-Кюри и Савель не оставили Готра никакого шанса на успех, так что обвинитель мог торжествовать.

Но Гиймен знал, что даже окончательного подтверждения данных о наличии яда еще недостаточно для разрешения дела. Если не удастся опровергнуть тезис Готра о том, что мышьяк проник в трупы и волосы покойников из земли, то дело будет проиграно. Но оно будет проиграно даже в том случае, если останется хотя бы намек на вероятность того, что тезис Готра и утверждения его экспертов где-то, когда-то и при каких-либо обстоятельствах могут оказаться правильными. После стольких лет и стольких заблуждений ни один присяжный не решится сказать «виновна», если у него на совести останется хотя бы малейшее сомнение.

Иной раз это кажется непостижимым, но ведь действительно не менее семи лет – с 1954 по 1961 год – шла борьба вокруг проблемы содержания мышьяка в земле Луденского кладбища, растворимости этого яда и роли почвенных микроорганизмов в этом. Исследования и эксперименты по этой проблеме суд поручил трем экспертам, пользующимся международной известностью: профессору Рене Шарлю Трюо – токсикологу из Парижского университета, профессору Альберу Демолону, а после смерти последнего – семидесятилетнему профессору Морису Лемуаню из Пастеровского института в Париже. Демолон и Лемуань были микробиологами и специалистами в области почвоведения. Лемуань руководил в Пастеровском институте отделом по исследованию ферментов. Кладбище в Лудене теперь не знало покоя. Там регулярно появлялись не только Трюо и Лемуань, проводившие необходимые эксперименты, но и эксперты Готра – от Трюффера до Оливье, не пропускавшие ничего, что могло бы подкрепить их новые тезисы. Трупы снова и снова извлекались из могил, а волосы и подопытных животных, наоборот, закапывали. Были эксгумированы и подвергнуты исследованию на яд покойники, не имевшие никакого отношения к делу Беснар и умершие не от отравления мышьяком. Огромная модель кладбища, точно скопированная с Луденского, стала местом обширных исследований движения подземных вод.

Наконец, разгорелась третья и последняя битва. 17 ноября 1961 г. Мари Беснар препроводили из Лудена в Бордо и поместили в больничном отделении тюрьмы, а 21 ноября постаревшая, но все с таким же решительным видом она появилась на скамье подсудимых в третий раз. В третий раз перед судом прошла столь же неизбежная, сколь и бесполезная толпа свидетелей – от мадам Пинту до инспекторов Ноке и Нормана. Не пришли лишь свидетели, которые, подобно помещику Массипу, тем временем умерли. Стремясь избежать наказания за оскорбление генерала де Голля, Массип удрал в Алжир и, как писала со злобным удовлетворением Мари Беснар, «вернулся в Луден в гробу». Весь этот спектакль был так же бессмыслен, как и на двух предыдущих слушаниях данного дела, но его продолжали играть, будто бы в этом процессе речь не шла исключительно об одном-единственном вопросе: происходили ли обнаруженные в телах покойников из Лудена и никем больше не оспариваемые дозы яда из почвы кладбища или такая возможность абсолютно исключена? Не имело никакого значения, что государственный обвинитель предложил выступить на процессе не только профессору Савелю, но и повторно – Кон-Абресу и Пьедельевру, чтобы лишний раз подтвердить наличие смертельных доз яда. Готра на этот раз не смог предложить ничего иного, кроме некоторых из тех трюков, с помощью которых он много лет назад разгромил Беру. Но его склонность к театральным эффектам и судебным трюкам была, видимо, так сильна, что он не мог от них удержаться. Он еще раз проделал номер со сравнением списков, составленных при эксгумациях и при проведении лабораторных исследований. Причем на этот раз он сравнивал данные, записанные профессором Пьедельевром на Луденском кладбище в 1952 г., с лабораторными протоколами Анри Гриффона и Савеля об исследовании волос Леона Беснара. Поскольку Пьедельевр в своих данных упоминал лишь о коже с головы Леона Беснара, а не о его волосах, Готра решился на довольно смелое утверждение, что, следовательно, никаких волос Леона Беснара в Париж не посылали. Подобным же образом он пытался использовать тот факт, что волосы Леона Беснара, которые сначала исследовались Гриффоном, а впоследствии Жолио-Кюри и Савелем, были в заключении Гриффона отмечены как имеющие длину 60 миллиметров, а в заключении Жолио-Кюри – 75 миллиметров. Он утверждал на этом основании, что речь идет не об одних и тех же волосах. Он вынудил Пьедельевра разъяснить, что волосы человека после его смерти могут удлиниться еще на четверть своей прежней длины и что, само собой разумеется, вместе с кожей с головы Леона Беснара в Париж были отправлены и его волосы. Требование гражданского истца, чтобы Готра прекратил наконец эти леденящие душу шутки, оказалось очень кстати – он в них больше уже не нуждался.

Решающее значение имели судебные заседания, проходившие с 23 ноября по 1 декабря, когда полем битвы завладели Трюо и внушительный старец Лемуань со стороны обвинения и Трюффер, Оливье, Кейлинг, Лепентр и д-р Бастис – со стороны защиты.

Сама Мари Беснар полностью отошла на задний план. Хотя речь шла в данном случае о ее судьбе, но в еще большей мере – об основной проблеме токсикологии, проблеме исследования трупов, длительное время пролежавших в земле.

Рене Шарль Трюо защищал традиционную теорию о невозможности проникновения мышьяка из почвы, во всяком случае в тех количествах, которые обнаружены в трупах. Он опирался на многочисленные эксперименты в Лудене. Спору нет, почва тамошнего кладбища содержит мышьяк, но его количество в расчете на килограмм земли несравненно меньше, чем количество мышьяка на килограмм веса в покойниках. Трюо считал невозможным, чтобы большие количества мышьяка попали в покойников из тех крошечных количеств мышьяка, которые имеются в почве. В покойниках, которые не имели никакого отношения к делу Беснар, но были тоже захоронены на Луденском кладбище, он не обнаружил ни капли мышьяка, буквально ни капли, хотя покоились они в той же самой земле. Марселен Беснар, Луиза Леконт и Мари-Луиза Гуэн, три предполагаемые жертвы Мари Беснар, были похоронены вплотную друг к другу в одном и том же склепе. Все они около одиннадцати лет пролежали в этом склепе. Если бы мышьяк проник в трупы извне, то останки должны были бы содержать более или менее одинаковые количества этого яда. Между тем об этом не может быть речи. В то время как в останках Марселена Беснара мышьяка оказалось чрезвычайно много, в трупе Мари-Луизы почти не обнаружено его следов. Нет, не могло быть никакого проникновения извне. Все опыты отрицают такую возможность.

После Трюо выступили Оливье, Лепентр, Кейлинг, Бастис и, разумеется, Трюффер. В затаившем дыхание зале суда они рассказали о результатах своих новейших экспериментов, которые подтвердили, что возбуждаемые микробами и их ферментами процессы в почве не поддаются количественным измерениям и не подчиняются какой-либо закономерности, которую искал Трюо. Они тоже закапывали волосы и исследовали трупы покойников и в состоянии доказать, что во многих трупах, которые покоились рядом друг с другом в одной и той же земле, в одном случае имела место деятельность микроорганизмов, приведшая к растворению и перемещению мышьяка из земли в трупы, а в других – нет. На одном и том же кладбище в почве может в одном месте содержаться растворенный мышьяк, а в другом – нет. Трюффер же считал, опираясь на самые последние американские исследования и результаты своих опытов 1952–1954 гг., что вообще не существует четкой связи между количествами яда в почве и в трупе. Вопрос же о том, почему количество почвенного мышьяка столь ничтожно, а количество мышьяка в трупах очень велико, вообще не обсуждался. Из воды, в которой была растворена одна тысячная миллиграмма мышьяка, волосы поглотили при благоприятных микробиологических условиях мышьяк в количестве до 50 миллиграммов на килограмм веса покойника, то есть, по существовавшим до сих пор представлениям, невообразимое количество. Его новые эксперименты подтвердили также, что волосы способны накапливать в себе мышьяк не только из организма, но из окружающей среды таким образом, что его можно обнаружить в отдельных, разделенных друг от друга отрезках этих волос, особенно у их корней. При этом, вероятно, определенную роль играет проникновение микробов в кожу головы. Свой отчет Трюффер закончил заявлением, что прежние ошибочные представления коренятся в недооценке огромного многообразия природных процессов. Ныне же, по его словам, микробиология в состоянии лучше разобраться в этом многообразии, даже если она все еще сталкивается со множеством кажущихся отклонений от общего правила. Объяснить их – задача будущего. Затем Трюффер обратился персонально к Трюо и попросил его ответить на один вопрос. Каждому было ясно, что этот вопрос будет иметь особое значение. Трюффер спросил: «Вы не забыли сделать выводы из эксперимента, проведенного вами в 1952 году?»

Оказалось, что Трюо в 1952 г. отравил собаку и на два года закопал ее на кладбище в Лудене. Когда же через два года собаку снова откопали и исследовали, Трюо встал перед загадкой, почему в собаке не было найдено даже следа того яда, которым она была умерщвлена.

«Итак, – сказал Трюффер, – знаете ли вы, как это объяснить? Куда девался яд? Ведь вы не нашли его ни в трупе животного, ни в окружавшей его земле. Куда же он в таком случае исчез?»

Трюо ответил, что он этого не знает.

«В таком случае, – сказал Трюффер, – все мы должны признаться, что стоим перед еще не изведанным миром, когда речь идет о действии мышьяка под землей и внутри трупов». Далее он сказал, что, по его убеждению, токсикология больше не вправе исходить из существовавших до сих пор принципов при решении вопроса о том, мог мышьяк проникнуть в труп из почвы или не мог. Токсикологи должны признать, что они достигли той границы, которую обязаны не нарушать до тех пор, пока получше не узнают то, что лежит по другую ее сторону.

Если во время второго процесса по делу Беснар семь лет назад именно Трюффер был тем, кто предопределил вынесение решения в пользу подсудимой, то и теперь его выступление знаменовало начало решающей фазы борьбы на последнем процессе по этому делу. Но, по существу, решающие слова все-таки произнес человек, которого обвинение привлекло к делу в качестве биолога для проверки утверждений Трюффера, – профессор Лемуань. После долгого изложения результатов его исследований в Лудене и в Пастеровском институте у этого старого человека вырвались такие слова: «Вообще надо сказать, что… бактериальное гниение растительных и животных останков способствует растворимости мышьяка. Но у нас нет возможности судить и говорить о том, имеет ли место процесс растворения мышьяка в данной почве или нет. Решение данного вопроса зависит от слишком многих факторов, скрытых пока от нашего взгляда…»

Этим заявлением Лемуань определенно поддержал утверждения Трюффера, Оливье, Лепентра, Кейлинга и Бастиса о том, что поскольку нет абсолютно точных объяснений происхождения мышьяка в том или ином случае, то нельзя безоговорочно отрицать возможность его проникновения в трупы из земли. А поскольку такая возможность, пусть даже самая минимальная, существует, вопрос следует решить в пользу подсудимой, независимо от того, что можно думать о ее виновности или невиновности.

Готра, ловивший каждое слово с напряженным вниманием, воскликнул, вскакивая: «Вот и конец делу Беснар!.»

Государственный обвинитель знал, что дает лишь арьергардный бой, когда с горечью прокричал Готра: «У вас удивительное свойство все истолковать по-своему! По мнению экспертов, как я слышу, существуют различные возможности. А вы хотите из этого сделать вывод в пользу подсудимой, что только одна возможность, а именно растворимость мышьяка, является правилом. Но точно так же можно сказать, что правилом является его нерастворимость, то есть невозможность проникновения мышьяка в организм после смерти потерпевшего».

Торжествующий Готра бросил ему на это: «Да, но какая из обеих возможностей правильна, этого вы не знаете. Вы и ваши эксперты не в состоянии внести необходимую точность в объяснение феномена. Вы должны в данный момент признать, что вам невозможно далее поддерживать ваше обвинение». Драма, длившаяся свыше десяти лет, действительно подошла к концу. 12 декабря 1961 г. суд за недостаточностью улик оправдал Мари Беснар по обвинению в отравлении двенадцати человек.

10

Осознание того факта, что возможности токсикологии ограниченны, и открытое признание, что такие пределы существовали и ранее, – важнейшие уроки, вытекающие из дела Беснар. Дело это было необычным. Но история нуждается и в таких случаях, чтобы обратить внимание на то или иное явление, и, очевидно, уроки, извлеченные из дела Беснар, были своевременными.

В 1954 г., когда в Бордо состоялся второй акт драмы, называемой «делом Беснар», токсикологи всего мира увидели, что они втянулись в борьбу, которая давала им мало поводов для слишком высокой оценки своих возможностей и для самодовольства, но немилосердно гнала их вперед.

Как уже говорилось в связи с историей алкалоидов, все более стремительное развитие фармацевтической промышленности в середине XX столетия, все более быстрый и расширяющийся выпуск новых синтетических ядов и лекарств, которые при неправильном употреблении тоже действовали как яды, – все это на глазах токсикологов росло угрожающим образом. Такое производство предоставляло миллионам людей все новые яды и создавало тем самым новые возможности для совершенствования убийств, самоубийств или отравлений по неосторожности, которые не поддавались контролю судебных токсикологов.

В 1863 г. Адольф Байер, в то время профессор органической химии в Берлинской промышленной академии (позже, будучи профессором в Мюнхене, он был возведен в дворянство и удостоен Нобелевской премии), получил в лаборатории барбитуровую кислоту, не предполагая, что тем самым он положил начало тому «девятому валу» в производстве ядовитых медикаментов, который через столетие уготовит токсикологам настоящий кошмар, как и в те далекие дни, когда выделение растительных алкалоидов породило ощущение беспомощности перед новыми ядами. Находясь в лирическом настроении, Байер назвал открытую им новую кислоту именем подруги своей юности Барбары. Спустя сорок лет, в 1904 г., два других немецких исследователя – Эмиль Фишер и Йозеф Фрайгер фон Меринг – установили, что производные барбитуровой кислоты – барбитал и фенобарбитал – могут применяться как снотворные средства. Меринга при этом тоже потянуло на лирику, а так как к выводу о терапевтическом значении барбитала он пришел, путешествуя вблизи Вероны, то дал первому снотворному средству, содержащему барбитуровую кислоту, название «веронал». А фенобарбитал вошел в историю фармакологии и ядоведения под именем люминала.

В первое же десятилетие после их открытия веронал и люминал, принятые в больших дозах, использовались как средства самоубийства. Один из их создателей – Фишер – пытался обнаружить барбитураты, как назвали новые средства, в моче отравившихся людей. Но лишь в период между 1924 и 1931 годами случаи самоубийства с помощью барбитуратов настолько участились, что это заставило всерьез заняться вопросами их обнаружения.

В борьбе с барбитуратами токсикологи пошли по пути, чреватому множеством осложнений. Когда же они в конце концов достигли своей цели – нашли точные методы обнаружения барбитуратов или продуктов распада, оставляемых ими в теле человека, то за барбитурами уже виднелся новый мир потенциальных ядов – мир транквилизаторов, то есть медикаментов, которые воздействовали непосредственно на психику чрезмерно раздраженных людей и должны были освобождать их от депрессии.

Но вероятно, не было неожиданности, которая бы в такой степени подчеркнула непредсказуемость развития противоборства токсикологов с ядами, как загадочное убийство, происшедшее в начале 1954 г. в западногерманском городе Вормсе и на многие месяцы возбудившее эмоции, инстинкты и мрачную жажду мести у миллионов людей.

Преступление, которое для Вормса стало, наверное, «преступлением века», выявилось в понедельник, 15 февраля 1954 г. Неприметный поначалу, этот «случай в среде маленьких людей» произошел в тесном, приземистом, невзрачном домишке в одном из переулков старого Вормса, называемом Гроссен-Фишервайде. В доме жили: Эва Ру – семидесятипятилетняя вдова, ее сын Вальтер, ее дочь Анни Хаман, тоже вдова (ее муж погиб на войне), со своей девятилетней дочерью Уши. В общем и целом семейство, каких в те дни было тысячи: пожилые родители или матери, которые приютили у себя своих дочерей, выбитых войной из колеи, и растили внуков, если дочери не могли больше вступить в брак или вести нормальное существование, а жадно старались наверстать упущенное в жизни, считая, что она их обделила. К таким дочерям принадлежала и Анни Хаман.

Под вечер того самого 15 февраля Анни Хаман возвратилась с гулянья, стала искать что-нибудь поесть и нашла на тарелке в кухонном шкафу пирожное в виде начиненного кремом шоколадного гриба. Как впоследствии было установлено, Эва Ру отложила этот шоколадный гриб для своей внучки Уши, которая была в гостях у их родственников.

Анни Хаман взяла пирожное, откусила кусочек, проглотила часть откушенного, а остаток с отвращением выплюнула на пол, закричав: «Оно же горькое!» Тем временем домашняя собачка – белый шпиц схватила брошенную на пол сладость и съела ее.

Дальнейшие события последовали друг за другом так стремительно, что Эва Ру, сидевшая у кухонной плиты, впоследствии не смогла в полной мере восстановить в памяти все, что произошло. Анни Хаман побледнела, закачалась, попыталась опереться на стол и закричала: «Мама, я ничего не вижу!.» Она, шатаясь, пошла в спальню, упала на кровать, извивалась в судорогах, затем потеряла сознание. Прежде чем ее матери удалось позвать на помощь, Анни Хаман была мертва.

Вызванный соседями врач, бессильный помочь умершей, стоял возле нее. Ввиду особых обстоятельств смерти он избежал необходимости выяснять какую-либо ее естественную причину да еще, чего доброго, возможности поставить ошибочный диагноз. На полу в кухне лежал белый шпиц. Он тоже был мертв. Мысль, что в данном случае свою роль сыграл какой-то яд и что этот яд был в шоколадном грибе, пронзила врача. Он известил уголовную полицию.

Старший инспектор уголовной полиции Дамэн (начальник Вормсского полицейского отделения) и два его сотрудника – Штайнбах и Эрхард – за годы своей работы в Вормсе мало сталкивались с особо тяжкими преступлениями. Они не подозревали, какие масштабы примет дело Анни Хаман. Их начальство, находившееся в Майнце, тоже не могло предвидеть, что этот случай вызовет какие-либо необычные последствия.

Во всяком случае, труп забрала полиция, поручив директору института судебной медицины в Майнце профессору Курту Вагнеру произвести вскрытие трупа и установить причину смерти.

Как и следовало ожидать, вскрытие не дало никаких оснований считать данную смерть естественной. Застойные явления и скопления крови во многих органах, особенно в мозгу и в легких, позволяли предположить в лучшем случае общие симптомы отравления.

Вагнер принадлежал к числу тех судебных медиков, которые обладают достаточными познаниями и опытом в области токсикологии. Но поскольку единственная свидетельница внезапного заболевания покойной – ее мать – была не в состоянии точно описать сопутствовавшие этому симптомы, трудно было выбрать надлежащее направление исследования на яд. И все-таки один симптом был настолько отчетлив, что даже вдова Ру не могла его не заметить: судороги. Следовательно, речь должна была идти о яде, вызывающем судороги. Но и такого ограничения сферы поисков вряд ли было достаточно. Поэтому оставалась полная неопределенность относительно того, приведет ли токсикологический анализ к какому-либо положительному результату, каким образом и в течение какого времени.

Так что сотрудники уголовной полиции в Вормсе полагались в первую очередь на самих себя. Среди всеобщего замешательства, подозрений и обвинений Дамэн, Штайнбах и Эрхард попытались установить, каким образом смертоносное пирожное попало в дом. Им удалось довольно быстро реконструировать ход событий.

На почве своих любовных похождений Анни Хаман тесно сблизилась с другой вдовой лет тридцати, жившей на Паулюс-штрассе, – Кристой Леман. Она была матерью троих детей. Ее муж – плиточник Карл-Франц Леман, старше ее на шесть лет, – был пьяницей и в 1952 г. внезапно скончался от прободения желудка. В воскресенье, 14 февраля, за день до смерти Анни Хаман, Криста Леман постучала в кухонное окно дома Ру. В кухне сидели вдова Ру, ее дочь, сын и соседка, они рассматривали платье, которое Анни Хаман сделала к карнавалу. Криста Леман подсела к ним и вытащила пакет с пятью шоколадными грибами. Первый из них Криста Леман дала соседке, второй – Анни Хаман, третий – ее брату. Четвертое пирожное она взяла себе, а пятое предложила вдове Ру. Все, за исключением Эвы Ру, съели шоколадные грибы. А Эва Ру отложила пирожное в сторону и не позволила себе съесть сладкое, хотя Криста Леман на этом настаивала. Эва Ру сказала, что попробует его вечером, перед тем, как лечь спать. На самом же деле она уже заранее решила, что спрячет пирожное для своей внучки Уши. Позже она положила шоколадный гриб в кухонный шкаф, как раз на ту тарелку, в которой ее нашла на следующий день Анни Хаман.

Никто – ни Анни Хаман, ни ее брат, ни Криста Леман, ни соседка – не жаловался в воскресенье на какое-либо недомогание. Следовательно, пирожные, которые они съели, были безвредны. Что же произошло с тем единственным шоколадным грибом, который мать покойной оставила для своей внучки? Испортился этот гриб еще раньше и поэтому был ядовит? Или же кто-нибудь ввел в него яд, пока он лежал на кухне? Скажем, с целью отравить ребенка, которому предназначалось это пирожное?

Кто мог быть заинтересован в устранении этого ребенка? Бабушка? Абсурдная мысль. Мать? Ну, например, потому, что девочка как-то мешала ее любовным связям? Еще более абсурдная идея. Будь в этом виновна Анни Хаман, она бы сама поостереглась пробовать шоколадный гриб.

Но кого же тогда намеревались умертвить? Анни Хаман? А кто намеревался? Может быть, ее брат? Но они оба были в хороших отношениях друг с другом. Или ее собственная мать? Вдова Ру, тихая женщина, воспитанная в среде мелких буржуа, действительно переживала из-за образа жизни своей дочери. Но разве стала бы она из-за этого убивать собственное дитя? Сколь бы непроницаемой ни была зачастую человеческая натура, как бы ни были скрыты от чужого взора мысли и намерения, прячущиеся иной раз за добрыми лицами стариков, все же старший инспектор Дамэн не мог представить себе вдову Ру в роли убийцы своей собственной дочери. Он продолжал исследовать обстоятельства дела. А не существует ли некто неизвестный, который питал ненависть к Анни Хаман или к семье Ру? Но после того воскресенья ни один посторонний не переступал порога их дома. Никто, следовательно, не имел возможности отравить шоколадный гриб после того, как тот оказался в кухонном шкафу. Лишь Криста Леман заходила на минутку в понедельник и вышла вместе с Анни. Но в это время вдова Ру была дома, а, кроме того, подруга дочери не знала, где лежит пирожное.

Таковы обстоятельства, которые удалось выяснить 15 и 16 февраля в доме на Гроссен-Фишервайде. Дамэн по долгу службы решил допросить Кристу Леман по поводу предыстории случившихся событий. Когда сотрудники уголовной полиции в первый раз зашли к Кристе Леман в ее неприбранное жилище, они увидели среднего роста блондинку с серыми глазами, со слишком острым носом на помятом лице и маленькими, острыми зубками. В общем, отнюдь не красавица и уж никак не соблазнительная. Казалось, она все еще не пришла в себя после смерти подруги.

Криста без колебаний подтвердила, что пирожные в дом Ру принесла она. Вместе с Анни Хаман она купила их днем 13 февраля. Где? В магазине Вортмана. Потом она рассталась с подругой, ибо спешила к своим детям. А в воскресенье она с этими сладостями пошла в гости к семейству Ру. Все остальное уже известно. По ее словам, она с отчаянием думает о том, почему четыре шоколадных гриба не причинили никому вреда, а пятый убил ее подругу? А разве не может быть так, что часть пирожных, продаваемых в магазине Вортмана, была ядовита и одно из них через ее руки попало в дом ее подруги?

Криста Леман вела себя настолько убедительно, что сотрудники уголовной полиции сразу же исключили ее из круга подозреваемых лиц. Если виновна она, рассуждали они, то ее посягательство должно было быть направлено против вдовы Ру – ведь именно ей она дала отравленное пирожное. Но что могло толкнуть Кристу Леман на убийство старухи? Бесспорно, гораздо больше оснований предположить возможность попадания яда в часть продукции в процессе массового изготовления шоколадных грибов. Конечно, речь могла идти и о несчастном случае, и даже о действиях какого-нибудь психопата, причастного к изготовлению, упаковке или перевозке пирожных. В анналах расследований дел об отравлениях немало случаев, когда коварно замаскировавшиеся убийцы получают садистское удовлетворение именно от того, что где-то умирают лично им не известные люди, а полиция идет по ложному следу и подозревает невиновного в убийстве.

Дамэн решил провести дознание в кондитерском отделе магазина Вортмана. Фирма пустила в продажу всего 140 шоколадных грибов, которые она получила у одного кондитера. Из них 133 уже были проданы. Оставшиеся семь Дамэн велел изъять и в самом срочном порядке отправить для анализа на яд в институт судебной медицины в Майнце. Вечером по радио было передано сообщение с просьбой воздержаться от употребления шоколадных грибов, купленных в магазине у Вортмана.

В тот вечер казалось, что расследование, скорее всего, зашло в тупик. Если хотя бы одно из изъятых пирожных содержит яд, остается только одно – сначала проверить персонал магазина, а затем транспортирующую и изготавливающую пирожные фирмы: расследование, таким образом, выйдет за пределы Вормса и станет безбрежным. Лишь если яд не обнаружат, то можно будет с уверенностью предполагать, что яд, погубивший Анни Хаман, попал в пирожное только по пути из магазина в кухонный шкаф вдовы Ру.

Главная арена событий переместилась теперь в 18-й корпус университетской клиники в Майнце, где работал Курт Вагнер со своими ассистентами. Они предприняли поиски ядов, вызывающих судороги, прежде всего стрихнина, а потом и других алкалоидов. Но все анализы окончились совершенно безрезультатно.

В это время лишь немногие токсикологи в ФРГ занимались препаратом под названием «Е‐605», который относится к средствам защиты растений от насекомых. Эти средства были созданы незадолго перед Второй мировой войной или вскоре после нее. То, что даже среди немецких токсикологов этим средством к тому времени занимались лишь немногие, очень удивительно, ибо «Е‐605» являлся немецким изобретением. Однако это обстоятельство исчерпывающе объясняет примечательная история «Е‐605».

Между 1934 и 1945 годами немецкий химик Герхард Шрадер на заводах Байера в Леверкузене выделил органические соединения фосфора, которые при проведении экспериментов биологом Кюккенталем оказали необычно сильное ядовитое воздействие на все виды вредителей растений. Последняя стадия исследования этих соединений закончилась в начале 1945 г. Препарат получил название «Е‐605». Испытание этого средства защиты растений в полевых условиях началось как раз тогда, когда на территорию Германии вступили американские войска и емкости с новым веществом были конфискованы. Вот так и случилось, что уже этот готовый препарат сначала был применен в Соединенных Штатах, где получил название «паратион». За несколько лет производство паратиона достигло огромных размеров. Только за один 1950 г. во Флориде были распылены тысячи тонн препарата, чтобы очистить от вредителей апельсиновые плантации. Под различными названиями – от фолидола до тиофоса‐3423 – это средство распространилось по всему свету и в 1948 г. вернулось на свою родину. Здесь оно производилось в больших количествах, расфасовывалось в простые медицинские флаконы с завинчивающимися колпачками, а позже – в пластмассовые ампулы и свободно продавалось в магазинах семян и удобрений, а также в аптеках. Оно снова получило название «Е‐605» и сопровождалось предостережением на этикетке, что средство оказывает ядовитое воздействие «при ненадлежащем обращении».

До 1953 г. во всей Северной Америке были известны лишь 168 случаев отравления данным препаратом, из которых все, кроме девяти, протекали легко. Причиной отравления была грубая неосторожность, из-за которой значительные количества яда попадали в рот. Опытным путем американцы установили смертельные дозы «Е‐605». По своему действию он был очень похож на синильную кислоту, отравление которой также приводило после судорог к параличу дыхания. Данный яд никогда не использовался для убийств или самоубийств. Поэтому и не существовало никаких судебно-медицинских методов его обнаружения.

Вследствие описанных обстоятельств в ФРГ лишь после 1948 г. произошло несколько случаев отравления этим ядом. В 1952 и 1953 годах некоторые химики и токсикологи исследовали ткани и выделения организмов, отравленных препаратом «Е‐605». Они разработали метод, с помощью которого удавалось доказать наличие в крови «Е‐605». Исследуемая субстанция обрабатывалась каустиком, вызывавшим яркую желтую окраску. Если же подвергнуть выпариванию содержимое желудка или экстракт из внутренних органов отравленного, а затем пар сконденсировать и полученный раствор обработать по способу Аверелла и Норриса, то при наличии «Е‐605» он приобретет голубовато-фиолетовую окраску. Были сделаны также первые, робкие опыты с применением спектрального анализа и «бумажной хроматографии». Но так как считалось, что нечего спешить с развитием столь отдаленной области токсикологии, то все исследования находились лишь в начальной стадии, когда Курт Вагнер в феврале 1954 г., встав перед проблемой обнаружения яда, которым была отравлена Анни Хаман, а это со всей очевидностью был какой-то вызывающий судороги яд, безрезультатно применил все известные методы исследования на обнаружение ядов.

Вспомнив некоторые публикации о «Е‐605», в частности описания предсмертных судорог, Вагнер по наитию напал на след этого яда. Поскольку «Е‐605» еще никогда не использовали в качестве яда для убийства, то след этот был настолько зыбкий, что Вагнер сам вряд ли надеялся получить положительные результаты. Часть содержимого желудка Анни Хаман была подвергнута дистилляции с помощью водяного пара, и спустя немного времени Вагнер и его ассистенты оказались перед лицом одного из самых больших сюрпризов в их жизни. Почерпнутые ими из специальной литературы методы тестов и реактивы привели к образованиям такого цвета, который, судя по накопленному к тому времени опыту, свидетельствовал о наличии препарата «Е‐605».

В первый момент Вагнер сомневался, можно ли верить в правильность этого результата. Он велел продолжать общие анализы на яд, чтобы все же установить, не идет ли здесь речь о каком-нибудь другом яде. Но все эти исследования вновь оказались безуспешными. Единственный позитивный результат, который был достигнут в ходе анализов, указывал на наличие «Е‐605». Это побудило Вагнера подвергнуть анализу на него пирожные, изъятые из магазина Вортмана, но в них не оказалось ни малейших следов ядовитого препарата, предназначенного для защиты растений.

Но Вагнер все еще колебался. Он и его сотрудники переживали драматические минуты. Если в данном случае имеет место убийство с помощью препарата «Е‐605», то это первое ставшее известным убийство такого рода. Допустимо ли в разгар начальной стадии судебно-медицинского изучения «Е‐605» разглашать результаты анализов, которые могут послужить научной уликой для обвинения в умышленном убийстве? Когда Вагнер все же окончательно решился передать данные об обнаружении «Е‐605» в прокуратуру и уголовную полицию, он недвусмысленно говорил лишь о «высокой вероятности» того, что в данном случае налицо наличие «Е‐605», и о необходимости подкрепить полученные им данные результатами дальнейшего расследования и признаниями виновных.

Ожидая с крайним нетерпением известия о результатах токсикологической экспертизы, которое пришло в Вормс в четверг, Дамэн, Штайнбах и Эрхард тоже не сидели сложа руки. Не исключая до конца, что яд мог попасть в шоколадный гриб по дороге из магазина до кухни вдовы Ру, Дамэн решил более детально ознакомиться с обликом Кристы Леман. Этот облик, как оказалось, был не просто непривлекательным, но даже возбудил у Дамэна, Штайнбаха и Эрхарда первые подозрения против женщины с Паулюс-штрассе.

Она выросла в безрадостной обстановке и, по сути дела, без родителей. Ее душевнобольная мать уже много лет находилась в психиатрической лечебнице, отец – Карл Амброс, столяр-мебельщик, потерпел крушение и во втором браке. По окончании восьмилетней школы Криста Леман работала на кожевенной фабрике, а затем на красильном предприятии Хёхста. За кражу она была осуждена к лишению свободы условно. Работая в Хёхсте, она встретила Карла-Франца Лемана, который страдал желудочным заболеванием и слегка хромал, почему и был освобожден от военной службы во время Второй мировой войны. В 1944 г. она вышла за него замуж и перебралась к родителям мужа в Вормс. Леман открыл мастерскую, которая процветала в голодное лихолетье 1945–1948 гг. Это было время грязных сделок на черном рынке, бесконечных пьянок и неоплаченных счетов, выставляемых поставщикам.

Денежная реформа в Западной Германии положила конец этим источникам легкой наживы. Но Криста Леман была не в силах отказаться от веселой жизни прежних времен. Дело дошло до диких скандалов и драк с мужем, сцен с его родителями, а после смерти свекрови – со свекром. Пошли быстротечные связи с американскими солдатами и другими мужчинами. Леман втянулся в пьянство. Драки Кристы с мужем становились все более яростными, пока 27 сентября 1952 г. он скоропостижно не скончался.

Обстоятельства смерти Карла-Франца Лемана озадачили Дамэна и его сотрудников. В тот день – 27 сентября – Леман с утра был у парикмахера, а вернувшись домой, неожиданно умер в страшных судорогах. Вызванный доктор Ваттрин предположил, что причиной смерти является прободение язвы желудка, – диагноз вполне логичный с учетом желудочной болезни и пьянства покойного. Но правилен ли он? Не напоминают ли судороги обстоятельства, при которых умерла Анни Хаман?

Криста Леман никогда не отрицала, что смерть мужа была для нее облегчением. Ее квартира совершенно открыто стала местом свиданий с быстро сменяющими друг друга партнерами. Вместо скандалов с мужем начались ссоры со свекром – Валентином Леманом. И тут наконец Дамэн столкнулся со вторым происшествием, породившим у него подозрения. 14 октября 1953 г. Валентин Леман через полчаса после завтрака, совершая поездку по городу, замертво упал со своего велосипеда. Вызванный прохожими врач засвидетельствовал смерть от паралича сердца. Конечно, такой диагноз напрашивался сам собой. Но был ли и он правилен? Смерть Валентина Лемана освободила Кристу Леман от последних препятствий в собственном доме. После его внезапной кончины Криста Леман вместе с Анни Хаман беспрепятственно развлекались в свое удовольствие.

И если Дамэн никак не мог выяснить мотив, который мог бы побудить Кристу Леман убить Эву Ру, то он нисколько не сомневался, какой мотив двигал ею при убийстве своего мужа и свекра. Оба мешали ее любовным утехам. Но когда Дамэн с сотрудниками столкнулись с вопросом: а может быть, и вдова Ру тоже была препятствием для Кристы Леман?

Вот насколько преуспело расследование, проводимое в Вормсе, к тому моменту, когда из Майнца поступили результаты исследования, внесшие ясность в то, что пирожные были отравлены по пути из магазина в дом в переулке Гроссен-Фишервайде. Отравлены с помощью «Е‐605». Это название для сотрудников уголовной полиции Вормса было так же малопонятно, как и для широкой публики, которая вскоре услышала его. Но тот факт, что этот яд производился на предприятиях Байера, неизбежно привел к следующему, неблагоприятному для Кристы Леман вопросу. Ведь она работала на красильном предприятии в Хёхсте. Не там ли она прослышала о смертельном действии «Е‐605»?

Когда 19 февраля хоронили Анни Хаман, по Вормсу разнеслась весть, что ее отравили таинственным средством, употребляемым для защиты растений. Нездоровый интерес, пробужденный во всей стране к препарату «Е‐605», сделал свое дело: любопытные устремились на кладбище. Среди них затерялся и Дамэн, наблюдавший за Кристой Леман, подошедшей к открытому гробу с залитым слезами лицом. Он арестовал ее при выходе с кладбища.

Дамэн, Штайнбах и Эрхард допрашивали арестованную с пятницы до воскресенья. «Е‐605»? Она настаивала на том, что не знает яда с таким названием. Обвинение в том, что она убила Анни Хаман, намереваясь в действительности убить ее мать, она встретила тоже совершенно спокойно и заявила: «Это не я». На обвинение в отравлении своего мужа и свекра она ответила обескураживающей язвительной усмешкой.

Обыск ее квартиры не принес абсолютно никаких доказательств того, что «Е‐605» когда-либо у нее имелся. С утра в понедельник расследование, казалось, зашло в тупик. В уголовной полиции Майнца впервые подумали о целесообразности эксгумации тел Карла-Франца и Валентина Леманов, потому что это, судя по всему, представляло собой единственную возможность получить путем анализов на содержание яда дальнейшие улики против арестованной. Но принять такое решение было совсем не просто. Дело в том, что оба покойника пролежали в земле достаточно долго: соответственно полтора года и четыре месяца. А в ту пору не было еще никакого опыта относительно того, можно ли по прошествии такого времени обнаружить «Е‐605» в мертвецах. Профессор Вагнер не мог сообщить ничего определенного по этому поводу. Тем не менее эксгумация представлялась неизбежной. С пятницы все больше и больше людей собиралось перед тюрьмой при местном суде Вормса. Чем бы ни отличался этот случай убийства от сотен других, необычность ему придавало таинственное сочетание букв и цифр: «Е‐605». Репортеры из больших газет появились в Вормсе и ждали результатов расследования.

И вот во вторник, 23 февраля, произошла первая неожиданность. В 10 часов утра Криста Леман потребовала привести к ней в камеру ее отца – Карла Амброса и священника. Что ее подвигло на это, так никогда и не выяснилось. Было ли это вызвано пониманием того, что все для нее потеряно? Или же это был приступ упрямой гордости, которая мешала ей признаться в чем-либо Дамэну и его помощникам и заставила искать обходный путь – через отца и священника. Что бы ни побудило ее к тому, но она призналась, что начинила препаратом «Е‐605» шоколадный гриб, убивший Анни. Она подтвердила это и перед следственным судьей, к которому ее немедленно доставили. Да, она хотела отравить вдову Ру, правда не до такой степени, чтобы та умерла, а чтобы она только заболела. Она уверяла, что Анни Хаман вовлекла ее в свою безудержную жизнь. Поэтому будто бы она пришла к мысли сделать так, чтобы серьезно заболела мать Анни: ведь это заставит Анни быть все время дома, чтобы ухаживать за больной матерью, а ее, Кристу Леман, Анни тогда оставит в покое. Она ведь не знала, что яд «Е‐605» смертелен.

Ее признание было смесью правды и лжи, совершенно явной попыткой спасти себя от обвинения в умышленном убийстве. Но после того, как в стене ее обороны была пробита первая брешь, Дамэну понадобилось еще лишь несколько часов, чтобы добиться от нее полного и правдивого признания. Она созналась, что Эва Ру была для нее препятствием, которое необходимо было убрать. Вдова Ру называла ее злым гением своей дочери и делала все, чтобы оторвать от нее Анни. После этого первого полного признания сотрудники уголовной полиции допрашивали Кристу Леман до позднего вечера относительно внезапной смерти ее свекра 14 октября 1953 г. Но все усилия казались напрасными, пока не произошла вторая неожиданность. Кристу Леман уже вывели из комнаты, где шел допрос. И тут – посреди коридора – она с холодной насмешкой заявила: «Вообще-то и свекра я тоже отравила».

Снова встал вопрос: что побудило ее к такому признанию? Было ли это проявлением болезненной гордости убийцы, привыкшей сознавать себя в мире врагов и из самолюбия признаваться только тогда и там, где и когда она пожелает, а не там и тогда, где и когда полиция захочет получить от нее признание? Было ли ей ясно, что если яд нашли в трупе Анни Хаман, то его обнаружили бы и в трупе ее свекра? Или она, не желая долго ждать, как бы заявила со снисходительным высокомерием: «Что вам надо? Чего вы морочите мне голову? Ну, вот вам ваше убийство!»

Во всяком случае, она призналась. Да, она влила целую ампулу «Е‐605» в йогурт, поданный на завтрак Валентину Леману, и добавила туда сахару. Валентин Леман съел йогурт, влез на свой велосипед и спустя двадцать минут свалился с него вследствие паралича дыхания.

Однако отвратительная игра в признания еще не кончилась. Доставленная в тюрьму Криста Леман угрожающе погрозила кулаками машине для перевозки арестантов.

Утром в среду сотрудники уголовной полиции час за часом бесплодно пытались побудить заключенную признаться в отравлении своего мужа, но она все холодно и насмешливо отрицала. Дамэну, Штайнбаху и Эрхарду ничего не оставалось, как продолжать свои попытки. После окончания очередного допроса, стоя уже возле открытой двери в коридор, Криста Леман задержалась на пару секунд, посмотрела на полицейских чиновников и мимоходом обронила: «И мужа своего я тоже извела».

Карл-Франц Леман получил яд на завтрак в молоке. Но где Криста достала его? В витрине аптекарского магазина в Вормсе в 1952 г. ей бросились в глаза коробки с этикеткой «Яд». Ради этой надписи она купила одну коробку с несколькими ампулами «Е‐605». Действие этого яда она испытала на собачке-таксе.

Такова была ее история. Из-за простоты, с которой оказалось возможным приобрести яд, совершить убийства и ввести в заблуждение двух врачей, она казалась столь невероятной, что даже прокуратура не хотела и не могла принять ее всерьез без проверки.

12 марта останки покойных Карла-Франца и Валентина Леманов были эксгумированы, и части трупов, необходимые для проведения анализов на наличие яда «Е‐605», были отправлены в Майнц. Тот факт, что в трупе Валентина Лемана сохранились остатки стенки желудка, вселил в профессора Вагнера надежду на обнаружение следов яда. Через день предположение Вагнера оправдалось. Удалось найти следы «Е‐605» в обоих трупах и тем самым замкнуть цепь доказательств.

В 1954 г. в ФРГ не было второго такого уголовного дела, которое имело бы (совершенно независимо от произведенной им сенсации) столь непосредственные и в самом прямом смысле слова смертельные последствия. Неоднократно повторявшиеся в истории убийства путем отравления приводили к появлению «модных ядов», которые распространялись среди убийц и самоубийц, подобно бактериям заразной болезни. Как часто даже старый-престарый мышьяк заново входил «в моду»! Но то, что случилось с «Е‐605» в февральские дни 1954 г., когда его название впервые всплыло в связи с делом Кристы Леман, было беспримерно. В тот же момент в ФРГ и Австрии прокатилась волна самоубийств с помощью «Е‐605». Заголовки в газетах следовали один за другим: «Вормсский яд требует очередной человеческой жизни», «Еще пять самоубийств с помощью “Е‐605”, «Шесть новых самоубийств с использованием средства для борьбы с сельскохозяйственными вредителями», «Семья из четырех человек отравилась “Е‐605”».

Когда 20 сентября 1954 г. Криста Леман предстала перед судом в Майнце, когда она, не отрицая своего признания, без всяких признаков раскаяния или печали выслушала приговор к пожизненному заключению, оглашенный председателем местного суда Никсом, снова поднялась волна убийств и самоубийств.

Не было ни одного института судебной медицины и почти ни одной химико-токсикологической лаборатории, которые бы не соперничали друг с другом в обнаружении «Е‐605». При этом опять не обошлось без сюрпризов и неудач.

Вновь все усилия сконцентрировались на достижении абсолютной надежности результатов исследований. Через метод «бумажной хроматографии» они в итоге привели к методу, который позволял путем так называемой спектрофотометрии в сфере ультрафиолетового излучения непосредственно обнаруживать выделенное из покойников активное вещество «Е‐605» и даже измерять его количество.

При ознакомлении с историей вторжения «Е‐605» в сферу судебной токсикологии она может показаться всего лишь коротким эпизодом. Но внезапность этого вторжения, по сути дела, осветила ярче, чем во многих других случаях, ту обстановку непрерывной борьбы, которая сложилась в токсикологии за первые сто – сто пятьдесят лет ее развития.

Токсикология стала большим, переросшим границы стран и континентов зданием. Работа первопроходцев многих поколений заложила фундамент этого здания, который уже ничто не сможет поколебать. Но судебная токсикология еще в большей степени, чем судебная медицина в целом, подчиняется суровому закону – быть в постоянной готовности и не останавливаться в своем развитии. Она должна равняться на своих «матерей» – химию и фармакологию, которые не перестали создавать новые вещества – вещества, необходимые в эпоху массового индустриального общества для его дальнейшего развития, но дающие в то же время в руки людей этой эпохи яды в таком многообразии и количестве, которые Орфила или Стасу не могли даже присниться.

Далеко то время, когда лишь отдельные случаи убийства путем отравления требовали вмешательства токсикологов. Сфера токсикологии ныне распространилась чрезвычайно широко: от убийств, самоубийств, неясных случаев смерти до общих пределов нынешнего социального мира с его повседневными возможностями отравления миллионов людей на их рабочих местах. Она распространилась еще дальше – в хаос современного транспорта, в работу по изучению методов доказывания наличия алкоголя как причины бесчисленного количества несчастных случаев, в том числе и со смертельным исходом. Да, мир токсикологии проник и в повседневную работу сотен тысяч врачей, в рамках деятельности которых остаются нераскрытыми многочисленные отравления и убийства с помощью яда, потому что врачи еще не научились распознавать многоликие симптомы отравлений.

Токсикологи знают, что еще в течение долгого времени их ждут новые дискуссии, новые встречи с новыми формами проявления и применения гидры по имени яд, которую при всей ее величине и вездесущности можно охарактеризовать формулой немецкого токсиколога Герберта Шрайбера: «Отравление – это явление, при котором вещество вступает во взаимодействие с организмом, вследствие чего наступают негативные последствия для организма». Они узнали, что даже знаменитость ненадолго застрахована от ошибки и что их высший принцип должен оставаться таким, как его сформулировал Лакассань: «Надо уметь сомневаться». Им было ясно, что наведение мостов между наукой и деятельностью уголовной полиции еще не окончено и что эти мосты должны становиться все шире. С одной стороны, все, вплоть до последнего сотрудника уголовной полиции, должны быть осведомлены, насколько широки реальные возможности науки, а с другой стороны, перед токсикологами стоит задача: еще больше, чем это было до сих пор, вживаться в атмосферу и изучать ценный опыт криминалистической практики.

И все же, если взглянуть на более чем столетнюю историю судебной токсикологии и ее медленно развивавшихся связей с уголовной полицией, если сопоставить и взвесить все позитивное и негативное в этом сотрудничестве, то чаша весов с позитивным, завоеванным и достигнутым намного перевесит ту чашу весов, в которой собраны ошибки, порочные методы, разочарования и сомнения.

Глава 4

На грани восприятия, или Путь судебной серологии

1

Судьба девятилетней берлинской школьницы Люси Берлин, ее загадочная гибель в июньский полдень и поиски убийцы – вот что более других преступлений взволновало столицу Германской империи в 1904 г.

Ранним туманным утром 11 июня лодка мусорщика Теске и его помощника Бартольда скользила по реке Шпрее от моста Альзен к мосту Вайдендамм мимо вокзала Фридрихштрассе. Обязанность Теске заключалась в том, чтобы каждое утро очищать определенный отрезок реки, дабы мусор не портил облик молодой столицы. Около 8 часов утра мусорщик приблизился к набережной около Рейхстага. Здесь Теске заметил около стоявшей на причале баржи странный, грязный, мокрый сверток. Подойдя, он разглядел кусок бумаги, заляпанный кровью и обмотанный бечевкой. Сверток с неизвестным содержимым покачивался на волнах.

Несколько новорожденных и нерожденных уже выловил на своем веку из Шпрее мусорщик Теске. Наверное, опять кто-то избавился таким образом от того, кому не следовало появляться на свет. Миллионный город – здесь живет множество людей, сюда как магнитом тянет десятки тысяч провинциалок в поисках счастья. Берлин часто избавляется от очередного нежеланного плода чьей-то любви; никто не станет его искать, никто о нем не пожалеет. Всякий раз Теске бесстрастно отвозил свой «улов» в морг на Ганноверской улице. Однако на сей раз, оторвав кусок бумаги, он обнаружил в свертке туловище девочки лет десяти-одиннадцати, уже с явно различимой грудью, но без головы, рук и ног. Нижняя часть туловища была обернута лифчиком и красной шерстяной юбкой. Больше никакой одежды на теле не было, и стало ясно, что это жертва преступления.

Теске и лодочник Бартольд подняли тело в лодку, пристали к берегу на ближайшем причале у Шиффбауэрдамм на противоположном берегу реки, и Бартольд со всех ног помчался в Пятый полицейский участок. Оттуда связались с уголовным розыском в полицейском президиуме на Александерплац, в огромном красном здании, которое с 1885 г. воплощало желание имперской столицы обладать собственным немецким Скотленд-Ярдом. В Берлине еще не существовало тогда тех комиссий по расследованию убийств, которые впоследствии так поднимут репутацию уголовного розыска. Пока всякий раз специально решали, кому поручить расследовать убийство: «В случае разбойного нападения и убийства – чиновникам, которые особенно опытны в борьбе с разбоем. В случае сексуального преступления – следователям, кто ежедневно имеет дело с преступлениями на сексуальной почве». На Александерплац день и ночь дежурили два комиссара уголовного розыска и в случае тяжкого преступления выезжали на место происшествия с необходимыми специалистами и судебным медиком.

Минут через двадцать на берег Шпрее прибыли несколько экипажей. Приехали не только дежурные комиссары Ванновски и Вен с судебным медиком доктором Шульцем, но и сам начальник берлинской полиции фон Боррьес, позднее – шеф берлинского уголовного розыска, а также оберрегирунгсрат (главный правительственный советник) Дитерици и регирунгс-асессор (правительственный заседатель) доктор Линденау. Подобный ажиотаж был понятен. Всего несколько дней назад в Шарлоттенбурге, пригороде Берлина, так же в канале обнаружили женский труп, и опознать его пока не удавалось. Не было никаких признаков, позволявших установить личность погибшей. Если об этом узнает пресса – разразится общественный скандал.

После предварительного осмотра тела доктор Шульц установил, что речь идет о сексуальном преступлении, причем совершенном с особой жестокостью, а подобные деяния, тем более по отношению к детям, вызывают наиболее острую общественную реакцию. Начальник берлинской полиции фон Боррьес велел расследовать случай неизвестной из Шпрее, причем «раскрыть его любой ценой».

Берлинская криминальная полиция, она же уголовный розыск, летом 1904 г. всеми силами старалась обеспечить себе достойное место в истории современной криминалистики, вооруженной новыми научными методами и открытиями, совершенными в Париже четверть века назад.

Если берлинскому уголовному розыску и удавалось поспевать за новаторскими идеями в криминалистике, то уж точно не благодаря начальнику берлинской полиции фон Боррьесу, который являлся главой местного самоуправления (ландратом) в Херфорде и в своем кругу считался «помесью фермера со школьным учителем». Карьерой своей он был обязан тому, что раньше состоял в студенческом союзе «Вандалия», в свое время весьма влиятельном, и был однокашником нынешнего прусского министра фон Хаммерштайна.

Его шеф, Дитерици, также мало способствовал развитию уголовного розыска. Он тоже не был по призванию полицейским сыщиком. Дитерици занял эту должность после графа Пюклера, известного дамского угодника, благодаря хлопотам своего дядюшки, помощника государственного секретаря Браунберенса. Все знали, что Дитерици терпеть не может свою работу, зато любит выпить. Это из-за склонности Дитерици к спиртному фон Боррьес распорядился, чтобы алкогольных напитков в здании не было. Дитерици часто ездил в Париж в командировки, однако тратил время не на ознакомление с передовыми методами в криминалистике, а на дегустацию французских вин и пива в кафе и брассериях. Нет, если в здании полицейского управления на Александерплац с 1896 г. и научились опознавать и идентифицировать, завели картотеку вроде той, что составил Бертильон, вели регистры правонарушений, преступлений и пропавших без вести, и если с 1899 г. открыли собственное фотоателье, то это заслуга других специалистов. Среди них – регирунгс-асессор Линденау, который утром 11 июня стоял на берегу Шпрее рядом с фон Боррьесом и Дитерици. Он как раз готовил к изданию труд, ставший эпохальным во Франции, Италии и Испании, – книгу неаполитанского криминалиста Ничефоро «Науки на службе уголовного розыска». Эта книга описывала все современные научно-технические методы и возможности идентификации и регистрации преступлений и преступников, в частности, в книге утверждалось, что централизованная база данных с отпечатками пальцев и параметрами преступников позволит обнаружить и опознать их не только там, где они живут и где полиция их хорошо знает, но и в любом другом месте, где бы они ни находились. Автор также изучил и естественно-научные методы исследования следов преступления.

В 8 часов утра фон Боррьес распорядился «раскрыть дело любой ценой», и, благодаря новым методам регистрации, уже через десять минут один из постовых доложил в управление, что 9 июня около полудня на севере Берлина пропала девочка девяти лет, и по описаниям внешности и одежды останки, обнаруженные в реке, могли быть ее телом. В регистратуре № 1 четвертого отдела имелась соответствующая докладная. Речь шла о Люси Берлин, младшей дочери рабочего табачной фабрики Фридриха Берлина, проживавшего со своей семьей в доходном доме по адресу Аккерштрассе, 130. Полицейский из местного участка уже отправился за отцом, чтобы привезти его на место обнаружения тела. Фон Боррьес, который, как и парижский префект Лепен, придавал большое значение общественному мнению и популярности, выждал, пока на берегу Шпрее соберется толпа зевак. Когда Фридрих Берлин, бледный мужчина пятидесяти лет, в рабочем комбинезоне и в шлепанцах, прибыл на место происшествия, дорогу ему сквозь толпу пришлось прокладывать силой.

Репортер местной газеты нисколько не преувеличивал, когда сообщил на следующий день, что отец опознал тело дочери по шраму под грудью и со словами «О, Люси!» рухнул без чувств. Журналист лишь описал то, что произошло в действительности.

Фон Боррьес знал, какое впечатление на прессу и жителей производят подобные сцены. Он приказал отвезти рабочего домой в своем экипаже и продиктовал сотруднику уголовного розыска воззвание, которое немедленно появилось во всех газетах и на тумбах для афиш:

«Вознаграждение в 1000 марок! Сегодня утром, в 7 часов 45 минут, перед домом № 26 по Шиффбауэрдамм всплыл труп Люси Берлин, род. в Берлине 8 января 1895 г. Голова, руки и ноги отделены от тела режущим инструментом. 9 июня около часа дня девочка играла во дворе дома № 130 по Аккерштрассе, а потом исчезла. Девочка для своих лет рослая, одета была в красно-коричневое шерстяное платье, черный передник на бретельках, белые чулки, красно-коричневые рейтузы и сапожки с пуговицами. На шее на черной бархатной ленточке висел золотой продолговатой формы медальон с крышкой. Очевидно, девочка стала жертвой преступления на сексуальной почве. Всех, кто может сообщить что-либо о местопребывании погибшей или видел ее с 9 по 11 июня, просят сообщить в уголовный розыск или ближайший полицейский участок.

Берлин, 11 июня 1904 г.

Начальник берлинской полиции фон Боррьес».

Он назначил комиссаров Ванновски и Вена руководить комиссией по расследованию, а участок № 59 стал центром расследования. Ванновски был человек спокойный, молчаливый и весьма острого ума. Вен, напротив, был оживленный, энергичный, много жестикулировал, обладал богатой мимикой и бурной фантазией.

Но ни один из них не знал в тот момент, что это дело привлечет внимание всего Берлина к естественно-научному исследованию в криминалистке, а именно – к исследованию следов крови, их идентификации и анализу, которым медики, химики и криминалисты успели научиться к 1904 г.

2

В 9 часов Ванновски и Вен начали свою работу с того, что поручили нескольким патрулям криминальной полиции, которые постоянно дежурили в Берлине в поисках насильников, сутенеров и карманников, сосредоточиться в районе Аккерштрассе. Задание было такое: выявить подозрительных мужчин, которых видели с девятилетней девочкой днем в четверг или позднее. В центральном полицейском управлении на Александерплац и в участке № 59 установили полицейские посты для сбора свидетельских показаний, каких – нужных и не нужных – следовало ожидать после распространения в городе обращения фон Боррьеса.

Вскоре оба комиссара направились на бесконечно длинную, мрачно-серую Аккерштрассе, по обеим сторонам которой располагались «дома-казармы». Здесь их застал посыльный из морга и передал им предварительные результаты вскрытия тела девочки. В Берлине еще не создали университетскую кафедру судебной медицины, как в Париже; был лишь анатомический театр для врачей государственного здравоохранения. Но его директор, 46-летний профессор Фриц Штрассман был сторонником развития судебной медицины (в основном путем сотрудничества с коллегами в Париже и Лионе). Он сам провел вскрытие тела из реки вместе со своим ассистентом доктором Шульцем и еще одним врачом. В кратком отчете значилось: «Люси Берлин, вероятно, была задушена. Половые органы девочки были жестко травмированы. Очевидно, ранения возникли в тот момент, когда девочка из-за удушения была уже близка к смерти, и сердце ее работало с перебоями. Конечности отделены от тела неумело. Смерть, судя по всему, наступила через час после последнего приема пищи – свинины, картофеля и огуречного салата».

Дом № 130 по Аккерштрассе был многоэтажным темным зданием, где в тесных низких квартирах ютились почти сто семей. Через переднюю часть дома с улицы через арку с воротами жильцы попадали в запущенный внутренний двор, оттуда разбитая грязная лестница вела на этажи, в узкие коридоры. На лестничных клетках между этажами находились туалеты, двери в квартиры побурели от старости и грязи. Полицейские уголовного розыска Балль и Огочек, сопровождавшие Вена и Ванновски, считались в этом бедном квартале своими. Они знали здешних рабочих и работниц, мелких ремесленников и пенсионеров, которые обитали в этом сером море доходных домов, пивных и кабаков, по соседству с проститутками обоих полов, сутенерами, аферистами, мошенниками и ворами, разлетавшимися по ночам стайками по всему Берлину. Между тем «Берлинер моргенпост» уже напечатала и распространила по городу плакаты и спецвыпуски с последними известиями о преступлении. У дома № 130 по Аккерштрассе толпились любопытные – дети, женщины, безработные. Полицейские из местного участка еле успели спасти от толпы разъяренных подростков некоего сапожника Петерайта, которого кто-то обозвал «охотником за шлюшками» (так здесь звали совратителей малолетних). Петерайта едва не побили камнями и палками.

В тесной кухоньке квартиры Фридриха Берлина на втором этаже Ванновски застал всю семью – отца, мать, измученную женщину лет пятидесяти; их старшего девятнадцатилетнего сына и младшего сына Хуго, местного посыльного. Ванновски был терпелив и настойчив, постоянно успокаивал плакавших, увещевал негодовавших, а также выяснил, что` сама семья думает об исчезновении Люси. Девочка пришла из школы 9 июня в 11 часов, немного поиграла во дворе и купила конфет на два пфеннига у лавочника Франка. Вернувшись домой, Люси дождалась отца, который пришел домой обедать в 12 часов 15 минут. Ели все вместе свиные котлеты, картофель и салат из огурцов. Затем Фридрих Берлин снова отправился на табачную фабрику. Около 13 часов девочка попросила дать ей ключ от туалета, который находился всего лишь несколькими ступеньками выше квартиры Берлинов. Через двадцать минут домой на обед пришел Хуго. Он стал искать Люси, туалет оказался запертым. Хуго спустился во двор, где от женщин и детей получил весьма противоречивые сведения о сестре, и до самого вечера бегал по знакомым, разыскивая ее. Наконец Фридрих Берлин отправился в полицейский участок и заявил об исчезновении дочери.

Ванновски поинтересовался, была ли Люси доверчивым ребенком. Доверчивая? Как бы не так! Кто же может быть доверчивым в этих местах! Растлители подкарауливают за каждым углом, заманивают детей конфетами и деньгами. За два дня до исчезновения Люси девчушка из этого же дома пришла домой с двадцатью пятью пфеннигами в кулачке и в разорванном нижнем белье. Семья заклинала Люси: «Не ходи с незнакомыми!»

Тем временем комиссар Вен осматривался в доме. Увели ли Люси силой, или она пошла по своей воле, напали ли на нее на улице, но преступник и девочка, вместе или поодиночке, должны были пройти в арку с воротами после 13 часов. Управдом Мёбиус сообщил, что около полудня во дворе играл шарманщик, и, как всегда, его окружили зеваки, жильцы выглядывали из окон. Вен вызвал в квартиру управдома всех жильцов, которые могли рассказать хотя бы что-нибудь или полагали, что у них есть важная информация. Огочек и Балль снимали показания.

До позднего вечера оба комиссара отбирали из обилия противоречивых данных, собранных на Аккерштрассе, а также поступивших в полицейский участок № 59 и на Александерплац, те немногие сведения, которые могли бы оказаться полезными.

Так, портной Густав Резе, проживавший напротив дома № 130 по Аккерштрассе и работавший около окна своей квартиры, утверждал, что примерно в 14 часов видел мужчину «лет тридцати-сорока»; тот вел за руку девочку. Они вышли из ворот в арке и направились в сторону Гумбольдтхайна – большого парка поблизости. Резе обратил внимание на мужчину, потому что на нем были «широкие, плохо сидевшие брюки».

Столяр Грижиковски из дома № 131 сообщил, что еще в 13 часов видел около ворот двоих незнакомых мужчин. Один из них позднее заговорил с девочкой. Некая фрау Реркорн и ее дочь тоже видели на Аккерштрассе двоих мужчин с девочкой, которая несла какой-то кулек. Один мужчина удалился, а другой потащил за собой девочку в направлении парка Гумбольдтхайн. На нем была соломенная шляпа и темный костюм, широкие брюки мешковато висели и болтались сзади. Другой свидетель, девятилетняя девочка Грета Шрайбер обиженно повторяла, что никто не хочет ей верить, потому что у фрау Берлин не разрешается плохо говорить о Люси. На самом же деле Люси вовсе не пошла в туалет, она пробежала мимо нее, Греты Шрайбер, вниз по лестнице во двор, а затем вдоль по улице. Двенадцатилетняя девочка по фамилии Адаметц рассказала, что 9 июня около полудня с ней заговорил бородатый молодой мужчина в «висевших» брюках и соломенной шляпе. Он показал ей красивую зелененькую бутылочку. Когда же она убежала от него, мужчина остался перед лавкой Франка, а Люси Берлин как раз вошла туда.

Ванновски знал цену показаниям детей и не очень доверял им. Однако все сходились в том, что был некий мужчина с бородой, в «свисающих» брюках и соломенной шляпе, который что-то предлагал девочкам. Все указывали и на парк Гумбольдтхайн. Ванновски насторожился. А если Люси Берлин была вовсе не так осторожна, как утверждала ее мать? Не сманил ли девочку незнакомец, когда она покупала конфеты? Возможно, Люси взяла ключ от туалета, только чтобы улизнуть из дома? Ванновски укрепился в своих подозрениях, когда легковой извозчик Крюгер «под присягой» заявил, что 9 июня около полудня из своего экипажа в Гумбольдтхайне видел мужчину, который «прихрамывал и вел за руку девочку».

Около 17 часов сотрудники уголовного розыска опрашивали всех известных им проституток с Аккерштрассе, не довелось ли им наблюдать что-нибудь подозрительное. Ванновски ознакомил каждого полицейского с показаниями о хромом человеке в мешковатых брюках. В 18 часов полицейские Зигель и Блюме постучали в дверь квартиры всего в нескольких метрах от жилища Фридриха Берлина. Здесь жила некая Йоханна Либетрут, уже много лет зарегистрированная как проститутка. Лишь утром, примерно в то время, когда в Шпрее обнаружили тело девочки, Йоханну выпустили из тюрьмы на Барнимштрассе, где она отбывала наказание за «оскорбление клиента». Йоханна Либетрут, тридцати двух лет, рослая и пышнотелая, даже недурная лицом, если бы не кривой седловидный нос, встретила Зигеля и Блюме с настороженностью, свойственной только что освобожденным из заключения. За столом в ее маленькой кухне ужинал коренастый мужчина лет сорока, с темно-русыми волосами и усами. К ногам его жался черный пес. Зигель, как полагается, потребовал у него документы. Мужчину звали Теодор Бергер, он был торговцем подержанными вещами, проживающим на Бергштрассе, 70. Йоханна Либетрут представила его как старого знакомого, который посетил ее, чтобы отпраздновать ее освобождение из тюрьмы. Йоханна вдруг расчувствовалась до слез и, забыв о недоверии к полиции, добавила, что уже восемнадцать лет Бергер собирался жениться на ней, и вот завтра состоится их свадьба. Зигель привык, что «его шлюхи» часто мечтают о законном браке, и на признания Йоханны внимания не обратил. Да и к Бергеру, который все это время невозмутимо продолжал ужинать, присмотрелся не так внимательно, как обычно, когда разыскивал сутенеров. В конце концов, сейчас у Зигеля была другая задача, и он поинтересовался у Йоханны, не знако`м ли ей мужчина, подходящий под описание комиссара Ванновски.

Когда Либетрут поняла, что полиция занимается не ей, а Люси Берлин, она сделалась еще сентиментальнее и словоохотливее. Всхлипывая, проститутка поведала, что знала «бедную крошку», была привязана к ней; Люси звала Йоханну тетей и часто бегала для нее за покупками. Затем Йоханна заявила, что убийцей мог бы быть только один человек – Отто Ленц, сутенер «коллеги» Йоханны, Эммы Зайлер, которая проживает в этом же доме, в подвальном этаже. Эмма избавилась от него лишь несколько дней назад, потому что увидела его с малолетками. Он прихрамывает, носит мешковатые брюки и соломенную шляпу, знако`м с Люси Берлин и даже играл с ней. Да, Отто Ленц сажал Люси к себе на колени, заставлял плясать под музыку и пялился на нее.

Поначалу Зигель оторопел. Обвинение было слишком поспешным и прямолинейным. Но потом он спустился в подвал и нанес визит Эмме Зайлер, которая как раз надевала корсет и готовилась к вечернему выходу на работу. Не смущаясь присутствием полицейского, Эмма прокляла Ленца, обозвала его «проклятым растлителем малолеток» и подтвердила все, что Зигель недавно услышал от Йоханны. Эмма с готовностью перечислила все кабаки и притоны, где мог ошиваться Ленц, и это снова показалось Зигелю подозрительным. Он сам не мог объяснить, что его насторожило, однако передал все новые показания комиссару Ванновски.

Спустя сутки, в воскресенье после полудня, Ленца арестовали в одной из местных закусочных. Он сбрил бороду, а соломенную шляпу завернул в газету и собирался выбросить. Этот крепкий широкоплечий мужчина буквально трясся от страха. Ленц признался, что знал Люси, смотрел на нее, когда она танцевала, сажал ее к себе на колени. Но убить, да еще ребенка? Никогда! Ванновски показал Ленца свидетелям с Аккерштрассе. Все в один голос заявили, что именно его они видели с девочкой. Засомневался лишь Крюгер, но, когда Ленц снял шляпу, извозчик воскликнул: «Это он!»

Таким образом, 13 июня Ленца водворили в тюрьму предварительного заключения, при этом толпа людей посылала в его адрес угрозы и проклятия. Однако Ванновски, как он позднее признался, чувствовал: что-то тут не так. Чувство это усилилось, когда к нему пришел некий Бранденгайер, представитель страхового общества «Идуна», и заявил, что, если убийство совершено 9 июня до 14 часов, Ленц никак не может быть к нему причастен. 9 июня он нанял Ленца младшим агентом страхового общества и проработал с ним вместе вплоть до 14 часов. Закончили они в трактире «Норддойче штубен».

Ленц и прежде работал страховым агентом, но Эмма Зайлер прибрала его к рукам. Он был человек слабохарактерный, легко терял голову, и, очевидно, в страхе, чтобы его не заподозрили в убийстве, на сей раз стал делать глупости – вот, бороду сбрил. Страховым агентам Ванновски тоже не особенно доверял, но, как человек дотошный, изучил показания Бранденгайера. Ленц, конечно, был грязный, растленный тип и жизнь вел мерзкую, но никак не мог быть убийцей Люси Берлин. Ванновски пока не освободил Ленца из-под стражи, но уже готовился к розыску другого преступника. Дюжины полицейских прочесывали территорию от Аккерштрассе до Гумбольдтхайна, а также дачи, садовые участки и огороды вплоть до Вайсензее и Тегеля в поисках улик и следов преступления. Если девочку убили не в доме, где-то должны найтись следы преступления, хотя бы одежда жертвы. Напряженные поиски закончились безрезультатно. Это впервые натолкнуло Вена на мысль: может, Люси Берлин вообще не покидала дома, ее затащили в чужую квартиру, в подвал или на чердак того же здания, убили, и лишь позднее преступник отнес ее к Шпрее и бросил в реку.

Ванновски сомневался, но Вен убедил напарника еще раз обыскать чердаки и подвалы дома № 130 по Аккерштрассе. Ванновски не возлагал на это больших надежд, но решил внимательнее проанализировать свидетельские показания, приведшие к аресту Отто Ленца. Его насторожила Йоханна Либетрут и ее показания: она была соседкой Берлинов. Комиссар попросил коллегу Зигеля еще раз подробно изложить обстоятельства допроса Йоханны, и так впервые узнал о Теодоре Бергере. Поскольку из-за пребывания в тюрьме сама Йоханна Либетрут не могла участвовать в убийстве Люси Берлин, Ванновски приказал собрать сведения о Бергере. На всякий случай, так, шаг в неизвестность. Против Бергера не было очевидных улик. Если на Аккерштрассе Бергер оказался в роли жениха, то трудно было представить, чтобы он мог убить Люси Берлин. Но уже через несколько часов, вечером 14 июня, Ванновски ожидал сюрприз, который заставил вести дальнейшее расследование в том направлении, какое предлагал Вен.

Полицейские Балль и Огочек доложили: Теодор Бергep – не гость, а скорее сожитель Йоханны Либетрут. С тех пор как он полгода назад выехал из квартиры на Бернауэрштрассе, он проживает в доме № 130 по Аккерштрассе вместе с Йоханной Либетрут. Указанный в его документах адрес по Бергштрассе был лишь прикрытием. Для вида он снял у какого-то портного комнату, в которой на самом деле проживал другой человек. Якобы торговля подержанными вещами, тоже, вероятно, маскировка. Изредка Бергер появлялся в пивных и закусочных с разным барахлом, но зарабатывал себе на жизнь совсем не этим. Подобные уловки были в ходу среди сутенеров, и Ванновски нисколько не сомневался в том, что Бергер живет за счет Йоханны Либетрут и дурачит полицию. Однако сутенер – не убийца, к тому же в понедельник, 13 июня, Бергер и Йоханна действительно подали заявление о бракосочетании. Однако среди материалов, собранных Баллем, имелся протокол допроса 75-летнего отца Йоханны Либетрут, токаря, который жил недалеко от дочери. Из протокола следовало, что Йоханна родилась в 1872 г., и ей не исполнилось еще и 14 лет, когда ее совратил Бергер, сын щеточника из Кведлинбурга. Когда Йоханне исполнилось 16 лет, Бергер забрал ее к себе в комнату на улице Тика, «послал на панель» и заявил старому Либетруту: «Не стану я больше работать. Ваша дочь меня прокормит». Они жили вместе уже 18 лет. Она зарабатывала деньги, он пьянствовал, играл и сводничал не только в Берлине, но и в Гамбурге, Дюссельдорфе и других городах, где Йоханна «представляла частные спектакли» – раздевалась перед определенной публикой на импровизированной сцене и «отдавалась в распоряжение» неких господ.

Старик охарактеризовал свою дочь как ленивую, развратную, покорную дуру, которая все эти 18 лет надеялась, что Бергер на ней женится. Бергера же старик назвал мерзавцем. В шестнадцать лет тот впервые попал в тюрьму за «бесчинство в общественном месте» и с тех пор постоянно отбывал наказания за насилие. Когда Балль сообщил старику о скорой свадьбе Бергера и Йоханны, тот объявил, что, похоже, произошло чудо, поскольку Бергер все эти 18 лет всячески избегал женитьбы.

Старик, очевидно, ненавидел этого Бергера, то есть судил предвзято, однако показания старого Либетрута давали Ванновски достаточно оснований для дальнейшего расследования. Особенно Ванновски насторожило заявление старика, что должно было произойти нечто необыкновенное, чтобы Бергер, спустя 18 лет, решил наконец жениться на Йоханне. Подозрения Ванновски крепли, хотя он еще не мог их точно сформулировать. Ванновски навел справки о прежних судимостях и преступлениях Бергера. Те, что были совершены в Берлине, несложно было найти в полицейской картотеке. Труднее было обнаружить что-либо в других городах, поскольку никакого центрального каталога для всей Пруссии еще не существовало, не говоря уже обо всей Германии. Тем не менее Ванновски послал запросы в Гамбург, Дюссельдорф и другие города.

Утром 15 июня Ванновски и Вен с командой полицейских появились на Аккерштрассе в доме № 130 и обошли все квартиры на одном этаже с квартирами Фридриха Берлина и Йоханны Либетрут, а также квартиры этажами ниже и выше. Везде задавали одни и те же вопросы: как Бергер относится к детям? Склонен ли он к насилию? Находился ли он 9 июня в доме на Аккерштрассе и видел ли его кто-нибудь за пределами квартиры Йоханны Либетрут? Видели ли его вместе с Люси Берлин и как он обращался с девочкой? Видел ли кто-нибудь Бергера на Аккерштрассе 10 и 11 июня? Не доносились ли из квартиры Либетрут странные звуки с 9 июня до поздней ночи 11 июня? Опрос проходил сложно. В этом грязном квартале в каждой семье была своя нужда, свои проблемы, никто особенно не заботился о том, что происходит у соседей.

Но через час в одном из верхних этажей Вен наткнулся на женщину лет 80 – Анну Мюллер, проживавшую одиноко в одной из комнат. В полдень 9 июня она поднималась по лестнице с кастрюлей в руках и встретила Люси. Та шла в туалет. Девочка предложила отнести кастрюлю в квартиру старушки, фрау Мюллер поблагодарила ее и двинулась дальше. Но в это время из квартиры Йоханны Либетрут вышел Теодор Бергер в одной рубашке и брюках, оглядел девочку, посмотрел вслед старушке, пока она не исчезла на верхнем этаже. Фрау Мюллер рассердил этот взгляд. Бергер как будто хотел этим сказать: «Ступай, старая, своей дорогой». Но старушка не придала этой внезапной встрече никакого значения, ведь Люси Берлин хорошо знала Бергера и звала его «дяденькой». Другая соседка, фрау Маровски, проживающая прямо над квартирой Йоханны Либетрут, заявила после некоторых раздумий: да, 9 июня между 13 и 14 часами она через открытое окно слышала детский голос, и ребенок кричал «Нет!». Голос доносился снизу. Но и она не придала этому никакого значения. Может, послышалось, мало ли. Наиболее достоверными представлялись показания портного Нёльте и его жены, живших прямо под квартирой Либетрут. 9 июня в 13.30 они услышали, как на пол упало что-то тяжелое и вроде кто-то долго колотил по полу руками и ногами. «Не иначе, Ханнхен (то есть Йоханна) упала с кровати», – предположил Нёльте.

Около полудня Ванновски и Вен вернулись на Александерплац, оставив в квартале коллег-полицейских и приказав им отныне следить за каждым шагом Теодора Бергера и Йоханны Либетрут. В конторе их ждали первые ответы на запросы о прежних судимостях Бергера. Старик Либетрут не преувеличивал: подлог, обман, мошенничество, нарушение неприкосновенности жилища, пьяные драки, нанесение телесных повреждений и увечий, сводничество и сутенерство. В 1896 г. в Гамбурге Бергер был приговорен к году тюрьмы и бежал. Ванновски все еще колебался. Показания Анны Мюллер не доказывали, что 9 июня Бергер еще встречался с Люси Берлин. Лишь ближе к вечеру, после допроса новой свидетельницы Гертруды Рёмер, он решил действовать. Гертруда Рёмер утверждала, что рано утром 11 июня, как раз в день обнаружения тела Люси Берлин в водах Шпрее, она видела на набережной у Рейхстага мужчину. Он нес большой четырехугольный пакет и вел на поводке черную собаку. По описанию Рёмер, мужчина походил на Бергера, а пес – на его собаку. Вероятно, она видела Бергера, когда он нес тело Люси Берлин к Шпрее и вел собаку, будто рано утром выгуливал ее. Тут уж Ванновски больше ждать не стал, он приказал полицейскому уголовного розыска Блюме арестовать Бергера и Йоханну Либетрут и доставить их на Александерплац.

В то же самое время поступило сообщение о том, что трое 14-летних подростков видели плывущий по Шарлоттенбургскому обводному каналу большой пучок волос. Вблизи Йоханнисштифт, который тогда еще находился южнее озера Плётцен, лодочники вытащили волосы из воды. Они обнаружили детскую головку и привязанные к ней крест-накрест две руки, к которым прилипли остатки красной шерстяной ткани и какой-то газеты. Это были голова и руки Люси Берлин.

Ванновски и Вен поспешили в Шарлоттенбург. Здесь среди толпы зевак они встретили начальника берлинской полиции, который примчался на обводной канал с другого происшествия – пожара на станции Путлицштрассе. Ванновски доложил об аресте Бергера, за что его, конечно, похвалили, но сразу упрекнули в том, что до сих пор не получено признание от задержанного. В ярости от легкомыслия фон Боррьеса, Ванновски изучил выловленный из канала узел, выяснил, что обрывки газеты – это выпуск «Берлинер моргенпост» № 130, и распорядился отправить останки в морг к Штрассману и Шульцу. Потом Ванновски кратчайшим путем вернулся на Александерплац, забрал Бергера и, несмотря на возмущения и протесты последнего, отвез и его тоже в морг. Там подозреваемого подвели к прозекторскому столу, на котором лежали голова и руки Люси Берлин. На заре уголовного розыска практиковался такой метод, впоследствии признанный варварским, конечно, однако многих убийц вид их жертвы заставлял признаться в содеянном. Бергер, как сказано в отчете, «побелел как мел и весь затрясся», но либо он был невиновен, либо слишком часто имел дело с полицией и научился держать удар и давать отпор. Через пару секунд Бергер сдавленно спросил: чего от него хотят? Зачем его сюда привезли? Он не имеет отношения к смерти этого ребенка! Трюк не удался, шок не подействовал, признания не последовало. Ванновски отвез задержанного снова на Александерплац.

Очередной спецвыпуск газеты сообщил о новой находке в Шарлоттенбургском обводном канале и, пользуясь случаем, снова подстегнул следствие. Население Берлина пристально следило за ходом расследования. Сапожник Эмиль Кин покончил с собой: вечером того же дня бросился в Шпрее в Гумбольдтхафене. Накануне в одном из полицейских участков он из тщеславия заявил, будто видел Люси Берлин с двумя студентами ветеринарной академии. И мучился от страха, что оклеветанные им студенты могут отомстить ему.

Нарастала всеобщая истерия, комиссаров Ванновски и Вена постоянно торопили. После полудня 15 июня начались допросы Теодора Бергера и Йоханны Либетрут. Пять часов Ванновски допрашивал Бергера о событиях с 8 по 11 июня. Пять часов пытался запутать, вытянуть показания и заставить признаться, что Бергер видел Люси Берлин в коридоре перед его квартирой. Бергеру не было еще и тридцати пяти лет, но выглядел он на все сорок пять и впечатление производил противоречивое. То возмущался и изображал простака и добряка, то был самоуверенным наглецом, то покорным, то льстивым, то кичился своей честностью и беззаветной любовью к детям. Но за пять часов допроса он не отступил от данных им показаний относительно своих дел и местонахождения в период с 8 по 11 июня. 8 июня Бергер проводил Йоханну Либетрут в тюрьму и на обратном пути на улице Унтер-ден-Линден увидел знакомого «мулата Альберта». На Фридрихштрассе им повстречалась одна «артисточка», и Бергер предоставил квартиру Йоханны для свидания «мулата Альберта». Затем он пришел в ресторан «У золотой коровы», где и провел ночь, а рано утром после драки отправился наконец домой. В 11.30 к нему заходила сестра и приготовила ему завтрак – картофель с селедкой. В четверть второго сестра ушла, а он завалился спать и проспал, как утверждает, до самого вечера. Позднее, выгуливая собаку, он встретил на Брунненштрассе какую-то девчонку, с которой и провел ночь в квартире Либетрут. Утром девчонка ушла неизвестно куда. Имени ее Бергер не помнил, внешность – лишь в общих чертах. Почти целый день 10 июня он проспал и только во второй половине дня узнал, что исчезла Люси Берлин. Немного погуляв, Бергер снова завалился спать и проснулся утром 11 июня, когда из тюрьмы вернулась домой Йоханна. И лишь от нее якобы он услышал, что найдено тело Люси. Показания Анны Мюллер о том, что он встретил Люси на лестнице в полдень 9 июня, Бергер назвал болтовней полуслепой и полуглухой старухи, показания соседей о странных звуках в квартире – выдумкой, показания Гертруды Рёмер – бредом лунатички и мелкой потаскушки. Хотя Бергер не смог ничем подтвердить свое алиби (даже не сумел описать случайную знакомую, проведшую с ним ночь в одной постели с 9 на 10 июня), к вечеру Ванновски понял, что никаких прямых улик и обвинений нет, – ничего, что позволило бы привлечь Бергера к суду.

Но когда Вен в 11 часов вечера сообщил коллеге о результатах допроса Йоханны Либетрут, Ванновски воспрял духом. Йоханну допрашивали в соседней камере одновременно с Бергером. Вену тоже пришлось потрудиться много часов, чтобы заставить Йоханну заговорить. Она долго и упорно молчала, пока он не сообразил, чем Йоханна, собственно, руководствовалась. Все оказалось просто: она собиралась замуж за Бергера, а тут встряла полиция, их арестовали, и вот все матримониальные планы Йоханны рухнули. В конце концов она сообщила следующее: утром 11 июня, вернувшись домой из тюрьмы, она застала Бергера спящим на кровати в своей спальне. На лестнице она уже узнала, что произошло с Люси Берлин. Бергер сразу сказал, что убийца наверняка Ленц, и Йоханна с ним согласилась. Но вскоре с разговора о Люси они перешли на другие темы, слово за слово – повздорили. Йоханна призналась, что очень ревнива. Сумочка с вышитой надписью «Сладких снов» и другие вещи в ее квартире лежали не на своем месте, и Йоханна заподозрила, что в ее отсутствие в квартире побывала другая женщина. Тогда Бергер сознался, что предоставлял ее квартиру в распоряжение «мулата Альберта» и его «артисточки». Вскоре они помирились. Однако, убирая квартиру после обеда, хозяйка открыла большую бельевую корзину под кроватью и обнаружила, что вторая корзина, поменьше, что хранилась в большой, пропала. Это была детская дорожная корзина. У Йоханны возникли новые подозрения, она опять стала упрекать Бергера в неверности. Когда он напьется, говорила Йоханна, ему сразу баба нужна, он тогда сущий кобель (Йоханна заявила об этом почти с гордостью). Она напирала на него, пока он не сознался, что 9 июня приводил в квартиру женщину, но у него не было денег, и пришлось подарить незнакомке дорожную корзину. Йоханна была в бешенстве. Бергер закрыл окно и велел ей прекратить кричать из-за корзины. Потом обнял Йоханну и вдруг заявил, что все обдумал и хочет жениться на ней. Она «страшно изумилась», в тюрьме она горько плакала, когда сокамерница похвасталась, что ее парень решил жениться на ней, как только она выйдет из тюрьмы. На что Йоханна призналась соседке: Бергер скорее десять лет отсидит в тюрьме, чем женится на ней. Теперь же Бергер заявил, что, если бы не суббота и поздний вечер, сей же час побежал бы подавать заявление на регистрацию брака, но вот в понедельник в 8 утра пойдет в ЗАГС, и Йоханна от счастья «забыла об их ссоре». Бергер действительно отправился в бюро актов гражданского состояния и подал заявление о заключении брака, и в последние дни Йоханна пребывала в радости, пока не появилась полиция и все испортила.

Спустя годы Ванновски рассказывал, что в тот момент, вечером 15 июня, когда Вен закончил свой доклад, оба комиссара переглянулись и подумали: не так ли и была убита Люси Берлин? И мысль эта была не новой. Ванновски она уже приходила в голову и занимала его с тех пор, как он впервые услышал о внезапном желании Бергера жениться. Но теперь появилась новая деталь – дорожная корзинка. Почему Бергер заговорил о своей любви и готовности жениться именно в тот момент, когда они с Йоханной поссорились из-за корзинки? Испугался, что пропавшая корзинка наведет на него подозрение? Не Бергер ли действительно убийца? Не заманил ли он ребенка с лестницы под каким-либо предлогом в квартиру? Может, выпил и овладел девочкой? Не об этой ли его манере не без гордости рассказывала Йоханна? Вероятно, девочка стала кричать и звать на помощь. Он изнасиловал Люси Берлин, задушил, а затем, чтобы скрыть следы преступления, расчленил. И наконец, части тела ребенка упаковал в дорожную корзинку и ночью или на рассвете отнес к Шпрее. Не потому ли Бергер решился даже жениться на Йоханне, лишь бы избежать разговоров о корзине? Ванновски возобновил допрос Бергера и неожиданно спросил его, знакома ли ему детская дорожная корзинка Йоханны Либетрут? Ему показалось, будто Бергер побледнел и вздрогнул. Но и теперь взял себя в руки и заявил, что никогда не видел такой корзины, чем скомпрометировал себя. Он столько лет прожил в квартире Йоханны, что не мог не знать о корзине! Очевидно, этот предмет представлялся Бергеру опасным? Или он был уверен, что Йоханна никогда не выдаст его?

Даже после того как Ванновски предъявил ему показание его невесты, Бергер сомневался, следует ли ему признаваться. Потом попытался убедить следователя, что просто забыл об этой корзинке. Да, он подарил ее своей случайной знакомой. Но как комиссар ни заклинал Бергера вспомнить имя и внешность этой знакомой, что подтвердило бы его алиби, – нет, полная амнезия. Лишь после многих наводящих вопросов Бергер заговорил о черном жакете и белой соломенной шляпке и на всякий случай напомнил, что его интересуют не имена и не одежда, а совсем другие вещи. Так, например, у неизвестной была совсем маленькая грудь.

Около полуночи Ванновски отпустил подозреваемого в его камеру. Теперь комиссар был уверен, что не было никакой случайной знакомой на одну ночь, но ради соблюдения формальностей отдал приказ поискать свидетелей, которые могли бы вечером 9 июня видеть девушку в черном жакете и белой соломенной шляпке в сопровождении мужчины, по описанию напоминающего Бергера, у дома № 130 по Аккерштрассе. И не покидала ли подобная девушка на следующее утро дом с дорожной корзиной в руках? После этого Ванновски отправился к Вену и Йоханне Либетрут. Бог знает, сколько таких вот Йоханн встречал Ванновски за время своей службы в полиции, – иные из них были совершенно звероподобными, опустившимися, развратными, жестокими, но неизменно сентиментальными, влюбленными, недолюбленными, и все они мечтали о своем мелкобуржуазном маленьком счастьице. Ванновски не сомневался, что Йоханна до последнего будет выгораживать Бергера, она предана ему по-собачьи, ее цель – выйти за него замуж, она впилась в Бергера мертвой хваткой, и каким бы он ни был преступником, это не являлось препятствием к их браку. Однако Ванновски знал также, что для женщины вроде Йоханны и ей подобных преступление приемлемо лишь до определенного предела, а потом даже самая влюбленная Йоханна Либетрут выдаст своего поклонника с потрохами, если выяснится, что он – детоубийца. Поэтому Ванновски подключился к допросу Йоханны с одной целю: пусть она усомнится в невиновности своего жениха и заподозрит его в убийстве девочки. Почему, поинтересовался комиссар, Бергер внезапно решил жениться на Йоханне именно теперь, хотя до этого 18 лет отказывался? Любовь ли это? Или чтобы купить молчание Йоханны насчет детской корзинки, в которой Бергер отнес тело Люси Берлин на реку? Неужели, спросил Ванновски дальше, Йоханна приняла бы в качестве оплаты за свои услуги старую детскую корзинку? Нет, конечно! Так почему же та таинственная ночная посетительница Бергера должна была принять подобную оплату? И комиссары отправили задержанную в ее камеру.

3

«Словно освобожденное от злого духа, может вздохнуть население Берлина после известия о том, что пойман настоящий убийца маленькой Люси Берлин, – сообщала газета ‟Берлинер моргенпост”. – Преступник, жертвой которого стал ребенок, только начинающий жить, будет наказан. Убийство было совершено в том же доме № 130 по Аккерштрассе, в соседней квартире рядом с той, где жила Люси Берлин. Пока встревоженная мать искала свое дитя, девочку, погибающую под ножом этого зверя, отделяла от ее семьи лишь одна стена. Убийца – сутенер Бергер». До сих пор не ясно, откуда газета это узнала и почему вообще возникла такая уверенность. Ванновски и Вен были уверены в виновности Бергера, но между их уверенностью и полноценным обвинением лежала пропасть – не было убедительных доказательств. В результате обыска в квартире Либетрут криминалисты обнаружили несколько номеров «Берлинер моргенпост», что свидетельствовало о том, что клочок газеты, найденный с останками Люси Берлин, находился ранее в этой квартире. Кроме того, был обнаружен нож, завернутый в белье. Он показался криминалистам подозрительным и был направлен профессору Штрассману для выяснения, является ли данный нож «орудием расчленения тела». Но по-прежнему никаких прямых доказательств. 16 июня Вен и Ванновски снова допрашивали Бергера, тот все отрицал: он не заманивал Люси к себе в квартиру, не насиловал, не убивал, не расчленял, не переносил на берег Шпрее в корзине и не бросал в воду. Если и добились комиссары хоть какого-то успеха 16 июня, то на допросе Йоханны Либетрут. Ванновски сумел посеять в ней сомнение: а если Бергер решил жениться на ней, чтобы только она молчала? Йоханну эта мысль насторожила и ранила. Она не торопилась выдавать Бергера, однако в минуты, когда сомнение и обида особенно одолевали ее, Ванновски удалось выяснить кое-что: Бергер агрессивен и склонен к насилию, он неоднократно колотил свою сожительницу, пока однажды она не выпрыгнула в окно. Он угрожал ей ножом. Имел ли Бергер сексуальную склонность к малолеткам – этого Йоханна не знала. Но если на него накатит, то ему все равно с кем, лишь бы это была баба. Йоханна вспомнила, что в тот день, когда ее забрали в тюрьму, Люси находилась у нее в кухне, играла на полу с собакой и болтала ногами. У нее были уже вполне сформировавшиеся бедра. Бергер глядел на нее. Неужели он в тот момент…

Далеко не продвинулись. Одни лишь подозрения, но никаких доказательств. 16 июня комиссару Ванновски стало ясно, что от Йоханны толку мало – она не причастна к преступлению. Ванновски сосредоточился на корзине. Если Бергер отнес тело Люси в этой корзине на реку, если выбросил ее в воду вслед за телом, то корзина где-то до сих пор плавает в Шпрее, как и отрезанные ноги погибшей. Надо найти эту корзину. И если это удастся, если в корзине сохранились хотя бы какие-либо следы тела Люси, то комиссары смогут предъявить Бергеру эту серьезную улику. Следы крови жертвы – вот о чем подумал Ванновски. Где-то в Шпрее плавает корзина со следами крови убитой! Вечером 16 июня комиссары связались с судебным следователем доктором Массманом, предложили дать объявление в газете и развесить по городу листовки о розысках корзины.

Утром 17 июня берлинцы из газет и объявлений узнали, что в связи с убийством Люси Берлин разыскивается корзина, которая может стать главным доказательством вины подозреваемого. Речь шла о бельевой дорожной корзине 60 см в длину и 50 см в высоту, с ручкой для переноски, из ивовых прутьев, плетение слегка уже расшаталось, петли, на которых держится крышка, повреждены, так что крышка легко отскакивает. Ванновски распорядился, чтобы все суда и лодки, проходившие по Шпрее, также искали корзину. «Берлинер моргенпост» писала: «Нашедшего корзину просят незамедлительно заявить в полицию. Не следует опасаться, если до сих пор нашедший корзину скрывал ее. Никто не обвинит его в сокрытии найденного, поскольку корзина как товар не имеет никакой ценности».

После полудня того же дня на Александерплац поступило сообщение, что обнаружены оставшиеся части тела Люси Берлин. Извозчик Шенкевиц нашел близ моста Зандкруг, около Парка инвалидов, между баржами какой-то подозрительный сверток. Это была правая нога убитой девочки, вместе с чулком и башмаком, завернутая в коричневую оберточную бумагу одного из берлинских магазинов. Вскоре прохожие у Шиффбауэрдамм обнаружили другой, полностью размокший сверток. Там была другая нога. Ванновски и Вен надеялись, что вот-вот из воды выловят и саму корзину или хотя бы ее фрагмент, но нет. Останки отвезли к профессору Штрассману, но они не помогли установить личность убийцы. Город снова нервничал, общественность подгоняла следствие, торопила комиссаров, те подстегивали полицейских уголовного розыска, но 17 июня закончилось, а корзину так и не нашли. Вот уже и 18 июня было на исходе, когда вдруг подмастерье пекаря по фамилии Алус и дворник Шмидт заявили, что 11 июня между 4 и 8 часами утра наблюдали в воде корзинку у Шлютерской пристани (рядом с вокзалом Фридрихштрассе) и у Кронпринцева моста, несколько сотен метров вниз по реке. Корзину медленно несло течением. Других сообщений не поступило. А Вен и Ванновски ждали подтверждения своей версии. Неужели Алус и Шмидт единственные видели корзину на реке? Да и видели ли? Может, придумали? Но комиссары все размышляли об этой корзине со следами крови. Судебному следователю Массману, на которого также давила общественность, уже надоело ждать непонятно чего: почему не поискать следы крови жертвы в квартире Либетрут, ведь если Бергер – убийца, то на месте преступления должны были остаться следы! Что, криминалисты уже обыскали жилье Йоханны? Это судебного следователя не удовлетворило. Массман заявил, что у уголовного розыска просто не хватает опыта в обнаружении следов крови, и поручил снова обследовать квартиру на предмет остатков крови единственному в Берлине химику, обладавшему определенным авторитетом в области исследования крови, – доктору Паулю Езериху.

Езерих, сын упаковщика мебели, начинал как химик в сфере продуктов питания, но со студенческих времен интересовался возможностями химии для расследования преступлений и изучал яды. Лет за двадцать до начала нового века доктор Езерих перешел к анализу различных следов и фиксировал их при помощи самодельных оптических приборов, в частности, микроскопа. Микрофотография – вот что позволило Езериху открыть полиции и юристам доступ в «мир мельчайших следов на месте преступления». Прежде это было невозможно. Доктор Пауль Езерих с гордостью мог заявить, что он – судебный химик, обладатель высшей награды в области судебно-криминалистической фотографии, награжден золотой медалью на всемирных выставках в Чикаго в 1893 г. и в Антверпене в 1894 г. Увлеченный ученый, которого мало что интересовало в жизни, кроме вкусной еды, игры на цитре и парусных яхт, грузный, усатый, самодостаточный и уверенный в себе, доктор Езерих достиг в изучении следов крови опыта и мастерства, невиданных для своего времени.

4

В то время когда Езерих появился на Аккерштрассе, исследования кровавых пятен и следов уже существовали и развивались.

Еще основатели судебной медицины и криминалистики середины XIX века искали и изобретали способы установить, является ли пятно на месте преступления или на одежде подозреваемого кровью или нет. Опыт подсказывал, что не всякое красноватое пятно следует считать кровью. Следы крови могут приобретать бурые, желтоватые, даже зеленоватые или серые оттенки, в зависимости от возраста пятен, воздействия внешних факторов – температуры воздуха, влажности, света. Поначалу пользовались сравнительными таблицами, в которые были внесены самые различные виды кровавых и не только кровавых пятен. Конечно, свою роль сыграло изобретение микроскопа. С его помощью выяснили, что кровь состоит из красных кровяных телец эритроцитов, белых лейкоцитов и плазмы, или сыворотки, и у каждого вида телец – своя форма, что легко определяется под микроскопом. Однако красные тельца эритроциты теряют форму, «сворачиваются» и склеиваются в аморфную массу, когда кровь высыхает. Растворить такой спекшийся след и установить, что это именно кровь, можно, как выяснилось, с помощью калийного щёлока или спирта. Если след был не слишком старым и не слишком маленьким, то эритроциты «откреплялись» от спекшейся массы. Но и в этом случае исследование не всегда давало четкий ответ.

В 1863 г. немецкий ученый Шёнбейн предложил другой метод исследования крови. Он заметил, что краситель красных телец – гемоглобин – содержит определенный фермент. Под воздействием перекиси водорода этот фермент дает белую пену, поскольку в результате реакции с гемоглобином перекись водорода стремительно распадается на кислород и водород. Гемоглобин притягивает кислород, потому что среди его основных свойств – не только окрашивать кровь в красный цвет, но и переносить кислород, этот жизненно необходимый элемент, из легких человека и животного по всему организму и снабжать им все органы. Реакция гемоглобина и перекиси водорода оказалась столь чувствительной, что обнаруживала следы крови даже там, где их тщательно вымыли и где их невозможно было бы заметить под лупой. Однако впоследствии выяснилось, что перекись водорода подобным же образом реагирует не только с кровью, но и с такими субстанциями, как ржавчина, слюна, сперма и некоторые материалы для чистки обуви. В общем, метод Шёнбейна тоже оказался не вполне надежным.

Схожая история произошла и с методом исследования крови, который в тот же период предложил голландец ван Деен. Он экспериментировал с вытяжками из латиноамериканского гваякового дерева и обратил внимание, что гваяковые вытяжки окрашиваются в голубой цвет, если их смешать с терпентиновой смолой (скипидаром или живицей), содержащей кислород, и с кровью. Снова сыграло свою роль свойство гемоглобина притягивать кислород. Гемоглобин забирал кислород из терпентина и переносил его на гваяк. Даже старые, многолетние следы крови синели при данной реакции.

На рубеже XIX и XX веков двое ученых, О. и Р. Адлеры, придумали еще один способ идентификации и исследования следов крови. В качестве главного реагента они использовали препарат бензидин от фирмы «Мерк», который, вступая в реакцию с кровью, также давал синий цвет. Но и бензидин так же вступал в реакцию со ржавчиной и солями йода, поэтому и этот способ не мог считаться абсолютно достоверным и нуждался в проверке.

Самый ранний достоверно-надежный метод идентификации крови возник в середине XIX века. Людвиг Тейхман-Ставларски в Кракове добился установления наличия крови в следах с помощью химической реакции с раствором поваренной соли и ледяной уксусной кислоты, которые в результате реакции оседают на объективе микроскопа. Если все это еще нагреть, то в результате получаются кристаллы, и их можно наблюдать только в крови. Ученый назвал их кристаллами гемина, а гемин – это составная часть гемоглобина. Точно было установлено одно – если такие кристаллы образуются, то здесь находится кровь. Но метод однозначного определения следов крови был изобретен лишь в конце XIX века, когда впервые удалось исследовать такие следы с помощью прибора под названием спектроскоп. Он открыл новые, ранее неведомые возможности для естественно-научных дисциплин, будь то органика или неорганика. Спектральный анализ, изобретенный немцами Бунзеном и Кирхгофом, оказался наиболее надежным для исследования крови. Еще до Бунзена и Кирхгофа было известно, что луч солнечного света, пропущенный через стеклянную линзу, рассеивается и на поверхности образует цветной рисунок в виде радуги со всеми цветами от красного до фиолетового – спектр. Бунзен и Кирхгоф обнаружили, что всякий материал химического или минерального происхождения, способный испускать свечение, образует свой собственный спектр, типичный лишь для него одного. Если нагреванием или электрическим разрядом заставить светиться любую субстанцию – твердую, жидкую или газообразную, – то каждый материал даст свой особенный спектр, отличный от общего спектра солнечного луча. Всякий раз на поглощающем экране будут другие линии, полосы, пучки и переплетения. Но и те субстанции, которые не имеют собственного свечения, «заявят о себе», если пропустить через них свечение другого раскаленного материала. Каждая субстанция, лишенная собственного свечения, поглотит, абсорбирует частички пропускаемого через нее чужого света, и в спектре появятся разрывы в форме черных линий – линии спектра поглощения. Эти линии в спектре, их положение и свойства выдают сущность поглотившей свет субстанции. Спектральный анализ позволяет исследовать крошечное количество любого материала – его качества, вид и составные элементы. Использование спектрального анализа в исследовании следов крови показало, что и у гемоглобина совершенно особые, типичные для него полосы поглощения. Конечно, спектральный анализ крови на рубеже веков был редкостью, однако можно утверждать, что у криминалистов того времени был в арсенале метод, позволяющий выявить подозрительные следы крови. Многие судебные медики на основе спектрального анализа пытались из положения и формы кровавых следов делать выводы о том, как было совершено преступление. Французы Флоренс и Фрикон выстроили целую гипотезу, как выглядят следы крови в случае, если кровь капает, брызжет, размазывается или если ее следы пытаются смыть. Так, закругленные или зазубренные по краям пятна крови свидетельствовали о вертикальном ударе или направлении падения, либо о скошенном. Если кровь капает под прямым углом на вертикальную поверхность, следы будут совсем другие, нежели если кровь брызжет с силой вправо или влево, сверху или снизу. Когда кровь капает вертикально на горизонтальную поверхность, то в зависимости от высоты каждый раз остаются разные следы. Множество было описано вариантов, вплоть до того, какой след оставит кровь, по капле падающая в одно и то же место. Кровь из поврежденной артерии явно отличается от крови из множественных колотых ран. Кровавый след волочения отличается от следов крови на транспортном средстве, сбившем, переехавшем или отбросившем человека в сторону. Однако на рубеже веков еще не умели достоверно определять, кому принадлежит кровавый след – человеку или животному. И эту проблему срочно нужно было решать. Ну кровь, и что? А чья она? И криминалисты оказывались в тупике. Всякий подозреваемый, у которого обнаруживали следы крови, уверял, что это кровь не убитого, а какого-нибудь животного, мол, испачкался на скотобойне. И наоборот, любой браконьер утверждал, что кровь на его одежде – не звериная, а его собственная. Носом пошла – таков был привычный аргумент. Иногда, правда, удавалось идентифицировать под микроскопом кровь из носа по частичкам носовой слизи, однако отсутствие их не означало, что это кровь не из носа, потому что и в крови из носа частичек слизи может не оказаться. Французский исследователь Баррюэль долго пытался идентифицировать происхождение крови по ее запаху. Так, он утверждал, будто бычья и коровья кровь, вступая в реакцию с серной кислотой, издает типичный запах хлева, а мужская кровь – запах мужского пота.

Полвека ученые исследовали кровь с помощью калиевого щёлока, спирта и микроскопа, исходя из того, что у и людей, и у млекопитающих животных эритроциты дисковидной формы (только у верблюдов и лам – эллиптической) и не имеют клеточного ядра; у прочих же позвоночных, от птиц до рыб, напротив – эритроциты овальные и с клеточным ядром. Поэтому, как только под микроскопом видели круглые тельца без клеточного ядра, делали вывод, что это кровь человека или млекопитающего животного. Овальные же тельца с клеточным ядром свидетельствовали о том, что это кровь рыбы или птицы. Неплохо, но недостаточно. По-прежнему криминалисты не в состоянии были отличить кровь человека от крови рогатого скота, собаки и прочих домашних животных. Свежую кровь идентифицировать было легко – у человека и у животного эритроциты разной величины: у человека в среднем 0,0078 мм в диаметре, у крупного рогатого скота, например, 0,006 мм, у козы – 0,0035 мм. Но уж если даже в свежей крови так разнятся величины эритроцитов и из-за этого так сложно определить, чья это кровь, то когда кровь высыхает, эритроциты вообще съеживаются и полностью утрачивают изначальную форму. Даже если удается растворить их и вычленить из спекшейся массы, изначальные форма и размер не восстанавливаются. Оттого любые сравнительные измерения невозможны. Что же касается лейкоцитов, белых телец, то они представлялись и вовсе непригодными для каких бы то ни было сравнительных исследований.

В тот день, когда Езерих был уполномочен обследовать квартиру Йоханны Либетрут, эти затруднения были постепенно преодолены, не прошло и трех лет. Возник этот научный перелом буквально в одну ночь. 7 февраля 1901 г. Пауль Уленгут, ассистент в Институте гигиены при Университете Грайфсвальда, объявил в «Германском медицинском вестнике», что нашел способ отличить человеческую кровь от звериной, даже в ничтожно малых количествах. Поначалу, разумеется, никто этому не поверил. А у него была своя предыстория. Немец Эмиль Беринг в 1890 г. обнаружил, что в жидкой субстанции крови (то есть в сыворотке) животных, которым осторожно ввели крошечное количество дифтерийных бацилл, образуется «антивещество», способное помочь людям, заболевшим дифтерией. С этого момента началась настоящая гонка по производству исцеляющих сывороток, а заодно появилась новая наука – серология, изучающая серум, или сыворотку крови. Уленгут, исследуя сыворотку крови, летом 1900 г. наблюдал странный феномен. Он ввел кролику большое количество куриного белка и вскоре смешал сыворотку крови этого животного с очищенным куриным белком, без желтка. Сыворотка кроличьей крови выдала такое «противодействие» куриному белку, что белок буквально вышибло из раствора, и он в виде мутного осадка опустился на дно. Когда же Уленгут смешал сыворотку кроличьей крови с таким же очищенным белком чайки, голубя и индейки, ничего подобного не произошло. Только когда Уленгут ввел кролику белок из голубиного яйца, в крови образовалась сыворотка, выбросив в осадок голубиный яичный белок. Уленгут решил ввести кролику порцию куриной крови и выяснить, образуется ли в кроличьей сыворотке «антивещество» против белка, из которого строится сыворотка куриной крови. Уленгут действительно получил сыворотку, она вызвала белковый осадок в виде хлопьев, «преципитацию» или «осаждение», как только ученый добавил в нее сыворотку куриной крови. Однако та же сыворотка не вызвала никакого осадка при смешении с кровью человека, рогатого скота, собаки или свиньи. Тогда Уленгут ввел другому кролику кровь рогатого скота и получил сыворотку, которая осаждает белок. Значит, существуют различные виды белка и разные виды крови. Через несколько месяцев Уленгут смог синтезировать специальную кроличью сыворотку крови, которая «осаждала» белок в крови человека, гуся, собаки и многих других животных. При помощи такой кроличьей сыворотки Уленгут теперь мог в лабораторных условиях определить, кому принадлежит кровь – человеку или какому-либо определенному животному. Однако был изъян и в его методике: у родственных видов, вроде лошади и осла, например, различить кровь не представлялось возможным, поскольку сыворотка крови у них строилась из практически одного и того же белка. То же самое обнаружилось у человека и обезьяны.

В декабре 1900 г. Уленгут по настоянию судебного медика из Грайфсвальда доктора Боймера испробовал свой метод для определения происхождения пятен крови, высохших в разное время. Причем успешно. Уленгут смог определить, кому принадлежат пятна крови из коллекции доктора Боймера – человеку или животному. Достаточно было растворить пятно и поместить его в пробирку с кроличьей сывороткой. Как только в местах соединения кровяного раствора и сыворотки образовывался белесый мутный осадок, становилось ясно, что сыворотка кроличьей крови вырабатывает антивещество против инородной крови определенного вида.

В 1901 г. Уленгут опубликовал свои исследования, не подозревая, что в Берлине 35-летний ассистент Института гигиены Август фон Вассерман (впоследствии автор знаменитой реакции для диагностики сифилиса) и его сотрудник Альберт Шютце занимаются примерно тем же самым. Они опубликовали свои наблюдения 8 февраля 1901 г., всего на день позднее, чем Уленгут. Открытие Уленгута, как только исчез скепсис, произвело сенсацию в сфере криминалистики и судебной медицины. Редко когда новый метод испробовали и проверяли с таким рвением. В 1902 г. профессор судебной медицины из Граца Юлиус Краттер полагал, что вычислил погрешности при применении метода «осаждения» Уленгута. Уленгут доказал, что погрешности при проведении эксперимента связаны с тем, что японский ассистент Краттера, доктор Окамото, использовал недостаточно очищенные средства для растворения пятен крови, а также слишком концентрированные образцы сыворотки. Уленгут выдвинул требование, чтобы впредь экспериментальные и исследовательские образцы сыворотки изготавливались в нескольких доверенных учреждениях, а именно – в Институте гигиены в Грайфсвальде или во всемирно известном берлинском Институте Роберта Коха. Кроме того, он обязал всякого, кто собирался исследовать следы крови, заранее еще раз проверять образцы сыворотки на их «специфичность» к человеческой крови и некоторым видам крови животных, прежде чем соединять соответствующие виды сыворотки с известными типами крови и наблюдать реакцию. Позднее выяснилось, что иногда поверхность, на которой находятся исследуемые следы крови, например древесная кора, сами по себе тоже могут вызывать оседание белка, в самых исключительных случаях. Но Уленгут решил перестраховаться. Перед каждым исследованием собственно следов крови сначала брали пробу несущей поверхности и в специальной реторте проверяли, насколько она по своим свойствам воздействует на процесс осаждения белка. После того как стали придерживаться именно такого порядка, метод Уленгута по определению человеческой или звериной крови ни разу не подвел. Им стали пользоваться в крупных и обычных расследованиях, в том числе в провинции, и на его основе делать выводы и выносить решения. Никто из тех, кто применял данный метод, не сомневался, что речь идет о выдающемся, основополагающем открытии естественно-научной криминалистики, которое прочно вошло в криминалистическую практику исследования крови. Но в июне 1904 г. метод идентификации следов крови Уленгута еще оставался привилегией немногих немецких и австрийских судебных медиков.

Даже Пауль Езерих, зная об этом методе, сам его ни разу не применял. Основной массе криминалистов метод был еще незнаком, о нем вообще мало кто знал, в том числе в Берлине.

5

Утром 20 июля Пауль Езерих явился в квартиру Йоханны Либетрут, где медика уже ждали комиссары Вен и Ванновски, судебный следователь Массман и сотрудники криминалистической службы. Езерих сразу оказался в центре всеобщего внимания. За прошедшие восемь лет криминалисты добросовестно старались освоить методы идентификации следов крови, однако своенравный одиночка Езерих по-прежнему обладал наибольшим опытом в этом деле. В жилище Йоханны Либетрут, кроме кухни, имелась еще и спальня. Поскольку квартира с некоторых пор пустовала, помещения казались теперь еще более грязными и запущенными, чем прежде. Низкие закопченные потолки, покрытые трещинами; грубые, едва обструганные доски на полу; низенькие окна с треснувшими пыльными стеклами и кучей дохлых мух. Кровать была не застелена, смятое белье валялось на полу.

Езерих осмотрел полы, обрывки ковров, стены, мебель, каждый предмет обстановки, наконец белье и одежду в комнате и в платяном шкафу. По его распоряжению множество предметов из квартиры были обернуты в чистую бумагу и перевезены в его лабораторию: коврик, большая бельевая корзина, белье и обувь Бергера, все ножи, кухонное полотенце и сифон кухонной сливной трубы. По своему опыту Езерих знал, что в сливной трубе остается кровь после того, как преступник пытается смыть следы, например убийства или незаконного аборта. Затем он «налепил» фильтровальную бумагу, пропитанную перекисью водорода, в подозрительных местах на полу. Пена образовалась только в одном месте – под кроватью, где пол носил красноватый оттенок. Езерих велел выпилить доски с этого места, упаковать и отправить в его лабораторию. В кухне он собрал кое-где грязь, скопившуюся между досками, спрятал в конверт и также увез в лабораторию. Вскоре в кухне между сливом и плитой Езерих обнаружил пятно, напоминавшее кровь. С этой стены содрали обои и отвезли на исследование на Фазаненштрассе. Квартиру тщательно сфотографировали и снова опечатали. Езерих обещал немедленно приступить к работе вместе со своим ассистентом и помощником Карлом и сразу известить комиссаров, как только обнаружит следы крови.

21, 22 и 23 июня были днями тягостного ожидания. О поиске следов крови в квартире Йоханны Либетрут прознали газеты. Тема кровавого следа впервые появилась на страницах прессы. «Фоссише цайтунг», наиболее авторитетная газета в Берлине того времени, писала не только о том, что следы крови выдадут Теодора Бергера, но и о том, что следы крови «можно толковать». Впервые прозвучало имя Уленгута. Правда, имя это переврали – ученого назвали «профессором Ульхорстом из Грайфсвальда», однако и в таком искаженном виде публика узнала о недавно открытом методе идентификации крови человека и животного. И восторженная вера в науку и прогресс, охватившая широкие массы после великого открытия Роберта Коха, получила новое подкрепление благодаря этим публикациям. Люди уверовали в некую научную мистерию, в таинство, особенно когда пресса сообщила: метод Уленгута столь сложен и кропотлив, что провести подобное исследование могут только в Институте Роберта Коха или в лаборатории профессора Штрассмана и его ассистента доктора Шульца. И публика надеялась, что Ванновски, Вен, Езерих и профессор Штрассман в ближайшие дни обнаружат следы крови на одежде или на вещах из квартиры Йоханны Либетрут и тем самым докажут вину Теодора Бергера.

На Александерплац не происходило ничего, что могло бы оправдать эти надежды. Продолжали поступать какие-то смутные показания насчет ночной гостьи Бергера с 9 на 10 июня; приносили разные корзинки, и все не те. В общем, никакого прогресса. Наоборот, сообщения от Езериха с каждым разом все больше разочаровывали. Никаких следов крови ни на ковре, ни на одежде, ни в трубе, ни на ножах, ни на досках, ни в грязи между ними. Перекись водорода и гваяковая настойка давали слабую реакцию на определенных участках одежды, но, если здесь и была кровь, ее так тщательно отстирали, что доказать ее присутствие теперь было невозможно. Единственные сколько-нибудь значимые следы крови были обнаружены на обоях. Однако здесь речь шла, безусловно, о крови клопов. Под микроскопом четко были видны останки этих раздавленных насекомых.

Встревоженные комиссары и судебный следователь бросились к Езериху и Штрассману. Может ли быть, чтобы в квартире убили и расчленили ребенка, запихнули его в корзину, не оставив при этом никаких кровавых следов? Штрассману не хватало опыта. Он опирался на труды французских криминалистов и судебных медиков. Если исходить из того, что убийца – Бергер, то при данном повреждении тела жертвы его одежда была запачкана кровью незначительно, и у него было достаточно времени, чтобы основательно отмыться. При расчленении жертвы преступник также мог почти не запачкаться кровью. Тело Люси Берлин еще не окончательно истекло кровью в день его обнаружения. У Бергера было время с 9 июня до ночи 11 июня. Он мог использовать ванну для сбора крови, а чтобы слить кровь ночью, у него было в распоряжении несколько туалетов в доме. Нож мог выбросить. Никаких однозначных доказательств его вины не было, одни лишь «косвенные улики».

Вечером 23 июня стало ясно: эксперимент со следами крови не удался, и последней возможностью связать Бергера с убийством Люси Берлин остается корзина. Улик против него много, но доказательство его вины только одно – корзина. Комиссару Ванновски, когда он уходил уже от профессора Штрассмана, внезапно пришел в голову вопрос. Предположим, корзина нашлась, и допустим, что она плавала по реке с останками убитой, тогда каковы шансы обнаружить следы крови в корзине? Возможно ли, чтобы следы крови не смыло водой совершенно, чтобы оставалось хотя бы что-то, что можно было бы идентифицировать как след человеческой крови? Профессор Штрассман ответил, что, если в корзине остался хотя бы самый крошечный след крови, реакция Уленгута как высокочувствительный и высокоточный метод даст возможность доказать, что это следы человеческой крови. Все зависит, конечно, от того, успела ли кровь впитаться в корзину до того, как она попала в воду. Неизвестно, дал ли Штрассман честный ответ комиссару Ванновски или отделался общими словами. Ясно только, что Ванновски и Вен следующие три дня пребывали между надеждой и отчаянием.

Прошли пятница 24-го и суббота 25 июня. Вен приказал выследить бездомных бродяг, которые проводили ночи на берегах Шпрее, и узнать, не видел ли кто-нибудь из них плывущую по реке после 11 июня корзину. Все напрасно! Подошло к концу и воскресенье 26 июня. И тут поздно вечером в Десятом полицейском участке неожиданно появилась фрау Буххольц, жена торговца углем с Бернауэрштрассе, вместе с боцманом Вильгельмом Клунтером. Клунтер, племянник Буххольца, приехал вечером в гости в Берлин из Гросс-Вустервитца. В разговоре фрау Буххольц и ее муж упомянули об убийстве Люси Берлин. Клунтер и его штурман Тарнов уже много недель не читали газет и о деле Люси Берлин ничего не знали. Поэтому не явились в полицию и не сообщили, что 11 июня в 4 часа утра, покидая берлинскую гавань Гумбольдтхафен, они заметили на воде маленькую корзину с открытой крышкой и выловили ее. В ней оказалась дамская булавка для волос. Корзина валяется теперь под лестницей их квартиры в Гросс-Вустервитце. Дежурный вахмистр тотчас доставил Клунтера на Александерплац. Комиссара Вена вызвали по телефону. Вздохнув с облегчением и в то же время охваченный беспокойством, как человек, который неожиданно увидел перед собой желанную цель, Вен немедленно послал Клунтера домой за корзиной. Однако пришлось ждать до 27 июня, пока боцман не появился у Вена с корзиной в руках. Вен сразу стал изучать плетение корзины. Двадцать минут спустя он уже не сомневался, что корзина соответствует описанию, которое дала Йоханна Либетрут. Размер, цвет и поврежденная застежка на крышке – все совпадало. К одной из сторон корзины прилипли маленькие обрывки газеты и упаковочной бумаги, похожие на те, в какие были завернуты части тела девочки. Увидев на той же стороне корзины много красных пятен, напоминавших кровь, Вен воспрял духом. Он поставил в известность Ванновски и приказал привести Йоханну Либетрут. Появившись на пороге кабинета Вена, Йоханна сразу заявила: «Вот она, моя корзина!» Она подбежала к столу, в волнении осмотрела ее со всех сторон и проверила ремень. «Корзина была прежде похлипче», – заметила Йоханна. Но это легко было объяснить: ивовые прутья корзины из-за долгого пребывания в воде разбухли, и плетение стало плотнее. Это была ее корзина. Вен понял, что Йоханна начинает подозревать Бергера. Когда он объяснил ей, что корзину вынули из воды в нескольких сотнях метров от того места, где 11 июня обнаружили тело Люси, Йоханна разразилась бранью, забыв об осторожности, и назвала дюжину лиц, способных опознать корзину. Вен приказал доставить на Александерплац этих свидетелей – проституток, рабочих, их жен. Женщины, которые в последнее время «снимали у Йоханны Либетрут угол в квартире», опознали корзину без колебаний.

Следственный эксперимент показал, что корзина точно помещается в большой бельевой корзине. Вслед за этим корзину доставили к профессору Штрассману и доктору Шульцу. Шульц сделал расчеты и установил, что туловище девочки вполне могло поместиться в корзину. Очевидно, сначала преступник намеревался забрать корзину домой, но обнаружил на ней следы крови и бросил ее в воду. Затем Шульц исследовал под микроскопом красноватые пятна, имевшиеся на одной из сторон корзины. Речь шла о том счастливом случае, когда удалось с помощью микроскопа отчетливо рассмотреть красные кровяные тельца и не сомневаться, что это именно следы крови. В пятнах можно было различить волокна шерсти, которые, вероятно, попали на корзину вместе с кровью. Они совпадали с шерстяными волокнами нижней юбочки Люси Берлин. До того как корзина попала в воду, кровь, похоже, уже высохла. Только так можно было объяснить удивительную сохранность этих кровавых пятен.

На другой день газеты сообщили, что профессор Штрассман, благодаря легендарному методу Уленгута, обнаружил на стенках корзины следы человеческой крови. Экстренный выпуск провозгласил, что изучение следов крови замкнуло цепочку доказательств против Теодора Бергера, и еще раз кратко представил реакцию Уленгута, проведенную со всей тщательностью и даже торжественностью доктором Шульцем, профессором Штрассманом и доктором Паулем Езерихом в лаборатории анатомического театра.

Доктор Шульц строго придерживался предписаний Уленгута. Из следов крови на корзине получился красноватый раствор. Затем доктор Шульц приготовил еще один раствор, взяв на пробу не запачканный кровью материал корзины – плетение из ивовых прутьев. Вскоре он приготовил третий раствор – из знакомой ему человеческой крови. Затем доктор Шульц взял три пробирки – одну с раствором крови, обнаруженной в корзине; вторую – с раствором посторонней знакомой человеческой крови и третью – с препаратом ивового плетения. В каждую пробирку добавил в пропорции 1:1000 сыворотку из Грайфсвальда с антивеществом к человеческой крови. Если на корзине обнаружены следы человеческой крови, то в пробирке с соответствующим раствором в течение двух минут сформируется кругообразное помутнение, постепенно усиливающееся и означающее, что белок выпадает в осадок. То же самое должно произойти в пробирке с человеческой кровью. Раствор же ивовых прутьев должен остаться без помутнения и осадка. Вечером 29 июня Шульц наблюдал реакцию: осадок белка в пробирках с кровью образовался всего за 70 секунд. Ивовые прутья никакого осаждения белка не дали. Сомнения не оставалось – пятна на стенке корзины являлись следами человеческой крови!

«Берлинер моргенпост» сообщила, что «следы крови, несомненно, принадлежат убитой девочке». Человеческая кровь на корзине, принадлежавшей Йоханне Либетрут, – для миллионов человек вина Теодора Бергера была этим доказана.

12 декабря 1904 г. Бергер, по-прежнему отрицавший свою вину, предстал перед берлинским судом присяжных. Для толпы, собравшейся в туманное утро около здания суда, приговор был очевиден, как, впрочем, и для самих присяжных. Защитник Бергера, впоследствии известный берлинский адвокат Бан, осознавал эпохальное значение метода Уленгута. Он предпринял все, чтобы поколебать уверенность общественности в достоверности исследования. Бан напомнил присяжным, что еще в 1902 г. ученый Краттер сомневался в методе Уленгута. Напрасно старался адвокат – никаких сомнений ни у кого уже не было. Он процитировал берлинского судебного врача Штрауха, который не упускал случая указать на то обстоятельство, что по методу Уленгута нет возможности отличить кровь человека от крови обезьяны. Штраух, большой оригинал, попытался сосчитать обезьян, проживавших в Европе, кроме «скал Гибралтара», чьи следы крови теоретически могли бы быть действительно перепутаны со следами человеческой крови. В случае с Бергером это выглядело полным фарсом. В конце концов Бан потребовал, чтобы Август фон Вассерман, которого Уленгут на считаные дни опередил со своим открытием, был вызван в качестве эксперта. Бан рассчитывал, что Вассерман от досады опровергнет метод конкурента и поставит под сомнение хотя бы действия доктора Шульца. Но Вассерман, скромный и незаметный сын баварского банкира, был слишком порядочным и благородным человеком, чтобы поддаться мелким ничтожным эмоциям там, где речь идет о науке. Он лишь подтвердил, что исследование было проведено тщательно и добросовестно.

23 декабря 1904 г., за день до Рождества, Теодору Бергеру предоставили последнее слово. Смертельно бледный, он торжественно произнес слова, которые прозвучали как святотатство: «Я так же неповинен, как Христос, когда он стоял перед фарисеями и Пилат сказал: ‟На этом человеке нет вины”».

Присяжные признали Теодора Бергера виновным в убийстве Люси Берлин. Суд приговорил его к пятнадцати годам каторги.

6

Сорок пять лет спустя, летом 1950 г., один французский журналист и криминалист, который в молодости присутствовал на процессе Теодора Бергера, изучил это дело до мелочей и лично знал Ванновски, писал: «Вспоминая то туманное декабрьское утро, я должен признаться, что у меня не было ни малейшего сомнения в виновности субъекта на скамье подсудимых. Он убил Люси Берлин. Находка корзины замкнула круг, а обнаружение на ней человеческой крови окончательно сковало это кольцо. Сейчас, когда исследование следов крови стало неотъемлемой частью криминалистики, трудно представить ажиотаж, вызванный в 1904 г. открытием Уленгута. Это открытие дало импульс развитию криминалистической и судебной серологии, которая с тех пор является главной практической частью исследований крови. С серологии началось возведение всего здания ‟крововедения”, каким мы знаем его сегодня, а начиналось все с дела об убийстве Люси Берлин. А все-таки с тех пор я часто вспоминал адвоката Бана и думал, отчего он тогда не встал и не крикнул присяжным: ‟Господа присяжные! Пусть даже доказано, что кровь на корзине – человеческая, но разве это доказывает, что это кровь именно Люси Берлин? Неужели все в этом зале совершенно в этом уверены? Существует ли хотя бы малейшее доказательство того, что эта кровь отличается от крови миллионов других человек, которые так или иначе могли бы соприкасаться с корзиной? Вы все, конечно, пребываете теперь под влиянием, несомненно, поразительного нового умения судебных медиков и криминалистов находить человеческую кровь даже по самым крошечным ее следам. Однако мы забываем, что обнаружение следа человеческой крови не доказывает, что это кровь именно того самого, конкретного человека, и пока доказать это невозможно. Никто из ученых и криминалистов на земле не в состоянии доказать, что кровь на этой корзине – это кровь именно Люси Берлин!” Я уверен, что это воззвание тогда не изменило бы приговора Теодору Бергеру. Его все равно признали бы виновным. Слишком много он успел нагрешить. Однако справедливости ради следовало бы адвокату высказаться в таком духе. Но как любое человеческое изобретение криминалистика не могла продвинуться сразу на два шага вперед. В декабре 1904 г. умели отличать только кровь человека от крови животного, и впереди был следующий шаг – способность определять, кому именно из людей принадлежит данный образец крови. Тогда это казалось бредовой идеей, и никто не подозревал, что основа для ее воплощения была уже заложена в 1901 г., когда Уленгут создал свой метод».

Француз, написавший эти строки в возрасте семидесяти лет, был во многом прав. Прежде всего в том, что 1901 г. имел особое значение для развития судебной серологии. Действительно, 14 ноября 1901 г. в «Венском клиническом еженедельнике, издании императорско-королевского медицинского общества в Вене» появился незаметный реферат «Об агглютинации обычной человеческой крови», в котором содержались основы того, что французский криминалист назвал неминуемым следующим шагом. Автором реферата был Карл Ландштейнер.

Реферат начинался словами: «Недавно я поделился одним своим наблюдением: сыворотка крови нормального обычного человека склеивает, спекает в комки (агглютинирует) красные кровяные тельца другого здорового индивидуума». Ландштейнер выдвигал гипотезу, что у разных людей кровь отличается, и между разными видами крови существует непереносимость, так что в результате реакции один вид крови «склеивает» кровяные тельца другого вида крови. «Вышеописанное комкование, или агглютинация, может быть вызвано и сывороткой, которую сначала высушили, а потом снова растворили. Раствор сыворотки может быть получен даже из капли крови, упавшей на несущую поверхность и засохшую 14 дней назад», – так закончил свой реферат Ландштейнер.

Карл Ландштейнер был в то время 33-летним ассистентом профессора Антона Вайхсельбаума в Патологоанатомическом институте Венского университета. Стеснительный молодой человек, погруженный только в свою работу, он еще семилетним мальчиком потерял отца Леопольда Ландштейнера, издателя венской газеты «Моргенпост». В студенческие годы Карл был прилежным, увлеченным и замкнутым. С 1885 г. он изучал медицину и химию в Вене, Мюнхене, Вюрцбурге и Цюрихе. Работая в Первой венской хирургической университетской клинике, Ландштейнер был потрясен и удручен тем, насколько современная ему медицина пока бессильна перед множеством недугов. И он разочарованно замкнулся в теоретической медицине. Особенно его интересовали патология, бактериология и серология.

В 1901 г. ученым уже было известно, что красные кровяные тельца комкуются, или, говоря научным языком, агглютинируют, и, таким образом, способны привести к смерти человека или животного. Это явление наблюдали медики, с тех пор как англичанин Харви в 1628 г. открыл кровообращение, и иногда врачи делали старым или больным пациентам трансфузию – вливание свежей крови от здоровых людей. Сводная статистика 1871 г. свидетельствовала о том, что из 263 переливаний крови 146 закончились смертельным исходом! Венский хирург Бильрот первым предположил, что существуют разные виды крови, не подходящие друг другу. Но на его гипотезу не обратили внимания. Немецкий медик Ландуа заметил, что при смешении крови человека и животного, а также при смешении крови разных животных происходит агглютинация. Но никто не изучал это явление системно. Патологоанатомы, исследовавшие кровь умершего человека, которому никогда не делали переливания, предположили, что комкование кровеносных телец, или агглютинация, происходит от неких, еще неизвестных болезней. Агглютинация казалась тайной, разрешить которую можно, изучая не здоровую кровь, а кровь больного человека или животного.

Никто не знал, что подвигло Карла Ландштейнера в 1900 г. экспериментировать с разделением и смешением кровяных телец и сывороток крови разных людей. Это были одни из тех многочисленных экспериментов на периферии неизученного, которые совершают от желания узреть пока еще незримое. Одним зимним днем Ландштейнер взял образцы крови у себя самого и своих коллег – доктора Штёрка, доктора Плечнига, доктора Стурли, доктора Эрдхайма и своего лаборанта Зарича – и на центрифуге отделил сыворотку от кровеносных телец. Потом он разделил сыворотку из крови доктора Штёрка на шесть пробирок. И в каждую из шести пробирок с сывороткой добавил тельца из крови каждого участника эксперимента. В первой пробирке, где в сыворотку доктора Штёрка были добавлены его же кровяные тельца, ничего не произошло. В пробирке, где Ландштейнер смешал собственную кровь с сывороткой Штёрка, тоже ничего не изменилось. Кровяные тельца и сыворотка оказались совместимы. Но в прочих четырех пробирках, куда была добавлена кровь Плечнига, Стурли, Эрдхайма и Зарича, произошла агглютинация, заметная даже невооруженным глазом. Ландштейнер провел такой же эксперимент с сывороткой собственной крови, результат был аналогичный. Сыворотка крови Ландштейнера была совместима с кровью доктора Штёрка и самого Ландштейнера, но немедленно произошла реакция агглютинации с кровью Плечнига, Стурли, Эрдхайма и Зарича.

Совершенно по-иному обстояло дело с сывороткой крови доктора Плечнига. Совместимость наблюдалась у Плечнига со Штёрком, Ландштейнером, Заричем и самим Плечнигом, но с кровью Стурли и Эрдхайма произошла агглютинация. С сывороткой Зарича опять все было по-другому. Его сыворотка была совместима с его же кровью, а также с кровью Штёрка, Плечнига и Ландштейнера, но агглютинировала кровь Стурли и Эрдхайма. Наконец сыворотка крови Стурли и Эрдхайма дала третий вид реакции. Она оказалась совместимой с кровяными тельцами Штёрка, Ландштейнера, самих Стурли и Эрдхайма, но агглютинировала с кровью Зарича и Плечнига.

Со сколькими бы участниками Ландштейнер ни экспериментировал, он приходил к одним и тем же выводам. В итоге Ландштейнер решил, что у разных видов крови и разных видов сыворотки определенные свойства, отчего разные виды крови либо совместимы, либо нет. Разделение этих свойств и качеств, судя по всему, подчинялось определенной закономерности. Сыворотка крови одной группы, обозначенной как группа А, агглютинировала кровяные тельца другой группы – группы В, но никогда не агглютинировала кровяные тельца той же группы А. Сыворотка всех людей – носителей группы крови В никогда не агглютинировала кровь той же группы, но вступала в такую реакцию с группой А. Третья группа человеческой крови, группа С, агглютинировала кровь и сыворотку групп А и В, при этом сама сыворотка группы С никогда не «сворачивалась» и не «комкалась» при реакции с сывороткой группы А и В. По этой логике кровь Ландштейнера и Штёрка принадлежала к группе С, у Стурли и Эрдхайма – к группе А, у Плечнига и Зарича – к группе В.

Из этого следовало, что в крови человека существуют в основном два вида кровяных телец со своими особенными признаками и свойствами – А и В. Но в сыворотке крови некоторого количества людей имеется таинственный фактор, действующий против телец группы В и несовместимый с ними, так что остаются только тельца группы А. В сыворотке крови других людей есть фактор, направленный против телец группы А, совместимый лишь с тельцами группы В. В сыворотке еще одной группы людей существует фактор, несовместимый ни с А, ни с В. Значит, сделал вывод Ландштейнер, существует три группы крови – А, В и С. Фактор в сыворотке крови, вызывающий «комкование», «сворачивание» кровяных телец, Ландштейнер назвал агглютинин, а свойства разных групп крови – агглютиноген.

Весной 1902 г. два доктора – уже упомянутый Адриано Стурли и Альфред фон Декастелло – обнаружили четвертую группу крови. У четырех человек сыворотка крови не «сворачивала» ни тельца группы А, ни тельца группы В. В их крови не было агглютинина и сосуществовали тельца как группы А, так и группы В. Стурли и Декастелло обозначили эту группу «группа без типа». Через несколько лет эту группу снова открыли чешский медик Ян Янский и американец У.Л. Мосс. Они внесли в серологию путаницу, поскольку те группы, что Ландштейнер назвал латинскими буквами, обозначили цифрами. Только в 1911 г. гейдельбергский профессор фон Дюнгерн и его варшавский ассистент Людвиг Хиршфельд предложили унифицированную систему нумерации групп крови, приемлемую для всех. Группа С, предложенная Ландштейнером, превратилась теперь в группу 0 (нулевую), а группа «без типа» стала называться группой АВ. Итак, полная классификация групп крови с тех пор выглядит так: A, B, AB и 0.

Как часто бывает в истории науки, в 1901 г. никто, конечно, не сумел оценить значение открытия Ландштейнера ни в Вене, ни за ее пределами. Его биограф Пауль Шпайзер спустя 60 лет писал, что доктор был удостоен «лишь сочувственной улыбки». Мысль, что ученый обнаружил в человеческой крови простое, закономерное взаимодействие и противодействие определенных сил и веществ, показалась тогда бредом. Разумеется, Ландштейнеру не поверили. Никто не понял, что он открыл причину смертельных исходов при переливании крови. Человеку нельзя переливать кровь другой группы, кроме группы АВ («без типа»); разные группы крови при взаимодействии вызывают неминуемую агглютинацию.

Тем не менее, несмотря на это непонимание и недоверие, в той же Вене одному молодому человеку пришло в голову, что открытие Ландштейнера может совершить переворот в криминалистике. В Институте судебной медицины Венского университета в 1901 г. работал ассистент Макс Рихтер. Он родился в 1867 г. в Праге и был всего на год старше Ландштейнера. Уже несколько лет Рихтер пытался изыскать новые возможности и методы исследования крови. Весной 1902 г. он встретился с Ландштейнером. Группа АВ еще не была открыта. Методы установления группы крови только разрабатывались. Рихтер пристально следил за экспериментами Уленгута и знал, что тот уже изобрел способ отличить человеческую кровь от звериной. Однако пока никто не сумел доказать, что данные следы крови принадлежат именно жертве преступления или подозреваемому. Отличить кровь одного человека от крови другого никто не мог. Однако теперь, благодаря открытию Ландштейнера, появилась возможность хотя бы в большинстве случаев установить, говорит ли подозреваемый правду. Если обнаруженные следы крови агглютинируют с кровью подозреваемого, то это означает, что данные следы и кровь подозреваемого – разных групп, следовательно, следы крови на месте преступления не принадлежат подозреваемому. Только бы в засохших следах крови сохранились антифакторы сыворотки, вызывающие реакцию агглютинации с группой А и В.

Летом 1902 г. Макс Рихтер провел первые в истории криминалистики эксперименты по установлению группы крови в следах крови. Он пока не ставил целью точное определение – А, В, АВ или 0, лишь проверял реакцию.

В ноябре 1902 г. Рихтер делал доклад о своей работе в Карлсбаде на 74-м симпозиуме немецких естествоиспытателей и врачей. К сожалению, к нему отнеслись так же, как ранее к Ландштейнеру. Всех присутствующих занимало открытие Уленгута. Исследование групп крови, ее индивидуализация казались фантастикой и были тогда явлением маргинальным. Разочарованный Рихтер вернулся в Вену.

Берлинский «Медицинский журнал» опубликовал его эссе о группах крови. Номер вышел 1 февраля 1903 г. Но на эту публикацию обратили еще меньше внимания, чем на доклад в Карлсбаде. Рихтер сдался, опустил руки и в дальнейшем отошел от судебной медицины и криминалистики. В 1909 г. его пригласили в Мюнхенский университет на кафедру судебной медицины, но Рихтер, избалованный венским научным сообществом и притом весьма неумелый дипломат, погряз в интригах и играх баварской университетской и министерской бюрократии. Он проиграл борьбу за лучшее образование для баварских судмедэкспертов и уволился из Мюнхенского университета в 1914 г. Затем работал курортным врачом. Без судебной медицины и криминалистики жизнь его потеряла смысл, и в итоге Рихтер покончил с собой.

Такова была первая попытка применить в криминалистике открытие и исследование групп крови, так же толком не замеченная, как и само открытие. Ландштейнер был слишком замкнут и скромен, чтобы бороться за свое открытие. Он продолжал исследования без огласки, в рамках программы, и оценить его открытие смогли лишь последующие поколения. Совершенно незаметно для научной общественности Ландштейнер открыл еще несколько основных принципов, без них впоследствии криминалистическая серология была бы немыслима. Он создал несколько моделей, которые иллюстрировали, как анти-А- и анти-В-факторы присоединяются к кровяным тельцам, против каких они направлены: анти-А-фактор – к тельцам группы A, анти-B-фактор – к тельцам группы В, анти-А- и анти-В-факторы – к тельцам группы АВ. Кровяные тельца, так сказать, нагружаются «враждебными» факторами. Это происходит и в том случае, если кровяные тельца в высохших или почти испарившихся следах крови не различимы как таковые, отчего их «комкование» с определенными антифакторами невозможно увидеть. Данная связь, «нагружение», этот удивительный процесс «любви – ненависти» можно распознать по косвенным признакам. Если соединить сыворотку с высохшими следами крови, потом снова удалить ее, то станет очевидно, что сыворотка утратила свои антифакторы, она «отдала» свои факторы высохшим кровяным тельцам. Если, например, сыворотку, содержащую анти-А-факторы, соединить с высохшим образцом крови группы А и вскоре снова выделить сыворотку, ее противодействие тельцам группы А пропадет. Это легко проверить, если соединить выделенную сыворотку со свежим образцом крови группы А. Никакой агглютинации не произойдет.

В дальнейшем Ландштейнер даже доказал, что этот процесс «нагружения» (агглютинации) обратим – надо снова «взорвать» анти-А- и анти-В-факторы сыворотки красными кровяными тельцами путем теплового воздействия.

Ценность и этих экспериментов в 1904 и 1905 гг. еще никто не оценил. Разочарованный Ландштейнер начал другие исследования. В 1908 г. в Вене вспыхнула эпидемия детского полиомиелита, и Ландштейнер вынужден был заняться изучением этой болезни. Вместе со своим ассистентом он наблюдал протекание полиомиелита на обезьянах и пришел к выводу, что этот недуг не является следствием нескольких разнородных инфекций, у полиомиелита – один-единственный вирус-возбудитель. Затем последовали и еще несколько фундаментальных исследований. Но все они принесли ученому лишь разочарование. Во время Первой мировой войны Ландштейнер три года служил в одном из венских военных госпиталей и надеялся продолжить свою работу в мирное время. Когда же и эти надежды не сбылись, в 1919 г. с женой и двухлетним сыном он покинул родную Вену, переселился в Гаагу и стал патологоанатомом в одной из городских клиник. Спустя два года на него наконец обратили внимание в Фонде Рокфеллера в Нью-Йорке. Саймон Флекснер, один из инициаторов американского научно-исследовательского движения, собственного, независимого от европейского, позвал Ландштейнера в Нью-Йорк. В 1921 г. Ландштейнер покинул Европу и возобновил свои исследования групп крови в Новом Свете. Никто в Европе не вознаградил его труд материально, никто не выразил никакого сожаления, и, наверное, его фундаментальные исследования никогда бы и не были применены в криминалистике, если бы не нашелся еще один человек, который, как Макс Рихтер в 1902 г., с жаром и энтузиазмом молодости распознал возможности, которые открывали работы Ландштейнера по индивидуализации крови для криминалистики.

7

7 сентября 1915 г. стал днем странным и эпохальным. В полдень перед Институтом судебной медицины Туринского университета появился сутуловатый низкорослый мужчина лет пятидесяти.

Он был одет в воскресную одежду, темно-зеленый костюм грубоватого покроя. Под мышкой правой руки зажимал плоский пакет, завернутый в газету. Коричневая шляпа так неуклюже торчала у него на голове, что всякий бы заметил: этот человек не привык носить головной убор. Войдя в институт, мужчина снял шляпу и левой рукой прижал ее к груди. С благоговением он передал письмо одному из студентов.

Письмо было адресовано доктору Леоне Латтесу, ассистенту и приват-доценту Института судебной медицины. Студент объяснил мужчине, как пройти в высокий зал, где среди ассистентов находился и доктор Латтес – коренной туринец двадцати восьми лет, высокий, статный, оживленный, с точеным профилем, очень заметный, яркий человек. Латтес вскрыл письмо, принесенное незнакомцем. Оно было от доктора Бертолы, врача в одном из рабочих кварталов Турина. Латтес знал Бертолу, им случалось видеться и общаться. Тем не менее торжественное послание удивило Латтеса. Когда же Латтес прочитал письмо до конца, его удивление сменилось любопытством. Бертола сообщал, что незнакомец, доставивший его письмо, – строитель Ренцо Джирарди, и доктору Латтесу будет, несомненно, интересно услышать его историю. У Джирарди «семейная проблема», из-за которой он и обратился к доктору Бертоле, но тот не в силах сам помочь этому пациенту. А вот доктор Латтес, судя по всему, может «выручить бедолагу».

Латтес усадил Джирарди около своего рабочего стола и попросил «быть с ним совершенно откровенным». Джирарди положил на стол пакет, развернул его и достал белую льняную рубаху. Спереди, ближе к подолу, на рубахе виднелись два бурых пятна. Латтес поинтересовался: не замешан ли Джирарди в преступлении. Рабочий отрицательно покачал головой и рассказал свою историю.

В воскресенье, три месяца назад, в начале июня, Джирарди отправился в свою родную деревню близ Турина навестить друзей. Они засиделись в трактире, и он вернулся в Турин лишь поздно ночью. Его жена Андреа была страшно ревнива. Она встретила мужа упреками и подозрениями. Уснуть Джирарди смог лишь под утро. Но собственно драма началась, когда он проснулся и снял свою воскресную рубашку, которую всю ночь не снимал. К ужасу, Джирарди обнаружил пятна, вероятно, крови. Когда же их увидела его жена, она снова набросилась на мужа с упреками, полагая, что это кровь другой женщины, с которой муж ей, разумеется, изменил. С того дня семейная жизнь Джирарди превратилась в ад. Обвинениям жены не было конца. Андреа ходила к ясновидящим и гадалкам, и они лишь укрепили ее в своих подозрениях. Из-за этих проклятых пятен на рубашке Ренцо теперь боялся возвращаться домой. При этом Джирарди готов был поклясться, что он ни в какой измене не виноват и не прикасался ни к какой другой женщине. Внутренний голос подсказал ему спрятать рубаху как доказательство его невиновности. Впоследствии Латтес писал, что рабочий был «вдохновлен идеей раскрыть тайну пятен, даже вернуть спокойствие в свою семью». Джирарди не сумел вспомнить, откуда взялись эти пятна, все думал, думал и решил, что объяснений может быть три.

По воскресеньям до обеда Джирарди имел привычку покупать для семьи мясо. Он срезал его с костей у себя в кухне и отдавал жене. В то воскресенье все так и было. И как раз на нем была вот эта самая рубашка. Наверное, Джирарди приспичило отлучиться по нужде, и он не вытер руки от крови, разделывая мясо, и запачкал рубашку.

На другой день, в понедельник, Джирарди снял рубашку и повесил ее на спинку кровати. Подруга его жены, Тереза Эйнауди, как раз зашла к ним в дом и вызвалась перестелить кровати. Тереза оставалась некоторое время одна в спальне. Впоследствии Джирарди выяснил, «что в ту пору Тереза недомогала», а поскольку она не отличалась аккуратностью, вполне может быть, что она воспользовалась краешком его рубашки ненадлежащим образом. Могла и его жена Андреа, изводившая Джирарди своей ревностью, сама испачкать рубашку кровью якобы в доказательство его неверности, чтобы заставить мужа покаяться. В заключение Джирарди добавил, что человек он бедный, но готов последние деньги отдать, лишь бы только Латтес доказал, что пятна крови не принадлежат никакой соседке, а попали на рубашку тем или иным образом. Доктор Бертола заверил его, что если кто в Турине и смог бы определить происхождение пятен, то только Леоне Латтес.

Бертола имел все основания так считать. Выучившись на медика, с 1909 г. Латтес работал в немецких университетах, в том числе в Мюнхене. Здесь он познакомился с Максом Рихтером и узнал о его исследованиях. Загадка агглютинина и агглютиногена с тех пор манила Латтеса. С его способностью к иностранным языкам Латтес, в 1913 г. – ассистент в Турине, прочитал все имевшиеся тогда исследования групп крови, в том числе публикации американца Хектоуна, француза Вердье, итальянцев Росси и Баеччи, которые в эти годы изучали, могут ли антифакторы сыворотки крови сохраняться в высохших следах крови. Результаты исследований были противоречивы. И эти противоречия лишь укрепили Латтеса в его желании заняться анализом групп крови. До осени 1915 г. он еще не приступил к практическим экспериментам.

Латтеса немного смутило, что поводом к началу исследований для него станет не загадочное преступление, а доказательство супружеской верности, однако, подумав, решил, что это знак судьбы, и пора переходить к практическому изучению свойств высохших следов крови. Джирарди было велено явиться в Институт судебной медицины с женой и Терезой Эйнауди. Рабочий без особой надежды обещал сделать все, что в его силах. Латтес взял пробу крови из мочки уха Джирарди. Удивительно, но обе женщины явились в Институт два дня спустя. Они без умолку болтали, жестикулировали, как безумные, и на чем свет стоит поносили «бессовестного лгуна» Ренцо. Однако образцы своей крови взять позволили.

На первом этапе Латтес с легкостью определил группы крови каждого из трех фигурантов. У Ренцо Джирарди оказалась группа А, у его жены – 0, у Терезы – А.

Второй этап начался с решающего эксперимента: надо было определить свойства и особенности кровавых пятен на рубашке. Латтесу не хватало одних лишь наблюдений Макса Рихтера, который тринадцать лет назад проводил реакции между высохшими следами крови и образцами крови подозреваемого. С тех пор сформировались представления об отдельных группах крови. Стало ясно, что они подразделяются среди населения в процентном соотношении по определенной схеме. У 40 % – группа A, еще 40 % – группа 0, 15 % – группа B и около 5 % – группа AB. Профессор фон Дюнгерн и Людвиг Хиршфельд в Гейдельберге в 1911 г. доказали, что группа крови передается по наследству по определенным законам, которые еще предстоит выявить. Латтес рассчитывал получить наиболее точные результаты. Он хотел знать, возможно ли выявить группы А, B, AB или 0 в высохших следах крови.

В тот сентябрьский день Латтес приступил к своим исследованиям с заботой и церемонностью, которые у последующих поколений ученых вызвали бы улыбку. Первая цель – привести, насколько это возможно, в естественное жидкое состояние высохшие следы крови и ее сыворотку. Он вырезал одно из двух пятен и взвесил его на своих самых чувствительных весах. Учитывая вес льняной ткани, вес фрагмента составил 0,0944 грамма. Далее Латтес под лупой определил количество волокон, пропитанных кровью. Он насчитал 180 продольных и 65 поперечных волокон, а затем вырезал из рубахи еще несколько фрагментов того же размера, но без крови, посчитал продольные и поперечные волокна, выбрал фрагмент, также состоящий из 180 продольных и 65 поперечных волокон и взвесил его. Весы показали 0,0649 грамма. Латтес вычел вес чистого лоскутка из веса кровавого фрагмента и получил вес высохшей крови – кровяных телец и сыворотки. В серологии существовало основополагающее правило: вес высохших компонентов крови составляет 20 % от общего веса. Таким образом, Латтес добавил к окровавленному фрагменту дистиллированной воды весом в 4 раза больше, чем пятно высохшей крови. Возникший раствор он разбавил физиологическим соляным раствором вдвое, чтобы избежать слишком концентрированной сыворотки. Потом поместил окровавленный лоскуток с разжижающим раствором в морозильный шкаф. Время от времени Латтес нажимал на льняной лоскуток стеклянной палочкой, чтобы облегчить растворение (выделение из раствора) засохшей крови. На другой день выделение из раствора, или выщелачивание, привело уже к тому, что Латтес смог извлечь побелевшие волокна из темно-бурого раствора. Теперь он был убежден в том, что вся высохшая сыворотка, содержавшаяся в засохшем пятне, а вместе с ней и антифакторы, или агглютинин, активные в этой сыворотке, перешли в раствор.

Каплю раствора Латтес поместил на покровное стекло для микроскопа для двух выделенных образцов, как предлагал Рихтер. Потом к одному из образцов добавил каплю свежей крови группы А, к другим образцам – тельца группы B от заключенных из туринской тюрьмы. Никогда еще Латтес не смотрел в окуляр микроскопа столь напряженно. Через полчаса свершилось – тельца группы В агглютинировали в значительном объеме, тельца группы А не агглютинировали вовсе. Значит, в высохшем пятне крови три месяца сохранялся анти-B-фактор сыворотки. Кровь на пятне принадлежала к группе A. Латтес повторил эксперимент несколько раз. Результат всегда был один и тот же.

Тем самым Латтес исключил вероятность того, что пятно крови принадлежало жене Джирарди. Оно могло быть пятном крови Терезы Эйнауди или другого неизвестного носителя группы А, либо это была кровь самого Ренцо. Тереза в те дни, по ее собственному признанию, «недомогала», так что Латтес постарался установить под микроскопом, может ли это быть пятно менструальной крови. Цитология – наука о клетках – учила, что клетки женских половых органов, очевидно, отличаются от прочих клеток женского тела и в менструальной крови неизменно присутствуют клетки влагалища. Эти знания уже начали применять в судебной медицине и криминалистике. Латтес не обнаружил ни в одном из пятен клеток из влагалищного эпителия и исключил Терезу из круга подозреваемых. Сам он склонялся к тому, что Джирарди не виновен. Кровь на рубахе – самого Ренцо. Латтес вызвал к себе рабочего, обследовал его и быстро выяснил, как тот мог сам испачкать рубашку своей же кровью. Джирарди страдал от простатита, но в силу своей необразованности не обращал на болезнь внимания, что привело к кровотечению из мочеиспускательного канала.

«Этот результат, – писал Латтес о случае Ренцо Джирарди в своем докладе, опубликованном в 1916 г. в ‟Вестнике судебной антропологии, психиатрии и медицины”, – восстановил мир в семье». Не менее важно и то, что с этого нелепого казуса началось постепенное использование знания о группах крови и их определении в криминалистике.

Случай Джирарди стал широко известен в научных кругах Турина еще до этой публикации. Узнал о нем и один судебный следователь. В начале 1916 г. он расследовал преступление и прислал Латтесу пальто человека по имени Альдо Петруччи, арестованного по подозрению в совершении убийства. Петруччи был известный рецидивист, и следы крови на пальто позволяли обвинить его в еще одном преступлении. Однако он все отрицал и приводил старый как мир довод: это кровь не убитого, а его самого; это у него, у Петруччи, пошла носом кровь. Следам этим было четыре дня. Это точно были следы человеческой крови, но это не могло ни опровергнуть, ни подтвердить слова подозреваемого.

Латтес взял образец крови убитого и образец крови Петруччи. У убитого была кровь группы A, у Петруччи – группы 0. Латтес исследовал пятна крови на пальто так же тщательно, как и в случае с Джирарди, и пришел к однозначному результату: сыворотка, выделенная из пятен на пальто, агглютинировала эритроциты группы А и группы В, то есть содержала анти-A- и анти-B-факторы. Это означало, что кровь на пальто группы 0. Так было доказано, что кровь на пальто не имеет отношения к жертве и вполне может быть результатом носового кровотечения у Петруччи. Дальнейшее полицейское расследование действительно показало невиновность Петруччи.

Дело Петруччи стало для Латтеса решающим эпизодом в его жизни – он увлекся судебной серологией и криминалистикой. В 1916 г. он опубликовал доклад о деле Петруччи и ждал отзывов. Поначалу Латтесу пришлось пережить то же, что Максу Рихтеру. Реакции не последовало. Но Латтес был человеком другого склада. Он не сдался и дождался все-таки нового случая – в 1923 г. ему опять предложили провести определение групп крови, и это снова был успех.

Первая мировая война на много лет остановила всякое развитие судебной медицины и криминалистики в Европе. Латтес был призван на военную службу. Но после войны вернулся к изучению серологии и в 1922 г. опубликовал книгу своих исследований «Индивидуальные особенности крови в биологии, в клинической и судебной медицине». Книга стала основополагающим трудом и стандартом в международной серологии и исследовании групп крови. Существенную ее часть составляют исследования переливания крови. Также Латтес писал о наследовании групп крови, а это исследование сразу нашло применение в криминалистике и судебной медицине – в урегулировании спорных правовых случаев, когда необходимо установить отцовство, особенно для внебрачных детей. Главное же в книге – определение группы крови в следах крови. Латтес постарался преодолеть церемонность и хлопотность своих первых исследований следов крови. Зачастую ему в этом помогал случай. Он наносил капельки крови на деревянную и другие твердые и гладкие поверхности, и после того, как образец должным образом высыхал, Латтес, без долгих дальнейших приготовлений, взвешивания и растворения, помещал образец на предметное стекло под микроскоп, добавлял взвесь тестовых кровяных телец и закрывал покровным стеклом. В ходе эксперимента он обнаружил, что агглютинин в сыворотке тестовой крови сам растворяет взвесь кровяных телец и агглютинирует противоположные им кровяные тельца. Сложная процедура растворения, которую Латтес использовал в начале своих исследований, теперь оказалась излишней – он создал самый простой способ для установления группы крови в кровавых следах. На первый взгляд этот процесс, созданный Латтесом, годился лишь для следов на поверхностях, плохо впитывающих жидкость, на гладких поверхностях, и не подходил для пятен крови на текстиле, который полностью впитывает сыворотку. Однако Латтес и здесь нашел выход: он перешел к производству искусственных кровяных хлопьев. Экстракт из кровяного следа на ткани Латтес медленно по капле наносил на предметное стекло микроскопа. При помощи вентилятора капля за каплей кровь была высушена, так что образовалась кровяная корка, или струп.

Таким образом, Латтес уже был превосходно вооружен, когда в 1923 г. в Модене, где он в то время был профессором судебной медицины, его уполномочили опять провести криминалистическое исследование следов крови. На сей раз Латтесу удалось идентифицировать следы крови полуторагодичной давности на шелковой кепке. Уголовный розыск Модены предполагал, что это кровь жертвы, брызнувшая на кепку убийцы. Латтес применил свой простой «метод покровного стекла». На основе пропитанной кровью одежды убитого, хранившейся в очень сухом помещении, он выяснил группу крови жертвы. У убитого была группа В. Пятно крови на кепке также принадлежало к группе В. Убийца вынужден был признать свою вину.

Следующий случай был особенный. Брюки подозреваемого были сильно забрызганы кровью. Латтес, однако, скоро доказал, что эти пятна – не кровь, а красное вино. Но оставался один след на внутренней стороне кармана этих брюк, это точно был след человеческой крови. Арестованный клялся, что невиновен, но объяснить происхождение кровавого пятна в кармане не мог. Пятну было недели три. За это время подозреваемый ни разу не страдал никаким кровотечением. Группа крови у него была А, пятно в кармане было той же группы. Это могла быть его собственная кровь. Однако происхождение пятна Латтес сумел выяснить только под микроскопом. Он обнаружил останки раздавленной блохи, укусившей подозреваемого и напившейся его крови. Дальнейшие криминалистические исследования доказали, что арестованный был обвинен по недоразумению.

В 1925 г. Латтес опубликовал второй крупный доклад. До сих пор во всем мире не был известен ни один случай криминалистического применения идентификации следов крови. Поэтому Латтес еще раз подчеркнул значимость своего метода, однако заметил, что данный метод не может еще однозначно определить, какому именно человеку принадлежит тот или иной образец крови. Индивидуализации или персонификации крови пока ожидать не приходится, поскольку, например, группа А встречается у 40 % людей на земле. Исследование затрудняет часто и то, что у жертвы и подозреваемого может оказаться одна и та же группа крови. Однако определение группы крови, конечно, значительно сокращает круг подозреваемых и исключает из него тех, чья группа крови не совпадает со следами. Метод Латтеса также позволяет уличить убийцу и доказать, что следы крови на его одежде – это кровь жертвы, а не собственная кровь убийцы, как тот утверждает. Также метод может оказать бесценную помощь полиции в расследованиях и при допросах. В случае, если группа крови обвиняемого совпадает с группой крови жертвы, обвиняемый не сможет дать никакого другого правдоподобного объяснения, окажется в безвыходном положении и вынужден будет признать свою вину.

На сей раз Латтес был уверен, что его услышат и откликнутся. И не ошибся. Из Москвы пришло известие, что профессор судебной медицины Попов сумел расследовать один случай при помощи определения группы крови. В лесу близ столицы СССР нашли труп женщины с раной на голове. В убийстве обвинили двух молодых парней. У них обнаружили орудие убийства, все в крови, по форме точно подходящее к ране. Однако обвиняемые утверждали, будто кровь на орудии убийства осталась после драки. Попов установил, что кровь на орудии не принадлежит убитой, поскольку не совпадает с ее группой крови. Милиция не верила Попову, ведь все остальные улики были против обвиняемых. Но накануне суда объявился настоящий убийца и признался в преступлении, так что исследование Попова было подтверждено.

Самый важный случай применения метода Латтеса произошел в Германии. Георг Штрассман, сын профессора Фрица Штрассмана, в сентябре 1924 г. в Инсбруке на конференции немецких и австрийских судебных медиков сделал доклад о проблеме определения группы крови в судебной медицине, в первую очередь, для установления отцовства. Штрассман подчеркнул значение определения групп крови для криминалистики и выдвинул требование устанавливать группу крови умершего в случае насильственной или подозрительной смерти, чтобы в случае дальнейшего расследования были готовы образцы крови жертвы.

Еще важнее было применение метода Латтеса немецким серологом, 36-летним Фрицем Шиффом в Берлине. Шифф, заведующий отделением в городской больницы во Фридрихсхайне, одним из первых в Германии всерьез занялся серологией и исследованием групп крови и считался знатоком в этой области. В 1925 г. Шифф добился перевода на немецкий язык и публикации работы Латтеса «Индивидуальные особенности крови». Благодаря стараниям Шиффа Немецкое общество судебной медицины пригласило Латтеса на свое заседание 18–23 сентября 1926 г. в Дюссельдорфе.

Шифф открыл заседание словами, можно сказать, революционными: «Сегодня, двадцать пять лет спустя после открытия групп крови, мы впервые в Немецком обществе судебной медицины обращаемся к реакции Ландштейнера. Итак, судебную медицину никак нельзя упрекнуть в том, что она преждевременно взялась за практическое применение реакции Ландштейнера. Реакция нашла свое применение на практике, и это – заслуга итальянского ученого Латтеса. Метод Латтеса позволяет исследовать следы крови, которые невозможно взвесить на обычных химических весах, то есть их масса меньше десятой доли миллиграмма».

Уезжая домой 24 сентября, Латтес надеялся, что наконец произошел прорыв в немецкой криминалистике. Однако ученому пришлось ждать еще полтора года, пока в Германии не произошло одно из самых загадочных преступлений после Первой мировой войны и не осознали, насколько важно для криминалистики исследование групп крови.

8

В 1928 г. в Гладбеке, городке в промышленном регионе на западе Германии, ночью с четверга 22 марта на пятницу 23 марта семь человек услышали крики о помощи: два школьных директора с женами, экономка врача, машинист угольной шахты и полицейский вахмистр на дежурстве. Но никто из них не мог понять, кто именно зовет на помощь.

Полицейский вахмистр уже изрядно устал, городок и так год от года становился все более беспокойным, так что он даже не остановился, совершая обход. Машинист включил свет, поглядел на часы, увидел, что сейчас половина четвертого утра, и снова уснул, не подозревая, что всего в нескольких метрах от его дома на Шультенштрассе был убит человек. Школьный директор Деезе и его жена, проживавшие на противоположной стороне Шультенштрассе в доме № 11, в квартире на первом этаже, тоже проснулись и подошли к окну, но место преступления видеть не могли – его закрывала от них живая изгородь. Деезе заметил над изгородью только плечи и голову какого-то мужчины, сразу исчезнувшие в темноте. Деезе спросил у жены, который час, узнал, что 3 часа 35 минут, и, ежась, снова улегся в кровать.

Директор Адольф Даубе, сосед Деезе, также проживал с женой в доме № 11 по Шультенштрассе. Окна их спальни выходили на улицу. Даубе встал, увидел, что сейчас 3.30 утра, и направился в комнату сына. 19-летний Гельмут Даубе только что окончил школу и вместе с другими выпускниками поехал в соседний городок Бюр, где «старики» из одного студенческого союза, в то время задававшего тон в округе, устроили пивную вечеринку и «вербовали» себе смену. Отец обнаружил кровать сына пустой, и жена Даубе встревожилась из-за отсутствия Гельмута. Даубе успокоил ее и снова лег спать.

Через час поднялся шум в доме врача, чья экономка Элли Меринг также слышала крики. Доктор Луттер тоже жил на улице Шультенштрассе. Он проснулся, поспешил к окну и увидел на ночной улице двух шахтеров на велосипедах. Эти двое сообщили, что в пятидесяти метрах лежит умирающий. Они обнаружили его по дороге на работу. Луттер быстро оделся и помчался к указанному месту. В тусклом свете велосипедных фонарей доктор разглядел на земле темную фигуру – голова на бордюре, ноги вытянуты в сторону двери директора Даубе. Луттер склонился над телом. Несчастный был уже мертв. Горло рассечено до самых позвонков. Лица не узнать – закопченное и запачканное. На тротуаре – два кровавых пятна, одно из них отделено от покойного небольшим возвышением на поверхности тротуара.

Луттер попросил шахтеров подождать на месте и бросился к телефону. В 4.55 он оповестил дежурную часть уголовного розыска. Ассистент уголовного розыска Трамперт попросил врача проследить за местом преступления, пока он вызовет по тревоге службу охраны порядка. Затем Трамперт известил руководителя своего подразделения комиссара уголовного розыска Клингельхёллера, шефа уголовного розыска Гладбека, советника криминального розыска Песта, а также начальника полиции охраны порядка майора Пройсса. Трамперт сообщил о происшествии в уголовный розыск близлежащего города Реклингхаузена, где согласно штатному расписанию находилась специальная комиссия по расследованию убийств, чьи полномочия распространялись на всю округу. Пест, Пройсс и Клингельхёллер прибыли на Шультенштрассе в 5.10. Пройсс не был сотрудником уголовного розыска, скорее фигурой формальной. А что касается Песта и Клингельхёллера, то их действия можно понять и объяснить только общим состоянием дел в прусском уголовном розыске.

Насколько превосходна была работа уголовного розыска после Первой мировой войны в Берлине и других крупных городах, настолько же недоразвитым оставался уголовный розыск в провинции. Еще до недавнего времени здесь местная общинная полиция трудилась совместно с общинными жандармами. Образование у сотрудников уголовного розыска было плохое. Все усилия снабдить полицию высокообразованными профессионалами – юристами, техниками, учеными – предпринимались только в Берлине и изредка еще в нескольких крупных городах. Почти не было специалистов по разным видам уголовных преступлений, и постоянные комиссии по расследованию убийств, так называемые убойные отделы, как в Берлине, были либо вообще неведомы, либо только в теории. Когда Германию во время Первой мировой войны и сразу после нее захлестнула волна невиданной ранее преступности, к работе привлекли всех полицейских, даже вовсе без предварительного образования и инструктажа. После 1923 г. вся уголовная полиция Пруссии по необходимости была национализирована. Накануне этого многочисленные местные начальники полицейских подразделений продвинули по службе своих друзей и товарищей по партии, независимо от их способностей, заслуг и опыта, лишь бы занять посты повыше.

49-летний Пест, советник уголовного розыска Гладбека, в 1918 г. без экзамена был назначен на пост комиссара, а в 1925-м – советником криминальной полиции (уголовного розыска). 42-летний комиссар уголовного розыска Клингельхёллер в 1922 г. сдал экзамен, но по части расследования убийств знания его были чрезвычайно скромны. Но и эти обстоятельства не объясняют всего, что произошло ночью 23 марта. В расследовании данного дела сыграли свою роль не только всеобщая полицейская безграмотность, но и неразвитость естественно-научного знания в сфере криминалистики.

Когда Пест и Клингельхёллер с помощниками прибыли на улицу Шультенштрассе, единственным освещением на месте преступления были два карбидных фонарика на шахтерских велосипедах. Никому не пришло в голову привезти прожектор. Света двух фонариков не хватало, решили ждать наступления утра и приезда комиссии по расследованию убийств из Реклингхаузена. Явился только начальник уголовного розыска Реклингхаузена Шёнермарк с собакой-ищейкой. В уголовном розыске Реклингхаузена трудились пять советников и двадцать комиссаров, однако, вопреки штатному расписанию, не нашлось ни одной команды криминалистов и судебного медика, которые могли бы выехать на место преступления. Ищейка обнюхала всю округу, никакого следа не взяла, в связи с чем комиссар Клингельхёллер получил указание взять расследование на себя. Он взглянул на рану на горле погибшего и констатировал самоубийство. Якобы в последнее время много молодых людей сводят счеты с жизнью таким же способом, об этом часто пишут в газетах. Впоследствии в своем отчете Клингельхёллер обосновал свое мнение мутной фразой: «Сначала возник вопрос – убийство или суицид? Я склонился ко второму варианту, поскольку рана на горле вполне обосновывала эту возможность».

Было решено привлечь к расследованию окружного врача доктора Маркса. Но посланный к нему ассистент уголовного розыска Кремер вернулся с ответом, что доктору Марксу некогда, он должен находиться на заседании суда. Ни Клингельхёллер, ни Пест не осмелились напомнить доктору Марксу, что немедленное появление на месте преступления – это, вообще-то, его обязанность. А поскольку нельзя было трогать тело до приезда ведомственного врача, то стали ждать дальше. Только около 6 часов утра, когда директор Даубе, разбуженный собачьим лаем и разговорами под окном, выглянул на улицу, положение несколько изменилось. Даубе осведомился, что, собственно, происходит. Увидев доктора Луттера, он вышел на улицу, увидел убитого и с криком «Это мой сын!» рухнул рядом с телом на колени. Он узнал сына по штопке на пальто.

Прежде чем директор Даубе, шатаясь, вернулся в дом, чтобы сообщить жене о гибели их единственного сына, доктор Луттер, оказавший ему помощь, узнал разрозненные, сбивчивые сведения о поездке Гельмута Даубе в Бюр на вечеринку «стариков» в тамошней гостинице «У почты». Коллега и приятель доктора Луттера был как раз таким «стариком» одного из студенческих сообществ, и теперь Луттер предложил майору Пройссу, которого знал лично, поговорить с этим своим приятелем и расспросить его о той пивной вечеринке в Бюре. Доктор Луттер помчался к своему другу и вскоре вернулся с известием, что на пивную вечеринку вместе с Гельмутом Даубе ездили еще два абитуриента – Карл Лабз (улица Ламберта, дом № 5) и Карл Хуссман (улица Хаге, дом № 67). Хуссман был иностранец, жил с приемными родителями, в семье школьного директора Кляйбёмера, пациента доктора Луттера.

Вскоре советник Пест принял решение: он послал Клингельхёллера к абитуриенту Лабзу, а ассистента Кремера – к Хуссману с поручением взять показания. В то же время среди всеобщего смятения майор Пройсс и доктор Луттер предприняли попытку дозвониться в дом Кляйбёмера и взять показания у Карла Хуссмана.

Клингельхёллер прибыл в дом абитуриента Лабза между 6.00 и 6.30. Лабз спал, но мгновенно проснулся, как только понял, что произошло. Да, они находились в Бюре – Даубе, Хуссман, Лабз и еще абитуриент Бреттшнайдер. В 2.10 они покинули гостиницу «У почты». Он точно помнит время, потому что перед отелем стояли уличные часы. Трамваи уже не ходили, пришлось идти пешком в Гладбек, километра три-четыре. Хуссман и Даубе шли первыми, Лабз и Бреттшнайдер – следом. Там, где в Гладбеке улица Генриха переходит в улицу Бауэра, Бреттшнайдер попрощался. Лабз добрался с двумя другими до Ратуши и здесь расстался с ними. Хуссман и Даубе ушли на Рентфортскую улицу. Больше Лабз их не видел. Он лег спать в 3.20. Это мог подтвердить его брат, который спал с ним в одной комнате.

«Получается, – уточнил Клингельхёллер, – Хуссман последним видел Даубе живым?» – «Да, – ответил Лабз, – и оба были навеселе и распевали песни». – «Не упоминал ли Даубе о самоубийстве?» – «Нет», – отвечал Лабз.

Клингельхёллеру не пришло в голову спросить, каковы были отношения Хуссмана и покойного. Предубеждение о самоубийстве и обывательское мировоззрение – Клингельхёллер и не подумал, что это может быть убийство, в котором абитуриенты играют определенную роль.

Между тем доктор Луттер дозвонился до Карла Хуссмана. Тот мгновенно взял трубку, и Луттера это удивило. Он хорошо знал дом своих пациентов Кляйбёмеров: телефон находился на первом этаже, в кабинете директора, а кабинет на ночь запирали и ключ вешали на крючок на лестнице. А сам Карл Хуссман жил на третьем этаже. Хуссман отреагировал на сообщение Луттера о гибели Даубе без особых эмоций, лишь уточнил: «Что, Гельмут мертв?» – и добавил, что сейчас оденется и придет. Примерно в ту же минуту ассистент уголовного розыска Кремер позвонил в дверь дома Кляйбёмеров. Он увидел свет в коридоре и удивился не меньше доктора Луттера, что ему так быстро открыли дверь. Карл Хуссман, высокий и крепкий, с взъерошенной черной шевелюрой, в ночной сорочке и босиком, встретил полицейского около входа с подозрительным дружелюбием. Еще больше смутил Кремера вид ног Хуссмана. Они были грязные, «будто он не мыл их неделями». Кремер, как и прочие, по традиции считал будущих студентов «лучше, чем они могут быть на самом деле». Кроме того, Кремер готов был согласиться с Клингельхёллером, что произошло самоубийство. Так что ассистент осведомился у Хуссмана, что тот может сообщить о Даубе. Хуссман отвечал с готовностью: простившись с Лабзом, Хуссман и Даубе дошли до того места, где улица Шультенштрассе переходит в Рентфортскую улицу. Здесь Даубе хотел попрощаться, но Хуссман уговорил его проводить его, Хуссмана, до дома, хотя для Даубе это был большой крюк. Только перед дверью дома Кляйбёмеров они расстались, и Даубе один отправился к себе домой. Это все, что он знает.

Во сколько они расстались и в котором часу Хуссман пришел к себе в комнату? Тут Хуссман стал вдруг совсем не таким общительным. Он заявил, что, вернувшись домой после пивной вечеринки, вынужден был несколько раз бегать в туалет на лестнице между первым и вторым этажами. Последний раз, выходя из туалета, Хуссман услышал, что звонит телефон, а вскоре позвонили и в дверь, поэтому он так быстро открыл. Кремер попрощался и на велосипеде вернулся на Шультенштрассе. Вскоре его нагнал Хуссман, спешно одетый, в черных полуботинках, серых брюках и спортивном жакете поверх ночной сорочки. Он примчался на велосипеде на место преступления прямо перед тем, как вернулся Клингельхёллер. Хуссман поставил велосипед к забору и поздоровался с доктором Луттером, а тот представил его майору Пройссу. Хуссман бросил взгляд на мертвого, не подходя к нему ближе чем метров на пять-шесть, и повторил Пройссу свою историю.

Наступил день. Зеваки из шахтерского поселка толпились возле полицейского ограждения. Покойный по-прежнему лежал нетронутый на том же месте, на спине, между двумя пятнами крови, и еще одно пятно растеклось у него вокруг ног, очевидно, не кровавое. Ассистент уголовного розыска наконец сфотографировал место преступления. Но эти снимки впоследствии оказались непригодными к использованию, поскольку были сделаны не во всех необходимых ракурсах и без масштаба. В 7 часов утра вернулся Клингельхёллер. Хуссмана ему представили. Комиссар Клингельхёллер попросил его подойти ближе к телу покойного. Хуссман нервно отказался. Клингельхёллер уточнил еще раз, упоминал ли Даубе о самоубийстве, и тут Хуссман в отличие от Лабза заявил, что да, упоминал, два года назад. В то время расстроились отношения Даубе с дочерью директора Кляйбёмера, и он с разбитым сердцем подумывал о самоубийстве. Можно ли Хуссману зайти в дом к Даубе, чтобы выразить соболезнования родителям друга? Клингельхёллер разрешил. Однако обратил внимание, что Хуссман далеко обошел пятна на земле, при этом комиссар невольно поглядел на его ботинки. Ему показалось, что он увидел на ботинках бурые пятна, напоминающие кровь. Удивленный комиссар последовал за абитуриентом в дом и остановил его в прихожей.

Хуссман очень удивился, когда Клингельхёллер спросил его о пятнах на ботинках и при этом пристально рассматривал его обувь. Ботинки были сырые и сверху действительно забрызганы кровью – свежей. Хуссман объяснил, что речь может идти только о крови кошки, которую он пару дней назад, а именно 21 марта, застал за «браконьерством» в саду своего приемного отца и ударил ногой. В этих ли ботинках Хуссман ездил в Бюр? Да, в них. Отчего они насквозь сырые? Ночью шел дождь.

Клингельхёллер почуял неладное, однако не заподозрил Хуссмана в убийстве. Скорее, предположил комиссар, Хуссман стал свидетелем самоубийства своего друга, наступил в лужу крови и теперь боится признаться. Уж не увел ли Хуссман у Даубе девушку? Не чувствует ли себя теперь виноватым? Комиссар потребовал, чтобы Хуссман снял ботинки, отдал их ассистенту уголовного розыска Релингхаузу и озадаченный вернулся на место преступления.

Советник Пест послал одного из полицейских на квартиру судебного следователя доктора Мейера в надежде, что тот найдет наконец врача для расследования. В 8.15 судебный следователь явился на место происшествия и взял расследование в свои руки. Клингельхёллер доложил о «типичном случае самоубийства». Но судебному следователю стоило лишь раз взглянуть на место преступления, и он сразу задал вопрос: где орудие убийства, которым Гельмут Даубе перерезал себе горло? Не мог же Даубе проглотить его? У полицейских вытянулись лица, как впоследствии вспоминал Мейер. Сразу после этого Мейер указал на окровавленный конец рубашки, торчавший из-за пояса брюк покойного. Не теряя времени, судебный следователь поручил доктору Луттеру осмотреть тело. У Луттера не было никакого опыта судебно-медицинской патологии, обследовать тело он мог, но вряд ли сумел бы сделать грамотное заключение о том, как погиб Гельмут Даубе. Однако, когда доктор Луттер расстегнул брюки покойного, он сразу заметил, что парня кастрировали несколькими ударами ножа. Версия о самоубийстве сразу отпала. Пест и Клингельхёллер со стыдом вынуждены были признать, что упустили три часа драгоценного времени.

Советник уголовного розыска Пест самоустранился из этой истории, переложил расследование на комиссара Клингельхёллера, назначив его шефом «временной комиссии по расследованию убийства», наспех собранной из ближайших ассистентов уголовного розыска. Клингельхёллер же, опозоренный, вынужден был доказывать свою квалификацию. Он полностью пересмотрел версию гибели молодого человека. Хуссман, который ранее мог оказаться в худшем случае свидетелем суицида, превратился в первого подозреваемого. Комиссар с жаром бросился искать новые следы. Он велел ассистенту Релингхаузу «установить наблюдение» за ним, а сам отправился осматривать комнату Хуссмана. Директор Кляйбёмер встретил комиссара враждебно, и первый осмотр был весьма поверхностным. Тем не менее Клингельхёллер обнаружил синее пальто, синий костюм, носки и зеленую шляпу, которые Хуссман носил в ночь убийства. Он искал на одежде следы крови, но пока ничего не нашел и, захватив одежду с собой, вернулся на Шультенштрассе.

А там доктор Луттер, уже сам чрезвычайно увлеченный криминалистическим исследованием, в кухне семьи Даубе осматривал ботинки Хуссмана. Пятна крови были размером с медную монетку и, судя по всему, капали на ботинки сверху. Под верхним слоем замши доктор обнаружил еще жидкую кровь. По оценке Луттера, кровь попала на ботинки в ранние утренние часы. Никому, однако, не пришло в голову запротоколировать его наблюдения. Доктор заявил Хуссману, что кровь на ботинках выглядит подозрительно, на что тот возмутился и сказал, что у него часто идет носом кровь. «И в последнюю ночь шла?» – «Нет, в эту ночь не было», – ответил Хуссман и тут же спросил, есть ли кровь у лягушек. Этой ночью он якобы раздавил на улице лягушку, отсюда и кровь на ботинках. Релингхауз записал эти мутные показания. Явился Клингельхёллер, велел Хуссману надеть его синий костюм и синее пальто и выйти на солнечный свет в сад. За лацканом пальто сразу обнаружилось кровавое пятно. Хуссман разволновался еще больше и на сей раз заявил, что поранил палец, правда, легко, незначительно. Клингельхёллер решил снова основательно обыскать его комнату.

Ассистент уголовного розыска Трамперт получил приказ перевезти обувь и одежду Хуссмана в полицейское управление Гладбека. Опытные криминалисты-следопыты пришли бы в негодование, если бы увидели, как обращаются тут с вещдоками, да еще с кровавыми следами. Нет ничего хуже, чем заворачивать окровавленные вещественные доказательства со следами крови в газетную бумагу, а Трамперт именно так и поступил. Одежду просто свернули, вообще ни во что не упаковав. В управлении любопытные полицейские трогали одежду и обувь руками. Газета намокла. Никто не стал определять, впитала ли она следы крови. Хотя бы установили, что ботинки были сырые, и то хорошо. Трамперт констатировал, что подошва и верхний слой кожи насквозь мокрые, зато носки сухие. Из этого он сделал вывод, что ботинки промокли не ночью по дороге домой, но что хозяин вымыл их позднее. На ботинках действительно не было ни следа грязи. Ассистенты уголовного розыска Бауман и Коллези убедились в этом. Но и данные наблюдения никто не внес в протокол. Пальто и брюки, в отличие от ботинок, были сухие. Бауман и Коллези обнаружили на пальто спереди несколько мест, которые явно застирывали. Вокруг застиранных мест удалось заметить крошечные брызги, и это явно была кровь. И в правом внутреннем кармане пальто нашли красную полосу, словно там прятали испачканную в крови руку. Протокола никто не вел. Никто не зафиксировал наличие кровавых следов. Никто не мог бы сказать, сколько таких следов было уничтожено по пути в полицейское управление, в самом управлении и позднее.

Клингельхёллер был убежден, что нашел убийцу. В доме Кляйбёмеров комиссара снова встретили враждебно, однако позволили еще раз обыскать спальню Хуссмана на третьем этаже и его кабинет на первом этаже, но Клингельхёллер не осмотрел другие помещения, куда у Хуссмана был доступ в течение ночи, особенно лестничные площадки и туалет. Был ли у Хуссмана прошлой ночью с собой носовой платок? «Да, был», – ответил Хуссман. «И где он теперь?» Хуссман смутился, замешкался и сказал, что платок у него под подушкой. Никакого платка под подушкой не оказалось, и найти его не удалось. Ни Клингельхёллеру, ни ассистенту Ашенбаху, его сопровождавшему, не пришло в голову сфотографировать постель Хуссмана, хотя она выглядела так, будто ею ночью толком и не пользовались, а позднее специально привели в беспорядок. Никто не стал искать следов крови на полу и в сливных трубах и сифонах. Ашенбах обратил внимание на рубашку со следами крови на манжете. Хуссман во время обыска побелел как мел. Когда Клингельхёллер открыл папку для бумаг, с которой Хуссман ездил в Бюр, абитуриенту пришлось схватиться за шкаф, чтобы не упасть. Содержимое папки было связано с пивной вечеринкой: приглашение, сборник студенческих песен, студенческие ленточки и значки. Но среди этих предметов оказался и замшевый чехол для складного ножа. Самого ножа не было. Клингельхёллер потребовал объяснить, где нож. Потерян, объяснил Хуссман. 20 марта в дом Кляйбёмеров пытались проникнуть воры, Хуссман выбежал в сад с ножом в руке, там, наверное, нож и потерялся. Где именно это произошло? Хуссман не знал. А зачем он хранит пустой футляр? Просто так, забыл выложить.

Даже эти важнейшие показания не внесли в протокол. Хуссмана попросили проследовать в полицейское управление, где ассистент Трамперт обратил внимание комиссара Клингельхёллера на то, что ботинки подозреваемого насквозь мокрые. Комиссар послал одного из ассистентов к абитуриентам Лабзу и Бреттшнайдеру, у обоих обувь была совершенно сухая. Отчего же у Хуссмана сырые ботинки? Почему он лжет? Трамперт, как и Клингельхёллер, решил, что Хуссман помыл свою обувь после того, как совершил убийство. Кровавые следы на ботинках проигнорировали, иначе господа из уголовного розыска должны были бы поинтересоваться, откуда взялись свежие следы крови на только что вымытых ботинках? Обыскали сад Кляйбёмеров в поисках ножа, перекопали все, но ножа не нашли.

К трем часам дня освободился доктор Маркс и приступил к вскрытию тела погибшего. Вскрытие впоследствии оказалось бесполезным с точки зрения криминалистики. Никому не пришло в голову определять группу крови покойного и подозреваемого. Очевидно, даже доктор Маркс не читал публикаций Георга Штрассмана.

Тем временем Клингельхёллер в первый раз «ответственно» допросил Хуссмана в полицейском управлении. Протокол допроса – на четырех страницах – содержал немало вопросов об уликах против обвиняемого, но комиссар ни разу не спросил Хуссмана, был ли у того мотив убить Гельмута Даубе. Тем не менее Клингельхёллер вместе с подозреваемым отправился в 17 часов к судебному следователю доктору Мейеру за ордером на арест. Все, что комиссар мог предъявить абитуриенту, было так неубедительно, что Мейер уже в 17.30 отпустил парня домой. Советник прокуратуры Нееф, присутствовавший при разговоре, саркастически заявил: «Если бы подозрение пало на какого-нибудь рабочего, его бы уже давно арестовали. Но Хуссмана же здесь так хорошо знают». Вероятно, прокурор был прав. Мейер симпатизировал парню, что никак не влияло на недостаток улик и доказательств, о которых не позаботился как следует комиссар Клингельхёллер. Если же Хуссман и убил Даубе, то из-за некомпетентности и безалаберности полиции было упущено бесценное время и потеряны важнейшие улики. Хуссман находился на свободе и мог уничтожить еще оставшиеся следы. Клингельхёллеру из всех улик осталась лишь одежда и ботинки со следами крови.

9

Не было ни в Реклингхаузене, ни в Гладбеке, ни в Эссене ни одного полицейского, ни одного прокурора, ни судьи, которые 23 марта 1928 г. могли бы грамотно и квалифицированно провести данное расследование. Только 24 марта после полудня Клингельхёллер направил своего ассистента в химическую лабораторию в Реклингхаузене. Здесь занимались промышленными химическими экспериментами, но могли провести и реакцию по методу Уленгута. Посланный ассистент передал заведующему лабораторией доктору Бауману ботинки, пальто, костюм, рубашку, носки и одну перчатку Хуссмана. Может ли доктор Бауман определить, чья это кровь – Хуссмана или Даубе? Доктор ответил, что определит для начала, человеческая ли это кровь вообще или звериная. Ни слова об определении группы крови и уж точно ни единого звука о том, что необходимо немедленно направить образцы крови в специально оборудованный Институт судебной медицины. И доктор Бауман еще не знал об исследованиях крови.

Бауман нашел пятна крови на ботинках, на пальто, в правом кармане пальто и на правой штанине костюма. Также он обнаружил на пальто места, очевидно застиранные. В протоколе ни слова нет о том, что доктор Бауман исследовал кровь новейшими методами, которые открыли и которыми пользовались вот уже несколько десятилетий. Бауман немедленно провел анализ по методу Уленгута, для чего вырезал фрагменты запачканной ткани из пальто, а кровь на ботинках растворил при помощи физиологического раствора поваренной соли. Раствор сразу подействовал, следы крови оказались однозначно свежие. 27 марта доктор Бауман подтвердил комиссару Клингельхёллеру, что кровь на одежде и обуви – человеческая. В тот же день Бауман снова обследовал одежду и обувь и нашел новые пятна крови. В своем втором отчете он упоминал, что образцы с одежды и ботинок должны быть отправлены на более тщательное доследование, однако большинство пятен, причем наиболее крупных, он сам же в ходе своего исследования вырезал, так что для доследования остались лишь совсем мелкие. 28 марта Бауман по телефону сообщил комиссару, что, за исключением одного места на подоле пальто, остальные следы – это человеческая кровь. На этом он счел анализ кровавых следов завершенным.

Для людей вроде Клингельхёллера и его начальства уже одно только это определение крови как человеческой (как в случае с Люси Берлин) было чрезвычайно важной уликой. Пока Бауман проводил анализ кровавых пятен, Клингельхёллер пытался найти мотив убийства. Допросы, которые провел он и коллеги по его поручению, впоследствии оказались отрывочными и недостаточными. В результате допросов директора Даубе, его жены и нескольких соучеников их погибшего сына выяснились интересные подробности отношений Гельмута Даубе и Карла Хуссмана, и подозрения Клингельхёллера лишь окрепли.

Хуссман был родом из Гватемалы. Отец его был немец, после Первой мировой войны он приобрел в Южной Америке кофейную плантацию и в 1921 г. скончался на Азорских островах от тропической дизентерии. Мать Хуссмана родилась в Баден-Бадене и была родственницей жены директора Кляйбёмера. Фрау Хуссман считала своего мужа неспособным воспитать достойно их детей, и всех их отправили к Кляйбёмерам в Германию. Карл был младший. Его старшие братья учились в университетах в Гёттингене и Мюнхене. Кляйбёмер управлял также и состоянием сыновей Хуссманов, хранившимся в голландских банках. Карл Хуссман говорил о себе, что в его натуре «скрыто влияние тропической Центральной Америки». По свидетельствам его одноклассников и учителей, Карл Хуссман был порой преувеличенно вежлив и добр, а иногда властолюбив и жесток. Его одноклассники Каман, Штаквиц и Харш долго отказывались давать показания. Наконец признались, что боялись Хуссмана. В классе шептались, показал Каман, что Хуссман извращенец, его тянет к маленьким мальчикам, а Генрих Фогель из Боттропа рассказал, что не желает общаться с Хуссманом, поскольку он гомосексуалист и садист. Другие свидетели сообщили, что Хуссман «любил поколотить кого-нибудь тростью или зонтиком», «убивал кошек», «прекрасный лицедей, умеет притворяться благочестивым человеком. С виду такой добренький, а на самом деле – дрянь».

Еще более удручали отдельные детали взаимоотношений Хуссмана и убитого. Гельмут Даубе был, по всеобщему мнению, юношей одаренным, но несколько не от мира сего, мечтатель и чудак. В 1926 г. Хуссмана оставили в школе на второй год, и он оказался в одном классе с Даубе. Хуссман сразу взял Даубе в оборот и сделался его другом. В 1927 г. между Даубе и дочерью Кляйбёмера, приемного отца Хуссмана, Ильзой вспыхнула гимназическая любовь, и Хуссман упорно расстраивал и разрушал их отношения. Даубе тогда признался своей матери, что Хуссман не выносит, когда любят кого-то, кроме него. Гельмут пытался отделаться от своего странного «друга», при этом сыграли определенную роль события, особенно во время поездки в горы Айфель, но директор Даубе и его жена об этом ничего не знали. После выпускных экзаменов в школе Хуссман уговаривал Даубе вместе поступать в университет в Эрлангене, но тот отказался. Он объяснил родителям, что ему лучше больше не учиться вместе с Карлом.

На основании этих показаний ассистенты комиссара Микфельд и Бауман с тревогой заподозрили, что в ночь с 22 на 23 марта разыгралась гомосексуальная трагедия любви и ненависти. Неужели Хуссман убил своего друга, который пытался отделаться от него? Гельмут был кастрирован, это в стиле подобных убийств, история преступлений знает много подобных случаев. В то же время доктор Луттер предоставил комиссару Клингельхёллеру новые детали дела. Фрида Блёмкер, одна из двух домработниц директора Кляйбёмера и пациентка доктора Луттера, сообщила, что в ночь убийства Хуссман явился домой только после половины четвертого, а она еще 21 марта видела в доме складной нож. В тот же день доктор Луттер был вызван к директору Кляйбёмеру, с которым случился сердечный приступ, и услышал от фрау Кляйбёмер странные слова: «Детская душа – потемки».

В связи с новыми показаниями исследования доктора Луттера стали для Клингельхёллера откровением. Кровь на одежде человеческая, а это опровергает все попытки Хуссмана объяснить, откуда следы крови взялись на его обуви и одежде. Не было никакой убитой кошки и раздавленной лягушки. 27 марта Клингельхёллер решил поразить Хуссмана известием, что кровь на его одежде человеческая, чтобы заставить признаться в убийстве.

В тот же вечер в 20.30 комиссар арестовал Хуссмана и до часу ночи допрашивал его в присутствии ассистентов Микфельда и Баумана. От этого допроса остался лишь разрозненный протокол, составленный по памяти. Только 28 марта допрос стали тщательно протоколировать, но этот подробный протокол свидетельствовал о том, что Клингельхёллер ни малейшего представления не имел о подлинном значении исследований следов крови.

Комиссар тупо повторял одни и те же вопросы: откуда взялась кровь на ботинках? Откуда кровь на пальто? Откуда кровь на брюках? Он всерьез надеялся, что Хуссман расколется от того, что кровь была определена как человеческая, и не задал ни одного четкого вопроса. Не сказал, например: «Кровь на ваших ботинках точно брызнула сверху с определенной высоты. Вы не запачкались в кровавой луже, потому что обошли ее. Это не кошачья кровь и не лягушачья. Это кровь человека. Вы не смогли вспомнить, когда у вас шла носом кровь. Вы не в состоянии объяснить, откуда взялась кровь на вашей обуви, а я вот могу: вы напали на Гельмута Даубе сзади, перерезали ему горло, а при этом, для устойчивости, выставили вперед правую ногу. Кровь жертвы брызнула и закапала на ваш ботинок». Клингельхёллеру не хватало опыта, вскрытие было сделано некачественно, так что комиссар вообще не представлял, как вести дело дальше. Упоминание о человеческой крови не привело к ожидаемому результату. Хуссман быстро сообразил, к чему клонит комиссар. Он стучал кулаками по столу, пил литрами воду, лицо его дергалось. Хуссман возмущался и оскорблялся, но неизменно овладевал собой – удивительная способность для его возраста. Плевать он хотел на анализ крови и назвал исследование «полным бредом». «Чушь! – кричал Хуссман. – Вздор! Так и пишите – вздор!»

Судебный следователь Мейер все-таки выдал ордер на его арест, хотя накануне, 23 марта, отказал, а выдал лишь потому, что Хуссман настаивал на совершенно неправдоподобном происхождении пятен крови. Мог ведь подозреваемый снова заявить, что это у него носом шла кровь, но он не помнит точно когда, так ведь нет, он настаивал, что это может быть только кровь животного. Придумал даже, что за неделю до убийства побывал на местной скотобойне и вляпался в лужу крови. Теперь, когда кровь была идентифицирована как человеческая, все эти утверждения были нелепы и бессмысленны. Впоследствии говорили, что Хуссман, ничего не понимающий в исследованиях крови, давно бы сам себя выдал, если бы криминалисты вовремя и качественно провели их.

Вечером 28 марта, когда эффектный ход комиссара с человеческой кровью не сработал, окружной врач Маркс внезапно потребовал повторного исследования крови группой специалистов. Он сказал комиссару, что в Бонне работает профессор Мюллер-Хесс, специалист в области изучения крови. Клингельхёллер занес слова Маркса в протокол: «Взятие образцов крови еще возможно, поскольку следов крови достаточно и на одежде Хуссмана, и на одежде Даубе. Но исследование необходимо провести немедленно». Никто не знает, как доктор Маркс через неделю после убийства вдруг узнал о группах крови. Сам он не определил группу крови Даубе и теперь надеялся, что это выполнит профессор Мюллер-Хесс на основании следов крови на одежде убитого. 29 марта Маркс взял образец крови у арестованного Хуссмана. 30 марта, через 8 дней после убийства, полицейский привез ящик с образцами в Бонн на Театральную улицу в Институт судебной и социальной медицины. Кое-как запакованная коробка содержала пробирку с кровью Хуссмана, его одежду, одежду жертвы, которую уже изучили в химической лаборатории в Реклингхаузене. Печальная была посылка, что и говорить, скорбная.

Виктору Мюллеру-Хессу, с 1922 г. руководителю Института судебной медицины в Университете Бонна, было в то время 45 лет. Он был родом из Баната и начинал свою карьеру в Кёнигсберге. Круглоголовый, приземистый, коренастый, неунывающий жизнелюб – Мюллер-Хесс был просто рожден, чтобы руководить Институтом судебной медицины и криминалистики. Он не был похож на своих коллег Реструпа и Тимма, которые криминалистику ставили выше судебной медицины. Мюллер-Хесс отдавал предпочтение судебной психиатрии. После Первой мировой войны многие гуманистические представления европейцев рухнули, поменялись интеллектуальная среда и мировоззрение, и Мюллер-Хесс верил, что изучение глубин и основ преступления с точки зрения психиатрии поможет его предотвратить. Однако не пренебрегал и криминалистикой. Он следил за изучением крови и интересовался всеми новыми методами, применяемыми в серологии.

Мюллер-Хесс надел одежду убитого на манекен, реконструируя, таким образом, обычное положение тела. Так легче было определить нахождение следов крови, проще установить, как она попала на одежду. К сожалению, Мюллер-Хесс выяснил, что из всех оставшихся пятен только два годятся для определения группы крови по методу Латтеса. По своему опыту он знал и придерживался того мнения, что исследование каждого набора кровавых следов должно осуществляться в каком-то одном месте, в одной лаборатории. Теперь же доктору пришлось иметь дело с результатом безграмотности и халатности. Крупные пятна крови, пригодные для качественного анализа, оставались лишь на пальто и ботинках Хуссмана.

С 1926 г. Мюллер-Хесс практиковал метод Латтеса и понял, что следы крови необходимо исследовать как можно скорее, поскольку процесс агглютинации проходит быстрее, чем предполагал сам Латтес. Темпераментный доктор негодовал, отчего, черт возьми, следы крови из Гладбека не доставили к нему еще 23 марта?

Анализ крови Хуссмана был простым и показал группу крови 0. Анализ крови Даубе на основании пятен на одежде убитого был сложнее, но прошел успешно и показал группу А. Когда Мюллер-Хесс поместил образцы крови с пальто Хуссмана под микроскоп и добавил свежие тельца групп А и В, агглютинировали обе группы. Агглютинация была четкой и однозначной. Значит, пятна на пальто – это точно группа 0. Это не могла быть кровь убитого, это была кровь Хуссмана. При анализе большого пятна на ботинках Хуссмана результат был иной. На обуви подозреваемого находились пятна группы А, и это была кровь Даубе. Мюллер-Хесс растворил все следы, какие еще оставались, результат получился один и тот же – группа А.

Мюллер-Хесс постарался отыскать на пальто Хуссмана еще хоть какие-нибудь следы. Обнаружен был кривой порез на лацкане пальто, под которым следовал разрез побольше на воротнике пиджака. Будто при борьбе кто-то полоснул ножом. Это открытие укрепило Мюллера-Хесса в подозрении, что и на пальто Хуссмана можно найти следы крови группы А. Подтверждением тому стали застиранные места. Но тут доктора ждала неудача. Чтобы составить общее представление, каким образом и в какой степени пальто вообще было испачкано кровью, Мюллер-Хесс обрызгал его перекисью водорода. Это дало новые сведения. Доктор обратил внимание, что реакция вспенивания произошла на многих местах пальто и брюк, там, где брюки вылезали из-под пальто, но пены не было там, где костюм и брюки были полностью закрыты пальто.

Мюллер-Хесс изучил отрывочные, путаные протоколы, отчеты и фотографии и первым в этом деле заметил, что смертельный порез на горле был нанесен жертве несколько раз слева направо. Убийца же при этом стоял за спиной жертвы. Даубе, очевидно, пытался оттолкнуть нож обеими руками, отсюда ранения и порезы на его ладонях. Опытному судмедэксперту, каким был Мюллер-Хесс, было известно, что при подобном нанесении ран кровь жертвы попадает на убийцу в наименьшей степени. Брюки и ботинки запачканы кровью жертвы, потому что преступник выставил вперед одну ногу для устойчивости. Бывает также, что в подобных случаях убийца скорее запачкается собственной кровью, поскольку ударяется носом о затылок жертвы, что вызывает носовое кровотечение. Этим можно объяснить собственную кровь Хуссмана на его одежде, но тогда ясно и его нежелание признаваться, когда именно у него шла носом кровь.

В своем отчете в начале апреля Мюллер-Хесс заключил, что кровь на ботинках Хуссмана – это точно кровь Даубе. «Минимальные следы крови на пальто Хуссмана, какие еще оставались в моем распоряжении, принадлежат той же группе, что и кровь подозреваемого. Следы крови убитого Даубе на пальто Хуссмана, идентичные следам крови жертвы на обуви подозреваемого, обнаружить не удалось, поскольку они были извлечены для другого исследования. Для данного случая было бы весьма ценно, если бы изучение всего комплекса следов проводил один исследователь в одной лаборатории, поскольку оно имеет решающее значение для определения состава преступления. Кроме того, в данных обстоятельствах огромную ценность имело бы полное описание следов крови до их использования – их положение, форма, размер, свойства должны быть запротоколированы».

Если бы… если бы… Посылая свое экспертное заключение в Гладбек, Мюллер-Хесс предполагал, что из-за катастрофических упущений дело безнадежно. Оставалось лишь надеяться, что комиссару удастся напугать подозреваемого. На ботинках следы группы А – пусть объяснит, откуда они, или признает свою вину.

Пока Мюллер-Хесс проводил свои исследования, 31 марта в Гладбеке объявился рабочий Ковальски. Он сообщил «по собственному почину», что, работая в саду школьного директора Кляйбёмера, в рыхлой земле нашел складной нож Карла Хуссмана, якобы, по словам подозреваемого, потерянный в саду 20 марта. Удивительным образом нож был обнаружен на том самом месте, которое ассистенты уголовного розыска тщательно обыскали 23 марта. Еще поразительнее, что Блёмкер, домработница Кляйбёмеров, не могла вспомнить, что она такое заявила доктору Луттеру. Она забыла, когда и где видела этот нож в последний раз, и не помнила, чтобы Хуссман в ночь убийства вернулся домой только в 3.30.

В новых обстоятельствах и по результатам экспертизы из Бонна эссенский окружной прокурор Лингельман обратился за помощью к начальнику Управления прусского регионального уголовного розыска Хагеману. 1 апреля Хагеман командировал в Гладбек двух опытных специалистов из Берлина – Людвига Вернебурга, 45 лет, дипломированного юриста, с 1919 г. комиссара уголовного розыска, начальника «убойного отдела» и одного из известнейших «убойных комиссаров» имперской столицы; и Рудольфа Лиссигкайта, 32 лет, также комиссара уголовного розыска, впоследствии начальника берлинского «убойного отдела». Оба прибыли сначала в Эссен и изучили материалы дела. Лиссигкайт отметил: «Судя по всему, время безнадежно упущено. Тяжкое преступление совершено 10 дней назад, а следствие топчется на месте; местный уголовный розыск как будто недееспособен. Можно было бы сразу уехать обратно. Потерянного не наверстать».

Разумеется, местная полиция встретила столичных комиссаров без восторга. Сыщикам пришлось сначала допрашивать самих же полицейских, чтобы собрать воедино и упорядочить все уже существующие результаты расследования, чтобы они стали пригодны для использования в суде.

Когда это было успешно завершено, принялись за поиски мотива и реконструкцию преступления. Сразу подтвердились гомосексуальные наклонности подозреваемого, сам же Хуссман себя и выдал – в следственной тюрьме пытался соблазнить одного молоденького мошенника, подсовывая тому страстные записки вроде «Любимый, если бы мы были вместе, все остальное уже было бы неважно». Терпеливые, тактичные опросы школьников подтвердили, что во время той поездки в горы Айфель Хуссман и Даубе впервые поссорились. В 1926 г. во время одного похода «Хуссман хотел залезть в постель к Даубе». Выяснилось также, что он пытался неоднократно вступать в определенного рода отношения с младшеклассниками. Шла речь о непристойных танцах Хуссмана во время другой поездки. Старшеклассник Каппен сообщал: «Он вел себя как дикий зверь. Мы боялись его. Один из нас пошел спать, вооружившись ножом». Комиссары из Берлина запротоколировали все показания о переменчивых отношениях Даубе и Хуссмана – Даубе, более слабый, снова и снова старался отделаться от Хуссмана, но тот постоянно подчинял себе его, пока тот, видимо, не нашел в себе силы для окончательного разрыва. По многочисленным свидетельствам, Хуссман мучил и избивал своего друга. «Я много раз видел, – сообщал абитуриент Харш, – как он издевался и истязал Гельмута, да так, что Даубе плакал от боли… Так, однажды Хуссман зажал его ноги между партой и скамейкой и отлупил палкой по заду». Абитуриенты Шёллер, Эрпенбок и Каппен рассказывали о случае во время поездки на Лаахерское озеро. Хуссман со звериной гримасой бил Даубе в живот и выкручивал ему руки, и тот стонал от боли. Разве все это не указывало на мотив – мстительный гомосексуал с садистскими наклонностями подчинил себе слабовольного Даубе и убил во время ночной ссоры, когда тот предпринял последнюю попытку порвать с ним?

Итак, мотив очевиден, но совершение самого преступления надо доказать или хотя бы так восстановить ход событий, чтобы подозреваемый не выдержал и сам признался. Вернебург и Лиссигкайт прежде всего постарались доказать, что Хуссман солгал: не провожал его Даубе до дома Кляйбёмеров и не возвращался потом один к себе домой. Для Даубе это большой крюк, и он никак не мог бы оказаться в 3.30 у дверей родительского дома, где и был убит. Скорее, наоборот, Хуссман проводил жертву до дома Даубе и там убил.

В итоге комиссары пришли к следующему выводу: у дверей своего дома Даубе объявил Хуссману об их окончательном разрыве, ни в какой Эрланген они вместе не поедут. Хуссман напал на Даубе сзади. Вероятно, это случилось, когда Даубе отошел к забору, чтобы помочиться, и это подействовало на Хуссмана возбуждающе. Третье мокрое пятно на тротуаре было не кровавое, похоже, так все и происходило. Хуссман перерезал Даубе горло, немного запачкав кровью свою одежду; очевидно, у убийцы пошла носом кровь. Ботинки Хуссмана были сильно испачканы кровью жертвы, но, наверное, не сразу, а в тот момент, когда преступник перевернул тело жертвы на спину, чтобы его кастрировать. «Трофей» от этого увечья Хуссман завернул в носовой платок, который впоследствии так и не нашли, и поспешил домой. Там он застирал пятна крови на одежде и вымыл ботинки, оттого они и были насквозь мокрые, а никакого дождя в ту ночь не было. Потом его «предостерег» звонок доктора Луттера, и сразу после визита ассистента Кремера Хуссман переоделся в чистую одежду и вымытые ботинки. Перед выходом из дома он избавился от своей «добычи» вместе с платком, вероятно, в туалете. При этом кровь накапала на один ботинок, а Хуссман не заметил. Он оставил и другие следы крови, например на ступеньках лестницы. Убийца торопился на улицу Шультенштрассе, где комиссар Клингельхёллер и заметил кровь на его ботинках.

Не слишком ли кровавое получилось преступление? Не разыгралось ли воображение у Вернебурга и Лиссигкайта? К сожалению, берлинские комиссары привыкли видеть мир не с лучшей стороны, уж они-то знали, на что способен человек. Они были уверены, что все произошло именно так, и если бы в первые сутки тщательно искали, уже обнаружили бы все необходимые доказательства, и Хуссман бы признался. Вместо этого его, наоборот, предупредили, и никто не подумал о важности следов крови. Комиссары попытались предъявить Хуссману на допросе результаты экспертизы доктора Мюллера-Хесса, чтобы у подозреваемого не осталось выхода, кроме как признаться, но это пресек опытный эссенский адвокат Рушен. Он понимал, как опасны для обвиняемого даже самые незначительные следы крови. Тактика двух берлинских сыщиков могла запутать Хуссмана, но не его адвоката. Рушен действовал весьма умело: по его наущению Хуссман отказался говорить с комиссарами и заявил, что даст показания только в суде. Одновременно Рушен всеми правдами и неправдами попытался найти безобидное объяснение – откуда взялись следы группы А на обуви его подзащитного. Отыскал некую вдову Штратман, которая показала, будто бы на улице Хегештрассе рядом с домом Кляйбёмеров той ночью была драка. После нее на мостовой остались лужи крови, в одну из них, утверждал Рушен, Хуссман нечаянно и наступил. Адвокат прекрасно знал, что к тому времени, когда Хуссман якобы в сопровождении Даубе шел к себе домой, кровавая лужа находилась на мостовой уже четыре часа. Капли на поверхности ботинок подозреваемого никак не могли быть из этой лужи. Рушен сумел вызвать у судьи и присяжных сомнения. Он привел в суд новых свидетелей с еще более абсурдными показаниями: будто бы на вечеринке в Бюре одному из студенческих старост разбили нос, и совершенно случайно именно кровь из его носа накапала на обувь Хуссмана, а между тем Хуссман выпивал в другом зале и вообще не встречался со старостой.

На суде с 16 по 30 октября 1928 г. аргументам Рушена не особенно поверили. «Неизвестная кровь группы А» на обуви обвиняемого была зловещим знаком. Суд склонялся к тому, что реконструкция преступления Вернебурга и Лиссигкайта верна. Тем не менее суд присяжных 30 октября оправдал Хуссмана, с оговоркой: «Обвиняемый мог бы быть признан виновным на основании косвенных улик и неубедительных доводов в пользу его невиновности».

В 1928 г. ни один другой случай в любой части света не привлекал столько внимания криминалистов, судебных медиков и общественности к проблеме серологии и исследованию следов крови, как убийство Даубе. Впервые, еще до начала процесса, криминалист – это был Вернебург – опубликовал в «Криминалистическом ежемесячнике» большой доклад «Практическое значение исследований групп крови», где подчеркнул, что определение группы крови может иметь решающее значение в расследовании преступления. В случае убийства Даубе шанс был упущен. Многочисленные ошибки во время расследования в Гладбеке повлекли за собой официальные внутренние расследования, взаимные упреки, обвинения и извинения. Но важнее всего другое: наконец-то стало ясно, насколько важна серология для судебной медицины.

10

В конце октября 1928 г., когда был вынесен приговор по делу Хуссмана, в Инсбруке молодой медик Франц Йозеф Хольцер собирался защищать кандидатскую диссертацию. Хольцер был родом из Лустенау, местечка на границе Австрии и Лихтенштейна, и на всю жизнь остался в душе австрийским провинциалом, куда бы ни бросала его судьба – в Нью-Йорк, Мюнхен или Берлин.

Через 2 месяца, 1 января 1929 г., Хольцер получил место ассистента в Институте судебной медицины в Инсбрукском университете, впрочем, более или менее случайно. Поначалу, как все студенты, он трудился в старинных помещениях, где в 1927 г. преподавал профессор Карл Майкснер. Но еще в конце 1928 г. Хольцер и не помышлял о том, чтобы стать судебным медиком. Он вообще не строил никаких определенных планов, не имел честолюбивого намерения быстро сделать карьеру, а собирался подучить химию. Что ж, усмехался профессор Майкснер, если господин кандидат желает всю жизнь любоваться на пробирки, то пожалуйста, этого добра в лаборатории полно, милости просим.

Так Хольцер в начале января 1929 г. оказался в Институте судебной медицины и занялся серологией. Майкснер увлеченно изучал возможности установления отцовства через группу крови. В то же время в Тироле были совершены несколько преступлений, подтвердившие важность серологии и исследования следов крови.

Метод Латтеса для установления группы крови к тому времени уже широко применялся, и к началу 1929 г. был накоплен весьма ценный опыт. Выяснилось, что агглютинин в сыворотке крови, то есть анти-A- или анти-B-вещества в следах крови, ведут себя совершенно непредсказуемо. Свойства сывороточного агглютинина меняются не только у разных людей, они зависят еще и от внешнего воздействия – температуры, холода или жары, возраста кровавого следа. В зависимости от всего этого сывороточный агглютинин по-разному воздействует на тестовые красные кровяные тельца. Иногда интенсивность воздействия мгновенно гаснет. Порой, наоборот, долго сохраняется. Самое неприятное, что анти-A- и анти-B-вещества, помещенные одновременно в сыворотку группы 0, сохраняются или ослабевают независимо друг от друга и в разной степени. Значит, можно предположить, что в засохших следах сыворотки группы 0 сохраняется анти-A-вещество, но анти-B-вещество либо ослабевает, либо вовсе исчезает. Если соединить такой высохший след с тестовыми тельцами крови, «свернутся» тельца группы А, а тельца группы В – нет. Может показаться, таким образом, что перед нами кровь группы В, на самом деле мы имеем дело с группой 0. Случай экстремальный, однако возможный. Точно так же в другом крайнем случае при исследовании следа группы А исчезнет анти-B-вещество, так что возникнет впечатление, будто мы имеем дело с группой АВ. Установить группу АВ по методу Латтеса было невозможно, поскольку в этом случае в сыворотке нет антител. Таким образом, если во время эксперимента не происходит никакой агглютинации, может идти речь о следах крови другой группы, при этом в этих следах крови в сыворотке из-за высыхания исчезли все антитела. Применение метода Латтеса требовало серьезного опыта. Однозначно установить группы А, В или 0 можно только через агглютинацию в относительно свежих следах крови.

Неужели не существует более надежного метода? В свое время Латтес пытался выяснить, нельзя ли исследовать высохшие следы крови не по агглютининам в высохшей сыворотке, а напрямую по групповым свойствам эритроцитов, они-то есть в любом высохшем кровавом пятне. Но кровяные тельца в засохших следах крови теряют форму и спекаются в корку, невозможно было установить их группу, только наблюдая реакцию агглютинации или ее отсутствия. На этой стадии Латтес подхватил эксперименты Карла Ландштейнера 1902–1905 гг.

Разве Ландштейнер не доказал, что кровяные тельца в высохших следах крови теряют форму и способность к «комкованию», однако при этом не исчезают их групповые свойства А, В, АВ или 0? Разве он не доказал, что между этими свойствами и противоположными им антивеществами сыворотки возникает «сила притяжения» и групповые качества в совершенно высохшей кровяной корке по-прежнему притягивают анти-A- или анти-B-вещества? Не нашел ли он способ доказать это притяжение, если смешать анти-A- или анти-B-сыворотку со следами крови и с тестовыми тельцами известной группы? Разве не доказано, что, судя по способности или неспособности анти-A- или анти-B-сыворотки агглютинировать соответствующие тестовые тельца, можно вычислить, отнимает ли антивещество незнакомого кровавого следа эти тельца и притягивает ли их к себе и какие именно? Если, как выясняется, групповые свойства запекшихся красных кровяных телец в кровавых следах стабильнее, чем в антивеществе сыворотки, тогда должен быть способ «заставить говорить» эти групповые свойства путем притяжения, иными словами, путем абсорбции, поглощения или непоглощения соответствующими антивеществами.

Латтес пытался найти этот способ, а также русский ученый Попов, французы Мартен и Роше, японец Хигучи. При этом подтвердилась теория о том, что свойства кровяных телец (агглютиноген) в следах крови несоразмерно стабильнее, чем антивещество сыворотки. Тем более срочно следовало изучить эти свойства непосредственно в следах крови. Но данные исследования продвигались трудно. Например, имеется след крови группы А, к нему добавляют анти-А-сыворотку, согласно свойствам группы А, кровь данной группы привяжет к себе анти-А-вещество, но лишь до известной степени, так сказать, до полного «насыщения». Способность к абсорбции у следов крови всякий раз иная, поглощение зависит от количества сыворотки и от силы анти-А-субстанции. Всегда результат разный – порой поглощение полное, иногда остатки антивещества остаются в сыворотке. Необходима повторная проверка, чтобы удостовериться, прошла абсорбция анти-А-вещества или нет. Если поглощение полное, тест на кровяных тельцах группы А установит, что сыворотка «пуста», то есть не подействовала, не произошло никакой агглютинации тестовых кровяных телец. Если же анти-A-вещество осталось в сыворотке, результаты исследования не ясны. Вопрос вот в чем: как можно количество и мощность сыворотки, смешанной со следами неизвестной крови, отрегулировать так, чтобы все антивещества, содержащиеся в сыворотке, были абсорбированы полностью? Как только не вычисляли, но слишком уж много неизвестных в этом уравнении, результата не было. Однако ученые не оставляли идею, что группы крови в незнакомых кровавых следах можно исследовать и установить таким образом, что групповые свойства А, B и AB сами «заговорят», а в случае группы 0 ее можно будет узнать по ее «молчанию».

Берлинский ученый Фриц Шифф снова и снова пытался решить эту проблему. Не слишком ли громоздка и чрезмерна прежняя процедура исследования следов крови, если появилась техническая возможность при применении тестовой анти-А- или анти-В-сыворотки точно измерить, сколько своей действенной силы сыворотка теряет при смешении со следами крови? Вот, например, неизвестный кровавый след с содержанием анти-А- или анти-В-сыворотки. Ведь можно до исследования измерить силу его агглютинации. Потом в этот след добавляется тестовая свежая кровь. А после смешения можно снова сделать замеры и установить, насколько анти-А- и анти-В-вещества утратили свою силу. И тогда не будет никакой неясности. Например, анти-А-сыворотка, чья сила воздействия измерена в цифрах, теряет бóльшую часть этой силы, что также измеряется и вычисляется в цифрах. В то же время анти-В-сыворотка не теряет ничего. Это должно означать, что в исследуемых следах крови – кровь группы А. Если же силу теряет анти-В-сыворотка, а анти-А- остается неизменной, значит, перед нами – кровь группы В. Если же обе сыворотки теряют силу воздействия, следовательно, перед нами – группа АВ. А если сила обеих антисывороток неизменна, стало быть, кровавый след – это группа 0.

Таково было положение дел, когда доктор Хольцер приступил к работе, основываясь на изысканиях коллеги Шиффа. Хольцер испытал простую практическую процедуру для измерения силы воздействия сывороток. Процесс, который он позднее широко применял в своих экспериментах, был действительно очевиден и прост. Хольцер брал фарфоровые пластинки для капельного анализа, какие используют в химии для анализа крошечного количества веществ и материалов. Фарфоровые или стеклянные пластинки выкладываются в два ряда, на каждой пластинке – четыре углубления, или ячейки. Два таких стеклышка с восемью ячейками Хольцер уложил рядом на лабораторном столе. В каждую ячейку первой пластинки он пипеткой добавил по капле физраствора поваренной соли. Затем добавил четыре капли тестовой анти-А-сыворотки, которую хотел использовать для исследования следов крови, в первую ячейку первой пластинки и тщательно «перемешал». Четыре капли получившейся смеси Хольцер перенес в следующую ячейку, так что сыворотка, смешанная с раствором поваренной соли, который находился в этой ячейке, была вполовину слабее сыворотки в первой ячейке, то есть сыворотка из первой ячейки была во второй разбавлена 1:2. В каждой последующей ячейке сыворотка была разбавлена вдвое по сравнению с предыдущей, и в последней восьмой ячейке сыворотка была разбавлена 1:256.

То же самое Хольцер повторил на второй пластинке с анти-В-сывороткой от раствора 1:1 до раствора 1:256. Теперь он приготовил две суспензии из свежих красных кровяных телец – одну с анти-А-тельцами, другую – с анти-В-тельцами. Затем в каждую ячейку с раствором анти-А-сыворотки добавил малое количество телец группы А, в каждую ячейку с раствором анти-В-сыворотки добавил то же количество телец группы В. В промежутке от 10 до 30 минут Хольцер наблюдал, в каких ячейках происходит агглютинация. Теперь он мог определить, до какой степени раствор анти-А-сыворотки и анти-В-сыворотки агглютинируют кровяные тельца, то есть в каких из восьми ячеек сыворотка сохраняет свою силу, а в каких теряет. Сильная сыворотка действовала еще и в растворе 1:256, ослабленная сыворотка действовала до раствора 1:128, 1:64 или 1:32. Но в каждом случае силу сыворотки (или ее титр, говоря научным языком) можно было определить и изучить. Обе сыворотки, чья сила была теперь ясна, Хольцер использовал для проверки кровавого пятна неизвестной группы. В две маленькие пробирки он поместил соскоб следов запекшейся крови или частички материала со следами крови, добавил туда сыворотку и 24 часа продержал пробирки в холодильнике. Затем пробирки были помещены в центрифугу, при этом излишние анти-А-сыворотка и анти-В-сыворотка снова отделились от составных частей крови запекшегося следа. Хольцер изъял излишек сыворотки из пробирок и с каждым из образцов сыворотки на двух следующих пластинках проделал то же самое, что с сывороткой в свежем нетронутом состоянии. Обе сыворотки были распределены по ячейкам в растворе разной степени от 1:1 до 1:256. Хольцер снова взял суспензии кровяных телец групп А и В, такие же, как для проверки исходной действенной силы сыворотки. Малое количество суспензий он добавил в ячейки всего ряда пластинок. Теперь Хольцер мог определить, до какой степени раствора каждая сыворотка сохраняет или теряет свое действие после смешения с кровью неизвестной группы. Если исходная анти-А-сыворотка, например, оставалась действенной до раствора 1:128, но уже не действовала при растворе 1:16 или 1:32, значит, ее сила уменьшалась в растворе третьей и четвертой степени. Это признак того, что след крови агглютинировал значительное количество анти-А-сыворотки. Если неизменной оставалась действенная сила анти-В-сыворотки, значит, след крови содержит группу А.

После ряда экспериментов Хольцер решил упростить процесс: он не стал сначала проверять анти-А- и анти-В-сыворотку отдельно, потом применять в эксперименте и снова проверять. Вместо этого Хольцер использовал кровь группы 0, содержащую одновременно анти-А- и анти-В-вещества. В октябре и ноябре 1929 г. он провел первый обширный эксперимент на 29 искусственно высушенных следах крови мужчин и женщин, чьи группы крови были заранее известны. Следы содержали 10–15 мг сухой крови. Во всех случаях Хольцеру удалось установить группу крови, причем «вслепую», то есть он не знал заранее, чья это кровь. Результаты вдохновили Хольцера обратиться к Леоне Латтесу и сообщить ему о своих экспериментах. Хольцер попросил Латтеса предоставить ему образцы высохшей крови разного срока давности. Латтес, как всегда, воодушевился. Он прислал Хольцеру семь образцов высохшей крови, группа которых была известна только самому Латтесу. Пять из семи образцов Хольцер определил правильно. Из Вены он получил восемь других образцов и успешно вычислил группу каждого из них. Во время этих экспериментов Хольцер сделал и другие наблюдения и еще больше убедился в надежности своего метода. Самое важное было вот что: ослабление действия сыворотки можно только тогда рассматривать как доказательство определенной группы крови, когда сыворотка проходит множество ступеней разбавления. Одного-единственного разбавления недостаточно, поскольку даже кровь группы 0 может легко ослабить действие сыворотки. Зачастую и кровь группы А в небольшой степени влияет на анти-B-сыворотку. Контрольные эксперименты по методу Латтеса, которые Хольцер проводил параллельно со своими собственными исследованиями, подтвердили, что тест по методу Латтеса не дает таких точных результатов, как метод Хольцера. Однако и метод Хольцера давал сбои: при исследовании 56 образцов крови из Вены ученый ошибся с определением группы крови 13 раз. 11 раз титр анти-А-сыворотки явно снизился, хотя не было ни следа группы! Соответствующие следы крови находились на фильтровальной бумаге. Опять этот вопрос, как при экспериментах Уленгута: ошибки и погрешности возникают оттого, что некоторые несущие поверхности сами поглощают анти-А- или анти-В-сыворотки? Хольцер экспериментально проверил все доступные ему несущие поверхности для следов крови – ткани, бумагу, почву, камни и многое другое. Фильтровальная бумага действительно, как выяснилось, действует на сыворотку крови. Значит, необходимо всякий эксперимент со следами крови предварять анализом несущей поверхности и ее материала, иначе результаты будут недостоверные.

Весной 1930 г. Хольцер провел ряд особенных опытов. Предшественники Майкснера, как и многие судебные медики, собрали своеобразный «музей», где хранились различные средства доказательств из прошлых расследований. В Инсбруке Хольцер обнаружил не менее сотни давно забытых вещественных доказательств и свидетельств преступлений со следами крови – одежду, оружие, постельное белье, кости, почву, растения. Он применил к ним свой метод и установил, что способность к абсорбции не утратили даже те следы крови, которым несколько десятилетий. Изучая примитивный кистень более чем десятилетней давности, Хольцер выяснил, что следы крови на нем – разных групп. Из материалов дела следовало, что этим кистенем при разбойном нападении действительно убили четырех человек. К осени 1930 г. Хольцер провел уже 387 экспериментов и исследований. Профессор Майкснер посоветовал свести воедино и записать все эти опыты и результаты. Стараниями Майкснера в сентябре 1930 г. Хольцер выступил на 19-м конгрессе Немецкого общества судебной и социальной медицины в Кёнигсберге. Хольцер, никому еще не известный, стеснительный, скромный, незаметный, приехал в Восточную Пруссию, и ему повезло больше, чем Ландштейнеру, Рихтеру и Латтесу. Ему не понадобились долгие годы, чтобы получить внимание и признание, потому что метод Хольцера заполнил зияющий провал в науке. Через три месяца «Немецкий журнал общей судебной медицины» опубликовал реферат Хольцера «Простой способ определения группы крови в следах засохшей крови путем агглютинации». И уже спустя несколько месяцев Хольцеру довелось применить свой метод в расследовании серьезного преступления, чтобы уличить убийцу.

11

В то пасмурное утро 10 ноября 1931 г., в эпоху жестокого экономического кризиса, в Имсте близ Инсбрука разыгралась драма в скромной крестьянской усадьбе.

Крестьянский двор находился на северо-западной окраине Имста, там где у церкви Святого Иоанна грязная разбитая улица отходила от главной дороги и дальше тянулась вдоль ручья к так называемому Оврагу с розовым садом. Дом, пристроенный к отвесной скале, был трехэтажным, с низенькими окошками, со множеством комнат, с подвалом, огородом, хлевом, дровяным сараем, переходами и укромными закоулками. Здесь проживали восемь человек. Трое из них – Йоханна Бруггер, ее сын и еще один квартирант Франц Хойслер – снимали комнаты под крышей и оказались лишь немыми свидетелями этих событий и в преступлении не участвовали. Драма разыгралась между другими пятью жильцами дома, жившими на втором и первом этажах. Кроме одного, все они были членами семьи Майр.

Усадьба принадлежала крестьянину, торговцу скотом Францу Майру, сорока лет, тощему, с острым костлявым лицом и темными волосами. В 1928 г. он купил этот дом за несколько тысяч шиллингов и с тех пор хозяйничал на первом и втором этажах со своей батрачкой и сожительницей Адельгейдой Штаудахер. Жители Имста звали его «лапшой» и «язвой».

В хлеву Майр держал трех коров, свинью и козу. Кроме того, он возделывал несколько акров пашни и торговал скотом и был при этом нечист на руку. Майр не умел ни читать, ни писать, был жадным, даже алчным, грубым и злобным, у него не было ни одного приятеля. Адельгейду Штаудахер он привез домой из очередной поездки, когда продавал скот. Она батрачила на него, спала с ним, недавно родила ему ребенка и выносила его гадкий характер, хотя он постоянно поколачивал ее и никогда ничего ей не платил. Никто не понимал, что удерживает ее рядом с Майром – нужда ли, страх остаться без работы и крыши над головой, зависимость, в том числе сексуальная, или надежда, что ее ребенок когда-нибудь унаследует имущество Франца Майра.

Во втором этаже обитали прочие Майры: Анна, пьющая мачеха Франца; ее взрослые сыновья Вильгельм и Карл; один из них работал в мясной лавке в Имсте, другой мостил местные дороги.

10 ноября в начале восьмого утра в жандармерию Имста явился молодой человек двадцати пяти лет в серо-зеленой куртке и шнурованных ботинках. Он увидел в окне инспектора участка Габля и крикнул ему, что на его брата Франца напали. Габль достаточно долго служил в Имсте и знал Майров в лицо. Это был Карл Майр, сводный брат «лапши-язвы».

Инспектор Габль сел на велосипед и примчался в так называемый Овраг с розовым садом. На пороге он столкнулся с Адельгейдой Штаудахер и соседом Майров, Йозефом Баумгартнером – рабочим на ткацкой фабрике. Баумгартнер нервничал, а сожительница Франца, еще молодая женщина, но в платке и изношенном халате казавшаяся старше своих лет, молча проводила инспектора в низкую комнату справа от входа в дом. Вся обстановка комнаты состояла из старой кровати. У изножья кровати висел черный пиджак и залатанная жилетка, и тот и другая – с крупными пятнами крови. За ними на кровати обнаружилась тощая фигура Франца Майра в носках, штанах и окровавленной рубашке, с забинтованной головой. Рядом стоял местный врач – доктор Йеневайн.

Безнадежен, сообщил доктор, умирает, не менее шести ударов по голове, мозги вышибли, успехов господину инспектору – у него тут убийство! Сожительница и Баумгартнер сообщили Габлю подробности. Франц Майр всегда вставал в 5 часов утра и ухаживал за скотиной. Вот и в это утро Франц сполз со своей пуховой перины и разбудил сожительницу. Он пошел в хлев, Адельгейда в кухне готовила еду для свиней и последовала за хозяином минут через 10–15. В хлеву, кроме Франца, кормившего коров, находился еще и его сводный брат Карл, который, по выражению Адельгейды, с некоторых пор «из-за каких-то нарывов» не работал, а только спал или «шатался без дела». Адельгейда наполнила свиное корыто, подоила козу и вернулась в кухню, Франц пришел в дом в 6.00, принес ведро с коровьим молоком и сразу снова направился в хлев. Адельгейда замолчала, и дальнейшее рассказал Баумгартнер, сосед. Он обнаружил Франца в хлеву с разбитой головой.

Баумгартнер снимал комнату в соседнем доме. В то утро он встал в 6 часов утра, чтобы ехать на свою ткацкую фабрику. Примерно в 6.20 он хотел зажечь карбидный фонарик на велосипеде, но спички отсырели. Баумгартнер увидел свет в хлеву у Франца Майра и открыл дверь, что находится около входа в дом, чтобы одолжить спичек. В свете керосиновой лампы у задней стенки хлева, там, где расположен загон для свиней, Баумгартнер увидел на полу вытянутую фигуру, ногами в куче навоза, головой – около стенки загона. Он узнал Франца Майра и подумал, что его лягнула корова. Баумгартнер позвал батрачку соседа Адельгейду, и вместе они отнесли раненого в его спальню.

Батрачка добавила, что они положили Франца на пол, а она сняла с кровати подушку и подложила пострадавшему под голову. Баумгартнер поехал за врачом, а Адельгейда позвала Карла, сводного брата Франца. Она громко кричала, и оба брата спустились на первый этаж и заглянули в спальню. Когда Баумгартнер вернулся, он застал у дверей дома Анну и Карла Майров. Доктор Йеневайн долго не приходил, и Баумгартнер послал за ним Карла. Доктор Йеневайн явился и первым заподозрил, что речь идет не о несчастном случае, и отправил Карла в жандармерию. Больше ни Баумгартнер, ни Адельгейда ничего добавить не могли. Никто не слышал ни шума, ни криков, даже Адельгейда, хотя кухню от хлева отделяла лишь тонкая стенка.

Габль шагнул в хлев. Для этого он вышел из дома и добрался до грубо сколоченной двери хлева. Внутри еще горела керосиновая лампа. У свиного загона Габль обнаружил большую лужу свежей крови. При виде этой лужи Габлю стало ясно, как он впоследствии сам признавался, что «один он тут не справится». Нужна помощь. И Габль послал Баумгартнера с запиской в жандармерию. Вскоре прибыли окружной комендант Федершпиль и инспекторы Эллер и Штромайер.

Федершпиль имел некоторый опыт и знал, как обследовать место преступления. Но у него не было в распоряжении ни фотоаппарата, ни прочих вспомогательных средств. Оставалось только запереть хлев и позвать на помощь коллег из Инсбрука. Не теряя времени, Федершпиль выслушал доклад Габля, еще раз допросил батрачку и соседа, дал распоряжение своим инспекторам осмотреть дом и опросить жильцов верхнего этажа. Когда выяснилось, что Анна и Карл Майр снова переехали на первый этаж, Федершпиль двинулся в дом сам. Он нашел Анну Майр с бутылкой шнапса в кухне. Карл Майр сидел около печки в спальне, в тяжелых кожаных башмаках, в кожаных штанах и рубахе, которая от грязи уже стояла колом. Он тупо, сонно пялился перед собой и только пробормотал «здрасссте», когда Федершпиль сел перед ним и спросил, что Карл может сказать о происшествии, что он делал в хлеву так рано и когда вышел из хлева. Федершпиль хорошо знал парней вроде Карла Майра, особенно в горных деревнях. Большинство таких людей появляются на свет от пьющих родителей, с раннего детства вынуждены много работать и лишь изредка ходят в школу, их выбрасывает на обочину жизни, особенно в пору экономического кризиса. Медлительные, заторможенные, недоразвитые, неграмотные, туго соображающие и коряво изъясняющиеся, они по большей части безобидны, но иные из них импульсивны, хитры, пронырливы и изворотливы. Карл Майр отвечал медленно и осторожно. Он рано встал, хотя из-за больной руки не может больше работать на строительстве дороги. Но он привык рано вставать. Карл разбудил брата Вильгельма, который работает в мясной лавке, и мать, чтобы она приготовила суп на завтрак. Иногда он помогал старшему брату Францу по утрам кормить скотину, вот и в это утро надел войлочные туфли и около шести утра спустился в хлев. Но Франц уже сам все сделал, так что Карл вернулся в дом, как раз к завтраку. За несколько минут до шести часов утра Вильгельм ушел на работу. Сам Карл снял войлочную обувь, лег на лежанку и уснул. Его разбудил крик Адельгейды Штаудахер. Он обулся в кожаные башмаки и поспешил вниз. Мимо него внесли в дом Франца. Карл шагнул в спальню вместе с другими, но он не выносит вида крови, поэтому сразу ушел. А потом поехал в жандармерию.

Федершпиль заметил небольшое противоречие между показаниями Карла Майра и Адельгейды Штаудахер. Разве она не сказала, что умирающий уже лежал в спальне, когда Карл и его мать спустились вниз? Это недоразумение или забывчивость? Пока Карл говорил, Федершпиль разглядывал правый рукав его рубашки с маленьким буроватым пятном, напоминавшим кровь.

Федершпиль вспомнил о луже крови в хлеву и попросил осмотреть войлочные тапки Карла. Тот молча достал тапки из-за печки. Федершпиль сначала подумал, что ошибся. Но нет, не ошибся: на правом тапке сбоку находилось подсохшее буроватое пятно. Комендант посмотрел на Карла. Но тот ничего об этом пятне не знал и вообще его не видел. Федершпиль поставил тапок на стол и спросил, откуда кровь. Карл уставился на пятно и нервно провел языком по губам. Он что-то соображал. Наконец заявил, что кровь вчерашняя – помогал знакомому забить теленка.

Между тем инспекторы Эллер и Штромайер осматривали дом. Но он был такой запущенный, что среди этой грязи и беспорядка так скоро ничего нельзя было обнаружить. А еще хлев, закрома, сеновал, полный сена; сарай, заваленный опилками и ржавыми инструментами, – да тут работы на много часов. Из старого деревянного дома в хлев тянулись кормопроводы. Передняя стена хлева возвышалась над фронтальной стеной дома и, как мост, перекрывала сверху проход из дома в хлев. По ту сторону прохода опорой ему служила старая каменная кладка сарая. В этой мостообразной пристройке, выступающей за плоскость фасада, находилось нечто вроде дверного проема, через который в хлев подавали сено. Рядом со входом на стене висела приставная лестница, по ней из хлева можно вскарабкаться на сеновал. В общем, закрома и сеновал, в отличие от хлева, напрямую были связаны с жилыми помещениями дома, а именно – со вторым этажом. За закромами находился туалет, куда можно было попасть и со двора, и из жилых комнат Анны Майр.

Оба жандарма вскарабкались, не осознавая даже всей важности этого пути, снаружи на сеновал и прямо внутри дома поднялись по лестнице со второго этажа на третий, когда Адельгейда Штаудахер вышла из спальни умирающего. Она нервничала, держала в руках окровавленный пиджак и жилетку Франца Майра. На пиджаке и жилетке швы и складки были грубо разодраны. Батрачка уверяла, что Франц Майр всегда носил с собой все свои наличные и сберегательную книжку. Уж она-то знает, он часто демонстрировал ей свои богатства, когда ей становилось у него совсем невмоготу. 2000 шиллингов в бумажнике и 6000 шиллингов на сберегательной книжке. Теперь швы были просто грубо разодраны, деньги исчезли.

Адельгейда так волновалась, что даже не могла сказать жандармам, жив ли еще Франц Майр. Да ей и дела-то до этого уже не было, ее полностью занимали опустевшие карманы пиджака. Никто в доме Майров никогда о ней не побеспокоился, с чего бы ей теперь о ком-либо печалиться.

Эллер стал искать Федершпиля, чтобы доложить новости, и нашел коменданта в кухне, где тот опрашивал Анну Майр, уже нетрезвую. Она назвала своего сына Карла болваном и рохлей, с которого и спросить-то нечего. Она сама позвала его из хлева завтракать, тогда ее пасынок Франц еще был жив. После завтрака, сообщила Анна Майр, Карл уснул около печи. Когда «эта Штаудахер» позвала на помощь, Карл вскочил и готов был броситься вниз прямо босиком и неодетый. Мать удержала его, пока тот не обулся в домашние войлочные тапки, потом они спустились вниз. Около входа в дом мимо них как раз пронесли в спальню раненого. Они последовали туда, и Карл подложил подушку под голову сводного брата.

Федершпиль был человек простой, но опытный: он научился внимательно наблюдать и делать выводы. Показания Анны Майр не совпадали ни с показаниями ее сына, ни с объяснениями Адельгейды. Почему Анна настаивает, что Карл надел не кожаные башмаки, а именно войлочные тапки? Почему подчеркивает, что подушку под голову раненого подложил именно Карл, а не Адельгейда? Отчего утверждает, что лично увела Карла с места преступления? Что там у нее в голове? А если она подглядела через какую-нибудь щель в стене между комнатами, как Федершпиль показал Карлу кровавые пятна на его тапках и спросил, откуда взялась кровь? Может, знает, что история с якобы забитым теленком – вымысел, а пятна крови оказались на войлочных тапках после убийства Франца в хлеву? Пытается ли придумать для сына правдоподобное объяснение этих кровавых пятен? Если, как утверждает его мать, у Карла Майра на ногах были войлочные тапки, когда мимо него пронесли раненого, если это Карл, опять же по утверждению своей матери, подложил подушку под голову Франца, то кровь раненого, вероятно, просто накапала на тапки, а не брызнула во время убийства.

Эллер отвлек Федершпиля от этих размышлений, доложив, что Франца Майра еще и ограбили. Окружной комендант с недобрым предчувствием закончил допрос и отправил Карла в полицейский участок, подальше от его матери. Федершпиль для надежности передал туда и важнейшие улики. Эллер и Габль получили распоряжение провести тщательный обыск в каморке Адельгейды Штаудахер, у соседа Йозефа Баумгартнера, у Анны Майр и во всех комнатах второго этажа – искать деньги и сберегательную книжку. Сам же комендант пошел к соседям Майров собирать показания.

Федершпиль не доверял первому подозрению. Какова вероятность, что в хлев Майров на рассвете проник посторонний и ударил по голове Франца, зная, что тот всегда носит с собой свои сбережения? Мало ли в эти тяжелые годы таких вот, выброшенных на обочину, вынужденных промышлять разбоем? Нельзя исключать, что с Майром свел счеты кто-нибудь из его врагов, один из тех, кого тот обманул. Может ли быть, что Баумгартнер, обнаруживший раненого, и есть преступник? К преступлению может быть причастна и Адельгейда Штаудахер, с которой в доме обращаются как с рабыней. А если у нее завелся любовник помоложе и они стали сообщниками? Деньги она могла украсть сама, пока оставалась одна рядом с телом.

Однако, когда Федершпиль после полудня вернулся со своего обхода, все эти версии казались ему неубедительными. В усадьбе Майров несколько собак, которые облаяли бы любого постороннего. Баумгартнер был один из немногих, кто ладил с Францем Майром, и в округе все полагали, что он «и мухи не обидит». Адельгейду считали забитым, запуганным существом, какой там молодой любовник, какой сообщник, она из дома-то не выходит, людей не видит. Зато Федершпиль теперь получил представление о том, что характерно для дома Майров, – зависть, алчность, ненависть и насилие.

До того как отец Франца Майра женился на овдовевшей Анне, он проживал с сыном в усадьбе в другом конце Имста. Франц рассчитывал унаследовать отцовское имущество. Но вот в новом браке на свет появились еще два отпрыска – Карл и Вильгельм. С первого дня Франц ненавидел мачеху и «ее банду», колотил всех троих и даже угрожал ножом, и его, пожалуй, можно понять. Анна Майр была из пьющей семьи и сама пьяница, алчная и болтливая. Карл был подленький мелкий пакостник, жадный, как мать. Вильгельм – такой же. Когда старик Майр умер в 1921 г., члены семьи едва не поубивали друг друга, пока Франц не выселил мачеху и сводных братьев, откупившись от них, и не приобрел для себя усадьбу у Оврага с розовым садом. Но никто в деревне не был рад Анне Майр, так что пришлось Францу полгода назад снова взять мачеху и сводных братьев к себе в дом, на сей раз за квартплату в 40 шиллингов в месяц. Анна возненавидела пасынка еще пуще прежнего, особенно за то, что теперь у Франца был свой дом, так утверждали соседи. Карл тоже исходил злобой и ненавистью.

Незадолго до того как окружной комендант Федершпиль снова вернулся на место преступления, Франц Майр скончался, не приходя в сознание. Одинокий и брошенный, он лежал в своей кровати. Федершпиль, к своему облегчению, получил известие, что из Инсбрука в Имст направляется специальная комиссия под руководством инсбрукского судебного следователя Штеттнера, а судмедэкспертом назначен доктор Йозеф Хольцер.

Хольцер прибыл на место преступления к 13 часам вместе с полицейскими уголовного розыска Майером, Гутом и Заноллем, выслушал доклад Федершпиля, произвел предварительный осмотр тела покойного и установил, что Франца Майра восемь раз ударили очень острым предметом по голове, лбу, шее и спине, так что пиджак, жилетка и рубашка были пробиты насквозь в нескольких местах на спине. Все раны были, судя по всему, нанесены сзади, значит, убийца напал на Франца неожиданно. Удары по голове свалили жертву на пол, где ему нанесли еще несколько ударов. После первичного осмотра тело погибшего увезли на вскрытие в Инсбрук.

В хлеву Хольцер осмотрел место нападения, зарисовал положение тела и проследил, чтобы лужу крови сфотографировали в разных ракурсах. Потом он взял пробы из кровавой лужи и стал искать другие следы крови, что было чрезвычайно трудно, поскольку в хлеву было очень грязно. Стены и даже потолок были забрызганы навозом. Лишь на стенке, около которой убитый упал, Хольцер обнаружил на высоте 70 см множество подозрительно свежих брызг. Он осторожно очистил пятна от грязи, пыли и известки. Больше невооруженным глазом никаких следов видно не было. Только когда Хольцер вышел из хлева и оглядел перегородку между хлевом и сеновалом, он заметил множество кровавых следов. Хотя они показались ему старыми, он взял их пробы. Хольцер тщательно исследовал дверь в хлев и приставную лестницу, ведущую на сеновал. На лестнице он обнаружил лишь крошечные, едва заметные красноватые разводы, но наметанный глаз исследователя сразу определил, что это кровь. Хольцер позвал Штеттнера и Федершпиля. Все трое сошлись в одном: если не исключать вероятность соучастия Карла в преступлении, то эти размазанные следы указывают на то, каким путем Карл после нападения на Франца в хлеву никем не замеченный поднялся на второй этаж. Штеттнер, Хольцер и Федершпиль поднялись по лестнице на сеновал, попали в закоулок с туалетом, а оттуда – в комнаты Анны Майр и ее сыновей. Хольцер исследовал весь этот путь, но больше следов крови не нашел. Зато в том углу, где Карл сидел около печки, когда его допрашивал Федершпиль, он снова наткнулся на едва заметные пятна крови на грубом грязном деревянном полу. Вечером Хольцер приехал вместе с комиссией в полицейское управление и осмотрел изъятые войлочные тапки. Прав был Федершпиль – на мыске и на боку правого тапка были видны впитавшиеся капли крови. Уже в сумерках Карла Майра доставили в управление к членам комиссии. Хольцер исследовал его одежду и нашел крошечные брызги крови на рубашке, которые заметил и Федершпиль. Эти следы показались слишком незначительными, чтобы проводить серологическую экспертизу. Хольцер с карманным фонариком исследовал брюки Карла и внизу правой штанины обнаружил свежие следы крови. Он велел Карлу снять рубашку и брюки, взял у него образец крови из мочки уха и спешно уехал в Инсбрук.

11 ноября вскрытие, проведенное профессором Майкснером, подтвердило версию о внезапном нападении сзади. Хольцер тем временем определил группу крови погибшего – 0. У Карла Майра группа крови была А. Начало удачной работе было положено. Дальнейшие исследования подтвердили, что все обнаруженные следы – это человеческая кровь, за исключением старых пятен на перегородке между хлевом и сеновалом; это была коровья кровь. Жандармы выяснили, что на эту перегородку часто вешали туши забитых коров. Хольцер подготовился к определению группы крови в найденных следах.

Неожиданно Адельгейда Штаудахер наткнулась в доме на украденные деньги. 12 ноября она из закромов бросала сено коровам в кормушку. Через пару часов зашла в хлев и обнаружила на полу среди навоза разбросанные купюры и сберегательную книжку, завернутую в газету. Жандармы выбрали из соломы, сена и навоза всего 1600 шиллингов; бумажника и остальных денег нигде не было. Габль предположил, что купюры могли съесть коровы. Деньги и сберегательная книжка, очевидно, были спрятаны в сене в закромах, и батрачка случайно забросила их вместе с сеном в кормушку коровам. Обнаруженные деньги и книжка лишний раз убедили комиссию в том, что преступник живет в доме и скрылся после убийства на втором этаже. Федершпиль снова допросил Карла и предъявил ему обвинение в убийстве и ограблении сводного брата из ненависти и жадности, но тот ни в чем не признавался. В своей неповоротливой манере Карл заявил, что не имеет никакого отношения к гибели брата, вот, чтоб ему провалиться на этом месте, если кто-нибудь видел его после 6 часов утра за пределами квартиры матери. Федершпиль велел увести задержанного, но вынужден был признать, что Майр, как бы туго ни соображали его мозги, прав. Никто не видел Карла на месте преступления. Никто не заметил у него в руках орудия убийства, у него вообще не нашли никакого оружия, ни следа украденных денег в его комнате. Никто не видел, как Карл выходил из хлева и залезал на второй этаж по приставной лестнице. Ни один суд присяжных не признает его виновным, если не найти доказательств.

А Хольцер исследовал кровь. Пятна были свежие, можно было рассчитывать, что в них еще сохранился агглютинин, поэтому поначалу Хольцер стал действовать по методу Латтеса. Но результаты были непригодны для расследования. Для следов крови на лестнице это было понятно, слишком они были размытые. На тапках войлок так основательно впитал кровь и сыворотку, что агглютинин едва ли можно было активировать. Но на брюках были два буро-черных пятна 4 х 6 и 4 х 3 мм с запекшейся коркой, здесь было с чем поработать.

И Хольцер применил собственный метод. Следы на лестнице и на сей раз не дали никакого убедительного результата. Для крови на тапках – на войлоке и на пористом кожаном покрытии – Хольцер использовал разные сыворотки группы 0 с анти-А- и анти-В-факторами. Первый тест на кожаной поверхности показал, что ни анти-А-, ни анти-В-факторы не ослабли. С пятном на войлоке произошло то же самое. Лишь действие анти-В-сыворотки незначительно сократилось, как это происходит при группе 0. Очевидно, речь шла о группе 0 – такова была группа крови убитого. Оставалось проверить несущую поверхность следов крови – войлок и кожу. Хольцер исследовал их и был неожиданно огорчен: и войлок и кожа сами по себе ослабляли анти-А- и анти-В-факторы тестовой сыворотки. Когда он повторил опыт с более сильной сывороткой, войлок и кожа снова ослабили и ее действие. Случай или неудача подбросили Хольцеру материал, который ставил под вопрос его метод. Он с надеждой приступил к исследованию последних следов крови, что были у него в распоряжении, – пятен на брюках Карла Майра. Хольцер выбрал сыворотку группы 0, которая не утрачивала своей силы в растворе 1:64, и стал двигаться шаг за шагом с предельной осторожностью. Когда завершилась абсорбция и Хольцер удалил избыточную сыворотку из кровавого следа, измерил оставшийся титр и, наконец, проверил поглощающую способность несущей поверхности – ткани брюк, – тогда он получил верные, несомненные результаты: сыворотку не ослабили ни анти-А-, ни анти-В-вещества. Ткань брюк не оказывала никакого побочного действия и не мешала эксперименту. Итак, следы крови на брюках Карла – кровь группы 0, а это группа крови убитого!

Для абсолютной уверенности Хольцер провел сравнительный анализ крови с брюк и крови из лужи на полу в хлеву. В обоих случаях это точно была кровь Франца Майра группы 0. Он также проверил известку и грязь со стены в хлеву, а также глину с пола – несущий материал никак не мешал реакции. Кровь на стенке хлева и в луже крови на полу оказались той же группы, что и пятно на штанах Карла Майра. Тогда Хольцер сообщил о результатах судебному следователю доктору Штеттнеру, добавив, однако, что обнаруженные им улики, разумеется, еще не доказывают, что Карл Майр убийца, но дают прочное основание для целенаправленного жесткого допроса.

Этого Хольцер мог и не добавлять, потому что Штеттнер оказался одним из немногих юристов того времени, который понимал всю значимость серологии и умел пользоваться ее изысканиями для расследования преступлений. Он прочитал отчет Хольцера, еще раз прошелся по протоколу дела и мгновенно сообразил, что` может означать обнаружение крови группы 0 на штанах Карла Майра. Штеттнер несколько раз допросил Адельгейду Штаудахер по поводу того, как она при помощи Баумгартнера внесла Франца Майра в спальню 10 ноября. Сам Баумгартнер сильно волновался, он многого не помнил, зато Адельгейда помнила все до мелочей. Она не отступила от своих первых показаний. Они вытащили Франца из хлева, внесли в спальню и положили на пол. Адельгейда сняла с кровати две подушки и положила под голову раненого. Потом Баумгартнер отправился за врачом, а она позвала Анну и Карла. Ей пришлось орать во все горло, прежде чем оба спустились в спальню Франца. Ни разу раненого не проносили мимо них. Приближались ли Анна и Карл к умирающему, лежавшему на полу? Этого Адельгейда не знала, но вряд ли они могли подойти вплотную, потому что подушки, на которых лежал умирающий, выступали далеко за пределы его головы, рук и груди. Кроме того, оба громко заявили, что не выносят вида крови, и скоро ушли. Когда Франц лежал на подушках, раны его уже не кровоточили, и кровь никуда не успела брызнуть.

Выводы Штеттнера из подобного положения вещей были простыми и четкими. Даже если согласиться, что Карл, по утверждению своей матери, спустился в войлочных тапках, а не в кожаных башмаках, кровь никак не могла попасть на его штаны, пока он находился в спальне умирающего. Все следы – это капли и брызги на правом ботинке, в том числе на изнанке. Как могли капли и брызги попасть на ботинок, когда раненый неподвижно лежал на полу? Поскольку кровь на тапках и кровь убитого – разных групп, тапки могут служить лишь косвенным доказательством. Гораздо важнее для Штеттнера были пятна крови на брюках, той же группы, что и кровь жертвы. Первый вопрос Штеттнера звучал так: как и при каких обстоятельствах брызги крови за короткое время, что Карл находился в спальне Франца, могли попасть на его брюки, да еще до 30 см от пола? Карл Майр не сумел ответить. Тогда Штеттнер задал второй вопрос: откуда на штанах Карла могли взяться брызги крови группы 0, если не в хлеву, пока он бил по голове своего сводного брата на рассвете 10 ноября? Как может Карл объяснить, откуда эти свежие пятна крови, причем человеческой, а не звериной, но крови не самого Карла, а человека с группой 0? Кто этот человек? Когда, как и где повстречался с ним Карл не позднее 9 ноября?

Карл Майр сопротивлялся допросам Штеттнера две недели. Дней десять понадобилось ему, чтобы понять – его могут спасти только показания о человеке с группой крови 0, и этот человек должен быть жив, а не мертв. Но таких показаний Майр дать не мог, потому что не было ни человека, ни встречи. Он притворился, будто не помнит, якобы из-за черепной травмы на строительстве дороги у него теперь проблемы с памятью. Наконец 3 декабря Майр решился признаться наполовину, а именно – в краже. Сообщником назвал некоего Йозефа Хечинга. Мол, этот Хечинг и есть убийца, а он, Карл, только украл деньги. Однако через 4 дня, 7 декабря 1931 г., он окончательно сдался и признался, что выдумал Хечинга по совету сокамерника в следственной тюрьме. Майр сообщил, что утром, около 6 часов 10 ноября ударил по голове Франца, когда они находились в хлеву одни, ударил сзади топором, который специально спрятал за несколько дней до этого. Сводный брат упал, и Карл нанес ему еще несколько ударов, пока не увидел, что Франц мертв. Карл забрал деньги, сберегательную книжку и, прихватив топор, по приставной лестнице забрался через закрома и сеновал на второй этаж. Там он спрятал деньги и сберкнижку в сене и ушел в свою комнату. Майр вытер топор тряпьем, хотя тот не слишком запачкался. Тряпье сжег в печке, а орудие убийства спрятал в «чулан» позади квартиры, около скалы. Никто не принял бы топор за орудие убийства. Войлочные тапки сунул под печь, не обратив внимания, что на них кровь. Не заметил и брызги на штанах и рукаве рубашки. Потом съел суп, прикинулся спящим и стал ждать, когда обнаружат труп. Все, что он и его мать говорили об их пребывании в комнате раненого, было враньем. Майр едва взглянул на раненого, потому что боялся, что тот еще жив и сможет опознать нападавшего. Почему он так поступил? Ну, он всегда ненавидел сводного брата. Но не собирался обворовывать Франца, о деньгах подумал, когда тот уже лежал на полу. Тогда Карл и взял деньги. А что мать? Она подстрекала сына на убийство или знала о его преступлении? На это Майр ничего не ответил.

8 марта 1931 г. двенадцать присяжных в Инсбруке признали Карла Майра виновным в убийстве с целью ограбления.

12

С 1932 г. абсорбция Хольцера стала основным методом установления группы крови, не вытеснив при этом полностью метод Латтеса. Теперь результаты исследований по методу Латтеса проверяли по методу Хольцера. У каждого из методов были недостатки, но и свои достоинства. Главным недостатком метода Латтеса оставалось то обстоятельство, что применительно к старым следам крови результат почти всегда был неверным.

Однако и метод Хольцера был не всесилен. Для реакции Хольцера имел значение размер следов крови. Как выяснилось, для реакции абсорбции достаточно пятна с ноготь величиной. Однако как раз именно группу 0, определение которой решило исход дела Майров, в некоторых случаях по методу Хольцера вычислить было трудно. Если титр тестовых сывороток не уменьшался, теоретически следовало предположить, что речь идет о группе 0, и в большинстве случаев так оно и было. Но порой групповые свойства свежей крови предполагают ослабление или вовсе исчезновение кровяных телец, как это происходит с агглютининами в сыворотке. Это означает, что пятно крови группы А может утрачивать свои свойства, и тогда может показаться, будто перед нами кровь группы 0. Мелочь, пустяк, казалось бы, но от этого зависит точность результата. Метод Хольцера оставался «методом выбора» для определения групп A, B и AB. А вот при определении группы 0 всегда возникали сомнения. Тут на помощь приходил метод Латтеса. Если вследствие реакции Латтеса агглютинировали тельца групп A и В, можно с точностью сказать, что перед нами группа 0. Однако тут многое зависело от везения, так что рутинное установление группы 0 пока оставалось проблемой без окончательного решения.

Метод Хольцера все еще проходил проверку, когда в октябре 1933 г. постоянные поиски новых данных в серологии вовлекли ученого в величайшее приключении в его биографии: он приехал в Нью-Йорк к Карлу Ландштейнеру, которому в 1930 г. (спустя тридцать лет после его открытия групп крови) вручили Нобелевскую премию.

Хольцер написал Ландштейнеру письмо и получил любезный ответ. Профессор Майкснер предоставил своему ассистенту три месяца отпуска. Хольцер взял в банке кредит в 150 долларов – тогда для него это была значительная сумма. На эти деньги он рассчитывал прожить три месяца в Нью-Йорке. Так началась история его нью-йоркского периода.

65-летний Ландштейнер принял молодого коллегу с отеческой заботой, с которой относился к тем, кто искренне был увлечен наукой и исследовательски одарен. Вместо трех месяцев Хольцер провел в США год – частично в лаборатории Ландштейнера и в животноводческих помещениях Института Рокфеллера, частично – в Департаменте здравоохранения в Олбани. Ему платили стипендию – 200 долларов в месяц, примерно половину этих средств он переводил специалисту, заменявшему его в тот год в Инсбруке. Хольцер наблюдал Ландштейнера за работой, его непрерывную научную деятельность, чудачества и капризы. Например, Ландштейнер не выносил свиста и кричал в тишине лаборатории: «Кто тут свистит?» В квартире Ландштейнера на Восемьдесят шестой улице не было телефона, причем намеренно, а на средства от Нобелевской премии он приобрел летний домик в Нантакете и там в свои 65 лет плавал наперегонки с молодыми. Хольцер видел, как все больше ослабевает связь Ландштейнера с его родной Германией, с Европой, где ученого не поняли; как все сильнее его сознательное «врастание» в Новый Свет, где ему предоставили пространство и свободу для научной деятельности.

В октябре 1934 г. Хольцер вернулся в Европу как, вероятно, единственный специалист по судебной серологии Германии и Австрии, который лично учился у самого Карла Ландштейнера. И уж точно единственный, кто привнес в науку и практику собственные знания и опыт на основе двух открытий, едва знакомых в Европе по публикациям Ландштейнера и его сотрудника Левина в 1927–1928 гг.

Первое открытие было таким: человеческая кровь, кроме уже классического подразделения на группы A, B, AB и 0, обладает «индивидуальными особенностями». Еще Людвиг Хиршфельд, ныне крупный варшавский серолог, 20 лет назад, когда учился в Гейдельберге, вычислил, что группа А подразделяется на подгруппы А1 и А2 с разным титром. Филип Левин, восьмилетним ребенком переселившийся из России в Нью-Йорк, а с 1925 г. – сотрудник Ландштейнера, проводил на кроликах эксперименты с человеческой антисывороткой и заметил, что в человеческой крови есть вещества, которые точно так же абсорбируют антисыворотку, как это делают кровяные тельца группы А, например с анти-А-сывороткой. Ландштейнер и Левин выявили сначала два таких вещества. Они назвали их антигены, или факторы крови, и обозначили буквами M и N. В крови человека эти факторы появляются либо по отдельности, как М и N, либо вместе, как MN. Они передаются по наследству и распределяются среди населения в определенной пропорции: M – у 30 %, N – у 20 %, MN – у 50 % человек. В том же 1927 г. Ландштейнер и Левин открыли еще и фактор Р, тоже наследственный, свойственный 25 % человек и отсутствующий у других 75 %. Европейские серологи и судебные медики, прежде всего Фриц Шифф, воспользовались этим открытием, чтобы благодаря факторам уточнить свои методы установления отцовства. В первую очередь постарались выявить факторы M, N и P в свежей крови методом абсорбции. Хольцер тоже использовал факторы для метода установления отцовства. Но более всего Хольцера, конечно, интересовало применение только что открытых факторов крови в криминалистике.

В 1938 г. Хольцер переселился в Берлин и стал ассистентом Виктора Мюллера-Хесса, который в 1930 г. также перебрался из Бонна в Берлин. В Берлинском университете в Институте судебной и социальной медицины Хольцер изучал подгруппы и факторы крови и способы их определения в следах крови. К этому времени второе значительное открытие Ландштейнера и Левина, о котором Хольцер узнал в Нью-Йорке, стало весьма убедительно применяться в криминалистике. Это было поразительное открытие: групповые свойства есть не только у человеческой крови, но и у всех человеческих секретов – слюны, слез, спермы и пота. Двое ученых доказали, что секреты каждого человека той же группы, что и его кровь.

13

18 января 1939 г. в Ромфорде, графство Эссекс, Англия, пропала девятилетняя Памела Ковентри, симпатичная девочка, не по годам развитая, с каштановыми волосами и свежим личиком, дочь электрика, проживавшего в доходном доме в Морком-Клоуз в восточной части Элм-Парка. После обеда в 13.40 Памела отправилась в школу самым коротким путем – через Саутенд-роуд на Коронейшн-драйв, с обеих сторон застроенную таунхаусами. Минут через пять пути Коронейшн-драйв пересеклась с Бенхёрст-авеню, где находилась школа.

В 17 часов девочка не вернулась домой. Мать забеспокоилась, пошла в школу, встретила учительницу и узнала, что Памела вообще сегодня отсутствовала. Учительница думала, что девочка больна. Нет, Памела была здорова. Тогда учительница вспомнила, что две подружки-школьницы Вивьен Холл и Сьюзен Бейкер долго ждали Памелу на пересечении Коронейшн-драйв и Бенхёрст-авеню и поэтому опоздали на урок. Мать не знала, что Памелу могло задержать по дороге в школу, и отправилась к Вивьен и Сьюзен. Обе девочки подтвердили слова учительницы – около 14 часов они напрасно прождали подругу на углу Коронейшн-драйв, кидались снежками.

Мать надеялась, что Памела заигралась с кем-нибудь из подруг и не дошла до школы, а теперь уже вернулась домой, но дома ее не было. Тогда мать в 18 часов направилась в ближайший полицейский участок Эссекса.

Полиция, как положено, объявила девочку в розыск, но все надеялись, что она вернется сама. Зря надеялись. Тогда несколько полицейских патрулей уже в сумерках двинулись на поиски. На следующее утро Джуд Хорсман, ночной сторож из Хорнчерч, проезжая на велосипеде по Вуд-лейн, заснеженной дороге вдоль поля, обнаружил в канаве, заросшей кустарником, позади военного аэродрома в Хорнчерч детский труп. Это было тело Памелы Ковентри.

Тело без одежды лежало на гнилом матрасе в снегу. Шея была прикрыта шерстяной юбкой девочки, колени подтянуты к подбородку, ноги плотно прикручены к телу колючей проволокой. На проволоке остались клочки изоленты и суровая нить, которую используют в садоводстве для ограничения грядок, шпалер и подвязывания вьющихся растений вроде фасоли или гороха.

Старший инспектор эссекской полиции Бейкер хорошо знал, какое негодование вызывают убийства детей. Он обратился за помощью в Скотленд-Ярд, где главный констебль Хоруэлл уполномочил инспектора Бриджера расследовать дело на месте, а также оповестил знатока английской судебной медицины Бернарда Спилсбери.

Когда Бриджер прибыл в Хорнчерч, ясно было одно: Памелу Ковентри изнасиловали. Кроме того, всякий опытный полицейский сразу бы понял, что ребенка жестоко задушили. Свидетели видели, как Памела поворачивает на Коронейшн-драйв, но до перекрестка этой улицы с Бенхёрст-авеню она так и не дошла; место обнаружения тела – всего в нескольких минутах ходьбы от перекрестка, следовательно, преступление совершено в районе Коронейшн-драйв, серой и унылой 19 января и покрытой грязным тающим снегом. Около 14 часов Памелу, вероятно, кто-то забрал отсюда на машине. Поиски без конца, понял Бриджер, опросы от дома к дому, от улицы к улице, горы рутинной работы, и неизвестно, будет ли результат, ведь даже в самом добропорядочном и безобидном отце семейства можно увидеть сексуального маньяка. Бриджер хорошо знал эти блуждания впотьмах, когда успех возможен, если показания случайного свидетеля, какая-нибудь улика укажут на связь убийцы, его жертвы и места преступления.

Бриджер почти не надеялся обнаружить никаких важных улик при первом осмотре места преступления. Проволока, изолента и нить никак не характеризовали убийцу. Родители девочки по просьбе инспектора составили подробный список одежды и вещей, которые могли быть у Памелы в тот день. Пропало все, кроме юбки, значит, есть надежда что-нибудь найти, напасть на след. Утром 19 января Бриджер мобилизовал всех сотрудников местной полиции на поиски – в поле и в парке, на улицах, в садах, в сараях, в подвалах и на территории аэродрома. Комендант аэродрома предоставил в помощь 300 солдат.

Вскоре со своим чемоданчиком прибыл Бернард Спилсбери – спокойный, замкнутый, неизменно элегантный. Тело девочки находилось в ледяном морге, но Спилсбери десятилетиями трудился в таких моргах, ему было не привыкать, он даже не гнущимися от мороза пальцами работал превосходно. Памела, похоже, отчаянно защищалась – руки и ноги были в синяках и ранах. Повреждение на челюсти – от удара кулаком. Пока Бриджеру эти заключения не помогли. Спилсбери размотал проволоку и отогнул вниз прикрученные ноги. Под грудью оказался зажат сигаретный окурок. Он отвалился и упал рядом с телом, Спилсбери подхватил его пинцетом. Очевидно, убийца курит. Он курил, пока скручивал жертву, и в возбуждении не заметил, что окурок застрял между грудью и ногой девочки.

Спилсбери был опытнейшим судебным патологоанатомом в Англии. Он не был ученым, не занимался серологией и вообще, дожив до 60 лет, не особенно следил за развитием науки за пределами Англии. Спилсбери привычно отложил окурок вместе с проволокой в сторону, туда же – изоленту и нить, чтобы все улики были отвезены в лабораторию Скотленд-Ярда, основанную в 1935 г. Не забыл он и еще кое-что, что выполнял вот уже 15 лет, – взял образец крови покойной и отправил в Лондон на исследование доктору Рошу Линчу. Сам Спилсбери был назначен «штатным патологоанатомом Скотленд-Ярда и Министерства внутренних дел»; доктор Линч же был «штатным аналитиком» и «химиком Министерства внутренних дел».

Спилсбери по праву считается основателем судебной медицины в Англии, а Линч, маленький, тощий, невзрачный человечек – пионером английской естественно-научной криминалистики. Внешне у них было лишь одно сходство – гвоздика в петлице. В 1939 г. Линчу было 50 лет, он руководил отделением клинической биохимии в больнице Святой Марии в Лондоне. Уже много лет он считался лучшим специалистом в криминалистическом изучении ядов, а заодно и в исследовании крови. Линч часто определял группу крови покойников, которыми занимались Спилсбери и Скотленд-Ярд. Когда Скотленд-Ярд открыл собственную лабораторию, ее директор, доктор Джеймс Дэвидсон, и молодой серолог Джон Томас сами проводили исследования следов крови, но в 1939 г. и Рош Линч оставался практикующим судебным серологом. Он, как и Спилсбери, не был ни ученым, ни первооткрывателем, однако интересовался, что нового происходит в серологии за пределами Англии. 20 января Линч получил от Спилсбери образцы крови убитой Памелы Ковентри для установления группы крови, также Спилсбери упомянул о сигаретном окурке. Линч определил группу крови погибшей – А. Затем сразу связался со Скотленд-Ярдом, и, когда его соединили с Хоруэллом, попросил доставить ему в лабораторию этот окурок, так, чтобы не пострадал кончик, особенно от сырости, и не исчезли следы слюны. Возможно, ему удастся превратить остатки засохшей слюны на окурке в улику, что поможет найти преступника. Хоруэлл ответил, что суперинтендант Катберт из лаборатории Скотленд-Ярда взял окурок на хранение, и сейчас как раз полным ходом идет исследование. Уже известно, что это окурок самокрутки, и у курильщика привычка набивать сигарету остатками других окурков, судя по обугленным частичкам табака.

Линч повторил свою просьбу, подчеркнув, что готов провести серологический анализ окурка, поскольку, согласно последним исследованиям, по остаткам слюны можно определить группу крови курильщика. Пока в окрестностях Хорнчерча 400 полицейских и солдат прочесывали местность в поисках одежды и вещей Памелы, один детектив-сержант доставил окурок в лабораторию доктора Линча.

15 лет назад впервые обнаружили, что свойства и группу крови человека можно определить по его слюне и другим жидкостям и выделениям тела. 2 июня 1925 г. в американском «Журнале по иммунологии» была опубликована на английском статья японского ученого K. Ямаками, заведующего кафедрой судебной медицины Императорского университета Хоккайдо, «Индивидуальные особенности человеческого семени в связи с его способностью притягивать антитела». В статье ученый утверждал, что человеческая сперма, как и кровяные тельца, в состоянии притягивать или «абсорбировать» анти-А- и анти-В-сыворотку, то есть сперма обладает теми же групповыми свойствами, что и кровь, и свойства эти соответствуют группе крови человека. Ямаками утверждал: «Кроме семени, и другие выделения человеческого тела, как слюна, вагинальные выделения и прочие, обладают теми же свойствами, что и кровь». У него самого была группа крови А. Анализ его слюны по методу абсорбции выявил, что и слюна у него группы А. «Эти свойства семени, – заключил Ямаками, – в будущем позволят устанавливать индивидуальное происхождение следов спермы».

Это открытие, конечно, показалось невероятным, и никто не поверил бы японскому ученому, если бы в то же самое время, независимо от Ямаками, к аналогичным выводам не пришли Ландштейнер и Филип Левин. В 1926 г. они подтвердили открытие Ямаками в том же «Журнале по иммунологии», и тогда одного лишь имени Ландштейнера уже было достаточно, чтобы привлечь к открытию всеобщее внимание. В Финляндии и Германии новым феноменом занялись ученые Путконен, Шифф и Лерс. Постепенно выяснилось, что не только в сперме, вагинальных выделениях или в слюне, но и в поту, слезах, желчи, материнском молоке и других выделениях определяются групповые свойства, идентичные группам крови А, В или АВ. С группой 0 пока было непонятно. Ненадолго возникло сомнение в абсолютной закономерности этого открытия, поскольку, как выяснилось, не у всех людей слюна, сперма или пот обладают групповыми свойствами, как их кровь. Может, это люди с группой крови 0? Проверили, нет, группа крови А или В, и в слюне или сперме должны быть обнаружены те же свойства, если наблюдения Ямаками, Ландштейнера и Левина верны. Сомнения исчезли, лишь когда Фриц Шифф и его японский ассистент Сасаки провели ряд исследований и при этом выявили своеобразие групповых свойств в выделениях тела. Это открытие стало основополагающим на многие десятилетия. Люди делятся на две группы. В одной группе у людей выделения тела содержат групповые свойства, в другой – нет. В 1932 г. Шифф назвал их «выделителями» и «невыделителями». Если в цифрах, то около 86 % человечества – выделители, 14 % – невыделители. В течение нескольких лет серология, таким образом, накопила определенные знания и опыт, пригодные для использования в криминалистике. Как раз финский ученый Путконен определил, что групповые свойства несравнимо больше проявляются в выделениях тела, нежели в самой крови. Концентрация свойств в выделениях и в крови примерно 300 к 1. Разве это не позволяло теперь определить группу крови по следам слюны, спермы и по другим пятнам, обнаруженным на месте преступления или на одежде жертвы и подозреваемого, даже если отсутствуют следы собственно крови? Вероятно, теперь можно по остаткам пота на одежде, по пятнам спермы на теле жертвы, по слюне на почтовом конверте, на марке или на сигарете определить группу крови того, кто оставил эти следы?

Первым попробовал снова японец. K. Фудзивара, директор Института судебной медицины в Ниигате, в 1928 г. сообщил о том, что было раскрыто преступление благодаря определению группы крови преступника по остаткам его спермы. 16-летняя девушка Йошико Хираи, продававшая по деревням записки с предсказаниями, была найдена задушенной. Накануне вечером, около 19.30, свидетели видели ее по пути из деревни к ближайшей железнодорожной станции. Вскоре после этого девушку изнасиловали и убили. Фудзивара обнаружил на теле Йошико беловатые пятна с хорошо сохранившимися клетками спермы, судя по всему, убийцы. У девушки группа крови была 0. Фудзивара по методу абсорбции определил, что у спермы группа А. Полиция задержала двоих подозреваемых. Один из них, 24-летний Мохицура Тагами, слабоумный нищий, сразу признался в совершении этого преступления. Второй, Иба Хоши, напротив, отверг все обвинения. Полицейские уже собирались принять признание Тагами и отпустить Хоши, когда Фудзивара попросил отсрочки и определил группу крови обоих обвиняемых. Выяснилось, что Тагами никак не мог совершить этого преступления. У него группа крови 0. Напротив, у Хоши была группа А. Хоши предъявили результаты исследования доктора Фудзивары, и он сразу же во всем признался.

После 1930 г. подобными исследованиями занялись наконец европейские серологи. Леоне Латтес смог определить группу крови человека по слюне, оставленной на клейкой полоске почтового конверта. Немец Кюнкеле выяснил то же самое по наклеенным почтовым маркам. Хольцер помог раскрыть дело по остаткам слюны в автомобиле. В 1938 г. итальянец Галлоро разработал метод исследования остатков слюны на сигаретной бумаге. Этот метод на основе абсорбции позволял точно определить, какая группа крови у того, кто выкурил сигару или оставил сигаретный окурок, – A, B или AB, если человек принадлежал к группе выделителей.

Таково было положение дел в науке и криминалистической практике, когда 21 января 1939 г. Рош Линч изучал сигаретный окурок, обнаруженный Бернардом Спилсбери два дня назад на теле убитой Памелы Ковентри. Он подошел к делу со свойственной ему педантичностью и тщательностью. Доктор Линч не обладал харизмой Бернарда Спилсбери, но все, чего ему не хватало, восполнял профессионализмом и компетентностью.

Для начала доктор Линч пожелал убедиться в действенности данного метода: он провел эксперимент с сигаретами – невыкуренными и теми, что выкурили несколько его коллег по лаборатории с известной ему группой крови. У всех сигарет Линч удалил с кончика фрагмент бумаги и поместил эти фрагменты в физиологический раствор поваренной соли, пока, по его мнению, слюна не растворилась. Затем Линч применил анти-А- и анти-В-сыворотку по методу Хольцера. Он еще ждал первых результатов, когда в Эссексе обнаружили части одежды Памелы Ковентри. Ботинки нашли на поле вдоль Саутенд-роуд. Близ станции Элм-Парк заметили две пуговицы от пиджака Памелы вместе с куском проволоки, которой была обмотана убитая. И пуговицы, и проволока были завернуты в лист газеты «Ньюс кроникл» от 11 января и обмотаны изолентой, идентичной той, что нашли на теле девочки. Вскоре обнаружили значок со школьным гербом, вероятно, сорванный с пиджака жертвы. Теперь можно было определить, что убийца еще находится где-то в районе Коронейшн-драйв и пытается избавиться от вещей жертвы, причем так, чтобы они его не выдали, а наоборот, увели в сторону от его дома. После значка больше не нашли ничего. Остальные вещи пропали – кремовая кепка, пиджак, коричневые чулки, белье.

Бриджер надеялся узнать что-то, опросив всех жителей Коронейшн-драйв. Обошли все дома. Заметил ли кто-нибудь что-либо? Неужели никому не бросился в глаза мужчина с девочкой? Незнакомый автомобиль, который увез ребенка неизвестно куда? Где проживают подозрительные личности, которые предпочитают проводить время с детьми?

Главный констебль Хоруэлл вызвал Бриджера в Лондон – у доктора Линча появились сведения, они помогут в расследовании. Линч закончил исследования 23 января. Он несколько раз перепроверил результат и больше в нем не сомневался. По слюне на сигаретах своих коллег Линч определил их группы крови. Окурок, найденный на теле Памелы Ковентри, носил следы слюны группы А. Если Бриджер установит личность мужчины, курящего самокрутки и с группой крови А, то вот ему первый подозреваемый.

Бриджер вернулся в Хорнчерч, еще не совсем понимая, что ему делать с полученной информацией. Здесь его ждала гора бумаг – это были результаты опроса всех жителей Коронейшн-драйв. Результаты, надо сказать, так себе: все больше слухи, сплетни, подозрения, сколько человеческой низости и подлости всплывает на поверхность при подобных опросах. Но Бриджер решился на повторный обход, на сей раз с четкими вопросами и с применением анкет. В каком доме, в какой квартире 18 января около полудня мог оказаться мужчина или молодой парень, один, курящий сигареты-самокрутки с использованным табаком? Жители Коронейшн-драйв были сплошь мелкие служащие, честно исполнявшие свои обязанности в обществе. К удивлению Бриджера, новый опрос принес результаты уже 26 января. Подозрение пало на двоих мужчин, из которых одного сразу исключили, поскольку он постоянно болел и много времени проводил в кровати. Зато второй, 28-летний фабричный рабочий Леонард Ричардсон, 18 января не вышел на работу по причине некоего недомогания и оставался один дома. Его жена недавно родила ребенка, и оба еще находились в больнице. Ричардсон был заядлый курильщик и курил в основном самокрутки. И самое важное: он трудился на химической фабрике, где курение на рабочем месте воспрещалось, так что Ричардсон прятался в туалете, крутил сигареты и недокуренные прятал в банку с табаком. Именно этим (если Ричардсон преступник) можно объяснить, откуда в окурке, найденном на теле Памелы, обгоревшие и обугленные частички табака. У Бриджера был большой опыт по части преступлений на сексуальной почве. Он знал, что импульсивные натуры, сто`ит жене задержаться где-нибудь на пару дней, подвержены сексуальному возбуждению, действующему как «короткое замыкание».

27 января Бриджер пришел к Ричардсону, чтобы составить о нем первое впечатление. Ричардсон был коренастый, приземистый, голова у него была великовата по сравнению с телом, лоб высокий. Держался исключительно любезно, предупредительно и самоуверенно. Готов всячески содействовать следствию, объявил он. Если Ричардсон и нервничал, то выражалось это лишь в резких жестах и постоянном курении. Он проводил языком по краю самокрутки, облизывал губы, и это напомнило Бриджеру об открытии доктора Линча, которое по-прежнему представлялось инспектору чем-то загадочным. Бриджер размышлял, как ему узнать группу крови Ричардсона. Британские законы не давали полицейским права взять у подозреваемого образец крови, а Ричардсон, подумал Бриджер, несмотря на его якобы сотрудничество со следствием, наверняка откажется добровольно сдавать кровь.

Бриджер ушел от Ричардсона с еще большим подозрением и недоверием. Но как получить образец крови? После полудня 27 января Бриджер попросил совета у Хоруэлла. Тот переадресовал коллегу к доктору Линчу. Бриджер сам поехал в Лондон и нашел «штатного аналитика Министерства внутренних дел» в больнице Святой Марии. Линч, не отрываясь от своей обычной работы врача, посоветовал Бриджеру найти что-нибудь из грязного белья Ричардсона, лучше всего использованный носовой платок – слизи из носа достаточно для определения группы крови.

На следующий день старший инспектор Бейкер выдал ордер на обыск квартиры Ричардсона. Бриджер перерыл все его жилище, при этом Ричардсон оставался все так же любезен. Пока коллеги Бриджера прочесывали местность в поисках следов крови и одежды Памелы Ковентри, Бриджер следовал совету доктора Линча. В корзине для грязного белья он нашел несколько сильно запачканных носовых платков. Ричардсон с готовностью признался, что это его платки и что он пользовался ими в последнюю неделю. Бриджер проследил, чтобы платки запечатали в пакет, и отправил сержанта с пакетом в Лондон. Лишь тогда он продолжил обычный обыск. Ричардсон по-прежнему был любезен и дружелюбен. За несколько часов обыска не нашли ничего, что связывало бы его с убийством Памелы, – ни следа вещей или одежды девочки, ни следа насилия. Квартира была образцово убрана и чиста. Однако позднее один из полицейских обнаружил стопку газет «Ньюс кроникл», в январский номер которой были завернуты пуговицы жертвы. Номера с 4 по 12 января лежали стопкой, не хватало только одного выпуска – удивительно, но именно за 11 января!

Появилась надежда все-таки найти улики. Действительно, один полицейский откопал в саду моток колючей проволоки – Памела была связана такой же. Потом обнаружили черную изоленту, весьма схожую с той, которой убийца замотал сверток с «Ньюс кроникл». Вскоре при обыске в доме Бриджер заметил на дождевом плаще Ричардсона брызги крови. Плащ, проволоку, изоленту и табакерку Ричардсона он отправил в Лондон доктору Линчу и с нетерпением стал ждать результатов.

30 января лаборатория Скотленд-Ярда сообщила о результатах исследований. Папиросная бумага, из которой Ричардсон делал свои самокрутки, соответствовала бумаге сигаретного окурка, найденного на теле Памелы. Впрочем, такая папиросная бумага была не редкость, так что этому совпадению не стоило придавать большого значения. То же самое касалось проволоки из сада Ричардсона: она соответствовала проволоке на теле жертвы, но и это был товар массового производства. А вот изолента хоть была серийного производства, но и на мотке из квартиры Ричардсона, и на изоленте на теле Памелы обнаружился один и тот же брак, изъян плетения, который в серийном производстве не допускается. В табакерке Ричардсона были найдены и свежий табак, и обгоревшие частицы старого табака, и наполовину выкуренные сигареты-самокрутки. Табак из лондонской лаборатории отослали в Бристоль на экспертизу специалистам табачного производства, чтобы сравнили с табаком в сигаретном окурке.

Все экспертные заключения были против Ричардсона. Бриджер с надеждой ждал выводов доктора Линча. Если бы тот обнаружил на носовом платке кровь не группы А, а другой группы, все обвинения против Ричардсона рухнули бы. Если бы это была кровь группы А, круг улик замкнулся бы.

На следующий день, 31 января, Линч доложил о результатах своих исследований. Брызги на плаще оказались действительно человеческой кровью, но для определения группы их было слишком мало. На носовом платке, напротив, Линч без труда определил группу А, как и на сигаретном окурке. Впоследствии Бриджер признавался, что никогда еще лабораторные исследования не потрясали его так, как анализ слюны на окурке. Аналогичное впечатление исследования Линча оказали на Хоруэлла, Бекера и даже на судью, который выдавал ордер на арест Ричардсона.

2 февраля Ричардсона арестовали по дороге на работу. Бриджер был уверен, что убийца пойман, но возникла новая проблема: вину подозреваемого надо было доказать в суде присяжных. Бриджер хорошо знал, что 1930-х гг. британские присяжные имели предубеждение против научных изысканий в криминалистике и не признавали их как доказательства. Понимал, что суды присяжных в Британии не доверяют всему новому, оно непонятно и пугает. Он и сам поначалу отнесся к исследованиям Линча скептически. Бриджер решил, что постарается вынудить Ричардсона к признанию, для этого день за днем на допросах предъявлял обвиняемому результаты анализов крови, бумаги, проволоки и изоленты. Прежде всего Бриджер постоянно подсовывал Ричардсону исследование группы крови, которое так впечатлило его самого. Он надеялся, что Ричардсон не устоит и расколется. Однако коренастый человечек с большой головой не сдавался. Он все отрицал, даже когда из Бристоля пришло заключение о том, что табак в его табакерке и табак в сигаретном окурке полностью совпадают. Бриджер снова обыскал квартиру Ричардсона. Никаких следов больше не обнаружил. Квартира была идеально вычищена.

В апреле 1939 г. Центральный уголовный суд в Лондоне выдвинул обвинение против Ричардсона, но уже спустя пять дней процесс внезапно прекратился. Жюри присяжных выслушало заключения научных исследований, прежде всего доктора Линча и его заявление об определении группы крови и сравнении образцов крови. Когда Линч закончил свою речь, председатель жюри присяжных передал судье Хоуку записку: присяжные не понимают этих доказательных методов, не доверяют им и поэтому не в состоянии осудить Ричардсона. Судья Хоук потребовал, чтобы присяжные произнесли формальный приговор «невиновен». Ричардсона освободили в зале суда.

Репортер «Дейли геральд», сопровождавший Ричардсона, когда тот с триумфом ехал домой, завершил свой репортаж словами: «Еще не успев доехать до Элм-Парка, Ричардсон насыпал табак на кусочек папиросной бумаги и дома сразу скрутил себе сигарету».

Так остался неразрешенным первый случай в криминалистике, когда знание о группе крови в следах различных выделений человеческого тела впервые шагнуло из научной лаборатории и было представлено широкой общественности.

14

«Пока уголовный розыск в первые десятилетия после Второй мировой войны понемногу возвращался к своей нормальной работе, серология оставалась в лучшем случае на том уровне, на каком замерла накануне войны. Подчеркну здесь слова ‟в лучшем случае”. В том, что серология так отстала, виновата, конечно, война. Методы определения группы крови значительно продвинулись и в Европе, и за океаном, но по-прежнему оставалась целая армия неквалифицированных криминалистов и полицейских, да и множество ученых допускали досадные промахи. Сохранение следов крови было недостаточно и ограничивалось самыми примитивными средствами. Криминалистическое объяснение следов на месте преступления и реконструкция хода преступления были преимуществом немногих специалистов, обладавших ценным опытом. Метод Уленгута для исследования крови человека и животного занял прочное место в науке и был непоколебим. Но как же мало ученых по-настоящему умели применять данный метод и насколько неточными и недостоверными оказывались результаты подобных исследований – все это выяснилось в первые десятилетия после войны. Что касается определения группы крови на основании следов крови и секреторных выделений, то здесь сыграли свою роль методы Латтеса и Хольцера, но и им не хватало развития, и им сильно навредила война. Не справлялись даже страны с давней научной и криминалистической традицией. Во время войны никто не научился идентифицировать группу крови 0, устанавливать ее присутствие в следах крови, и когда после войны появилась более тонкая и точная техника, когда сумели усовершенствовать сам процесс исследования крови, выяснилось, что прежние методы устарели и слишком ограниченны. Понадобился энтузиазм и прорыв, чтобы наука серология, пережившая войну, сформировала новый научно-криминалистический аппарат и смогла отвечать широким массовым запросам. Послевоенная серология была беспомощной, недостаточной и недостоверной, и это еще мягко сказано». Так француз Пьер Аржан, умерший в 1957 г., характеризовал ситуацию после войны.

Весной и летом 1956 г. произошел один из тех промахов, о которых писал Аржан. Это случилось в Дюссельдорфе, в молодой еще ФРГ. В борьбе за восстановление криминалистики в Западной Германии среди крупных городов лидировал со своим уголовным розыском Дюссельдорф, столица земли Северный Рейн – Вестфалия. Утром 8 февраля 1956 г. в Третий комиссариат дюссельдорфской полиции обратился некто Юлиус Дрейфус. Пропала его машина – «Мерседес 170 S» с номером R 209–448. Шоферу Петеру Фалькенбергу, 27 лет, накануне вечером было поручено отвезти домой фрау Дрейфус, а потом отогнать автомобиль в гараж. На этом его рабочий день 7 февраля заканчивался. Обычно Фалькенберг начинал работу в 8.45, но утром в пятницу на работу не вышел, а когда позвонили в гараж, выяснилось, что вчера вечером «Мерседес» так в гараже и не появился. Дрейфус звонил квартирной хозяйке Фалькенберга, но водитель не возвращался домой с прошлого утра.

Полицейский принял заявление Дрейфуса и решил, что это очередной автомобильный угон. Германия поднималась из руин, экономика восстанавливалась, проводилась моторизация, машины угоняли каждый день. Наверняка вчера вечером Фалькенберг захотел приключений, решил охмурить какую-нибудь барышню, взял хозяйский «Мерседес», чтобы произвести впечатление, да и остался на ночь, а утром проспал.

Позднее в полицию обратилась и некая фрау Хендрих, проживающая рядом с Центральным вокзалом Дюссельдорфа. Она видела рано утром около бордюра перед своим домом черный «Мерседес», пустой, брошенный, но с включенными фарами. Номер – R 209–448. Это был пропавший автомобиль Дрейфуса. Вероятно, Фалькенберг заночевал у какой-нибудь женщины близ вокзала. Оповестили Дрейфуса. Он попросил отвезти его машину на полицейскую автобазу, и когда «Мерседес» оказался во дворе полицейского управления, дело приняло совершенно иной оборот, гораздо серьезнее.

Секретарь уголовного розыска Ханзен бросил взгляд в припаркованный автомобиль и опешил: сиденья были покрыты бурыми пятнами. Ханзен открыл незапертую переднюю левую дверцу – водительское сиденье было в пятнах, брызгах и разводах. Это точно была кровь. На заднем сиденье крови было еще больше, а на полу под водительским сиденьем натекла целая лужа крови.

Вызвали старшего комиссара уголовного розыска Ботте из «убойного отдела». Тот осмотрел машину в спешке, но внимательно, и вот почему: с ноября 1955 г. Ботте руководил специальной комиссией по расследованию «автомобильных убийств», первыми жертвами которых 31 октября 1955 г. стала пара влюбленных, пекарь Фридхельм Бере 26 лет и Тея Кюрман, несколькими годами моложе. Обоих видели в последний раз 31 октября 1955 г. в маленькой дюссельдорфской гостинице «Жикос». Оттуда они уехали на синем «Форде» Фридхельма Бере якобы в гости к тетке Теи Кюрман. Больше их не видели. Их обнаружил 28 ноября предприниматель-грузоперевозчик, который коротал время на озере на месте песчаного карьера в Калькуме, бросая камни в воду, где болталось нечто темное. Это был автомобиль. Предприниматель позвал двух помощников, они вытащили машину на берег и нашли двух мертвых, опознанных впоследствии как Фридхельм Бере и Тея Кюрман. Судя по состоянию тел, автомобиль был в воде не менее четырех недель. Убийца или убийцы, вероятно, застали жертв по время свидания, выволокли из салона, избили до полусмерти, посадили на заднее сиденье автомобиля, пригнали его на берег озера и столкнули в воду, где обе жертвы захлебнулись.

В Дюссельдорфе это преступление взволновало полицию и горожан особенно, поскольку сразу припомнили другое подобное «автомобильное убийство», совершенное в январе 1953 г. и так и не раскрытое, несмотря на все старания полиции. Поздним вечером 7 января 1953 г. адвокат Серве´ встретился в Дюссельдорфе с молодым рабочим Хюллекремером и отвез на своем «Опеле» до самого конца Роттердамской улицы. Мужчины состояли в гомосексуальных отношениях. Они не заметили, что мимо их припаркованного автомобиля проехал другой. Кто-то распахнул дверцу со стороны водителя, и возник некто с дамским чулком на голове. Выстрел. Серве´ был смертельно ранен из пистолета 08-го калибра. Стрелявший протиснулся на водительское сиденье и попытался завести мотор. В это время на заднем сиденье кто-то второй напал на Хюллекремера и стал наносить ему по голове удары острым предметом, при этом, как ни странно, повторяя шепотом, что вовсе не хочет убивать его, но у него нет выбора, так что лучше Хюллекремеру притвориться мертвым. Мотор завести не удалось, тогда первый преступник похитил бумажник Серве´ и скрылся вместе с сообщником. Хюллекремер пришел в себя, собрался с силами и сообщил в полицию. Случай так и не раскрыли. И вот в ноябре 1955 г. опять заговорили об «автомобильных убийствах».

Можно представить, с какой тревогой осматривал Ботте залитый кровью «Мерседес» Дрейфуса 8 февраля 1956 г. Он еще не знал, что в Третий комиссариат в то же время обратилась взволнованная женщина по фамилии Вассинг в сопровождении молоденькой Ингрид Круг. Женщина заявила, что со вчерашнего вечера пропала ее 23-летняя дочь Хильдегард. Дежурный секретарь с трудом выяснил следующее: Вассинги – семья беженцев из восточных провинций, некогда немецких, но в 1945 г. отошедших к Польше. Хильдегард Вассинг работала в фирме «Хартунг», поддерживала мать, и до последнего времени у нее не было парня. В минувшее воскресенье Хильдегард с подругой Ингрид Круг пошла на танцы в дюссельдорфское заведение «Вебер». Там обе познакомились с молодым человеком по имени Петер, который, по его словам, служил водителем в Министерстве культуры. Хильдегард и Петер договорились встретиться во вторник вечером. Петер забрал девушку 7 февраля около 18.30 из дома ее родителей, и младший брат Хильдегард видел, что парень приехал на черном «Мерседесе». Домой Хильдегард не вернулась. Ингрид Круг могла сказать об этом Петере мало – она знала его имя и дала расплывчатое описание: около 30 лет, стройный блондин.

Секретарь уведомил Ботте. Комиссар получил эти сведения во время осмотра «Мерседеса» и заподозрил худшее. Петер – это, конечно, водитель Петер Фалькенберг, очевидно, он взял «Мерседес» Дрейфуса, чтобы провести с Хильдегард вечер 7 февраля. Кровь в салоне автомобиля означала, что «автомобильные убийцы» снова нанесли удар. Ботте составил рапорт руководителю дюссельдорфского уголовного розыска Венеру и сразу получил приказ вместе с верховным комиссаром Таббертом и усиленной особой комиссией найти Петера Фалькенберга и Хильдегард Вассинг.

Следующим утром, примерно в 8 часов, в городке Ланк-Ильверих близ Дюссельдорфа шел на работу садовник. Проходя мимо поля крестьянина Хазебринка, метрах в 400 от последнего двора в Ильверихе, он увидел остатки сгоревшего сенного сарая. Из любопытства садовник приблизился к нему и наткнулся на два обгоревших трупа – мужской и женский. Около 10 часов утра прибыли сотрудники «убойного отдела» из районного центра Мёнхенгладбаха во главе с советником уголовного розыска Юнге. О страшной находке узнал и начальник дюссельдорфского уголовного розыска Венер, и тот немедленно командировал в Ильверих Ботте и Табберта. Очевидно, это были тела Петера Фалькенберга и Хильдегард Вассинг. Когда комиссары прибыли, уже стало известно, что сенной сарай сгорел в ночь с 7 на 8 февраля. В ту же ночь в этой местности видели черный «Мерседес». Сеновал загорелся ночью около 1.30, но зять крестьянина Хазебринка не тушил пожар, потому что горело на безопасном расстоянии от их усадьбы. Значит, тела убитых находились здесь на пепелище с ночи на 8 февраля и обгорели настолько, что опознать их визуально не было никакой возможности.

Институт судебной медицины при Медицинской академии в Дюссельдорфе выслал на место обнаружения тел своего ассистента. Он установил, что мужчину убили несколькими ударами по голове. Вскоре при вскрытии в Институте судебной медицины между подбородком и шейными позвонками заметили еще и огнестрельную рану от малокалиберного оружия. Женщина была убита многочисленными ударами по голове. В пожаре сохранились фрагменты ее шерстяных перчаток, при мужском трупе нашли связку ключей. Двое полицейских с ключами и фрагментами перчаток вернулись в Дюссельдорф. Ключи подошли к двери дома, где снимал квартиру Фалькенберг, и к двери его меблированной комнаты. А перчатки опознала мать Хильдегард Вассинг. Экспертиза зубов и челюстей жертв окончательно подтвердила, что это те самые двое пропавших дюссельдорфцев. Где-то на них напали в «Мерседесе», убили, отвезли в сенной сарай в Ланк-Ильверих и попытались сжечь. «Мерседес» отогнали обратно в Дюссельдорф и бросили около вокзала, где его и нашли 8 февраля.

Как только известие о новом преступлении в автомобиле появилось в городской прессе, Дюссельдорф снова забурлил, и убийства адвоката Серве´ и пары Бере и Кюрман приобрели совсем иное значение. «Убийства влюбленных пар» – так стали называть эту серию. Общественность забросала полицию горькими упреками и требовала раскрытия преступлений.

Была сформирована новая спецкомиссия из двух «убойных отделов», Дюссельдорфа и Мёнхенгладбаха, под руководством советника уголовного розыска Юнге, комиссаров Табберта и Ботте. Никто из троих не знал, какая тяжелая работа им предстоит.

«Убийства влюбленных пар» более всего могли относиться к преступлениям на сексуальной почве, а опыт подсказывал полицейским, что подобные деяния совершают в основном люди, которые в своей сексуальной жизни находятся за пределами «нормы». А «норма» эта представляла собой весьма неопределенное размытое нечто со множеством вариантов. Но надо же было с чего-то начинать. И советник уголовного розыска Юнге постарался выявить всех сексуально подозрительных и нестабильных личностей в округе, а также одиночек и аутсайдеров, хорошо известных в этих местах, и проверить их алиби: где каждый из них находился в ночь убийства, не видели ли кого-нибудь из них поблизости от места пожара?

21 февраля старший секретарь уголовного розыска Дюссельдорфа Бём брал показания у полицейских патрулей городка Бюдерих. Патруль обратил внимание Бёма на одного молодого человека, чьи родители проживали рядом с местом обнаружения тел Фалькенберга и Вассинг. Молодой человек не жил с родителями, где-то работал и навещал семью на своем «Фольксвагене». Соседи утверждали, что однажды он набросился с вилами на играющих детей, то есть «склонен к насилию». Впрочем, жил он скрытно и замкнуто и оттого казался аутсайдером. Его звали Эрих фон дер Ляйен. Спецкомиссия по делу Фалькенберг – Вассинг уполномочила двух секретарей Коссмана и Вайершталя 23 февраля проверить молодого человека.

Родители Эриха действительно жили в доме рядом с местом обнаружения тел в Бюдерихе. До 1945 г. Зигфрид фон дер Ляйен и его семья возделывали два участка земли в Восточной Пруссии и, как многие их земляки, бежали от наступавших советских войск. Зигфрид фон дер Ляйен и его семья добрались до Бюдериха, осели здесь и до 1955 г. вели крестьянское хозяйство, но позднее не стало сил обрабатывать землю, и Зигфрид открыл прачечную – довольно типичная судьба немецкой семьи, которую не сломили война, потеря родной земли и участь беженцев. Наоборот, они постарались наладить свое существование в новых условиях, на новом месте. Эрих фон дер Ляйен, которым занялась теперь спецкомиссия по делу Фалькенберг – Вассинг, подростком 15 лет пережил катастрофу потери отечества, оказался среди беженцев из Пруссии и встретил снова родителей только в Западной Германии. Внезапно брошенный в иные условия, он учился на агрария и садовника и помогал семье поднимать новое хозяйство. Чувствительный, ранимый юноша с трудом привыкал к другому миру, ему тяжело пришлось в учении, но в конце концов он все-таки выучился и стал торговать красками.

Эрих снимал комнату у семейства Эрен в Феерте близ городка Гельдерн. С 1954 г. он служил представителем фирмы в Кефеларе, торгующей сельскохозяйственным оборудованием, и получил от нее в пользование коричнево-красный «Фольксваген», на котором объезжал нижнерейнские земли вокруг Дюссельдорфа. Жил более чем скромно, экономно, ни с кем не общался, всех сторонился, лишь постоянно навещал родителей. Эрих был «другой», не как все, вот, пожалуй, точное описание для него.

Секретари уголовного розыска Вайершталь и Коссман при первом опросе местных жителей не нашли на Эриха почти ничего. Только когда 24 февраля полицейские допросили его самого, они обратили внимание, что он не может объяснить, где находился вечером и ночью 7 февраля. Наконец Эрих заявил, что был у своих квартирных хозяев Эренов в Феерте, однако те его алиби не подтвердили. Они рано ложились спать, уже в 8 часов вечера, и где там их квартирант, дома или нет, не видели. Полицейские попытались установить все передвижения Эриха через книгу учета поездок – такую имел каждый представитель фирмы, – но ее вели «в высшей степени небрежно», там многого не хватало. Впервые Эриха заподозрили, когда выяснилось, что данные за 7 и 8 февраля внесены в книгу учета задним числом, а именно 9 февраля. И данные были ложные.

Но этого было мало для серьезных подозрений, необходимо было обыскать его «Фольксваген». На защитных чехлах на передних сиденьях обнаружили пятно, похожее на кровь, и Вайершталь забрал чехлы на экспертизу. Также он нашел подозрительные пятна на кожаном пальто и пиджаке Эриха.

Фон дер Ляйен был не в состоянии толком объяснить, откуда взялись пятна. Может, сбил зайца по дороге или купил свежезабитую курицу и испачкался. А еще таскал на руках таксу своей подруги и играл с ней в машине, и у собаки была течка. История с течкой таксы подтвердилась, а у Эриха других объяснений не было. Вайершталь и Коссман отвезли Эриха в Дюссельдорф. Чехлы от «Фольксвагена» и одежду подозреваемого отдали на экспертизу в Институт судебной медицины, и директору института профессору Курту Бёмеру было поручено определить, кровь ли это, человеческая ли, и если да, то какой группы.

25 февраля комиссар Табберт принял по телефону доклад из Института судебной медицины: пятна на чехлах в автомобиле – человеческая кровь. На пальто и в правом кармане куртки фон дер Ляйена также обнаружена кровь. Дальнейшие результаты следует ожидать 27 февраля.

Эриха взяли под стражу и снова допросили. Кровь на чехлах – человеческая, а не куриная, не заячья и не собачья. Убийца пары Фалькенберг – Вассинг отогнал «Мерседес» с запачканными кровью сиденьями от места сожжения тел до вокзала в Дюссельдорфе, где, без сомнения, пересел в собственный автомобиль и, таким образом, испачкал кровью жертв и свою одежду, и чехлы на сиденьях. Не признается ли уже фон дер Ляйен в совершении этого преступления?

Однако Эрих настаивал, что не имеет отношения к убийству. Удивительно, но он не пытался выгородить себя. Кроме него, заявил он, никто не пользуется этим «Фольксвагеном», никто не мог больше испачкать кровью сиденья. Он один может знать, откуда взялись пятна крови в машине, но и он не приносил в автомобиль человеческую кровь. Нет, и из носа кровь у него не шла, и нигде он ничем не поранился. Эрих, не сопротивляясь, сдал образец крови на анализ для определения группы. Однако упорно твердил, что это не может быть кровь человека у него в автомобиле. Курица или заяц лежали на куске пленки, значит, и от них эти следы остаться не могли, вспомнил подозреваемый. Вероятно, только «течная такса» его подруги могла оставить следы.

26 февраля обыскали комнату Эриха в Феерте. Да тут и обыскивать-то было нечего; комнатка была крохотная, даже одежду и все свои пожитки он хранил в шкафу в соседней комнате, которую снимал другой квартирант. Полицейские забрали с собой в Дюссельдорф вельветовые брюки и пару ботинок. И те, и другие были запачканы кровью и в тот же день были переданы на экспертизу в Институт судебной медицины.

Общественность все настойчивее требовала «результатов расследования дела об убийствах влюбленных пар». На полицейский отдел Министерства внутренних дел земли Северный Рейн – Вестфалия давили так же, как и на полицию Дюссельдорфа, на прокуратуру, на начальника дюссельдорфского уголовного розыска и на саму специальную комиссию.

Полицейские метались между Бюдерихом, Феертом и Дюссельдорфом, проверяя показания Эриха, что он якобы с вчера 7 февраля и всю ночь на 8 февраля провел дома в Феерте. Нашлись свидетели, подтвердившие его показания до обеда 7 февраля, но дальше до утра 8 февраля – пустота. В этой связи участковый суд Дюссельдорфа выдал ордер на арест фон дер Ляйена по обвинению в совершении убийства «из жестокости, ради удовлетворения полового влечения, из алчности и прочих низменных устремлений», а именно – «в убийстве Петера Фалькенберга и Хильдегард Вассинг в ночь с 7 на 8 февраля 1956 г.».

27 и 28 февраля последовали новые отчеты из Института судебной медицины в Дюссельдорфе, сначала по телефону, а 28 февраля и 1 марта Курт Бёмер представил письменный отчет за собственной подписью. Все чехлы с кресел в «Фольксвагене» проверили и нашли кровь на передних и задних сиденьях. Пятна человеческой крови на переднем сиденье были группы A и группы B. На вельветовых брюках и спереди и сзади тоже нашли кровь. Мелкие брызги не позволили определить, человеческая это кровь или звериная, а вот крупные пятна показали очевидное наличие человеческой крови. Бёмер написал об этом подробно в своем отчете.

На брюках обнаружена кровь групп А и AB. Поскольку при контрольной проверке выяснилось, что материал брюк способен сам вызывать абсорбцию анти-А-сыворотки, обнаружение группы А могло быть недостоверно, следы могли быть застираны моющим средством. Зато не вызывало сомнений обнаружение крови группы В.

У самого фон дер Ляйена была кровь группы А2. При вскрытии тел Фалькенберга и Вассинг выяснилось, что у Петера кровь группы В. Из материалов дела об убийстве Фридхельма Бере и Теи Кюрман следовало, что у обоих была группа крови В. Значит, Эрих фон дер Ляйен не мог сам оставить в автомобиле следы крови группы В, ни сознательно, ни случайно, и в этой связи офицеры спецкомиссии лишь укрепились в своем подозрении, что Эрих все-таки как-то замешан в данных преступлениях.

Опираясь на экспертизу следов крови, Юнге, Ботте и Табберт провели ряд допросов, надеясь в конце концов вынудить Эриха к признанию. Через несколько дней полицейским пришлось признать, что либо этот худенький, ранимый, душевно нестабильный подозреваемый – самый искусный лжец, какого они когда-либо встречали, либо он действительно невиновен. Фон дер Ляйен постоянно твердил, что не может быть у него в машине человеческой крови, такса это, такса, и все. А брюки эти он точно не носил с октября 1955-го до 12 февраля 1956 г. Их выстирали в октябре, и с тех пор они висели у него в шкафу, и только 12 февраля Эрих встречался со своей подругой, надел эти брюки, а такса подруги много раз прыгала к нему на колени. Книга учета поездок, допустим, ведется неаккуратно, но такой уж он человек – не выносит бюрократии. Но как бы то ни было, он не был в Ланк-Ильверих в ночь совершения преступления.

Юнге проверил показания Эриха насчет брюк. Квартирная хозяйка вспомнила, что в октябре 1955 г. постирала их и повесила в шкаф. 3 марта еще человек 30 полицейских командировали для пошаговой проверки алиби фон дер Ляйена. На секунду хозяйка как будто вспомнила, что он находился дома в ночь с 7 на 8 февраля, кажется, они вместе слушали по радио передачу «Север против Юга», но выяснилось, что эту программу передавали вечером 8 февраля. Непоколебимость подозреваемого не смущала начальника дюссельдорфского уголовного розыска Венера. Его мучили сомнения. Он запросил в Институте судебной медицины подтверждения, что в машине и на одежде фон дер Ляйена обнаружена именно человеческая кровь, а собачья исключается, и получил такое подтверждение. Неужели фон дер Ляйен все эти недели день за днем последовательно и упорно лгал? Венер и Юнге решили проверить возраст кровавых пятен, хотя оба знали, что определение возраста следов крови – по-прежнему проблема. Но оба надеялись, а вдруг удастся установить, что следы крови относятся по возрасту ко времени убийства пары Фалькенберг – Вассинг. Венер обратился в технико-криминалистический отдел Западногерманского федерального управления уголовной полиции в Висбадене, созданного через шесть лет после войны.

История возникновения этого ведомства непростая, это отдельная тема. В общем, в Висбадене подхватили то, чего успела достичь криминалистика в эпоху национал-социализма. В 1938 г. в Берлине сформировали центральную полицейскую естественно-научную и техническую лабораторию, но в 1945 г. она прекратила свою деятельность. Задачей новой центральной лаборатории в Висбадене стали технические и научные исследования для западногерманского уголовного розыска и западногерманской судебной системы. В лаборатории трудились химики, физики, биологи, техники, инженеры и графологи. Биологическим отделом руководил еще довольно молодой ученый доктор Отто Мартин. В 1930-х гг. он изучал естественные науки и в 1938 г. сдал выпускной государственный экзамен в Институте ботаники Тюбингенского университета. Случай свел Мартина с тогдашним руководителем Берлинской центральной лаборатории доктором Хеесом. Хеес когда-то служил в Управлении химических исследований города Штутгарта вместе с доктором Мецгером и доктором Раллем, основателями научной криминалистики. В частности, они занимались экспертизой огнестрельного оружия и определяли возраст чернил в различных текстах. Хеес уговорил Мартина применить его биологические знания в криминалистике. В 1939 г. Мартин стал руководителем биологического отдела берлинской лаборатории, вероятно, первого биологического отдела в истории криминалистики. Вскоре Мартина мобилизовали в армию и простым солдатом отправили на Восточный фронт, где он участвовал в тяжелых боях и был ранен. Может, он остался жив благодаря тому, что его отец погиб на Первой мировой войне, а старший брат – на Второй. Особым распоряжением было запрещено забирать на войну последнего сына у матери, и Мартин демобилизовался, вернулся в Германию и продолжил работу в Берлине. Свой научный и профессиональный опыт после войны он применил в работе в висбаденской лаборатории. Как биолог, Мартин и во время войны интересовался криминалистической идентификацией не только образцов почвы, растений или текстильных волокон, но и следов крови. Он был человек замкнутый, тихий, педант, исключительно добросовестный, и призванием его было изучение чего-то «самого крошечного».

Руководство Западногерманского федерального управления уголовной полиции в Висбадене в 1955 г. столкнулось с внутриполитическими проблемами и желанием других федеральных земель иметь собственные криминалистические лаборатории, поэтому висбаденское управление придерживалось политики чрезвычайной осторожности и избегало в сфере естественных наук и криминалистики любых неприятностей и разногласий с институтами судебной медицины, которые изучали следы крови. Тем не менее в последние годы прокуратура и полиция все чаще привлекали Мартина к серологическим исследованиям, поскольку скоро стало ясно, что он – ученый особенный и не довольствуется устаревшими и довольно грубыми методами исследования крови, как это было в большинстве лабораторий после войны, но борется за новые методы, за точность и тонкость экспериментов, не теряя при этом твердой научной почвы под ногами.

Получив первое послание Венера из Дюссельдорфа, Мартин запросил более детальные данные о следах крови. Когда же узнал, что многое зависит от состояния брюк после последней стирки, с готовностью согласился определить возраст пятен крови. Через несколько дней в Дюссельдорф пришло сообщение, что пятна крови попали на вельветовые брюки Эриха фон дер Ляйена не ранее четырех недель и не позднее двух недель назад. Это означало, что кровь вполне могла попасть на брюки как раз в момент убийства пары Фалькенберг – Вассинг. А могло быть и так, как уверял Эрих, – лишь после 12 февраля. Однако спецкомиссия упорно настаивала на первом и с удвоенной силой принялась прорывать оборону фон дер Ляйена.

6 и 7 марта возникали ситуации, когда казалось, что Эрих уже сдается, вроде бы положение безнадежное и безвыходное; он путается в показаниях: «Либо это сделал я, но тогда бессознательно, либо это был не я» или «Я уже и сам почти поверил, что это совершил я». Но потом Эрих вдруг снова собирался с духом и все отрицал. Противоречие между результатами судебно-медицинской экспертизы и упорным отрицанием фон дер Ляйена довели спецкомиссию до экстраординарных мер. Обвиняемого отправили на психиатрическое обследование. 6 марта комиссары запросили в прокуратуре разрешение на использование американского детектора лжи, но в Европе его воспринимали скептически, и прокуратура отказала. Тогда 7 марта Юнге приехал в Висбаден и попросил Мартина перепроверить результаты исследований дюссельдорфского Института судебной медицины. Если фон дер Ляйен говорит правду и не могла человеческая кровь попасть к нему в автомобиль, значит, ошибается экспертиза доктора Курта Бёмера.

Когда Юнге прибыл в Висбаден, доктор Мартин как раз был удивлен, изучая следы крови на вельветовых брюках. Во-первых, он обнаружил пятна, на которые в Дюссельдорфе не обратили внимания. В Институте судебной медицины исследовали только два больших пятна, они и дали реакцию на человеческую кровь. Прочие пятна и брызги были слишком малы и недостаточны для анализа, на них и смотреть не стали. Во-вторых, Мартин при определении возраста исследовал пятна под микроскопом и обнаружил в пятнах крови примесь белесых блестящих выделений, в которых нашел эпителиальные клетки с содержанием гликогена (животного крахмала), а это указывало на менструальное происхождение крови. Вполне объяснимая находка, если иметь в виду, что жертвы убийства – влюбленные пары на свиданье, не исключено и сексуальное насилие. Доктор Мартин и сам засомневался в достоверности экспертизы Института судебной медицины и решил перепроверить результаты исследований крови. Юнге как раз застал Мартина за этим. Ученый обещал известить Венера по телефону о результатах своего исследования.

Юнге вернулся в Дюссельдорф 8 марта, а поздним вечером 9 марта зазвонил телефон у Венера. Это был Мартин. Ровным, спокойным тоном, с родным швабским выговором, Мартин сообщил начальнику дюссельдорфского уголовного розыска известие, которое стало «разорвавшейся бомбой». Ученый извинился за поздний звонок и заявил, что пятна на брюках фон дер Ляйена никак не могут быть человеческой кровью; это кровь собаки, а именно течной собаки. Группу крови определять бессмысленно, у животных тоже существуют разные группы крови.

После событий последних дней это известие стало тяжким ударом для Венера. Мартин же подтвердил свои показания и заявил, что готов в любой момент повторить свои тесты. Следов крови для этого достаточно. На вопрос растерянного начальника уголовного розыска, как же могла возникнуть такая ошибка, Мартин ответил, что полиция Дюссельдорфа должна спросить об этом не его, а местных судмедэкспертов.

Лишь на следующее утро Венер дозвонился до одного из ассистентов доктора Бёмера. Ассистент в ошибку не поверил, но согласился провести контрольные исследования в то же утро. После полудня 12 марта – как же долго тянулся этот день для спецкомиссии – Институт судебной медицины с витиеватыми извинениями предоставил новые сведения и признал ошибочность своих первоначальных результатов. Пятна на чехлах в автомобиле подозреваемого – это не человеческая кровь. Как получилось, что Институт ошибся в первый раз? Сыворотка с завода Беринга в Марбурге, она же антисыворотка к человеческим кровяным тельцам, используемая в реакции преципитации по методу Уленгута, вступает в реакцию и с кровью собаки.

Венер, Юнге и Ботте не обладали необходимым научным опытом, чтобы перепроверить обоснованность данного объяснения. Им важно было одно: была допущена самая невероятная ошибка за всю их карьеру, и теперь ее приходилось признать. В полдень 12 мая Эриха фон дер Ляйена отпустили на свободу. Но сделанного уже было не вернуть. Как же могло случиться, что через 50 лет после открытия реакции по методу Уленгута серологи допустили такую чудовищную ошибку?

Прежде чем написать доклад в полицейский отдел Министерства внутренних дел, Венер еще раз связался с Мартином, чтобы выяснить один вопрос. Политика Федерального управления криминальной полиции требовала от него скрытности, однако доктор подтвердил, что встречается действительно такая особенная сыворотка, которая одинаково реагирует и на кровь человека, и на кровь собаки. Как практически появляется подобная сыворотка, доктор не знал, сам он использовал сыворотку Беринга, но среди опытных ученых принято перед применением проверять любую сыворотку на ее собственные специфические свойства. Сывороток много, производители разные, свойства тоже. И все это произошло в Дюссельдорфе?

После войны на территории Германии действительно были проблемы с производством сывороток для криминалистических исследований. Институт Роберта Коха производил такие сыворотки до самого конца войны, однако вынужден был остановить производство, когда Берлин был оккупирован и поделен на сектора. Государственный контроль сывороток еще со времен Уленгута осуществлял Институт Пауля Эрлиха во Франкфурте, но и он не перенес послевоенной разрухи. Производство сывороток возобновилось только благодаря частной инициативе заводов Беринга в Марбурге и некоторых криминалистов, но государственный контроль восстановить не удавалось. Тем важнее стало третье контрольное предписание, существовавшее опять же со времен доктора Уленгута: независимо от наличия или отсутствия государственного контроля, каждый исследователь-серолог должен перед применением проверить сыворотку на ее специфические свойства. Это было обязанностью всякого серолога, его личной ответственностью. Тот, кто придерживался данного правила, был застрахован от сюрпризов с сывороткой, подобных тому, что произошел в Дюссельдорфе, где, очевидно, этим правилом пренебрегли.

Убийство Фалькенберга – Вассинг так толком и не раскрыли, сколько ни старались Венер и новая спецкомиссия под руководством главного комиссара Эйнка. За много лет работы им удалось собрать достаточно улик, позволивших обвинить в этом преступлении 28-летнего дюссельдорфского рабочего Вернера Бооста. 10 июня 1956 г. один охотник увидел в лесу, как Боост прячет в листве свой мотоцикл и подкрадывается к влюбленной паре в «Фольксвагене». Было обнаружено и предполагаемое орудие убийства, а также получены показания другого рабочего, которого Боост втянул в свои темные дела и шантажировал. На основе этих улик и показаний удалось установить, что Боост – главный преступник в убийстве Серве´ – Хюллекремера 7 января 1953 г. Его сознавшийся сообщник пытался предупредить Хюллекремера и не убил его, как велел Боост, а лишь оглушил. Многое указывало и на то, что Боост убил и другие две пары – Бере – Кюрман и Фалькенберг – Вассинг, но осудили его только по делу Серве´ – Хюллекремера. 14 декабря 1959 г. он был приговорен к пожизненному тюремному заключению. Доказательства по двум другим случаям суд счел недостаточными.

15

В конце концов, так же нельзя! Ситуация в сфере серологии неприемлема! И как только Германия более или менее оправилась после войны, появился стимул открыть и разработать новые, более тонкие и достоверные методы исследования крови. И тут мы снова сталкиваемся с ученым Отто Мартином в Висбадене. Мартин был практик, не пытался изобрести новых методов, он совершенствовал уже имеющиеся изыскания австрийских, немецких и итальянских криминалистов и судебных медиков и приспосабливал их для работы полиции.

Прежде всего Мартин старался обучить новое поколение криминалистов, как только они заступали на службу в Федеральное управление криминальной полиции: как распознавать следы крови, как обеспечивать их сохранность и как их анализировать. Он учил, что в случае малейшей неопределенности на место преступления необходимо вызвать специалиста-ученого, вот хотя бы его самого, Мартина, где бы он ни находился. Он боролся с излюбленным методом выстригать из одежды очевидные кровавые пятна и игнорировать при этом мелкие и трудно определяемые. В случае с пятнами на одежде и других нестабильных «материалах» Мартин настаивал на детальном исследовании под микроскопом, причем обнаруженные брызги следовало пометить и зафиксировать на одежде швейными булавками с головками разного цвета. Мартин удалил из серологии и криминалистики разрушительную перекись водорода и кварцевую лампу, заменив их на прожектор, лупу и спрей люминол, и требовал исключительно осторожного обхождения с бензидином. Если не было никакой возможности специалисту обследовать место происшествия, Мартин просил, чтобы переслали в лабораторию в Висбаден все предметы обстановки и другие вещественные доказательства – подозрительные и не очень. Если место преступления находилось за городом, на природе, Мартин сначала тщательно обследовал место сам, порой это занимало несколько дней, искал следы, и только тогда проводил экспертизу.

Другая сторона его работы заключалась в том, чтобы криминалисты и ученые начинали сотрудничать уже на месте преступления. Необходимо было воспитать и обучить поколение криминалистов-серологов, чтобы они работали в разных городах Западной Германии и всегда могли явиться на место происшествия, не преодолевая больших расстояний. Мартин понимал, что в условиях новой послевоенной жизни и преступность будет другая, и преступления станут иными, так что в будущем понадобится и новая научная криминалистика. Индивидуальность будет заменена на массовость.

Влияние одного отдельного человека внутри полицейской системы было ограниченно. Мартин с его усилиями был одним из многих других биологов и серологов в разных странах. В Западной Германии его старания возымели свое действие, когда в региональных управлениях криминальной полиции крупных федеральных земель заработали собственные лаборатории с отделами серологии. И здесь опять же сыграло роль и соперничество между землями, но главным образом и то, что потребность в естественно-научных исследованиях, в том числе серологических, росла, а Висбаден был один на всех и далеко.

Не важно, кому подчинялся отдел серологии – биологам или судебным медикам, как это было с доктором Штеффеном Бергом и позднее с доктором Тома в земельном управлении криминальной полиции в Мюнхене уже в 1952 г., с доктором Фогелем в Гессенском управлении или с доктором Шнугом в управлении Нижней Саксонии. Все они занимались практическими исследованиями следов крови. А судебные медики между тем совершенствовали методы и сотрудничали при этом и с западногерманскими, и с восточногерманскими институтами судебной медицины, как, например, Институт судебной медицины и криминалистики в Эрлангене, руководитель которого профессор Эмиль Вайнинг считал себя последователем судебного медика Кокеля. Кокель же еще несколько десятилетий назад боролся за то, чтобы судебная медицина стала помощницей криминалистики не только с точки зрения патологоанатомии, но и с точки зрения биологии и техники.

Германия была не единственной страной, где подобным образом развивалась криминалистика. Во многих странах происходило то же самое. И везде старались усовершенствовать старые методы идентификации крови и определения ее группы. Методу Уленгута было уже полвека, его реакция нуждалась в уточнении и улучшении.

В 1950 г. Морис Мюллер, профессор судебной медицины в Лилле, опубликовал интересную работу – «Анналы судебной медицины». В 1946 г. Мюллер решил при проведении реакции по методу Уленгута добавить в раствор из кровавого следа и антисыворотки к человеческим или звериным кровяным тельцам желеобразный материал. Этот гель не препятствовал осаждению белка, зато абсорбировал любое замутнение, любое лишнее побочное вещество, какое не удавалось устранить из раствора крови и которое весьма затрудняло «считывание» осажденного белка. Сначала Мюллер использовал гуммиарабик. Впоследствии он многократно сообщал о своем методе, но никто его не поддержал. В то же самое время шведский ученый O. Оухтерлони также опубликовал в скандинавских научных журналах статьи об основах метода использования желатина. Через 10 лет, писал Оухтерлони, этот метод практически вытеснит метод Уленгута.

Одновременно предпринимались и другие попытки найти новые пути исследования человеческой крови, особенно там, где метод Уленгута был уже недостаточен и неточен. И снова первыми оказались французские серологи, прежде всего из Института Пастера. Между 1954 и 1956 гг. Ж. Дюкло и Ж. Руффи опубликовали несколько работ о своих изысканиях. Они пользовались опытом общей медицинской серологии, которая после окончания войны так занимала ученых. Речь шла об одном из открытий Карла Ландштейнера и его коллеги доктора Винера 1940 г. – о резус-факторе, с которым весь мир, кроме США, вследствие Второй мировой войны познакомился лишь в 1945 г. История открытия такова: после открытия M-фактора Ландштейнер много экспериментировал с животными, чтобы получить анти-M-сыворотку, пригодную для выявления M-фактора в человеческой крови. Накануне войны он вместе с коллегой Винером экспериментировал с резус-фактором у обезьян, и выяснилось, что в крови обезьян есть фактор, соответствующий человеческому фактору. Если впрыснуть кролику кровь обезьяны с резус-фактором, в кроличьей крови появится сыворотка с содержанием анти-M-вещества. С помощью такой сыворотки можно выявить М-фактор в крови человека. Но при воздействии такой сыворотки на человеческую кровь выяснилось, что сыворотка «сворачивает» и те кровяные тельца, которые не содержат M-фактор. Значит, в человеческой крови содержится еще один неизвестный фактор, сразу реагирующий на антирезус-сыворотку. Ландштейнер и Винер назвали этот неизвестный фактор резус-фактором, или Rh-фактор.

Так и осталось бы это открытие, вероятно, чисто академическим, если бы в то же время Филип Левин ни совершил свое. Он исследовал сыворотку крови женщины, которая родила мертвого младенца с распавшейся кровью. Левин обнаружил антитела, которые прежде не встречал. Винер доказал, что сыворотка крови этой женщины вызывает агглютинацию в тех же образцах человеческой крови, которые агглютинируют и при смешении с антирезус-сывороткой. Возник вопрос: есть ли взаимосвязь между смертью ребенка и загадочным резус-фактором, который есть у одних людей, но отсутствует у других, и, судя по всему, как и прочие факторы крови, передается по наследству? Ответ вскоре был найден: если мужчина с резус-фактором крови (его кровь резус-положительна, Rh+) зачнет ребенка с женщиной, у которой в крови нет резус-фактора (ее кровь резус-отрицательна, Rh-), то ребенок унаследует от отца резус-фактор. Одновременно сыворотка крови матери формирует антитела против этого чуждого фактора. При кровообмене между матерью и плодом в ее утробе эти антитела проникают через плаценту в детское кровообращение и приводят к разрушению крови эмбриона. Так бывает, конечно, не при каждой беременности, но часто. А при первой беременности обычно вообще не проявляется, вот что самое любопытное. При второй или третьей беременности антирезус-тела в крови матери входят в силу и приводят к катастрофе. Для детей, рожденных от такой беременности, одно спасение – переливание крови до полной ее замены. Значит, чрезвычайно важно вовремя установить, какой у матери резус-фактор – положительный или отрицательный.

Само по себе наличие или отсутствие резус-фактора определить не трудно. Для этого нужна антирезус-сыворотка. Но обнаружить сформировавшиеся антирезус-факторы в сыворотке крови женщины оказалось сложно. Если подозрительную сыворотку, подлежащую исследованию, соединить с резус-положительными тестовыми кровяными тельцами, чтобы увидеть «комкование» или «некомкование» – есть ли резус-фактор, нет ли его, никакой реакции не происходит. Даже если использовать в эксперименте сыворотку, заранее знакомую и уже точно содержащую антирезус-фактор, тельца не агглютинируют. Агглютинация происходит лишь в определенных случаях. Значит, при эксперименте что-то препятствует агглютинации, которая наступает в обычных условиях тела человека и приводит к разрушению. Американцы и британцы придумывали самые разные названия для этих строптивых антител, в том числе «блокирующие резус-антитела».

Только в 1944 г. Винеру удалось подобраться к этим резус-антителам при помощи одной уловки. Сыворотка, которую он хотел исследовать на резус-антитела, была смешана с резус-положительными кровяными тельцами в физиологическом соляном растворе. Спустя немного времени Винер добавил в раствор другую сыворотку, которая, по его наблюдениям, агглютинировала резус-положительные тельца. Если теперь агглютинация не произойдет, значит, резус-позитивные тельца претерпели изменения. И заключаются эти изменения в том, что резус-антитела из исследуемой сыворотки соединились с тестовыми тельцами без видимых признаков агглютинации. Они «блокировали» агглютинирующее воздействие добавленной в раствор сыворотки и тем самым «выдали» себя. Вскоре, однако, выяснилось, что лишь часть антирезус-факторов обладает таким «блокирующим» действием и «заговорила» благодаря уловке Винера. Основная масса осталась «немой».

Сразу после окончания войны трое англичан совершили следующий решительный шаг – иммунолог Р.Р.А. Кумбс из Кембриджского университета, A. E. Mуран и Р. Р. Рэйс. Их эксперимент вошел в историю как реакция Кумбса (антиглобулиновый тест), им тоже пришлось пойти на хитрость, но теперь у них получилось охватить все антирезус-факторы. Их метод основывался на том, что антирезус-факторы содержат белок глобулин – строительный материал человеческой крови. Если в подозрительной сыворотке крови содержатся антирезус-факторы, их нужно смешать с резус-положительными кровяными тельцами, и они соединяются без реакции агглютинации. Но эти резус-антитела можно увидеть, если установить, что эритроциты имеют на своей поверхности глобулин. Трое ученых проделали следующее: впрыснули кроликам человеческий глобулин. Кровь животных выдала обычную защитную реакцию, на сей раз направленную против человеческого глобулина. От этого выработалась антиглобулиновая сыворотка, именуемая в серологии после 1945 г. сывороткой Кумбса. Теперь в раствор из резус-положительных телец и подозрительной, еще не известной сыворотки добавили сыворотку Кумбса. Если в подозрительной сыворотке содержатся антирезус-факторы, которые тайно соединились с кровяными тельцами, тогда сыворотка Кумбса вызовет агглютинацию глобулина в резус-антителах. Резус-антитела выдадут свое присутствие через реакцию глобулина.

Тесту предшествовала процедура, которую трудно представить тем, кто далек от мира под микроскопом. Тестовые кровяные тельца должны были долго пробыть в одном смешанном растворе с исследуемой сывороткой и привязать к себе резус-антитела, а потом эти тестовые тельца следовало «промыть» в физрастворе поваренной соли, чтобы устранить остатки сыворотки и ее составляющих, не привязавшихся к тельцам. Только после этого ученые могли быть уверены, что сыворотка Кумбса проявит именно тот глобулин, что принадлежит резус-антителам и теперь присоединился к тестовым тельцам, а не какой-либо другой белок.

Изучение антирезус-факторов и их выявление в крови продолжались. Но для криминалистики в них было мало пользы.

Серологи снова и снова преодолевали одну границу, но сразу натыкались на новую. Очень мешал классический метод абсорбции. Требовались иные методы для определения групп и факторов крови. Долго пришлось ждать, прежде чем пробил час для этих новых методов. В ожидании, пока новое выйдет «из-за кулис», Европа приобрела опыт, который и шокировал и предостерегал от опасностей новаторства. Дело Пьера Жакку долгое время волновало весь континент.

16

Дело Пьера Жакку началось в швейцарском городке План-лез-Уат поздним вечером 1 мая 1958 г., в 8 километрах от Женевы, в долине, с запада граничившей с Французскими Альпами. Там, где центральная улица безмятежного городка поворачивает на улицу Шман-де-Вуаре. В самом конце этой улицы стоял дом № 27, где проживали Шарль Цумбах, торговец сельскохозяйственной техникой, его жена Мари и их 27-летний сын Андре.

В 22.58 в женевскую жандармерию позвонила мадам Бушарди, соседка Цумбахов. Задыхаясь от волнения, она сообщила, что Шарля Цумбаха только что убили. Жандармы, прибывшие по указанному адресу, обнаружили перепуганную женщину с кровоточащей раной в плече. Это была Мари Цумбах. Она стояла в комнате своего сына Андре возле тела мужа.

Перед тем как Мари увезли в больницу в Женеву, она дала весьма путаные показания о происшествии. Около 22.50 она на машине знакомой возвращалась домой. Мари открыла дверь и услышала выстрелы и крики о помощи, доносившиеся из мастерской сына. Вроде бы Мари слышала три выстрела. В мастерской она увидела неизвестного мужчину с пистолетом в руке. Она бросилась в ужасе в сад, незнакомец побежал за ней, выстрелил в нее и ранил в плечо. Вероятно, потом у него закончились патроны или по какой-то другой причине, но он перестал ее преследовать, вернулся в дом и вскоре вышел на улицу. Он не стал искать женщину, которая пряталась в тени дома, вскочил на велосипед, прислоненный к забору, яростно нажал на педали и исчез в ночи.

Мари Цумбах была в шоке и не могла более детально описать ни нападавшего, ни его велосипед: лет тридцати, высокий; велосипед темный. Сколько точно было выстрелов и сколько раз преступник стрелял именно в нее, Мари тоже определить не сумела.

Несмотря на то что на территории Женевы располагались международные корпорации и компании, полиция кантона Женева была немногочисленная. Тяжкие преступления совершались редко. Город Женева был консервативен и патриархален, в известной степени он представлял собой противоположность международным тенденциям и влияниям, которые особенно усилились с момента основания Лиги Наций. Международное влияние редко проникало внутрь буржуазного ядра жизни швейцарцев, которые стойко сопротивлялись чужеродному воздействию, а порой и новшествам извне. Эта ограниченность женевского существования, по выражению наблюдателей, сформировала и местные органы полиции, по мнению тех же наблюдателей, и во многом затормозила современное развитие женевской полиции.

Сигнал об убийстве Шарля Цумбаха получил не только дежурный патруль женевской безопасности, но и шеф женевской полиции Шарль Кнехт, и судебный следователь П. Морио, и генеральный прокурор Женевы 70-летний Шарль Корню. Вскоре все они собрались в План-лез-Уат и взялись за расследование. Кнехт немедленно распорядился организовать полицейский контроль территории между Женевой и французской границей и поиски подозрительного велосипеда. Вызвали профессора Франсуа Навилля, 75-летнего директора почтенного и настолько же устаревшего Института судебной медицины Женевы. Сотрудники Женевской службы уголовных расследований (по образцу французской Службы судебных расследований) начали обследование места преступления.

Убитый (в брюках, расстегнутом пиджаке и рубашке, пропитанной кровью) лежал между дверью, плетеным креслом, опрокинутым стулом и роялем его сына Андре. Тело прикрыли ковром. Тапок с левой ноги валялся рядом с телом около бедра. Четыре гильзы из пистолета калибра 6,35 были разбросаны по полу. В центре комнаты обнаружили не отстреленный патрон. Пятая гильза была найдена рядом с лестницей, ведущей из палисадника к входной двери. Вероятно, это была гильза от того выстрела или выстрелов, которыми была ранена Мари Цумбах. Никаких следов взлома, двери и окна целы. Убийство с целью ограбления исключили. В комнате, где убили хозяина дома, правда, был открыт и перерыт шкаф, но в кухне нашли нетронутый кошелек, а в нем – 171 франк. Можно было предположить, что преступник искал в доме совершенно определенную вещь. Один из жандармов заметил на противоположной стороне улицы напротив дома темно-синюю пуговицу, вероятно, оторванную от пальто и потерянную. Пуговица была чистая, значит, упала на землю недавно. Судя по нитям на пуговице, она оторвалась от темно-синего пальто.

Навилль прибыл на улицу Шман-де-Вуаре, констатировал смерть и произвел поверхностный осмотр тела. Осмотр подтвердил, что Цумбах скончался от множественных огнестрельных и колотых ран в верхнюю часть тела. Труп увезли в Институт судебной медицины для вскрытия. Когда с него снимали одежду, из складок выкатилась пуля. Одежду передали в службу уголовных расследований. Навилль и его ассистент доктор Херман занялись более внимательным изучением ран и уточнением причин смерти.

Между тем шеф женевской полиции Кнехт и судебный следователь Морио, у которых пока не было ни зацепок, ни подозреваемых, распорядились найти сына убитого, Андре Цумбаха, работавшего музыкальным режиссером на радиостанции в Женеве. Его привезли в План-лез-Уат. Здесь Кнехт и Морио засыпали его вопросами, прежде всего – были ли враги у отца и кто мог бы его убить?

Андре, привлекательный брюнет, ответил, что отец был тихим, скромным бюргером. Была, пожалуй, только одна ссора с неким господином Кло, который арендовал у Шарля Цумбаха гараж. Однажды Цумбах нашел в гараже инструменты для взлома замко`в. Как раз в это время Женеву потрясла серия краж со взломом; из-за этого и произошел скандал между Цумбахом и Кло. Но Андре считал эту ссору незначительной, уж точно не поводом для убийства.

Морио велел допросить Кло и проверить его алиби. Если Андре не знает никаких прочих возможных врагов отца, нет ли врагов у самого Андре? Мог ли кто-либо искать что-то определенное в его мастерской? Следующие показания Андре занесли в протокол: «Я узнал, что секретарша директора Женевского радио, мадемуазель Линда Бо, состоит в отношениях с женевским адвокатом, мсье Пьером Жакку. Мы с мадемуазель Бо друзья, часто встречались и ходили в ресторан, впрочем, она встречалась и с другими сотрудниками радиостанции. Я услышал, что она хотела совсем расстаться с Жакку. Понял, что она пытается представить Пьеру Жакку наши с ней отношения более близкими, чем на самом деле. Поэтому, думаю, Жакку может ее ко мне ревновать. Вчера вечером мне кто-то звонил и молчал в трубку. В августе и в сентябре 1957 г. мне прислали два письма, подписанные неким Симоном Б., и в письмах предупреждали меня о моральной распущенности мадемуазель Бо. В одно были вложены три фотографии совершенно голой мадемуазель Бо. Думаю, это мог сделать только Жакку. В конце концов, этот адвокат вызвал меня на встречу в 1957 г. Мы говорили в его машине. Жакку хотел знать, намерен ли я жениться на мадемуазель Бо. Я отвечал отрицательно, однако не стал убеждать его, что между нами нет интимных отношений. Жакку мне не угрожал, но был очень раздражен. Неужели я спровоцировал его на убийство отца, хотя убить-то он, если и собирался, то меня?»

Неизвестно, что подвигло Андре Цумбаха в ту ночь так скоропалительно назвать имя адвоката Пьера Жакку в связи с этим преступлением. Злые языки называли Андре циничным расчетливым карьеристом, которому надоело терпеть унижения от Жакку, а кроме того, Жакку входил в управляющий совет Женевского радио и мог навредить карьере Андре. В общем, Андре Цумбах назвал тогда Пьера Жакку возможным убийцей, чем вызвал недоверие и удивление генерального прокурора Корню, следователя Морио и начальника женевской полиции Кнехта.

Пьер Жакку принадлежал к элите женевского общества и считался лучшим из местных адвокатов. Он играл значительную роль и в политической и в общественной жизни города и кантона. Даже если отмести все вымыслы и сплетни, которые написали о нем газетчики, слетевшиеся в Женеву на его процесс, перед нами – образ успешного, благополучного, состоятельного и влиятельного человека. Жакку было лет шестьдесят. Его отец, Андре Жакку, перебрался в Женеву из Савойи и из помощника в юридической конторе дорос до самостоятельного адвоката с собственной фирмой. Его сын Пьер блестяще сдал экзамен в университете и поступил на работу в адвокатскую коллегию отца. Впоследствии у отца выявили болезнь Паркинсона, адвокатская практика давалась ему с большим трудом, и сын сопровождал его во Дворец юстиции, а после смерти отца в 1941 г. Пьер унаследовал коллегию и продолжил адвокатскую практику. За прошедшие с тех пор 17 лет Пьер Жакку создал свою небольшую, но для Женевы весьма значимую империю. Он был умен, неутомим, чрезвычайно трудоспособен и компетентен, особенно в сфере торгового права. Слыл бескомпромиссным адвокатом, привык побеждать и представлял интересы крупнейших швейцарских и международных торгово-промышленных игроков. В его канцелярии на рю Корватери встречались очень влиятельные персоны. Жакку был членом правящей радикальной партии в Большом совете республики и кантона Женева, а также членом различных наблюдательных советов и торгово-промышленных палат. Им восхищались, ему подражали, за ним следовали, его боялись. Жакку и в культурной жизни Женевы играл значительную роль, этот среднего роста, стройный, не то чтобы красивый, но весьма привлекательный мужчина. Его частная и семейная жизнь, квартира на рю Моннетье в одном из самых респектабельных районов города, где он проживал с женой Мирей, сыном Аленом и дочерьми Сильвианой и Мартиной, у многих вызывала зависть.

В юридических кругах мало кто мог бы предположить, что за этим благополучным фасадом скрывается человеческая драма, и первым о ней упомянул тогда 2 мая 1958 г. Андре Цумбах.

Генеральный прокурор Корню, разумеется, хорошо знал Жакку и его семью, он был частым гостем в их доме. Знали его и Морио и Кнехт. Корню, Морио и Кнехт поначалу сомневались в показаниях Андре Цумбаха, что понятно. Они устроили Андре допрос с пристрастием. Он выдал такое количество деталей и подробностей, что им пришлось вникать в странное и опасное закулисье «империи Жакку». Цумбах передал фотографии голой Линды Бо и анонимные письма. Зачем он так долго хранил эти письма и фото? Этого Андре не объяснил. Зато подробно сообщил о жгучей ревности Жакку, о чем, судя по всему, узнал от Линды Бо. Якобы Жакку, от которого Линда уже пыталась избавиться, уговорил ее в сентябре 1957 г. поехать с ним ночью на машине на прогулку. Они подъехали к нынешнему месту преступления – дому Цумбахов в План-лез-Уат. Здесь Жакку закатил скандал, чтобы выманить Андре из дома и разобраться с ним. Спектакль остался без внимания, и Жакку с Линдой двинулись дальше на берег Арв, там он достал пистолет и приставил к затылку Линды. Ей удалось вырвать у него оружие, она швырнула пистолет на землю и бросилась бежать. Жакку преследовал ее на автомобиле. Линда сумела скрыться от него, потому что на Жакку после нервного перенапряжения накатил приступ слабости. Она пешком вернулась в Женеву. Андре вполне допускал, что Жакку в приступе ревности мог преследовать его, Андре, следить за ним и убить его отца.

Генеральный прокурор, судебный следователь и шеф полиции не могли решиться и начать расследование в отношении Жакку. Утром прежде всего взялись за версию с неким Кло. Вскоре последовал отчет о вскрытии. Доктор Навилль констатировал 4 пулевые раны. Одна пуля попала в аорту и вызвала смерть. Кроме того, были обнаружены три колотые раны в верхней части живота и в груди и одна более мелкая колотая рана – на спине в области левой почки. Один из ударов поразил печень. Раны спереди нанесены кинжалом или ножом, удар на спине – более тонким оружием.

А если было несколько убийц? Может ли быть, чтобы физически не слишком сильный человек, вроде Жакку, орудовал сразу тремя предметами, чтобы убить пожилого человека, которого даже не знал лично. Тут, скорее все-таки, мог быть Кло. Выяснилось, что он действительно причастен к ряду краж со взломом и общается с темным типом по имени Раймонд. Провели несколько обысков. Банда взломщиков состояла из бывших наемников французского Иностранного легиона. У бандитов конфисковали пистолеты и ножи, но ни один из них не мог быть орудием убийства Цумбаха. У всех членов банды, включая Кло, было алиби, никто из них не мог убить Цумбаха. Многие сотрудники уголовного розыска настаивали на том, что способ убийства огнестрельным и холодным оружием одновременно в точности совпадает с приемами так называемого ближнего боя французского Иностранного легиона, так что преступников следует искать среди бывших легионеров, но никаких веских доказательств найдено не было, а то, что обнаружили, завело следствие в тупик.

После этой неудачи следствия Кнехт 3 мая все же решился отработать версию Жакку и лично нанес визит Линде Бо в квартире ее родителей на бульваре Пон-д'Арв, 14. Он был настроен скептически и действовал весьма осторожно. Линда Бо была стройной брюнеткой лет 35, хорошо одетой. Кнехт завел речь о ее знакомстве с Жакку, но не обмолвился ни словом о ночном допросе Андре и об анонимных письмах. Зато упомянул, что он сам считает подозрения против Жакку нелепыми. Он обязан задать Линде ряд вопросов, как того требует порядок. Линда Бо испугалась, поняв, что ее могут втянуть в общественно-криминальный скандал, и тогда это общество изведет ее своим морализаторством. Она ответила на все вопросы начальника полиции.

Линда Бо действительно была любовницей Пьера Жакку с октября 1948 г. Года полтора назад отношения по разным причинам разладились, и к концу 1957 г. пара почти уже рассталась. За время отчуждения она познакомилась с Андре Цумбахом. Их свело чувство одиночества. Но они были просто друзьями, а Жакку подозревал, что у них с Андре интимные отношения, и стал ревновать. Вот что удалось узнать Кнехту в этом первом частном разговоре с Линдой Бо. Но Линда из страха и смущения скрыла от него кое-что: уже несколько месяцев назад она рассталась и с Цумбахом и сразу, вероятно, из страха одиночества, завела отношения с третьим мужчиной, так что у Жакку вроде как и причин-то для ревности по отношению к Андре уже не было.

Расследование в отношении Жакку и после этого разговора тянулось медленно, и подстегивали его случайные события. Так, 9 мая состоялся разговор Кнехта с мадам Жакку. Мирей Жакку явилась в полицию, чтобы уплатить штраф за превышение скорости 1 мая в 19 часов, то есть в день убийства. Кнехт беседовал с ней, и в разговоре ничего не подозревающая женщина рассказала, что 1 мая Пьер Жакку не вернулся домой к ужину, сославшись на совещание, а приехал лишь в 23.45, то есть через час после того, как был убит Шарль Цумбах. Это обстоятельство вынудило Кнехта заподозрить Жакку, и, поскольку версия с бандой Раймонда зашла в тупик, он лично отправился в офис к судебному следователю Морио 19 мая и попросил провести официальный допрос Линды Бо. Однако с судебным следователем Линда Бо говорила уже совсем по-другому, чем с начальником полиции Кнехтом.

Вскоре после того первого разговора с Кнехтом Линде позвонил Андре Цумбах и просил при следующем допросе ничего не рассказывать об интимных отношениях между ними. Оказывается, он собирался жениться и был помолвлен со своей невестой еще в пору своих отношений с Линдой. Теперь ему не нужны проблемы с будущей женой. Одновременно он с отвращением впервые сообщил Линде об анонимных письмах и ее фотографиях в голом виде. В общем, он имел все основания подозревать Жакку. Андре обещал отдать фотографии Линде, но в следующий раз по телефону признался, что передал снимки полиции. Линда Бо с ужасом поняла, в какую авантюру попала и какая лавина теперь катится на нее.

На допросе с Морио она была почти в панике. Постоянно подчеркивала, что у Жакку не было мотива для убийства и он не такой человек, но, сама того не желая, открыла следствию иную, до сих пор никому не известную сторону натуры Пьера Жакку: за фасадом успешного и влиятельного общественного деятеля, которому завидовали, скрывался другой человек – мятущийся, измученный, терзаемый страстями.

Пожалуй, в Женеве за фасадами морали и добродетели таилось столько же подобных «связей» добропорядочных бюргеров, как и в прочих городах мира. Но не всякая связь предполагала такие душевные терзания и мучения, какие испытывал Пьер Жакку в отношениях с Линдой Бо. А началось все в октябре 1948 г. после ужина административного совета Женевского радио. Если посмотреть со стороны – банальная история: мужчина за сорок, семья, работа, буржуазное благополучие, а жизнь-то проходит, и он увлекается молоденькой девушкой, бросается в эти отношения с головой, как в источник новой жизни. Однако было не совсем так, ведь и Пьер Жакку был человек не совсем обычный.

Когда они с Линдой познакомились – ему лет 40, ей чуть за 20, – Пьер Жакку уже расплачивался за свое благополучие, карьеру и успех. За подобный интеллект, за необычайный, исключительно чувствительный мозг; за почти экстрасенсорные способности, за натянутые до предела, как будто наэлектризованные нервы приходилось теперь платить ту же цену, что платят за свое дарование все исключительные люди. Жакку страдал от разных недугов, жаловался на боли в желудке, на невралгию, его терзали аритмия и боли в сердце, скачки давления, обмороки и бессонница. Нервная система мстила за постоянные перегрузки жестокими сбоями, телесными и ментальными дисфункциями, депрессиями и приступами отчаяния. Впоследствии утверждали, что Жакку впервые в жизни по-настоящему влюбился в 1948 г. в Линду Бо, и жизнь приобрела для него смысл и значение. Об этом свидетельствуют сотни любовных писем. Те, кто наблюдал эти отношения, сомневались, что Линда Бо душевно и духовно могла бы соответствовать такому накалу страстей, столь глубокому чувству. Впрочем, это вообще загадка – как и почему между двумя людьми вспыхивает любовь и страсть. Жакку любил женщину на 20 лет моложе себя не только телесно, она стала для него духовно созвучным существом, готовым разделить его интересы, мировоззрение, весь его мир. Он пытался формировать ее по своим представлениям, и это ему в значительной степени удалось. И это была не только плотская страсть, а любовь, восхищение, радость от иного, «высшего» существования. Но за этим счастьем и взлетом последовали еще более жестокие душевные травмы, чем прежде. Жакку не умел просто радоваться, быть счастливым – слишком сложная натура. Любовь исчезла, как только ей пришлось столкнуться с буржуазным респектабельным существованием влюбленных. Измученный Жакку не нашел в себе сил уйти из семьи и официально соединиться со своей тайной возлюбленной, не сумел переступить через буржуазную мораль, не мог рисковать профессией и карьерой.

Линда Бо, судя по всему, искренне любила Жакку и не собиралась шантажировать его – женись на мне или я от тебя уйду! Но он слишком остро умел чувствовать, он, конечно, понимал, что даже самая искренняя любовь молодой женщины в сложившейся ситуации когда-нибудь закончится. Восемь лет продолжались тайные встречи в ресторанах, краткие любовные свидания в съемных комнатах в квартале Пленпале, в постоянном страхе случайно увидеть каких-нибудь знакомых где-нибудь в театре. Они были по-настоящему вместе только во время краткого отпуска, но и там Жакку боялся, что их заметит и узнает кто-либо из Женевы. Он знал, что эта любовь умрет, если он не примет нужного решения. Жакку мучился от своей слабости и безысходности этих отношений и обреченно ждал неминуемого конца, который и наступил в 1957 г. Задним числом легко судить: конечно, Линда забеспокоилась – ей уже 30 лет, а что дальше? Остаться одной, без семьи, без мужа? Над всякой любовью, даже над любовью самой неординарной женщины, властвует один и тот же закон: когда отношения приходится постоянно скрывать, прятать, мучиться от своего недостойного унизительного положения и приносить слишком большие жертвы, любовь рано или поздно умирает. В течение 1957 г. Линда заметила, что ее чувства к Пьеру остывают. Она боялась остаться одна, страшилась одиночества. А вдруг уже ее время ушло и поздно начинать новые отношения? Чем дальше Линда отдалялась от него, тем упорнее Жакку стремился удержать ее. Он уже и раньше в минуты отчаяния думал о самоубийстве. Теперь пригрозил ей наложить на себя руки, если она уйдет от него. Жакку писал ей письма, звонил, заваливал цветами. Он всерьез решил развестись с женой и жениться на Линде, но с ужасом обнаружил, что только еще глубже увяз и запутался в своих семейных и общественных обстоятельствах. Линда почувствовала, что отношения вышли на новый этап: чем чаще Пьер заклинал ее не уходить и грозил самоубийством, тем больше ее любовь превращалась в иное, весьма депрессивное и тоскливое чувство – жалость. Она тоже мучилась, металась и в своей слабости приникла к Андре Цумбаху, чтобы хоть на кого-то опереться. Это было летом 1957 г., на излете отношений с Жакку. Вот об этом последнем периоде судебный следователь Морио как раз и хотел выяснить подробности.

Узнал ли Жакку об отношениях Линды и Андре? Мог бы смириться только с тем, что Линда уйдет от него к мужчине настолько же достойному и неординарному, как он сам, но никак не к «такому ничтожеству», как Андре Цумбах? Правда ли, что однажды Пьер столкнулся с Линдой и Андре в театре и открыто выразил ему свое презрение? Действительно ли он проводил графологическую экспертизу почерка Андре, чтобы доказать Линде, с каким ничтожеством она связалась? Действительно ли они с Андре просто друзья, или их отношения более интимного характера, как и подозревал Жакку? Была ли та ночная поездка на автомобиле по приглашению Жакку? Устраивал ли Жакку скандал у дома Цумбахов и угрожал ли Линде впоследствии оружием? Линда пыталась уклоняться от ответов, но в конце концов почти на все вопросы ответила положительно.

Морио предъявил ей анонимные письма, полученные Андре Цумбахом. Линда прочитала о себе много неприятного. Но это не мог написать Жакку, или же все, что между ними было, просто обман. Морио показал ей и снимки, где она совершенно голая, в одних только туфлях на шпильке, в их многолетнем «любовном гнездышке» в Пленпале. Эти фотографии делал Жакку? Да, ответила Линда, это его снимки. Как она объяснит эти фотографии? Летом 1957 г. Жакку позвонил, как часто было раньше, и попросил приехать к нему. Линда приехала. Что бы она ни делала все эти месяцы после расставания, ее отчаянно тянуло к нему снова. В Пленпале Жакку вдруг достал пистолет и приказал ей раздеться. Сфотографировал ее. Она сразу убежала. Через несколько дней он умолял забыть ее об этом происшествии.

Говорила ли Линда правду следователю Морио или стыдилась признаться, что снимки были сделаны в менее драматичной и более интимной обстановке, – это на ее совести. Морио записал показания и, вероятно, сделал вывод, что Пьер Жакку, ослепленный ревностью, стал склонен к насилию. На это Линда заметила (по крайней мере, впоследствии она так говорила), что уже несколько месяцев назад прекратила отношения с Андре, и Пьер об этом знал. В декабре 1957 г. она окончательно рассталась и с Жакку. Он предлагал ей выйти за него замуж, как только он разведется с женой. Линда отвечала, что уже не сможет выйти за него. 1 мая, когда был убит Шарль Цумбах, по мнению Линды, у Пьера уже не было никакого повода ревновать к Андре. Как не было больше и надежды на восстановление отношений с Линдой, уже после убийства – а она не могла представить, чтобы Пьер его совершил, – она бы точно к нему не вернулась. Пьер Жакку – человек экстраординарный, особенный, он может мучиться, терзаться, впадать в депрессию и отчаяние, угрожать, но он не убийца! Морио и сам в это не верил, но дело зашло слишком далеко, и дальше события развивались уже сами, неудержимо и зловеще.

19 мая впервые допросили и самого Пьера Жакку. Он держался с Морио, как обычно, – спокойно, сдержанно, непринужденно, разумно. Таким Морио его всегда и знал. Допрос, который проводил следователь лет на 15 моложе его, Пьер Жакку перенес как человек, который легко способен опровергнуть любые нелепые и гадкие обвинения в свой адрес. Да, это он послал Андре Цумбаху анонимные письма и фото голой Линды. В августе 1957 г. в его офисе появилась некая Иоланда Нёри, проживающая ныне в Париже, сослалась на ее старинную дружбу с отцом Пьера и попросила о помощи. Она-то и написала эти письма под диктовку Пьера. Да, плохой поступок, Жакку признавал это, но всему виной была его человеческая слабость и стресс. В конце концов, он только самому себе этими письмами и навредил. Отношения с Линдой закончились полтора года назад. И добавил: «Не понимаю, каким образом меня можно подозревать».

Морио насторожило утверждение Жакку, что отношения с Линдой завершились полтора года назад. Неужели столь опытный юрист, прекрасно знающий все возможности уголовного расследования, станет так нелепо лгать? Это же легко проверить. Где находился Пьер Жакку в момент убийства? Работал у себя в коллегии, вернулся домой только к полуночи. Жена может подтвердить. С ним в конторе находился его сотрудник Жюно. Морио попросил осмотреть офис, Жакку проводил следователя. Жюно сразу подтвердил, что Жакку покинул контору не ранее 23 часов. Каким оружием располагает Пьер Жакку? Военный пистолет, ответил адвокат, «маузер-парабеллум» калибра 7,65, еще «маузер» калибра 6,35 с коричневой рукояткой. Он хранится тут, в бюро, заперт в сейфе. Был и еще один пистолет, но его жена выбросила в Рону, когда Пьер страдал от депрессии, чтобы уберечь мужа от самоубийства.

На этом допрос закончился, свободу передвижения Жакку ограничивать не стали. По своим адвокатским делам он уехал в Амстердам и в Стокгольм. Но Морио продолжил расследование, и подозрения против Жакку лишь усилились. 28 апреля, за несколько дней до убийства Шарля Цумбаха, Жакку поставил на учет в дорожной полиции свой старый велосипед, ранее стоявший в гараже. Велосипеду присвоили контрольный жетон и допустили к использованию. В этот момент поколебалось изначальное алиби Жакку. Его сотрудник Жюно признался, что запамятовал: на самом деле Жакку вышел из офиса в 22.30. Сотрудники уголовного розыска провели эксперимент – съездили в План-лез-Уат и установили, что Жакку мог бы доехать из офиса до дома убитого за 10 минут и успеть совершить убийство в 22.50. Один из клиентов Жакку, некто Тиньё, видел адвоката снова перед его офисом в 23.30. Вполне вероятно, что Жакку как раз вернулся из План-лез-Уат. Проверили показания Жакку относительно его оружия, и подозрения против него окрепли. Пуля, которая выпала из одежды убитого еще до вскрытия, не имела отношения к его «маузеру» калибра 6,35. «Парабеллум» также не был орудием убийства. Показали оба пистолета Линде Бо, и она, не понимая значения своих показаний, ответила, что ни один из этих пистолетов не является тем оружием, каким Жакку угрожал ей в прошлом году или с помощью которого собирался покончить с собой. Для этих угроз он использовал маленький пистолет, у него не было никакой коричневой рукоятки. Уборщица в канцелярии Жакку также видела в ящике стола пистолет, который описывала Линда Бо. Вероятно, у Жакку мог быть еще один пистолет, из него он мог застрелить Шарля Цумбаха, а потом избавиться от оружия.

3 июня Жакку вернулся из Стокгольма, и расследование приняло новый, неожиданный оборот. Внезапно Жакку перекрасил свои каштановые волосы в светлые. Якобы парикмахер в стокгольмском отеле перепутал ополаскиватель для волос с краской. Морио насторожился и решил перепроверить эти показания.

Пока шло расследование в Стокгольме, 5 июня Пьер Жакку попросил генерального прокурора Корню принять его. Корню согласился. Жакку поначалу был столь же самоуверен и холодно учтив, как на первом допросе у Морио. Он заявил о своей невиновности. Но вдруг его как прорвало, и Корню увидел ту, другую, еще незнакомую сторону натуры респектабельного адвоката, о которой говорила Линда Бо. Он покончит жизнь самоубийством, если его имя и дальше будет фигурировать в деле об убийстве Цумбаха! На следующий допрос к Морио 7 июня Жакку действительно взял с собой снотворное, но доза была не настолько велика, чтобы он умер. Через несколько часов, уже в больнице, Жакку попытался повеситься – опять не получилось. Но с этого дня следствию все больше приходилось иметь дело с психически неустойчивым, измученным, депрессивным, маловменяемым человеком, каким адвоката Жакку никто из коллег прежде не знал. Он отказывался давать показания, уходил от ответов. Для опытного психолога подобное поведение не доказывало вины подозреваемого. Напротив, если Жакку невиновен, то как раз несправедливые подозрения и копание в его личной жизни и довели его до такого состояния на грани нервного срыва и вызвали неадекватные реакции.

Но Морио привез из Стокгольма улики против Жакку. Парикмахер из стокгольмского отеля хорошо помнил постояльца из Швейцарии, который пожелал покрасить волосы. Никто, конечно, не путал ополаскиватель с краской. Более того, в Стокгольме выяснилось, что Жакку перекрасил волосы в тот день, когда стокгольмские франкоязычные газеты сообщили об убийстве Цумбаха, в том числе о том, что Мари Цумбах описала преступника как мужчину с каштановыми волосами. Морио пытался понять, объясняется ли экстравагантный поступок Жакку с перекрашиванием волос просто паникой и страхом, что в нем узна`ют убийцу с каштановыми волосами?

С каждым днем Корню и Морио все более четко представляли, как было совершено преступление. А если Жакку вовсе не из ревности совершил убийство? Разве не может быть, чтобы он просто хотел вернуть себе позорившие его анонимные письма, посланные Андре Цумбаху? Наверное, адвокат опасался, что однажды Цумбах использует их против него? Не к Андре Цумбаху ли пришел Пьер Жакку, вооруженный пистолетом и кинжалом, на случай, если придется применить силу? Может, Шарль Цумбах открыл ему дверь и впустил в дом, даже в комнату своего сына, чтобы гость там подождал Андре? И Жакку воспользовался этим, чтобы обыскать шкафы в комнате Андре. За этим занятием его и застал Шарль Цумбах, и Жакку выстрелил в него из пистолета, а потом заколол кинжалом, чтобы избавиться от свидетеля, который поймал его, респектабельного адвоката, фактически за воровством. В таком состоянии, как сейчас, Жакку способен на все.

Без сомнения, возможно все – он может быть и виновен, и невиновен. 16 июня Корню и Морио решились на обыск. Сначала осмотрели летний дом Жакку в Коллонже. Безрезультатно. По дороге обратно в Женеву наметили в тот же день обыскать квартиру семьи Жакку на рю Моннетье. Ни Корню, ни Морио не представляли, что это станет поворотным событием в расследовании. Через два часа у них в руках были предметы, вокруг которых теперь и завертелось все следствие: пальто, костюм и кривой марокканский кинжал, привезенный Пьером Жакку из путешествия по Средиземному морю.

Пальто лежало в пакете, предназначенном для Красного Креста, его просто не успели отправить. Это было аккуратно сложенное, темно-синее габардиновое пальто английского производства. Жакку просил жену отдать его на благотворительность или подарить. Не хватало нижней пуговицы. Не той ли, что нашли на улице Шман-де-Вуаре?

Темно-серый костюм 12 мая отнесли в чистку, и с тех пор он висел в шкафу в спальне Жакку. Чистка вскоре после убийства? В одном из шкафов обнаружили марокканский кинжал с деревянными ножнами и прикрепленным к ним плетеным шнуром для переноски. Корню увидел кинжал и вспомнил о колотых ранах на теле Цумбаха.

Корню попросил руководителся Полицейской научной лаборатории в Женеве Пьера Хегга исследовать кинжал, пальто и костюм. Уже 17 июня Хегг сообщил о первичном осмотре пальто. Результаты пока предварительные, подчеркнул он. Но уже многое свидетельствует о том, что пуговица, найденная близ места преступления, оторвалась именно от темно-синего пальто Пьера Жакку. Кроме того, на пальто и на костюме обнаружены пятна, судя по всему, крови. На основании этого в тот же день, 17 июня, Жакку был арестован по подозрению в «убийстве и покушении на убийство» и помещен в женевскую следственную тюрьму.

17

Впоследствии один французский журналист назвал дело Пьера Жакку после 17 июня «трагедией или трагикомедией кровавого следа». Сомнительное замечание. Уж комедии в этом деле точно не было, скорее сплошная трагедия, экстраординарная научно-криминалистическая драма, причина которой – неразвитое, неудовлетворительное состояние серологии как науки, неумение качественно исследовать следы крови и национально-исторические особенности швейцарской жизни.

Судебная серология произошла от судебной медицины в целом, а в Швейцарии и та и другая находились в недоразвитом состоянии. Швейцарская судебная медицина безнадежно отставала от европейской. Прибавьте к этому необычайно низкий уровень преступности в стабильной, благополучной стране, и вот результат – нет необходимости в развитой криминалистике и судебной серологии. До 1912 г. даже в Цюрихе не было института судебной медицины. Лишь в 1912 г. Генрих Цангер основал подобное учреждение – в здании бывшего универсама на Цюрихбергской улице. Цангер стал основоположником собственно швейцарской школы судебной медицины, которая начала заниматься не только патологоанатомией, но и помогать полиции. Его преемник и последователь Фриц Шварц продолжил дело основателя школы и значительно продвинулся в сфере изучения следов крови. Но в целом цюрихская школа мало повлияла на общее положение в сфере серологии в Швейцарии. Первый наиболее известный швейцарский судебный медик Саломон Шёнберг в 1953 г. имел в своем распоряжении всего лишь несколько тесных кабинетов на физическом факультете Базельского университета и в основном делал вскрытия. Институт судебной медицины в Берне занимался преимущественно патологоанатомическими исследованиями и не следил за современными тенденциями в криминалистике и серологии, хотя его руководитель, профессор Деттлинг, вышел из цюрихской школы. В 1958 г. бернский институт уже безнадежно устарел и нуждался в обновлении. Институт судебной медицины в Лозанне был маленьким «довеском» при Высшей школе медицины и никакими значительными исследовательскими возможностями не располагал. Его директор, профессор Телин, занимался в основном теоретическими вопросами криминалистики. Хуже всего обстояло дело с криминалистикой и серологией как раз в Женеве, где Навилль, уже очень пожилой выпускник Лионской медицинской школы, проводил в случае необходимости вскрытие тела, но давно уже не имел отношения к развитию судебной медицины. В те дни, когда дело Жакку потребовало научно-криминалистической экспертизы, швейцарская судебная медицина нуждалась в фундаментальном обновлении, и началось оно с Базеля, где 45-летний преемник Шёнберга Юрг Оберштег начал строительство современного Института судебной медицины.

Чем обернулась эта ситуация для исследования следов крови по делу Пьера Жакку – очевидно. Навилль вынужден был признаться, что его институт не способен провести исследование следов крови и установить группу крови, как бы невероятно это ни звучало в 1958 г. Однако это факт, и так было не только в Женеве, но и вообще в стране. Все, что касалось крови и ее следов, перенаправлялось на исследование в региональные донорские центры, где в связи с переливаниями крови постоянно определяли и ее группу. Казалось бы, да, закономерно, пусть там группу крови и определяют, но только вот существует принципиальная разница между свежей кровью и засохшими ее следами. У них совершенно разные методы исследования. Была и еще одна причина неумения исследовать следы крови. По части естественно-научной криминалистики швейцарские кантоны сильно отставали от остальной Европы. Да, основал Арчибальд Рейсс в Лозанне на рубеже XIX и XX веков одну из первых научно-криминалистических лабораторий, а потом совместно с Лозаннским университетом – Институт криминалистики, но об этом быстро забыли. В 1958 г. научно-технические полицейские лаборатории в Швейцарии были редкостью, методы исследования – старые и ненадежные, да и полиция сама редко обращалась куда-либо для научно-криминалистического исследования, так что другие европейские страны успели шагнуть в этом отношении далеко вперед.

Основатели первых швейцарских криминалистических лабораторий доктор Фрай-Шульцер в Цюрихе, Э.П. Мартин в Базеле и Пьер Хегг в Женеве сильно отличались друг от друга – разные ученые, разные цели, разные характеры, разные методы, но каждый по-своему был пионером в своей области. А Пьер Хегг первый заговорил о создании научной лаборатории еще в конце 1940-х гг.

16 июня Хегг, получив заказ от полиции на исследование следов крови на пальто, костюме и кинжале, представить не мог, что его имя навсегда теперь будет связано с «судебно-серологической драмой» Пьера Жакку. Хегг, сухопарый брюнет лет сорока, родился в Женеве. Он единственный из основателей криминалистических лабораторий в Швейцарии работал в Институте криминалистики в Лозанне, основанном Рейссом, уже под руководством последователя Рейсса – Марка Бишоффа. В 1948 г. Хегг получил «Диплом полицейских наук и криминологии» – такие свидетельства институт выдавал после 7-го семестра обучения, но никакого профессионального признания данный документ не означал. Институт не имел большого влияния ни в Швейцарии, ни в Европе в целом, поскольку всерьез не занимался наукой и ее развитием. Рейсс изучал фотографии и идентификацию личности по методу Бертильона, Марк Бишофф специализировался на графологии и исследовании поддельных документов. Практического сотрудничества с полицией было чрезвычайно мало, и злые языки утверждали, будто свита студентов и ассистентов вокруг руководителя состоит в основном из заморских эмигрантов, рассчитывающих получить швейцарский диплом. Это, конечно, было преувеличением, но верно одно: институт не успевал за развитием современной криминалистики и безнадежно отставал от требований времени, и Пьеру Хеггу, когда к нему обратилась полиция Женевы, пришлось самостоятельно осваивать новые научные знания и практику. Никто его особенно не поддерживал. Лаборатория состояла из единственного помещения по адресу Шман-де-л’Эку, 14. Недоброжелатели дразнили Хегга «директором лаборатории одного сотрудника», и он вот уже лет десять работал в стесненных условиях, не имея ни квалифицированного штата, ни современного оборудования. Ему приходилось обращаться в частные фирмы и к частным специалистам, когда необходимо было провести современные исследования вроде спектрографии, и это никак не способствовало развитию лаборатории. Кроме того, многих раздражало его французское имя в сочетании с немецкой фамилией и нелюбовь Хегга ко всему немецкому и немецкоязычному, в том числе в самой Швейцарии, а эта антипатия, разумеется, мешала полноценному научному сотрудничеству. Даже хорошие знакомые, как бы ни ценили и ни уважали его усилия организовать в Женеве что-то новое, считали, что Хегг болезненно честолюбив, а постоянная оппозиционность и противостояние общественному мнению сделали его недоверчивым, эгоцентричным одиночкой и «всезнайкой». И противникам, и сторонникам Пьер Хегг представлялся человеком, преследующим великую цель, для достижения которой ни в Швейцарии, ни в соседних странах не хватало лабораторий и современной техники. Хегг мечтал о централизованном руководстве грандиозными разветвленными научными экспертизами, об исследованиях в криминалистике и мучился, оттого что его желания и намерения трагически не совпадали с его возможностями.

Когда Хегг обнаружил на синем габардиновом пальто Пьера Жакку следы крови, он проверил все доставленные ему вещественные доказательства на предмет следов крови, а на это, кроме него, в Женеве не был способен никто. При этом Хегг доказал всем, насколько ему удалось продвинуться в науке за последние годы. Он исследовал брызги и разводы под сильной лупой с тщательностью, достойной доктора Мартина; разглядел каждое пятнышко и развод, сфотографировал, пронумеровал, обозначил на ткани, обметал нитью разного цвета и при помощи реакции на гемин установил, что это именно кровь. На пальто таких пятен оказалось не менее десяти, в основном на подкладке, на подоле, в левом кармане и на пуговице на отвороте левого рукава. Подкладка возле левого кармана была повреждена острым предметом. На костюме были обнаружены пятна крови в области левого нагрудного кармана, запачкана кровью была этикетка портного. Такие же следы нашлись и на левой стороне жилетки. Крошечный след крови был на правом кармане брюк. Все эти следы не удалось удалить путем химической чистки костюма. Хеггу в лабораторию доставили и велосипед Жакку. На велосипеде были забрызганы кровью ручка переключения передач, левая ручка руля и нижняя левая часть седла. При исследовании марокканского кинжала нашли целый ряд примечательных следов. На клинке кровь отсутствовала, но в самой середине рукоятки было маленькое кровавое пятно, на отверстии деревянных ножен – следы крови, а внутри ножен крови также не было. Зато ножны были внутри влажные, их явно пытались мыть, и от сырости внутри стала развиваться плесень. Никакой ржавчины на клинке не было, но нашлась ржавчина на рукоятке, словно ее тоже мыли, как и ножны; и сырость осталась не только внутри ножен, но и на металле рукоятки. Едва заметное кровавое пятно обнаружилось и на кораллового цвета переносном шнуре.

Эти кровавые следы усугубили положение Жакку, это были серьезные улики против него. Корню и Морио в расследовании полностью сосредоточились на экспертизе Хегга, а сам он стал ключевой фигурой – от него зависели теперь доказательства, которые перевесят любые свидетельские показания.

Жакку допросили по поводу пятен крови. Он объяснил, что кровь на пальто, вероятно, от падения на лестнице в его канцелярии в апреле или в мае 1958 г. Он тогда поранил руки. Возможно также, что следы крови остались на пальто после автомобильной аварии летом 1957 г., когда разбилось лобовое стекло машины, и он окровавленными руками дотрагивался до пальто. Почему запачканы кровью именно эти места на пальто? Этого Жакку объяснить не сумел. Кровь на костюме – также от ранений на руках. Кровь на велосипеде, вероятно, оказалась 11 мая 1958 г., когда Жакку во время велосипедной прогулки с дочерью чинил цепной ящик на колесе и поранил руку. Кровь на кинжале и на шнурке от кинжала – все от того же падения в канцелярии. В тот день Жакку наводил порядок в шкафу и переложил кинжал на другое место, тогда кровь с раненой руки и могла попасть на шнур и рукоятку. Эти объяснения не убедили следователей. Однако опровергнуть показания обвиняемого могли только веские доказательства. Хегг должен был определить, чья именно кровь на пальто, костюме и кинжале, а для этого необходимо было установить группу крови Шарля Цумбаха.

Хегг обратился к профессору Навиллю с вопросом, какая группа крови была у убитого Цумбаха, и тут выяснилось, что кровь покойного при вскрытии не взяли на анализ, а просто слили. Да, не разбирался профессор Навилль в серологии. Тогда Хегг взял окровавленную рубашку Цумбаха и отнес в один из центров переливания крови, где решили попробовать установить группу по пятнам его крови. Вероятно, Хегг просил установить группу и свойства крови и по пятнам на одежде Жакку, но, судя по всему, ему заявили, что это бесполезно. Известно, однако, что Хегг связался с серологом Эриком Ундрицем, когда тот как раз собирался в Зелисберг на конференцию швейцарских иммунологов. Ундриц сомневался и просил Хегга особенно не надеяться. Все, что Ундриц мог сделать, это определить, человеческая ли кровь на одежде Жакку. Наверное, Хеггу лучше самому приехать в Зелисберг, там будет сам доктор Хессиг, серолог из Центральной лаборатории Красного Креста в Берне. Может, Хегга проконсультируют по поводу определения группы крови. 25 июня Хегг приехал в Зелисберг с чемоданом, в котором лежало пальто Жакку, упакованное в пластиковый пакет.

18

25 июня 1958 г. в Зелисберге Хегг встретился с Эриком Ундрицем.

Ундрицу было 58 лет. Это был высокий, подтянутый мужчина с умным и выразительным лицом, брюнет с проседью, общительный, разговорчивый. Путешественник и полиглот, Хегг умел изъясняться по-русски, по-немецки, по-итальянски и по-французски. Одновременно он был увлеченным исследователем крови, ученым немного не от мира сего. Серологию он называл «миром без начала и конца».

Ундриц был родом с Балтики, родился в 1901 г. в семье пастора, учился в Тарту. Во время учебы заболел туберкулезом гортани, и его отец продал все имущество и отправил своего тяжелобольного сына в Германию в Шварцвальд, где молодого человека вылечили путем электрического выжигания очагов болезни в гортани. Ундриц вернулся в Тарту и продолжил изучать медицину, пока его не поразил туберкулез легких. Он приехал на лечение в Арозу и впервые оказался в Швейцарии, где впоследствии и остался жить. С 1927 по 1938 г. Ундриц медленно выздоравливал, работал ассистентом у докторов в различных санаториях в Арозе, Монтане, Локарно, пока он не стал научным сотрудником, а позднее – руководителем гематологической лаборатории фармацевтической компании «Сандоз» в Базеле. Он занимался проблемами туберкулеза, но основная его работа была связана с исследованием крови и ее болезней.

Летом 1958 г. Ундриц был одним из ведущих гематологов Европы. Он никогда не предполагал, что способность диагностировать различные свойства крови под микроскопом когда-нибудь заставит его покинуть научную «башню из слоновой кости» и выйти в суетный мир.

По дороге в Зелисберг его терзали противоречия. О деле Пьера Жакку Ундриц знал мало, но понимал, что его научные знания понадобились теперь криминалистам и полиции. Хегг же сообщил Ундрицу лишь самое главное. Противники Хегга впоследствии объясняли, что он пытался все держать в своих руках и не доверял даже тем, кого просил о помощи, не выдавал никакой дополнительной информации. Хегг показал Ундрицу в его гостиничном номере пальто Жакку и несколько вырезанных фрагментов костюма, и тот провел кое-какие исследования.

Необычно, конечно, было проводить их не в лаборатории, а в номере отеля, но Ундриц привык работать везде. Хегг следил, чтобы от каждого образца для исследования брали не больше половины. По своему опыту он знал, что понадобятся еще следы для работы. Ундриц поместил образцы под микроскоп, добавил сыворотки, вычленил и окрасил, следуя цветовым законам, которые ему как гематологу давно стали привычными. Так, например, белые кровяные тельца базофилы притягивают такие красители, как метиленовый синий или лазурь. Базофилы окрашиваются в синий в отличие от своего окружения, тогда как другой вид телец эозинофилы притягивают краситель эозин и становятся красными. Все ядра кровяных телец притягивают определенные базовые красители, но в ядре содержится сильная нуклеиновая кислота, которая добавляет к синему, например, красный оттенок, и получается фиолетовый. Частицы или гранулы, обнаруженные в теле клетки, в протоплазме вокруг ядра, содержат неорганическую серную кислоту. Гранулы притягивают толуидиновый синий краситель и становятся совершенно определенного красно-фиолетового цвета. Цветовой шкалы в целом хватает для различения составных частей крови – от синего, через серый, желтый, темно-коричневый, оранжевый, оливково-зеленый и фиолетовый к розовому и густо-красному. Все окраски носят имя своего открывателя – Паппенхайма, Грэма – Кнолля, Лепена, Фёльгена, Хансена. Для постороннего – полнейшая неясность, для Ундрица – упорядоченный и четко структурированный научный мир.

Ундриц исследовал первые образцы и объявил, что это человеческая кровь. Еще восемь раз он подтвердил то же самое. Для Хегга, таким образом, был снят хотя бы первый вопрос, теперь надо было установить группу крови. Ундриц познакомил Хегга с признанным серологом из Базеля Петером Холлендером, директором Базельского центра переливания крови. Но Холлендер отказался проводить исследование, сославшись на недостаточность материала. Тогда Ундриц представил Хегга уже упомянутому руководителю гематологической лаборатории Швейцарского Красного Креста в Берне доктору Альфреду Хессигу, но и тот отказался. Впоследствии утверждали, что отказ Холлендера и Хессига не был связан только с якобы недостаточным объемом образцов крови. Оба серолога сопротивлялись тому, чтобы их втягивали в дело Пьера Жакку. В общем, Хегг вернулся в Женеву только с наполовину выполненным заданием.

В Женеве директор Центра переливания крови доктор Фишер сообщил Хеггу, что у Шарля Цумбаха была группа крови 0. И у Пьера Жакку группа крови 0. Факторы крови установить не удалось. И любое дальнейшее исследование следов крови на одежде, кинжале и велосипеде Жакку не имеет смысла. Кровь группы 0 и у жертвы, и у подозреваемого, и теперь никто не сможет ни опровергнуть, ни подтвердить показания Жакку. Любая кровь другой группы не будет иметь отношения к этому убийству. Это означало практически конец любых серологических и гематологических исследований, если только не будут предприняты попытки установить хоть какую-либо разницу между кровью жертвы и кровью подозреваемого. Необходимо определить факторы крови обоих. Но осуществимо ли это, ведь следы крови высохли, а научно-технических возможностей почти никаких? Еще одна загадка в деле Жакку – почему-то Хегг тогда не сдался и не объявил, что дальнейшие поиски различий между кровью жертвы и кровью подозреваемого невозможны. Он опять связался с Ундрицем и попросил о новой встрече в Базеле. Верил ли Хегг в способности и возможности Ундрица, как верят в чудо? Или правы его критики, утверждавшие, что Хегга подстегивало его нездоровое честолюбие, и он не мог провалить дело всей своей жизни? В любом случае 3 июля Хегг приехал в Базель. На сей раз он привез с собой не только пальто Жакку, но и детали его велосипеда со следами крови, и марокканский кинжал. В тот день Хегг еще не мог знать, что его настойчивость, объективно, казалось бы, ничем не подтвержденная, приведет к открытию, которое изменит весь процесс Жакку и даст следователю Морио совершенно особенную улику. Не знал этого и Ундриц, принимавший Хегга в своей лаборатории на втором этаже здания компании «Сандоз».

Рабочая встреча 3 июля началась как обычно. Ундриц не понимал, зачем Хеггу еще какие-то доказательства наличия человеческой крови, и размышлял не о криминалистике, а о дальнейшем подтверждении своего впечатляющего метода. Ундриц начал с использования препаратов для следов крови по методу Хансена на шнуре от кинжала и констатировал, что «все лейкоциты свидетельствуют о человеческой крови», и вдруг замер. Его взгляд остановился на крупном фиолетовом скоплении клеточных ядер, которые по величине и свойствам не могли быть клетками крови. И таких скоплений было много. На каждую сотню лейкоцитов Ундриц насчитал 18–19 некровяных клеточных ядер. С возрастающим вниманием он исследовал другие препараты того же кровавого следа, окрашенные по методу Грэма – Кнолля. Тогда-то и обнаружил элементы, которые впоследствии обозначил как «фрагмент ткани одного из внутренних органов. Четко выделяемая группа клеток с цитоплазмой, пигментом и достаточно крупным ядром, с хорошо видными, крупными нуклеолями». По мере пристального изучения препарата под микроскопом Ундриц все больше убеждался в том, что эта группа клеток – микроскопическая часть внутреннего органа, оказавшаяся в следах человеческой крови. Перепроверка с окрашиванием по методу Лепене в большом количестве показала некровяные крупные клеточные ядра, в два-три раза крупнее, чем белые кровяные тельца. Он еще раз рассмотрел препараты, окрашенные по методу Грэма – Кнолля, и пришел к выводу, что это – клетки человеческой печени.

В тот момент Ундриц мало знал о процессе Пьера Жакку и не мог осознать всей важности своего открытия. Лишь когда услышал, что Цумбаха ударили кинжалом, стала очевидна взаимосвязь. Впоследствии Ундриц признавался, что в тот момент с отвращением подумал: «Теперь Жакку точно виновен!» Открытие клеток печени в следах крови на кинжале вызвало у него ощущение, будто он сам стал свидетелем данного преступления. Был ли оружием преступления кинжал Пьера Жакку? Этот ли клинок проник при ударе в печень Цумбаха и «унес» на себе ее клетки? Дальнейшие исследования кинжала выявили следы крови только на рукоятке. Однако клетки печени на шнурке, прикрепленном к ножнам, оставались теперь наиболее весомой уликой. Когда Хегг, несомненно, сильно волнуясь, прибыл в Женеву и представил там ошеломляющее открытие Ундрица, участникам процесса показалось, что цепь улик против Жакку замкнулась. Не хватало одного – однозначного доказательства, что кинжал Жакку действительно орудие убийства. Перепроверили протокол вскрытия, составленный доктором Навиллем, – на его основе нельзя было сделать никаких выводов об использовании кривого марокканского кинжала как орудия преступления. Напротив, из заключения Навилля следовало, что раны убитому могли быть нанесены двумя разными видами колющего оружия. Еще ранее при исследовании одежды убитого Цумбаха обратили внимание, что на спине порезы одежды не совпадают с теми местами, где доктор Навилль установил наличие колотых ран. Никакого научного объяснения этому удивительному факту в тот момент представлено не было. Теперь, когда Хегг вернулся в Женеву, возник вопрос: а если раны убитому были нанесены 24-сантиметровым кинжалом, но не со спины, а в грудь и в живот, так что порезы на спине – это места` выхода клинка, пронзившего насквозь грудную клетку жертвы?

8 июня судебному следователю стало ясно, что тело покойного Цумбаха придется эксгумировать и проводить повторное исследование, причем срочно. Хегг, хорошо говоривший по-немецки, по указанию Морио в тот же день связался с Институтами судебной медицины в Цюрихе, Берне и Базеле. Его заверили, что в Женеву из Берна прибудет эксперт – доктор Франц, из Базеля – профессор Оберштег. 12 июня оба судмедэксперта провели повторное вскрытие эксгумированного тела убитого Цумбаха. Работу им значительно затрудняли трупные изменения. Но при помощи рентгеновского снимка обнаружили еще две пули, которые доктор Навилль не извлек из тела покойного. Доктор Оберштег констатировал в своем заключении, что доктор Навилль некорректно зафиксировал два сквозных пулевых ранения у покойного: в груди справа налево и наоборот – от основания левого легкого в основание правого легкого. Однако важнее было то, что и Оберштег и Франц пришли к одному выводу: раны на спине убитого – это выходные порезы от острия длинного клинка, насквозь проткнувшего грудную клетку между шестым и седьмым ребрами. Франц счел это вполне «убедительным» – кривой клинок марокканского кинжала пронзил грудную клетку покойного не напрямую, а дугообразно, и вышел со спины. Оберштег был более сдержан. Он не стал исключать, что кинжал Жакку мог быть орудием убийства, однако в своих выводах был весьма осторожен. В судебной медицине при исследовании эксгумированного тела никогда ни в чем нельзя быть уверенным до конца, особенно в определении орудия убийства. Кроме того, одежда жертвы не была проверена на наличие порезов от ударов кинжала ни в первый раз, ни теперь, поскольку Францу и Оберштегу не предоставили рубашку убитого для повторного исследования. Доктор Навилль не произвел должной экспертизы одежды жертвы, и тогда Хегг решил взять дело в свои руки и сделать еще одну «генеральную проверку».

10 июля Ундриц, ранее общавшийся только с Хеггом и более ни с одним участником женевского процесса, получил от судебного следователя Морио официальное поручение вместе с коллегой Хеггом провести полное исследование всех вещественных доказательств, улик, конфискованных у Жакку, проверить их на наличие следов крови и прежде всего на наличие клеток печени, любыми доступными средствами. Морио задал Ундрицу вопрос: нельзя ли определить группы крови или факторы крови в кровавых следах? Но, впрочем, он на это не надеялся. Гораздо важнее теперь было доказать, что Жакку несколько раз ударил Цумбаха кривым марокканским кинжалом, повредил печень, отчего на оружии и на одежде подозреваемого должны остаться следы крови и клетки печени. Кроме того, следствие интересовало, мужская это кровь или женская, а также какого возраста данные пятна. В любом случае 10 июля Ундриц вынужден был покинуть свою научную «башню из слоновой кости». Его охватил страх, как он позднее признавался, перед неведомым ему пока миром судебной медицины. Ундриц был бы рад отказаться, но его убедили, что это – гражданский долг; он – единственный эксперт подобного уровня.

В тот же день 10 июля Хегг явился в Базель с вещественными доказательствами, в том числе – с рулевой тягой от велосипеда Пьера Жакку. 15 и 26 июля Хегг и Ундриц встречались в Сан-Наззаро; 31 июля, 28 августа, 24 и 25 сентября, 2, 12, 14 и 24 октября – в Базеле. Это были так называемые рабочие встречи, в ходе которых все следы, обнаруженные Хеггом, за малым исключением, были определены как человеческая кровь. С июля по октябрь под микроскопом не удалось найти никаких чужеродных клеток, которые можно было бы отнести ко внутренним органам убитого. Лишь 12–14 октября произошло новое удивительное открытие.

В эти дни Ундриц исследовал одни за другими кровавые разводы на пальто Жакку, а именно – в левом кармане, на отвороте воротника и на подкладке левого рукава. Во всех этих следах он обнаружил не только признаки человеческой крови, но и «крупные ядра с большими нуклеолями и сетевидной структурой, что, несомненно, относится ко внутренним органам, а именно – к печени». Точно такие же клетки были найдены на шнурке от кинжала. Чтобы убедиться в том, что это те же самые клетки, Ундриц тщательно сравнил клетки с пальто с препаратом клеток со шнурка и установил, что клетки идентичны, как и составные части крови, с которой они перемешаны.

Из заключения Ундрица Хегг и Морио сделали следующие выводы: получается, что после нападения на Цумбаха Жакку сунул кинжал, испачканный кровью и клетками печени, острием вверх, в левый карман пальто, где хранились и ножны от кинжала. При этом кровь и клетки печени попали на шнур от ножен, на подкладку кармана и на подкладку рукава. Впоследствии Жакку вымыл кинжал, но следы на шнурке и на пальто показались ему незначительными из-за их микроскопического размера. Все как будто складывалось.

Прорезанную окровавленную рубашку Цумбаха доставили в Базель. Ундриц проверил, есть ли в местах порезов такие же клетки печени и такие же элементы крови. Однако ему не повезло. Ни лейкоцитов, ни крупных клеточных ядер он на рубашке не обнаружил. Вероятно, предположил Ундриц, жертва перед смертью сильно потела. Пот просто растворил элементы крови на рубашке, и их уже не удастся обнаружить. Таким образом, не получилось доказать, что кинжал и порезы на рубашке связаны. Однако Хегг, находясь под впечатлением от обнаружения клеток печени, не слишком озадачивался вопросом, насколько кинжал и клетки печени вообще можно однозначно связать с убийством и с жертвой.

Хегг, конечно, не забыл выяснить, может ли вообще быть, чтобы клетки поврежденной печени остались на клинке после того, как он извлечен из раны, а не сотрутся о кожу и одежду. Но ограничился объяснением, которое впоследствии было воспринято как недостаточное и недостоверное. Хегг указал на то, что на клинке кинжала имеется гравировка, она и задержала клеточные и кровяные элементы при извлечении кинжала из тела жертвы. Он не учел, что печень убитого Цумбаха была задета лишь поверхностно и гравировка на клинке вовсе не могла достать до поврежденного органа. Позднее критики Хегга воспользовались этим его промахом, подчеркивая, что он не вполне опытный специалист, что не следовало наделять его такими широкими полномочиями. Хегг не способен был компетентно выстроить доказательную базу.

Между тем Ундриц пытался выяснить давность кровавых следов и их принадлежность мужчине или женщине, причем старался применять новые методы, которыми в криминалистике ранее не пользовались. После того как ему удалось изучить следы крови стандартными методами гематологии, Ундриц решил исследовать и микроскопические брызги высохшей крови с помощью гематологических методов определения давности кровавых следов. Было известно, что определенные типы белых кровяных телец – нейтрофилы, эозинофилы и моноциты – содержат энзимы, утрачивающие свою действенность по мере старения следов крови. Энзимы в моноцитах полностью погибают за четыре недели. В нейтрофилах они сохраняются от 8 до 12 месяцев, а в эозинофилах – до 5 лет.

Воздействие окружающей среды, например влажность или солнечные лучи, способно сократить или продлить сохранность энзимов, но в целом по их состоянию вполне возможно установить давность следов крови. В отдельности присутствие и действенность энзимов можно установить, если окрасить гранулы в теле клетки по методу Грэма – Кнолля в желтый, зеленый или коричневый цвета. При окрашивании моноцитов Ундриц не обнаружил энзимов и сделал вывод, что данные следы крови на момент исследования – старше 4 недель. Гранулы нейтрофилов, напротив, окрасились, и это свидетельствовало о том, что следы крови – моложе 8 месяцев. Дата убийства Цумбаха – 1 мая 1958 г. – как раз находилась в рамках этого времени.

Далее Ундриц попытался установить половую принадлежность следов крови по методу английских ученых Барра и Бертрама, которые в 1945 г. выяснили, что в клетках женской крови находится больше фосфоросодержащего соединения железа – хроматина, в клетках же мужской крови этого элемента гораздо меньше. Кроме того, у лейкоцитов в женской крови имеются своеобразные «привески», похожие на барабанные палочки; в мужской крови их значительно меньше. Эти «привески» так и прозвали – «барабанные палочки». Образец свежей крови неизвестного происхождения, в котором из 500 лейкоцитов минимум 5–7 оказывались с «барабанными палочками», рассматривался как образец женской крови. Ундриц исследовал все следы крови, ему предоставленные, на наличие «барабанных палочек» и таковых не обнаружил, из чего сделал вывод, что кровь на одежде и кинжале Жакку – мужская и может принадлежать убитому Цумбаху.

В конце октября Ундриц и Хегг составили свое экспертное заключение. Данный документ формально выходил за рамки обычной экспертизы. Экстраординарная личность Ундрица, во многом выдающаяся, наложила свой отпечаток на это заключение – скопление научных лабораторных изысканий и их результатов. Подобный документ требовал глубочайших научных знаний не только от составителей, но и от читателей. Хегг пытался резюмировать результаты, чтобы следствию стали ясны выводы этого высоконаучного исследования. В целом оно содержало следующую информацию. Следы крови – человеческие и, весьма вероятно, мужские. Следы старше 1 месяца и моложе 8 месяцев. С кровью во многих местах смешаны клеточные ядра, происходящие из печени.

Когда Корню и Морио держали это заключение в руках, у них уже имелись результаты и других отдельных исследований, которые Хегг заказал в Женеве (в частной фирме, где был спектрограф) и во Франции (поскольку в Швейцарии не было возможности провести компетентную баллистическую экспертизу). Хегг лично свел воедино результаты этих сторонних экспертиз. Сравнительное исследование показало, что пуговица, найденная на месте преступления, и застрявшие в ней нитки совпадают с пуговицами и текстильными волокнами на пальто Пьера Жакку. Но особенное значение придавали все же экспертизе крови и клеток печени.

Прокурор и судебный следователь видели теперь следующую картину. Вечером 1 мая 1958 г. Пьер Жакку в сером костюме и синем габардиновом пальто взял свой марокканский кинжал с ножнами и прикрепленным к ним шнуром и пистолет калибра 6,35. Он сел на велосипед, который недавно поставил на учет в полиции, и незамеченным подъехал к дому Цумбахов в План-лез-Уат. Мотивов у него могло быть несколько. Например, запоздалая месть Андре Цумбаху, которого Жакку по-прежнему винил в том, что Линда Бо разорвала все отношения с ним. Подозреваемый, вероятно, также желал вернуть себе фотографии обнаженной Линды Бо и свои письма Андре Цумбаху, причем готов был при необходимости применить силу. Шарль Цумбах находился дома один, он проводил Пьера Жакку в комнату сына, чтобы гость там дождался прихода Андре. Жакку стал искать документы, Шарль Цумбах услышал шум и застал его за тем, что тот обыскивает комнату Андре. Жакку четырежды выстрелил в Цумбаха, чтобы тот не объявил его вором и не опозорил публично. Неожиданно появилась жена Цумбаха. Жакку бросился на нее, но услышал крики умирающего Цумбаха и вернулся в комнату Андре. Хозяин еще был жив, а Жакку уже расстрелял все патроны, и тогда он в сильном возбуждении несколько раз ударил Цумбаха кинжалом, при этом задев печень жертвы. Жакку сунул кинжал острием вверх в левый карман своего пальто, где находились ножны и шнур, и запачкал карман, ножны и шнур кровью жертвы, в которой оказались и клетки печени Цумбаха. Затем он выбежал из дома и сел на велосипед, оставив следы своих рук, запачканных кровью, на седле, на руле и других деталях велосипеда. От пальто оторвалась пуговица и упала на землю. Жакку скрылся. Чтобы не потерять кинжал во время езды, он переложил оружие в левый внутренний карман костюма. Так появились следы крови и порезы ткани. В гараже Жакку тщательно вымыл руки и кинжал, не обратив внимания на пятна крови на шнурке, прикрепленном к ножнам. Моющая жидкость проникла внутрь рукоятки кинжала и вызвала появление ржавчины. Отсырели и ножны кинжала, отчего внутри возникла плесень. Жакку не заметил многочисленные следы крови на своей одежде и велосипеде, но их можно обнаружить только под лупой. Жакку приготовил пальто для Красного Креста, костюм отдал в чистку, напрасно надеясь таким образом удалить все следы. От оружия избавился. Кинжал сохранил. Вероятно, эта вещь была связана с определенными воспоминаниями.

19

22 ноября 1958 г. Жакку доставили в женевский Дворец юстиции в кабинет следователя Морио. Согласно статье 148 Уголовно-процессуального кодекса Женевы, все стороны процесса – обвинение, обвиняемый и защита – должны быть ознакомлены с предварительными результатами следствия. Сторонам предоставляется возможность обсудить полученную информацию и в ходе дискуссии выработать свою позицию и линию поведения. Так, 22 ноября Пьера Жакку проинформировали о результатах исследования крови и призвали к ответу. После первого допроса Жакку все больше склонялся к пассивному, вялому сопротивлению, он стал похож на собственную тень, его мучили приступы вегетососудистой дистонии и слабости. Жакку лишь твердил, что «его обвиняют в преступлении, которого он не совершал и вообще не имеет к нему никакого отношения. Его все это не касается, и сказать ему нечего».

Подобное поведение действительно могло свидетельствовать о его невиновности. Такова бывает реакция на чудовищную неправду, на ужасную ошибку правосудия. А могло быть и поведение преступника, который сам не в силах осознать, что совершил, и оттого, защищаясь, настаивает на своей полной невиновности. Жакку был натурой чувствительной, тонкой, мог, в ужасе от самого себя, просто дистанцироваться, отогнать мысль, что мог такое совершить. Однако никакие нервные срывы, никакая слабость не заглушили его четкого юридического мышления, ясного здравого смысла опытного правоведа. Жакку выбрал себе трех адвокатов – А. Дюпона-Виллемена и Р. Николе из Женевы, но прежде всего – Флорио из Парижа, на тот момент самого известного, но и самого неоднозначного адвоката Франции, специалиста по уголовным делам. В связи с дискуссией сторон у Жакку было право потребовать, чтобы экспертиза кровавых следов была перепроверена или заново проведена другими специалистами. Если Пьер Жакку был полностью уверен в своей невиновности, ему бы самое время воспользоваться этим правом. Но он этого не сделал. Заявил, что больше не станет высказываться по поводу предварительных результатов следствия, и вообще это следствие – заговор против него, дело сфабриковано, обвинения – фальшивы, а он, Пьер Жакку, докажет свою невиновность на первом же судебном заседании перед лицом общественности. И более ему добавить нечего.

Корню не поверил обвиняемому. Жакку наверняка боялся любой новой экспертизы, потому что вина его была бы лишь подтверждена. Он подозревал, что Жакку отказывается от новой экспертной комиссии потому, что намерен на суде всех удивить и представить своих экспертов, у которых не было возможности провести новую экспертизу; они знакомы с делом лишь теоретически, и оттого их заключение не грозит подсудимому никакой опасностью. Если грамотно все устроить, то эти эксперты могли бы опровергнуть исследование крови, выполненное Ундрицем и Хеггом, тогда бы и присяжные засомневались в виновности Жакку.

У Корню была лишь одна возможность противодействовать такому замыслу: пригласить в суд экспертов, которые проверили бы и подтвердили заключение Ундрица и Хегга. В тот момент Корню и сам сомневался в достоверности любых гематологических исследований. Но поскольку по женевскому праву судебный следователь мог информировать общественность о ходе следствия, с ноября 1958 г. в печати появился целый ряд публикаций об исследованиях Ундрица и Хегга. В этих материалах мало говорилось о собственно методах исследований крови, однако авторитет такого гематолога, как Ундриц, несомненно, привлек к процессу международное внимание. Общественность забеспокоилась. Среди гематологов и криминалистов разных стран были и противники Ундрица, и его недоброжелатели, которые впоследствии упрекнут сторону обвинения в том, что к следствию допустили ученого, не являющегося специалистом в криминалистике. Следствие могло убедиться, что те неожиданные эксперты, которых, вероятно, вызовет защита, выдвинут свой главный аргумент против заключения Ундрица и Хегга: исследование следов крови под микроскопом еще полвека назад было признано криминалистами недостоверным и невозможным. На присяжных подобное заявление непременно подействовало бы.

9 января 1959 г. Корню поручил Морио собрать консилиум из троих новых экспертов, которые определили бы точно, насколько методы Ундрица и Хегга научны и достоверны. 19 марта Морио уполномочил троих профессоров проверить достоверность методов и экспертного заключения Ундрица и Хегга – Поля Моро из Льежа, Х.Е. Бока из Марбурга и Альберта Альдера из Ааргау. Швейцарских специалистов в этой команде не было, их полностью исключили, чтобы избежать обвинения в предвзятости. На сей раз Морио не рассчитывал на случай или на выводы Хегга, он прибегнул к стороннему объективному рассмотрению.

Поль Моро, импульсивный человек лет пятидесяти, с богатой мимикой, в 1959 г. принадлежал к числу самых авторитетных судебно-медицинских экспертов Европы. В 32 года он уже считался экспертом по криминалистике и в Льеже, и за его пределами. Его специализацией была серология. Он один из немногих воспринял и освоил метод Кумбса как новую возможность определения человеческой крови. Если и был тогда в Европе специалист, способный подтвердить выводы Ундрица о человеческой крови при помощи признанных биологических методов, будь то метод Уленгута или проба Кумбса, то именно Моро.

Следователь Морио, вероятно, принял во внимание следующее: если утверждение Ундрица о наличии клеток печени в следах крови и правильное, то это еще не доказывает, что это клетки именно человеческой печени. Отличить под микроскопом клетки человеческой печени от клеток звериной было нельзя. Поэтому Морио так важно было удостовериться, что клетки печени обнаружены в следах именно человеческой крови.

Профессор Х.Е. Бок был терапевтом в университетской клинике Марбурга и уже много лет практиковал новые методы диагностики болезней печени, в том числе пункцию клеток печени, то есть извлечение микроскопического образца клеток печени у пациента при помощи специального «перфоратора» путем прокола брюшной стенки. Бок исследовал уже колоссальное количество клеток печени и мог, конечно, подтвердить, обнаружил ли Ундриц действительно клетки печени или другого органа.

Профессор Альберт Альдер был гематологом, специалистом по всем доступным на тот момент методам исследования крови, в том числе занимался определением старения лейкоцитов.

Трое специалистов собрались 27 апреля 1959 г. в Анатомическом институте в Базеле, где встретились с Ундрицем и Хеггом. Тогда Ундриц впервые ощутил, что значит быть чужаком среди экспертов-криминалистов. Моро пока не имел представления о том, какое исследование провел Ундриц. И для Моро исследование крови под микроскопом было делом решенным – 50 лет назад его признали недостоверным. Оттого он и вел себя так холодно. Альдер хорошо знал Ундрица, они много раз встречались на гематологических симпозиумах и конференциях, но он отнесся к своему заданию чрезвычайно серьезно и тоже был сдержан и замкнут. Общительнее других был немец Бок, который нервничал от любопытства и не мог дождаться, когда ему покажут клетки печени, обнаруженные на орудии убийства.

В полном молчании заслушали доклад Хегга об общем состоянии дел. Осмотрели препараты и инструменты. Выступил с отчетом Ундриц. Моро улыбнулся. Ундриц с таким увлечением и восторгом рассказывал о лейкоцитах, забыв о криминалистической стороне дела, что Моро проникся к нему симпатией, однако принял его за восхищенного идеалиста. Около полудня Моро, Бок и Альдер попросили, чтобы им разрешили посовещаться втроем. Моро объявил, что следы крови так малы и немногочисленны, что определить, человеческая ли это кровь, можно только по методу Кумбса. Странно, полагал Моро, что данный метод, как и метод Уленгута, не был применен с самого начала. Неужели в Женеве никто не умеет обращаться с такими основополагающими, базовыми вещами? Как могли доверить исследование крови постороннему, этому Ундрицу, он же не криминалист? Если коллеги не возражают, профессор Моро немедленно вызовет в Базель своего ассистента доктора Додинваля с необходимыми инструментами и препаратами. Коллеги согласились, и доктор Додинваль прибыл в Базель 28 апреля, готовый немедленно приступить к проверке исследований Ундрица.

После полудня вызвали Ундрица и Хегга. Приглашенные коллеги по-прежнему были сдержанны и холодны. Альдер устроил Ундрицу настоящий экзамен. Он принес с собой образцы кровавых следов, где были представлены лейкоциты разного возраста. Ундриц определил возраст следов крови верно, а также в других образцах установил, где кровь была человеческая, где – звериная. Альдер немного смягчился. Бок поступил так же – Ундрицу нужно было исследовать несколько клеточных препаратов и выявить, где именно присутствуют клетки печени. Ундриц и здесь не ошибся, и Бок тоже стал более расположен к коллеге. Ундриц представил Альдеру и Боку, каким образом он преобразовывал следы крови в препараты для исследования под микроскопом. Тогда встреча превратилась в обмен опытом, и всякая холодность окончательно исчезла. Интерес и признательность Бока и Альдера передались и Моро. Тот еще колебался поначалу, как и коллеги, но позднее признал, что Ундриц прав в своих заключениях, а в его препаратах очевидны типичные формы лейкоцитов: это были человеческие нейтрофилы с их сегментами – от 1 до 4; эозинофилы с 2 сегментами и круглыми ядрышками в теле клетки; лимфоциты с разрозненными, голубоватыми ядерными образованиями; крошечные базофилы, моноциты с их глобулярными ядрами и безъядерные тромбоциты. На другой стороне стола стояли препараты звериной крови со всеми ее особенностями. Бок проверил следы крови, в которых Ундриц обнаружил клетки печени, признал его правоту и подтвердил, что данные клетки вполне могут быть клетками человеческой печени. Встреча завершилась ближе к вечеру, и каждый из приглашенных экспертов высказался в соответствии со своим опытом и темпераментом.

Альдер: «Могу лишь подтвердить, что ваша работа в полном порядке».

Бок: «Ундриц, безупречная работа, неопровержимые выводы».

Моро: «C’etait merveilleux»[4].

В протоколе эксперты написали: «Мы подтверждаем выводы коллег экспертов Ундрица и Хегга. <…> Морфологические исследования показали, что с большой долей вероятности речь идет о человеческой крови». Осторожную формулировку ученые выбрали по той причине, что еще несколько сомневались в новых методах исследования крови, которые в силу своей новизны требовали проверки временем и опытом. Относительно клеток печени Альдер и Бок высказались так: «На основании опыта с пункцией печени <…> эксперты убеждены, что данные клетки – элементы человеческой печени». Моро простился с коллегами до утра со словами: «Если мы правильно определили тип крови, то ‟Кумбс” нам утром это подтвердит».

На следующее утро Моро, Альдер, Бок, Ундриц и Хегг собрались в 7.45. Прибыл Додинваль с аппаратом для пробы Кумбса, с сывороткой Кумбса, произведенной в Льеже, с антирезус-сывороткой пациентки из льежской больницы, кровяными тельцами группы 0 с положительным резус-фактором из льежской службы переливания крови, с сывороткой крови лошади, то есть сывороткой животного для контрольной проверки. Моро понимал, что длительная поездка могла повлиять на кровяные тельца, на их способность к реакции и взаимодействию. Однако влияние это не могло быть существенным, с точки зрения Моро. Кроме того, на швейцарской территории препараты заменить было нечем, приходилось проводить тесты с привезенными материалами. Работа началась с того, что Додинваль с лупой нашел на пальто подозреваемого самые крупные из еще оставшихся следов крови, вырезал эти фрагменты ткани и обозначил их как «проба-1». Затем для сравнения вырезал фрагменты ткани без кровавых следов. Это была «проба-2». На спинке пальто он вырезал фрагмент подкладки с кровью; это была «проба-3». И фрагмент подкладки без крови – «проба-4». Из окровавленной рубашки Цумбаха, несомненно, запачканной человеческой кровью, для сравнения вырезали «пробу-5». Поскольку после смерти Цумбаха его рубашка была законсервирована в нафталине, Додинваль подготовил также фрагмент рубашки, не испачканный кровью, как «пробу-6», для последующего контроля. Наконец «пробой-7» и «пробой-8» стали препараты лошадиной сыворотки. Тест Кумбса по определению человеческой крови можно было начинать.

В основе теста по методу Кумбса лежал опыт выявления опасного отрицательного резус-фактора у беременных женщин. Для установления отрицательного резус-фактора смешивали человеческую кровь группы 0 с положительным резусом и сывороткой крови будущей матери. Препарат помещали в термостат и выдерживали там долгое время при температуре 37 градусов, после чего добавляли антиглобулиновую сыворотку кролика, названную по имени английского исследователя Кумбса. Если в крови женщины резус-фактор отрицательный, то происходит комкование (агглютинация) резус-позитивных кровяных телец группы 0, которые в период пребывания в термостате притягивали к себе строительный белковый материал глобулин из отрицательного резус-фактора. Сыворотка Кумбса агглютинировала этот глобулин. Если же у женщины нет в крови отрицательного резус-фактора, то и агглютинация не происходит.

Методом Кумбса стали пользоваться криминалисты для определения человеческой крови в кровавых следах, основываясь на следующем открытии: сыворотка Кумбса теряла свою силу, если перед тестом соприкасалась с незначительным количеством человеческой крови или белка. Криминалисты смешивали резус-положительные кровяные тельца группы 0 не с сывороткой крови беременной женщины, а с сывороткой, в которой уже точно был установлен отрицательный резус-фактор. Если к этой смеси добавить полновесную сыворотку Кумбса, должна произойти агглютинация кровяных телец. Но если заранее сыворотку Кумбса смешать с раствором из кровавого следа, то вариантов два. Если это след именно человеческой крови, то сыворотка Кумбса теряла свою силу, и агглютинация резус-положительных кровяных телец не происходила. Если же это был след не человеческой крови, сыворотка Кумбса оставалась в полной силе, и наступала агглютинация.

Для большей точности Моро соединил два метода – метод Кумбса и метод Хольцера. Он изготовил ряд препаратов разжиженной и разбавленной сыворотки Кумбса, выяснил, до какой степени разбавленная сыворотка сохраняет свою способность агглютинировать резус-положительные кровяные тельца группы 0, смешанные с резус-отрицательной сывороткой и выдержанные в термостате. Затем для проверки смешал вторую пробу сыворотки Кумбса с сывороткой звериной крови. Поскольку звериный белок совершенно не уменьшал силу сыворотки, произошла агглютинация. Только после этого Моро добавил другие части сыворотки крови в препарат, выделенный из кровавых следов на ткани пальто, а также, для контроля, на фрагменты чистой ткани. Из этих частей сыворотки Кумбса также были приготовлены разжиженные препараты, и их тоже проверили, чтобы установить, до какой степени они способны агглютинировать исследуемую смесь из резус-положительных кровяных телец группы 0 и резус-отрицательной сыворотки. Если воздействие уменьшится по крайней мере на три позиции, значит, речь идет о следах именно человеческой крови. При этом следовало учесть, насколько ослаблению действия сыворотки способствует сам материал, сама ткань, на которой находятся следы крови. Данный фактор должен быть учтен при окончательном подсчете степени ослабления сыворотки Кумбса. Такому принципу следовал Моро, приступая к эксперименту 28 апреля.

Резус-положительные кровяные тельца группы 0 были трижды «промыты» и смешаны с резус-отрицательной сывороткой. С 9.30 до 11.30 Додинваль хранил эту смесь в термостате, затем кровяные тельца еще раз «промыли» и превратили в суспензию в 5 %-ном физиологическом растворе поваренной соли. Препарат для пробы на агглютинацию с помощью сыворотки Кумбса был готов. Сыворотку Кумбса разлили на 10 пробирок и в каждой пробирке приготовили раствор по восходящей: 1:2–1:4 – 1:8–1:16 – 1:32 – 1:64 – 1:128 – 1:256 – 1:512. Применение метода Кумбса предполагало, что сыворотка сохраняет свое агглютинирующее действие до степени разжижения 1:256.

Следующий шаг. Еще 8 частей сыворотки Кумбса смешали с отдельными подготовленными пробами. После того как пробы были достаточно выдержаны, Додинваль приготовил для каждой исследуемой части по 10 пробирок с разжиженной сывороткой. И начался решающий этап. Сначала Моро проверил, какой агглютинирующей силой обладают две части сыворотки Кумбса, смешанные с лошадиной сывороткой, то есть животным белком. Смешение с животным белком нисколько не изменило силу действия сыворотки. После 13.00 Моро приступил к проверке тех проб сыворотки, которые были смешаны со следами крови на пальто. С явным волнением он наблюдал за реакцией и ждал результата. Докажет ли этот результат, что новый, революционный подход Ундрица – не шарлатанство, а серьезный научный метод?

Первые результаты были готовы минут через десять. Действие сыворотки уменьшилось с 1:256 до 1:64, то есть на две ступени. Это был верный признак того, что в следах крови содержалась именно человеческая кровь, но еще не могло служить доказательством. В 13.20 Додинваль провел тест не запачканных кровью фрагментов ткани, и выяснилось, что ткань сама по себе снижает степень действия сыворотки Кумбса на одну ступень – с 1:256 до 1:128. Данный показатель учли при подсчетах, значит, сила сыворотки, смешанной со следами крови, понизилась лишь на одну ступень. Этого было слишком мало, чтобы что-либо утверждать. Ученые засомневались, забеспокоились. Неуверенность исчезла, когда Моро между 14.00 и 14.20 исследовал фрагменты подкладки пальто Пьера Жакку со следами крови и без них. Ткань подкладки почти не вызывала уменьшения силы сыворотки Кумбса. Лишь незначительное отклонение при разжижении 1:256, но здесь сила сыворотки уменьшилась не более чем на полступени. Напротив, сыворотка, cмешанная со следами крови с подкладки пальто, утратила свою силу до степени 1:64. Уже на стадии 1:32 агглютинация была едва заметна. Даже с учетом того, что сам материал подкладки хотя и весьма ограниченно, но ослаблял действие сыворотки, все равно произошло уменьшение на три ступени. Этого было достаточно, чтобы определить наличие человеческой крови.

Остальное – уже эпилог. В 18.30 были завершены последние эксперименты, и Моро записал: «Пятно на подкладке габардинового пальто – это человеческая кровь». А также: «Кровавое пятно на габардиновом пальто, весьма вероятно, человеческого происхождения. Слишком ограниченное количество исследуемого материала не позволяет сделать более однозначное заявление».

Моро, конечно, осознавал, что результаты его проверки могут быть расценены как недостаточные для доказательства вины подсудимого. Адвокаты Пьера Жакку заявят: допустим, пятно крови на подкладке на задней части пальто их подзащитного – человеческая кровь. Но это еще не доказывает, что и прочие следы крови на пальто, в том числе в кармане и на шнуре от кинжальных ножен, где обнаружены клетки печени, также человеческого происхождения. Однако Моро, как ученому, стало ясно, что любое дальнейшее исследование оставшихся еще пятен крови на пальто не даст никакого более четкого результата.

Зато теперь Моро был убежден в надежности метода Ундрица и в результатах исследования своего коллеги и его заключениях. Кроме того, у него был богатый опыт участия в судебных процессах, и он предполагал, что защита прибегнет к обману и очковтирательству. Моро и его коллеги теперь были к этому готовы, и в доказательствах, подтвержденных профессором Ундрицем, были уверены.

Через несколько недель, 22 июня, Моро, Бок и Альдер подвели итог своей работе такими словами: «Мы подтверждаем тщательное и добросовестное исследование экспертов Ундрица и Хегга. Мы с уверенностью определили наличие человеческой крови, смешанной с клетками, которые точно не являются клетками крови, но одного из внутренних органов».

Конечно, правы были те критики, которым впоследствии в этой окончательной формулировке не хватало уверенности в том, что новый метод и его единичная частичная проверка и подтверждение не вполне достаточны для однозначного, компетентного юридического решения. Однако для Корню и Морио сомнений больше не было: против Жакку можно выдвигать обвинение. Морио желал проверить еще лишь один вопрос. Наличие человеческой крови и клеток печени было неопровержимо доказано, а вот кинжал – мог ли он при ударе извлечь из тела Цумбаха клетки печени? Версия Хегга с гравировкой на клинке оказалась несостоятельной.

В этой связи после «высокой комиссии» были предприняты несколько экспериментов в Марбурге, Базеле, Льеже и Женеве. Хегг лично достал печень на скотобойне и наносил пробные удары, однако толку от этого было мало, поскольку следственный эксперимент не соответствовал обстоятельствам преступления. Ответ, который мог быть сочтен за доказательство, нашел Ундриц. При изготовлении препаратов для гематологического исследования у него оставалось еще большое количество клеток печени, если печень до этого была обескровлена. Сначала Цумбаху был нанесен удар в аорту, так что жертва уже истекла кровью, когда кинжал ранил печень. На основе этого можно предположить, что при ранении обескровленной печени ее клетки останутся даже на совершенно гладком ноже. В доказательство Ундриц провел эксперимент на обезьянах, которым под общим наркозом вскрыл аорту, и они умерли от внутреннего кровотечения. После их смерти он проткнул их печень острым гладким металлическим прибором через шкуру животного, через плотное сукно, сложенное вдвое, и через хлопчатобумажную ткань. После извлечения прибора, даже после прохождения всех этих слоев, на его острие оставались клетки обескровленной печени.

Так обвинение получило полную доказательную базу. Отсутствие или наличие клеток печени на одежде убитого в местах порезов кинжалом более, видимо, никого не волновало. Впоследствии выяснилось, что защита еще могла за это зацепиться, как и за сомнение, являлся ли кинжал Жакку орудием убийства. Морио в этом вопросе удовольствовался осторожными заключениями докторов Франца и Оберштега, но более всего – мнением Хегга. Тот в собственной «генеральной экспертизе» на основании проведенных им опытов назвал кинжал орудием преступления.

2 ноября Корню зачитал в Женевской прокурорской палате обвинение, выдвигаемое против Пьера Жакку. Он потребовал, чтобы Жакку предстал перед судом присяжных по обвинению в убийстве и в покушении на убийство. Обвиняемый выкрикнул: «Эти обвинения – недоразумение; это позор, бесчестие. Я невиновен. До последнего своего часа я буду утверждать, что невиновен. До конца дней моих стану протестовать против этого юридического преступления!» Жакку это не помогло, даже несмотря на поддержку врачей. 18 января 1960 г. в женевском Дворце юстиции состоялось первое заседание суда присяжных по обвинению Пьера Жакку в убийстве. Председателем суда был судья Бард. Среди присяжных – четыре домохозяйки, одна фабричная работница, один ювелир, несколько государственных служащих, ремесленников и рабочих. Для Женевы это был процесс века.

20

Судебный процесс, основанный на косвенных уликах, крупнейший в послевоенной криминалистической истории Женевы, с первых дней предъявил миру нагромождение доказательств против Пьера Жакку. На длинном столе вдоль одной из стен Пьер Хегг аккуратно распределил все обвиняющие улики – от велосипеда до пальто, от потерянной пуговицы до кинжала.

Сколько свидетелей в период с 18 января до 4 февраля прошли через этот суд и отвечали на вопросы судьи Барда – никто не представил ничего нового, не подтверил алиби обвиняемого, ничем не опроверг обвинения, но и не предъявил никаких новых отягчающих свидетельств или улик. Никто не видел Жакку ни по пути к дому Цумбахов, ни по дороге обратно в Женеву. Никто не мог с уверенностью объяснить страшное преступление, в котором обвиняли Жакку, вообще никто ни в чем не был уверен. Постоянно ощущалось сомнение во всем – в доказательствах, в реконструкции преступления, в обвинении. Неизменно снова и снова возникал вопрос: неужели такой человек, как Пьер Жакку, вооружившись пистолетом и кинжалом, мог отправиться ночью на велосипеде в План-лез-Уат? Жакку совершил эту поездку, желая отомстить чловеку, который якобы увел у него возлюбленную, или отнять компрометирующие документы? Мыслимо ли, чтобы Жакку, случайно встретив впервые пожилого человека, зверски искромсал его, имея в виду, что подобный способ убийства поведет следствие по ложному пути и заставит заподозрить бывшего служащего Иностранного легиона? Все может быть в этом мире. Куда только не заведут измученного, психически сломленного человека его демоны! А сомнения все равно оставались. И тем усерднее обвинение выдвигало тщательно подготовленные технические и научные доказательства, чтобы они день за днем бросались в глаза всем участникам процесса.

Между 27 и 29 января в суд были вызваны Хегг, Ундриц, Моро, Альдер и Бок, а с ними – судебные медики Навилль, Франц и Оберштег, чтобы представить научную доказательную базу обвинения. Никто лучше самого Жакку и его адвокатов не знал, что судьба подсудимого зависит от экспертизы следов крови, от заключения, являлся ли кинжал орудием убийства. Защита подготовилась и, как полагали многие, надежно вооружилась.

Она привлекла на свою сторону и представила в суде четырех экспертов, которые, по расчетам адвокатов, должны были подорвать доверие к профессору Ундрицу и его исследованию. Это были, как и эксперты со стороны обвинения, не швейцарские специалисты. Главный адвокат Жакку, Флорио, пригласил двоих французов. Один из них был доктор Роже ле Бретон – судебный медик и серолог из Парижа, невысокий, говорливый человек лет сорока, безусловно, опытный в сфере классической серологии и в ее исследовательских методах, а также участник многочисленных криминалистических исследований. Однако ле Бретон был весьма честолюбив и тщеславен, и оттого часто позволял втянуть себя в очередное дело, в котором либо недостаточно смыслил, либо не был к нему подготовлен.

Второй эксперт по линии защиты заслуживал уважения хотя бы в силу своего возраста – профессор Морис Мюллер, директор Института судебной и социальной медицины в Лилле. Именно он в 1946 г. предпринял первые шаги по улучшению метода Уленгута. Его не подстегивало ни тщеславие, ни честолюбие; им руководило убеждение старого человека, что судебную серологию требуется оградить от проникновения чужаков вроде Ундрица.

Женевский адвокат Пьера Жакку Раймон Николе тоже позаботился об участии специалистов и заручился поддержкой двух австрийских ученых – профессора Антона Веркгартнера, директора Института судебной медицины в Граце, и его главного врача Вольфганга Мареша. Веркгартнеру, как и Мюллеру, было за шестьдесят, он был высоким, седовласым и весьма солидным. Веркгартнер был последователем знаменитой венской школы, и австрийская судебная медицина была ему многим обязана. Еще в 1920-х гг. он понял, какое значение имеет для криминалистики и правосудия определение групп крови. Веркгартнер стал одним из первых применять в криминалистике метод Уленгута на микроскопическом уровне для изучения следов крови, подлежащих исследованию только под микроскопом. Мареш, почти на 30 лет моложе, стал его учеником и последователем в области серологии.

Однако ни один из четырех экспертов не был гематологом и не обладал в этой сфере опытом, какой имели Ундриц, Альдер или Бок. Все четверо были приверженцами традиционной школы судебной медицины и серологии и не принимали микроскопную диагностику свойств крови, оттого и полагали бесполезной всю эту новомодную возню с исследованием под микроскопом. Защита передала им, в первую очередь, экспертизу Хегга и Ундрица от 31 октября 1958 г. с весьма неясным изложением сути примененного метода. Четверо специалистов увидели в этой экспертизе мало полезного, главным образом, что Ундриц опять взялся за свое и занимается изучением крови под микроскопом. Ундриц – гематолог и ничего не смыслит в криминалистике, он обращается со следами высохшей крови как со свежей кровью, не осознавая ошибочность подобного подхода и его выводов. Никому из них не сообщили о том, что Ундриц, к собственному удивлению, смог идентифицировать в следах высохшей крови лейкоциты, сумел их сфотографировать, подготовил диапозитивы этих снимков. Никто этих диапозитивов заранее не видел, не говоря уже о самих препаратах и образцах Ундрица. Наконец ни у кого не было возможности перепроверить исследования Ундрица на практике. В общем, эксперты защиты оказались без должной подготовки втянутыми в процесс, в начале которого Флорио в своей обычной пафосной манере объявил, что подстрелит Ундрица, как горящий самолет.

27 января суд заслушал выступления Ундрица, Хегга, Моро, Альдера и Бока о результатах их исследований. Стало очевидно, что ни простые присяжные, ни даже образованные юристы не способны понять, о чем говорят эти ученые. Цветные фотографии мазков крови, которые Ундриц демонстрировал на экране с помощью проектора, вероятно, казались им образцами какого-то текстиля. Они могли лишь верить или не верить, что это действительно нейтрофилы, нейтроциты или клетки печени, и при вынесении приговора руководствовались не результатами научных исследований, а впечатлением, какое данный ученый производил как человек. Доверяли тому, кто мог расположить к себе. Без сомнения, такие личности, как Ундриц, Альдер, Бок и Моро, это умели.

Тем не менее Флорио рассчитывал на легкую победу. Диапозитивы Ундрица еще не исчезли с экрана, а Флорио – во французской мантии и с орденом Почетного легиона – пошел в атаку, вооружившись стопками тяжеловесных трудов. «Итак, – начал он, – ученые прибегли к методу микроскопного исследования. Процедура эта предполагает, если защита верно поняла, что профессор Ундриц соскоблил образцы крови, смешал с сывороткой и привел в кровеподобное состояние?»

«Да, – подтвердил тот, – анализ предполагает добавление человеческой сыворотки в следы высохшей крови».

«Прекрасно, – кивнул Флорио, – но вынужден вас огорчить: в судебно-медицинских кругах считают, что данный метод допускает слишком много ошибок, поэтому от него отказались. Господа гематологи плохо знакомы с судебно-медицинской литературой».

«Я с большим интересом ознакомлюсь с данной литературой», – произнес Ундриц.

«С радостью готов помочь в этом», – усмехнулся Флорио.

Знаком ли Ундриц с профессором Деробером, руководителем кафедры судебной медицины в Париже? Герру Ундрицу следует послушать, что Деробер написал об исследовании крови под микроскопом в своей книге «Судебно-медицинская практика», опубликованной в 1938 г. Флорио зачитал фрагмент из труда Деробера: «При изучении крови под микроскопом невозможно определить, человеческая это кровь или звериная. Ввиду того, что при высыхании структура крови сильно меняется, измерение эритроцитов – это иллюзия».

Если Ундриц не знаком с Деробером, продолжал Флорио, возможно, ему известны знаменитые коллеги Деробера – Туано и Бальтазар. Вот книга Туано «Основы судебной медицины», издана в 1913 г. в Париже, но кровяные тельца с 1913 г. ведь не изменились. У Туано мы читаем: «Красные кровяные тельца никогда не регенерируют полностью и слишком видоизменяются. Этот процесс давно оставили». А Бальтазар? Флорио отточенным жестом подхватил другую книгу. В 1943 г. Бальтазар однозначно заявил: «Пока пятно крови еще свежее, есть возможность идентифицировать кровь млекопитающих или птиц, однако определить, к какому именно виду млекопитающих относится эта кровь, – чрезвычайно сложно. Существует три метода. Один из них основан на измерении среднего диаметра красных телец. Но новейшие исследования изменяющихся параметров красных телец привели к почти полному отклонению этого метода».

Флорио положил книгу Бальтазара на стол и открыл другую – профессора Симонена, который считает изучение крови под микроскопом абсурдным. «И вы применили именно этот метод, – крикнул Флорио Ундрицу, – который полвека назад еще был признан всеми специалистами ложным и ошибочным! И именно на основании этого метода Жакку обвиняется в убийстве и должен быть осужден!»

Бурная риторика Флорио оказала свое действие на присутствующих, но только он растратил «патроны» впустую. Если бы Флорио и его помощники потрудились бы внимательнее изучить работу Ундрица, то поняли бы, что Ундриц строит свой метод на идентификации белых кровяных телец, лейкоцитов, а исследование красных телец эритроцитов, на которые так ополчились Туано и Бальтазар, в его работе имеет второстепенное значение. Флорио зря старался.

Ундрицу не стоило труда опровергнуть речь адвоката, за что ученый был вознагражден аплодисментами. Пусть он, Ундриц, и не знаком с трудами судебных медиков, но, судя по их представлениям о микроскопном методе исследования крови, этим великим умам место в музее. Флорио, очевидно, мало что понял из речи Ундрица. Уяснил лишь, что его атака не удалась, и быстро передал слово экспертам защиты: вот они-то в данном предмете разбираются лучше. Во время демонстрации диапозитивов Ундрица Флорио гневно обратился к суду: «Кровь! Кровь! Ваша честь, скажите мне, где вы тут видите кровь?»

На следующее утро, 28 января, выступал первый из экспертов, приглашенных Флорио, – ле Бретон. Очевидцы сообщали, что после вчерашнего своего поражения Флорио тщательно планировал его выступление. Ле Бретон должен был появиться в зале суда и на протяжении двух часов жестко наступать на Ундрица и его коллег, чтобы посеять недоверие и смятение среди присяжных. После чего ле Бретон под предлогом лекции в Париже должен был уехать, избегая, таким образом, опасной дискуссии с Ундрицем и другими специалистами.

С чемоданом фотографий и диапозитивов в зал суда вошел ле Бретон – невысокий мужчина. Он торжественно приветствовал председателя суда и присяжных. Потом взглянул на Моро, Альдера и Бока и произнес: «Вы были призваны, чтобы положить на чашу весов свое авторитетное мнение об этом методе. Полагаю, данный метод, если применять его в судебной медицине, слишком опасен. Я прибыл в Женеву, намереваясь разъяснить вам эти опасности, чтобы ошибки этого метода не привели к ошибке правосудия».

Его пафосное высказывание поначалу привлекло внимание зала. Несмотря на свое пристрастие к театральности, ле Бретон все-таки умел говорить просто. Он описал давно проверенные методы исследования крови, даже доступно представил, что такое проба Кумбса, которая до тех пор была «чем-то таинственным». И перешел в наступление. Он опасается, провозгласил ле Бретон, повысив голос, что из тридцати следов крови при помощи метода Кумбса, признанного, но еще очень молодого анализа, только в одном из следов может быть обнаружена человеческая кровь, но не в остальных и особенно не в тех, которые смешались с клетками печени. Все обвинение строится лишь на методе Ундрица. Вот уже двадцать лет ле Бретон работает с этими вопросами, и они так трудны и ответственны, что в редких случаях можно быть полностью уверенным в результате. Можно ли выносить приговор на основании метода, которому всего год и каким владеет только один человек? Можно ли основываться при вынесении приговора на процедуре, которая, даже если и верна, сначала нуждается в долгосрочной проверке, прежде чем позволит осудить человека?

Для всякого, кто старался объективно следить за событиями, наступил переломный момент во всей этой истории с исследованиями крови. Вероятно, ле Бретон как раз озвучил самое главное. Наверное, он достиг бы своей цели – заставил бы присяжных засомневаться и задуматься, – если бы остановился и свое усердие направил именно на то, чтобы разъяснить, в чем вообще заключается анализ следов засохшей крови и какие существуют методы для подобных исследований. Но он этого не сделал, а вместо того пустился буквально в авантюру: с пеной у рта стал обличать метод Ундрица и его результаты как бессмыслицу, как опасные эскапады самонадеянного гематолога.

Ле Бретон почему-то не учел вчерашний печальный опыт Флорио и совершенно нелепым образом стал цитировать судебных медиков, из-за которых накануне Флорио потерпел поражение. Когда же он вывел на экран свои снимки крови животных и человека, желая показать, что исследование под микроскопом невозможно, любой из присяжных мог удостовериться, что снимки ле Бретона не выдерживают никакого сравнения с аккуратными чистыми диапозитивами Ундрица. Эти снимки были некачественными и выполнены человеком, мало понимающим в гематологии. Но ле Бретона это не смутило. Он яростно нападал на Ундрица даже за само применение натуральной сыворотки крови при изготовлении экспериментальных препаратов. Ле Бретон утверждал, что клетки человеческой крови, которые Ундриц обнаружил под микроскопом, сам же Ундриц, возможно, и занес в исследуемый образец вместе с этой самой сывороткой. «Я – судебный медик, – театрально завершил свою речь ле Бретон, – но я и гематолог. Господин Ундриц – только гематолог. Я с ужасом думаю о том, что ему доверили судебно-медицинскую экспертизу. Вы, дамы и господа, собрались здесь, чтобы выполнить долг свободных граждан свободного демократического государства… Это долг опытного судьи – сомневаться, когда следует…»

Не исключено, что ле Бретон, иностранец, решивший столь нелепо и неуместно поучить демократии женевскую юстицию, сумел бы избежать полного провала, если бы удалась срежиссированная постановка, о которой говорили наблюдатели. И они отчасти правы, поскольку ле Бретон действительно обратился к председателю суда, сообщив, что доклад его окончен и он готов был бы ответить на вопросы, однако его самолет в Париж улетает в одиннадцать часов и ждать не станет. Когда судья Бард объявил, что без обсуждения с Ундрицем или Моро докладчик никак не может покинуть суд, ле Бретон заметно занервничал, взглянул в ожидании помощи на Флорио, заявив, что вся его дальнейшая карьера зависит от его пунктуального прибытия в Париж. Однако судья Бард был непреклонен и распорядился, чтобы ле Бретона доставили в Париж частным самолетом, но лишь после дискуссии в суде. Так ле Бретон вынужден был вступить в полемику с Ундрицем, Моро и Альдером, которые, естественно, сразу опровергли все, чего он пытался добиться в своем докладе. Когда Ундриц и Моро просветили его по поводу собственно принципа исследований крови, проводимых Ундрицем, ле Бретон вынужден был признать, что не слышал о самой сути метода. Но по-прежнему настаивал, что лейкоциты в следах крови вычленить нельзя. Ле Бретон извлек из своего чемодана книгу, показал ее присутствующим, объявил, что она содержит цветные снимки препаратов крови, на которых можно узнать лейкоциты, и предложил сравнить диапозитивы Ундрица с превосходными снимками в этой книге, чтобы все поняли, сколь малодостоверны фотографии Ундрица. Зал суда взорвался смехом, когда Моро обратил внимание ле Бретона на то, что автор этой книги и есть профессор Ундриц. Книга эта называлась «Гематологические таблицы компании ‟Сандоз”». Ле Бретон этого не заметил. И далее шаг за шагом в ходе дебатов доказал свою некомпетентность по части гематологии. Он вынужден был признать, что ему не знакома разница между лейкоцитами у человека и у животных. Он утверждал, что на снимках Ундрица лейкоциты невозможно распознать, поскольку нельзя подсчитать гранулы в теле клетки. Очевидно, ле Бретон не знал, что при исследовании крови, когда нужно, в теле клетки подсчитывают не гранулы, а сегменты клеточного ядра. Далее он заявил, что на снимках Ундрица невозможно установить нейтрофилы, поскольку их гранулы не видны. Он не знал, что окрашивание в пурпурный цвет гематоксилином по методу Хансена, примененное при исследовании данных образцов крови, не окрашивает гранулы нейтрофилов, но служит исключительно для распознавания ядер кровяных телец. Еще меньше ле Бретон, вероятно, знал о том, что нейтрофилы можно распознать и вычленить, а спутать их можно только с эозинофилами. Однако эозинофилы при окрашивании гематоксилином принимают ярко-красный цвет, и их легко распознать. Дискуссия, куда бы она ни повернула, всякий раз загоняла ле Бретона в угол. Его выступление закончилось поражением и для него лично, и для дела Жакку.

Однако адвокаты подсудимого не сдавались и продолжали гнуть свою линию. Морис Мюллер в силу своих преклонных лет избежал дебатов и переложил всю ответственность на противников. Но, каким бы опытным судмедэкспертом и серологом он ни был, выяснилось, что и ему не хватало знаний по гематологии. Конечно, весьма авторитетно прозвучало его заявление: «Доктор Ундриц – гематолог с мировым именем. Но мой долг – объяснить, что целый мир отделяет гематологию, занимающуюся свежей, живой кровью, от судебной медицины, которой достаются высохшие кровавые пятна, подвергшиеся воздействию воздуха, света, жары или холода». Но и Морис Мюллер никогда не видел в оригинале ни одного препарата Ундрица. Он провозглашал прописные истины, апеллировал к научным авторитетам, однако вынужден был признать, что не занимался практической гематологией. Тем не менее он сомневается, можно ли распознать на снимках Ундрица клетки печени. На это Альдер заявил: «Если я вижу канарейку, то знаю, что это канарейка; а если вижу другую птицу, я так и говорю: это другая птица. Так и с этими клетками – все то же самое». Мюллер уже слишком скомпрометировал себя в глазах присяжных, когда озвучил вопрос, который, по сути, был самым важным во всей истории со следами крови и клетками печени: а может ли кинжал по величине и форме вообще являться орудием преступления? Тут бы защита и отыгралась, но было поздно – доверия приглашенным экспертам защиты уже не было никакого, и сомнения Мюллера прозвучали как пустая теория, и никто не стал к ним прислушиваться.

Не имели успеха и Антон Веркгартнер и Вольфганг Мареш из Граца. Они также были не вполне осведомлены и подготовлены, и ни степенная речь Веркгартнера, ни юношеский запал Мареша не уберегли их от ошибок и недоверия со стороны присяжных. Веркгартнер заявил: «При экспериментальном ударе клинком в тело уже мертвого человека нам удалось извлечь всего три клетки печени. Клетки печени так же трудно обнаружить, как апельсины в лесах Вогезов». Возвышенное заявление, прекрасное, даже самый плохой перевод на французский не испортил бы его. Только вышеназванный эксперимент перед присяжными сразу был опровергнут, когда Ундриц, Бок, Альдер и Моро на основании снимков Ундрица и его практических опытов объяснили, что один удар ножом в обескровленную уже печень может добыть столько клеток, «сколько апельсинов в сицилийских садах». И Ундриц, ранее строго соблюдавший холодный сдержанный тон, гневно заявил: «Не следует судить о том, в чем не разбираетесь!»

К вечеру 28 января Флорио вынужден был признать, что попытка опровергнуть результаты исследований крови провалилась. Как бы мало ни разбирались присяжные в вопросах гематологии и серологии, ясно было одно: Ундриц, Моро и другие обладали огромным практическим опытом в данной сфере, в то время как эксперты защиты знали о гематологии и серологии лишь теоретически. Оттого и присяжные больше доверяли Ундрицу, Моро, Альдеру и Боку.

Через шесть дней присяжные объявили Жакку виновным в непреднамеренном убийстве без отягчающих обстоятельств; суд приговорил его к семи годам тюрьмы. Приговор был фактически компромиссом. Вопрос заключался в том, какое именно звено в цепи улик и доказательств вызвало сомнения суда.

Из всего, что стало известно широкой общественности, наименьшие сомнения вызывали как раз исследования следов крови. Они могли предполагать мотив и состав преступления, но не опровергали доказательств гематологов и серологов. Однако воззвание прокурора Корню прозвучало как заклинание: «Жакку должен быть признан виновным! Трус, который в тот весенний вечер убил старика, обязан понести наказание!»

21

История криминалистики знает много «знаменитых случаев», но дело Жакку имело для развития криминалистики особенные последствия. Приговор оставил слишком много вопросов, и как только улеглись эмоции и утихли страсти, заговорили об огромном значении гематологии и серологии в расследовании дела Жакку. Теперь всеобщее внимание обратилось на драму, которая разыгралась в женевском суде, и на ее участников. Последовала неминуемая общественная и научная реакция.

Ни один судебный серолог не остался в стороне от дискуссии. Неужели судебная серология столь слаба и уязвима? Неужели так устарели методы судебной серологии, что исследования крови такого значения приходится доверять сторонним экспертам, как бы авторитетны ни были они в своей области? И насколько доказательны результаты сторонних опытов? Справедливо ли, что потерпели неудачу ле Бретон, Мюллер, Веркгартнер и Мареш? Насколько достоверны и перспективны для будущего науки методы Ундрица?

Серологи еще не успели разобраться в собственном кругу, как их втянули в общественную кампанию. В Берне дело Жакку назвали «новым делом Дрейфуса». Бернский врач Зутермайстер, ревнитель природы, возглавил эту кампанию и начал сбор средств и доказательств, чтобы дело Жакку было доследовано и пересмотрено. Зутермайстер был преисполнен желания изменить мир к лучшему, а заодно подозревал, что приговор Жакку – результат грязных политических махинаций. Он сосредоточил основные силы своей кампании на том, чтобы опровергнуть выводы Ундрица и Хегга, да и в целом – против обнаружения и исследования следов человеческой крови и клеток печени. Письма, запросы авторитетного мнения, петиции, ходатайства, прошения были направлены судмедэкспертам и серологам по всей Европе и Америке, в том числе – Винеру в Нью-Йорк и Кумбсу в Кембридж. Сам Зутермайстер лично отправился в своеобразное турне, намереваясь собрать компрометирующие мнения и свидетельства против Ундрица и его работы. Даже самые безобидные и осторожные высказывания превращались в исполнении неистового Зутермайстера в проклятия и немедленно публиковались в весьма сомнительных статьях, спорных памфлетах и скандальных письмах. Так, например, в письмах к Ундрицу Зутермайстер писал: «Если подтвердится то, что всемирно известные цитологи говорят о ваших клетках человеческой печени, не миновать вам выплаты компенсации Пьеру Жакку за моральный ущерб, а это будет никак не меньше миллиона франков. Есть лишь один способ избежать позора – ваша экспертиза должна быть отозвана и пересмотрена еще до возобновления дела». Или: «Обращаю ваше внимание на то, что имеются достоверные доказательства того, что весь процесс по делу Жакку был сплошным ‟монтажом”. Вы сами знаете, что тест по методу Кумбса был сфальсифицирован». Или: «Ваши эти клетки печени <…> да это просто клетки колбасы салями из сандвича, ведь Жакку использовал свой плащ вместо скатерти во время пикника в автомобиле… Если вы действительно ученый, то сами должны потребовать пересмотра дела. Это будет всемирный скандал».

Зутермайстер писал Альдеру так: «Я закончил свое европейское турне, побывал у известных цитологов Германии, Англии, Франции и Австрии, и повсюду эти ‟Ундрицевы клетки печени” вызывали лишь смех. В этой связи я хочу задать вам ряд вопросов, которые вам должны были задать в суде (далее следовали вопросы, иногда без всякой связи). Да и вообще вы уже давно знаете, кто настоящий убийца. <…> Я пишу вам об этом не для того, чтобы науськать вас или спровоцировать, но чтобы напомнить: существует решение федерального суда, согласно которому эксперт, который не отзывает свою экспертизу, признанную неверной, до начала пересмотра дела, может быть приговорен к лишению свободы сроком до пяти лет. Вы не пожалели Жакку, мы не станем жалеть вас, экспертов».

Фанатизм Зутермайстера, несомненно, способствовал тому, что были собраны средства, и в борьбу за доследование и пересмотр дела Жакку вступили серьезные бернские и женевские адвокаты Гораций Мастронарди и Роланд Штайнер. Однако тот же фанатизм Зутермайстера, неумение соблюсти меру и полное отсутствие самокритики отпугнули авторитетных судмедэкспертов и серологов. Пожалуй, его ждал бы полный провал, если бы ле Бретон, оскорбленный своей неудачей на процессе в Женеве, не жаждал реванша. Он мечтал, чтобы на ближайшем ученом конгрессе научное сообщество осудило Ундрица. Мареш также не мог простить провал своего учителя Веркгартнера и настаивал на перепроверке методов и доказательств, представленных Ундрицем на суде в Женеве. Любые научные сообщества всегда склонялись к тому, чтобы не признавать результаты исследований посторонних ученых. В общем, Ундрицу грозил всеобщий остракизм.

Однако вскоре научное сообщество образумилось. Уже на конгрессе судебной медицины в Граце в октябре 1960 г. и на Международном конгрессе судебной медицины в Вене никакого осуждения Ундрица не последовало. Наоборот, несколько итальянских ученых – Мурино, Ателла, Гуальди и Массарелли, которые «доработали» метод микроскопного исследования крови Ундрица, – осторожно подтвердили результаты его исследований: в следах крови могут быть выявлены и вычленены лейкоциты. При этом итальянские ученые также констатировали, что выявление лейкоцитов по методу Ундрица слишком зависит от специализированных гематологических знаний, и потому не «может быть стандартным методом для общей диагностики следов крови». В то же время в Бонне один из учеников немецкого судебного медика Фридриха Шляйера проверил методы Ундрица для определения давности следов крови и для различения мужской и женской крови. Результаты этой проверки также подтвердили достоверность методов Ундрица.

Сам Шляйер установил, что работа Ундрица никак не может быть отвергнута, однако достоверность его методов ограничена теми благоприятными случаями, когда следы крови легко отделяются от несущей поверхности в виде чешуек. Он также полагал, что методы Ундрица вряд ли могут быть широко практически использованы в криминалистике, поскольку слишком зависят от личного опыта и оценки, и следовательно, результаты таких исследований нуждаются в дальнейшей проверке, прежде чем будет получен однозначный результат. В октябре 1962 г. на конгрессе судебных медиков во Франции в Марселе был опубликован отчет о дневном заседании, где об Ундрице говорилось следующее: «Этот метод дает удовлетворительные результаты». Еще через два года немецкий ученый Штеффен Берг (в то время – руководитель технико-криминалистического отдела при Управлении уголовной полиции Мюнхена, а вскоре – руководитель кафедры судебной медицины и криминалистики Западногерманского университета в Гёттингене) писал об исследовании сухих мазков крови по методу Ундрица: «Эти мазки, по сравнению с мазками жидкой свежей крови, ужасны, однако, если их тщательно исследовать, можно найти достаточное количество вполне сохранных лейкоцитов, которые могут быть подсчитаны и описаны на основе гемограммы».

В мае 1962 г. адвокаты Жакку передали препараты печени, представленные Ундрицем на суде в Женеве, на проверку цюрихскому профессору судебной медицины Рюттнеру, и тот подтвердил, что «эти клетки выглядят как клетки печени. Следует заметить, что доказательств обратного представить нельзя. Высохшие клетки печени, как показывают наши собственные исследования, сохраняются месяцами и могут быть выявлены по методу Ундрица». Так было восстановлено равновесие в научном мире. Исследование крови под микроскопом по методу Ундрица было действительно новаторством, прорывом по сравнению с методами рубежа XIX и XX веков, уже почти забытыми. Однако ученые сходились во мнении, что каждый отдельный случай исследования по методу Ундрица нуждается в дополнительной проверке, прежде чем может служить юридическим аргументом. Во время процесса Пьера Жакку этого постулата не придерживались, и это стало поводом для пересмотра дела. Между тем в борьбе за доследование и пересмотр дела Жакку на первый план вышел уже другой вопрос, также нуждавшийся в научной экспертизе и не использованный до сих пор защитой. Речь шла о кинжале Жакку. Был ли он действительно орудием убийства? Вопрос о достоверности или недостоверности методов Ундрица стал неактуален, как только выяснилось, что кинжал, который рассматривался как орудие убийства и носитель следов крови и клеток печени, не является орудием преступления.

Дообследование одежды Цумбаха и особенно место ножевого удара на поясе брюк дало защите надежду. Если бы дело возобновилось, то возник бы вопрос – как на кинжал попали следы человеческой крови и клетки печени, обнаруженные Ундрицем. Ответ представлял бы чисто академический интерес, но для процесса Пьера Жакку никакого значения уже не имел бы.

В общем, к тому времени, когда заговорили о научном доследовании по делу Жакку, метод Ундрица, по выражению одного серолога, «сам собой уже ушел в прошлое в истории гематологии». Никто не знал, какое будущее ждет и этот метод, и прочие исследования крови. В 1961–1963 гг. метод Ундрица стали забывать, а изучение следов крови развивалось своим чередом. Он исчез, будто был создан лишь для того, чтобы встряхнуть криминалистическую гематологию и шокировать общественность, пока шел процесс Пьера Жакку. Шокировать настолько, чтобы придать науке стимул к новому развитию. Не случайно это произошло именно на территории Швейцарии, где судебная медицина и криминалистическая серология, прежде всего в Берне и Женеве, немедленно сделали выводы из последних событий и стали развивать новаторские методы и идеи в серологии и гематологии. Особенно в Берне, где профессор Лойппи, ученый цюрихской школы, всего за несколько лет полностью преобразовал Институт судебной медицины. Здесь начали применять и развивать новейшие методы определения группы крови и резус-фактора, отсюда в 1961–1962 гг. эти знания и опыт распространились в Англию, Швецию, Францию, а потом и по всей Европе. Этому обновлению науки способствовали и Морис Мюллер в Лилле, и Вольфганг Мареш, последователь профессора судебной медицины Веркгартнера в Граце. Методы определения группы крови вошли в научный обиход под двумя таинственными названиями: «метод Оухтерлони» и «смешанная агглютинация». Развитие этих методов, пришедших на смену «Уленгуту», «Латтесу» и «Хольцеру», безусловно, звездный час серологии.

22

В период между 1961 и 1965 гг., когда усовершенствованные методы серологии распространялись по Европе, произошло множество случаев, которые потребовали их применения. К таким случаям прежде всего относится преступление, совершенное в крошечном южнонемецком местечке Райхельсхофен 10 мая 1962 г. Как раз там, где пересекались федеральные трассы B-25 и B-470, находилось неприметное хозяйство бондаря Фридриха Линдёрфера, тихого, незаметного человека лет шестидесяти. На первом этаже его дома располагались кухня, гостиная, спальня, узкая кладовая и бочарная мастерская с окнами во двор, а во дворе – сарай и свинарник. Сам Линдёрфер обитал в первом этаже с женой Элизой и двумя взрослыми сыновьями, которые уезжали на работу в другой город. В мансарде было еще три комнаты и чердак. Двери обеих комнат выходили на узенькую лестничную площадку, откуда лестница вела в прихожую дома на первом этаже. В одной из комнат в мансарде в убогой тесноте ютились дочь Линдёрфера Эрика с мужем и ребенком. Еще две комнаты и чердак «принадлежали» Лине Линдёрфер, 52-летней сестре бочара, портнихе, с врожденным дефектом тазобедренного сустава. Линдёрфер как старший ребенок своих родителей унаследовал их небольшую усадьбу с условием предоставить увечной сестре для проживания три комнаты.

Вечером 11 мая в усадьбе Линдёрферов появилась Анна Эккель, приятельница Лины Линдёрфер, чтобы помочь портнихе по хозяйству. К ее удивлению, дверь в кухню Лины оказалась приоткрытой, замок, вделанный в дверную раму, болтался, словно его кто-то взломал. Ни в кухне, ни в спальне никого не было, но обнаружилось начатое и брошенное шитьё и остывшая еда, что удивляло еще больше, поскольку Лина Линдёрфер была известна своим педантизмом и аккуратностью.

Анна Эккель еще стояла в дверях, когда по лестнице поднялся в мансарду Фридрих Линдёрфер в рабочем комбинезоне и взглянул на посетительницу с такой злостью, что она не решилась даже спросить, где Лина, и поскорее убралась прочь. Анна зашла к соседке Линдёрферов, и та подтвердила, что Лина никогда не покинула бы свою квартирку в таком беспорядке и обязательно оставила бы записку, сообщив, когда вернется. Соседка не замечала, чтобы Лина выходила из дома. Любопытство вынудило соседку позднее зайти к Линдёрферам и справиться у брата, знает ли он, где его сестра и что случилось с дверным замком у нее в кухне.

Бочар осмотрел замок и объявил, что до прихода Анны Эккель дверь была заперта, и только Анна могла что-либо с этим замком совершить. Лина же ушла из дома около 14 часов и села в машину к незнакомцу. Брат как раз случайно выходил из своей мастерской и видел, как Лина садится в автомобиль. Больше он ничего не знает и знать не хочет. Добавил только, что Лина, несмотря на свое увечное бедро, собиралась замуж. И это всем известно. У нее было достаточно денег, чтобы забрасывать письмами еженедельную газету «Дома и вдалеке» («Heim und Weite»), известную своими брачными объявлениями. Может, ей удалось кого-нибудь подцепить, и у них «испытательный срок».

Весьма вероятно, что на эту историю долго еще никто не обращал бы внимания, если бы не старания Анны Эккель. 21 мая она обратилась в соответствующий участок баварской региональной полиции и подала заявление против Линдёрфера по обвинению в нанесении оскорблений. Начальник местной полиции Пфлигль выслушал ее и отправился в Райхельсхофен. Полицейский прекрасно знал усадьбу Линдёрферов. Лина Линдёрфер неоднократно обращалась в полицию, жалуясь на то, что брат и его семья издеваются над ней; им нужны ее комнаты, они готовы выгнать ее прочь из дома и занять квартирку! Пфлигль выяснил, что в тесном доме бочара часто ссорятся. Линдёрфер со своей семьей ютится в ужасной тесноте, а Лина – сварливая, скандальная, злобная старая дева, несдержанная на язык. Так, по крайней мере, воспринимали ее соседи, а вот брата считали достойным, прилежным, трудолюбивым человеком и рачительным хозяином. В отделении полиции округа Ротенбург знали много таких семейств, где постоянно ссорились и мечтали избавиться друг от друга.

Когда Пфлигль приехал в Райхельсхофен, Линдёрфер постукивал молотком в своей бочарной мастерской. Он повторил полицейскому все, что ранее рассказал соседке, и пожаловался, что «от этой бабы одни проблемы», имея в виду сестру. Пфлигль осмотрел взломанный замок и решил выждать, пока Лина вернется домой. 3 июня квартира старой девы все еще пустовала. Пфлигль снова явился в Райхельсхофен и на сей раз обследовал комнаты пропавшей. Беспорядок насторожил его. Он попросил Фридриха Линдёрфера опросить всех родственников – не у них ли Лина? Прошла еще неделя. 11 июня местная полиция обратилась в Управление криминальной полиции Баварии в Мюнхене с заявлением об исчезновении Лины Линдёрфер. Одна семья из местечка Штайнсфельд заявила, что видела Лину на празднике по случаю освящения местной церкви. Заявление о пропаже было отозвано. Окружная полиция в Ротенбурге все еще не относилась к делу всерьез. Только когда 4 июля семья из Штайнсфельда выяснила, что перепутала Лину с другой женщиной, в Мюнхен поступило повторное заявление о пропаже. Из баварской столицы пришло распоряжение выяснить, взяла ли Лина Линдёрфер с собой существенную сумму денег в «свое путешествие». 6 июля полиция тщательно обследовала жилище пропавшей женщины. Обнаружили ящик для хранения денег со сберегательными книжками на общую сумму около 13 000 немецких марок, а также 234 марки наличными. Со сберегательного счета денег давно никто не снимал. Без сомнения, Лина Линдёрфер уехала, оставив все свои сбережения. 9 июля делом занялся уголовный розыск в Ансбахе во главе со старшим инспектором Хебергером.

Хебергер и двое его сотрудников, Клюг и Буркерт, начали с обычной в таких случаях процедуры: опросили всех в Райхельсхофене – от самого Фридриха Линдёрфера до тех, кому Лина шила одежду. Никто не видел пропавшую с 10 мая. Но поначалу и Хебергер придерживался версии, что она куда-то уехала, и если речь вообще идет о преступлении, то совершено оно могло быть где-то в пути. Лина Линдёрфер была объявлена в федеральный розыск. К сообщению о розыске прилагался рентгеновский снимок ее увечного бедра. Все газеты в Средней Франконии опубликовали сообщение о розыске. Имя и описание пропавшей появилось в федеральном разыскном бюллетене. 19 июля для ускорения поисков из Ансбаха во все полицейские участки в ФРГ через телетайп был разослан запрос о помощи. В редакции газеты «Дома и вдалеке» выяснили адреса потенциальных женихов Лины, которые отвечали через газету на ее объявления. Всех мужчин по списку проверили, но это не дало никаких результатов, как и прочесывание Райхельсхофена и его окрестностей со служебными собаками. Предположили, что Лину мог убить незнакомец, с которым она уехала, а тело ее сбросить или утопить в одном из окрестных водоемов. Проверили и водоемы, с надувными лодками и водолазами – опять без всякого результата.

У Хебергера возникло подозрение, которое сначала и ему самому казалось абсурдным. Ему не давали покоя показания жителей Райхельсхофена – многие всерьез обращали внимание на враждебность, с какой к пропавшей женщине относились в семье ее брата. Сестры Лины, посещавшие родительский дом, подчеркивали, что их брат Фридрих стремился любой ценой завладеть комнатами Лины в мансарде. Он был всего лишь бочаром, небогатым крестьянином, и если бы сестра потребовала компенсацию за комнаты, заплатить ему было бы нечем. Очевидно, он просто задался целью выжить ее из дома путем издевательств. Фридрих и его семейство запирали от Лины дрова, выставляли под дождь ее велосипед, забирали себе ее участки в саду. Стало известно, что брат угрожал сестре: «Подожди, придет время – вышвырну тебя на улицу. Рада будешь унести ноги». В кухне пропавшей Хебергер обнаружил записи малограмотной Лины о ее взаимоотношениях с семьей брата. Например: «1960. 5 февраля он сказал выбьет мне все зубы», «5.3.61… хочет выбросить мои вещи». Стоило ли искать женщину по всей Западной Германии, если тайна ее исчезновения – здесь, в самом доме Линдёрферов? А если низкорослый, застенчивый, неловкий бочар знает эту тайну? Хебергер еще раз собрал и проанализировал все показания Фридриха Линдёрфера, его жены, детей и соседей об отъезде Лины. Никто, кроме брата, не видел, как сестра уезжает. Все пересказывали только слова Линдёрфера. И, разбираясь в этом, Хебергер сразу наткнулся на множество противоречий. Начальника местной полиции Пфлигля бочар уверял, будто не может описать ни автомобиль, в который села сестра, ни незнакомца за рулем, но через несколько дней Линдёрфер уже дал несколько описаний и того и другого. Согласно первой версии, машина стояла около пивоварни, затем бочар уверял, что на дороге в сторону Адельсхофена; потом – на дороге на Эндзее, наконец, около кузницы на углу Клаппенвег. И автомобиль был то серый, то зеленый, то желтый. Лина была одета вроде бы то в серое, без пальто, то в светлом пальто и с платком на голове.

Конечно, можно было предположить, что Линдёрфер не разглядел, не понял, забыл, растерялся. Или с самого начала врал, затем сам забывал, что он там насочинял ранее. Может, Лина вовсе не покидала дома? А если бочар убил свою сестру, не сумев выжить ее из дома, и счел убийство самым дешевым способом избавиться от нее и заполучить себе весь дом?

Хебергер отослал остатки еды из кухни Лины на экспертизу в Мюнхен, чтобы проверили на наличие яда. Никаких ядов в пище не обнаружили. Тогда он стал искать в комнатах пропавшей следы борьбы, особенно внимательно – следы крови. Но у полиции в Ансбахе не было ни средств, ни опыта для системного обнаружения и идентификации следов крови. На крышке одного старого колодца заметили несколько бурых пятен, похожих на кровь. Вырезали деревянные фрагменты. Показались подозрительными и рабочие штаны и башмаки Линдёрфера. 21 июля по распоряжению Хебергера вскрыли линолеум в комнатах Лины и переслали в лабораторию в Мюнхен. Никакой крови нигде не было. Хебергер и его сотрудники вынесли из усадьбы Линдёрферов кучу всякого хлама в надежде обнаружить следы пропавшей женщины. Напрасно! В конце июля поиски в усадьбе прекратили и снова сосредоточились на версии отъезда и убийства в пути. Проходили недели – ничего. И Хебергер во второй раз обратился к усадьбе бочара. 23 августа он и его коллеги снова появились в старом доме на перекрестке двух федеральных дорог. И опять Хебергер стал искать следы крови. Он привез с собой ультрафиолетовую лампу-детектор, которая как средство для поиска следов крови вызывала большие сомнения. На сей раз Хебергер уловил за деланым равнодушием семьи Линдёрфер нервозность и тревогу. Искали часами – никаких подозрительных следов. После 23 августа Хебергер был близок к тому, чтобы прекратить расследование и закрыть дело.

Лина Линдёрфер не первая и не последняя в Западной Германии пропадала бесследно. Десятки тысяч исчезали так же, не оставляя никаких следов. За годы национал-социализма у немцев сформировалась аллергия на государственный контроль и власть, после войны эта реакция лишь усилилась, и в ФРГ очевидна была противоположная тенденция – тотальная либерализация и отмена всякого контроля. В системе оповещения и розыска зияли дыры, через которые человек легко мог исчезнуть. ФРГ стала излюбленным местом пребывания для преступников из разных стран. Как сказал один французский бандит: «Мы сохраннее всего в стране, которую мучает совесть из-за ее прошлого». С чего бы Хебергеру в расследовании повезло больше, чем его другим коллегам? Он готов уже был сдаться, но ему не давала покоя нервозность семейства Линдёрфер. Не означало ли это, что в их доме найдутся следы страшного происшествия, если подвергнуть усадьбу планомерному тщательному обследованию? Хебергер вспомнил недавний доклад одного сотрудника в Институте судебной медицины и криминалистики в Эрлангене о современных возможностях обнаружения и исследования следов крови. Этот сотрудник, ассистент доктор Лотар Лаутенбах, утверждал, что за последние годы исследования крови шагнули далеко вперед, а ученые, полиция и криминалисты давно уже работают вместе.

27 августа Хебергер решился позвонить в Институт судебной медицины и криминалистики в Эрлангене и попросить о помощи. Если ему пришлют опытного серолога, то он убедит прокурора выдать ордер на обыск, и усадьбу бочара можно будет исследовать от кровли до подвала. Если и тогда ничего не обнаружат, значит, все, не судьба.

23

Институт судебной медицины и криминалистики в Эрлангене в августе 1962 г. одним из первых в Германии стал применять пробу Оухтерлони и метод смешанной агглютинации.

В сентябре 1958 г., в самый разгар процесса Пьера Жакку, Морис Мюллер из Лилля на конгрессе судебных медиков в Цюрихе делал доклад об «идентификации биологических продуктов иммунохимическими методами». Впервые Мюллер наглядно представил, каким образом шведу Оухтерлони в Гётеборге удалось четко вычленить человеческий или животный белок в следах крови, преодолев недостатки метода Уленгута. Метод Оухтерлони представлялся теперь таким простым, странно даже, что его не открыли раньше.

Оухтерлони пришло в голову поместить гель из агара как своего рода буфер между раствором из следов крови и соответствующей антисывороткой. Ученый нанес агаровый гель в теплом жидком состоянии на маленькую стеклянную пластинку. После остывания на ней образовался слой желатина в несколько миллиметров толщиной. Металлическим цилиндром диаметром 5 мм из этого гелевого слоя были выдавлены отверстия – одно посередине, еще четыре – вокруг на расстоянии 1 см от центрального. Во время проверки крови на ее человеческое или звериное происхождение в центральное отверстие добавили раствор из изучаемого следа крови. При этом уже было не важно, чистый это раствор или нет. В четыре окружающие отверстия поместили одновременно четыре антисыворотки – 2 раза – античеловеческую и 2 раза – антиживотную. Пластинку положили во влажную камеру при температуре 37 градусов на 24–30 часов, после чего обнаружилось, что между центральным отверстием с раствором крови и отверстием с антисывороткой протянулись четкие поперечные линии. Благодаря этим линиям стало очевидно осаждение белка в гелевой основе, что никак не могло быть уже ложно истолковано. Наоборот, в центральное отверстие можно поместить антисыворотку и провести еще множество тестов. Теперь можно было в четыре другие отверстия одновременно поместить контрольный раствор для антисыворотки из того вида крови, которому эта сыворотка противодействует, а потом – раствор из исследуемой крови и испытуемый раствор из того материала, на каком были обнаружены следы исследуемой крови.

Тест Оухтерлони занимал больше времени, чем метод Уленгута, зато давал более точный результат и наименьшую погрешность. Французские ученые Уриель, Шейдеггер и Грабар из Института Луи Пастера доказали, что линии преципитации белка в агаровом геле четко окрашиваются и могут быть сфотографированы и представлены как полновесное доказательство. В то же время французы Хартман и Туалье разработали метод применения теста Оухтерлони для мельчайших следов крови. Они проводили опыты не на стеклянной пластинке, а под объективом микроскопа, и отверстия у них имели диаметр 1,6 мм. Крошечных следов крови и капель сыворотки было достаточно, чтобы произошло очевидное осаждение белка. До 1955–1960 гг. активно использовали реакцию Уленгута и сложный тест Кумбса, после 1960 г. обратились к методу Оухтерлони. Чувствительность теста Оухтерлони была не меньше, чем у Кумбса, но проба Оухтерлони была гораздо проще и надежнее.

Еще легче и быстрее работал второй новый метод – смешанная агглютинация. В 1960 г., во время процесса Пьера Жакку, англичанин Стюарт Кайнд, руководитель биологического отделения Криминалистической лаборатории в Харрогейте, опубликовал в журнале «Природа» два эссе об одном пока малоизвестном методе определения группы крови в кровавых следах. Речь шла о феномене «смешанной агглютинации». Через год последовала еще одна публикация – самого Р.Р.А. Кумбса из Кембриджа. Соавтором называлась Барбара Додд из отделения судебной медицины Медицинского колледжа Лондонской больницы. Публикация носила название «Возможное применение принципа смешанной агглютинации для идентификации следов крови». В том же году английский журнал «Медицина, наука и закон» опубликовал доклад английской исследовательницы M. Перейра, сотрудницы серологического отдела криминалистической лаборатории столичного Нового Скотленд-Ярда «Исследование современных методов группирования высохших следов крови». В нем тоже рассказывалось о способе определения группы крови по методу «смешанной агглютинации».

Чтобы понять, чем занимались Кайнд, Додд и Перейра, надо вернуться в 1939 г. Тогда ученый Александр С. Винер и его сотрудник Херрман в Нью-Йорке изучали возбудителя воспаления легких – пневмококк 14-го типа. И пришли к удивительному выводу. Пневмококки, которые, по общепринятому представлению, никак не связаны были с группами человеческой крови, абсорбировали человеческую анти-А-сыворотку и анти-В-сыворотку точно таким же образом, как кровяные тельца групп А или В поступали с соответствующими сыворотками. Еще интереснее было другое обстоятельство. Если сначала смешать пневмококки с анти-А-сывороткой, то они свяжутся с анти-А-веществом из этой сыворотки. Если потом те же самые пневмококки, уже связанные с анти-А-веществом, соединить с красными кровяными тельцами группы А, тельца группы А также связываются или агглютинируют с пневмококками. Значит, пневмококки обладают не только свойствами групп крови, из-за чего действуют так же, как соответствующие кровяные тельца. Важнее было то, что анти-А- или анти-В-вещества сыворотки человеческой крови, судя по всему, умели соединяться сразу с двумя другими элементами, осуществляли двойную связь, то есть могли служить связующим звеном между различными клетками, бактериями и кровяными тельцами, если в этих элементах имелось то же самое групповое вещество. Вторая мировая война помешала Винеру проверить эту теорию на практике.

В 1955–1956 гг. англичанин Кумбс столкнулся с тем же явлением. Он тогда занимался трансплантацией кожи. Порой пересаженные участки кожи плохо приживались на новом месте. Кумбс размышлял: может, клетки кожи тоже содержат вещества определенных групп? Если да, то какую роль это играет при пересадке кожи? Он с двумя коллегами Бедфордом и Руйяром пришли к тому же выводу, что и Винер в 1939 г. Как и пневмококки, клетки кожи обладали определенными групповыми свойствами, такими же, как и кровь носителя этой кожи. В зависимости от группы крови, клетки кожи привязывали к себе либо анти-А-сыворотку, либо анти-В-сыворотку, а антисыворотка притягивала соответствующие кровяные тельца и агглютинировала их. Как будто анти-А- и анти-В-тельца имели две руки, одна хваталась за клетку кожи, вторая – за соответствующее кровяное тельце. Чтобы определить, к какой группе принадлежит клетка кожи, достаточно было смешать клетки кожи сначала с анти-А-, а потом с анти-В-сывороткой. Далее следовало подождать, пока произойдет соединение подходящих антител, удалить избыточную сыворотку и добавить знакомые тельца группы А или В. В зависимости от того, какие кровяные тельца притягивались и агглютинировали, клетка содержала кровь группы А или В. Кумбс назвал этот удивительный процесс, при котором связываются и агглютинируют между собой совершенно разнообразные клетки, «смешанной агглютинацией». Он написал об этом в журнале «Ланцет» и указал на то, что данный метод имеет огромное значение для изучения следов крови.

На замечание Кумбса тогда никто не обратил внимания, пока Стюарт Кайнд в 1960 г. не продолжил эти исследования. Он решил обращаться с высохшими частичками крови, плотно приставшими к ткани, как с неизвестными клетками. Чтобы установить их группу, Кайнд исследовал их таким же образом, каким Кумбс – клетки кожи. Для начала он хотел проверить, насколько метод вообще работает. Если да, то можно избежать громоздкого теста на абсорбцию по методу Хольцера. Не нужно было больше устанавливать, было ли ослаблено действие анти-А- или анти-В-сыворотки. Достаточно добавить сыворотку к неизвестным частичкам крови, дождаться абсорбции, а затем с уже знакомыми, известными кровяными тельцами выяснить, какие из них агглютинировали. Если агглютинировали тельца группы А, то перед нами – кровь группы А; если агглютинировали тельца группы В, значит, это кровь группы В. Если притянулись и агглютинировали тельца обеих групп, мы имеем дело с группой крови АВ. С анти-H-сывороткой Кайнд пока не стал экспериментировать. Он поместил частички материи, пропитанной кровью, в углубление предметного стекла под микроскопом, обработал горячими химикалиями, желая убедиться, что ткань сохранила свою прочную ячеистую структуру. Как по методу Хольцера, Кайнд добавил анти-A- и анти-B-сыворотку и оставил на 2–3 часа, чтобы сыворотка подействовала на «клетки» крови. Потом «промыл» изучаемый препарат физраствором для избавления от излишней сыворотки и добавил испытательные кровяные тельца. Под микроскопом Кайнд наблюдал, как и в каком случае происходит комкование и слипание. На примере сотен искусственно произведенных частичек высохшей крови из центра переливания крови в Шеффилде Кайнд доказал, что новый метод работает «невероятно надежно».

Год спустя Барбара Додд работала над этим же методом, поставив себе важную цель. Она полагала, что «смешанная агглютинация» подходит для установления групп крови в мельчайших, микроскопических следах крови, которые не могли быть исследованы ни одним из существовавших до сих пор методов. Додд работала именно с такими следами крови – их можно было различить и исследовать только под микроскопом.

Барбара Додд выделила из пятен крови на ткани отдельные волокна длиной не более 0,2 мм. Крови на таком волокне было ничтожно мало, но оно держало частички крови, как прочный каркас. Чтобы еще более укрепить эту связь, она обработала волокна формалином и кристаллическим фиолетовым красителем. Ей удалось «промыть» практически невидимые частички крови разогретой нейтрализованной сывороткой из крови кролика, чтобы удалить избыток упрочняющих химикалий. Затем Додд добавила анти-A- и анти-B-сыворотку в микроскопическом количестве по 0,1 мл. Она выждала сутки, «смыла» избыток сыворотки и провела тест с уже известными кровяными тельцами. Додд наблюдала агглютинацию или ее отсутствие через фазово-контрастный микроскоп при увеличении от 100 до 400 раз. Ей удалось определить группу по количеству не более 1 мг высохшей крови, в том числе она смогла определить группу 0 при помощи анти-H-раствора растения улекс европейский, он же английский дрок.

Научный отчет Барбары Додд повлиял на решение М. Перейра применить метод смешанной агглютинации в практической криминалистике в лабораториях Скотленд-Ярда. Перейра давно искала наиболее приемлемый, не слишком громоздкий и хлопотный, надежный метод изучения и идентификации следов крови. Выяснив, что смешанная агглютинация позволяет исследовать даже микроскопические остатки крови, что прежде было невозможно, она стала применять методы Кайнда и Додд на практике, упростив их. Многие стадии процедуры Перейра сочла избыточными, особенно этап с упрочивающими химикалиями. Убрав все лишнее, Перейра получила процесс, протекавший от начала до конца на предметном стекле под микроскопом.

К августу 1962 г. метод смешанной агглютинации распространился во всех криминалистических лабораториях мира. В Европе его успешно на практике проверили венгерский ученый Будвари и австриец Мареш. Последний указал на то, что подобному исследованию подлежат следы крови на любом носителе, не только на волокнах ткани. Любой след крови, будь он на автомобильной краске, стекле, бумаге, другом носителе, может быть перенесен на «каркас» из волокон, если его счистить крошечными частичками льняной ткани, натянутой на стеклянную палочку. Трудности возникают, лишь когда речь идет о нейлоновых волокнах. Нейлоновая ткань слишком гладкая и не подходит для клеточного каркаса, кровяные тельца пристают к нейлону с трудом.

В Эрлангене также осваивали метод смешанной агглютинации, когда 27 августа инспектор уголовного розыска Хебергер по телефону попросил Институт судебной медицины и криминалистики о помощи. Директор института Эмиль Вайниг давно мечтал о таком случае – это была реальная возможность в рамках сотрудничества серологов и следователей наконец-то применить метод на месте преступления. Как только был получен ордер на обыск дома, директор командировал в Райхельсхофен ученого Лаутенбаха. Хебергер устроил так, чтобы работа Лаутенбаха велась ночью, когда при обследовании больших площадей придется применять методы химической люминесценции, а при обнаружении следов крови свечение видно только в темноте.

24

Вечером 29 августа, в начале девятого, Лаутенбах и препаратор из Института в Эрлангене прибыли в Райхельсхофен, вооруженные всем необходимым для обнаружения и исследования следов крови. Лаутенбах был стройный брюнет лет тридцати, в Западную Германию перебрался из Тюрингии в ГДР лишь в 1953 г., чтобы изучать медицину. Проходил практику в хирургической клинике в Эрлангене, подрабатывал помощником патологоанатома и так «попал» в судебную медицину, защитив диссертацию о процессах изменения металлических ядов в мертвом теле. В то время это была практически новая тема, и Лаутенбах продолжил исследовать яды и после защиты диссертации. Параллельно он изучил все сферы деятельности директора Вайнига – от вскрытия и общей трасологии до судебной серологии.

В сумерках Хебергер с коллегами в сопровождении регионального прокурора постучались в дом бочара. Прокурор лично пожелал знать, как пройдет поиск следов крови, что лишний раз подчеркивало, как мало знали о серологии в западногерманской провинции даже в 1962 г.

Линдёрфер отворил дверь и сильно занервничал, когда ему предъявили ордер на обыск, но быстро взял себя в руки. На улице собирались соседи и ворчали на полицию, мол, делать им нечего, только порядочных граждан беспокоят.

В подобной обстановке Лаутенбах и его препаратор, вооружившись флаконом люминола и лампой, приступили к работе. Первый осмотр много не выявил. Лаутенбах, исходя из своего опыта, сосредоточился на поверхностях и предметах, до которых в доме чаще всего дотрагивались, – двери, оконные и дверные рамы, дверные ручки, перила, водопроводные краны. Далее он обследовал поверхности и предметы, через какие могли бы волочить тело убитой, и те, на которые могла бы попасть кровь во время драки, борьбы или перетаскивания тела, – лестница со всеми ее ступенями, полы, дверные пороги. Работа в темноте продвигалась тяжело и поначалу безрезультатно, пока наконец не появились первые бледно-голубые световые пятна, типичные для исследования при помощи люминола. Таких голубых люминесцентных пятен было много в разных местах усадьбы – на опоясывающей стенке колодца в помещении рядом с мастерской бочара, на водостоке в кухне и на ручке кухонной двери, ведущей в прихожую. На первом этаже пока больше ничего обнаружить не удалось, и группа поднялась на второй этаж. На лестнице, вероятно, следов крови не было, зато ступени, судя по всему, совсем недавно покрасили свежей краской. Жена бочара подтвердила, что в начале июня покрасила лестницу и прилегавшую к ней стену по указанию мужа. Фрау Линдёрфер, похоже, не сознавала, что таким образом дает показания против мужа. Первый поверхностный осмотр второго этажа поначалу тоже не принес результатов. Стены, двери, полы и водосливы в комнатах пропавшей Лины оставались без изменений, куда бы ни наносили эксперты люминол, пока луч фонаря не коснулся одного участка на деревянной двери, на которую прежде не обращали внимания. Эта дверь слева от кухни Лины вела на чердак.

На левом косяке, примерно в 70 см от пола, «загорелась» синим огоньком узкая полоска. На внутренней стороне двери по краю обнаружились еще несколько мест с синим свечением. Лаутенбах открыл дверь на чердак и проверил чердачный пол, и здесь голубым светом «загорелись» множество участков, пятен, точек. Прокурор и Хебергер невольно подались вперед. О чем свидетельствует эта голубая дорожка? Может, напрасно обследовали комнаты Лины, потому что кровавая драма разыгралась не в ее комнатах, а на чердаке?

На чердаке царил беспорядок – нагромождение ящиков, коробок и всевозможного барахла. Луч Лаутенбаха упал сначала на доску пола между дверью и противоположной стеной, где узкая крутая лесенка вела к стропилам под крышей. На доске – 40 см в длину и 12 см в ширину – «загорелось» голубым большое пятно. С высокой долей вероятности можно было предположить, что люминол высветил кровавый след. Всеобщее внимание было сосредоточено теперь на чердаке. На досках пола справа и слева от светящегося голубого пятна мерцали пятна поменьше. Лаутенбах обвел эти пятна мелом и велел осторожно извлечь самую запятнанную доску из пола вместе с грязью, налипшей на ее краях, и тщательно упаковать. Он сделал соскоб и с тех участков дверного косяка, которые светились голубизной.

Чердак был узкий и длинный. Слева от двери находился старый платяной шкаф, набитый платьями, тряпками, бельем и дешевыми бульварными романами. Напротив у стены – два старых ларя. В углу под узенькой крутой лесенкой, что вела на стропила, стояло деревянное ведро и лежали угольные брикеты. Вокруг ларей и на них валялись разбитые горшки, коробки, деревянные рейки, гофрокартон и старая обувь. Справа от двери торчал примитивный водослив, тянувшийся в водосточный желоб на крыше. У самой крутой лесенки стоял сундук для угля.

Ночь заканчивалась, и обыскивать каждый квадратный метр этой чердачной кладовки смысла не было. Лаутенбах решил завершить осмотр. На сложенных брикетах над полом снова вспыхнул голубой свет. Засветились следы и на лесенке на высоте примерно 70 см над полом. Кусок гофрокартона на ларе тоже обнаружил синие брызги. На некоторых брикетах в свете лампы возникли бурые пятна. Угольные брикеты и картон немедленно изъяли и упаковали, а также топор и обувную колодку, тоже с бурыми пятнами.

Ночь прошла, и Лаутенбах с тщательно упакованными уликами уехал в Эрланген – определить, кровь ли это, и если да, то какой группы, много ли ее пролилось на чердаке и какой давности пятна. 31 августа и 1 сентября появились первые результаты исследований. Идентифицировать следы было очень сложно, почти невозможно. Доску из пола сразу после кровопролития тщательно вымыли, так что для анализа почти ничего не осталось. Пришлось изрядно расковырять грубую древесину, и тогда удалось обнаружить микроскопические остатки крови, поддающиеся анализу. На брикетах следы были ярче. На дверном косяке осталось лишь «напыление». Наиболее отчетливые следы крови были на гофрокартоне. Тем не менее, вопреки всем трудностям, удалось установить, что обнаруженные следы – это кровь, и по методу Оухтерлони выяснили, что во всех случаях, где бы она ни была обнаружена, это кровь человека. Для надежности Лаутенбах использовал различные антисыворотки из Института Пастера. Реакция на человеческую кровь была однозначной. Пластины с агаровым гелем служили доказательством.

Лаутенбах сообщил, что попробует определить группу крови по новому английскому методу смешанной агглютинации. Сначала он пытался установить группу крови по следам на брикетах и гофрокартоне. Но особенные надежды возлагал на остатки крови по краям доски, изъятой из пола на чердаке, однако ее анализ предполагался очень кропотливый и аккуратный, поэтому его Лаутенбах отложил. По следам на гофрокартоне группу крови выяснить не удалось. Лаутенбах попытался впитать следы крови на брикетах с помощью фильтровальной бумаги, заодно очистив их и от угольной примеси. Впитанный кровавый след на фильтровальной бумаге он исследовал по методу Латтеса и Хольцера. Но и здесь ничего не получилось. Реакция по методу Латтеса в лучшем случае позволяла предположить, что это может быть кровь группы 0. Лаутенбах применил метод смешанной агглютинации – и снова неудача. Волокно с остатками крови, присохшее к угольному брикету, оказалось искусственной синтетикой, не пригодной для теста. Тогда он вернулся к фрагментам фильтровальной бумаги, из которых по методу смешанной агглютинации удалось выяснить, что это кровь группы А. Когда же Лаутенбах ради точности эксперимента решил удостовериться, что кровяные тельца группы В в этом образце крови не агглютинируют, результат был настолько нечетким, что пришлось отказаться от его дальнейшего применения. Очевидно, мешала угольная пыль. Лаутенбах сообщил Хебергеру, что, судя по всему, речь идет о крови группы А, однако четких доказательств у него пока нет. Придется исследовать дальше. Он попросил Хебергера выяснить следующее: 1. Лечилась ли Лина Линдёрфер в какой-нибудь клинике и определяли ли там ее группу крови? 2. Осталось от нее нестираное белье, чтобы определить группу крови по выделениям ее тела?

На следующий день Хебергер переслал Лаутенбаху белье Лины. Заодно выяснилось, что много лет назад она лечилась в Университетской клинике Эрлангена. Историю болезни долго не могли отыскать и лишь 4 сентября нашли – у Лины была группа крови А. К этому времени Лаутенбах уже исследовал выделения на белье пропавшей женщины. Они также показали группу А. 5 сентября он передал результаты в Ансбах и предложил повторно обыскать дом на предмет следов крови, особенно чердак. Лаутенбаху предстояла командировка, но он собирался продолжить дело Лины Линдёрфер, как только вернется в Эрланген. Лаутенбах был убежден, что снова займется этим. Однако, приехав в Эрланген, к своему изумлению он узнал, что прокуратура сочла дальнейшее расследование в Райхельсхофене нецелесообразным и безнадежным. Пока Лаутенбах отсутствовал, главный региональный прокурор, не знакомый с исследованиями крови и ее следов, решил еще раз осмотреть доску из чердачного пола, чтобы лично убедиться, что пятна на доске – это именно следы крови. В отсутствие Лаутенбаха один из его молодых сотрудников ненадлежащим образом провел тест с бензидином, так что никакой реакции на кровь на доске не последовало. Вероятно, стараясь прикрыть собственную неудачу, сотрудник лаборатории сообщил в прокуратуру, что следы на доске – вовсе не кровь, а моча. Неуверенность прокурора от этого лишь возросла, и расследование прекратили.

Так бы и остаться делу нераскрытым, так бы и не узнал никто, что же случилось с Линой Линдёрфер, если бы через несколько месяцев не назначили в Ансбах из Мюнхена нового следователя уголовного розыска – молодого, хорошо знакомого с новейшими достижениями криминалистики. Это был инспектор уголовного розыска Валентин Фройнд. Вступив в должность в начале 1963 г., он сразу занялся нераскрытыми делами в районе Ансбаха, весной наткнулся на дело Линдёрфер, связался с Лаутенбахом и лично возобновил расследование.

8 апреля 1963 г. Фройнд впервые появился в Райхельсхофене, намереваясь изучить место происшествия. Жители местечка, давно полагавшие дело закрытым, встретили нового следователя враждебно. Линдёрфер явно испугался и поначалу даже говорить не мог, но быстро успокоился, как и раньше. Фройнд осмотрел чердак и комнаты пропавшей женщины. Линдёрферы уже успели поменять обстановку, убрали из комнат Лины множество предметов, которые числились в протоколе дела. На чердаке больше не было ни ведра, ни угольных брикетов. Кое-какой хлам переложили и переставили на другие места. Однако уже при первом осмотре Фройнд обнаружил на полу пару черных женских полуботинок, у которых внутри и по краю подошвы имелись бурые пятна. Инспектор изъял эту обувь. В Ансбахе он просмотрел фотофиксацию чердака от 29 августа 1962 г. Судя по снимкам, эти ботинки стояли прежде под лесенкой на стропила, перед первым сундуком. 9 апреля ботинки были доставлены в лабораторию Лаутенбаха.

Он установил, что пятна на ботинках – это человеческая кровь, и по методу смешанной агглютинации выяснил, что это кровь группы А, как раз такая группа была у Лины Линдёрфер.

Фройнда не остановили ни скепсис прокурора, ни открытая враждебность жителей Райхельсхофена. 16, 17 и 22 апреля он снова обследовал усадьбу бочара и прислал Лаутенбаху для анализа тряпки, которые, возможно, использовали для уборки чердака; водослив и пробы грязи и осадка из водосточного желоба на крыше. 7 мая, вопреки всем препятствиям, Фройнд получил новый ордер на обыск, а 8 мая вместе с Лаутенбахом возобновил тщательные поиски следов крови в доме.

На сей раз Лаутенбах привез с собой автоматический распылитель, чтобы люминол попал в каждый угол и каждую щель, и обнаружил множество новых следов крови на досках пола вокруг доски, изъятой при первом обыске. Здесь, судя по всему, пролилось немало крови. Спрей люминол выявил брызги на картонных коробках, которые в августе стояли рядом с женскими ботинками перед сундуком. Обнаружились и многочисленные брызги на ящике с углем – на передней стенке ящика было не менее двадцати брызг, целая группа – на боковой стенке, повернутой ко входной двери на чердак. Оставалось доказать, что это брызги крови группы А. При внимательном изучении эти следы также определяли направление брызг; стало ясно, откуда и как брызги летели на стенки ящика и где именно на полу происходила кровавая борьба.

Лаутенбах поспешил в Эрланген. Исследование водослива и образцов грязи из желоба не дали никаких результатов. Сюда точно никто не сливал никакой крови. Половая тряпка дала реакцию на бензидин, однако доказать, что это именно кровь, не удалось – эту тряпицу слишком часто использовали. Зато следы на полу, картонных коробках и угольном ящике, исследованные по методу Оухтерлони, оказались следами человеческой крови. Мелкие брызги не позволяли определить группу крови под микроскопом по методу смешанной агглютинации. И Лаутенбах сосредоточился на эпицентре кровопролития. Он принялся за половую доску, исследование которой было прервано в августе, и обнаружил вполне пригодные для анализа частички крови в трещинах и царапинах на доске, более всего – в грязи, налипшей по краям доски. Вскоре на том краю доски, что упирался в стопку угольных брикетов, Лаутенбах нашел, что искал. С помощью фильтровальной бумаги он вычленил частички крови из налипшей грязи и подготовил препарат, пригодный для анализа. Спустя сутки не возникало больше сомнений – на доске была человеческая кровь группы А, как у Лины Линдёрфер.

Инспектор Фройнд предложил соорудить деревянную модель чердака и нанести на нее все обнаруженные следы крови. С помощью этой модели он хотел убедить прокурора в том, что чердак дома Линдёрферов хранит тайну исчезновения Лины. Лаутенбах поддержал идею создать модель для реконструирования процесса совершения преступления.

Шаг за шагом Лаутенбах сумел воспроизвести направление брызг крови и последовательность ударов. Следы на боковой стенке угольного ящика были явно от ударов небольшим плоским предметом или из раны на уровне 70–80 см от пола и на расстоянии 35–40 см от ящика. 20 брызг на передней стенке ящика возникли, наоборот, от ударов большим предметом или от раны, находившейся на расстоянии около 50 см от ящика и в 30 см от пола. Оттуда кровь брызнула на стенку ящика горизонтально. Следы на ботинках и картонных коробках на расстоянии более 2 м от угольного ящика появились от ударов на высоте 50–100 см от пола. Комплекс следов указывал на то, что здесь происходила борьба или «убийство в драке», как раз на полу в районе обследованной доски. Тут развернулась последняя фаза преступления, отсюда и следы крови на угольных брикетах.

В последние недели июня 1963 г. все следы были нанесены на модель: следы крови известного типа и группы – красным цветом, следы крови неопределенного типа и группы – оранжевым. Красных следов было предостаточно, и они свидетельствовали о том, что на полу чердака был как минимум тяжело ранен человек с группой крови А.

15 июня Фройнд запросил в прокуратуре ордер на арест бочара Фридриха Линдёрфера, но получил его не сразу. Пришлось сначала представить прокурору модель со следами крови и долго убеждать, прежде чем 19 июня ордер был выдан. 22 июня в начале десятого утра Линдёрфер был арестован и через толпу возмущенных соседей препровожден в полицейский автомобиль. Арестованный, как только вышел из дома, стал уверять, будто ни в чем не виновен, потом замолчал и больше не произнес ни слова. В следственном изоляторе съел с большим аппетитом свой обед и после долго спал. Узнав об этом, Фройнд засомневался: может ли человек, виновный в убийстве, так себя вести? Что происходит, что скрывается за этим обыкновенным, неприметным лицом, лишенным всякого выражения? Неужели невиновен? Или он просто отупел, разучился чувствовать и хоть как-то выражать свои эмоции?

Первый допрос Фройнд провел после полудня 22 июня и продолжал, с перерывами, целый день 23 июня. Следователь представил обвиняемому результаты расследования, все улики и противоречия – безуспешно. Линдёрфер признавался только в очевидном и настаивал на том, что Лина уехала из дома с незнакомцем. Вечером 23 июня прокурор заявил: если завтра Линдёрфер не признается, придется его отпустить.

Но Фройнд не сдавался. Он припас напоследок самый сильный аргумент – модель чердака со следами крови. Опыт подсказывал ему, что надо выждать, и в какой-то момент Линдёрфер не сможет больше притворяться равнодушным, не выдержит напряжения. У простых, незатейливых натур это происходит внезапно. В общем, 24 июня Фройнд терпеливо и упорно продолжал допрос, подмечая и пользуясь каждой неловкостью и противоречием в показаниях Линдёрфера и задавая один и тот же вопрос: где его сестра? Никуда она не уезжала! Не уходила из дома! После 15 часов Линдёрфер вдруг произнес странную фразу, скорее пробормотал, чем сказал: «Все раскроется, все должно раскрыться». Фройнд насторожился. Линдёрфер опустил голову и тихо заплакал. Следователь молча поставил на стол модель чердака, и Линдёрфер, подняв голову, уперся взглядом в место преступления. Лицо его выразило отвращение и отчаяние, он стал громко всхлипывать… и не выдержал! Сломался! Постепенно, все еще сопротивляясь, но в итоге – окончательно. «Я не хотел ей ничего делать…» – выговорил подозреваемый. И дальше последовало признание со слезами, с судорожными рыданиями, порой урывками – вся правда, которая мучила, давила, терзала бюргерскую совесть и душу: «Я не хотел… Никто не знает… ни одна живая душа не знает… никто в доме, кроме меня… я один… Она не в лесу, не в доме… там ее тоже нет больше… вообще нет в усадьбе… эта ваша модель – она все верно показывает… все как было… она около угольных брикетов упала».

Правда была столь мерзкой, что Линдёрферу стоило большого труда выговорить все, как было. Он запинался, увиливал, старался смягчить свой рассказ, словно сам был в ужасе от собственных слов.

Согласно первым показаниям Линдёрфера, 10 мая 1962 г. произошло следующее. В полдень, когда сыновья и зять бочара были на работе, а жена и дочь трудились в саду, Фридрих Линдёрфер поднялся на второй этаж своего дома и сказал сестре, чтобы та тоже пошла работать в саду, где она обычно возделывала несколько грядок. Брат позвал сестру по имени, постучал в ее дверь и шагнул в комнату. Лина гладила одежду и заявила, что у нее нет времени на сад, отчего брат сразу возмутился и выкрикнул: на сад времени у нее нет, а писать анонимные письма время есть! Он имел в виду анонимные письма, в которых одна соседка обвинялась в любовной связи. Жители Райхельсхофена были уверены, что автор этих кляуз именно Лина.

Сестра обозвала брата негодяем. Тот ударил ее по лицу. Лина замахнулась на него утюгом, он увернулся и выскочил из ее комнаты в коридор, выхватил у сестры утюг и замахнулся на нее. Продолжая браниться, Лина бросилась на чердак. Брат швырнул утюг ей вслед и задел по голове. Она упала спиной на пол и осталась лежать возле угольных брикетов, мертвая. Когда Фридрих «очнулся от своего бешенства» и понял, что стряслось, он кинулся вниз и запер дверь в дом. Поднялся на чердак, завернул мертвое тело в старое пальто, валявшееся на полу, и стащил труп вниз по лестнице в сарай. Там он спрятал тело в сене и опилках. Холодной водой смыл кровь с башмаков, рук и кожаного фартука. Протер пол. Угольные брикеты, на которые брызнула кровь, бочар сжег. Когда из сада вернулись его жена и дочь, «самое страшное» было уничтожено, дом так чисто вымыт, что женщины ни о чем не догадались. Линдёрфер выждал сутки и на следующий вечер отвез тело сестры на поле в 500 м от дома и закопал.

Когда Лаутенбаху сообщили о признании Линдёрфера, он заявил, что обвиняемый лжет. Судя по следам крови, Лина не могла умереть так, как описывал ее брат. Борьба, вероятно, проходила в помещении чердака, и Лине было нанесено множество ударов по голове. По опыту Лаутенбах знал, что от одного удара не бывает столько брызг, если только не повреждена артерия. Женщину явно били по голове, причем не один раз, от дальнейших ударов и появились брызги на ящике для угля.

Опять допрос, снова модель чердака на столе перед обвиняемым. Два дня Линдёрфер сопротивлялся. Потом признался – чего теперь скрывать, если господину инспектору и так все известно. Не всю правду рассказал бочар. Он ударил сестру по лицу, она вытолкнула его из своей комнаты и заперла за ним дверь. Он в бешенстве навалился на дверь и вышиб замок. Сестра схватилась за утюг, брат кинулся в коридор. Сестра – за ним. В коридоре он схватил сестру, они боролись, он втолкнул ее в помещение чердака. Фридрих вырвал у нее утюг в первый раз и швырнул ей в голову. Лина рухнула между угольным ящиком и лестницей на стропила, но хваталась за них, пытаясь подняться и встать на колени. Тогда ей на голову обрушился второй удар утюга. Она упала на пол и осталась лежать головой к угольным брикетам. Кровотечение было сильное. Брат обернул ей голову курткой, чтобы остановить кровь, и оттащил тело влево, чтобы его не было видно. Так кровь попала на коробки, обувь и гофрокартон. Все прочее – чистая правда, утверждал Линдёрфер.

Поле обыскали, перекопали, не нашли ни следа от тела Лины. Тогда бочару пришлось признаваться дальше. Не закапывал он труп на поле, а разрубил его топором в сарае, пока семьи не было в доме. Сначала Линдёрфер утверждал, что сжег расчлененное тело по частям в печи в своей мастерской. Лаутенбах обследовал тот угол сарая, где бочар, по его словам, расчленил тело сестры, и действительно нашел следы крови. За печью Лаутенбах обнаружил мелкие осколки костей, они, перемолотые в муку и исследованные по методу Оухтерлони, оказались человеческими. Однако Лаутенбах счел, что бочар никак не мог сжечь тело в печи. Тогда Линдёрфер выдал последнюю правду. Нет, не сжег. Сварил в большом котле, в котором обычно кипятил воду, чтобы чистить винные бочки своих соседей. Кости отделил от плоти и сжег. То, что осталось от трупа, рассовал по бумажным мешкам и развез по лесам вокруг Райхельсхофена. «Это нелегко, нервы надо иметь крепкие, – заявил бочар, – нужно быть очень хладнокровным… И на что только не способен человек, чего только не вытворяет, просто диву даешься». И добавил: «А потом я пошел спать, как обычно». «Бульон», оставшийся в котле, Линдёрфер вылил частично в канал, а что-то выплеснул в кусты в своем саду. Жир так до сих пор и липнет к листьям, полиция ничего этого не заметила. В конце концов, с прахом, оставшимся после сожжения костей, Линдёрфер отправился на кладбище и закопал его в могилу матери. «Чувство у меня такое было, что надо так сделать», – объяснил он. Позднее Линдёрфер пришел в комнату Лины и забрал ее документы, паспорт, иначе сразу бы поняли, что она не уезжала из дома. При случае забрал и наличные деньги. И с того дня постоянно драил мыльной водой и щеткой чердак, лестницу, сарай и мастерскую. Воду с остатками крови вылил в канал, чтобы в водосливе не оставалось следов. Стены в сарае и в мастерской он много раз мыл и скоблил, а окровавленные опилки смешал с удобрениями. Лестницу и стену в коридоре заново покрасили. Больше он не видел никаких следов крови. Линдёрфер был твердо уверен, что никто никогда не сможет уличить его. Он вымыл и вычистил даже там, где не было никакой крови, но куда она могла бы случайно попасть. Причитал, убеждая: «Ничего они там не найдут, вот что, бояться мне нечего, пусть обыскивают и пол вскрывают. Я подумал: они сами себе не доверяют. Поверил, что полиция что-то знает, только когда увидел модель чердака. Я там снова убирался. Никаких следов крови я там не заметил, но все равно потер щеткой».

Признания затянулись до начала июля. В середине лета Лаутенбах вместе с полицейскими нашел в окрестных лесах места`, где Линдёрфер закопал останки своей сестры. Лаутенбах обнаружил множество осколков человеческих костей, что подтверждало признания обвиняемого. Лаутенбах нашел также обгорелые фрагменты костей, закопанные неглубоко в могиле матери Линдёрфера. Орудие убийства – утюг – так и не обнаружили. Но это уже ничего не изменило в картине преступления, и Линдёрфер закончил свое признание словами: «Теперь я со спокойной совестью могу поужинать».

Когда через пять месяцев Линдёрфер предстал перед судом присяжных в Ансбахе по обвинению в убийстве, присутствующие наблюдали за ним с отвращением и ужасом. Многие догадывались, какие демоны гнали по жизни этого человека (и ведь не его одного), как нищета и безнадежность вынудили его на убийство; как он, против своей воли, раз за разом совершал все более гнусные и мерзкие поступки, чтобы скрыть свое преступление. Линдёрфера приговорили к восьми годам тюрьмы, и он покинул зал суда без малейшего раскаяния, очевидно, полагая, что очистил совесть уже самим признанием своей вины. По окончании этого процесса стало ясно, что научная сторона дела войдет в историю серологии. Через 60 лет с начала своего развития серология, вопреки преградам и препятствиям, оправдала надежды тех, кто верил в нее как в науку, и в первую очередь тех, кто старался создать действенную систему сотрудничества науки и полиции.

Глава 5

Следы в пыли, или Этапы судебной химии и биологии

1

Они появились в 1886 г. – два литературных персонажа. В декабре 1887 г. лондонский альманах «Рождественский ежегодник Битона» впервые представил их читательской аудитории, пока еще весьма скромной. Шерлок Холмс – самый известный детектив в мировой литературе и доктор Ватсон – верный спутник и хронист Холмса, его деяний, мыслей и методов.

Шерлок Холмс возник в ту же пору, когда в Париже Альфонс Бертильон основал научную криминалистику. На первый взгляд, случайное совпадение. Артур Конан Дойл, врач 27 лет, открыл частную практику в Саутси, в ожидании пациентов коротал время за написанием рассказов для журналов и однажды выдумал нового литературного героя – Шерлока Холмса. В то время доктор Дойл не знал о Бертильоне и к Скотленд-Ярду никакого отношения не имел, как, впрочем, и его персонаж – Шерлок Холмс. По воле своего создателя Холмс – частный детектив, а к полицейским и криминалистам относится с откровенным пренебрежением.

И все же вклад Альфонса Бертильона в развитие криминалистики и карьера вымышленного Шерлока Холмса – явления близкие. В то время почитали здравый смысл, четкое, ясное мышление, способное решить любую проблему, науку и прогресс. Бертильон уверовал в разум и науку еще в родительском доме, где часто бывали ученые, а в 1879 г. занял должность помощника письмоводителя в парижской полицейской префектуре и вскоре обратился к руководству с первыми предложениями по идентификации преступников посредством антропометрии. В 1876 г. Артур Конан Дойл поступил на медицинский факультет Эдинбургского университета и понемногу увлекся, как и Бертильон, антропометрией и криминалистикой. Бертильон создал целую систему, ставшую основой для дальнейшего развития дактилоскопии, судебной медицины, науки о ядах, баллистики, судебной серологии и гематологии. Шерлок Холмс шагнул дальше – он стал блестящим криминалистом-следопытом, экспертом в области криминалистической химии, биологии, физики, техники. Начал изучать следы на месте преступления при помощи химических, биологических и технических средств, которые в изобилии породил естественно-научный и промышленный прогресс рубежа XIX и XX веков.

Образ Холмса сложился в сознании его автора между 1882 и 1886 гг., пока Артур Конан Дойл обдумывал свои весьма успешные приключенческие романы. Дойл, конечно, ориентировался на детективные рассказы и повести американца Эдгара Аллана По, который в 1841, 1842 и 1845 гг. основал детектив как литературный жанр. Три детективных шедевра – «Убийство на улице Морг», «Тайна Мари Роже» и «Похищенное письмо» – и его персонаж-детектив Огюст Дюпен – все они также продукт позитивного мышления и веры в науку и силу человеческого интеллекта. Однако Дюпен вычислил убийцу с улицы Морг – орангутанга – исключительно путем наблюдений и умственных заключений, он ни разу не воспользовался ни лупой, ни тем более химическими реагентами.

Несколько по-иному действовал другой частный детектив, также предшественник Холмса – сыщик Лекок, творение французского писателя Эмиля Габорио, умершего от истощения в 1873 г. в возрасте 39 лет, после того как написал для хищных, алчных издателей серию из 29 романов. Между 1867 и 1869 гг. появились четыре романа Габорио, где в центре сюжета – расследование преступления: «Дело № 113», «Преступление в Орсивале», «Господин Лекок, агент сыскной полиции» и «Рабы Парижа». Лекок тоже руководствовался в работе четкими умозаключениями, но уже не только ими. Ему было важно практическое исследование места преступления, его дедукция основана на следах преступления. В «Господине Лекоке» сыщик появляется после снегопада на месте убийства в одном из парижских ресторанов, приказывает сопровождающим его лицам не двигаться и ничего не трогать, чтобы не стереть никаких следов; ощупывает, простукивает все, ложится на пол, высматривает следы ног и заканчивает свою работу словами: «Теперь я знаю все. Заснеженная поверхность – как белый лист бумаги, на котором те, кого мы ищем, оставили не только следы своих поступков и страстей, но и записали тайные мысли, надежды, страхи. Вам эти следы не говорят ни о чем. А для меня они – живые». Лекок первым в детективной литературе изучал следы и отпечатки и снимал с них гипсовые оттиски. Более того, он собрал обширную коллекцию следов. В ней были образцы пыли, текстиля, почвы и растительности – все улики и доказательства совершения преступлений. Так, например, преступник имел при себе зонт, о чем свидетельствует вот этот след на земле, – здесь отпечатался кончик зонта, упиравшийся в землю. Острие зонтика впилось в нее до самого крепления ткани. Или: цвет и материал его костюма можно узнать по клочку коричневой шерсти, застрявшему в шершавой коре этого дерева. Лекок еще не ученый, но уже наряду с умозаключениями ищет и исследует следы на месте преступления.

Итак, первым был Дюпен, потом – Лекок, наконец – Холмс. Артур Конан Дойл придумал Холмса, основываясь не на одной лишь литературной традиции, но и на собственном жизненном опыте – в биографии Дойла был живой пример такого «Холмса». Это был эдинбургский профессор доктор Джозеф Белл, преподаватель хирургии в Эдинбургском университете, консультант Королевской лечебницы и Королевской детской больницы. Белл был худой, жилистый, угловатый, с резкими, точеными чертами лица и крупным носом. Дойл служил у Белла своего рода ассистентом, помогал профессору принимать амбулаторных пациентов, проводил предварительный осмотр и провожал к нему в кабинет. Сам же Белл был мастером диагностики, на свой особый, весьма странный и порой поразительный манер. Он зачастую мог заранее озвучить диагноз пациента, хотя больной еще и рта не раскрыл. Однажды, как впоследствии вспоминал Дойл, на прием к Беллу пришел один отставной солдат, о котором доктор ничего заранее не знал. Разговор получился вот такой:

– Ну-с, уважаемый, вы служили в армии?

– Да, сэр.

– В отставке совсем недавно?

– Недавно, сэр.

– Служили в горном полку?

– Точно так, сэр.

– Сержант?

– Да, сэр.

– Служили на Барбадосе, в Вест-Индии?

– Точно так, сэр.

Белл обернулся к своим студентам и провозгласил:

– Вот перед вами джентльмен, исключительно вежливый и почтительный. Но головной убор он не снял. В армии это не принято. Он недавно в отставке, еще не успел обзавестись гражданскими манерами. Отеки на его теле свидетельствуют о том, что он страдает слоновой болезнью, а это заболевание из Вест-Индии.

Произошел и похожий диалог с рыбаком, после которого Белл объяснил студентам следующее:

– Джентльмены, перед вами рыбак. Сейчас лето, жара, а он в высоких сапогах. Такие сапоги в летнюю жару станет носить только моряк. Цвет его лица свидетельствует о том, что он не выходит на корабле в открытое море и остается в прибрежных водах, в местном климате. У него на поясе – рыбацкий нож. Рыбья чешуя кое-где на руках и одежде.

Так из сочетания Дюпена, Лекока, доктора Белла, личной веры Дойла в разум, науку и прогресс появился Шерлок Холмс. В отличие от Лекока пальцы Холмса покрыты мелкими ожогами от кислоты – он химик и естествоиспытатель, изучает следы преступления не только с помощью лупы и интеллекта, проводит химический анализ. Читатели, которые впервые узнали о Холмсе и Ватсоне в декабре 1877 г. из рассказа «Этюд в багровых тонах», разумеется, не поняли, что перед ними – литературный образ научной криминалистики, хотя Дойл в нем обозначил качества, цели и способности своего героя так четко, как более ни в одном из последующих многочисленных рассказов о Холмсе. «Этюд в багровых тонах» был незатейливой историей о мести одного человека мормонам. Едва ли можно считать этот рассказ изысканным литературным произведением, его значение в другом. Он вошел в историю криминалистики, потому что на свет появился Шерлок Холмс, состоялась первая встреча Холмса и доктора Ватсона, которую Дойл «устроил» в 1880 г. в лаборатории одной из лондонских больниц. Доктор Ватсон – английский военный врач, после тяжелого ранения и болезни возвращается из Афганистана в Лондон и, весьма стесненный в средствах, вынужден искать, с кем бы вместе снять квартиру. Его друг со студенческих времен Стэмфорд знакомит его с Холмсом, которому тоже хотелось бы сократить расходы на аренду жилья. Друг старается подготовить Ватсона заранее к встрече с Холмсом, ведь Холмс – человек особенный. Он – истинный джентльмен, но чрезвычайно своеобразный. Например, в анатомичке Холмс колотит трупы палкой, чтобы выяснить, какие следы остаются на теле после таких побоев. Подготовленный Ватсон приходит в госпиталь и попадает в лабораторию.

«В этой высокой комнате на полках и где попало поблескивали многочисленные бутыли и пузырьки. Всюду стояли низкие широкие столы, густо уставленные ретортами, пробирками и бунзеновскими горелками с трепещущими язычками синего пламени. Лаборатория пустовала, и лишь в дальнем углу, пригнувшись к столу, с чем-то сосредоточенно возился какой-то молодой человек. Услышав наши шаги, он оглянулся и вскочил с места»[5].

«– Нашел! Нашел! – ликующе крикнул он, бросившись к нам с пробиркой в руках. – Я нашел наконец реактив, который осаждается только гемоглобином и ничем другим! – Если бы он нашел золотые россыпи, и то, наверное, его лицо не сияло бы таким восторгом.

– Доктор Ватсон, мистер Шерлок Холмс, – представил нас друг другу Стэмфорд.

– Здравствуйте! – приветливо сказал Холмс, пожимая мне руку с силой, которую я никак не мог в нем заподозрить. – Я вижу, вы жили в Афганистане.

– Как вы догадались? – изумился я.

– Ну, это пустяки, – бросил он, усмехнувшись. – Вот гемоглобин – это другое дело. Вы, разумеется, понимаете важность моего открытия?

– Как химическая реакция – это, конечно, интересно, – ответил я, – но практически…

– Господи, да это же самое практически важное открытие для судебной медицины за десятки лет. Разве вы не понимаете, что это дает возможность безошибочно определять кровяные пятна? Раскрытие преступлений всегда упирается в эту проблему. Человека начинают подозревать в убийстве, быть может, через несколько месяцев после того, как оно совершено. Пересматривают его белье или платье, находят буроватые пятна. Что это – кровь, грязь, ржавчина, фруктовый сок или еще что-нибудь? Теперь у нас есть реактив Шерлока Холмса, и всем затруднениям конец!»

Так Дойл впервые представляет своего героя читателям. Здесь и сейчас Холмса занимает идентификация следов крови, в дальнейшем он больше не будет проводить химических экспериментов с кровью; его интересы идут гораздо дальше. И доктор Ватсон скоро убедится в этом, как только поселится со своим новым знакомым в квартире на улице Бейкер-стрит в доме № 221-б.

«Видите ли, у меня довольно редкая профессия. Пожалуй, я единственный в своем роде. Я сыщик-консультант, если только вы представляете, что это такое. В Лондоне множество сыщиков, и государственных и частных. Когда эти молодцы заходят в тупик, они бросаются ко мне, и мне удается направить их по верному следу. На свете нет и не было человека, который посвятил бы раскрытию преступлений столько врожденного таланта и упорного труда, как я».

О традиционной школе криминалистики Холмс говорит в связи с инспекторами Скотленд-Ярда Грегсоном и Лестрейдом: «Он и Лестрейд выделяются среди прочих ничтожеств. Оба расторопны и энергичны, хотя банальны до ужаса».

На месте преступления Холмс говорит: «Стадо буйволов и то не оставило бы после себя такое месиво!» Следы! В детективном деле нет ничего важнее следов и умения их толковать!

С возрастающим интересом Ватсон изучает своего друга и записывает собственные наблюдения: «Знания в области химии – глубокие. Знания в геологии – практические, но ограниченные. С первого взгляда определяет образцы различных почв. После прогулок показывает мне брызги грязи на брюках и по их цвету и консистенции определяет, из какой она части Лондона». Холмс точно так же способен, наблюдая за Ватсоном, например, сделать вывод, что доктор недавно вернулся с почты на Уигмор-стрит: на отворотах брюк и на подошвах ботинок у доктора – красноватая земля, такая есть только на этой улице и нигде более в округе.

И вот, наконец – первое дело Холмса, в котором участвует и Ватсон. В заброшенном доме обнаружен труп. Это американец Дреббер из Кливленда. На стене кровью по-немецки написано слово «месть». «Он вынул из кармана рулетку, большую круглую лупу и бесшумно заходил по комнате, останавливаясь или опускаясь на колени. Один раз даже лег на пол. В одном месте он осторожно собрал щепотку серой пыли с пола и положил в конверт».

Закончив обследовать место преступления, Холмс объявляет: «Убийца – мужчина. Рост у него чуть более шести футов, он в расцвете лет, ноги очень небольшие для такого роста, обут в тяжелые ботинки с квадратными мысками и курит трихинопольские сигары. Он и его жертва приехали сюда вместе в четырехколесном экипаже, запряженном лошадью с тремя старыми и одной новой подковой на правом переднем копыте. По всей вероятности, у убийцы красное лицо и очень длинные ногти на правой руке. Это, конечно, мелочи, но они могут вам пригодиться».

Холмс поясняет свои выводы: «Первое, что я увидел, подъехав к дому, были следы кеба у самой обочины дороги. Заметьте, что до прошлой ночи дождя не было целую неделю. Значит, кеб, оставивший две глубокие колеи, очевидно, проехал там нынешней ночью. Потом я заметил следы лошадиных копыт, причем один отпечаток был более четким, чем три остальные, а это значит, что подкова новая. Кеб прибыл после того, как начался дождь, а утром, по словам Грегсона, никто не приезжал, – стало быть, этот кеб подъехал ночью, и, конечно же, он-то и доставил туда тех двоих».

«…Рост человека в девяти случаях из десяти можно определить по ширине его шага. Я измерил шаги убийцы и на глинистой дорожке, и на пыльном полу в комнате. А потом мне представился случай проверить свои вычисления. Когда человек пишет на стене, он инстинктивно пишет на уровне своих глаз. От пола до надписи на стене шесть футов.

Надпись на стене сделана указательным пальцем, обмакнутым в кровь. Я рассмотрел через лупу, что, выводя буквы, убийца слегка царапал штукатурку, чего не случилось бы, если бы ноготь на пальце был коротко подстрижен. Пепел, который я собрал с пола, оказался темным и слоистым – такой пепел остается только от трихинопольских сигар. Ведь я специально изучал пепел от разных сортов табака; если хотите знать, я написал об этом целое исследование. Могу похвастаться, что с первого же взгляда определю вам по пеплу сорт сигары или табака. Между прочим, знание таких мелочей и отличает искусного сыщика».

Ватсон так характеризует работу Холмса: «Вы сделали великое дело: благодаря вам раскрытие преступлений находится на грани точной науки».

Холмс у Дойла – ученый-криминалист, который отслеживает и анализирует всевозможные следы, обнаруженные на месте преступления, – технически, химически, биологически, и на основании этих научных изысканий уже делает выводы и реконструирует ход преступления.

Символично, пожалуй, вот что. В том же 1893 г., когда Дойл, сам измученный и уже уставший от своего героя, отправил его в пропасть у Райхенбахского водопада, в Германии вышла книга, научная, а вовсе не художественная, но как будто систематизирующая идеи и методы раннего Холмса. Это было «Руководство судебного следователя» – прагматичное пособие по криминалистике и юриспруденции. Автор книги, Ганс Гросс, сам был судебным следователем в Граце, в Австро-Венгрии, практиком, ученым-криминалистом, естествоиспытателем. Знал ли он о Дойле и Холмсе? Вряд ли. Скорее сам по себе и совсем другим путем, но пришел к тем же открытиям и выводам. Гросс начинает свою книгу с описания антропометрического метода Бертильона, рассказывает о судебной медицине, ядах, баллистике, серологии и исследовании крови, об использовании микроскопа, о применении в криминалистике химии, физики, геологии и минерологии, зоологии, ботаники. Об этом свидетельствуют названия глав. А вот подзаголовки: об исследовании волос, пыли, грязи на обуви, экскрементов, пятен на одежде. Главу о применении микроскопа Гросс предваряет такими словами: «Сколь бы ни были сегодня развиты конструкции микроскопов и сколь бы многого ни достигла нынче наука при помощи этого удивительного прибора, столь же мало используется мастерство микроскопистов судебными следователями (Гросс имел в виду криминалистов). Исследования крови, определение пятен семени и сравнение волос – вот, собственно, и все, что связывает микроскописта и следователя. Иные исследования – скорее редкость, исключение, тем не менее, в бесчисленном множестве случаев именно микроскописты подводят следователей к решающим открытиям и могли бы внести ясность еще во множество так и не раскрытых дел». То же самое Гросс относил и к химикам, физикам, биологам, техникам. Каждая глава его книги – призыв преодолеть прежние границы криминалистики и пользоваться возможностями естественных наук и техники. «Можно и о химике сказать, что судебный следователь слишком мало пользуется его знаниями, и, обратись следователь к химику, не осталось бы столько нераскрытых дел». Или: «Возьмусь утверждать, что ботаник способен оказать помощь следователю в самых трудных, важных и интересных случаях». Или: «Грязь на сапогах и прочие загрязнения могут рассказать нам больше о том, где находился владелец сапог, нежели скучное дознание».

В 1893 г. вышло первое издание книги. Гросс не надеялся на второе. И ошибся. Второе издание появилось уже через год. Через четыре года – третье и четвертое. Удивительно быстро для книги такого рода. Не доказывает ли это, что настала пора сбыться литературным наброскам Артура Конан Дойла и системным рассуждениям и призывам Ганса Гросса?

Судя по всему, время пришло. В 1907–1908 гг. вышло пятое издание книги Гросса. И последовал «отклик» – из юго-западной германской провинции, из местности близ Кайзерслаутерна, среди полей, холмов и лесов, среди мирных деревень и хуторов. Тихое захолустье, где менее всего можно было бы ожидать подобных происшествий. И вот именно здесь в День Вознесения в 1908 г. на лесистом холме у деревни Фалькенштайн было совершено преступление, ставшее «событием года». Не было в этом происшествии никаких особенных обстоятельств, ничего экстраординарного, и жертва убийства не была знаменита, как не был знаменит и преступник. Только вот выдала убийцу земля на подошвах ботинок.

2

Как ни старался фотограф Фридрих Хартман в Кайзерслаутерне в январе 1908 г., никакая ретушь не могла помочь – Маргарита Фильберт оставалась невзрачной, тощей, плоской особой лет тридцати, которой придавали хоть какой-то объем пышная юбка, блуза с рюшами и огромная шляпа. Без родни, без мужа и надежды когда-либо выйти замуж, Маргарита служила экономкой в местечке Рокенхаузен в доме окружного архитектора Зеебергера и утешалась приобретением платьев, которые, по ее мнению, превращали ее из простушки в даму.

В тот День Вознесения, в мае 1908 г., в четверг, Маргарита воспользовалась выходным днем, по железной дороге доехала до Винвайлера, ближайшего более или менее крупного населенного пункта, и оттуда отправилась обратно домой пешком. Путь ее проходил через так называемую Фалькенштайнскую долину мимо деревни Фалькенштайн, мимо руин старинной крепости с тем же названием, через поля и перелески – обратно в Рокенхаузен. Работодатель напрасно ждал свою экономку в тот вечер. Домой она так и не вернулась. Окружной архитектор обратился в баварскую королевскую жандармерию в Рокенхаузене, и на следующее утро, в 8 часов, жандармы Отт и Калль отправились на поиски. В Фалькенберге двое свидетелей заявили, что вчера видели экономку. В верхней части деревни ее встретил «земледелец» – мелкий крестьянин Филипп Шлихтер. Он вспомнил, что видел вчера около 15 часов «тощую девицу», она спрашивала дорогу на Рокенхаузен. Дочь Шлихтера, Анна, на одной из полян в нижней части деревни около 15.30 заметила, как некая особа собирает цветы, прикрываясь зонтиком от солнца. Значит, Маргарита Фильберт пропала между Фалькенштайном и Рокенхаузеном. Отт и Калль прошагали все возможные тропы. Напрасно. Организовали поисковую операцию в Рокенхаузене. Созвали всех местных жителей и полицию на поиски. Обыскали окрестные леса, и около 15 часов один мальчик сообщил, что обнаружил труп пропавшей женщины на государственном участке леса Шельменкопф. Отт и Калль поспешили туда, где в окружении зевак нашли несчастную Маргариту Фильберт с юбками, задранными на голову, и голой нижней частью туловища, прикрытой листвой.

Послали известить шефа жандармов вахмистра Мюльбауэра и участковый суд в Винвайлере. Те, в свою очередь, доложили прокурору Зону в Кайзерслаутерне, и в 19 часов он, участковый судья Хофбауэр и врач прибыли в Шельменкопф на место обнаружения трупа. Зон незадолго перед тем прочитал книгу Гросса «Руководство для судебных следователей» и привез с собой опытного врача доктора Хеннига и старшего лесничего Хуммеля как эксперта. Вахмистр Мюльбауэр проводил приезжих господ от Фалькенштайна к лесу в Шельменкопфе. По дороге он сообщил, что приподнял юбки, закрывавшие голову покойной, и обнаружил, что головы-то на месте нет, – отрезана, похоже, ножом, и нигде поблизости от тела ее не нашли.

В 20 часов комиссия прибыла на место обнаружения тела, которое теперь охраняли жандармы. Здесь все еще толпились любопытные. Маргарита Фильберт лежала на небольшом склоне, метрах в 48 от лесной дороги. Вероятно, она шла по этому пути через лес, близ заброшенной охотничьей избушки. Маргарита лежала на спине, немного завалившись на бок, левая нога согнута, правая – вытянута. Черные чулки и ботинки нетронуты. Верхняя одежда цела, юбки – верхняя и нижняя – задраны наверх, серо-коричневая юбка закрывала голову, красно-коричневая нижняя юбка задрана до плеч, белая блузка в голубую полоску пропитана кровью от перерезанного горла, других повреждений или грязи на теле не было. Правую руку плотно обхватывала черная кожаная перчатка, с левой руки такую же перчатку явно пытались стянуть, словно убийца искал на руке жертвы кольцо. Сумочка, шляпа и зонтик пропали. Прокурор Зон не знал, как квалифицировать преступление – убийство на сексуальной почве или убийство с целью ограбления. Окружной архитектор Зеебергер утверждал, что его экономка никогда не носила с собой более двух марок наличными. Мог ли преступник по добротной одежде Маргариты принять ее за богатую даму, у которой есть чем поживиться?

Быстро смеркалось, прокурор Зон вынужден был прекратить осмотр места преступления и велел накрыть труп двумя лошадиными попонами. Утром 31 мая, в воскресенье, в 6 часов утра комиссия снова собралась около тела, на сей раз прибыл еще и «фотохудожник» Генрих Бёртцель, поскольку своим профессиональным фотографом полиция не располагала. Бёртцель сделал несколько снимков, пока Зон, Хофбауэр, Хуммель и врач еще раз осмотрели место обнаружения тела. В пальцах убитой над сдернутой перчаткой были найдены волосы разного цвета, их изъяли и завернули в бумажный сверток. Встав на колени, члены комиссии обыскивали землю вокруг трупа. Прокурор Зон подозревал, что Маргариту Фильберт убили не здесь, а сюда притащили после смерти, отчего и юбки задрались вверх. Лесничий Хуммель следов волочения не заметил, но на одежде жертвы нашел листья боярышника колючего и черники. Кусты боярышника росли неподалеку, но это был другой сорт. Хуммель, превосходно знавший свой государственный участок леса, указал на то, что боярышник колючий и черника растут на холме в 45 метрах от тела, рядом с лесной дорогой. Зон послал туда двоих жандармов – искать следы крови и отрезанную голову. Тело погрузили на телегу и отвезли в Фалькенберг, в дом церковной общины. Туда же прибыл врач Королевского земельного суда доктор Цан. При содействии цирюльника Мюллера (он часто оказывал услуги «подобного свойства») Цан провел вскрытие тела. Выяснилось, что преступник сначала задушил свою жертву, а потом обезглавил. Была ли женщина изнасилована? Этого Цан точно определить не мог, поэтому по распоряжению Хофбауэра все половые органы жертвы были отправлены в Вюрцбург в Университетскую клинику. Института судебной медицины тогда еще в Вюрцбурге не было. Одежду убитой собрали в коробку и на телеге старосты общины отправили в Винвайлер. Тем временем жандармы действительно обнаружили на лесной дороге следы крови, уже впитавшиеся в землю, а также кусты боярышника колючего и черники. Но ни головы убитой, ни ее сумочки и прочего имущества не нашли.

Прежде чем уехать из Фалькенберга, Зон и Хофбауэр уполномочили заместителя вахмистра Шмидта из Винвайлера проверить всех ранее судимых и «прочих подозрительных личностей» в деревне. Шмидт «своих людей знал» и навестил в первую очередь нескольких поденщиков и батраков, за которыми числились преступления на сексуальной почве, и обыскал их жилища. Но у всех оказалось прочное алиби. У кого корова отелилась, и они не вылезали из хлева, кто провел время в веселой компании. И Шмидт отправился к главе местной администрации Петеру Фишеру, чтобы справиться о прочих подозрительных личностях. Фишер думал недолго. Если преступление совершил не пришлый, то в деревне на это мог бы быть способен только один человек – фабричный рабочий и «земледелец» Андреас Шлихер. Почему именно он? Да тут все просто: он вроде как браконьерствует и вообще – «паршивая репутация у парня».

Заместитель вахмистра Шмидт хорошо знал этого Андреаса Шлихера, его давно подозревали в браконьерстве, хотя ни разу на этом деле не поймали. «Шлихеру 40 лет, протестант, женат, отец пятерых детей» – значилось в докладе Шмидта. Шлихер жил в скромной усадьбе с двумя разрозненными пашнями и зарабатывал на жизнь, главным образом, как подсобный рабочий в так называемых медных кузнях. Он был по уши в долгах, груб, агрессивен и злобен. Кроме Шлихера, в Фалькенштайне жили и еще личности, склонные к насилию, Шмидт знал еще, по крайней мере, дюжину других рабочих и крестьян, которые не гнушались браконьерством. Но Фишер указал на то, что пашня Шлихера почти примыкает к той дороге в лесу, по которой должна была пройти Маргарита Фильберт. Шмидт и Фишер отправились к Андреасу Шлихеру и нашли того в рабочем комбинезоне в коровьем хлеву, сразу за кухней, пока его жена и дети обедали в столовой. Шлихер, коренастый, коротко стриженный брюнет с усами и сточенными щербатыми зубами, заворчал, когда его оторвали от работы. Но в итоге добровольно рассказал о том, как провел День Вознесения. В 13 часов он надел воскресный костюм и ботинки и отправился на свои участки в местностях Драйморген, Шиндернборн, Херценталь и Хинтерм-Хан, осмотрел свои пашни и в 15 или в 15.30 вернулся домой. Шлихер утверждал, что его видела соседка Филиппина Флур. После этого он из дома больше не уходил. А Маргариту Фильберт вовсе не встречал. Об убийстве же услышал только вечером в пятницу 29 мая. Не посещал ли Андреас и свою пашню близ Шельменкопфа? Нет. Жена Шлихера, Каролина, на все вопросы Шмидта лишь пожимала плечами. Она и от природы была неразговорчива, а тяжелая жизнь, трудная работа, постоянная забота о хлебе насущном, грубый секс и бесконечные роды превратили ее и вовсе в тупое существо. Каролина не поднимала головы от своей тарелки и лишь после долгих расспросов пробормотала, что, коли муж утверждает, будто находился дома, значит, так оно и есть.

Шмидт осмотрел руки Шлихера от плеча до кончиков пальцев – никаких повреждений и ран не было. Тогда он потребовал для осмотра одежду Шлихера. В протоколе, который Шмидт переслал в суд в Винвайлере, значилось: «На одежде Шлихера не обнаружено ни малейших следов крови. У Шлихера имеются складные и стационарные ножи, так же без всяких признаков крови».

После обеда Шмидт навестил соседку Шлихеров Филиппину Флур и заметил, что молодая женщина, прежде чем ответить на его вопросы, удостоверилась, что соседи Шлихеры не наблюдают за ее домом. Потом она подтвердила, что действительно видела Шлихера в указанное время в воскресной куртке около дверей его дома и не заметила ничего особенного. Она, вероятно, была напугана, но алиби есть алиби. Расстроенный Шмидт зашел тогда в местный трактир «У дикого охотника» и расспросил трактирщика Генриха Фишера, не видал ли тот чего. Хозяин дождался, пока разойдутся все посетители, и поведал жандарму, что и он считает убийцей Андреаса Шлихера. Один из гостей, Герман Кляйн, всего пару часов назад признался, что Шлихер подбивал его ограбить одного старика. Другой пахарь, Мартин Фишер, заявил, что Шлихер соврал, будто не выходил больше из дома в День Вознесения. Между 20 и 22 часами Шлихер выбрался из леса и прокрался в деревню. А больше Мартин Фишер ничего не скажет, потому что, как и многие в деревне, боится этого Шлихера, и пока тот на свободе, все будут держать рот на замке.

В страхе жили обитатели Фалькенштайна. И на каждом шагу теперь замечал Шмидт этот страх. Мартин Фишер сбежал от заместителя вахмистра через заднюю дверь, когда Шмидт снова пришел взять показания. В то же время Отт и Калль прочесывали лес в Шельменкопфе с собакой-ищейкой, вычерпали местный пруд, везде искали голову. Но 1 июня нашли лишь крошечный фрагмент плоти с волосами, предположительно, с головы убитой. Отт лично привез находку в Винвайлер. 2 июня Шмидт отыскал единственную свидетельницу, готовую открыто дать показания. 28 мая некая фрау Забарофф из Имсбаха собирала мох в лесу и около 17 часов слышала, как кто-то громко звал на помощь как раз там, где пашня Шлихера примыкает к дороге из Рокенхаузена. Больше Шмидт ничего узнать не сумел. Страх, кого ни спроси – все боялись.

Прокурор Зон искал в Кайзерслаутерне химика или «микроскописта», который мог бы исследовать волосы в пальцах убитой и найденный фрагмент плоти. Судебный врач отказался. Не взялись и врачи в Вюрцбурге, которые, кроме того, заявили, что не обнаружили признаков изнасилования у Маргариты Фильберт. Обратили внимание на доклад Шмидта о намерениях Шлихера совершить ограбление, но пока это было все, чем располагало следствие. 3 июня Зон изучал «Руководство судебного следователя» Гросса, когда ему попалась на глаза вырезка из газеты, которую он когда-то вложил в книгу. «Франкфуртская газета» сообщала о том, как франкфуртский химик доктор Георг Попп помог раскрыть множество преступлений способом, ранее не известным в криминалистике. Попп фотографировал отпечатки пальцев, которые преступники оставляли на одежде своих жертв. Более того, в случае убийства из страсти в октябре 1905 г. в Мосбахе, когда 16-летний сын арендатора Якоб Бинкеле убил служанку, Попп исследовал грязь на носовом платке юноши и вынудил его признаться.

В тот же день Зон телеграфировал во Франкфурт и получил ответ, что Георг Попп «действительно существует и готов к сотрудничеству с полицией». Прокурор велел упаковать и отослать во Франкфурт не только волосы и фрагмент плоти, но и одежду убитой. Зон просил доктора Поппа изучить все присланное под микроскопом и сообщить, имеются ли на одежде жертвы кровавые отпечатки пальцев и какова вероятность, что это отпечатки убийцы. А также Зон спрашивал, кто и каким образом лучше всего мог бы снять и проанализировать эти отпечатки.

3

4 июня 1908 г., когда посылка Зона прибыла во Франкфурт, Георгу Поппу было 47 лет, и он был «душой» Химико-технического и гигиенического института доктора Поппа и доктора Беккера. «Шапка» его официальных писем занимала несколько строчек, его институт значился как «Независимая общественно-химическая лаборатория и экспертиза продуктов питания», «государственная концессионная экспертиза производства и розлива минеральных вод» и «станция испытания и контроля сельскохозяйственной продукции», «институт промышленной бактериологии», «испытательная и исследовательская лаборатория для противопожарной техники». Это все крупным шрифтом. А ниже, шрифтом помельче: «Отдел технико-криминалистического исследования, графологии и микроскопии».

Отец Поппа был портным, разбогатевшим на производстве готового платья. Попп изучал химию в Марбурге, Лейпциге и Гейдельберге у таких ученых, как Бунзен и Тредуэлл. Затем недолго работал в Висбадене и в 1889 г. основал собственную лабораторию и предприятие со штатом в 20–30 сотрудников.

Но этот импозантный мужчина, некогда член франкфуртского студенческого католического братства, был слишком предприимчив и изобретателен, чтобы удовольствоваться одной лишь обычной экспертной лабораторией. Он женился на Дженни Цинн, дочери фабриканта, разбогатевшего в Нью-Йорке, и приданое супруги позволило ему экспериментировать дальше. Не все его затеи и предприятия заканчивались успешно, но он никогда не сдавался и продолжал действовать. В результате стремление Поппа к новому и необычному в 1900 г. привело его к тому же, чем занимались Пауль Езерих в Берлине и Ганс Гросс в Граце. Один судебный следователь прочитал руководство Гросса и обратился к Поппу с просьбой исследовать пятна на брюках подозреваемого. И Попп сделался страстным криминалистом. Он начал с исследований крови и ядов, а потом из Лондона пришли вести о снятии отпечатков пальцев, и Попп занялся еще и дактилоскопией. Пока немецкая полиция осваивала метод Бертильона, Попп уже пришел к выводу, что бертильонаж как антропометрическая система устарел, и значение для будущего имеет лишь одна его часть – дактилоскопия. В то же время он увлекся фотографией и прилежно изучил все фотографические методы, которые пропагандировали Бертильон и его ученик Рейсс в Лозанне. В 1904 г. Поппу удалось, благодаря фотофиксации отпечатков пальцев, изобличить троих убийц. Первые двое, Штаффорст и Гросс, во время убийства торговца роялями Лихтенштайна в его магазине оставили отпечатки больших пальцев на квитанции и указательных пальцев – на воротнике жертвы. Через несколько месяцев в ноябре 1904 г. в Хельденбергене в Верхнем Гессене был убит местный приходской священник. После участия в деле Штаффорста Попп стал столь авторитетен, что один франкфуртский фабрикант предложил ему свой автомобиль, чтобы тот прибыл на место второго преступления. Попп представил следователю несколько точнейших цветных фотографий ножа – орудия убийства – с отпечатками пальцев убийцы на рукоятке. Преступник определенным образом стер кровь с ножа – так было принято у мясников. Попп рекомендовал искать преступника среди мясников. Кроме того, судя по отпечатку правой руки, указательный палец на ней был укорочен на три сантиметра. На основании этих улик вскоре был пойман и изобличен мясник Худде из Дармштадта.

Попп внимательно читал книгу Ганса Гросса и понимал, что настоящая криминалистика и естествознание – неразделимы. В октябре 1904 г. прокуратура Фрайбурга-им-Брайсгау пригласила Поппа в Вильдталь. Там была убита портниха Ева Диш. Ее задушили ее же собственным сине-красным шарфом. Тело обнаружили на поле, засаженном фасолью. Преступник оставил единственную улику – грязный носовой платок. Попп под микроскопом разглядел на этом платке красные и синие волокна, совпадавшие с волокнами шарфа, которым удавили швею. В носовой слизи обнаружились частички нюхательного табака, угольная пыль, песчинки и кристаллы минерала роговая обманка. Подозрения пали на некоего Карла Лаубаха, служившего раньше в Иностранном легионе, а теперь работавшего на газовом заводе и в гравийном карьере, большого охотника до нюхательного табака. Лаубаха задержали, Попп с удвоенным энтузиазмом принялся за свои исследования. Под ногтями Лаубаха скопились залежи угольной пыли, песка и кристаллов роговой обманки, но, прежде всего, под микроскопом были обнаружены красные и синие волокна с шейного платка жертвы. Вскоре Попп, осматривая брюки подозреваемого, нашел в области лодыжки пятна – брюки были запачканы землей. Это была желтая глина со светло-серым илистым налетом. Попп определил вид и количество кварцевых зерен, минералов и растительных волокон внутри глинистого слоя и сравнил их с пробами почвы с поля, где нашли жертву. При сравнении пятно на брюках и образец почвы с поля оказались идентичны. Серый налет содержал, напротив, большое количество слюды и угольной пыли. Точно такая же комбинация была обнаружена в пробах почвы с проселочной дороги, которая вела к жилищу Лаубаха. Попп сделал вывод, что во время убийства Лаубах запачкал штаны глиной, а по дороге домой – еще и грязью проселочной дороги. Лаубах признал вину, Попп оказался совершенно прав, и франкфуртские газеты опубликовали репортажи о раскрытии преступления под заголовком: «Детектив под микроскопом». Попп осуществил многие основополагающие идеи Дойла и требования Гросса. В том же году он выступил на общем собрании Союза независимых общественных химиков Германии и перед уважаемыми членами медицинского общества имени И. Х. Зенкенберга. В своих обширных докладах Попп рассказал о возможностях химии, геологии и ботаники для развития научной криминалистики.

Просьба о помощи от прокурора Зона застала Поппа на первом этаже его дома по улице Ниденау, 40, где он жил, работал и собрал свой частный музей криминалистики, которому позавидовали бы и в столичной полиции. Но от «комнаты ужасов», в которые часто превращаются полицейские музеи, музей Поппа отличало то, что здесь в фотографиях, документах и препаратах для микроскопического исследования были представлены те случаи, которые он помог раскрыть как ученый и естествоиспытатель.

Попп ответил прокурору в тот же день: волосы на перчатках – женские, весьма вероятно, принадлежат жертве. Волосы на фрагменте плоти – звериные, скорее всего шерсть крота, и эта находка, очевидно, вообще не имеет отношения к убийству женщины, но Попп все же на всякий случай проверил ее по методу Уленгута на наличие человеческого или животного белка. Никаких отпечатков пальцев он не обнаружил, но нашел множество лошадиных волос. Прокурор, отдавая должное тщательности Поппа, отметил для себя, что ученый заметил волосы с лошадиных попон, которым тело накрыли в первые сутки после обнаружения. Так началось участие Поппа в расследовании убийства Маргариты Фильберт, пока весьма неприметно и скромно. Никто даже не предполагал, какой масштаб оно приобретет.

Письмо в Кайзерслаутерн еще было в пути, когда Зон через участковый суд получил анонимное послание из Фалькенштайна, чудовищно безграмотное, следующего содержания: «…пусть высокочтимый суд разберется с Андреасом Шлихером насчет этого убийства за-ради ограбления, потому как у этого Шлихера точно рыло-то в пуху, в субботу пришел этот Шлихер оттедова, где лежала та девица, совсем бледный пришел… идти туда боялся и на труп глядеть боялся, будто у него, этого Шлихера, на лице все написано. Заберите вы уже этого Шлихера под следствие… Спасу от него нету… Вся община на него, на Шлихера-то этого, думает… только сказать боятся, опасный он человек, бедовый… уже три дня не ходит на работу, от жандармов прячется».

4 июня Зон по телефону приказал задержать Шлихера и поместить в следственную тюрьму в Винвайлере. Участковый судья Хофбауэр в то же время получил предписание повторно обыскать усадьбу Шлихера. Вооруженные жандармы явились за подозреваемым в Фалькенштайн, но он пошел с ними без всякого сопротивления со словами: «Мне бояться нечего. Я эту Фильберт не убивал». Хофбауэр и Шмидт обыскали тесное убогое жилище, спустились в подвал, переворошили сеновал, сарай, обыскали печь. По крутой узкой лестнице поднялись в спальню, где Хофбауэр лично еще раз проверил всю одежду, которую ранее прощупывал Шмидт. Ничего необычного. Выходные башмаки Шлихера, чисто вымытые, стояли на сундуке. Снова не обнаружено никаких следов убийства.

В Кайзерслаутерне член земельного суда Зеебергер был назначен судебным следователем. 5 июня он впервые допросил Шлихера и услышал ту же историю, как Шлихер прошелся по своим полям в местностях под названием Драйморген, Шиндерборн, Херценталь и Хинтерм-Хан между 13 и 16 часами. На государственный участок леса Шельменкопф Шлихер не выходил, Маргариту Фильберт не встречал, после 16 часов дом не покидал. Все вопросы впустую. Черноволосый мужчина упрямо твердил одно и то же: Маргариту Фильберт не убивал, в браконьерстве не замешан. Зеебергер растерялся. Вскоре он сам отправился в Фалькенштайн и еще раз осмотрел дом подозреваемого. Каролина Шлихер встретила его холодно, молча, и Зеебергер сообщил в отчете: «Жена подозреваемого на поставленные вопросы отвечать не стала». В третий раз проверили одежду Шлихера, но и Зеебергер не обнаружил ничего важного. Зато при осмотре башмаков заметил, что не так уж чисто они вымыты, на подошвах остались фрагменты почвы. Но Зеебергер не счел эту землю на подошвах подозрительной, а крови не нашел, так и поставил обувь обратно на ларь. Забрал с собой лишь изорванный рабочий халат, потому что на подкладке заметил бурые пятна и решил, что это кровь.

А Попп закончил анализ фрагмента плоти. Он точно принадлежал не человеку, а животному. Случай его заинтересовал. 6 июня Попп узнал из газет, что Шлихера арестовали, активно включился в расследование и запросил к себе для исследования одежду подозреваемого, а также состричь ногти у Шлихера и прислать ему в лабораторию или хотя бы выковырять образцы грязи из-под ногтей подозреваемого. Зон сразу передал письма Поппа Зеебергеру, но тот, в отличие от Зона, не был пока еще последователем Гросса. На основе «собственного осмотра» Зеебергер был уверен, что в дальнейшем обследовании одежды Шлихера смысла нет. Вот исследовать ногти подозреваемого – это нужно. Если жертва сопротивлялась и боролась с убийцей, у того под ногтями могло что-то остаться.

9 июня Попп сообщил, что нашел под ногтями Шлихера следы человеческой крови, а заодно еще раз настойчиво попросил прислать ему для исследования одежду подозреваемого. Но Зеебергер убедил Зона, что одежда уже достаточно изучена, однако обнаружение крови под ногтями Шлихера подвигло Зеебергера еще раз лично съездить в Фалькенштайн в сопровождении лесничего Хуммеля и десяти жандармов. 10 июня в поисках головы погибшей, ее сумочки и зонтика прочесали все леса к юго-западу от Шельменкопфа. К вечеру начался дождь, поиски прекратили, так ничего и не найдя. Лесничему Хуммелю пришло в голову отвести комиссию к руинам крепости Фалькенштайн. Браконьеры часто использовали руины для укрытия своей добычи, не там ли может быть и голова жертвы? Группа исследовала кустарник и нагромождения камней. Уже в сумерках с фонарями проникли в подземелье. Жандармы прощупали каждый закоулок – ничего. Через бойницу в северной стене пробрались в подвал и здесь вскоре наткнулись на ржавое охотничье ружье с кожаным ремнем, жестяную коробку с патронами и какой-то сверток. В черную женскую блузку были завернуты мокрые мужские штаны.

Все же не зря искали, кое-что нашли. Зон и Зеебергер отвезли находки в Кайзерслаутерн. Блузка точно не принадлежала Маргарите Фильберт, эту находку не могли связать с убийством, однако надеялись, что хотя бы прочие вещи помогут уличить Шлихера в браконьерстве. Утром 11 июня осмотрели блузку и штаны, не обнаружили никаких следов и отправили и то, и другое в жандармерию в Рокенхаузен с предписанием выяснить, принадлежат ли штаны Шлихеру, а блузка – его жене. Зон, снова советуясь с книгой Гросса, осмотрел найденное ружье и, поскольку не знал ни одного эксперта по огнестрельному оружию, снова обратился к Поппу. Ученый, подгоняемый нетерпением и научным азартом, в тот же день 11 июня сел в поезд на Кайзерслаутерн. К сожалению, Зон не смог встретить его, следователя неожиданно вызвали в суд, так что Поппа встретил судебный следователь Зеебергер. Попп занялся, главным образом, патронами в жестяной коробке. Каждый патрон был прикрыт сверху бумажным кружком, явно вырезанным из какой-то открытки. Попп изучил подпись Шлихера под протоколами допроса и заметил, что подпись совпадает с почерком на открытках. Он попросил поискать в доме Шлихера еще открытки, в надежде найти обрезки открытки из коробки с патронами. Зеебергер с готовностью согласился. Попп в третий раз заговорил об исследовании одежды подозреваемого, особенно интересовался найденными блузкой и штанами, на что Зеебергер ответил: он уже все осмотрел, ни крови, ни прочих следов на одежде нет, дальнейшее исследование излишне. Есть следы, возразил Попп, которые можно обнаружить лишь под микроскопом. Зеебергер стал возражать еще больше, как если бы усомнились в его криминалистических способностях. Да и вообще, добавил он, блузка и штаны уже в Рокенхаузене. Зеебергер выдал Поппу только рваный халат и еще сильнее разозлился, когда тот в буром пятне, принятом Зеебергером за кровь, обнаружил лишь ржавчину. Едва сдерживая злость, следователь отказался проинформировать Поппа о результатах следствия на данный момент.

Попп вернулся во Франкфурт, удрученный невежеством Зеебергера и его поверхностным отношением к делу. Через неделю он получил посылку: все бумаги, найденные в доме Шлихера. Среди этих бумаг он увидел открытку, которую Шлихер много лет назад послал своему отцу из-за границы. Из этой открытки были вырезаны множество кружков, точно совпадавших с патронами в коробке. Это свидетельствовало о том, что Шлихер имеет отношение к оружию в руинах, скорее всего – владелец этого ружья, а значит, браконьер. Однако доказательств его причастности к убийству по-прежнему не было. Попп полагал, что доказательства и улики дало бы исследование под микроскопом одежды подозреваемого, но получить хотя бы найденные в руинах штаны не было возможности.

Между тем в Фалькенштайне жандарм Калль выяснил, что блузка из руин принадлежала Каролине Шлихер, а штаны были пошиты для Андреаса Шлихера портным Якобом Томом в Вюрцвайлере. Том показал жандарму, что брюки подписаны изнутри по краю чернильным карандашом фамилией заказчика «Шлихер», Зеебергер эту надпись проглядел. Так было установлено, что Шлихер – браконьер, и Зеебергер стал хлопотать, чтобы скорее упрятать его за решетку, а там уж спокойно продолжать следствие по делу об убийстве. Он связался с баварской и гессенской полицией и велел искать бродяг и «прочих подозрительных личностей», которые в День Вознесения могли околачиваться близ Фалькенштайна и стащить что-либо из имущества убитой. В доме покойной Зеебергер приказал искать переписку, которая могла указать на круг ее знакомых.

По делу о браконьерстве все шло успешно. В начале июля вице-вахмистр Шмидт разыскал еще двух браконьеров, Йозефа Вильдинга и Филиппа Демерле, и устроил все так, что эти двое, спасая свои шкуры, дали показания против Шлихера. Однако дело об убийстве не двигалось.

В конце июля Зон потерял терпение и решился на отчаянный шаг. Под его началом служили одни жандармы и ни одного сыщика уголовного розыска, поэтому он обратился в соседнее Великое герцогство Гессен за помощью, и гессенский генеральный прокурор командировал в Кайзерслаутерн комиссара уголовного розыска Даниэля.

Для Даниэля сотрудничество с Поппом само собой подразумевалось. Он сразу прислал ученому брюки Шлихера. Еще раз обыскали дом и усадьбу Шлихера и конфисковали его одежду и обувь. 1 августа Попп получил наконец в свое распоряжение штаны подозреваемого, чего добивался еще в июне. И трех дней не прошло, как Попп объявил, что на коленях брюки испачканы человеческой кровью, чего Зеебергер и жандармы не заметили. Сзади по краю на штанах обнаружена зеленоватая грязь, уже засохшая, которая под микроскопом оказалась по большей части овсяной лузгой, скорее всего из лошадиного навоза. До 9 августа прибыли в лабораторию конфискованная одежда и обувь. 18 и 22 августа после тщательного исследования Попп сообщил, что выходная куртка, которую Шлихер носил в День Вознесения, обильно забрызгана человеческой кровью, которую, похоже, пытались отстирать.

Но ученого более всего занимали не брызги крови, а башмаки. 22 августа он писал в Кайзерслаутерн: «На подошвах башмаков, особенно в углублениях перед каблуками, находится навоз и животные экскременты, а также илисто-серая земля, покрывающая проселочные дороги после дождя. Исследования этой грязи показали наличие овсяной лузги. По цвету и составу эта грязь полностью совпадает с грязью на брюках обвиняемого».

Попп попросил прислать ему обувь погибшей, чтобы установить, обнаружится ли и на ней конский навоз. Вероятно, это станет доказательством того, что преступник и его жертва встретились на одной дороге. Ботинки убитой Фильберт прислали незамедлительно. Зеебергер смирился с участием Поппа и более его исследованиям препятствий не чинил, наоборот, помогал. Но на ботинках Маргариты Фильберт никакого конского навоза не было, только немного земли с содержанием древесных почек. Вероятно, Маргарита шла лесной тропой.

24 августа Попп узнал из письма Даниэля, что Андреас Шлихер заявлял, будто не ступал на то свое поле, что находится близ места обнаружения тела, но прошелся по полям в местностях Драйморген, Шиндерборн, Херценталь и Хинтерм-Хан. Он написал Зеебергеру и Даниэлю о том, что правдивость слов обвиняемого может быть доказана или опровергнута, если он проведет сравнительный анализ почвы с подошв ботинок и почв на полях Шлихера, на месте обнаружения тела и на проселочных дорогах в округе. При этом Попп настаивал на том, чтобы полицейские сами не снимали пробы почв, а предоставили это ему, ученому. Он снимет пробы в определенном порядке, соблюдая наслоения и с обязательной фотофиксацией.

Даниэль в это время приболел и был отправлен в отпуск, так что смог принять Поппа в Фалькенштайне только 21 сентября. Оба весь день обходили и поля, по которым в День Вознесения мог пройти Шлихер, побывали на поле близ места обнаружения тела и на тропе от места обнаружения до Фалькенштайна. Повсюду небольшой лопаткой ученый и детектив брали образцы почв и складывали каждый из них в отдельную коробку. До темноты успели также взять пробы земли и камня в крепостных руинах. Через два дня Попп приступил к исследованиям образцов почв в своей лаборатории. В этом ему помогал франкфуртский геолог Фишер. Исследования продлились до 23 ноября 1908 г.

С сегодняшней точки зрения, метод Поппа в исследовании почв покажется несовершенным, а между тем он содержал почти все основополагающие элементы будущих методов изучения почв. Прежде всего Попп исходил из того, что почва, земля – не мертвая субстанция, а живой организм в постоянном развитии и изменении под влиянием геологических явлений, погодных условий, растительного и животного мира, в том числе почвенных микробов. Недели ушли на анализ образцов со всех полей и огородов Шлихера, путей и троп, места обнаружения тела, места преступления и руин крепости. Результат исследований должен был показать, возможно ли вообще делать научные и криминалистические выводы из почвенных наслоений на обуви. Если бы земля с полей, которые якобы обошел Шлихер в День Вознесения, ничем не отличалась от земли с поля, примыкающего к месту преступления, то все сравнительные анализы были бы впустую.

Пробы почвы, которые Попп и Даниэль взяли в усадьбе Шлихера и на проселочной дороге, содержали большое количество гусиного помета. Земля с полей Шлихера близ Шиндерборна, Херценталя и Хинтерм-Хана была особенно темной и богатой продуктами выветривания красного кварца с зеленоватыми отложениями, с вкраплениями молочного кварца и слюды. Эти почвы содержали корешковое волокно, остатки перегнившей соломы и отдельные фрагменты разнородной листвы.

Совсем иной была земля на поле Шлихера, которое выходило к месту преступления, – красноватая, песчаная, продукт выветривания красного песчаника, с примесью кварцевого зерна, немного слюды и в изобилии железосодержащей красной глины. Примесь растительных остатков – незначительная. Почва на дороге от поля к месту убийства, почва в самом месте убийства и месте обнаружения трупа была такого же состава, что интересно, только примесь растительных компонентов была больше – остатки листвы бука. Любопытно также, что на других пашнях и дорогах нигде не обнаружено лошадиного навоза, зато он найден на дороге к месту преступления. Дождь размыл навоз, и на дороге проступила в огромном количестве овсяная лузга, которую Попп обнаружил на башмаках Шлихера.

Последними исследовали пробы почв из крепостных руин. И здесь земля оказалась особенная, ни с чем не спутать. Тут обнаружены были частички угля, кирпичная крошка и известка из строительного раствора от разрушающихся стен. Разнообразие почв позволило Поппу провести четкое сравнение. Но самое трудное было еще впереди. Первый осмотр башмаков был поверхностным, однако уже тогда стало ясно, что количество приставшей к ним земли очень мало. Хватит ли этого материала вообще для полноценного сравнительного анализа? В любом случае при более точном осмотре земля на ботинках оказалась красноватого оттенка, как и почва близ места преступления. Попп рассчитывал узнать больше, исследуя крупные наслоения между каблуком и голенищем. Он аккуратно смочил их водой и бритвенным лезвием прорезал вертикально к подошве. После нескольких попыток удалось сделать чистый срез с наглядным наслоением нескольких видов почвы. Самый нижний из этих слоев, на подошве, оказался гусиным пометом с землей, как в усадьбе Шлихера и на деревенской дороге из Фалькенштайна. Затем следовал слой травы, вероятно, с поляны, которая тянулась от Фалькенштайна к пашне Шлихера близ места преступления. Далее наслаивались все более тонкие пласты красноватой земли с примесью песка и хрупкими кварцевыми зернами, с красной глиной, слюдой, более темные слои чернозема и фрагменты листовых почек бука. Эти слои полностью совпадали с образцами почвы на месте преступления. Самый верхний внешний слой на подошвах башмаков содержал уголь, кирпич и известку – продукты распада крепостных руин. Нигде на подошвах Попп не обнаружил, сколь бы ни был аккуратен и тщателен, красного кварца, этого элемента, характерного для пашен Шлихера в Драйморгене, Шиндерборне, Херцентале. Вместо этого он сделал удивительное открытие. Чтобы вычленить из почвы растительные составляющие, Попп промыл некоторые образцы почвы водой и при этом в одном из красноватых слоев с места преступления наткнулся на крошечные, до 3 мм в длину, волокнистые элементы. Как выяснилось, это была шерстяная и хлопчатобумажная ткань. Некоторые из волокон были пурпурно-красными, а большинство – красно-коричневые. Попп вспомнил о коричневых юбках Маргариты Фильберт и затребовал соответствующие вещественные доказательства из Кайзерслаутерна. Как только юбки прибыли в лабораторию, Попп исследовал текстиль. Верхняя юбка была из светло-коричневой шерсти, нижняя – из светло-коричневого хлопка и красно-коричневых шерстяных вкраплений. Волокна, обнаруженные в слоях земли на подошвах башмаков Шлихера, ничем не отличались от волокон юбок убитой женщины. Но Попп решил найти неопровержимые доказательства, например, применить спектральный анализ, который использовали для подтверждения гемоглобина в следах крови.

Спектральный анализ все чаще стали использовать в науке и промышленности для определения химических элементов в неизвестных субстанциях и для различения красителей. Спектр выявлял разные полосы поглощения, локализованные в зависимости от вида окрашивания, типичные для определенного вида окрашивания. Попп сузил световую щель аппарата настолько, что каждое исследуемое волокно полностью заполняло эту щель. Он сравнил шерстяные волокна из нижней юбки и из верхней юбки с красно-коричневыми волокнами из земельных наслоений на подошвах. Окраска шерстяных волокон из двух юбок показала полосы поглощения в интервале длины световых волн 40–55, 57–58, 65–70 и 70–75, окраска волокон нижней юбки – в интервале 40–45, 49–55, 65–70, 70–78. Красно-коричневые волокна с подошв башмаков показали линии поглощения в интервале 40–45, 49–55, 65–70, 70–78. То есть окраска волокон из юбок и волокон с подошв спектрографически совпадала. Попп и этим не удовольствовался и применил еще один метод сравнения и проверки, новейший из доступных в те дни. Это была проверка реакции волокон на определенные химические реагенты. Шерстяные волокна из нижней юбки были обработаны концентрированной серной кислотой, от чего стали карминно-красными, и снова сделались светло-коричневыми, как только их промыли водой. Под воздействием концентрированной соляной кислоты волокна стали красновато-желтыми, а после обработки калийным щелоком – серо-коричневыми и зелеными. Чтобы сохранить драгоценный исследуемый доказательный материал, каждое волокно длиной 3 мм из наслоений на подошвах Попп делил на две половины, и лишь одну использовал для разрушительных химических тестов. При этом выяснилось, что волокна с подошв и волокна с нижней юбки меняют свой цвет одинаково.

Результаты исследований, представленные Поппом в ноябре 1908 г., свидетельствовали о том, что Шлихер никак не мог, как он утверждал, находиться на своих полях вдали от места преступления, ни следа этих полей на его башмаках не было. Напротив, Шлихер прошел по проселочной дороге и по лугам к той из своих пашен, что располагалась близ места преступления, а потом и к самому месту преступления. Скорее всего, пока тащил труп с места убийства на место обнаружения, он случайно наступил на юбки жертвы, и волокна этих юбок пристали к подошвам его башмаков вместе с землей. Затем Шлихер, вероятно, направился к руинам, где спрятал свои штаны. Когда прокурор Зон и следователь Зеебергер 1 декабря 1908 г. получили объемный отчет Поппа, в виновности Шлихера уже сомневаться не приходилось.

Сначала Шлихер все отрицал. Он совершенно не понимал, в чем заключается анализ почвы, а когда осознал, попытался, насколько хватало хитрости, отговориться: якобы через два дня после убийства еще раз носил башмаки, когда с другими жителями заглядывал в лес, где нашли мертвое тело, тогда-то и наступил нечаянно на юбки жертвы. Однако сразу нашлись свидетели, заявившие, что Шлихер ни выходные башмаки не носил, ни к трупу не подходил, в том числе собственная жена Шлихера. Не подозревая, что Попп обнаружил в крошечных частичках почвы неопровержимое доказательство против ее мужа, Каролина по-прежнему утверждала, что в День Вознесения сама помыла башмаки мужа и поставила их в тот вечер на сундук, и с тех пор муж эту обувь не носил. А Шлихер все отрицал, даже когда земельный суд рассмотрел дело и объявил его виновным в убийстве. Лишь когда смертную казнь заменили на пожизненное заключение, Андреас Шлихер признался в убийстве Маргариты Фильберт и заявил: «Правду этот химик про мой путь сказал; так оно и было».

Он действительно шел из деревни на свою пашню и встретил Маргариту Фильберт по пути к лесу. Она была прилично одета, и Шлихер, решив, что дамочка при деньгах, задушил ее, а когда понял, что взять с нее нечего, в злобе отрезал ей голову. Голову спрятал в зарослях черники и боярышника под камнями. Затем постирал свою одежду в местном пруду и незаметно вернулся домой. Переодел штаны, насквозь мокрые после стирки, а куртку снимать не стал, потому что на ней застиранные места, куда попали кровавые брызги, быстро высохли. А вот штаны выглядели подозрительно. Шлихер завернул их в старую блузку жены и ночью отнес на руины.

Лишь спустя 10 лет, в 1918 г., Попп в одном кратком научном докладе о деле Шлихера упомянул, какую роль в расследовании сыграл анализ образцов почвы. Доклад вышел в журнале «Архив криминологии», основанном Гансом Гроссом, в 1918 г. уже покойным. Попп к тому времени был уже так авторитетен и уважаем, что вскоре его пригласили читать лекции по естественно-научной криминалистике во Франкфуртском университете, а еще через пять лет присвоили звание профессора. Поппу были приятны оказанные почести, но важнее было то, что он не один, – семя естественно-научной криминалистики проросло во многих заведениях, в разных формах и, прежде всего, в исследовании волос. И в Париже в 1909 г. произошла удивительная история, связанная с данной сферой криминалистики.

4

Было 17 июля 1909 г., суббота. Париж отмечал национальный праздник. Город шумно ликовал еще и в воскресенье, по крайней мере, до полудня, пока не разнеслась весть о загадочном убийстве. Новость мгновенно завладела вниманием парижан.

Место происшествия – многоэтажный дом № 1 на бульваре Вольтера. На первом этаже в кафе «Барден» в полуденное время царила веселая непринужденная атмосфера. Супруги Барден и их персонал трудились около кассы, в кухне, сновали между столиками. Стрелки часов на стене над кассой приближались к 12.30, когда официант Баккер появился из кухни и подошел к мадам Барден на кассе со словами: «Над кухней этажом выше слышны крики. Кажется, кричит возлюбленная мсье Альбера».

Хозяйка, не отрываясь от расчетов, пробормотала, что это не повод отлынивать от работы. Разве Баккер никогда не слышал прежде эти шумные любовные игры мсье Альбера и мадемуазель Жермены в полуденные часы?

Баккер кивнул и вернулся в кухню. Расставляя бутылки и стаканы на подносе, он все же прислушивался к крикам прямо над его головой, в кухне квартиры-конторы. Баккер был уверен, что мадемуазель Жермена звала на помощь. В последние месяцы официанта весьма забавляли эти визги и стоны, своеобразное бесплатное развлечение – подсчитывать количество оргазмов там, наверху. Но, вообще-то, было известно, что Альбер Урсель, именуемый в доме «мсье Альбер» и державший контору по трудоустройству домашнего персонала, имел привычку уезжать из Парижа по субботам. Ровно в 13.45 35-летний холостяк отправлялся с вокзала Сен-Лазар во Флен-сюр-Сене навестить матушку и возвращался только в понедельник рано утром. Жермена Бишон, бретонка лет 16-ти, служила у него «горничной» и на выходные оставалась в квартире одна. Баккер был уверен, что видел, как Урсель со своим черным саквояжем ушел из дома.

После того как крики стихли, официант занялся мытьем посуды и старался больше не вспоминать о жильцах сверху. Город праздновал, приходили все новые гости, и к часу дня Баккер был уже так занят, что ни о чем, кроме работы, думать не мог. Но в какой-то момент ему на лоб с потолка капнуло что-то теплое. Еще капля упала Баккеру на руку. Это была вязкая красная жидкость. Официант поднял голову к потолку – по серой штукатурке расползалось красноватое пятно. Баккер сразу вспомнил о криках, бросился к кассе и сообщил супругам Барден: «Из квартиры мсье Альбера капает кровь».

Бардены убедились, что он говорит правду, и кинулись к консьержу Дюмону. Мсье Барден сообщил консьержу и его жене о происшествии и стал заглядывать в окна квартиры второго этажа. Квартира и контора мсье Урселя были в доме, так сказать, особняком. Туда не входили с общей лестницы, у конторы был свой отдельный вход справа от кафе. Лестница на второй этаж закрывалась решеткой и вела в приемную, кассу и контору, а дальше находилась дверь в квартиру Урселя.

Консьерж Дюмон тряс решетку, но она оказалась прочно заперта. Тогда консьерж по общей лестнице поднялся на второй этаж. Прямого сообщения с квартирой Урселя не было, но над лестницей, высоко в стене, было слуховое окно. Дюмон не знал, кто из прежних жильцов и зачем пользовались им. Слуховое окно тоже оказалось запертым. Тогда Дюмон вскарабкался вверх, чтобы проникнуть в квартиру через окно. На фасад выходили окна – конторы, столовой и спальни. Дюмон заглянул в окна конторы и столовой – там ничего особенного не было. В спальне же он увидел неубранную постель и платья молоденькой любовницы Урселя, разбросанные по комнате. Платяной шкаф с зеркалом взломали и переворошили сверху донизу. Консьерж поспешил в полицейский участок квартала Фоли-Мерикур. По пути он встретил полицейского Лепинэ и привел его на бульвар Вольтера. Во внутреннем дворе рядом с парадным входом в дом Дюмон прислонил к стене лестницу. Лепинэ забрался на второй этаж, разбил стекло в окне приемной и залез в квартиру. Приемная была нетронута. Контора тоже. Но когда Лепинэ заглянул в открытую дверь кухни, он замер. На полу кухни на спине лежала пышнотелая, полуголая женщина в утреннем пеньюаре и сорочке; голые ноги выпрямлены, правая рука – под поясницей, левая – вытянута в сторону. Вокруг головы – лужа крови. Лицо разбито до неузнаваемости, однако Дюмон не сомневался, что убитая – именно Жермена Бишон.

Шум праздника стал стихать, сотни людей толпились около дверей дома № 1 по бульвару Вольтера. Между тем Лепинэ оповестил квартального полицейского комиссара Карпена. Вскоре прибыл судебный следователь Варен, заменявший временно судью Астрона, которого ждали из отпуска лишь через несколько дней. Карпену удалось отпереть решетку на лестнице и дверь на второй этаж, так что следователь Варен вошел в квартиру обычным путем.

Судя по всему, убийца неожиданно напал на Жермену Бишон в кухне. Стол был накрыт к трапезе. На тарелке лежала порция колбасы, от которой успели отрезать лишь маленький кусочек. На полу валялась запачканная салфетка, вероятно, Жермена выронила ее, когда увидела убийцу и прервала обед. По пути к кухне были разбросаны шпильки для волос и гребни. Карпен предположил, что борьба началась еще в столовой и продолжилась в кухне. Кровавые следы свидетельствовали о том, что преступник в бешенстве набросился на девушку, когда она уже упала на пол. Оружие обнаружили в спальне – это был топор. Похоже, его недавно вымыли, он был еще влажный. Карпен решил, что то же самое орудие убийца использовал, чтобы вскрыть платяной шкаф. Содержимое шкафа было разбросано по полу в спальне. Кассовый шкаф в конторе тоже был взломан – убийца точно искал деньги. Взломали и секретер Урселя, но ящики и отделения секретера преступник вскрывать не стал – то ли не успел, то ли не счел нужным. Корреспонденция была немногочисленна, аккуратна и, за исключением одного письма, не представляла никакого интереса. Речь шла о записке, написанной неумелой рукой, без адресата, следующего содержания: «Милостивый государь. Это письмо пишет вам ваша крошка Лолотта, которая весь этот год была вашей нежной возлюбленной. Хочу напомнить вам, что мы провели вместе целый год. Вам – 34 года, мне – 17 лет. Всякий день приносил больше радостей, чем забот… Эти месяцы пролетели, как один день. Вы были мне вроде отца. Мне казалось, я ваша дочь…»

На этом послание обрывалось. Если это было признанием в любви погибшей Урселю, то тут содержался намек на трагедию ревности. Проник ли в квартиру в отсутствие Урселя ревнивый поклонник юной бретонки? Убил ее из ревности, когда она отказалась бросить Урселя? Тогда почему искал деньги? Или Жермена принимала у себя другого любовника, пока хозяин отсутствовал? Любовник попытался ограбить Урселя, а Жермена хотела ему помешать и попала под горячую руку? Или неизвестный взломщик проник в жилище Урселя, зная, что хозяина нет дома, но никак не рассчитывал наткнуться на его любовницу? В изумлении столкнулся с Жерменой, убил ее, а потом обчистил квартиру? Однако следов взлома не было, решетки заперты, окна целы. Когда Карпен осмотрел слуховое окно между лестницей, которое выходило в приемную с лестничной клетки, то очень удивился – под слуховым окном стоял стул, а шпингалет, открывавший окно только изнутри, был отодвинут. Дюмон не знал, что сказать. Консьерж мог поклясться, что люк был заперт, когда он в 13.10 или 13.20 проверял его. В то время окно точно не могло быть открыто. Дюмон даже потряс раму. Окно могли открыть, пока Дюмон бегал в полицию за Лепинэ. Неужели убийца ушел через этот люк? Могли ли Урсель или Жермена по недосмотру не запереть это окно? Мог ли взломщик залезть через слуховое окно, закрыть его за собой, убить и ограбить, а потом в отсутствие консьержа хладнокровно сбежать через то же окно? Или Жермена сама впускала любовников через этот люк? Неужели она сама позвала поклонника, который ее же и убил? Но если преступник ушел именно таким путем, то он должен был попасть на главную лестницу и пройти мимо помещения консьержа незадолго до того, как Дюмон приставил лестницу к стене, а Лепинэ забрался по ней в квартиру.

Варен осведомился, оставался ли кто-либо в помещении, пока консьерж бегал за полицией? Да, мадам Дюмон. Допросили мадам Дюмон. Нет, она не видела никого постороннего, только вот незадолго до прихода ее мужа вместе с Лепинэ в окно постучала незнакомая женщина. Жена консьержа открыла дверь, и незнакомка объяснила: «Я хотела навестить гувернантку Адель на втором этаже, но ее нет дома. Не могли бы вы передать ей, когда она вернется, что заходила Анжела». И незнакомка ушла. Мадам Дюмон не придала этому никакого значения, гувернантки и горничные часто ходят друг к другу в гости. Варен и сам не связывал Адель с убийством, однако велел обыскать весь дом, двор и подвал. Безрезультатно. Опросили жильцов, соседей и посетителей кафе. Никто не видел в упомянутое время посторонних, выходивших из дома. Варен вздохнул с облегчением, когда около 14 часов прибыл шеф Сюртэ – Октав Амар.

Около дома уже собралась толпа, и полицейским пришлось оттеснять зевак, чтобы Амар и его сопровождающие могли пройти к месту преступления. С 1890-х гг. Амар не пропустил ни одного расследования тяжкого преступления. В 1888 г. он с военной службы перешел в полицию, и карьера его взлетела резко вверх. Амар начинал секретарем полицейского комиссариата в Сен-Дени, затем в 1894 г. значительно продвинулся по службе благодаря активной борьбе с анархистами-бомбистами, стал заместителем руководителя Сюртэ. Через 8 лет, после раскрытия грандиозных мошенничеств Терезы Умбер, Амар стал шефом всей Сюртэ. Аферы Сиретона, Стейнеля, Тибёфа и Фужера, а также последствия буланжизма и панамский скандал сопровождали его путь наверх. 48-летний Амар был в Париже столь же авторитетен, как ранее Горон.

Вот и на сей раз Амар почуял очередной криминальный скандал, ощутил, как толпа, подогретая празднованиями, жаждет скорейшего раскрытия преступления. Однако он не питал никаких иллюзий – быстро разобраться в преступлении, совершенном в воскресный день, шансов мало. Судмедэксперт доктор Виктор Бальтазар выходные дни проводил за городом и возвращался лишь к вечеру. Кроме него труп обследовать некому. Но Амар не стал терять времени – Карпен, а также инспекторы Саблон и Дарналь взяли показания у жильцов дома об Урселе и Жермене Бишон. Случай помог полиции сформировать образ Урселя и погибшей – хозяин кафе Барден заметил в своем кафе двух гувернанток Элен и Сюзанну и некую мадам Дюмоше; все трое договаривались встретиться с убитой вечером в воскресенье в этом кафе. Барден направил женщин на второй этаж на допрос к полиции.

Обе девушки-гувернантки познакомились с Жерменой на улице. Амару понадобилось немало терпения, чтобы Элен и Сюзанна, бледные от страха, сообщили о погибшей важные факты. Ей действительно исполнилось 16 лет, она из многодетной семьи, сбежала из дома от отца-алкоголика из Шове в департаменте Нижняя Луара, года полтора искала счастья в Париже. Больше о прошлом Жермены гувернантки ничего не знали, Жермена любила насочинять каких-то сказок и сама же в них верила. Так поначалу она утверждала, будто Урсель ее дядюшка, а потом заявила, что они скоро поженятся. В последние месяцы Жермена изменилась, и подружки полагали, что она «залетела», скорее всего от Урселя. Жаловалась пару раз, что Урсель «хочет от нее избавиться». Некоторое время назад она уже уходила служить горничной к одному итальянцу, проживавшему близ бульвара Вольтера, но новый хозяин сразу соблазнил ее и даже поколотил. Жермена сбежала обратно к Урселю, и тот ее снова принял, хотя и заявил, что берет ее обратно только из жалости, пока не подыщет ей другого места.

Мадам Дюмоше была дама постарше и служила приходящей домработницей, с мая она ежедневно убирала контору Урселя. Сначала и она была в полном смятении, но Амар скоро понял, что мадам Дюмоше весьма наблюдательна и хорошо разбирается в психологии наемной прислуги, поскольку сама всю жизнь работала в разных семьях. Она подтвердила, что отношения Урселя и Жермены в последнее время испортились. Иногда еще он с ней спал, а так просто терпел в своей квартире. По мнению мадам Дюмоше, Жермена Бишон «в постели была лучше, нежели в хозяйстве», и неудивительно, что Урсель пытался отделаться от нее. Однако Урсель – маменькин сынок, слабак, он не способен закончить дело вовремя и мирно. Поэтому Жермена стала для него настоящей обузой. И она действительно была беременна, скорее всего от Урселя. Вероятно, сама так подстроила. Хотя могла залететь и от другого, она ведь пыталась заставить Урселя ревновать и флиртовала с мужчинами, но Урселю не было до этого дела. Жермена писала ему любовные письма, как пишут те, кто учился в школе лишь лет до 12-ти.

Амар показал домработнице письмо, найденное в секретере Урселя, и мадам Дюмоше заверила, что это писала Жермена. Не приводила ли Жермена в квартиру других любовников, пока Урселя не было дома? Нет, заявила мадам Дюмоше, никогда. Разговорчивая и привязчивая Жермена признавалась уборщице, что ей всегда было страшно оставаться одной в большой квартире, поэтому она запиралась на все замки и даже придвигала мебель к двери. С незнакомыми Жермена встречалась лишь за пределами квартиры, случайных любовников посещала в их домах. Домработница была уверена, что прежде происходило именно так. Но Амар, желая выяснить больше, допросил ее предшественницу. Это была некая Розелла, проживавшая в квартале Сент-Амбруаз. Ей Жермена тоже доверяла, и Амар мог бы узнать от Розеллы кое-что о ней. Мадам Дюмоше не знала адреса Розеллы, но он известен мадам Дессиньоль. Кто такая мадам Дессиньоль? Это кассирша Урселя, его единственная помощница в конторе. В приемные часы она сидела рядом с верхней входной дверью, и всякий посетитель проходил мимо нее. Единственный вход в квартиру также вел мимо мадам Дессиньоль. Вероятно, она последняя видела Жермену живой. Кассирша работала каждый день до 19 часов и следила за тем, чтобы обе входные двери, верхняя и нижняя, были заперты, когда она уходит домой. Она оставалась в конторе и по субботам до 19 часов, после того, как Урсель уезжал к матери. Ключи от квартиры-конторы были у самого Урселя, у Жермены и у мадам Дессиньоль.

Каковы были отношения между Жерменой и кассиршей? Приходящая домработница помолчала, а затем ответила: мадам Дессиньоль сдержанная и вежливая, но никогда не была дружна с Жерменой Бишон. Мадам Дессиньоль самой не было еще и 30 лет, и она тоже имела виды на мсье Урселя.

Опрос жильцов продлился до 18.30, когда Лепинэ доложил Амару, что прибыл доктор Бальтазар и уже пробирается сквозь толпу около дома. Доктору было 37 лет, через 10 лет он прославится и станет первым и лучшим парижским судебным медиком. В 1909 г. он еще был в тени профессора Туано, заурядного последователя двух наиболее значительных парижских судебно-медицинских экспертов – Амбруаза Тардьё и Поля Камилла Ипполита Бруарделя – на кафедре судебной медицины в Сорбонне. Репутация Туано была изрядно подпорчена – из-за его неквалифицированных экспертиз была дважды оправдана детоубийца Жанна Вебер.

Бальтазар родился в 1872 г. в семье владельца лимонадной фабрики в одном из домов на бульваре Вольтера, куда теперь прибыл для осмотра тела Жермены Бишон. В юности Бальтазар интересовался математикой и техникой и окончил Политехническую школу. В 1893 г. любознательность и жажда приключений привели его на военную службу, он стал артиллерийским офицером и как раз в это время начал изучать медицину. Много лет занимался тогда еще совсем новым направлением в науке – излучением радия. В 1904 г. обратился к судебной медицине, увлекся ею, более чем прочими науками, и применял в судебной медицине знания и навыки практикующего врача. Одним из первых Бальтазар изучал под микроскопом пули, извлеченные из мертвых тел, и сравнивал их с различными видами огнестрельного оружия. Но, прежде всего, он со своей ассистенткой и впоследствии женой Марселлой Ламбер занимался изучением волос, обнаруженных на месте преступления или несчастного случая.

Бальтазар приветствовал Амара и судебного следователя в своей обычной манере – резко, небрежно – и приступил к работе. Тогда доктор шагнул навстречу своей славе; этот случай вошел в историю криминалистики, здесь впервые решающую роль сыграло исследование волос с места преступления.

С бесстрастным выражением лица доктор вошел в кухню и опустился на колени возле убитой. Бальтазар считался человеком холодным, жестким, даже жестоким, но эти черты характера сформировались из-за его полной сосредоточенности на своем деле, это была защитная реакция. В душе доктор был ранимым и чувствительным. Опытный судмедэксперт, он мгновенно определил время смерти – между 12 и 14 часами. Изменения кожи на запястьях и вокруг шеи – убитая яростно сопротивлялась и боролась. Причина смерти – множественные повреждения черепа, от 30 до 40 ударов; били то лезвием, то обухом. Доктор приподнял сорочку – жертва была беременна, месяце на шестом. Бальтазар молча нагнулся над левой рукой жертвы, вытянутой в сторону. Потом слегка приподнял тело, чтобы осмотреть правую руку.

На обеих руках пальцы были сжаты в кулак, но Бальтазару не пришлось их разгибать, чтобы обнаружить большой окровавленный пучок длинных светло-русых волос, застрявший между пальцами. Он извлек волосы из каждой руки, попросил лист бумаги, разложил находку на столе и рассмотрел ее. Не обращая внимания на толпу, глазевшую на него с улицы, Бальтазар резко объявил, что предварительный осмотр тела завершен, и покойную следует перевезти в морг, но только чтобы никто не дотрагивался до ее рук. Есть ли уже подозреваемый? Амар холодно и сдержанно, как он привык общаться с судмедэкспертами после дела Жанны Вебер, ответил, что еще слишком рано, но, может, доктор Бальтазар способен совершать чудеса и мгновенно раскрывать преступления? Нет, надменно возразил Бальтазар, чудес он не совершает, но даст господам сыщикам ценный совет: преступление совершил не мужчина, убийца – женщина.

Впоследствии Карпен утверждал, что от Бальтазара тогда повеяло высокомерием Шерлока Холмса, и полицейские отнеслись к его словам весьма скептически. Бальтазара это не смутило. Он показал коллегам обнаруженные волосы и сообщил, что волосы – женские, и жертва сама выдрала их из головы убийцы. Через пару дней он сможет сказать об этом больше.

5

В тот вечер 18 июля 1909 г. идея использовать волосы в криминалистике была уже не нова. Еще в 1689 г. в Париже была найдена заколотой мадам де Мазель, почтенная, весьма состоятельная вдова некоего мсье де Савонниера, и полицейский лейтенант Деффита обнаружил в ее руках волосы, возможно, убийцы. Деффита обратился к одному изготовителю париков, но тот не сумел определить – человеческие это волосы или звериные.

Если не считать экспериментов французов Олливье и Орфила, только после 1857 г. французские, английские и немецкие врачи стали систематически изучать волосы под микроскопом. В 1857 г. в «Анналах общественной гигиены» появилась работа Ж. Л. Лассеня «Исследование волос». В 1863 г. немецкий практикующий врач Лендер из Сольдина в прусской провинции Померания в «Квартальном издании по судебной и общественной медицине» опубликовал «Экспертизу волос с топоров из Варзинской лощины». В статье он описывал свои попытки помочь расследованию жестокого убийства, совершенного в ночь с 10 на 11 мая 1861 г. на мельнице близ Хурсдорфа. Мельник Баумгардт, его жена, трое детей и служанка Каролина были зарублены топорами в своих постелях. Через неделю в пещере в Варзинском лесу были найдены три топора, на них Лендер обнаружил множество налипших волос. Путем микроскопного исследования и сравнения врач установил, что это человеческие волосы, срубленные путем множественных ударов топором по черепу жертвы. Среди волос были три черных, два светло-русых, пять пепельных. Таких цветов были волосы у убитых. Доктор сравнил их толщину и установил, что это волосы жертв. Житель Варзинской лощины Карл Маш позднее признался в убийстве. На суде доктор Лендер поставил перед присяжными шесть микроскопов, чтобы каждый смог удостовериться в результатах исследований.

В 1869 г. немецкий окружной врач Пфафф из Саксонии опубликовал книгу «Человеческие волосы в их психологическом, патологическом и криминалистическом значении». Во введении Пфафф писал, что наука пренебрегает изучением волос, а между тем «…точное знание характерных признаков волос имеет важнейшее значение для судебного медика и криминалиста. Волосы, найденные на месте преступления, могут оказаться серьезной уликой в расследовании». Пфафф первым предпринял полное описание всех волос человеческого тела, от головы до гениталий, снабдив свое исследование многочисленными иллюстрациями. Многие его выводы были впоследствии научно опровергнуты. Так Пфафф считал, что женские волосы на 0,02 мм тоньше мужских или что по волосам можно установить возраст их владельца – чем быстрее они растворяются в определенной щелочи, тем моложе их хозяин. Но, наряду с подобными заблуждениями, его книга содержала основополагающие знания, которые пригодились и через сто лет, особенно отличие человеческих волос от звериных. На процессах Пфафф анализировал лошадиные и собачьи волосы, обнаруженные на брюках мужчин, уличенных в содомии. Таким образом, анализ волос привлек к себе внимание ученых и криминалистов.

В 1874 г. появилась работа судебного врача Остерлена «Человеческие волосы и их значение для судебной медицины». Примерно в то же время было опубликовано исследование англичанина Альфреда Суэйна Тейлора. Позднее были изданы труды француза Жоме в Монпелье и весьма авторитетное исследование всемирно известного берлинского патологоанатома Рудольфа Вирхова об «идентичности и неидентичности волос». В 1884 г. немецкий анатом Вальдейер издал наконец «Атлас человеческих и звериных волос» с первыми фотографиями волос под микроскопом.

Между 1889 г. и временем, когда Виктор Бальтазар и Марселла Ламбер начали анализ волос по делу об убийстве Жермены Бишон, изучение волос увлекло многих судебных медиков. На рубеже XIX и XX веков основатель венской школы судебной медицины Эдуард фон Гофман издал свой известный «Учебник по судебной медицине», где была отдельная глава «Исследование волос», содержавшая опыт работы ученых в течение десятилетий. Было известно, что волос – человеческий и звериный – состоит из трех частей: корень, стержень и кончик. Основная часть волоса – стержень – также делится на три части: кутикула, корка и сердцевина. Кутикула, она же надкожица – наружное покрытие волоса, формируется из чешуек эпидермиса, которые, как черепица на крыше, укладываются друг на друга. Под кутикулой – кора, или корковое вещество, состоящее из вытянутых роговых клеток, по ним распределяются светло-желтые, темно-желтые, светло-коричневые, темно-коричневые или черные красящие пигменты, придающие волосам их окраску. На коре волоса также имеются многочисленные расщепления и трещинки, куда проникает воздух. Сердцевина волоса находится в самой его глубине. Это – его ось. Однако в человеческом волосе сердцевина часто отсутствует или присутствует лишь частично. Сердцевина формируется из клеток и содержит воздушные пространства разной величины, под микроскопом при проходящем свете они выглядят черными, при падающем свете – серебристо-блестящими. Эти скопления воздуха в сердцевине с самого начала затрудняли исследование волоса под микроскопом. Порой воздушные скопления выглядели сплошной черной полосой, которую принимали за черный пигмент. До 1909 г. не знали способа «удалить воздух» из волоса и изучить клеточную структуру сердцевины более точно.

И все же этой информации хватало уже хотя бы для того, чтобы различать человеческие и звериные волосы с места преступления. У человеческих и звериных волос различные кутикулы. У животных «черепичная кладка» покровных клеток крупнее и беспорядочнее. У разных видов животных – характерные формы покровных клеток на кутикулах, разная толщина коры и сердцевины. Не все виды животных были еще изучены, но точно было известно, что сердцевина волоса у животных гораздо прочнее, чем у человека. Сердцевина человеческого и звериного волоса отличается и клеточной структурой. У человека она беспорядочна, если сердцевина вообще присутствует, у животных же сердцевина имеет четкую и типичную структуру из круглых или овальных клеток, выстроенных одна за другой. В толстой сердцевине выстраиваются множество таких клеточных цепочек и иногда, как у кроликов и зайцев, скручиваются в спирали. К 1909 г. волос человека и животного уже различали с уверенностью, особенно если было достаточно сравнительного материала.

Однако возникали новые вопросы. Например, обнаружены на месте преступления человеческие волосы, но чьи они – мужские или женские? С головы, с подбородка, с интимных мест? В ту пору, когда женщины не стриглись коротко, волосы с женской головы было легко распознать по длине и концам, сеченным из-за частого расчесывания. Мужские волосы были короче и носили следы ножниц. Только что стриженные волосы на концах были острые, с резкими краями, шершавые, через два дня концы начинали закругляться, через 30 дней становились совсем закругленными. Но и стриженые волосы после долгого расчесывания секутся и расслаиваются на концах, что весьма затрудняет анализ. Волосы из бороды или усов давали наиболее достоверный результат при анализе и возможность однозначно идентифицировать их мужское происхождение. Выяснилось за десятилетия исследований, что волосы из бороды в диаметре толще других волос – 0,14–0,15 мм, на голове средний диаметр волоса – 0,06–0,08 мм. Все другие волосы с человеческого тела почти ничем не отличались у мужчин и у женщин. Одно время полагали, что волосы с женских гениталий в диаметре 0,15 мм, а мужские – 0,11 мм, но в итоге пришлось признать, что в интимных местах волосы могут быть разной толщины, и диаметр их со временем меняется. Корни волос различались в разных местах: в интимных зонах и под мышками корни короткие и толстые, их диаметр превышает их длину, в отличие от волос на голове и подбородке, чьи корни всегда меньше в диаметре и длиннее. Как и в случае с различением человеческих и звериных волос, всегда имело большое значение количество волос, найденных на месте преступления. Чем меньше материала для исследования и сравнения, тем меньше возможность идентификации.

Гораздо проще было установить, выдраны ли эти волосы, выпали сами, разорваны, разрезаны, извлечены из тела насильственным путем. Здесь преуспели особенно немцы Остерлен и Георг Попп. Выпавшие волосы легко узнать по их корням: их выталкивает, исторгает из себя волосяная луковица. Корни при этом высохшие и сморщившиеся. У вырванных волос корни влажные, закругленные и расширяющиеся книзу. Разорванные пополам волосы тянутся, как резина, рвутся в самом тонком месте, и разорванные концы «волнятся» и скручиваются. Несомненно, исследование волосяных повреждений было наиболее успешным из всех видов анализов волос, но это не самое важное. Гораздо важнее, что волосы, обнаруженные на теле жертвы убийства, нападения, изнасилования, ограбления и транспортной аварии, могут указывать на совершенно конкретного человека – на виновника происшествия.

До 1870-х гг. врачам казалось, что легко сравнить цвет, кутикулу, толщину сердцевины волоса с места преступления с образцом волос подозреваемого – и вот мы уже знаем, его ли это волосы или нет. Но уже в 1879 г. Вирхов в своей экспертизе использовал весьма осторожную формулировку: «Ничто не противоречит тому, что исследуемые волосы принадлежат обвиняемому. Однако они не имеют таких типичных признаков, какие позволили бы однозначно отнести эти волосы к обвиняемому». С тех пор много раз пытались доказать наличие в волосах определенных признаков и типичных характеристик, которые свидетельствовали бы о принадлежности этих волос одному конкретному человеку. Как выяснилось, и на голове одного человека волосы могут быть разной толщины, с различными кутикулами, различной толщиной сердцевины и ее наполнением, с различными формами корней и кончиками, точно так же на одной голове могут расти волосы разной окраски, и определить средний цвет волос человека можно лишь после сравнения нескольких растущих рядом волос – блондин, брюнет, шатен, светлый шатен, темный шатен. Сколь ненадежной ни была бы экспертиза волос по цветовому признаку, но именно на ней на рубеже веков было основано расследование смерти австрийки Терезы Пухер. Волосы из руки убитой сравнили с волосами подозреваемого, и эксперт пришел к выводу, что это волосы из его бороды. Заключение основывалось на том, что в волосах с места преступления и в волосах подозреваемого исключительно необычно сочетаются фрагменты с темными и со светлыми пигментами. В любом случае эксперт, к счастью, все же заметил, что «сравнение волос с места преступления не может с абсолютной уверенностью идентифицировать их принадлежность». В итоге выяснилось, что подозреваемый невиновен, и в убийстве признался другой. Даже исключительного совпадения, стало быть, недостаточно, чтобы полностью идентифицировать принадлежность волос, если материала для исследования мало. Из этих и схожих соображений ученые решили полагаться на результат исследования только крупных прядей волос и сначала определять свойства волос с места преступления и сравнительного материала и выводить общее значение и для того, и для другого, и только тогда начинать сравнение. В 1902 г. один из последователей доктора Лендера, вошедшего в историю криминалистики после расследования дела с топорами в Варзинской лощине, окружной врач Хаазе сравнил пучок волос с головы убитой женщины с пучком волос, зацепившимся за край кармана задержанного. При этом Хаазе сравнил соотношение между общим количеством волос, содержащих сердцевину, и волос без сердцевины. И выявил полное совпадение. На сей раз задержанный действительно оказался виновным в убийстве. Но и этот метод казался недостаточно надежным. Каждый отдельный случай нуждался в перепроверке и вызывал сомнения. Ученые пришли к мысли, что, может, неповторимые особенности волос каждого человека зависят от внешних факторов воздействия – от типичных частичек грязи до искусственной завивки и окрашивания. На рубеже веков и позднее в Германии, Франции, Австрии и Италии вышло множество исследований по искусственному окрашиванию волос серебром, марганцем, железом, висмутом и солями кальция и о методах определения красителей химическим путем. Ученые надеялись хотя бы в этом найти возможности идентификации волос. Но еще и в 1909 г. идентификация волос была делом трудным и ненадежным. А криминалистика нуждалась в методах исследований волос, хотя бы для того, чтобы такой анализ мог методом исключения сузить круг поиска для детективов и не увести их по ложному следу.

6

Таковы были знания и опыт ученых, на которые мог рассчитывать и опираться доктор Бальтазар, когда 19 июля 1909 г. исследовал в парижском морге волосы из руки убитой Жермены Бишон.

Более тщательный осмотр в морге подтвердил выводы, сделанные им в квартире Урселя. 9 рубленых ран были нанесены лезвием топора, 48 – обухом. Вскрытие перенесли на следующий день, но оно вряд ли дало бы новые сведения о совершении преступления. Бальтазар сосредоточился на волосах. Он хотел доказать, что это женские волосы, а именно волосы убийцы, а не жертвы. Остальное сейчас было не так важно.

Часов в 11 утра Бальтазар и его жена Марселла Ламбер аккуратно извлекли волосы из пальцев убитой и поместили в раствор соды, чтобы очистить от грязи и крови. В таком виде волосы оказались в патологоанатомической лаборатории. В 14 часов Марселла Ламбер промыла каждый волос спиртом. Затем волосы были распределены на стеклянной пластинке в желатиновом растворе и по отдельности помещены в канадский бальзам. В распоряжении Бальтазара было теперь несколько дюжин волос. Он измерил их длину. Самый короткий был 15 см, большинство – значительно длиннее. Итак, волосы были женские. Исследование под микроскопом показало знакомые признаки человеческих волос: гладкую кутикулу, слабую, прерывистую или вовсе отсутствующую сердцевину. Все волосы были не острижены, с сечеными концами, типично женские. Исследование корней показало, что волосы были вырваны с корнем или оборваны на половине. Некоторые хранили еще частицы волосяной сумки. Но были и те, что выпали сами. Многие были оборваны у самого корня. Их явно тянули, из-за этого утончилась сердцевина, вытянулась кора, разъединились частички кутикулы, и наконец, типичная деформация на концах – «волнистость». Бальтазар измерил диаметр каждого волоса в нескольких местах и вычислил средний диаметр поперечного среза, толщину волоса – от 0,08 до 0,06 мм, то есть – 0,07 мм. Единственный волос имел в диаметре 0,11 мм и вряд ли был с той же головы, что и другие. При определении цвета волос Бальтазар столкнулся с тем же явлением – единственный волос отличался по цвету от остальных. В целом если смотреть невооруженным глазом, волосы были от светло-русого до светлого. Исследование под микроскопом показало смешение коричневых и светлых пигментов, при этом в некоторых волосах светлый пигмент доминировал, так что волосы были почти цвета «блонд». Однако и в светлых волосах присутствовали коричневые пигменты, определявшие общий тон всех волос, поэтому Бальтазар решил, что волосы все же с одной головы. Единственный волос, отличавшийся от других увеличенным диаметром, и по цвету был особенный – с темно-каштановыми пигментами, иногда почти черными.

Бальтазар и его ассистентка вернулись из лаборатории в морг, чтобы теперь срезать прядь волос убитой для сравнения с пучком, найденным в ее руке. Из-за множественных рубленых ран отрезать прядь с головы Жермены Бишон оказалось не так-то просто. В лаборатории повторились процедуры по очистке срезанных волос и осторожная подготовка к исследованию. Бальтазар измерил толщину волос. Они оказались необычно толстыми – от 0,08 до 0,12 мм. Значит, волосы, найденные в руке покойной, никак не могли быть ее собственные. Кроме единственного волоса с диаметром 0,11 мм, который подходил по толщине к волосам убитой. Волосы Жермены Бишон как раз были темно-каштановые с черным отливом. Вот и снова совпадение с тем единственным волосом, а заодно – разительное несовпадение с другими волосами из руки убитой – светло-русыми. Темные волосы Жермены Бишон, как волосы большинства молодых людей, содержали светлые элементы, но у нее они были крайне редки и слишком разрозненны; они никак не могли оказаться в одной пряди в таком количестве. Заключение Бальтазара звучало так: в руке убитой обнаружены женские волосы, принадлежащие, за исключением одного-единственного волоса, не жертве, а ее убийце.

Около 17 часов доктор переслал свое заключение судебному следователю Варену с замечанием, что в любой момент готов провести сравнительный анализ волос подозреваемых. Однако, ввиду сложности и кропотливости анализа волос, необходимо, чтобы образцы и пробы волос брал он сам.

Когда первый доклад Бальтазара прибыл в полицию, Варен поручил расследование дела Жермены Бишон коллеге Астрону, который, в свою очередь, передал доклад от доктора Октаву Амару. Случай или закономерность, но Амар получил сведения об анализе волос как раз в тот момент, когда обсуждал с инспектором Сюртэ Долем предварительные результаты расследования, которое вел вместе с инспекторами Сабланом, Дарналем и Груссо, а также с полицейским комиссаром Карпеном с раннего утра 19 июля.

Амар не забыл совет доктора Бальтазара – искать убийцу-женщину, какой бы странной и необычной ни казалась эта рекомендация. На столе перед ним лежал протокол допроса консьержа дома, где произошло убийство, и его жены мадам Дюмон. Опытного сыщика, конечно, насторожило появление неизвестной женщины якобы по имени Адель около помещения, где сидел консьерж, вскоре после убийства. Мадам Дюмон не могла похвастаться превосходной памятью, однако припомнила, что незнакомка высокая, довольно плотного сложения, лет 35–40. Лицо обыкновенное, ничем не примечательное, одутловатое, черный платок на голове, черный корсет, черная юбка в белый горошек, такие часто носила домашняя прислуга. Волосы большей частью скрыты платком, но консьержка уверяла, что они были светло-русые. Пожалуй, женщину можно назвать блондинкой. Инспектор Доль навел справки, опросил жильцов дома, ни в одной семье не было гувернантки по имени Анжела, о которой упоминала незнакомка. Зато, как выяснилось, у одной семьи на втором этаже служит гувернантка Адель, а незнакомка назвалась именно этим именем, значит, неизвестная (если это не случайность) хорошо знает жильцов этого дома.

Амар допросил и кассиршу Урселя – мадам Дессиньоль, как только она появилась в конторе. Это была особа 30 лет, блёклая блондинка, тощая и курносая. Амар убедился в верности показаний домработницы Дюмоше насчет кассирши. Сюзанна Дессиньоль ничуть не была шокирована убийством, произошедшим в квартире ее работодателя, осталась холодна и подчеркнуто вежлива. Она видела Жермену в субботу, то есть в день убийства. Сама кассирша ушла из конторы раньше обычного из-за праздника. Жермена отправилась вместе с ней за покупками. Прогулялись вместе до площади Республики, где народ вовсю праздновал. Жермена скоро заторопилась домой, чтобы успеть вернуться до темноты. Больше Сюзанна Жермену не видела. Встречалась ли горничная на площади Республики с кем-либо из своих поклонников, провожал ли ее кто-то домой – этого кассирша не знала. В кассе конторы оставалось 7 франков, в секретере Урселя – 30. Обе суммы украдены. Что пропало из гардероба – ей неизвестно. Сюзанна особо заметила, что никогда не занималась квартирой мсье Урселя и уж тем более не входила в его спальню. Слово «спальня» кассирша произнесла с таким презрением и отвращением, что Амар даже подчеркнул это ее высказывание в протоколе красным карандашом. Могла ли горничная привести с собой в квартиру кого-либо из поклонников или случайного знакомого с улицы? Кассирша снова заявила, что знать не знает, никогда по вечерам не входила в жилые комнаты мсье Урселя. (Эту фразу Амар снова подчеркнул красным с пометкой «подавленное желание?».) Кассирша добавила, что не хотела бы говорить дурно об убитой, но чего ждать от столь чувственно-примитивных созданий, которым с детства приходится спать в одной кровати с отцами и братьями. (Пометки Амара к этой фразе – «Ненависть? Ревность?») Чем занималась в выходные сама Сюзанна? Гуляла. («Свидетелей прогулок назвать не может», – отметил Амар в протоколе.)

Амар не доверял кассирше. Слишком часто встречал он таких вот невзрачных служащих женского пола, обожающих своего шефа и до смерти ненавидящих соперниц. Урсель был любвеобилен, и все его пассии были вдвое моложе Сюзанны Дессиньоль, гораздо привлекательнее, и бедной кассирше приходилось терпеть, что снова и снова какая-нибудь очередная Жермена вторгается на ее территорию. Может, просто разозлилась? Или решила помочь Урселю избавиться от надоевшей любовницы? Могла ли Сюзанна проникнуть в квартиру при помощи своего набора ключей, спрятаться, а утром напасть на Жермену? А потом скрыться через слуховое окно? Амар внес все эти вопросы в протокол и распорядился выяснить подробности частной жизни кассирши и подтвердить ее алиби на день убийства.

Амар во всем соблюдал систему. Два протокола, которые, с точки зрения доктора Бальтазара, указывали на двоих подозреваемых, он отложил пока в сторону. Действовать надо по порядку. Амар допросил Альбера Урселя, как только тот прибыл на вокзал Сен-Лазар. Опытный Амар не стал исключать из подозреваемых работодателя Жермены Бишон. Сколько таких вот Урселей на свете, которым их слабость и безволие не позволяют расстаться с опостылевшей любовницей и ее ребенком, и убийство кажется им наиболее простым выходом! Ведь мог же Урсель, хорошо знавший всех жильцов в доме, использовать свой визит к матери лишь как алиби, а сам незаметно вернулся домой, убил Жермену, имитировал ограбление и уехал во Флен-сюр-Сен?

Урсель оказался пустым, нервным мужчиной с жидкими волосами и закрученными усами. Когда ему сообщили об убийстве в его квартире, он сильно побледнел. Признался, что Жермена целый год была его возлюбленной. Такие девушки часто становятся любовницами хозяина. Она пришла в его контору вместе со своей сестрой в поисках места службы, в тоненьком летнем платье, в блузке, едва прикрывавшей ее полную молодую грудь. Он не знал, что ей всего 15 лет, клялся Урсель, она же – воплощенное сластолюбие. Ему как раз нужна была горничная, и он, «изнемогая от страсти», взял ее на работу, хотя она и в хозяйстве-то ничего толком не смыслила. Два дня Жермена спала в приемной, потом он взял ее в свою постель, и она его не разочаровала. Они провели вместе пять или шесть месяцев. Да, он ею воспользовался, да, потом она ему надоела, и он велел ей искать другое место. Урсель сам же ей и нашел новое место, и не одно, а несколько на выбор. Однако выгнать Жермену из квартиры не мог по доброте своей. Да, она стала ему в тягость, обузой, и все цеплялась за него. Он перестал с ней разговаривать, она начала писать ему письма и пыталась вызвать его ревность. О ребенке знал, а Жермена пыталась с помощью этого ребенка «на него надавить». Однако Урсель клялся, что ребенок не от него, он «за такими вещами следит» и избегает осложнений. Ребенка Жермене сделал кто-то из случайных знакомых, с которыми она пыталась заставить Урселя ее ревновать. У него сдали нервы, когда он догадался, что Амар подозревает его в убийстве. Немного успокоившись, Урсель по пунктам перечислил свое алиби: отъезд из Парижа в субботу после обеда, прибытие к матери, послеобеденный кофе, вечер с бургомистром и врачом во Флен-сюр-Сене, утром в воскресенье – визит в церковь, затем обед с учителем, трехчасовая велосипедная прогулка с приятелем, игра в карты с учителем вечером.

Амар записал каждый пункт и распорядился, чтобы полиция во Флен-сюр-Сене тщательно проверила все показания Урселя. Амар вместе с ним осмотрел еще раз квартиру-контору. Что было украдено? Выяснилось, что, кроме 37 франков, пропала сумма в русских рублях, 40 франков в переводе на французские деньги, и золотая цепочка от часов. Значит, все-таки ограбление, вот только добыча слишком скудная, чтобы ради такого идти на преступление. Скорее все-таки убийство под прикрытием ограбления. Урсель никого не подозревал и не мог объяснить, как посторонний, кроме хозяина и Сюзанны Дессиньоль, сумел проникнуть в квартиру. Все эти неясности лишь укрепили сомнения и подозрения Амара по отношению к Урселю, но менее чем через час, около 16.00, эти подозрения рухнули, как карточный домик. Подтвердилось алиби Урселя. Полиция Флен-сюр-Сена сообщала: Урсель действительно с вечера субботы и до понедельника находился во Флен-сюр-Сене и в Париж не отлучался.

Амар не удовольствовался допросами мадам Дюмон, Сюзанны Дессиньоль и Альбера Урселя. Он послал Дарналя, Груссо, Карпена и еще нескольких полицейских опросить весь квартал Фоли-Мерикур в поисках свидетелей и случайных знакомых убитой. Прежде всего искали мужчин, с которыми Жермена спала, чтобы вызвать ревность Урселя. От Сюзанны Дессиньоль узнали имена двух старших сестер Жермены, перебравшихся в Париж еще до нее, – Августина Рош, улица Кюстина, дом № 3 и Франсуаза Бруссар, ул. Ланкри. Кассирша назвала полиции и полное имя и адрес предшественницы мадам Дюмоше: Розелла Руссо, бульвар Бельвиль, 56. Карпен и его сотрудники опросили домашнюю прислугу и гувернанток в том квартале, где Жермена делала покупки и вообще появлялась. Кто-нибудь что-то заметил? Пока никаких полезных сведений не поступало. Обе сестры подтвердили, что Жермена жила в Шемере с матерью, а потом перебралась в Париж. Сестры пытались выдать ее замуж за служащего парижского метро, но Жермене хотелось красивой жизни, и она попалась на удочку к этому «грабителю с большой дороги – Урселю». Уже много месяцев ни одна из сестер Жермену не видела.

Розелла Руссо, бывшая домработница Урселя, с 1905 г. жила с рабочим с фабрики гвоздей по фамилии Мартен и именовалась мадам Мартен. Полиция не застала супругов дома, пришлось послать Розелле повестку, чтобы явилась в полицейский участок Сент-Амбруаз и дала показания о Жермене Бишон. Дарналю удалось выйти на некоего Пьера Масона, коммивояжера, с которым Жермена была едва знакома, но полгода назад провела ночь в его квартире. Она переспала с Масоном и в качестве вознаграждения попросила, чтобы тот написал ей любовное письмо на адрес Урселя. Масон счел просьбу шуткой, чудную свою случайную знакомую больше не видал и все выходные провел в Лилле. Больше ничего Дарналь от него не узнал. Сотрудникам Карпена тоже не особо повезло: только одна женщина, Эмили Гриффа, дала любопытные показания. Недавно близ площади Республики к Эмили обратилась одна женщина и попросила проводить ее в контору Урселя по найму домашней прислуги. Якобы там ей должны денег, и ей нужна свидетельница. Гувернантка отказалась. Незнакомку она описала как женщину лет 40, одетую неброско, с опухшим лицом и светло-русыми волосами, почти блондинку. Позднее другая гувернантка, Люсиль, рассказала похожую историю. И с ней на бульваре Вольтера заговорила какая-то женщина, спросила, знает ли Люсиль Альбера Урселя и готова ли пойти с ней к нему в качестве свидетельницы. Незнакомка представилась как мадам Бош. Роста среднего, лицо красное, в сером платье и серой жилетке. Волосы светло-русые, почти блондинка.

Доклады о показаниях двух гувернанток как раз лежали на столе Амара, когда ему принесли отчет Бальтазара. Вчерашний день прошел впустую, и Амар сердился. Он просмотрел отчет доктора и остановился на результате исследования: волосы в руке убитой были светло-русые, почти блонд. Амар отложил отчет и занялся рапортами о показаниях Люсиль и Эмили, а потом перечитал показания мадам Дюмон с описанием внешности загадочной Анжелы. Волосы! Везде эти волосы! Одни и те же! Амар поручил Долю сосредоточиться на поисках Анжелы и странной знакомой двух гувернанток. А затем позвонил Астрону и попросил разрешения привести Сюзанну Дессиньоль в лабораторию к доктору Бальтазару – для сравнительного анализа волос.

7

20 июля Бальтазар, прежде чем провести вскрытие тела убитой Жермены Бишон, провел анализ волос Сюзанны Дессиньоль. Кассирша холодно и безучастно позволила взять у себя образец волос, а затем, усмехнувшись, простилась и ушла.

Волосы Сюзанны Дессиньоль под микроскопом оказались однородными, полностью светлые, без примеси или вкрапления других цветов и оттенков, уж точно без коричневых пигментов. Никакого совпадения с волосами с места преступления по части окраски не было. Различались волосы Сюзанны и волосы из руки убитой и по толщине. Светло-русые волосы Дессиньоль были гораздо тоньше, ни один не превышал в диаметре 0,06 мм.

Бальтазар сообщил Астрону, что волосы из руки убитой никак не могут быть волосами Дессиньоль, так что кассиршу можно исключить из круга подозреваемых. Это было в 11 часов утра. Судебный следователь сразу оповестил шефа Сюртэ. Он был убежден, что сообщает шефу дурную новость, и удивился реакции Амара, который обрадовался, что можно больше не заниматься Сюзанной Дессиньоль. А дело было в том, что Амар получил протокол допроса Розеллы Руссо. Сначала он был разочарован: Розелла Руссо хотя и была в доверительных отношениях с убитой, но в силу своей примитивности ничего ценного сообщить не смогла. Амар уже готов был отложить протокол ее допроса в сторону, как вдруг обратил внимание на ее личные данные: Луиза Розелла Руссо, в первом браке, до развода – Бош. Бош! Так представлялась незнакомка, которой надо было, чтобы гувернантки сопроводили ее в контору Урселя. Она сказала Люсиль, что ее зовут мадам Бош.

Через несколько минут Амару доставили еще несколько рапортов. 10 июля в одном кафе на бульваре Вольтера еще к нескольким гувернанткам обращалась неизвестная с просьбой сопроводить ее к Урселю. Имени своего она не называла, но, судя по всему, это была та самая «мадам Бош».

Амар велел привести Розеллу Руссо к нему на допрос, так, чтобы в соседней комнате ждали четыре гувернантки. Он намеревался предъявить им Розеллу для опознания, а потом показать ее жене консьержа. Амар не был уверен ни в чем, все это, наверное, пустая затея, какой мотив может быть у бывшей приходящей домработницы убивать горничную? Однако могло быть и так, что Розелла Руссо по какой-либо причине неделями пыталась проникнуть в квартиру Урселя. Наконец ей это удалось, пока неизвестно как, там она убила Жермену Бишон, также по пока неясной причине, и под видом Анжелы скрылась с места преступления. Есть вероятность, что мадам Бош и Анжела – одна и та же женщина. В общем, много странного, но вот вскоре все и выяснится.

В 15 часов Розеллу Руссо доставили к Амару. Это было неухоженное существо с отвисшим бюстом, выпирающим животом и увядшим лицом, о котором один журналист впоследствии писал: «Это лицо сочетало в себе удивительным образом чувственность, злобу, упертость и добродушие». Никакого страха Розелла не выказывала. Амар невольно поглядел на ее непричесанные, торчавшие кое-как волосы. Они точно были светло-русые с более светлыми прядями.

Розеллу спросили об обстоятельствах ее жизни, и она охотно, но бессвязно поведала историю своих мытарств, типичную для жителей неблагополучных кварталов французской столицы: бедная юность, в 11 лет впервые переспала с мужчиной, в 20 лет вышла замуж за Жана Боша, пьющего рабочего; родила единственного ребенка, который вскоре умер. Бош пил, колотил ее, в итоге развелись. Работала на фабрике. В 1905 г. познакомилась с Анри Мартеном, он гвозди делает, жена от него сбежала, оставив ему ребенка. С тех пор Розелла жила с Мартеном и его ребенком в доме № 56 по бульвару Бельвиль. Подрабатывала приходящей домработницей.

Розелла утверждала, будто ушла от Урселя, потому что не могла видеть, как он обходится с «простой девушкой». Наблюдательностью мадам Дюмоше Розелла точно не обладала: она говорила о времени своей службы в доме Урселя, не закрывая рта, однако не сообщила ничего нового, чего бы Амар уже не знал. Когда речь зашла об убийстве, Розелла стала надрывно всхлипывать и рассказывать о своих материнских чувствах к «бедняжке Жермене». Кто мог, по мнению Розеллы, убить девушку? Тот, у кого был ключ. Никто посторонний в квартиру зайти не мог. Амар задал неожиданный вопрос: бывала ли Розелла в квартире Урселя после своего увольнения и знает ли гувернантку Адель из дома № 1 по бульвару Вольтера? Руссо не смутилась, не испугалась. Нет, она больше никогда не приходила в квартиру Урселя. И никакой Адель не знает. Знает ли она других гувернанток из квартала? Говорила ли с какой-либо из них? Нет. А как она рассталась с Урселем? Мирно или плохо? Да просто перестала приходить, и все. Не задолжал ли Урсель ей жалованья? Нет, он платил за каждый день работы отдельно.

Амар велел привести сначала четырех гувернанток. Знает ли Розелла этих четырех девушек? Не встречала ли их прежде? Нет, без малейшего смущения ответила Руссо, никогда не встречала. А вот девушки, продолжил Амар, утверждают, что Розелла обращалась к каждой из них на улице и просила проводить к Урселю. Ответ был: придет же этим барышням такое в голову! Бог их знает, с чего они такое придумали. Спутали они ее с кем-то, просто спутали. Амар не отставал: а как же фамилия Бош? К девушкам обращалась женщина по фамилии Бош и выглядела, как Розелла! В Париже тысячи женщин с такой фамилией, заметила Руссо, и тысячи с такой же внешностью. А ее фамилия теперь – мадам Мартен, и все.

Амар вышел в соседнюю комнату к гувернанткам. Лишь одна из четырех полагала, что узнала Розеллу Руссо, и то не была уверена. Мало ли таких же вот невзрачных, серых, опустившихся женщин на улицах города! Вернувшись в свой кабинет, Амар застал Розеллу Руссо плачущей: как только могли подумать, что она имеет отношение к убийству бедной Жермены, ведь та ей была как дочь!

Где находилась Розелла в прошлое воскресенье? Женщина сразу перестала плакать, помолчала, подумала и объявила, что провела утро воскресенья в Нёйи – искала одного своего дядюшку. К обеду, часов в 13, вернулась домой и до вечера оставалась там с Мартеном и ребенком. И не была на бульваре Вольтера в 14 часов? Нет!

Амар велел позвать жену консьержа. Знает ли Розелла жену консьержа мадам Дюмон? Нет, отвечала Розелла, так, видела пару раз в доме, где живет Урсель. Но ведь у Урселя свой вход, откуда же ей знать консьержку? И Розелла не появлялась у консьержа в день убийства Жермены Бишон? Нет, Розелла спала с Мартеном после обеда у себя на бульваре Бельвиль. Амар отвел консьержку в соседнюю комнату. Снова неудача – мадам Дюмон сильно волновалась и сомневалась: да, некоторое сходство с Анжелой у Розеллы Руссо есть, но Анжела была по-другому одета и голова покрыта черным платком.

В 16 часов Амар отпустил Розеллу Руссо домой. Против нее ничего не было – ни улик, ни мотива, никаких доказательств. Оставалось лишь подозрение. Очная ставка ничего не дала. Тогда Амар распорядился выяснить все о жизни Руссо и Мартена, установить, где они провели воскресенье, и не пытался ли один из них сбыть монету или золотую цепочку от часов. Он отдал это распоряжение в 16 часов 20 минут и вдруг получил еще одно неожиданное сообщение от Бальтазара. После вскрытия тела Жермены Бишон в ее окровавленных волосах обнаружили маленький твердый предмет, который Бальтазар немедленно передал судебному следователю. И вот теперь Амар держал в руке серебряную брошь, какими женщины обычно застегивают блузки. Если эта брошь не принадлежит Жермене Бишон, то вот вам лишний раз подтверждение, что убийца – женщина. Амар послал Доля с брошью на бульвар Вольтера в дом № 1. Вскоре тот вернулся с известием, что никто никогда не видал подобной броши у Жермены Бишон.

Между тем убийством Жермены Бишон занялась пресса, жадная до скандалов и сенсаций; об этом говорили в кафе, в конторах, на фабриках, в домах. Репортеры обсуждали вопросы: как преступник проник в квартиру? Кто такая таинственная блондинка Анжела? Убийца она или сообщница? Амар торопился, подстегивал своих людей. Утром в среду Доль принес ему новый рапорт, и Амар утвердился в мысли, что нужно и дальше заниматься версией Розеллы Руссо.

Розелла солгала о том, как и где провела воскресенье. Хозяин винного магазина Вижуру, он же управляющий дома № 56 по бульвару Бельвиль, заявил, что Мартен и его сожительница задолжали ему квартирную плату за несколько месяцев. Назвал Мартена безвольным, мягкотелым человеком, который рад уже тому, что появилась в его жизни Розелла, и заботится о его ребенке. Сама же Розелла никогда не трудилась в поте лица, как это заведено у бедняков, жила как попало, развратничала, и к 40 годам уже никому не была нужна, а тут подвернулся Мартен, который ее обожал. О ребенке она заботилась, а Мартена только отвлекала от работы, таскалась с ним за город на танцы и по кабакам. Она была должна денег во всех окрестных забегаловках и пивных и постоянно выкручивалась, чтобы где-нибудь раздобыть монет. В выходные, накануне убийства, Вижуру напомнил Мартену о квартплате. Тот заверил, что его «жена» пошла за деньгами, и, как только вернется, они расплатятся. В 4 часа дня Мартен и его сожительница появились в магазине Вижуру. Розелла нервничала, оплатила часть долга и выпила много вина. В 6 часов вечера они оба отправились к старьевщику по имени Аблюцель, пытались что-то продать ему. Полиция нашла Аблюцеля на улице Курон. Сначала он утверждал, будто никаких Мартенов не знает, но вскоре сознался, что мадам Мартен была у него в прошлое воскресенье вечером, хотела продать ему золотую монету, якобы она ее на улице нашла. Он направил ее к другим скупщикам. Был ли это золотой рубль, ему неизвестно. Дочь Аблюцеля проводила мадам Мартен к торговцу Лаверньясу. Но тот тоже отказался покупать золотую монету. В его магазин зашла как раз одна незнакомая дама, она-то и приобрела ее за 35 франков. Кто эта дама и где живет, никто, мол, тоже не знал. Амар послал своих людей искать эту даму, ведь она могла купить как раз украденный золотой рубль. Искали всю среду, сбились с ног – напрасно. Даму найти не удалось. След оборвался. Но Амар уже был твердо уверен, что идет по следу убийцы. Утром 22 июля он приказал привести Анри Мартена. Но бесхребетный Мартен был полностью под каблуком у своей возлюбленной, так что Амар от него ничего не добился. Мартен повторил слова Розеллы о событиях воскресенья. Ему предъявили показания свидетелей – управдома и скупщиков, – Мартен продолжал настаивать на своих показаниях. Предъявили серебряную брошь, найденную в волосах убитой, однако он заявил, что никогда ее не видел. Тогда Амар отправил его домой и велел инспекторам Саблону и Дарналю привести к нему Розеллу со всем ее летним гардеробом и черными платками. Надо было провести еще одну очную ставку с консьержкой, только теперь одеть Руссо так, как была одета Анжела, – в черную юбку с белыми горошинами и в черный платок. Но Розелла утверждала, что носит только серое платье и серый платок. Действительно, ничего другого в ее гардеробе Доль не нашел.

Амар отказался от очной ставки и провел еще один допрос, который длился с 11 до 16 часов. Как и на первом допросе, Розелла была разговорчива, но непреклонна: к убийству Жермены отношения не имеет, брошь прежде не видала. Все лгут – и управдом, и старьевщики, и скупщики. И так она твердила час за часом. Лишь на исходе четвертого часа неожиданно призналась, что солгала относительно воскресенья, поскольку хотела скрыть маленькое воровство. Она еще в субботу поехала к родственнику Карпантье в Нёйи, чтобы одолжить у него денег. Он ее принял, но денег не дал, и тогда, пока он спал в воскресенье, Розелла украла у него 100 франков и золотую монету. Вернулась в Париж, оплатила долг за квартиру и продала золотую монету. Амар приказал проверить ее показания. Карпантье действительно существовал, но был дряхлый, еле живой, почти ничего не соображал и совершенно не помнил, приезжал к нему кто-либо в воскресенье или нет.

Амар снова оказался в тупике. Однако все больше подозревал Розеллу и убедил следователя провести тщательный обыск в квартире Мартенов в присутствии Бальтазара. Надо было найти спрятанную одежду Розеллы и проверить, нет ли на ней следов крови. Бальтазару же Амар поручил обследовать волосы Розеллы и сравнить их с волосами, обнаруженными в руке убитой.

В девятом часу вечера два инспектора доставили Розеллу Руссо домой. Во второй машине подъехали Астрон, Амар и Бальтазар. Моментально разлетелся слух, будто убийца Жермены Бишон найден. Перед домом № 56 собралась толпа. (Газета «Пети паризьен» писала даже о более чем 3000 человек.) Пока несколько инспекторов обыскивали квартиру, Бальтазар велел Руссо распустить волосы и, вооружившись специальной лупой, приступил к исследованию. Ему представился случай доказать, что последовательный анализ волос открывает огромные возможности для следствия. В его отчете впоследствии значилось: «Волосы Розеллы Руссо имеют в основном светлый и светло-каштановый тон. Но есть также более светлые, почти русые пряди около лба и на висках». Затем он подробно описывал цвет волос каждого участка головы – от светлого до светло-русого и даже темно-каштанового, особенно на висках волосы были разной окраски.

Бальтазар волновался. Оттенки цвета волос Розеллы и волос, обнаруженных в руке убитой, были схожи, даже одинаковы. Возможно, ему удастся доказать их идентичность. Он взял образцы волос с разных участков головы, но, прежде всего, с висков и лобно-теменной части, и сообщил Амару о предварительных результатах.

К этому времени Доль достал из сундука спрятанные юбку в горошек, черную блузку и черный головной платок – одежду Анжелы. Астрон попросил Бальтазара обследовать ее на предмет следов крови и как можно скорее дать окончательное заключение по сравнению волос. Затем Розелла Руссо была арестована и доставлена в тюрьму Сен-Лазар. Когда она в сопровождении полицейских покидала дом, толпа в негодовании извергала проклятия и требовала смерти для убийцы, хотя вина ее еще не была окончательно доказана.

В своей лаборатории Бальтазар срочно измерил среднюю толщину волос. Она составила 0,07 мм, то есть точно совпадала с волосами, обнаруженными на месте преступления. При сравнении цвета волос он пришел к выводу, что обнаруженные волосы похожи на волосы Розеллы с висков и лобно-теменной части головы. Разглядывая корни вырванных волос, Бальтазар предположил, что целый клок волос был выдран одним рывком. Необходимо было обследовать лоб и виски арестованной – нет ли там участков пустых или поврежденных волосяных воронок либо обрывков волос, которые совпали бы с обнаруженными волосами. Тогда было бы получено убедительное доказательство того, что в руке убитой обнаружены волосы Розеллы Руссо.

В пятницу рано утром Бальтазар по распоряжению Астрона повторно обследовал арестованную. После ночи в тюрьме она выглядела усталой и безразличной, равнодушно позволила Бальтазару обследовать свою голову. Результат судебный медик описал так: «При обследовании области левого виска установлено, что в этом месте некоторое число волос было оборвано в нескольких миллиметрах от своих корней. Кроме того, обнаружено несколько волосяных воронок, из них вырвано приблизительно 20 волосков. С уверенностью можно считать, что волосы, найденные в руках Жермены Бишон, вырваны у мадам Бош».

Бальтазар обследовал одежду подозреваемой, но она оказалась тщательно вычищена. Лишь внизу на юбке он заметил мельчайшие следы крови. Определить их происхождение Бальтазар не мог (реакция Уленгута была впервые применена во Франции в 1912 г.), в этих следах не было толку. Единственной убедительной уликой являлся анализ волос.

Амар хорошо понимал значение этой улики. В полдень он приказал доставить к нему Розеллу Руссо и допрашивал ее долго и жестко. Впоследствии один журналист писал, что волосы из окровавленных рук убитой оказали магическое действие на обвиняемую. Поздно вечером она вдруг расплакалась и призналась: «Ну, ладно. Я убила Жермену Бишон, все расскажу… Долги замучили. Я надеялась, раздобуду деньги у Урселя. Думала, он богатый, а по субботам уезжает, и в квартире остается одна Жермена. Хотела с помощью гувернанток проникнуть в контору и там спрятаться. Но они отказывались пойти со мной. Тогда я решила действовать сама. В субботу вечером я пришла к дому № 1 на бульваре Вольтера, поднялась по лестнице, кассирша отвлеклась на минутку, я и проскользнула в приемную… Эта комната имеет окно на лестничную клетку, и там есть ниша с кроватью для прислуги. Я спряталась там и ждала». Из своего укрытия Розелла слышала, как кассирша и Жермена, уходя, закрыли дверь. Теперь можно было поискать деньги. Розелла не помышляла об убийстве, боялась, что Жермена может вернуться. И так упустила первый шанс. Жермена пришла в квартиру, заперла дверь столовой и спальни. Руссо подумала, что Урсель наверняка хранит деньги в гардеробе, но теперь ей не удастся войти в спальню. Она решила дождаться утра, когда Жермена отопрет двери, провела ночь без сна. Ждать пришлось до полудня, прежде чем Жермена встала, вышла из спальни в ночной сорочке и начала готовить завтрак.

Розелла Руссо рассказала: «Я выбралась из укрытия и прокралась к столовой, а там Жермена, удивилась, когда меня увидела. Она вскрикнула: ‟Откуда вы?” Я молча бросилась на нее». Обе женщины с распущенными волосами стали драться, Жермене удалось убежать в кухню. Там будто бы она схватила топор, но Розелла вырвала его и швырнула Жермену на пол. Затем стала бить топором лежащую на полу, пока та не замерла. Розелла убедилась, что криков Жермены никто не слышал и на помощь не спешит. Она вымыла свою одежду и топор, а затем вскрыла кассу и секретер. Добыча была так себе. Тогда Розелла топором взломала гардероб. Но и тут – только золотой рубль и цепочка от часов. Неожиданно она услышала шум внизу, испугалась и решила скрыться. Встала на стул, распахнула окно на лестницу и прислушалась. Там было тихо. Взяла ключи Жермены, отперла дверь квартиры, спустилась вниз, открыла зарешеченную дверь внизу, заперла ее за собой и ушла. Никто ее не заметил. Ей пришла в голову мысль подойти к консьержке и выдумать историю об Анжеле, чтобы объяснить, что она делала на месте преступления. Розелла вернулась домой и рассказала Мартену об ограблении одного своего родственника, о чем позднее сообщила Амару.

История ухода с места преступления казалась невероятной, и вопрос об этом пока оставили открытым. Предполагали, что Розелла могла все же вылезти через окно на лестничную клетку, но так как ей в этом случае пришлось бы пройти мимо консьержки, она и придумала свое объяснение. Но Руссо настаивала на собственной версии и в 17.30 повторила признание Астрону.

Через семь месяцев, в феврале 1910 г., перед судом присяжных Руссо отказалась от признания, заявив, что ее вынудили дать такие показания. Это был известный прием преступников в суде. На все вопросы судьи она твердила, что ничего не помнит. Присяжные все же признали ее виновной и 8 февраля 1910 г. вынесли ей смертный приговор.

Дело Жермены Бишон имеет двойное значение для начального этапа развития судебной биологии. Оно вдохновило доктора Бальтазара на дальнейшее исследование волос и на создание работы «Волосы человека и животного», которую он издал вместе с женой Марселлой Ламбер в 1910 г. Эта книга по меньшей мере полтора десятилетия служила пособием для криминалистов. Для научной криминалистики дело Бишон показало, что даже небезупречный пока метод сравнения волос при добросовестной и кропотливой работе может безмерно помочь расследованию и, безусловно, должен применяться и развиваться.

8

В том же году, когда появилось исследование Бальтазара об анализе волос и Розелла Руссо была осуждена за убийство, на юге Франции, в Лионе, молодому ученому удалось осуществить свою давнюю мечту. Его имя – Эдмон Локар. Он был родом из Лиона, 33 лет, худощавый, почти хрупкий, с темными усами под орлиным носом и с сияющими, жизнерадостными глазами.

Ученик лионского судебного медика Александра Лакассаня, Локар жил в то время, когда Альфонс Бертильон создавал основы научной криминалистики. Лакассань некогда служил военным врачом во французских колониях в Северной Африке, в тех мрачных уголках Алжира, где медицина, преступление и криминалистика существуют рука об руку. В 1880 г. Лакассань возглавил Судебно-медицинский институт в Лионе. Благодаря познаниям в области медицины и биологии, энергичности и предприимчивости, он стал «королем» судебной медицины на юге Франции. В 1889 г., используя новейшие методы исследования костей, сравнения зубов и некоторые другие, Лакассань сумел идентифицировать труп парижского судебного исполнителя Гуффэ, который был убит некой Габриэль Бомпар и ее любовником Эйро в Париже и в чемодане доставлен в Лион. Лакассань стал знаменит после этого случая, но еще больше – своим энтузиазмом в естественных науках и криминалистике. Его связывали с Бертильоном общие интересы, однако Лакассань все же вскоре понял односторонность метода Бертильона. Он искал для научной криминалистики более широкую сферу деятельности.

Еще до литературных сочинений Конан Дойла и новаторских работ Гросса Лакассань вдохновлял своих учеников, например Жоржа Дресси, Эмиля Виллебрена, на исследования следов преступлений далеко за рамками судебной медицины и криминалистики того времени. Так Лакассань полагал, что пыль, прилипшая к одежде, ушам, носу, ногтям человека, может дать сведения о его профессии или последнем месте пребывания, а Виллебрен составил целый каталог частиц, видимых под микроскопом, которые обнаружил под ногтями людей.

Лакассань обратил внимание Локара на возможности за пределами классической судебной медицины и научной криминалистики Бертильона. Позднее случайно Локар прочитал «Приключения Шерлока Холмса» и произведение Гросса, переведенные на французский язык. Эти книги стимулировали его интерес к естественно-научному изучению следов. Любой преступник, будь то вор, взломщик или убийца, на месте своего преступления соприкасается с какими-то мельчайшими частицами пыли, а значит, каждый контакт оставляет следы.

Двадцать лет спустя Локар писал во вступлении к своему обширному труду о криминалистическом исследовании пыли: «Вид грязи на башмаке или брюках сразу указывал Холмсу, в каком районе Лондона побывал его посетитель или по какой дороге он шел в окрестностях города. Особая красноватая грязь находится лишь при входе на почту на Вигмор-стрит. Конечно, даже такой гений, как Холмс, может ошибиться, определяя грязь издали, однако ценно само указание на применения подобного метода. Рассказы ‟Этюд в багровых тонах” и ‟Знак четырех” надо прочитать хотя бы ради удивления: как поздно додумались собирать с платья пыль, указывающую на то, каких предметов касалось подозреваемое лицо. Ведь мельчайшие частицы пыли на нашем теле и одежде – суть немые свидетели каждого нашего движения и каждой нашей встречи».

Исследование следов заинтересовало Локара настолько, что он отправился в небольшое «кругосветное путешествие», желая изучить состояние наук о следах в других странах. В Париже Локар посетил Бертильона, поехал в Лозанну, Рим, Берлин, Брюссель и, наконец, в Нью-Йорк и Чикаго. Но результатом путешествия он был разочарован. Бертильон не продвинулся дальше своей антропометрии и словесного портрета. Его попытки определить инструмент взлома по следам на двери были неудачными, как и снятие отпечатков обуви и босых ног, не слишком полезными были и графологические исследования. Все это не способствовало созданию настоящей криминалистической лаборатории. Научные интересы полиции и криминалистов пока почти не выходили за пределы бертильонажа, в основном – дактилоскопии.

В 1909 г. Эдмон Локар, разочарованный, вернулся в Лион с мечтой создать настоящую криминалистическую лабораторию для научного исследования тех следов, о которых писали Артур Конан Дойл и Ганс Гросс. Локар строил грандиозные планы, полагая необходимым использовать в работе криминалистов учение о следах, основанное на естествознании. В итоге полиции все равно придется «взять это дело в свои руки». В статье, написанной после возвращения, Локар писал о новой «полицейской науке», об «искусстве», главный принцип которых таков: в криминалистическом расследовании следует применять любой полезный естественно-научный метод. Это «искусство» все больше стремится к самостоятельности, добавлял он, к отделению от судебной медицины и химии.

Но в Лионе Локар столкнулся с полным равнодушием полиции и властей. Провинциальная криминальная полиция Франции, хотя и знала о методах и открытиях Бертильона, но находилась в руках префектов департаментов и мэров, а они были приверженцами старой эмпирической школы. Однако Сюртэ (Национальная служба безопасности), которая вместе с Парижской полицией непосредственно подчинялась министру внутренних дел, с 1907 г. все больше перенимала полицейские функции по всей Франции. Для борьбы с бандами «гастролеров» Сюртэ создала «мобильные бригады» – подвижные соединения криминальной полиции (уголовного розыска). В руках Сюртэ все чаще сосредоточивалась криминалистическая работа в крупных городах. Однако большинству полицейских казалось, что полиции достаточно и антропометрии, а больше науки и не надо. И только благодаря личным связям Локару удалось добиться поддержки префекта департамента Роны в Лионе. Ему передали в распоряжение две комнаты на чердаке Дворца юстиции, а также выделили двоих служащих Сюртэ в качестве помощников. Так в 1910 г. было положено начало учреждению, позднее названному Лионская полицейская лаборатория. Вход в нее находился в узком переулке, на задворках здания Дворца юстиции с его торжественной коринфской колоннадой. От главного портала этого здания вели две широкие каменные лестницы. Теперь Локар ежедневно проходил по мрачному коридору центральной телефонной станции и по крутой винтовой лестнице поднимался на 4-й этаж в свою лабораторию. Двадцать лет спустя, уже известный ученый, он продолжал работать здесь. Помещения были просторные, однако условия работы оставляли желать лучшего. Все так же приходилось топить углем старые железные печки, отчего стены покрывались новым слоем копоти.

Но и эти проблемы не помешали Локару осуществить свою мечту. Его собственной научной работе по исследованию следов немного мешала обязанность по-прежнему проводить антропометрические измерения по Бертильону. Локар занимался этим день за днем. Но в 1911–1912 гг. через его руки прошли уголовные дела, в которых ему удалось по следам в пыли определить путь расследования преступления. Так было с бандой фальшивомонетчиков Брена, Кереска и Латура, а также с делом Гурбена. Долгое время Сюртэ безуспешно пыталась вычислить, кто в Лионе штампует фальшивые франки. Сыщики много раз указывали на трех лиц – Брена, Кереска и Латура. Но вину их доказать не удавалось. Не могли обнаружить и мастерскую. Специалисты лишь установили, что в фальшивых монетах содержатся сурьма, олово и свинец. Локар попросил инспектора Корена, расследовавшего дело, прислать ему одежду подозреваемых. Тот сначала медлил, он не мог понять смысла предложения, но, в конце концов, послал ему одежду одного из подозреваемых. Локар с лупой исследовал карманы и с помощью пинцета собрал всю металлическую пыль, которую удалось обнаружить. Над белой глянцевой бумагой он вычистил щеткой рукава одежды. С помощью лионских химиков Менье и Грегуара Локар убедился в том, что пыль содержит сурьму, олово и свинец. Он боялся поверить в свой успех, когда обрабатывал полученный из пыли раствор пироантимонатом натрия. Но образовавшиеся кристаллы, линзообразные, часто сгруппированные по три вместе, были типичным признаком сурьмы. После обработки хлорным соединением рубидия в растворе образовались октаэдры и тетраэдры – признак олова. Свинец выдал себя образованием призматических удлиненных пластинок с асимметричными отверстиями.

Вскоре Корен передал этому странному доктору в лабораторию одежду и других подозреваемых. Локар получил аналогичные результаты. Ни один из подозреваемых не мог толком объяснить происхождение металлической пыли на своей одежде, и их всех арестовали. Они признались в изготовлении фальшивых денег.

Событие это произвело ошеломляющее впечатление на сотрудников уголовной полиции, и впоследствии они сами стали обращаться в лабораторию Локара за решением своих загадок. Так было и в деле Эмиля Гурбена, служащего лионского банка, которого подозревали в убийстве Мари Латель. Девушку нашли мертвой в родительском доме, никаких следов преступник не оставил. Убийство произошло, вероятно, в полночь.

Было известно, что Гурбен пытался ухаживать за Мари Латель, даже сватался к ней, в основном, конечно, имел виды на ее приданое. Его арестовали, однако он утверждал, что в день убийства вечер и ночь провел с друзьями на даче «Ла Терре» в нескольких километрах от дома Латель. Жандармы опросили приятелей Гурбена, те подтвердили его алиби – до глубокой ночи они играли в карты, Гурбен из дома не уходил, и все вместе после часа ночи, когда Мари Латель была уже мертва, отправились спать. Расследование преступления зашло в тупик, но следователь слышал о работе Локара и обратился к нему за помощью. Локар обследовал тело в морге и заметил отчетливые следы удушения на ее шее. После этого он сам отправился в тюремную камеру к Гурбену и извлек из-под его ногтей грязь, собрал ее в бумажный конверт и у себя в лаборатории проанализировал на листе белой глянцевой бумаги. Локар обнаружил большое количество эпителия кожи в виде прозрачных, слипшихся пластинок, пожелтевших от йода. Судя по всему, это был эпителий с шеи Мари Латель. Но это еще не доказывало вину Гурбена. Локар обратил внимание, что чешуйки были покрыты странной розовой пылью. Под микроскопом при большом увеличении пылинки превратились в многогранные зерна, похожие на кристаллы от 3 до 10 микрон (1 микрон = 1 тысячная доля миллиметра). Это были признаки рисового крахмала. Среди частиц пыли он обнаружил также висмут, стеарат магния, окись цинка, розовую краску на окиси железа, венецианский красный цвет и попросил жандармов принести ему из комнаты жертвы все ее косметические средства. На следующий день Локару достали изготовленную аптекарем из Лиона розовую пудру, которой Мари Латель пользовалась каждый день. Она состояла из рисового крахмала и химикалий, какие Локар нашел под ногтями Гурбена. Доказательство, которое несколько десятилетий спустя из-за промышленного производства пудры уже не имело ценности, в 1912 г. привело к тому, что Гурбен сдался. Он рассказал, что ему удалось обеспечить свое алиби, – перевел в доме приятелей стрелки часов вперед, так что они показывали час ночи, когда на самом деле было еще только 23.30. Незадолго до полуночи Гурбен встретился со своей возлюбленной, та не хотела выходить за него замуж. Приданое уплывало у него из рук. В гневе Гурбен задушил Мари.

После этого случая Локар прослыл «волшебником», как и Георг Попп в Германии. Успех и всеобщая поддержка подвигли Локара приступить к более широкому научному исследованию пыли, что и стало делом всей его жизни. За 1912–1920 гг. он проделал колоссальную работу, хотя одновременно во время войны занимался еще и расшифровкой секретных документов для спецслужб Франции. Руководствуясь формулировкой немецкого химика Либиха «Пыль в мельчайшем масштабе содержит все, что нас окружает», Локар исследовал наслоения пыли на одежде, обуви, шляпах и шляпных лентах, на волосах, в отверстиях ушей и носа, на инструментах, тканях всех видов, на мебели, коврах, окнах и оконных ставнях, на улицах, в садах, на фабриках и в мастерских. И действительно, все на земле, и органического, и неорганического происхождения, в виде мельчайших частиц, в виде пыли переносилось на людей, животных или предметы. «Пыль, – писал Локар, – это скопление остатков, растертых в порошок. Уличная грязь – это пыль, смешанная с жидкостью. Грязь – это пыль, пропитанная высохшими частицами жира. Если кто-нибудь захотел бы перечислить составные части пыли, то ему пришлось бы назвать все органические и неорганические вещества на земле. Важно установить, в каком состоянии находилось вещество, прежде чем оно превратилось в пыль. Образование порошка приводит к уничтожению первоначального внешнего вида, восстановить который нам позволяют инструменты и умение давать общее определение предметам. Однако разрушение не заходит так далеко, чтобы предметы распадались на свои элементы, на молекулы или атомы. Отсюда следует, что пыль содержит признаки, позволяющие нам определить ее происхождение».

Свои первые эксперименты Локар проводил лишь при помощи микроскопа, маленького аппарата для спектрального анализа и приборов химического анализа. У него не было условий для химического микроанализа, основы которого разрабатывал с 1910 г. доктор Прегль, лауреат Нобелевской премии из Инсбрука. Если ранее для анализов требовалось минимальное количество вещества в 100 миллиграммов, при новом методе было достаточно уже одного миллиграмма. С «капельным анализом» Фрица Файгля (род. в 1891 г. в Вене) Локар не был знаком. Для этого анализа достаточно было иметь одну-единственную каплю неизвестного вещества на фильтровальной бумаге или на стеклянной пластинке, чтобы с помощью такого же малого количества реактивов определить его вид. Необычайно тонкий спектральный анализ в ультрафиолетовых и инфракрасных лучах и рентгеноскопия будут характерны для развития естествознания в последующие десятилетия, а во времена Локара были лишь научной фантастикой. Возможности применения в криминалистике ультрафиолетовых лучей еще не были открыты, американец Роберт Вуд из Университета Джонса Хопкинса впервые продемонстрировал их членам американской Национальной академии в августе 1902 г.

Локар же к 1920 г. составил каталог видов пыли и ее составных частей. Список охватывал колоссальное количество видов пыли, как органических, так и минералогических: шлаков, извести, гипса, песка, кокса, угля различных видов, бесчисленное множество видов металлической пыли, от железа и алюминия, меди и олова до частиц редкого в природе стронция. Список содержал множество отложений пыли и наносов растительного происхождения: листья во всех вариациях, семена цветов и растений, луковицы и пыльцу растений, которая благодаря исследованиям Локара впервые вызвала интерес криминалистов. Сюда же входила пыль разложившихся растений, остатки черенков, коры, корней, веток и прочего. Локар регистрировал похожие на пыль частицы текстиля предметов одежды, ковров, обивочных материалов, хлопка, льна, конопли, джута, крапивы, кокоса, а также частички древесины и бумаги, которые тоже можно было различать по сортам.

В своем упорном труде он использовал все микроскопные и аналитические средства, имевшиеся в органической и неорганической химии, ботанике и зоологии, чтобы дифференцировать частицы пыли. Локар выработал четкую систему, с помощью которой сортировал следы пыли, прежде чем подвергнуть их микроскопному и химическому исследованию. Для изъятия наслоений пыли с предметов одежды существовал специальный прием. В книге Ганса Гросса «Руководство судебного следователя» Локар нашел совет: одежду подозреваемого надо положить в чистый белый мешок и выколачивать до тех пор, пока вся пыль, имеющаяся в одежде, не останется в мешке. Данный способ показался ему грубоватым и примитивным. Локар предпочитал сначала с помощью лупы осмотреть каждый предмет одежды в поисках частиц, осевших на ней, хотя бы потому, что локализация отдельных частиц пыли на одежде может иметь важное значение. Обнаруженное он снимал с помощью пинцета или впитывающей ваты и собирал в надписанные пакетики. Прилипшие частицы соскребал над стеклянными пластинками. К выколачиванию же пыли из одежды прибегал только в случае необходимости. Особенно тщательно Локар исследовал карманы. Он никогда не выворачивал их наружу, а отпарывал по шву и лишь после этого изучал содержимое. Что касается обуви, то его метод не отличался от метода Поппа. Так, пеший путь на мельницу и обратно в сырой день выдает себя тем, что между наслоениями почвы по дороге к мельнице и обратно имеется прослойка муки. И Локар пытался тщательно отделять различные слои отложений грязи. Обнаруженную пыль раскладывал на листе белой или черной бумаги. Локар выбирал те частички, которые легко можно было определить. Чтобы отделить следы металла от остальной массы, он использовал магнит. Для сортировки мельчайших частиц под микроскопом Локар сконструировал графоскоп. Это был своеобразный микроскоп, который приводила в движение металлическая «клешня», и подобное движение позволяло исследовать поверхность, покрытую пылью, один квадратный сантиметр за другим.

К 1920 г. Эдмон Локар уже был не единственным ученым, изучавшим пыль. Под влиянием сообщений из Лиона и сведений из книги Гросса многие молодые люди, сначала совершенно неизвестные, обратили внимание на эту новую и мало исследованную область криминалистики.

В 1920 г. в специальном журнале в Голландии появилась статья. Ее автором был Ледден Гульзебош, химик из Амстердама, у которого были все задатки, чтобы в Голландии вырасти до уровня Поппа в Германии и Локара во Франции. Он происходил из династии аптекарей, которая веками занималась фармацевтикой и химией в своем кирпичном особняке в Амстердаме, и унаследовал от отца любознательность и аналитические способности, но шагнул далеко за пределы фамильного аптекарского ремесла. В молодости Ледден Гульзебош отправился в Лозанну, где встретился с Рейссом и Локаром. Вдохновленный работой Локара, он приступил к исследованиям и вскоре нашел собственный путь изучения пыли. В статье от 3 марта 1920 г. он писал: «Не всегда легко собрать мелкие частицы, а ведь они являются чрезвычайно важным доказательством в уголовном расследовании. Когда речь идет о материале, который может быть обнаружен в одежде подозреваемого, я собираю его с помощью инструмента, сделанного на основе фена. В аппарат я вмонтировал раструб и приспособление, на него можно надеть полотняный мешок. Если включить аппарат в электросеть, то он соберет пыль с одежды в мешок, разрезав который мы получим извлеченный этим современным методом материал для тщательного микроскопического исследования».

Ледден Гульзебош часто применял свой «пылесос» и раскрыл с его помощью многочисленные кражи муки, даже не подозревая, что одновременно с ним по другую сторону Атлантики такая же идея пришла в голову ученому Альберту Шнейдеру в Беркли, в Калифорнии, где зародилась американская криминалистика. Химик доктор Альберт Шнейдер проводил самостоятельные исследования пыли. Пылесос был англо-американским изобретением, первый вакуумный аппарат после многочисленных прототипов выпустили в 1904 г., и Шнейдер стоял у истоков создания этого прибора. В 1916 г. он впервые использовал пылесос для сбора пыли с подозрительной одежды, а через пять месяцев после публикации статьи Леддена Гульзебоша вышло сочинение Шнейдера «Полицейская микроскопия», где американский ученый подробно описывал использование нового прибора. Однако не Шнейдер был инициатором нового метода. Как Артур Конан Дойл предвосхитил развитие научной криминалистики, так и использование пылесоса в целях криминалистики описал английский романист Ричард Остин Фримен. В 1907 г. он опубликовал свой первый детективный роман «Красный отпечаток большого пальца» и ввел в литературу новый тип детектива – ученого-естествоиспытателя. Фримен придумал доктора Торндайка, сотрудника в Кингс-Бенч-уок. На ближайшие десятилетия он стал самым популярным героем детективных романов англосаксонского мира. В 1907 г. герой Фримена при расследовании преступления изучает следы пыли. В одной из его новелл «Дело антрополога» доктор Торндайк и его ассистент Полтон используют пылесос. Четверть века спустя Фримен сам рассказывал, как ему пришло в голову изобразить исследования пыли: «Я проделал тогда много опытов, чтобы установить свойства пыли. Например, помещал предметные стекла, смазанные глицерином, над дверью в различных комнатах и рассматривал их потом под микроскопом. При этом я обнаружил, что можно определить источники большинства различных частиц пыли: скатерти, обивку мебели, гардины, ковры. Результаты исследований я использовал в новелле ‟Дело антрополога”».

Когда в европейской криминалистике стали применять пылесос, в Берлине еще один молодой химик занимался исследованиями пыли – Август Брюнинг.

Он родился в деревне Бауэрнхоф под Амельсбюреном в Вестфалии в один год с Эдмоном Локаром – 1879. Прожил без малого 90 лет и на всю жизнь сохранил вестфальский акцент и вестфальское жизнелюбие. В 1891 г., в 12 лет, Август получил от отца в подарок фотоаппарат и занялся фотографией, что в итоге сыграло свою роль, когда Август увлекся криминалистикой. После окончания школы в Мюнстере он работал практикантом в аптеке. В 1898 г. Брюнинг изучал ботанику и фармакологию в Цюрихе и в Женеве. В поиске новых знаний он оказался во Фрайбурге-им-Брайсгау, там вскоре прервал учебу, потеряв интерес к аптечному делу, и в 1901 г. приступил к изучению химии в лабораториях фрайбургских профессоров Киллиани и Аутенрита.

Токсиколога Аутенрита часто приглашали исследовать яды, когда полиции требовалась токсикологическая экспертиза. Именно Аутенрит заинтересовал Брюнинга криминалистикой в связи со случаем аборта в одной деревне в Шварцвальде, когда молодую крестьянку обвинили, как тогда высокопарно выражались, в том, что «избавилась от плода в своем чреве». Аутенрит получил для экспертизы платье девушки со следами ее рвоты: токсикологу поручили установить яд, который девушка использовала для прерывания беременности. Аутенрит скоро определил, что девушка приняла побеги ядовитого можжевельника (Juniperus sabinе). Более того, на ветках растения он обнаружил растительных паразитов. Можжевельник с такими паразитами рос в саду обвиняемой. Для 24-летнего Брюнинга это стало примером научного анализа и доказательства.

Два года спустя, в октябре 1904 г., Брюнинг присутствовал на процессе Карла Лаубаха во Фрайбургском суде и слышал сенсационное выступление Георга Поппа, чье экспертное заключение основывалось на исследовании следов почвы. Брюнинг познакомился с Поппом и твердо решил тоже стать «следопытом». Сначала он служил экспертом по продуктам питания в Дуйсбурге, а затем в Штеттине. Там получил письмо от Поппа, который приглашал его приехать к нему во Франкфурт для работы в химической лаборатории. В 1910 г. Брюнинг стал сотрудником лаборатории Поппа. Два года осваивал науку исследования следов, а в 1912 г. Брюнинга позвали на работу в Берлин.

Опять совпадение или нет, но именно в это время в Берлине главный правительственный советник Хоппе обратил внимание, что берлинской полиции не хватает настоящей научно-криминалистической лаборатории. Почти одновременно с возникновением полицейской лаборатории Локара в Лионе берлинский уголовный розыск обзавелся естественно-научной полицейской лабораторией. Безусловно, основой послужила многолетняя работа Пауля Езериха, который с годами стал совсем странным, и работать с ним было весьма трудно. Инициатором создания лаборатории был Георг Попп. В 1911 г. он выступил с докладом о своей работе перед сотрудниками криминальной полиции Берлина.

Импозантная внешность Поппа и его красноречие производили впечатление. Вскоре он выступал перед самыми уважаемыми юристами и представителями полиции Берлина в Высшей технической школе в Шарлоттенбурге, и на него обратил внимание руководитель химической лаборатории по исследованию продуктов питания профессор Юккенак. Пока это была единственная лаборатория берлинской полиции. Располагалась она на последнем этаже Полицейского президиума на Александерплац и занималась исследованиями исключительно продуктов питания. После докладов Поппа в Полицейском президиуме на Александерплац решили пригласить в отдел Юккенака химика, который участвовал бы в расследованиях уголовного розыска. Эта должность называлась «химик для целей криминальной полиции при государственном берлинском бюро по исследованиям продуктов питания, табачных изделий и алкогольных напитков, а также предметов широкого потребления». На этот пост Попп предложил пригласить 34-летнего Августа Брюнинга, и тот был немедленно принят. Но скупая прусская бюрократия не позволила Поппу платить своему ассистенту 4000 марок золотом в год. На Александер-плац считали и 2400 марок золотом в год расточительством.

Брюнинг был упорный, как вестфалец, и, пока решался финансовый вопрос, поехал в Лион. Работая у Поппа, он понял значение цветной фотографии для криминалистики. Знаменитая лионская фирма «А. Люмьер и сыновья» внедрила новые методы в этой области. Семья Люмьер предоставила в распоряжение Брюнинга лабораторию, фотопластинки и лаборантов, и он провел опыты по идентификации крови с помощью фотографии на материалах красного, серого, желтого и зеленого цветов. Побывал и в лабораториях Локара, наблюдал первые исследования пыли. 1 января 1913 г. берлинцы пошли на уступку, и Брюнинг наконец переехал в однокомнатную лабораторию на Александерплац, а на выделенные ему 4000 марок приобрел микроскопы и спектроскопы для лаборатории. Последовало несколько заданий, связанных с отравлениями и анонимными письмами, а потом Брюнингу довелось провести первые криминалистические исследования следов пыли. В июне 1913 г. он участвовал в расследовании взломов сейфов, которыми уже несколько лет безуспешно занимался берлинский уголовный розыск. Взломщики использовали тяжелые мощные щипцы-ножницы, позволявшие вскрывать, взламывать или взрезать дешевые, не самые прочные кассовые сейфы. У подозреваемых лиц были обнаружены такие инструменты, а на щипцах Брюнинг под микроскопом нашел частички металла и лака, совпадающие с материалами, из каких был изготовлен один из вскрытых сейфов. Участники банды были уличены и осуждены.

Но самой большой удачей Брюнинга в начале работы, несколько месяцев спустя, стало разоблачение берлинского укрывателя краденого Пауля Марковича, подозревавшегося в организации ряда ограблений. В октябре 1913 г. в районе Александерплац вскрыли сейф. Грабители проникли в помещение кассы из квартиры, расположенной этажом выше, проделав отверстие в потолке кассового помещения. Сейф был непрочным, стальные стенки – тонкие. Пространство между стенками было заполнено изолирующим материалом (золой бурого угля), предохраняющим содержимое сейфа в случае пожара. Во время взлома зола частично высыпалась на пол. Комиссар уголовного розыска Мюллер обыскал дом Марковича. Однако найти украденного не удалось. Случайно Мюллер заметил на ботинках Марковича слой своеобразной пыли, напоминающей золу бурого угля. Он изъял обувь и принес ее в лабораторию Брюнинга. Мягкой кисточкой тот стряхнул пыль на темную глянцевую бумагу и с помощью микроскопа установил, что это зола бурого угля. Брюнинг попросил Мюллера побыстрее принести ему одежду Марковича. Маркович, ничего не подозревая и отпуская язвительные шутки, отдал комиссару свою одежду. Брюнинг выбил из нее пыль по методу Гросса. В бумажный конверт он собрал достаточно пыли, чтобы можно было установить ее происхождение – зола бурого угля. Брюнинг понимал, что это еще не доказательство. Маркович может наврать, будто соприкасался с золой при каких-либо иных обстоятельствах. Поэтому Брюнинг решил установить идентичность золы с обуви и одежды Марковича с золой во взломанном сейфе. Он взял пробу золы из сейфа и обнаружил в ней скелеты окаменевших растительных клеток, сохранившиеся при превращении бурого угля в золу. Под микроскопом можно было отчетливо различить растительные клетки, их структура и размер в золе из сейфа и с одежды Марковича полностью совпали.

Разоблачение Пауля Марковича, растерянного, вынужденного со злостью признать свою вину, было одним из значительных вкладов Брюнинга в развитие исследований следов пыли. Первая мировая война прервала его деятельность, он ушел на фронт. Но уже в послевоенные месяцы Брюнинг вернулся к работе. Разруха и нужда в Германии породили волну невиданной преступности. В Берлине банды грабителей занимались воровством медных и бронзовых проводов телеграфных и телефонных линий. «Специалисты» в ботинках с шипами ночью забирались на телеграфные столбы, обрезали сотни метров проводов, скатывали их и бесшумно исчезали на велосипедах. Прятали свою добычу в пригородных поселках, на огородных участках, в известных только им местах, причем места эти они постоянно меняли.

Усилия берлинской полиции многие месяцы были безуспешными, пока при обыске одного из жилых бараков в так называемом парке Заячья Пустошь случайно не нашли рюкзак с большим мотком медной проволоки. Проживавший в бараке почтовый служащий Герман Шаллук уверял, будто о содержимом рюкзака ничего не знал. Утверждал, что рюкзак принадлежал незнакомцу, которого он пустил переночевать и разрешил на время оставить рюкзак. Руки Шаллука показались полицейским подозрительно черными, и они решили отвести его к Брюнингу на Александерплац. Брюнинг установил, что такой вид рукам придают частицы пыли, скопившиеся в складках кожи. Он вымыл руки Шаллука горячей разбавленной соляной кислотой, выпарил кислоту в фарфоровой чашке и получил желто-зеленый осадок, содержавший чистую медь. Шаллук растерялся, но все же попытался соврать, что он якобы из любопытства открывал рюкзак и касался проволоки. В поисках новых улик против Шаллука Брюнинг позвонил в дирекцию почтового управления и узнал, что телеграфные столбы пропитываются сульфатом меди. Тогда он исследовал брюки Шаллука с помощью лупы и увидел частички древесины в тех местах, которые покрывают внутреннюю часть бедер. Брюнинг собрал эти частички, залил их раствором аммиачной селитры и нагревал до тех пор, пока они не превратились в пепел. Под микроскопом в пепле была заметна медь, входящая в состав пропитки телеграфных столбов. Взбираясь на столбы, Шаллук как бы собирал брюками частицы древесины, пропитанные сульфатом меди. Шаллук признался, что прошлой ночью действительно совершил кражу. С этого момента изобличение воров, срезавших провода, стало повседневной работой лаборатории.

В 1923 г. Брюнинг впервые выступил с сообщением на тему «Вклад в разоблачение преступников путем обнаружения косвенных улик на их теле и одежде», введя понятие «характерного признака» в обиход исследования следов пыли и следов вообще. Он писал: «В геологии есть понятие ‟руководящие ископаемые” – это окаменелости в определенном слое земной коры, характерные именно для данного участка и пласта. ‟Руководящие ископаемые”, обнаруженные в неизвестной еще горной породе, позволят специалисту определить, к какому слою или пласту эта порода относится. Точно так же и микроскопист и химик, заметив на одежде и теле человека определенные следы, могут сделать вывод о его профессии или о том, с какими предметами человек имел дело. Так химик может помочь полиции».

Брюнинг писал об этом еще в самом начале своей карьеры. Он, как и Локар, и Ледден Гульзебош, был убежден, что метод исследования следов пыли вполне применим не только в Берлине, Лионе, Амстердаме или других центрах, но и повсюду, где приходилось расследовать преступления.

В 1893 г. Ганс Гросс в своем «Руководстве судебного следователя» в главе «Исследование тканей» писал: «Это может иметь значение при идентификации платка, холста, нитей. Если же речь идет о более важных вещах, обращаться следует уже не к торговцам текстилем, а к ученому-микроскописту, который будет судить о количестве нитей на квадратный сантиметр, об их прочности, о способе их плетения, о тонкости материала. По отдельным нитям определит сорт материала – хлопок, лен, шерсть, шелк и прочее. И наконец, учитывая еще ряд обстоятельств, он выяснит, относятся ли обнаруженные фрагменты текстиля к определенной одежде, а этот подозрительный платок – один ли из дюжины таких же, а эти крученые нити, из которых сшита улика, те же ли самые, какими подшит пиджак подозреваемого. Случаев, когда необходимо подобное исследование, больше, чем мы полагаем. Необходимо всякий раз, когда речь идет об идентификации ткани, не довольствоваться одним лишь зрительным поверхностным сравнением, когда объекты сравнения кажутся ‟несомненно” одинаковыми, а обращаться к микроскописту. Попробуйте, и вы убедитесь, что мы часто принимаем различные вещи за одно и то же, а то, что выглядит одинаковым, вовсе таковым не является».

Первыми идеи Гросса подхватили Пауль Езерих в Берлине, дюссельдорфский химик Лоок, а позднее – Эдмон Бейль.

Езериху и Лооку часто приходилось сравнивать шнуры и веревки, которыми были связаны жертвы ограбления, с веревками, найденными у подозреваемых. Бейль уличил грабителя, использовавшего веревку, чтобы перелезть через стену. В квартире вора нашли моток веревки, от которого был отрезан большой кусок, как раз использованный при ограблении. Бейль доказал, что два фрагмента веревки полностью совпадают.

Езерих, Лоок и Бейль обращались к производителям текстиля и изучали методы и техники производства ниток, пряжи, бечевки, крученой нити, плетеных шнуров, вязаний. Анализировали исходные материалы, сырье, такие как лен и сизаль. Смотрели, что нить и пряжу скручивают и слева направо и наоборот, сколько есть видов скручивания пряжи и нити, какие существуют комбинации нитей в одной пряже. Выясняли, как из соединения различных видов нитей и пряжи получается крученая нить или крученая пряжа, и Бейль собрал большую сравнительную коллекцию ниток, нитей, пряжи и видов вязания. Он сумел доказать, что пуговица, которую жертва ограбления оторвала у вора, относится именно к куртке грабителя. Для этого Бейль сравнил нитки, какими была пришита эта пуговица, и материал куртки вора. От ниток и пряжи вынуждены были перейти к текстилю в целом, когда понадобилось установить, что украденные ткани хранились именно на определенном складе. Лоок у себя в дюссельдорфской лаборатории собрал коллекцию образцов тканей – от простых «полотен и полотняных переплетений» до «саржи и атласа». Бейль установил, что в основе идентификации материала лежит знание о возможных вариантах плетения и структуры текстиля. Тем не менее он довольно скоро понял, что сравнение образцов текстиля ограниченно и может быть скорее исходным пунктом для собственно криминалистического исследования ткани.

Бейль приобрел бесценный опыт, когда в 1926 г. его вызвали на место убийства на берегу Сены. Обнаружили труп 15-летней Кристьенн Паке, на которой из одежды были только шелковые чулки, туфли на высоком каблуке и пояс для крепления чулок. На глинистом берегу рядом с телом Бейль нашел отпечаток чьего-то колена с образцами ткани. Вероятно, преступник опустился рядом с девушкой на колени. Выяснилось, что 14-летний брат Кристьенн, Поль Паке, носит брюки из такого материала. Подозрение пало на юношу, тем более что после установленного времени убийства он мылся и гладил одежду. Случай был загадочный. Кристьенн и Поль были детьми крупного фабриканта Жака Паке, тем не менее Поля арестовали, и история, которую он рассказал, могла лишь усугубить его положение. Поль описал, как его сестра за последние три года практически около спальни родителей, руководствуясь «Учебником о любви», перепробовала с ним, Полем, всевозможные акты интимных отношений, пока он не покорился ей полностью и уже жить без нее не мог. Четыре месяца назад сестра неожиданно бросила его, заявив, что неумелый недоучка ей больше не нужен, она нашла мастера. Брат выяснил, что каждую ночь сестра встречается с марокканским официантом, и едва не тронулся умом от ненависти и отчаяния. Но Кристьенн он не убивал. Допросили марокканца Жозефа Шамана. Да, он встречался с Кристьенн в одном отеле с почасовой оплатой, однако девушку он не убивал. У марокканца оказалось убедительное алиби.

Бейль внимательно изучил гипсовый оттиск под микроскопом и обнаружил, кроме собственно следа правого колена, еще и след от берцовой кости, то есть от ноги ниже колена, и нога эта, очевидно, была в заштопанных брюках. Он проверил еще раз брюки Поля Паке – у того нигде на брюках не было ни штопки, ни заплатки. Бейль сообщил судебному следователю, что Поль Паке – невиновен, и молодого человека отпустили. А через две недели Бейль получил посылку: в ней были брюки из точно такого же материала, как у Поля Паке, только под правым коленом они были заштопаны, и по прохождению нити и другим признакам штопка полностью совпадала с гипсовым отпечатком. К брюкам прилагалась записка: «Поздравляю. Убийца». Отправителя так и не нашли. Судя по всему, у этой распущенной барышни был еще и третий любовник, и кто он – мы уже не узнаем.

Бейль извлек из этого случая урок, важный для всего последующего криминалистического изучения текстиля. Если два образца текстиля совпадают по качеству материала и плетению нитей, это может означать, что они относятся к одному и тому же предмету одежды. Однако это лишь вероятность, и окончательное полное совпадение надо еще доказать: у ткани должны быть уникальные индивидуальные признаки. Они могут быть разного рода: штопка, деформация ткани из-за жары или холода, старение или износ, производственный брак – нарушение плетения, разрыв нитей основной пряжи, например. Бейль исследовал такие примеры ткацкого брака и умел выстроить на них доказательную базу.

Так было в деле парижского банковского курьера Депре, который не вернулся из одной из своих поездок по городу. Подозрение пало на каменщика по фамилии Нуррик. Депре посетил всех клиентов, значившихся в его курьерском расписании до Нуррика, а вот после визита к нему ни один клиент курьера не дождался. Доказательств против Нуррика не было, пока тело Депре не выловили из Марна. Руки убитого были связаны за спиной носовым платком – обычным дешевым белым хлопчатобумажным платком в красную полоску. Поначалу не было никаких доказательств, что этот платок – собственность Депре. Однако Бейль заметил одну особенность: в одной из красных полосок находилось на шесть хлопчатобумажных нитей больше, чем в других полосках. Это был ткацкий брак. Иных подобных платков у Нуррика не обнаружили. Но Бейль прошел всю цепочку. Посетил ткацкую фабрику, где допустили брак и пошили восемь дюжин таких платков, затем расследование привело его к розничным торговцам этими платками. У одного из них мать Нуррика купила шесть таких изделий. Один она подарила сыну, пять еще оставались у нее. Круг замкнулся.

Дела Паке и Депре были малоизвестны, а внезапная смерть Бейля прервала его исследования текстиля. У него было немного последователей среди химиков и биологов, из них наиболее известен доктор Зигфрид Тюркель, адвокат из Вены, который из-за личного увлечения криминалистикой в 1921 г. открыл в австрийской столице частную «Криминалистическую лабораторию», а в 1922 г. стал руководителем «Криминалистической лаборатории полицейского управления Вены». Неутомимый энтузиаст Тюркель, помимо прочего, написал работу «Следы, оставляемые курильщиками» и тем самым воплотил литературную идею Шерлока Холмса. Занимался Тюркель и исследованиями текстиля, в частности искусственного шелка, синтетических волокон и тканей, которые стали широко производить после Первой мировой войны.

Но в целом криминалистическое исследование текстиля находилось еще в самом начале пути, пока в Англии одно расследование не дало толчок развитию криминалистики в этой области.

9

Грозовой ночью 3 ноября 1940 г. в Престоне на северо-западе Англии был ливень. В квартире Джеймса Брайрли Ферта, директора Северо-западной криминалистической лаборатории, зазвонил телефон. Ферт снял трубку – в одном из бункеров Сифорта на берегу Ирландского моря обнаружен труп девушки. Ланкаширской полиции в Сифорте требовалась его помощь, и за ним уже послали полицейскую машину. Ферт был химиком. Худощавый мужчина 40 лет, с узким морщинистым лицом, 25 лет проработал в университетском колледже Ноттингема как специалист по охране чистоты местных рек Трент, Оуз и Кам. Ему часто приходилось выступать экспертом в суде, еще в 1920-х гг. Ферт сотрудничал с полицией Ноттингема. В 1938 г. британское министерство внутренних дел стало создавать естественно-научные полицейские лаборатории. После Центральной полицейской лаборатории при Скотленд-Ярде были открыты еще шесть лабораторий: в Бирмингеме, Уэйкфилде (позднее Харрогейте), Бристоле, Ноттингеме, Кардиффе и Престоне. Ферта назначили директором лаборатории в Престоне. Полицейской криминалистической лабораторией звались две маленькие комнаты в старом доме на Джордан-стрит, где Ферт работал вместе с одним констеблем. За два года он зарекомендовал себя человеком трудолюбивым и энергичным. Его знали во многих полицейских участках, и ни одно крупное преступление, ни одно большое ограбление, ни один пожар без его участия не расследовались.

Та ноябрьская ночь была не только грозовой, но и беспросветно черной. Из-за немецких воздушных налетов приходилось выключать уличное освещение и маскировать дома. Сопровождавший Ферта констебль хорошо знал дорогу, но до моста Бруквейл, соединявшего Ватерлоо и Сифорт, они добрались лишь к половине второго ночи. Ветер раздувал плащи полицейских около бункера, и мокрая ткань постоянно хлестала Ферта по лицу. Он вошел в бывший бункер, освещенный внутри факелами. С тех пор как перестали опасаться морского вторжения немцев в Англию, бункер превратился в свалку. Здесь лежал труп девушки. Глаза, нос и губы – в кровоподтеках и грязи. На шее – следы удушения.

Сержант уголовной полиции Флойд кратко сообщил: убитая – Мэри Хейган, 15-летняя школьница из Ватерлоо. В 18.45 вышла из дома и побежала через мост в Сифорт, чтобы купить для отца вечернюю газету и папиросную бумагу. Около 19 часов ее видели в двух магазинах на Лоусон-роуд, где она купила на 2 пенса бумаги и за 1,5 пенса – вечернюю газету. Мэри должна была вернуться домой той же дорогой. Около 23 часов, разыскивая дочь, ее отец и несколько соседей наткнулись на труп в бункере.

Доктор Брэдли, полицейский врач Сифорта, осмотрел тело приблизительно час назад. Вероятно, незадолго до 19 часов, когда она уже возвращалась домой, Мэри затащили в бункер и задушили. Оставшиеся после покупок деньги – 1 шиллинг и 85 пенсов – пропали. Похоже, убийца видел, как девушка делала покупки, выследил и напал на нее, чтобы ограбить. Доктор Брэдли обнаружил также следы изнасилования. Ни одного подозреваемого пока не было.

Ферт взял факел, еще раз обследовал жертву и разрешил доставить ее в морг Сифорта, но объявил, что сам снимет с нее одежду. Затем он почти час осматривал пол бункера, особенно там, где лежал труп Мэри Хейган. Человек, ползающий по грязному полу, еще несколько лет назад вызывал у полицейских удивление и насмешку, но теперь полиция уже была знакома с подобным методом работы, и Флойд помогал упаковывать различные находки и пробы. Это были газета «Ливерпульское эхо» от 2 ноября, она была расстелена непосредственно под телом Мэри; носовой платок, дамская перчатка, пробы почвы из бункера и с места перед входом в бункер. И наконец, Ферт обнаружил кусок грязной ткани, видимо, повязку с пальца, а внутри – кровь и какая-то мазь.

К трем часам ночи, продрогнув до костей, Ферт закончил работу в бункере и направился в морг. В морге, как обычно, было холодно и гуляли сквозняки. Ферт аккуратно раздел труп Мэри Хейган и отдельно упаковал каждый предмет одежды. Он заметил на правой стороне шеи кровавый отпечаток большого пальца. Для дактилоскопирования отпечаток был непригоден. Но на теле убитой ран и повреждений не было, и Ферт, вспомнив о повязке с пальца, предположил, что повязку, наверное, оставил убийца, у которого на большом пальце была кровоточащая рана. Преступник мог потерять повязку с пальца во время борьбы с Мэри, а запачканный кровью палец он прижал к ее шее.

С 3 по 10 ноября Ферт исследовал все собранное на месте преступления – от туфель Мэри, промокших насквозь, до повязки с пальца. Все свои выводы он записывал. О повязке сообщалось: «Ткань покрыта слоем грязи. После удаления грязи подтвердилось предположение, что это повязка с пальца, вероятно, с большого». Верхнюю часть повязки составлял буроватый водоотталкивающий материал. Внутренние слои были из хлопчатобумажного муслина, пропитанного дезинфицирующей жидкостью и какой-то мазью. Химический анализ показал, что дезинфицирующее средство – акрифлавин, он используется исключительно для изготовления военных перевязочных пакетов. Мазь содержала цинк. Край повязки был сильнее всего пропитан кровью. Значит, ранка находилась на самом кончике пальца. Ферт сделал вывод, что речь идет о материале из полевого перевязочного пакета, который использовали для перевязки сильно кровоточившей раны на большом пальце, и что убийца – военный. Поблизости располагались Сифортские казармы. Ферт составил подробный протокол о каждом предмете исследования. Но на какой-то след наводила пока лишь повязка с пальца, если она действительно принадлежала преступнику, а не попала в бункер случайно, не оставлена влюбленной парой после свидания в бывшем бункере, например.

10 ноября Ферт сообщил в полицию о своих первых выводах, а в это время Флойд вроде напал на след. Среди данных о подозрительных лицах, которых видели вечером 2 ноября в районе моста Бруквейл, дважды встречалось упоминание о молодом человеке лет 25–30. Его видели 30 октября и 1 ноября. Некоему мистеру Хиндли он встретился на том же месте 2 ноября около 17.35, и тот полагал, что узнал в молодом человеке Сэмюэла Моргана, родители которого жили на Беркли-драйв в Сифорте. Описание полностью совпадало с внешностью человека, который 4 октября напал на женщину по имени Энн Макуитти и ограбил ее. Хиндли сказал, что с 1936 г. Морган служит в Ирландской гвардии и должен был бы находиться в казармах, а не болтаться на мосту. Навели справки в казармах. Сэмюэла Моргана в сентябре перевели с отрядом в Сифорт. 22 сентября он без увольнительной ушел из казармы и исчез. Его охарактеризовали как человека простого, необразованного и недисциплинированного. Родители Моргана сообщили, что сын появился в сентябре и заявил, что останется дома на неделю. В действительности же он пробыл дома до конца октября, пока отец не заподозрил неладное и не выставил его. Родители утверждали, что не знают, где с тех пор находится их сын.

Так обстояли дела, когда Флойд получил отчеты от Ферта. Преступником мог оказаться военнослужащий! Флойд просил шеф-констебля Хордерна объявить Моргана в розыск. Уже 13 ноября из Скотленд-Ярда пришло сообщение, что Морган обнаружен и арестован в Лондоне. 14 ноября Флойд приехал туда. В полицейском участке Стритхэма ему представили Сэмюэла Моргана, высокого, худого, неопрятного молодого человека. На большом пальце его правой руки Флойд увидит незажившую рану. У сержанта уголовной полиции еще не было доказательств причастности Моргана к убийству Мэри Хейган, и он предъявил беглецу обвинение только в нападении на Энн Макуитти и ограблении ее 4 октября. Затем доставил его в Сифорт и показал Энн Макуитти. Потерпевшая сразу опознала грабителя, и мировой судья в Ислингтоне распорядился взять Моргана под стражу. В тюрьме его осмотрел доктор Брэдли, особое внимание обратив на ранку на большом пальце правой руки. Он полагал, что палец был ранен колючей проволокой не более двух недель назад.

Сам Морган упорно молчал, и Флойд с сержантом Грегсоном отправились снова к его родителям. Мать Моргана и на сей раз утверждала, что ничего не знает о делах сына после 30 октября. Но она была старая, немощная и совсем не умела лгать и притворяться. Относилась к тем матерям, которые преданы своим неблагополучным сыновьям и готовы ради них на всё. Старик Морган помалкивал, похоже, побаивался жены, однако, провожая полицейских к выходу, посоветовал им нанести визит к их старшему сыну Эдварду в Ватерлоо. Флойд и Грегсон не застали Эдварда Моргана дома и поговорили с его женой Милдред, которая еще не знала об аресте Сэмюэла и о предъявленных ему обвинениях.

Она рассказала, что Сэм появился у них 30 октября, объяснив, что поругался с отцом. Милдред приняла его при условии, что в ближайшее время он явится в казарму, и ему пришлось это пообещать. 31 октября Сэмюэл ушел из дома якобы в казарму. Но через два часа вернулся, и у него сильно кровоточила рана на большом пальце. Сказал, что поранился о колючую проволоку, достал полевой перевязочный пакет и попросил Милдред перевязать палец. Остаток перевязочного материала у нее сохранился.

1 ноября он снова отправился в казарму, но опять вернулся, злой и нервный. Милдред смазала ему палец цинковой мазью и наложила новую повязку из оставшегося перевязочного материала. Сэмюэл находился дома до 16 часов 2 ноября. Заговорил о том, что попытается занять денег у брата Милдред, Джеймса Шоу. С тех пор она Сэмюэла больше не видела. И была только рада. Флойд спросил адрес Шоу, узнал, что тот живет на Беркли-драйв и бывает дома во второй половине дня.

Шоу был менее разговорчив, чем его сестра. Он прочитал об аресте Сэмюэла в газете и обдумывал каждое слово. И все же подтвердил, что Сэмюэл Морган договорился встретиться с ним 2 ноября. Шоу велел ему прийти в отель «Ройал» между 18 и 19 часами. Он пригласил туда также младшего брата Сэмюэла, 18-летнего Фрэнсиса Моргана, служившего в казармах Сифорта. Шоу приехал в отель «Ройал» около 19.30, Фрэнсис – немного позднее, а Сэмюэл – через пять минут после брата. Сэмюэл просил у них денег, он хотел уехать из Сифорта. Шоу уговаривал его вернуться в казармы, но тот не желал оставаться в этом городе. В конце концов они дали ему денег, все, что было при себе, и расстались.

Во время этого разговора Флойд подсчитал, за какое время можно добраться от моста Бруквейл до отеля «Ройал». Если Сэмюэл Морган напал на Мэри Хейган около 7 часов вечера, то у него хватило времени дойти или добежать до отеля. Не заметил ли Шоу что-нибудь необычное в Сэмюэле Моргане? Нет. Не был ли Морган раздражен, может, поранен? Шоу от ответа уклонился, мол, не заметил. Не видел ли он на большом пальце правой руки Моргана повязку? Или кровоточащую рану? Шоу ответил, что не помнит.

Флойд и Грегсон поехали в казарму, чтобы допросить Фрэнсиса Моргана, прежде чем Шоу сможет предупредить его. Однако там им сообщили, что Фрэнсис Морган тоже не вернулся из увольнения. Братья Морганы оба пренебрегали дисциплиной и были очень привязаны друг к другу.

Флойд объявил Фрэнсиса Моргана в розыск. Всего через несколько часов, к 17 часам, Грегсон доставил Фрэнсиса в полицейский участок. Тот был бледен, напуган, думал, что его задержали из-за просрочки увольнения. Флойд спросил о встрече с братом вечером 2 ноября, и перепуганный Фрэнсис выложил все, о чем умолчал бы при иных обстоятельствах. 2 ноября в 19.37 Фрэнсис пришел в отель «Ройал», через пять минут появился его брат Сэмюэл. Он часто дышал, словно после быстрого бега, а из большого пальца на правой руке у него сочилась кровь – за два дня до этого Сэмюэл поранил палец и потерял повязку. Фрэнсис вышел с братом из отеля, чтобы заново перевязать большой палец. При этом он заметил кровь на фуражке Сэмюэла, однако вопросов задавать не стал. Позднее Сэмюэл проводил брата до дома родителей на Беркли-драйв и исчез. Наверное, он в Уоррингтоне или Лондоне. С тех пор Фрэнсис о брате ничего не слышал.

Флойд знал по опыту, что Фрэнсис откажется от своих показаний, как только опомнится. Поэтому он дал ему внимательно прочитать протокол и потребовал подписать каждую страницу. Флойд позвонил в Престон, сообщил Ферту новости о Моргане и спросил, что делать дальше. Ферт сразу спросил, не сказала ли Милдред Морган, что использовала только часть перевязочного материала. Где остаток? Он все еще у нее или Флойд забрал его? Ведь кто-нибудь из Морганов может догадаться уничтожить перевязочный материал. Взял ли сержант цинковую мазь?

Флойд занервничал. Милдред Морган, вероятно, уже сообразила, что дала опасные показания. Он срочно послал Грегсона на Молине-роуд и облегченно вздохнул, когда сержант вернулся с остатками перевязочного материала и мази. Ферт, узнав, что все в порядке, просил скорее доставить в Престон перевязочный материал и одежду, которую Сэмюэл Морган носил 2 ноября.

Осматривая одежду, Ферт обнаружил в нескольких местах следы почвы, а в левом верхнем кармане – вскрытый перевязочный пакет. Он запросил целый перевязочный пакет из казарм Сифорта, такой, что выдаются военнослужащим. 18 ноября Ферт приступил к исследованию повязки, найденной в бункере у моста Бруквейл, и перевязочного материала из пакета, каким пользовалась Милдред Морган и остаток которого лежал теперь на его лабораторном столе. Если удастся доказать идентичность повязки из бункера и перевязочного материала, то против столь веского аргумента трудно будет возразить. Ферт хорошо помнил дело Веры Пейдж и сложности криминалистического анализа текстиля. Правда, у него было больше опыта в данной области, чем у Рока Линча.

Микроскопическое исследование сразу показало полное совпадение и внешнего слоя повязки, и внутренних частей из муслина. Состав акрифлавиновой пропитки был один и тот же. Остатки мази на повязке совпали с цинковой мазью из дома Милдред Морган. Но с начала войны выпускалось много однотипных перевязочных пакетов, и цинковая мазь была распространена, так что пока совпадение почти ничего не доказывало.

В поисках специфических особенностей Ферт кое-что обнаружил. Внутренние муслиновые слои повязки с пальца – это был кант, то есть край муслиновой марли, из которой нарезались бинты для перевязочных пакетов. Кант был необычно узким и по сравнению с кантами бинтов из пакетов, взятых Фертом для сравнения в казармах Сифорта, имел другое число нитей основы и утка. В то же время он полностью совпадал с кантом перевязочного материала из дома Милдред Морган. Ферт проконсультировался в фирме «Вермон», выпускавшей перевязочный материал, и инженер-текстильщик Роналд Крэбтри подтвердил, что для кантов тканей нет единых стандартов, и каждая компания делает их по-своему. Для изготовления перевязочных материалов в индивидуальных пакетах марлю поставляют различные ткацкие фабрики. Совпадение канта в данном случае означало косвенную улику, однако не могло служить доказательством, поскольку при проверке большого числа перевязочных пакетов можно обнаружить в них бинты с такими же узкими кантами, так как они были нарезаны из марли той же ткацкой фабрики. Следовательно, данный признак может быть характерен не только для повязки Моргана.

Тем временем Ферту сообщили о ходе расследований в Сифорте. Сэмюэл Морган повел себя странно. 16 ноября, еще до предъявления ему обвинения в убийстве, он неожиданно попросил позвать в камеру сержанта уголовной полиции Флойда и сделал признание. Очевидно, заподозрил, что арест из-за случая с Энн Макуитти является лишь поводом, чтобы в итоге обвинить его в убийстве Мэри Хейган. Признание Моргана звучало так: «Со дня моего ареста я очень нервничаю и хочу рассказать, что произошло. В субботу, 2 ноября, на мосту Бруквейл я увидел девушку. Она упала. Я отнес ее в бункер и положил на пол. У нее в руке были 1 шиллинг 60 или 70 пенсов. Деньги я взял и пошел в отель “Ройал” в Сифорте, где встретился со своим братом Фрэнсисом и шурином Джеймсом Шоу. У меня не было намерения причинить девушке вред».

Флойд не сомневался, что арестованный, как это часто бывает, решился на признание, боясь разоблачения, и это лишь примитивная попытка смягчить обстоятельства происшествия. Опыт подсказывал Флойду, что при первой же возможности Сэмюэл откажется от признания, а его адвокат объяснит это полицейским давлением. На подобных признаниях строить обвинение нельзя. И он просил Ферта найти веские доказательства.

Ферт имел обыкновение откладывать в сторону материал анализа и возвращаться к нему через некоторое время. При таком методе работы часто удается обнаружить новые особенности, которые вначале ускользнули от взгляда исследователя. Вот и на сей раз Ферт после перерыва вновь сравнил следы почвы на одежде Моргана с пробами почвы из бункера. Микроскопический анализ состава почвы показал полное совпадение проб по содержанию песка, кварца и частиц угля. Со времени первых исследований почвы Георга Поппа химики все чаще стали применять спектральный анализ для обнаружения элементов, которые нельзя определить ни с помощью микроскопа, ни с помощью минералогии, ботаники и бактериологии. Это относилось прежде всего к пробам почв из городов и индустриальных районов, где вряд ли можно найти характерные ботанические или микробиологические составные части, но много промышленных отложений, металлов и химических соединений. Спектральный анализ способен обнаружить минимальное количество элементов. Исследование следов и проб почвы, проведенное Фертом, показало полное совпадение элементов – меди, свинца и марганца. Идентичность следов почвы на одежде Моргана и проб почвы из бункера можно было считать доказанным, а значит, доказано было и пребывание Моргана в бункере. Вскоре Ферт вернулся к перевязочному материалу.

Уже во время первой части исследований он заметил следы шва и на повязке с пальца, и на перевязочном материале из дома Милдред Морган. Марля была сложена вдвое, прострочена по краям и одновременно пришита к коричневому верхнему слою повязки. Если распороть этот шов, развернуть марлю, то во всех перевязочных пакетах из казарм Сифорта можно было бы увидеть один ряд отверстий от шва. А на марлевом бинте повязки с пальца и на перевязочном материале, сохранившемся у Милдред Морган, были два ряда отверстий от швов. Ферт попросил доставить ему еще партию перевязочных пакетов из казарм Сифорта. Все бинты из этих пакетов имели только один шов. Может, это и есть особый признак? Он снова обратился к Роналду Крэбтри, и тот сразу нашел объяснение для странного явления. Швеи, сшивая марлю, допускали небрежность, в данном случае это была особо грубая ошибка швеи. Складывая марлю, швея из-за невнимательности сделала лишнюю маленькую складку, которая и была прошита. Когда Ферт развернул бинт, то вместо одного следа от шва обнаружил два.

Крэбтри и Ферт исследовали сотни различных бинтов. Ни в одном из них не удалось найти двойного ряда следов шва. Для полной уверенности Ферт поручил перепроверку своих исследований лаборатории Торговой палаты в Манчестере. Лишь получив подтверждение оттуда, он передал вещественные доказательства обвинению с выводом, что повязка с пальца, обнаруженная в бункере, где лежало тело Мэри Хейган, сделана из перевязочного материала, который находился в доме Милдред Морган и которым она неоднократно перевязывала пораненный палец Сэмюэла Моргана. Совпадение полное и неопровержимое.

Через полтора месяца, 10 февраля 1941 г., Сэмюэл Морган стоял перед судьей Стейблом в ливерпульском суде присяжных. Случилось как раз то, что предвидел Флойд. Морган утверждал, что никогда в жизни не видел Мэри Хейган. Он заявил, что его признание от 16 ноября написано под нажимом и под диктовку Флойда. Фрэнсис Морган отказался от своих показаний с тем же объяснением. Якобы Флойд и Грегсон воспользовались его страхом – а вдруг его обвинят в дезертирстве, – и заставили подписать протокол. Теперь он утверждал, что был в отеле «Ройал» не в 19.37, а на 10 минут раньше. Таким образом, у Сэмюэла Моргана оставалось слишком мало времени, чтобы совершить убийство и явиться в отель «Ройал», и он не мог быть преступником. Фрэнсис Морган утверждал, что брат был совершенно спокоен, и на его пальце была неповрежденная повязка. Фрэнсис так откровенно лгал, что судья позволил обвинению считать его необъективным свидетелем. Но и без этого вся ложь была разоблачена двумя обстоятельствами. Во-первых, Милдред не изменила свои показания относительно повязки, которую она наложила обвиняемому, и опознала ее и остаток перевязочного материала. Во-вторых, Ферт представил доказательство идентичности перевязочных материалов, а этого не смогли поколебать усилия адвокатов Вула и Эдварда.

17 февраля присяжные слушали речь обвинителя, который описал личность Сэмюэла Моргана и его преступление. Сэмюэл Морган – дезертир, который из-за безденежья грабил прохожих. Он ограбил, изнасиловал и убил школьницу. 4 апреля 1941 г., после отклонения кассационной жалобы, Сэмюэла Моргана повесили.

Вторая мировая война прервала дальнейшее развитие судебной химии и биологии. И все же дело Мэри Хейган относится к таким случаям, которые показывают, в чем заключается криминалистическое исследование текстиля, – в неустанном и тщательном поиске индивидуальных особенностей, а для этого необходимо знание технологии изготовления текстиля.

Не случайно полицейская криминалистическая лаборатория в Престоне после окончания Второй мировой войны стала ведущей в области исследования текстиля. Впоследствии здесь трудились такие выдающиеся биологи-криминалисты с мировым именем, как Дэвид Ноэл Джонс и Алан Клифт. Всего за несколько лет их исследования текстиля и иные проекты выросли в целую школу криминалистического анализа; их опыт переняли другие полицейские лаборатории в Англии.

Повсюду, где после 1945 г. занимались криминалистическим исследованием текстиля, экспериментировали и разрабатывали различные методы, столкнулись вскоре с новой проблемой. Зигфрид Тюркель обратил на это внимание еще в 1933 г. в связи с производством синтетических волокон. После Второй мировой войны население планеты стало стремительно расти, натуральных тканей из хлопка, шерсти, льна или шелка не хватало. Искусственные волокна чрезвычайно затруднили и без того сложную идентификацию текстильных материалов, потому что не имели особенностей, свойственных натуральным волокнам. Требовались новые исследования, иные методы. Технологии индустриального века изменили мир и ввели новые стандарты во всех сферах жизни. Для криминалистики это стало огромной проблемой.

10

Именно техника послевоенных лет, стремительно шагая вперед, сделала возможным одно преступление в 1949 г. Оно и его расследование выдвинули на первый план область судебной химии.

В полдень 9 сентября 1949 г. Патрик Симар, рыбак из канадского местечка Сол-о-Кошон на северном берегу реки Святого Лаврентия, возвращался домой. День был прохладный, но ясный. Слышался шум самолета, и Симар следил за двухмоторной машиной, летевшей над лесистыми склонами гор на северо-восток. Это был «Дуглас ДС-3» Квебекской авиакомпании, он курсировал три раза в неделю от Монреаля через Квебек до Бэ-Комо и оттуда дальше на север до Сет-Иль и обратно. Каждый раз он пролетал здесь в 11.45. Симар посмотрел на часы и заметил, что на сей раз самолет на пять минут опаздывал. В ту же минуту рыбак услышал грохот взрыва, и ему показалось, будто из фюзеляжа самолета что-то вырвалось. Затем машина резко накренилась влево и рухнула на вершину горы Кап-Турмант.

Преодолев испуг, Симар побежал к месту падения самолета, продрался сквозь густые заросли на склоне горы. Ему понадобился почти час, чтобы вместе с несколькими лесорубами добраться до обломков самолета. Среди кусков металла и дюраля, частей чемоданов и прочих предметов лежали неподвижные тела людей. По земле разливалось горючее из пробитых баков. Мужчины бросились к самолету. Передняя часть машины представляла собой массу сплющенного металла. Крылья обломились. Задняя часть фюзеляжа стояла вертикально. Напрасно искали Симар и лесорубы живых среди пассажиров. Двадцать три человека, в том числе экипаж и четверо детей, погибли.

Симар первым отправился за помощью, добрался до железнодорожной линии между Кап-Турмант и рекой Святого Лаврентия, нашел несколько железнодорожников. Один из них ехал на дрезине в Сен-Иоахим, в 15 км от этого места. Оттуда начальник станции сообщил о катастрофе в Квебек. Затем сообщение было передано в аэропорт Ансьен-Лоретт в дирекцию авиакомпании Квебека и в «Канадиэн пасифик эйрлайнс».

Это была первая крупная авиакатастрофа с 1942 г., президент компании Грант Макконенчи был потрясен. «Дуглас ДС-3» считался надежным самолетом, а капитан Лорен – очень опытным пилотом.

Срочно была создана комиссия для расследования происшествия. В нее вошел высококвалифицированный технический специалист Франк М. Франси. Следственный департамент канадской полиции, он же уголовный розыск, выделил инспекторов Жана Беланже, Гастона Делорма и Жюля Перро. Оповестили коронера Поля В. Марсо. Министерство транспорта, которое обычно расследует причины крупных катастроф, сообщило о случившемся Королевской государственной полиции Канады. На Кап-Турмант для охраны места происшествия выставили отряд полицейских. Уже было 17 часов, когда квебекская оперативная группа собралась и выехала в Сен-Иоахим, где пересела на ручную дрезину. Лишь около 19 часов она прибыла к подножию горы Кап-Турмант. В темноте с факелами в руках группа поднялась наверх. Еще через час добрались до места катастрофы. Первое, что увидели члены комиссии, была голова ребенка, врезавшаяся в землю, и доктор Марсо впоследствии говорил, что никогда в жизни не видел ничего страшнее и не встречал смерть так близко.

Пожара не было, идентифицировать 23 тела было нетрудно. Однако причина неожиданного падения самолета казалась загадкой. Рано утром опросили свидетелей. Все слышали грохот взрыва. И действительно, переднее багажное отделение вдоль левого борта походило на эпицентр взрыва. Взрыв вывел из строя систему управления самолетом, и он рухнул вниз. Моторы работали вплоть до удара о землю. Пропеллеры ввинтились в землю.

Франси и его сотрудники пытались установить, могли ли вызвать взрыв материалы, которые обычно находятся на борту самолета.

Что могло взорваться на борту:

1. Огнетушитель за креслом второго пилота. Его стальная колба содержит угольную кислоту под давлением в 1000 атмосфер. Но в упавшем самолете колба огнетушителя осталась неповрежденной.

2. Водород в двух электрических батареях мог взорваться, смешавшись с воздухом. От этого предположения пришлось отказаться: обе батареи без каких бы то ни было следов взрыва обнаружили в обломках самолета.

3. Жидкость с примесью глицерина в резервуаре гидравлического механизма управления шасси. Однако давление в резервуаре было слишком мало, чтобы вызвать взрыв.

4. Горючее. Это исключено, ведь не было никаких признаков пожара.

5. Смесь воздуха с окисью углерода, проникшей каким-то образом из моторов. Но в крови ни одного из погибших окись углерода не была обнаружена.

Итак, 10 сентября Франси пришел к следующему выводу: причиной падения самолета был мощный взрыв в левом багажном отсеке, и спровоцирован он веществом, которое не должно было находиться на борту самолета. Это заключение, поначалу секретное, вызвало в Квебеке замешательство и потрясение.

Взрыв произошел в багажном отсеке, значит, неизвестное взрывчатое вещество попало на борт самолета с багажом или грузом. Старо как мир. Когда хотят убрать с дороги политического или экономического конкурента, соперника, надоевшую жену или мужа, подстраивают катастрофу, и безразлично, что при этом погибнут еще десятки посторонних людей. Взрывают корабли или самолеты ради получения страховых сумм. Психически больные люди устраивают взрывы в транспортных средствах, есть и такое в истории криминалистики. Незадолго до крушения в Квебеке пришло известие из Манилы: 7 мая 1949 г. филиппинский транспортный самолет был взорван в воздухе взрывной шашкой, подложенной в багаж. Он рухнул в море вместе с тринадцатью пассажирами на борту. И только случай помог раскрыть заговор пяти человек, попытавшихся уничтожить мужчину, который мешал своей жене и ее любовникам.

Неужели подобный метод убийства теперь использовали и в Канаде? Что это – политическое или экономическое убийство, или иная тайна? В Квебеке и Оттаве к вечеру 10 сентября стало ясно, что данная криминалистическая проблема не по плечу следственным работникам авиакомпании «Канадиэн пасифик эйрлайнс».

Пока близкие и друзья пассажиров слушали сообщение о гибели родных и знакомых, члены комиссии по расследованию катастрофы не могли отделаться от особенно горьких мыслей: только что окончилась страшная война, перестали гибнуть люди, и вот опять взрываются гражданские самолеты, снова смерть, только теперь в мирное время!

В 1949 г. в Канаде уже действовала централизованная государственная полиция, известная как Королевская канадская конная полиция. 10 сентября 1949 г. за расследование катастрофы «Дугласа» взялась канадская уголовная полиция. Уничтожение гражданского самолета – это нарушение федерального закона, и, несомненно, входит в компетенцию Королевской канадской конной полиции. Но в условиях Квебека требовалось сотрудничество полиции города и региона, поэтому была созвана специальная комиссия. Она состояла прежде всего из инспектора Рене Белека и капрала Жерара Уда от Королевской конной полиции, инспектора Эмэ Гийометта, шефа отдела уголовной полиции Квебека, и капитана Альфонса Мата от региональной полиции.

11

К 10 сентября наметились два исходных пункта для следствия. 1. Взрыв произошел в переднем левом багажном отсеке. Здесь находился багаж только тех пассажиров, которые летели из Монреаля до Квебека, где багаж и был выгружен. На его место погрузили багаж и грузы, предназначенные для отправки в Бэ-Комо. Следовательно, бомба могла попасть на борт самолета в аэропорту Ансьен-Лоретт. 2. Само место катастрофы. Надо было постараться собрать обломки самолета, разбросанные в радиусе одной мили, по следам на обломках установить состав бомбы, взрывчатое вещество, реконструировать бомбу и детали взрывного устройства и, таким образом, определить происхождение материала. Пока Белек и другие сотрудники производили расследования в Ансьен-Лоретт, Франшер Пепен и Бернар Пекле получили в Монреале задание провести химико-технические исследования.

Проверяя списки пассажиров 11 сентября, Белек обратил внимание на имена трех человек из Нью-Йорка: Е. Т. Станнерда, президента компании «Кенникотт коппер», одного из крупнейших поставщиков меди в США; а также еще двоих промышленников – А. Д. Сторка и Р. Дж. Паркера. Он предположил, что промышленники могли заниматься изготовлением материалов для атомных бомб, и кто-нибудь решил их устранить. В Канаде еще не забыли дело советского шпиона-перебежчика Игоря Гузенко, который передал канадской стороне шифры и документы с данными советской агентуры о разработках атомной бомбы. Ведь могли советские агенты вычислить троих американских промышленников в одном самолете и уничтожить их? Выяснилось, однако, что в провинции Квебек близ Гавр-Сен-Пьер обнаружили залежи титана, и три промышленника просто проверяли возможности его доставки на их металлургические предприятия.

Проверка страховых полисов пассажиров не вызвала никаких подозрений. Немного дала и проверка списков севших в самолет в Квебеке мужчин и женщин, жены и мужья которых остались дома. Люсиль Левеск, кассирша авиакомпании из отеля «Шато Фронтенак» в Квебек-Сити, которой дали неприятное поручение сообщить о несчастье родственникам погибших, тоже не заметила ничего подозрительного. Все, получив печальное известие, вели себя соответственно ситуации. Но Белек знал, что люди умеют притворяться. Поэтому он договорился с инспектором Гийометтом установить наблюдение за всеми родственниками пассажиров, поднявшихся на борт самолета в Ансьен-Лоретт, и выяснить, не испытывает ли кто-нибудь из родных материальные трудности, нет ли проблем в личных отношениях, не содержит ли кто-либо из родственников погибших любовницу или любовника.

Сам Белек занялся багажом. Служащий аэропорта Вилли Ламонд, оформлявший 9 сентября багаж пассажиров этого самолета, ничего особенного не заметил. Кроме багажа пассажиров, он оформил также груз в картонных коробках. Но торговые предприятия на северном берегу реки Святого Лаврентия часто отправляли важные грузы самолетом. Ламонд и здесь не увидел ничего подозрительного. Белеку пришлось проверить всех отправителей и адресатов груза. Сначала эта проверка ничего не дала, но 13 сентября пришло сообщение от капитана Матте из Сен-Симеона, в 90 милях от Квебека. На посылке, отправленной 9 сентября, значились вымышленные имя и фамилия отправителя: Дельфис Бушар, Сен-Симеон. В сообщении же указывалось, что в Сен-Симеоне никакого Дельфиса Бушара нет. Наконец-то появилась первая зацепка. Посылка предназначалась некоему Альфреду Пуаффу из Бэ-Комо, 180 улица Лаваль, и Белек послал туда спецрейсом капрала Уда. Через несколько часов тот сообщил по телефону: во всем Бэ-Комо нет ни одного Альфреда Пуаффа. Белек поехал в Ансьен-Лоретт и попросил Ламонда вспомнить и описать ему внешность человека, который отправил эту посылку с фальшивыми данными. Теперь, когда речь шла о конкретном грузе, Ламонд вспомнил, что посылку сдала полная брюнетка.

Белек был уверен, что напал на след. Однако описание неизвестной было столь скудно, что едва ли был шанс найти ее когда-нибудь. Оставалась надежда на водителей такси Квебека. Еще в аэропорту Белек попросил Гийометта организовать опрос водителей такси, и вскоре к Гийометту явился шофер Грановски.

Грановски рассказал инспектору следующее. Его коллега рассказал Грановски еще вечером 9 сентября, вскоре после первого сообщения о катастрофе, что утром отвозил в аэропорт странную даму с пакетом. Имя этого водителя – Поль Анри Пелетье. Гийометт послал к нему своего сотрудника. Выяснилось, что Пелетье забрал пассажирку, полную брюнетку средних лет с темными глазами, около вокзала Пале. При ней был пакет, всю дорогу она молчала. Дама собиралась вернуться в город на этом же такси, и Пелетье помог донести ее пакет до окошка, где оформляли груз. Он вспомнил, что пакет весил 28 фунтов. На обратном пути дама пожелала сойти у отеля «Шато Фронтенак», но около самого входа в отель изменила свое намерение. Пелетье проехал немного дальше, и там она вышла и направилась в сторону Нижнего города. Дама говорила по-французски с акцентом, который выдавал в ней обитательницу одного из бедных кварталов Квебека.

От сообщения Пелетье толку было мало. Предстояло почти без надежды на успех искать женщину без особых примет в Квебеке, пусть даже в Нижнем городе. И снова проверить родственников пассажиров – нет ли у кого-нибудь такой родственницы или знакомой?

Время поджимало. Судебный врач Марсо назначил дознание на 14 сентября. Приходилось констатировать, что это не несчастный случай, а взрыв, виновник его неизвестен, и обвинение предъявлять пока некому. Полиция опасалась реакции общественности, ведь до сих пор речь шла о несчастном случае. Нельзя допускать никакого социального взрыва, это сильно повредит расследованию.

Перед самым началом дознания Белеку позвонил Гийометт и сообщил, что при проверке родственников погибших выяснилась важная деталь. Речь шла о ювелире Альбере Гюэ, чья жена Рита Гюэ, урожденная Морель, находилась среди жертв катастрофы. Гюэ, 32 лет, был женат на Рите с 1937 г., имел дочь четырех лет и держал небольшой ювелирный магазин в Квебеке. За незаконное хранение оружия 24 июня 1949 г. Гюэ был оштрафован на 25 долларов и провел ночь в полицейском участке. История ареста Гюэ по-своему пикантна. Вечером 23 июня он подкараулил 18-летнюю хорошенькую официантку из кафе «Монте-Карло», когда она шла на работу, и угрожал ей пистолетом. Девушка позвала на помощь полицейского, который и проводил ее до кафе. Но страстный Гюэ тоже вскоре заявился туда. Там полицейский и арестовал его. Официантку звали Мари-Анж Робитай. Гийометт подумал, не могла ли она быть «той другой женщиной», ради которой… В общем, это происшествие свидетельствовало о том, что Гюэ наверняка имел любовные связи на стороне. Как удалось установить, Мари-Анж Робитай жила с родителями в доме № 205 по улице Короля, но в данное время находилась в кафе «Монте-Карло».

Белек немедленно встретился с Гийометтом, и оба направились в «Монте-Карло». Мари-Анж Робитай, без сомнения, была хороша собой, с ярко накрашенными губами и прекрасной фигурой, привлекательность которой подчеркивала форма официантки. Увидев инспекторов, она занервничала, вероятно, сразу сообразила, о чем пойдет речь. Знает ли она Гюэ? Да. Давно ли? Познакомились весной 1947 г. Когда она виделась с Гюэ последний раз? Давно, и больше не увидится. Могли ли их отношения побудить Гюэ к поступку, который он совершил 23 июня? Мари-Анж замялась и уточнила, обязана ли она отвечать. Она уже давно вернулась к родителям и желает, чтобы ее оставили в покое.

Ответ показался Белеку двусмысленным и странным, но он заверил девушку, что не намерен копаться в ее личной жизни, хотел бы только уточнить, не знаком ли Гюэ с довольно полной черноволосой дамой. Мари-Анж поспешно ответила на вопрос, ей хочется поскорее покончить с этим разговором. Она полагала, что речь может идти о Маргарите Питр с улицы Монсеньора Гавро, 49. Можно уже вернуться к работе?

Белек и Гийометт покинули кафе. Если удастся незаметно показать шоферу Маргариту Питр и он узнает ее, то, по крайней мере, появится первая версия. Сразу после дознания они пригласили к себе Пелетье, он был готов помочь. Разработали такой план: Пелетье поедет на улицу Монсеньора Гавро, 49, позвонит в квартиру Маргариты Питр и спросит, не заказывала ли она такси. Может, она сама откроет дверь или ее позовут, и, прежде чем извиниться за ошибку, он сумеет рассмотреть ее.

План не удался. Когда Пелетье позвонил, дверь открыла соседка. Мадам Питр еще не вставала, и таксист не увидел ее. Тогда решили посадить Пелетье в полицейскую машину и ждать, пока Маргарита Питр выйдет из дома. Одновременно двум сотрудникам поручили собрать данные о ней.

15 сентября произошло то, чего так опасался Белек, – квебекские газеты опубликовали сенсационные сообщения о катастрофе над Кап-Турмант. Предположений было множество. Одни обвиняли в несчастье коммунистических агентов, другие считали катастрофу делом рук сумасшедшего. В монреальской «Ле Канада» появилась статья Эдмона Шаса, которому, вероятно, удалось разузнать кое-что в аэропорту Ансьен-Лоретт. Он написал о таинственном пакете и о загадочной брюнетке, которая сдала этот пакет для доставки самолетом. В заключение добавил, что полиция идет по следу этой дамы. Белек не знал, что думать. Статья Шаса могла либо преждевременно насторожить подозреваемую, либо наконец выманить ее из «норы».

15 и 16 сентября Маргарита Питр не выходила из дома. Сведения о ней не содержали ничего примечательного. Она жила со своим вторым мужем Артуром Питром и время от времени работала официанткой. Питр была родом из Квебека, ее девичья фамилия – Рюэ, у нее два брата: Жан-Мари Рюэ и Женеро Рюэ. Женеро – часовщик, передвигается на костылях либо в инвалидном кресле, работает в захудалой мастерской на улице Святого Франсуа. Обычная жизнь, ничего интересного. Каким образом эта женщина могла быть причастна к взрыву самолета?

Подробные сведения об Альбере Гюэ тоже не давали оснований серьезно подозревать его в данном преступлении. Гюэ родился в 1917 г. в семье железнодорожника. В детстве он, вероятно, подавал большие надежды, и при этом страдал болезненным самолюбием. Во время войны служил в арсенале Квебека и подрабатывал торговлей часами и дамскими украшениями. После войны это стало его основным занятием. В арсенале он познакомился с Ритой Морель и вскоре женился на ней. Сначала торговал как коммивояжер, затем открыл магазин в Сет-Иле, вскоре продал его, а в 1948 г. стал владельцем своего нынешнего магазина на улице Святого Спасителя. Там знали о его любовной связи с девушкой 16 или 17 лет.

Однако никто не слышал о Мари-Анж Робитай. Чаще упоминали имя Николь Коте. Очевидно, и Рита Гюэ знала о связи мужа, но надеялась, что со временем его увлечение пройдет. Гюэ проводил свою жену 9 сентября до отеля «Шато Фронтенак». Когда он с дочерью Лизой на руках услышал о гибели жены, то опустился в кресло и заплакал. Три дня провел около гроба погибшей и после похорон в церкви Святого Рока прошел мимо толпы любопытных, заливаясь слезами.

Белек, Гийометт и Мат насторожились – слишком уж демонстративное горе. Но за это человека невозможно обвинить. А пресса между тем шумела все больше, уже по всей Канаде.

12

В этой ситуации неопределенности внимание было приковано к лаборатории в Монреале, где Франшер Пепен и Бернар Пекле уже шесть дней изучали обломки «ДС-3-Д280» в поисках следов бомбы.

Франшер Пепен был химиком и уже многие годы занимался исследованием взрывов. К сентябрю 1949 г. химию использовали для расследования преступлений, связанных со взрывами, уже более полувека, хотя сама история этих преступлений гораздо старше. С появлением в Европе черного пороха около 1300 г. началась череда убийств с помощью взрывчатых веществ. Во времена Ренессанса коробочка с порохом стала опасным оружием. Подарок, украшенный драгоценными камнями и замаскированный под ювелирную шкатулку, приносил смерть открывавшим коробочку. При открывании возникала искра и приводила к взрыву пороха в шкатулке.

Шла ли речь о политических убийствах, актах личной мести, убийствах с целью обогащения – взрывчатка со дня ее появления стала орудием преступления. И каждое новое изобретение в области взрывчатых веществ вскоре попадало в руки убийц. Черный порох, пожалуй, в последний раз масштабно использовался как орудие убийства в 1875 г. 11 декабря в немецком Бремерхафене прогремел чудовищный взрыв. Взорвался груз коммерсанта Уильяма Кинга Томаса, когда его подвезли на телеге с лошадью для погрузки на пароход «Мозель». Телега внезапно вынужденно затормозила, груз взорвался, взрыв унес жизни более сотни пассажиров, собравшихся для посадки на корабль. В это время Томас находился на борту парохода. Впоследствии он покончил жизнь самоубийством, но сначала признался в своем ужасном замысле. Партия товара, в которой была спрятана бочка с порохом, предназначалась для перевозки на пароходе «Мозель» в Нью-Йорк. Часовой механизм взрывного устройства был настроен так, чтобы взрыв произошел в открытом океане, после того, как Томас сошел бы с корабля в Саутгемптоне. Он хотел взорвать и спалить судно, чтобы получить повышенную страховку. После того взрыва в Бремерхафене химики изобрели множество новых взрывчатых веществ. С 1799 г. известна гремучая ртуть, взрывающаяся при ударе, толчке или трении. С 1818 г. ее стали применять как воспламенитель в пистонах. Спустя 30 лет итальянцу Собреро из Турина удалось создать нитроглицерин – маслянистую жидкость без запаха, которая при малейшем сотрясении вызывала взрыв огромной силы. Если выразить взрывную силу в цифрах, то для черного пороха она составит 1350 единиц, а для нитроглицерина – 145 900.

Через несколько десятилетий шведскому инженеру Нобелю удалось превратить жидкий нитроглицерин, который из-за своей крайней чувствительности в жидком состоянии был почти неприменим, в транспортабельное взрывчатое вещество. Нобель смешал нитроглицерин с кизельгуром. В 1875 г. последовало изобретение динамитного желатина, мощнейшего бризантного взрывчатого вещества, плотного, пригодного для разрезания. Динамитный желатин, он же гремучий студень, получается при растворении в нитроглицерине (93 %) нитроцеллюлозы в виде пироксилина или коллоидинового хлопка (7 %). Так Нобель создал важное вспомогательное средство для горнорудной промышленности, но одновременно дал в руки преступникам новое оружие, которое в соединении с гремучей ртутью использовалось, начиная с покушения на императора Франции Наполеона III в 1858 г. и заканчивая убийством в Сараеве австрийского кронпринца Франца-Фердинанда и его жены. Пышный декор политических убийств скрывал тысячи других преступлений, совершенных при помощи динамита. Одновременно изобретали и новые взрывчатые вещества. С 1885 г. применялась пикриновая кислота, которую открыл за несколько десятилетий до того химик Хаусман. Она обладала колоссальной взрывной силой. Ее производные: мелинит, лиддит, шимоза – использовались в Первую мировую войну для наполнения гранат. К 1890 г. химик Хойсерман установил, что желтоватое кристаллическое вещество под названием тринитротолуол, которое создал его коллега Вильбранд в 1865 г., тоже обладает огромной взрывной силой. Тринитротолуол стали применять в гранатах и авиабомбах. В Германии его называли тринитротолуол, во Франции – толит, в США – ТНТ. Почти сразу же появилась нитроцеллюлоза, пироксилинон – белая масса безобидного вида, получаемая при нитровании целлюлозы. Из-за взрывной силы пироксилина в 79 975 единиц пришлось его смешивать со спиртом и эфиром, желатинировать и снижать взрывную силу, чтобы можно было использовать как бездымный порох в ружейных патронах. Несколько лет спустя, в 1916 г., швейцарский химик Штетбахер экспериментировал с кристаллическим порошком, похожим на сахар и полученным из формальдегида и уксусного альдегида. Вещество было названо нитропента (оно же тетранитрат пентаэритрита, тэн, пентрит, ниперит), его взрывная сила составила 193 000 единиц.

Многие из вышеназванных веществ имеют двойное применение. Нитропента и нитроглицерин использовались и как медикаменты против ангины и астмы. В 1920 г., сразу после Первой мировой войны, появился гексоген. Синтезировали его еще в 1899 г., но его взрывная сила была открыта только теперь. Гексоген тоже возник из вещества, известного в медицине с незапамятных времен как классическое средство против воспаления мочевых путей, – гексаметилентетрамина. Его взрывная сила составляет 195 000 единиц. Между двумя мировыми войнами он считался ультрасильным взрывчатым веществом. Вторая мировая война породила новые взрывчатые вещества и их комбинации (не говоря уже об атомной бомбе). Это были хлоратные взрывчатые вещества: от американского RDX, которое в соединении с тринитротолуолом дает увеличение взрывной силы на 50 %, до «пластиков» – нитропенты, гексогена или ТНТ, которые путем смешивания их с парафином или вазелином приобретали вид пластика.

С постоянным увеличением арсенала взрывчатых веществ вплоть до 1949 г. разросся и набор запальных средств. Классический запальный шнур, созданный англичанином Бикфордом в 1831 г. из джутового, покрытого смолой, превратился в нитропентовый и гексогеновый. Число разновидностей капсюлей-детонаторов (первый разработан Нобелем в 1867 г.) трудно подсчитать. Гремучую ртуть или азид свинца в медной или алюминиевой оболочке смешивали с собственно взрывчатыми веществами, и такие смеси детонировали от малейшего толчка, от повышения температуры, от электрической искры и приводили в действие механизм взрывчатки. В самих детонаторах существовали химические конструкции, в них механическим воздействием разрушалась стеклянная колба с серной кислотой. Серная кислота соединялась со смесью хлората калия и сахара и выбрасывала язык пламени, которое вызывало взрыв основного взрывчатого вещества. В электрических воспламенителях взрыв вызывала искра.

В 1949 г., если кто-нибудь намеревался совершить преступление посредством взрывчатки, возможностей было достаточно. Вторая мировая война многих научила обращаться со взрывчаткой. Иные наивно полагали, будто в преступном мире не производят высоковзрывчатые вещества. Тот, кому в послевоенные годы довелось изучать уголовные дела, будь то в Европе, Америке или Азии, сталкивался с многочисленными случаями, когда убийцы, взломщики, грабители, да и просто подростки-авантюристы сами производили взрывчатые вещества вроде гексогена или тринитротолуола. Для изготовления гексогена использовали концентрированную серную кислоту и уротропин, который одновременно употребляли в медицине для лечения почек и мочевыводящих путей. Сделать гексоген или ТНТ для преступника было легче, чем черный порох, поскольку было почти невозможно измельчить до нужной тонкой консистенции составные части черного пороха – селитру, серу и уголь.

В сентябре 1949 г. Франшер Пепен не особо надеялся на успех, когда приступал к разгадке тайны взрывчатого вещества из самолета. За 40 лет до этого реконструкцией взрывных устройств занимался все тот же Георг Попп. До него уголовная полиция полагалась, в буквальном смысле, на чутье своих сотрудников, когда имела дело со взрывчатыми веществами, использованными в преступных целях. Сотрудники полиции по запаху определяли порох или динамит либо обращались за помощью к пиротехнику или взрывнику.

С развитием науки о следах, однако, выяснилось, что это две разные вещи: умение обращаться со взрывчатыми веществами и умение определять по осколкам бомбы, какое взрывчатое вещество в ней было использовано. В 1907 и 1910 гг. Попп впервые исследовал взрывчатые вещества, и ему удалось выяснить, какое вещество было использовано в случае взрыва в здании полиции в Оффенбахе-на-Майне и в двух других случаях – при покушении на одного судью во Франкфурте-на-Майне и при попытке взорвать Ратушу во Фридберге. В Оффенбахе-на-Майне Попп обнаружил следы углекислого кальция, сульфата кальция и серного калия, а также запал с серной кислотой на оконных деревянных рамах. Кроме того, он нашел стеклянную муку, перемешанную с хлоркалием, и частицы железной газовой трубы. Преступник заполнил кусок газовой трубы хлорноватокислым калием в качестве взрывчатого вещества и впихнул в него стеклянную колбу с серной кислотой. Для зажигания бомбы он использовал черный порох и детонационный шнур. Взрыв разрушил стеклянную колбу, а соединение серной кислоты и хлорноватокислого калия вызвало основной взрыв.

Последователи Поппа продолжили начатую им работу, и в 1949 г. в некоторых полицейских криминалистических лабораториях работали химики – специалисты по взрывчатым веществам. Пепен также специализировался в данной области, а с 1946 г. к нему присоединился Бернар Пекле, ассистент из Монреальского университета, владеющий навыками спектрального анализа, важного в этом деле.

И все же, как уже было сказано, Пепен не слишком надеялся на успех. Хотя имелся определенный опыт в исследовании взрывчатых веществ и выявлении их компонентов по оставленным следам, все же эта работа оставалась уникальной. Опыт криминалистов нигде не систематизировался, криминалистическая химия не поспевала за промышленностью, производившей все новые и новые взрывчатые вещества. Из года в год ситуация менялась, постоянно требовались дополнительные эксперименты.

10 сентября Пепен и Пекле сами побывали на месте происшествия и собрали металлические обломки стенок багажного отделения, остатки багажа и груза. Франк М. Франси вычислил, что если бы самолет не опаздывал на пять минут, то во время взрыва он находился бы над широким водным пространством реки Святого Лаврентия. Франси был уверен, что преступник рассчитал время взрыва, чтобы уничтожить все следы. При исследовании дюралевых частей багажного отделения было обнаружено явление, которое специалисты называют «рассеивающее действие». Прежде гладкие дюралевые щиты стали волнистыми и сине-желтыми. Ведь любой взрыв приводит к возникновению газов, распространяющихся с той или иной скоростью. Пороховые взрывы вели к сравнительно медленному образованию газа. Волна давления образовывала отдушины и разрывы в материалах, встречавшихся на ее пути. Одновременно оставались следы огня. Но взрывчатые нитровещества на основе нитроглицерина производили, напротив, такую невероятную взрывную волну, что она оказывала в буквальном смысле «рассеивающее» во все стороны действие и имела очень высокую температуру. Внешний вид металла в данном случае свидетельствовал, что взорвалось или детонировало взрывчатое нитровещество. Но какое?

Со времени изобретения Нобелем желатинового динамита появилось множество новых видов динамита – желатин-динамит D1, форсит и аммонжелит и прочие. Для производства таких веществ нужно знать «рецепт». Желатин-динамит D1 на 62 % состоит из нитроглицерина, на 3 % – из коллоксилина, на 27 % – из натриевой селитры и на 8 % – из древесной муки. Аммонжелит разной взрывной силы содержит вместо нитроглицерина нитрогликоль, благодаря которой взрывчатка не замерзает при -20 градусах и легко транспортируется. Различные виды так называемой «муки» усиливали и ускоряли детонацию. Происхождение динамита можно было при случае установить на основании видов «муки». Производители использовали разнообразные виды «муки», вплоть до перемолотых шкурок от какао-бобов. Другие компоненты взрывчатки, кроме динамита, выявить было сложнее, поскольку они почти полностью растворялись при детонации.

Пепен и Пекле стали исследовать химические частицы взрывчатого вещества и следы газообразных продуктов детонации, осевшие на остатках багажа и металлических деталях самолета. Если бы удалось установить химический состав этих «осадков», то можно было бы сделать выводы о взрывчатых веществах. В Монреаль доставили первые обломки самолета, и началось трудоемкое исследование с лупой, микроскопом, спектроскопом и химическими реактивами. Сначала Пепен обнаружил вкрапления меди в обломках самолета. Медь испаряется при температуре в 2350 градусов, очевидно, она была распылена в жидком виде. Но, с другой стороны, на металлических и деревянных обломках имелись черно-коричневые отложения газов детонации. В них нашли бесцветные кристаллы. Обнаружение меди сначала навело на мысль, что капсюль взрывателя был медный, а поскольку медные капсюли, используемые на рудниках, наполняются азидом свинца в качестве воспламеняющего вещества, то для завершения картины следовало искать в отложениях следы свинца.

Но Пепен прежде всего обратил внимание на бесцветные кристаллы, легко растворяющиеся в воде и имеющие горький вкус. Тщательный анализ указал на кристаллы нитрата натрия, или чилийской селитры, которая применяется во взрывчатых нитровеществах типа желатинового динамита D1 и аммонжелита. Химические и спектрографические пробы черных и коричневых отложений обнаружили сначала следы свинца и подтвердили предположение, что для детонации был применен медный капсюль, заполненный азидом свинца.

Были найдены и следы других элементов – кальция, нитритов и нитратов, а также сульфатов, сульфитов и сульфида. Пепен решил взорвать в специальной камере те виды динамита, следы которых уже обнаружены, и проанализировать отложения взрывчатого вещества и газов. Он хотел выяснить, полностью ли разрушаются под действием взрыва и температуры примеси «муки», по которой можно установить изготовителя динамита, или есть надежда найти в обломках самолета остатки такой «муки». Подобные эксперименты нужно проводить в специальных помещениях, и Пепен обратился за помощью в Оттаву. Там оборудовали специальное помещение, воспроизводившее багажное отделение самолета «ДС-3-Д280». Затем с помощью медного капсюля с азидом свинца вызывали детонацию разнообразных динамитов. Действие желатин-динамита D1 на металлы и части багажа оказалось таким же, как в остатках рухнувшего самолета. Из химических отложений присутствовали нитраты, нитриты, сульфаты, сульфиты, кальций, свинец и медь. Но ни разу не удалось обнаружить ни малейшего следа какой-нибудь «муки». Не помогли и множество химических и спектрографических анализов, проведенных Пепеном и Пекле в Монреале. Зато не осталось сомнения, что был использован динамит D1, который применяется в Канаде в технике, сельском и лесном хозяйстве. При этом преступник использовал не менее 10 фунтов взрывчатого вещества. Самостоятельно изготовить динамит было невозможно, значит, преступник либо приобрел динамит нелегально, либо украл. Это относилось также и к медному капсюлю.

Оставался еще вопрос о применении дистанционного взрывателя. Электрические дистанционные взрыватели имеют батареи, металлические детали и часы, и планомерный поиск следов их составных частей помогает установить происхождение взрывателей. При изучении дюралюминиевых частей багажного отделения Пепен и Пекле обратили внимание на одно место, где бело-желто-черный налет был особенно концентрированным. Как будто в этом месте с большой силой был нанесен удар твердым предметом. Пекле проанализировал водный раствор налета. Результат получился ошеломляющий. Налет содержал следы цинка, углерода, марганца, свинца, олова, аммония, натрия, меди, кальция, то есть следы почти всех составных частей сухих батарей. Пекле предположил, что одна такая батарея ударилась о стенку багажного помещения и оставила на ней следы. С места происшествия доставили кусок металла, покрытый с двух сторон голубым лаком. Его нашли висевшим на дереве. Пепен попросил произвести сравнительные исследования со всеми видами сухих батарей, какие можно было купить в Канаде. Выяснилось, что в продаже имеется только одна батарея, у которой металлическое дно окрашено голубой краской, – «Эверреди-бэттери» № 10. Спектрограф Пекле показал, что составные части краски с куска металла идентичны составным частям краски с «Эверреди-бэттери». Металлографическое исследование тоже выявило совпадение между многочисленными элементами, обнаруженными в бело-желто-черном налете на стенке самолета, и элементами «Эверреди-бэттери», за исключением олова. Однако Пепен предположил, что олово могло быть от часов, которые относились к устройству дистанционного взрывателя, чтобы взорвать бомбу в 11.45. Части самих часов найти не удалось.

13

17 сентября научные исследования шли полным ходом. В Квебеке все оставалось без изменений. Маргарита Питр из дома не выходила. Либо насторожилась, прочитав газету, либо причина была безобидной. Осторожно расспросили соседей, выяснилось, что она вообще не любила двигаться, проводила целые дни в постели, и муж ее обслуживал.

Наконец 17 сентября подчиненные Мата и Гийометта собрали новую информацию и лишний раз убедились, что идут по верному следу. Узнали, что во время войны Маргарита Питр работала в арсенале и там познакомилась с Альбером Гюэ. Он неоднократно давал ей взаймы крупные суммы денег. Брат Маргариты, Женеро Рюэ, почти парализованный ниже пояса, работал часовщиком и выполнял заказы по ремонту часов от Гюэ. Не участвовал ли он в создании взрывателя с часовым механизмом?

К вечеру 18 сентября выяснилось, что Николь Коте, вероятно, была не кто иная, как Мари-Анж Робитай, и долгое время проживала в квартире Маргариты Питр. Во всяком случае, когда соседка Маргариты описала внешность Николь Коте, в ней немедленно узнали Мари-Анж Робитай. Маргарита Питр предоставила в распоряжение Гюэ свою квартиру, где он поселил под фальшивым именем возлюбленную и мог беспрепятственно посещать ее? Вечером 18 сентября Гийометт получил письмо рабочего Люсьена Карро, который писал, что в апреле Гюэ просил передать своей жене Рите бутылку отравленного ликера и обещал за это 500 долларов. Оно не вызвало доверия. Подобные письма появляются после любого преступления. Но на следующий день 19 сентября Гийометту позвонил хозяин одной гостиницы и взволнованно рассказал, что у него работает Тереза Ноэль, помолвленная с братом некоей Маргариты Питр с улицы Монсеньора Гавро. Тереза Ноэль в полном отчаянии сообщила ему следующее: сегодня утром к Маргарите Питр явился ее давнишний знакомый, некий Альбер Гюэ, показал ей статью из газеты, в которой говорилось, что пакет со взрывчаткой в аэропорт Ансьен-Лоретт доставила женщина. Понимает ли Маргарита, что` ее теперь ждет? Гюэ подсунул ей снотворные таблетки и потребовал, чтобы она покончила жизнь самоубийством. Маргарита приняла часть таблеток. Успели вызвать врача, и брат пытается положить ее в больницу Младенца Христа, но место обещают не раньше завтрашнего дня.

Наконец стали определяться приметы вероятного преступника. Пока Маргариту Питр не опознали как женщину, что привезла тот пакет в аэропорт, полиция ничего не могла предпринять, но за домом Питр установила пристальное наблюдение.

20 сентября около 9 часов утра перед домом № 49 остановилась машина. Вскоре из подъезда дома вышла женщина с бледным лицом. Ее с двух сторон поддерживали под руки. Пока она шла к автомобилю, Пелетье успел рассмотреть ее и теперь не сомневался: это была его пассажирка 9 сентября. Как только Белек и Гийометт узнали об этом, они установили наблюдение за больницей и приказали арестовать Маргариту Питр, как только она выйдет оттуда. Поводом для ареста пока стала попытка совершить самоубийство, которое по канадским законам было наказуемо. Одновременно установили наблюдение за Гюэ. Выяснилось, что он покинул свою квартиру, расположенную за магазином, и вместе с дочерью переехал к матери в предместье Квебека. В остальном же продолжал заниматься своими делами, будто ничего не случилось.

Прошли еще два тревожных дня. Гийометт узнал, что Питр пыталась еще раз отравиться, но ее откачали, и 23 сентября она сможет вернуться домой. Около входа в больницу ее встретили детективы и доставили домой. В квартире ее ждали Белек, Гийометт и Пелетье.

Квебекская пресса прозвала Маргариту Питр «вороном». Долго никто не мог понять, что она за человек. То ли она глупая, ограниченная женщина, привыкшая к беспорядочному образу жизни, задолжавшая Гюэ такую сумму денег, что он шантажировал ее, и она вынуждена была выполнять его желания, предоставлять комнаты для его любовницы, а потом стала соучастницей убийства его жены. То ли наглая, испорченная и беспринципная мерзавка, которая сознательно участвовала в убийстве, чтобы избавиться от долгов. Скорее всего, и то, и другое.

Гийометт допросил эту полную, рыхлую, бледную женщину невысокого роста, с бегающими глазками. Она пыталась отрицать свою поездку в аэропорт Ансьен-Лоретт. Однако, когда инспектор пригласил в комнату таксиста Пелетье, Маргарита, тяжело дыша, опустилась на стул и призналась, что утром 9 сентября отвезла пакет в аэропорт. Однако утверждала, что около вокзала ее остановил незнакомец и попросил отвезти пакет в аэропорт, ему же нужно было ехать поездом. Он заплатил ей за услугу 30 долларов. Гийометт объявил, что знает о ее отношениях с Гюэ, о пребывании Мари-Анж Робитай в ее квартире и о визите Гюэ к Маргарите 19 сентября. Тогда Питр изменила показания. Альбер Гюэ назначил ей свидание около вокзала Пале 9 сентября в 8.30, он вручил ей пакет и приказал доставить его к самолету на Бэ-Комо. Затем последовали длинные лихорадочные объяснения, которых никто и не просил. Она рассказывала, что познакомилась с Гюэ в 1942 г. в арсенале и распространяла среди служащих его товар. Затем, работая официанткой, выполняла те же поручения, потому что ее заработка не хватало и приходилось брать у Гюэ деньги взаймы. Она должна ему 600 долларов. Этим долгом он давно уже шантажирует ее. В 1947 г., когда она еще жила на улице Ришелье, Гюэ заставил ее взять в свой дом его любовницу Мари-Анж, которой едва исполнилось 16 лет. Мари-Анж Робитай сбежала тогда от родителей и скрывалась под фальшивым именем Николь Коте. Гюэ не беспокоило, что это считается сводничеством и что Питр боялась и полиции, и суда по делам несовершеннолетних. Гюэ послал ее 9 сентября в Ансьен-Лоретт, объяснив, что пакет должен попасть к клиенту в Бэ-Комо еще до конца недели, и в пакете якобы антикварная статуэтка. Она не знала, что Рита Гюэ летит этим самолетом. Все выяснилось лишь после катастрофы, и Маргарита заподозрила неладное. 16 сентября Гюэ явился в квартиру к Маргарите, велев позвать туда же Мари-Анж Робитай, но не сообщать ей, что он тоже придет. Маргарита сказала девушке, что хочет сообщить ей кое-что важное. Гюэ встретился с Мари-Анж, и Питр слышала часть их разговора. Гюэ сказал любовнице, что они не могут видеться, по крайней мере, полгода, но теперь он свободен, и как только ей исполнится 21 год, заберет ее к себе навсегда. 19 сентября Гюэ снова появился у Питр, швырнул на стол газету «Ле Канада» и обвинил Маргариту в том, что она передала пакет не тому, да еще вмонтировала в него бомбу. Добавил, что не станет разбираться в этом деле, полиция все равно найдет Питр, так что ей лучше покончить с собой. Он дал Маргарите таблетки и потребовал, чтобы она их проглотила. Маргарита так и сделала, но тут появился ее брат и вызвал врача.

Рассказывая об этом, полная Маргарита Питр буквально обливалась по`том. Клялась, что сказала все, что знает. Но Белек понимал, что она лжет, и велел рассказать всю правду. Маргарита отвернулась на некоторое время, глубоко вздохнула, провела рукой по лбу и снова заговорила. 13 августа явился Гюэ и пообещал простить ей все долги, если она окажет ему одну услугу. Он якобы дружит с некоей мадам Коте, у которой ферма в Ривьер-о-Пен. Мадам Коте нужно выкорчевать пни, а для этого необходим динамит. Гюэ сложно купить его. А она, Маргарита Питр, упоминала однажды, что одна из ее соседок знакома с продавцом из магазина сельскохозяйственного инвентаря и легко могла бы достать динамит. Действительно, соседка мадам Парен помогла ей, узнав, что Маргарите простят огромный долг за эту услугу. Они вместе отправились к знакомому мадам Парен, Леопольду Жиро, который работал в фирме «Самсон и Фильон». Мадам Парен представила Маргариту Питр как мадам Коте и убедила Жиро, что речь идет о сельскохозяйственных нуждах, и у мадам Коте имеется сертификат на приобретение динамита, но она забыла документ дома. Они купили 10 фунтов динамита и 19 капсюлей. Квитанцию Маргарита Питр подписала именем Коте. В девять часов вечера Гюэ зашел за пакетом в ресторан, где она работала. Однако ее долговые обязательства он забыл захватить.

Гийометт приказал привести мадам Парен. Она растерялась и призналась, что после попытки Маргариты Питр совершить самоубийство стала кое о чем догадываться, но не решилась сообщить в полицию о своем участии в афере. То же самое произошло и с продавцом Жиро. Он сообщил подробные данные о типе динамита и капсюлей. Белек связался с Пепеном в Монреале и получил подтверждение, что желатин-динамит, который Маргарита Питр приобрела в магазине, и медные капсюли совпадают с тем, что удалось обнаружить экспертам.

Теперь появились основания арестовать Альбера Гюэ. 23 сентября в 11 часов вечера его арестовали в квартире у матери. Хотя Белек и Гийометт специально выбрали для этого позднее время, все же вскоре собралась толпа людей, чтобы взглянуть на человека, который подозревается в убийстве своей жены и еще 22 человек. Это был стройный, худощавый мужчина 32-х лет. Он не испугался, не смутился, и бледный, но с гордым видом прошел сквозь толпу. Казалось, он совершенно уверен в себе.

Первый допрос закончился ничем. Гюэ отрицал какую-либо свою причастность к гибели «ДС-3-Д280». Отрицал, что дал Маргарите Питр пакет, и уж точно не принуждал ее к самоубийству. Вообще всю эту историю он назвал «детскими фантазиями». У него хватило ума не отрицать, что он давно знако`м с Маргаритой Питр, использовал ее иногда как посредницу в торговле, и ее больной брат работает на него. С безразличным видом он подтвердил, что Мари-Анж Робитай была его любовницей. Однако утверждал, что «приключение с этой крошкой» закончилось еще до гибели его жены. Жена знала об этой связи, и не было ни малейшей причины убивать ее. У него было одно желание – видеть жену живой. Пусть его оградят от обвинений примитивных существ вроде Питр и Рюэ.

Арест Гюэ и показания Маргариты Питр превратили катастрофу самолета в сенсационную тему. Спецнаряд полиции был вынужден охранять дом на улице Монсеньора Гавро от толпы. Маргарита Питр не погнушалась позировать репортерам за 150 долларов, после чего полиция и общественное мнение все же стали считать ее не жалкой недалекой женщиной, измученной шантажом, а корыстолюбивой соучастницей убийства. Полагали даже, что Гюэ за ее помощь наверняка пообещал ей часть страховой выплаты.

В то же время репортеры осаждали кафе «Монте-Карло», надеясь увидеть и сфотографировать Мари-Анж Робитай. Сотрудникам Гийометта пришлось потрудиться, чтобы оттеснить прессу и точно установить, какие же отношения на самом деле связывали Гюэ и 19-летнюю Робитай.

Мари-Анж поняла, что отпираться и молчать теперь бессмысленно, и под протокол рассказала всю историю. Она познакомилась с Гюэ в 1947 г. на танцах в одном кафе. Тогда ее тянуло на подростковый бунт, хотелось перемен, тяготило однообразное существование в родительском доме в Нижнем городе. Гюэ представился ей как солидный ювелир и коммерсант, и она подумала, что этот человек спасет ее от пошлой, скучной обыденности. Он же разбудил в ней сексуальность, почти одержимость, взрастил иллюзии. Скоро выяснилось, что Гюэ женат и ювелир-то так себе, но для Мари-Анж это уже не имело значения. Она представила его своим родителям под именем Роджера Энджерса, жила с ним в Монреале вовсе не на вилле своей мечты, а в дешевых меблированных комнатах, а потом и вовсе сменила родительский дом на убогую комнату в квартире Маргариты Питр. Пока Рита Гюэ не позвонила родителям Мари-Анж и не объяснила, что Роджер Энджерс в действительности – ее муж Альбер Гюэ.

Месяцами Мари-Анж находилась в квартире Маргариты Питр, ничего не делая, ожидая только прихода Гюэ, его любви и порции новых обещаний и иллюзий.

Она жила в постоянном страхе перед судом по делам несовершеннолетних, месяцами сидела взаперти, без денег, и скрывалась под фальшивым именем Николь Коте. Когда ей надоела такая жизнь, она решила расстаться с Гюэ, одолжила 50 долларов, поехала в Монреаль, чтобы позвонить родителям и узнать, можно ли ей вернуться домой. Но Гюэ помчался следом за ней на машине, нагнал поезд, вытащил ее из вагона и привез обратно в Квебек.

Снова потекли месяцы в комнатке на улице Святой Анжелы. Это длилось до мая 1949 г. Однажды она уже была на пути к судье по делам несовершеннолетних, чтобы рассказать ему обо всем. Гюэ вновь перехватил ее, привез в гостиницу и обещал вскоре развестись с женой. В гостинице Мари-Анж жила под именем мадам Гюэ, но ее одолела тоска, надоело вечно ждать, она продала свою пишущую машинку и сбежала. На набережной ее остановил Гюэ. Она поддалась его уговорам и поехала с Гюэ в Сет-Иль. Когда он навещал ее, они жили как супруги. Но средства не позволяли Гюэ часто навещать любовницу.

В июне у Мари-Анж больше не стало сил терпеть. Она вернулась к родителям и начала работать в кафе «Монте-Карло». А Гюэ продолжал преследовать ее. Прямо на улице он грозил ей самоубийством, тогда 23 июня она попросила арестовать его. Но на следующий день, после того как Гюэ освободили, он опять появился в кафе. Тогда ему в последний раз удалось уговорить Мари-Анж поехать с ним в Монреаль. Через несколько дней она снова вернулась домой. Гюэ стал заваливать ее страстными письмами, умолял подождать еще немного. С тех пор они виделись только один раз в квартире Маргариты Питр после катастрофы самолета.

Маргарита Питр поняла все правильно. Гюэ сказал Мари-Анж, что теперь он свободен. Но она ответила ему, что любовь прошла. Гюэ не поверил, хотя это была правда. В заключение Робитай добавила, что ничего не знала о его намерениях убить жену и о самом убийстве, которое он «может быть» совершил. Вероятно, чувство ее к Гюэ еще не совсем остыло, Мари-Анж не могла так сразу поверить в его виновность. Однако ее показания не оставляли никакого сомнения: у Гюэ был очевидный мотив для убийства жены.

Пока Гийометт заканчивал допрос Мари-Анж Робитай, Белек занялся Женеро Рюэ. Похоже, часовщик Рюэ участвовал в изготовлении взрывателя с часовым механизмом. Он застал часовщика в инвалидном кресле в убогой мастерской на улице Святого Франсуа. Тут же, рядом с мастерской, находилась его не менее жалкая квартирка. Рюэ работал за своим столом, словно ничего не произошло, и общался с инспектором с видом терпеливого больного. Да, он знаком с Гюэ. Встречался с ним каждую неделю, когда тот приносил или забирал часы из ремонта. Он слышал, в чем обвиняют Гюэ. Рюэ также знал, что рассказала его сестра. Но она никогда не посвящала его в свои тайны. Он просто одинокий инвалид.

Рюэ долго отпирался и размышлял, потом все-таки вспомнил, как примерно в двадцатых числах августа Гюэ пришел к нему и спросил, не знает ли Рюэ кого-нибудь, кто немного разбирается в динамите. Якобы он купил в Сет-Иле земельный участок, и ему нужно выкорчевать пни. Рюэ вспомнил одного своего клиента, Овида Коте из Шарльбура, который уже 12 лет работал с динамитом на строительстве дорог. Только он назвал имя Коте, как открылась дверь и в мастерскую с испорченными часами в руках вошел сам Коте. Вот ведь случай! Гюэ поговорил с ним о динамите. Это все, что Рюэ слышал о динамите в связи с Гюэ. Инспектор спросил его, не приходилось ли ему когда-нибудь монтировать часы в электрический взрыватель. Придет же инспектору такое в голову, усмехнулся Рюэ.

А через несколько минут он вспомнил, как в конце августа или в начале сентября Гюэ опять был у него, принес будильник и попросил просверлить дырочку слева под цифрой 12. Объяснил, что с динамитом дела продвигаются, и теперь он занят созданием электрического взрывателя. Дырочка была просверлена, Гюэ исчез, а через неделю произошла катастрофа.

Показания Рюэ насторожили инспектора. Возможно, Рюэ хладнокровно обдумал ситуацию и решил кое в чем сознаться добровольно, чтобы отвести от себя более серьезные подозрения. Детективы, которые ездили в Шарльбур, сообщили, однако, что Овид Коте подтвердил его показания и добавил, что отговаривал Гюэ от какого бы то ни было применения динамита. Но Белек не успокоился и решил обыскать мастерскую Рюэ – вдруг удастся найти следы работы над взрывателем? Он попросил приехать в Квебек Франшера Пепена и Бернара Пекле. Когда инспектор и ученые прибыли в квартиру Рюэ, хозяина не было дома. Дверь им открыла его свояченица. Так что экспертам никто не мешал работать. Через час Пепен и Пекле наткнулись на кусок волнистого картона, сотрудники уголовной полиции не обратили бы на это никакого внимания. Картон был поврежден во многих местах и имел много черных наслоений, странных для часовой мастерской. Эксперты немедленно вернулись с картоном в Монреаль и исследовали его в лаборатории. Провели опыты с капсюлями взрывателя из меди, наполненными азидом свинца, и с капсюлями из алюминия, наполненными гремучей ртутью. Вокруг взрывающегося капсюля они установили своего рода кулисы из волнистого картона. При взрыве маленького капсюля волнистый картон принимал на себя небольшую взрывную волну. После этого ученые исследовали наслоения на картоне, возникшие при экспериментах, и выяснилось, что отложения, появлявшиеся при взрыве медного капсюля, наполненного азидом свинца (подобный капсюль был использован при взрыве самолета), точно соответствуют отложениям на волнистом картоне, обнаруженном в квартире Рюэ. Не оставалось сомнений, что Рюэ испытывал различные капсюли взрывателя и применял волнистый картон как ограждение от воздействия взрыва.

Как только Белек получил это известие, он предъявил результаты расследования Рюэ. Белек больше не церемонился с «больным» и надавил на него так, что тот признался: да, он изготовил взрыватель с часовым устройством и вместе с Гюэ испытывал его у себя в кухне. Плача и ссылаясь на свою беспомощность и слабость, Рюэ сказал, что боялся сознаться в создании взрывателя с часовым устройством, не хотел, чтобы его считали сообщником Гюэ в страшном преступлении. Он клялся, что Гюэ принес ему все для изготовления взрывателя, и уверял, будто взрыватель ему нужен для сельскохозяйственных работ в Сет-Иле. Правду Рюэ узнал уже после крушения самолета, когда Гюэ явился в его мастерскую и угрожал, чтобы тот не смел заявлять в полицию, иначе пожалеет.

В следующие месяцы ни Рюэ, ни его сестра ни в чем не изменили показаний. Гюэ тоже постоянно отрицал свою вину в гибели жены. 23 февраля 1950 г. Верховный суд и 12 присяжных рассматривали дело Гюэ. Они выслушали показания свидетелей и заключения экспертов, допросили Маргариту Питр и Женеро Рюэ. Почему Гюэ в суде отрицал соучастие Маргариты и ее брата, тем самым покрывая главных свидетелей обвинения, – неизвестно. Возможно, из-за гордыни и самолюбия. Обвиняемый молча слушал слова прокурора Дориона, с которыми тот обратился к присяжным: «В таком деле, как это, где могли быть сообщники, вы должны оценивать показания вероятного соучастника, исходя из своих знаний человеческой натуры. Вообще же вам не следует опасаться, что закон не покарает тех, кого следовало бы покарать, кроме Гюэ, если таковые имеются…»

И закон покарал, хотя и не сразу. После семнадцатиминутного совещания присяжные объявили Гюэ виновным, что означало по канадским законам смертную казнь. И лишь в тюрьме Бордо под Монреалем, не имея никакой надежды на помилование, 3 июля 1950 г. Гюэ изложил на 40 страницах историю подготовки и осуществления преступления, где описал и свои действия, и Маргариты Питр, и Женеро Рюэ, которые за обещанное им вознаграждение сознательно участвовали в преступлении. Гюэ казнили 12 января 1951 г. Оба его сообщника последовали за ним на виселицу в той же тюрьме Бордо. В 1952 г. был казнен Женеро Рюэ, в 1953 г. – его сестра Маргарита Питр, которую в народе называли «ворон».

Двумя годами позднее, в августе 1955 г., в чикагском «Журнале уголовного права, криминологии и полицейской науки» появилась статья «Научная сторона дела Гюэ» Франшера Пепена и Бернара Пекле. Они описали, как пытались обнаружить следы на обломках самолета, определить взрывчатое вещество, использованное в бомбе, и разоблачить Женеро Рюэ. Даже в условиях «холодной войны» и при возрастающем числе преступлений с применением взрывчатых веществ взрыв самолета был достаточно необычен. Разумеется, он привлек внимание широкой общественности, поэтому криминалисты-химики и взялись за определение взрывчатого вещества и реконструкцию бомбы.

Но через несколько месяцев, 1 ноября 1955 г., снова произошел подобный случай. Вблизи Лонгмонта, штат Колорадо, США, упал четырехмоторный «Дуглас ДС-6Б», транспортный самолет № 37 559 авиакомпании «Юнайтед эйрлайнс» с 5 членами экипажа и 39 пассажирами на борту. Он потерпел крушение в результате взрыва. Лаборатория Федерального бюро расследований в Вашингтоне обнаружила в обломках самолета то же, что в свое время нашли Пепен и Пекле, – динамит. 14 ноября в Денвере был арестован 27-летний Джек Гилберт Грэм, среди погибших пассажиров была его мать. Грэма уличили в том, что он подложил в чемодан матери бомбу, чтобы уничтожить ее и получить страховку в 37 800 долларов.

Дело Гюэ сохранило свое значение не только потому, что оно было первым подобного рода, но и из-за того, что работа канадской лаборатории доказала, как далеко за пределы Европы шагнула криминалистическая и химическая наука о следах. Лишь пять лет спустя благодаря изучению следов было раскрыто еще одно преступление за тысячи миль отсюда, в другой части света. Только здесь главную роль в расследовании сыграли не взрывчатые вещества и взрыватели, а следы растений, на которые пятьдесят лет назад также обратили внимание криминалистов фантазия Артура Конан Дойла и учебник по криминалистике Ганса Гросса.

14

Бонди, пригород Сиднея, иногда называют «пляжным раем» на Тихом океане. Однако, если под раем подразумевают роскошную жизнь, как, например, во Флориде, это не о Бонди. Здешний желтый песок и морской воздух могут, конечно, соперничать с пляжами Флориды, но молочные бары и закусочные, где подают жареную рыбу и картофель, скромнее и демократичнее, чем во Флориде.

Летом 1960 г. в Бонди проживало более 20 000 человек – местных австралийцев, туристов, иммигрантов, командировочных, таксистов и водителей автобусов. Бэзил и Фрида Торн, скромная супружеская пара, поселились в начале года в двухэтажном доме на Эдвард-стрит. Торн работал туристическим агентом. Один из двух его детей, восьмилетний Грэм, посещал Шотландский колледж, так называемую общественную школу Сиднея; на самом деле это была традиционная частная школа. Бэзил Торн и сам когда-то был учеником Шотландского колледжа в Бельвью-Хилл по соседству с Бонди. Каждое утро в 8.30 Грэм в сером школьном костюмчике проходил от своего дома по Эдвард-стрит до пересечения с Веллингтон-стрит, там сворачивал и шел вдоль сквера до угла, к которому присоединялась улица О’Брайен-стрит, где ждал Филлис Смит, приятельницу его родителей. Ее дети тоже учились в Шотландском колледже. Филлис Смит сажала Грэма в свою машину и отвозила в Бельвью-Хилл в школу.

Этот заведенный порядок долгие годы оставался бы неизменным, если бы Бэзил Торн в одночасье не разбогател. Как постоянный участник сиднейской оперной лотереи, он каждую неделю покупал лотерейный билет за 3 доллара. В тот день, 1 июня 1960 г., находясь в командировке, Торн узнал, что на его билет пришелся главный выигрыш в 100 000 австралийских фунтов (почти 1 миллион немецких марок по курсу того времени). Внезапное богатство не вскружило Торнам голову, они оставались скромными людьми. Репортерам, ожидавшим в аэропорту Сиднея, Торн заявил, что не намерен сорить деньгами, они пригодятся его семье в будущем. Он продолжал вести скромный образ жизни и не предполагал, что его богатство может вызвать зависть у окружающих.

7 июля около 9 часов утра перед домом Торнов остановился автомобиль Филлис Смит. Она сообщила, что притормозила, как обычно, на углу Веллингтон-стрит и О’Брайен-стрит, но Грэма там не было. Фрида Торн уверяла, что он вышел из дома в 8.30. В тревоге мать попросила подругу съездить в Шотландский колледж и узнать, не добрался ли Грэм в школу каким-нибудь другим транспортом. Выяснилось, что мальчик в школе не появлялся. И тут Фрида вдруг вспомнила о статье в газете – в апреле 1960 г. у известного французского фабриканта Эрика Пежо похитили внука. Бэзил Торн находился в командировке в Кемпси, и его жена сама позвонила в полицию Бонди.

Сержант полиции О’Шин появился в доме Торнов вскоре после звонка Фриды для выяснения обстоятельств исчезновения ребенка и слышал, как зазвонил телефон. Фрида Торн сняла трубку. Мужской голос с иностранным акцентом произнес: «Вы миссис Торн?» – «Да». – «Ваш муж дома?» – «Зачем он вам?» – «У меня ваш сын». Фрида Торн в ужасе протянула трубку сержанту и попросила его продолжить разговор от имени Бэзила Торна. Голос в телефонной трубке заявил: «Ваш сын у меня. Мне нужны 25 000 фунтов сегодня вечером до пяти часов».

О’Шин еще не знал, что Торн выиграл 100 000 фунтов, и возразил: «Откуда мне взять столько денег?» Голос раздраженно ответил: «У вас до пяти часов достаточно времени. Я не шучу. Не доставите мне деньги – скормлю вашего сына акулам!» О’Шин крикнул: «Но где я вас найду?» – «Я вам позднее позвоню еще раз». О’Шин сообщил обо всем в Третий спецдивизион полиции Нового Южного Уэльса. Там дело передали сержанту уголовной полиции Фриману. Никто не предполагал, что этим делом многие месяцы будет заниматься вся полиция австралийского штата Новый Южный Уэльс.

В то утро, 7 июля 1960 г., когда сержант уголовного розыска Фриман впервые переступил порог дома Торнов, у полиции Австралии не было никакого опыта в расследовании дел о похищении людей. Единственное подобное происшествие было 28 лет назад. В феврале 1932 г. похитили скотовода Перротта и держали в квартире в Сиднее на Роско-стрит. Похитители заставили его подписать чек на 10 000 фунтов. Однако при попытке получить деньги по этому чеку они были арестованы, а Перротт освобожден. У полиции США был уже богатый опыт (все больше печальный) в подобных делах, начиная с похищения ребенка Линдбергов в конце 1920-х гг., а вот уголовный розыск в Сиднее столкнулся с совершенно новой для него проблемой. К дому Торнов стянули значительные полицейские силы. Проводились обыски на улицах и в садах. При этом по неопытности было нарушено основное правило: любые действия полиции должны производиться при соблюдении строжайшей секретности. Похитители детей предупреждали родителей своей жертвы, чтобы не привлекали полицию, иначе ребенка убьют. Похищенного ребенка в обмен на выкуп возвращали, только если чувствовали себя в полной безопасности. Обнаружив участие полиции, предпочитали убить свою жертву, освобождаясь еще до начала преследования от «балласта». К сожалению, даже осторожные действия полиции не всегда предотвращали убийство похищенного ребенка, и родители, даже заплатив выкуп, часто получали взамен мертвое тело. Основным правилом считалось, ни в коем случае не провоцируя убийство, попытаться проследить за передачей выкупа похитителям и перейти к преследованию, уже когда ребенок окажется в полной безопасности.

Активность полиции привлекла репортеров, пришлось солгать, что идут учения. Однако уже в 10 часов утра все знали, что исчез Грэм Торн и какой-то неизвестный потребовал у родителей выкуп. В полдень появились первые сообщения в газетах. Когда Бэзил Торн, вернувшись из командировки, прибыл в аэропорт Сиднея Кингсфорд-Смит, ему рассказал о случившемся сержант уголовного розыска Уоркман. Ни один проворный репортер не упустил шанса написать о событии. Уже вечером похититель Грэма Торна мог прочитать, что отец мальчика вернулся домой во второй половине дня, а это означало, что утром по телефону похититель не мог разговаривать с Бэзилом Торном, а разговаривал, скорее всего, с полицейским. Но остановить эту волну информации было невозможно. Первые же публикации вызвали общественное возмущение. Вскоре сиднейский репортер уголовной хроники Билл Арчибальд писал: «На улицах, фабриках, в отелях, автобусах, офисах, магазинах обсуждали только похищение ребенка. Версии, мнения, аргументы и дискуссии бушевали с такой страстью, какой не приходилось наблюдать со времени крупных политических и экономических потрясений первых послевоенных лет». Секретность полиция не сумела соблюсти, но и отступать уже было поздно. Старший комиссар Дилейни распорядился форсировать поиски преступника и задержать его, прежде чем он убьет ребенка и сбежит.

По указанию Фримана, телефон Торнов стали прослушивать. Если похититель снова позвонит, необходимо установить, откуда был сделан звонок. В квартире дежурил сержант уголовной полиции Пол. Во всем штате Новый Южный Уэльс взяли на контроль гостиницы, пансионаты, мотели, мосты, автобусы, вокзалы, пристани и аэропорты. На Сидней эти меры также распространялись, но в этом городе они представлялись бессмысленными. Город занимает 500 квадратных миль, огромный торговый центр, бесконечная цепь предместий на длинных отрезках морского побережья, острова, рощи, холмы и долины. Всю вторую половину дня и целый вечер по радио и телевидению передавали обращение Дилейни к населению: комиссар просил наблюдать и сообщать в полицию обо всем подозрительном. Сам премьер-министр Нового Южного Уэльса Хеффрон призывал общественность оказывать полиции помощь, заявив при этом, что «мы никогда не думали, что в нашей стране могут похитить ребенка и вымогать у родителей выкуп». И наконец, сержант уголовной полиции Грей предпринял попытку подвести к телекамере Бэзила и Фриду Торн, которые растерянно наблюдали за происходящим и постоянно твердили, что готовы отдать за своего ребенка весь лотерейный выигрыш. Но мать Грэма отказалась отойти от телефона, и Грей поехал в полицейский участок, где была оборудована временная телестудия, только с отцом мальчика. Торн обратился к похитителю: «Если тот, кто похитил моего сына, сам отец, то прошу его ради Бога вернуть мне Грэма живым». В конце Бэзил Торн расплакался и тронул сотни тысяч зрителей и слушателей, но, к сожалению, не того неизвестного, к кому были обращены его слова.

Пока Торн отсутствовал, в 21.40 в его доме зазвонил телефон. Сержант уголовной полиции Пол подошел к аппарату. «Это вы, мистер Торн?» – «Да». – «Деньги приготовили?» – «Да». – «Уложите их в два мешка». – «Подождите. Я хочу записать ваши условия точно, чтобы не сделать ошибку». Пол пытался затянуть разговор и дать возможность сотрудникам полиции засечь номер телефона, с которого звонил похититель. В ответ послышались невнятные слова, связь оборвалась. Вероятно, позвонивший что-то заподозрил. Установить место, откуда он звонил, не удалось. Фрида Торн в отчаянии обвинила полицию в некомпетентности – полицейские спугнули человека, в руках которого находится Грэм. Бэзил Торн был более сдержан, но и он тоже чувствовал, что полиция действует неуверенно, наугад, и это дает преступнику возможность скрыться. Бэзил заявил, что сам будет говорить с похитителем, если тот снова позвонит. Так поздно вечером 7 июля начался конфликт между родителями и полицией, который продолжался на протяжении почти всей этой истории. Похититель больше с родителями мальчика не связывался. Торны день ото дня все больше впадали в отчаяние. Они метались, паниковали, их обманывали какие-то жулики, утверждавшие, что ребенок находится у них. Однако полиции отступать было некуда. Давило общественное мнение. И когда стали появляться «стервятники», которые использовали похищение ребенка, чтобы шантажировать родителей и тянуть из них деньги, полиция просто обязана была вмешаться. Так бывало раньше, так случилось и теперь, в ночь с 7 на 8 июля 1960 г.

Утром 8 июля Фриман и его сотрудники покинули квартиру Торнов и предоставили им возможность самим дожидаться нового звонка похитителя. Однако вскоре Фриману пришлось заехать за Торнами и отвезти их в Уэйкгерст на северо-востоке Сиднея. Один старик, собиравший пустые бутылки на свалке, нашел школьный ранец. Это был ранец Грэма. Дилейни послал 200 полицейских обыскать всю местность. Самолетом доставили из Южной Австралии служебных собак, подняли в воздух поисковые вертолеты. Два дня работы прошли впустую. 11 июля в миле от места обнаружения ранца нашли кепку, плащ, учебник математики и контейнер для завтрака, принадлежавшие Грэму. Однако дальнейшие поиски ничего не дали.

В это время телефон сиднейской полиции, предназначенный для вызова в экстренных случаях, не умолкал ни на минуту. Сотрудники отдела проделали тысячи миль пути, чтобы проверить поступившие сообщения. Они обыскивали старые дома, из которых якобы раздавались крики ребенка, и натыкались, в конце концов, на кошку с котятами. Обследовали целые корабли, как, например, «Касл Филис» в Мельбурне, где вроде видели подозрительную женщину с мальчиком.

И все же из бесконечного потока информации удалось вычленить одно сообщение, которое показалось достойным внимания. Молодой человек Джозеф Денмид сообщил, что 7 июля в 8.30, когда он со своей невестой проходил перекресток Веллингтон-стрит и Фрэнсис-стрит, ему бросился в глаза подозрительного вида автомобиль, неудачно припаркованный, так что его пришлось обойти. Когда Денмид услышал о похищении, он насторожился. Это был голубой «Форд Кастомлайн» выпуска 1955 г. Сержанты уголовной полиции Койл и Бейтман устроили Денмиду серьезное испытание. Койл попросил его в потоке уличного движения называть ему все голубые машины «Форд Кастомлайн» производства 1955 г., пока не убедился, что молодой человек правильно определил марку автомобиля. Лишь после этого была изучена картотека всех зарегистрированных в Новом Южном Уэльсе машин «Форд Кастомлайн» 1955 г. Из 270 000 таких автомобилей 5000 были выпуска 1955 г. Машины находились во всех частях Нового Южного Уэльса. Специально назначенные сотрудники полиции посетили каждого владельца, чтобы установить, где был автомобиль утром 7 июля. Фоли, Койл и Бейтман понимали, что эта работа потребует нескольких месяцев.

Через десять дней после исчезновения Грэма Торна положение было таким же, как и в первый день. Бэзил и Фрида Торн по-прежнему напрасно ждали нового звонка похитителя. Опытные специалисты сделали вывод, что тот потерял надежду получить выкуп и уже убил Грэма Торна. Звонка от него родители так и не дождались, зато из своих нор повылезали гиены-вымогатели, учуяв легкую добычу. Несчастных Торнов шантажировали мерзавцы, наживающиеся на человеческом горе. Бэзил и Фрида Торн, а вместе с ними священник отец Гудвин, который официально предложил себя в качестве посредника между родителями и похитителем, метались между отвратительными вымогателями, пытавшимися обмануть и шантажировать их, то загораясь надеждой, то впадая в отчаяние. Незнакомые люди подводили к телефону подученных детей, выдавали их за Грэма и, ставя перед родителями множество условий, заманивали их с суммами денег даже в Брисбен и Квинсленд. Еще во второй половине дня 16 августа Торнам позвонил какой-то итальянец из Квинсленда и сообщил, что только что видел Грэма в машине, которая направлялась в Таунсвилл, добавив: «Надеюсь, это известие вас осчастливит».

В тот же день 16 августа два восьмилетних мальчика, Филип Уолл и Эрик Каулин, в Грэндвью-Гроув в Сифорте, в 10 милях от Бонди, видели на пустыре подозрительного вида сверток. Мальчики и их отцы, взяв факелы, отправились туда. В лощине они обнаружили тот самый сверток. Развернув пестрое одеяло, перевязанное веревкой, мужчины увидели труп мальчика со связанными руками. Они сообщили в полицейский участок в Мэнли о находке, и через час Сидней потрясло известие, что Грэм Торн обнаружен, но не живым, а мертвым. На мальчике были те же вещи, которые надела на него мать утром 7 июля. Школьная курточка была застегнута на все пуговицы. В кармане брюк лежал аккуратно сложенный чистый носовой платок. Все это позволяло предположить, что ребенка убили вскоре после похищения. Ноги тоже были связаны. Вокруг шеи обвивался шарф. Судя по всему, этим шарфом ребенку завязали рот, чтобы не кричал. Легкие и верхние дыхательные пути имели множественные кровоизлияния, что свидетельствовало об удушении. Череп на затылке был проломлен. Грэм Торн умер насильственной смертью, причем задолго до обнаружения его тела.

15

Один французский корреспондент из Сиднея писал, что реакция Австралии на сообщение об обнаружении трупа ребенка была подобна «воплю, взывающему о возмездии».

Полиция оказалась не в силах предотвратить убийство. Теперь все надеялись, что она постарается непременно найти преступника. Сотрудники полиции, собравшиеся утром 17 августа в Сиднее, под руководством Дилейни и суперинтендантов Уиндзора и Уолдена безуспешно пытались добыть какие-нибудь дополнительные сведения, опрашивая жильцов домов. Вскоре пришлось признать, что полиция, как и прежде, ничего не знает о похитителе. Известно лишь, что тело ребенка нашли в десяти милях от дома его родителей, в то время как школьный ранец и другие вещи Грэма были обнаружены совсем в другом месте, в северо-восточной части города. Ясно также, что ребенка убили давно. Кроме этого, не было ни одной зацепки. Уже опросили несколько тысяч владельцев «Форд Кастомлайн» выпуска 1955 г. Насколько удалось выяснить, ни один из них не находился вблизи места похищения 7 июля. В этой атмосфере безнадежности и пессимизма Уиндзор и Уолден обратили внимание на следы, которые преступник должен был оставить на теле жертвы.

Австралийская уголовная полиция тоже не оставалась в стороне от естественно-научной криминалистики. Еще в 1936 г. по опыту Европы в Брисбене была основана судебно-криминалистическая лаборатория. Двумя годами позднее в Сиднее оборудовали еще одну. Однако эти лаборатории занимались в основном исследованием следов ног, графологической экспертизой, анализом документов и следов от инструментов. Но после Второй мировой войны в Австралии полных ходом стала развиваться естественно-научная криминалистика.

К 1948 г. разрослось Бюро научной криминалистики в Сиднее, основанное в 1938 г. В августе 1960 г. в нем работали 18 сотрудников во главе с сержантом уголовной полиции Аленом Кларком. Однако там не было своих ученых, как в Европе. В Бюро придерживались правил и порядков, характерных для Англии до 1938 г. Сотрудники Кларка обучались осмотру места происшествия и обеспечению сохранности следов. Весь материал с места преступления передавали в научные институты, сосредоточенные в Сиднее. При этом и сам Кларк, и его специалисты были все же весьма осведомлены в вопросах естественно-научных исследований, поскольку сотрудничали с учеными, которые интересовались криминалистикой.

Утром 17 августа Ален Кларк и его сотрудники: Росс, Уайт, Никсон, Стаки, Сноуден и Линдси, появились в Сифорте. Одни внимательно осматривали место обнаружения трупа ребенка, другие занимались исключительно следами на теле, одежде и одеяле. Одеяло и одежда были доставлены в Бюро научной криминалистики на Сентрал-стрит в Сиднее. Здесь, к радости Уиндзора и Уолдена, Кларк обнаружил и зафиксировал множество различных следов. На обеих сторонах одеяла нашли много волос человека и животного. Они прилипли также к спине курточки и к брюкам Грэма. На шарфе, которым был завязан рот ребенка, тоже были волосы человека. Многократное, тщательное обследование ботинок, брюк, изнанки курточки, завязанной части шарфа выявило большое число видимых под микроскопом прилипших кусочков почвы, которые имели одинаковую красноватую окраску. Каждый предмет, так же как и волосы, криминалисты упаковали отдельно. На шарфе, брюках и пиджаке имелись иные следы – мельчайшие частицы растений и листва неопределенного происхождения. Другие составные части растений прилипли ко внутренней стороне одеяла, в основном там, где одеяло касалось спины Грэма, но, главным образом, спереди, где оно лежало на груди убитого. На ботинках имелись отчетливые образования плесени, шерстяные гольфы Грэма были покрыты странным жирным веществом. Пока криминалисты не могли объяснить происхождение ни плесени, ни жирной субстанции на гольфах.

Обеспечение сохранности многочисленных следов отняло много времени. Но уже 18 августа Кларк обратился к профессору Невиллу Хьюлетту Уайту, преподававшему в университете Сиднея патологию растений, и передал ему ботинки и чулки с явно выраженными образованиями грибков и жира, попросив определить их вид, происхождение и время появления. 19 августа он связался с Кэмероном Оливером Крэмпом, который работал в Государственной полицейской лаборатории судебной медицины и занимался идентификацией волос. Его попросили исследовать обнаруженные волосы. Затем последовала передача красноватых кусочков почвы, прилипших к одежде мальчика, Хорасу Фрэнсису Уитуорту, который уже четверть века трудился в Музее геологии и горнорудного дела в Сиднее и часто проводил криминалистический анализ почвы. По поводу следов растений Кларк консультировался с ботаником Джонсоном и впоследствии с доктором Джойс Уинифред Виккери, которая работала в ботаническом саду в Сиднее. И наконец, Кларк обратился за советом к Малколму Чейкину, профессору текстильной техники при университете в Новом Южном Уэльсе, чтобы тот определил технические особенности текстиля одеяла и установил, где оно могло быть изготовлено. В начале исследований Кларк даже не представлял, какой они примут размах. Еще меньше он мог предвидеть, что именно следы невзрачных растений вскоре укажут путь к убийце.

16

Первые результаты исследований Кларк получил от доктора Кэмерона Оливера Крэмпа. Это был анализ обнаруженных волос. Было установлено наличие трех различных видов волос человека и значительное количество шерсти животного. Шерсть принадлежала собаке и была очень мягкой, с рыжеватым оттенком. Крэмп считал, что порода собаки – пекинес. Предположительно, у преступника мог быть пекинес.

Весьма интересными оказались результаты исследований патолога растений Невилла Хьюлетта Уайта. Культуры плесени на ботинках Грэма Торна состояли из четырех различных грибков. Самыми примечательными среди них были желтовато-зеленые шарики, похожие на крахмал. Это был грибок аспергилл ползущий (Аspergillus repens), известный с давних времен и развивающийся во влажной теплой среде, в полном покое, за определенный срок. Нельзя ли, зная сроки развития культуры, точнее определить время, когда труп ребенка завернули в одеяло и положили в то место, где его нашли? Может, таким образом подтвердится версия, что преступник убил Грэма сразу после его похищения?

Для подобного исследования существенными являются спорангии грибка, в которых вызревают споры. Как только происходит вызревание, спорангии открываются, споры высыпаются и, попав на благоприятную почву, дают новые грибки. Спорангии на ботинках Грэма Торна только что открылись и начали высыпать споры. Период вызревания спор – ровно три недели, следовательно, прошло три недели, пока на ботинках ребенка смогли вызреть споры. Правда, от времени попадания спор на ботинки до образования спорангии тоже прошло от двух до трех недель. Таким образом, труп ребенка пролежал в Грэндвью-Гроув по меньшей мере пять недель. Точное время от образования спорангий до выпадения спор зависит от питательной почвы, температуры и влажности среды. Профессор Уайт искусственно вырастил грибок на стерильных частях кожи ботинок. Выращивание происходило в среде, воспроизводившей среду свертка, в котором обнаружили тело Грэма Торна. В первой половине сентября Уайт сообщил Кларку, что период развития плесени точно равен трем неделям. Следовательно, 20 августа, когда Уайт начал свою работу, плесени на ботинках Грэма Торна исполнилось шесть недель, а значит, Грэма Торна убили сразу после похищения.

Однако сколь бы ни была важна работа Уайта по установлению точного времени гибели Грэма Торна, все же где именно, в какой определенной, четко ограниченной среде нужно было искать преступника? Такие сведения поступили от Хораса Фрэнсиса Уитуорта из Музея геологии и горнорудного дела после того, как он исследовал красноватые кусочки почвы. Под микроскопом он вычленил различные составные части: глину, желтые и коричневые частицы краски и несколько растительных волокон. Но основная масса состояла из крупиц песка, перемешанных с красноватым веществом. Вещество растворилось, как только ввели несколько капель соляной кислоты, с отчетливым шипением, что доказывало наличие извести. Значит, прилипшие кусочки почвы состояли из раствора извести, окрашенного в красный цвет. Подобный раствор обычно используют в Австралии при строительстве домов, и прежде всего частных, с подвалом. Грэм Торн, вероятно, лежал в таком подвале, и на него попали красные частички раствора. Но красный известковый раствор использовался при строительстве тысяч домов, где искать тот самый? На помощь пришли исследования остатков растений.

Микроскопические частички растений, которые Кларк и его сотрудники собрали в конце августа с различных частей одежды Грэма Торна и с одеяла, подразделились на пять типов следов. Первый тип состоял из частиц листиков и стебельков, взятых с одеяла. Второй – из двух растений, прилипших к шарфу Грэма. Третий – из растительных частиц, прилипших к курточке Грэма со спины. Четвертый – из таких же частиц, прилипших к брюкам. Пятый – из особенно тонкого материала, который при выколачивании высыпался из курточки Грэма и, казалось, был растительного происхождения.

Можно ли по частям растений идентифицировать их вид? Растут ли идентифицированные растения в месте обнаружения свертка с телом? Если да, то дальнейшая работа не имела смысла, поскольку частицы растений могли попасть на одежду и одеяло на этом месте. Они не могли тогда указать путь к неизвестному еще месту, где Грэма убили, держали его труп и завернули в одеяло. Ботаник Джонсон, к которому обратился Кларк, 1 сентября предпринял попытку идентификации растений и поехал вместе с ним в Грэндвью-Гроув. Там они вдвоем обследовали растительность на месте обнаружения трупа, и после длительной работы Джонсон решил, что найденные на одежде Грэма частицы листиков ни в коем случае не могут принадлежать дикорастущим растениям данной местности. Но он не хотел давать окончательного заключения и предложил, как уже говорилось, обратиться к доктору Джойс Виккери, которая с 1936 г. занималась классификацией растений в Национальном ботаническом саду Сиднея.

6 сентября Джойс Виккери получила комплект всех пяти типов следов, собранных Кларком, и принялась за трудоемкую работу по составлению морфологической характеристики различных частиц листьев, стеблей, веток, плодов и семян. Ей пришлось исследовать также многие частицы анатомически и изготовлять микроскопические поперечные, продольные и радиальные разрезы отдельных частиц растений, чтобы заглянуть во внутреннее строение их клетки. Лишь после этого она сумела определить, к какому растению относятся отдельные частицы следов.

Задание оказалось таким сложным, что Джойс Виккери попросила куратора Ботанического сада созвать научный консилиум. Совместными усилиями ученых к середине сентября удалось проанализировать важные составные части всех проб. Список растений был следующий: смолосемянник сладкий, эвкалипт кровяно-дисковый, кипарис горохоплодный, подвид скварроза или савара, казуарина хвощевидная, кипарис гладкий, кунцея белая, она же клещевой куст, полевица побегообразующая. Некоторые растения, как, например, полевица, были представлены лишь одним семечком или обнаружены не на всех предметах одежды Грэма, а на одеяле имелись в основном частицы только двух растений. Первое – кипарис горохоплодный, подвид савара, относится к можжевельникам, его часто используют как декоративный кустарник в садах. Второе – кипарис гладкий, настоящий кипарис, сильно отличается от можжевельника и в противоположность ему встречается редко.

По окончании определения следов Кларк и Джойс Виккери предприняли повторное обследование растительности Грэндвью-Гроув. Опустившись на колени, они осматривали один квадратный метр за другим. Джойс Виккери нашла смолосемянник, эвкалипт, казуарину, кунцею, лантану сводчатую, но не обнаружила ни одного экземпляра кипариса савара и иных видов кипарисов. Допустим, семечко травы полевицы могло попасть на одежду жертвы случайно, но странная, необычная комбинация частей обоих видов кипариса так отчетливо выражена, что могла появиться на месте обнаружения трупа только вместе с ним и, очевидно, с места, где погиб Грэм Торн.

Чтобы ничего не упустить, Кларк и Виккери обследовали также сады всех домов в местности, где нашли труп Грэма. Кларк вернулся на Сентрал-стрит с твердым убеждением, что на месте, куда затащили Грэма Торна или на котором его убили, должны расти оба эти дерева или куста. Виккери по опыту знала, что подобная комбинация данных растений встречается чрезвычайно редко. Кларк же считал необходимым осмотреть весь жилой район вокруг Сифорта, включая Клонтарф и Мэнли, в поисках сада, где растут оба вида кипарисов. В саду дома 16 по Грэндвью-Гроув (это был дом семьи Каулин) рос кипарис савара, но далеко от места обнаружения тела. Настоящих кипарисов здесь не было.

А кроме того, красный строительный раствор! Этот дом, вероятно, построен на нем, в подвале должно оставаться еще немало такого раствора.

20 сентября сержанты уголовной полиции Коулман и Шилл получили задание произвести поиски. В ботаническом саду им предоставили для образца ветки обоих разыскиваемых деревьев и кустарников. Это была самая трудная работа, какую им когда-либо приходилось выполнять. Местные жители, прежде всего почтальоны, которых они осторожно расспрашивали, часто посылали по ложному следу. Обычно в том или ином саду рос только один вид кипариса, но не было второго. Сержанты упорно продолжали поиски. Все равно пока зацепиться было не за что.

Кларк исследовал другие следы и установил место и время изготовления одеяла и его артикул. Партия таких одеял с артикулом 0693 была произведена на фабрике в Онкапаринге на юге Австралии с мая 1955 г. по январь 1956 г. Но партия состояла из 3000 штук, и проследить путь каждого одеяла до его покупателя в отдельности было невозможно. Тем напряженнее ждал Кларк каждое сообщение Коулмана и Шилла.

К концу сентября сержанты искали в Клонтарфе, поселке из одно- и двухэтажных домов и бунгало. На сей раз почтальон указал им дом № 28 на Мур-стрит, примерно в полутора милях от места обнаружения трупа Грэма Торна. Скептически настроенные, полицейские пришли по указанному адресу и неожиданно обнаружили дом, подходивший под их описание. Это было одноэтажное строение из обожженного кирпича, соединенного красным раствором. Был в доме и подвал, и гараж, а по обе стороны ворот гаража росли кипарис савара и кипарис гладкий. Кларк сообщил об этом Джойс Виккери, и оба они поспешили туда. Кларк установил, что почва перед гаражом и вокруг дома имеет вкрапления частиц известкового раствора, а Виккери подтвердила, что это те растения, которые они искали. Ветки и зелень кипариса савара, росшего слева от ворот гаража, валялись на полу гаража и на пороге обеих дверей, ведущих в подвальное помещение. Там же нашли ветки кипариса гладкого, растущего справа от ворот.

Известие передали в Бонди, в отдел уголовного расследования как сигнал тревоги. Коулман сообщил первые сведения о жильцах дома № 28 по Мур-стрит. Теперешние жильцы дома въехали в него лишь в сентябре. Владельцы соседнего дома, Уильям и Кетлин Телфорд, рассказали, что прежде в доме № 28 в течение полугода проживал иммигрант Стивен Лесли Брэдли с женой Магдой и тремя детьми. У них был пекинес. Насколько им известно, Брэдли родом из Венгрии, приехал в Австралию в 1950 г. и работал гальванизатором. Он был небогат, однако в последнее время у него было два автомобиля – немецкий автомобиль и голубой «Форд», который он купил в начале июля. Утром 7 июля, в день похищения Грэма Торна, появились рабочие из конторы по перевозке, упаковали мебель и освободили дом. Незадолго до этого, в то же утро, Магда Брэдли села с детьми в такси и поехала в аэропорт якобы провести отпуск в Квинсленде. Брэдли во время отъезда жены не было дома. Он появился позднее, когда рабочие упаковывали мебель, и попросил Телфордов подержать у себя пару картин, поскольку опасался, что в машине для транспортировки мебели их могут повредить. 17 июля Брэдли заехал за картинами на своем «Форде». Он не сообщил Телфордам, куда направляется. Но неожиданный отъезд 7 июля показался им столь странным, что они записали номер его машины AYO-382 и 19 июля заявили о своих подозрениях в полицию.

Информация Коулмана о заявлении Телфордов показалась в первый момент неправдоподобной. Однако проверка регистрационной картотеки в Бонди подтвердила этот факт. Сообщение Телфордов было зарегистрировано. 21 июля сержанты уголовной полиции Келли и Этталонг, разыскивая «Форд», остановили на улице голубой автомобиль Брэдли и записали его адрес: Мэнли, Осборн-роуд, 49. 24 июля на работу к Брэдли явился сотрудник полиции и опросил его относительно 7 июля. Но тот любезно и четко объяснил, что из-за переезда не имел времени 7 июля посетить Бонди, расположенный в одиннадцати милях; ему поверили и вычеркнули из списка подозреваемых.

В полиции имелось еще одно сообщение насчет Брэдли. 26 сентября, всего восемь дней назад, некий Невилл Аткин Браун, сосед Брэдли, позвонил в полицию Мэнли. Он рассказал, что уже некоторое время наблюдает за Брэдли, и тот ведет себя подозрительно. Брэдли распродал мебель, его голубой «Форд» исчез, семья уехала куда-то 26 сентября. В бесконечном потоке ложных сообщений, поступавших в полицию с 7 июля, сообщение Брауна затерялось. В конце концов, с Брэдли в июле уже беседовали и посчитали к этому делу непричастным.

Однако теперь не было времени размышлять об ошибках. Утром 4 октября отдел уголовного расследования сумел наконец сосредоточиться на одной определенной цели. В обращениях к общественности полиция просила содействия в поисках исчезнувшего «Форда», и вскоре агент по торговле старыми автомашинами из Грэнвилла сообщил, что 20 сентября некий Брэдли продал голубой «Форд» за 28 фунтов. Кларк, Коулман, Шилл и Бейтман поспешили в Грэнвилл, в 16 милях от Сиднея, и Кларк обследовал машину. В багажнике он сразу наткнулся на щетку, полную волос, а на полу багажника и под ковриком, который покрывал часть пола, кроме волос он нашел много частиц растений. Их отправили в Национальный ботанический сад. Там Джойс Виккери провела анализ и установила, что в багажнике машины Брэдли имеются следы обоих растений – кипариса савара и кипариса гладкого. Либо Грэм Торн был убит в самом багажнике, либо тело ребенка везли в багажнике после убийства и упаковали в одеяло в гараже в Клонтарфе. На полу гаража Кларк обнаружил следы почвы, в которых Хорас Фрэнсис Уитуорт нашел частицы известкового раствора того же вида, что и на одежде убитого мальчика. Вероятно, еще до преступления листья с кустов возле гаража могли попасть в багажник и прилипнуть к одежде ребенка.

Вечером 4 октября не было больше сомнений, что Брэдли – похититель и убийца Грэма Торна, или, по крайней мере, один из участников преступления. Бейтман застал квартиру № 6 дома № 49 на Осборн-роуд совершенно пустой. Он поговорил с управляющим Гарри Пичери и узнал, что тот получил письмо Брэдли из Мельбурна. В письме сообщалось, что Брэдли вынужден срочно уехать и в свою квартиру больше не вернется. Стало ясно, что Брэдли сбежал.

Общественность все больше негодовала. 5 октября появилась информация, что убийце, который два месяца скрывался от полиции, возможно, удастся и вовсе покинуть австралийскую землю и уйти от расплаты. В течение четырех дней, до 8 октября, полиция на основании сообщений из транспортного агентства, от старьевщиков, торговцев автомобилями и директоров школ шла по следу Стивена Лесли Брэдли, который, как выяснилось, 25 августа тщательно готовился к побегу. В тот день Магда Брэдли пришла в пароходную компанию «Юнион стимшип» в Сиднее и заказала для себя и своего 13-летнего сына Питера билеты на пароход «Гималаи» до Англии. Через четыре дня сам Брэдли заказал билеты на тот же пароход для себя и двух других своих детей – Эллен и Роберта. Еще через несколько дней он появился у скупщика мебели на Ливерпуль-стрит и продал ему за 260 фунтов всю мебель. При этом объяснил, что уезжает в Лондон, чтобы посетить там одного врача. 20 сентября был продан «Форд» и семейный минивэн. 23 сентября Брэдли забрал сына Роберта из школы для глухих детей в Касл-Хилл и сказал там, что переезжает в Брисбен, где обеспечит ребенку лучшую медицинскую помощь. Затем он посетил некоего Джорджа Уитмана в Лоре, первого мужа своей жены Магды, чтобы «попрощаться с ним перед отъездом». Очевидно, этим сомнительным объяснением Брэдли пытался запутать следы. 24 сентября он отправил в ветеринарную больницу своего пекинеса и поручил доставить его в Лондон. 26 сентября сел с семьей на пароход «Гималаи», который теперь, 8 октября, после короткой стоянки в Мельбурне и Фримантле, пришел в Коломбо на Цейлон. Пока Бейтман, Коулман, Дойл и другие сотрудники полиции собирали информацию, подчиненные Кларка привезли собаку Брэдли к доктору Крэмпу, и тот установил, что шерсть с одежды мертвого ребенка и с одеяла схожа с шерстью пекинеса. В то же время Кларк со своими помощниками обыскал дом, покинутый семьей Брэдли. Среди хлама он заметил негативы фотоснимков, на которых семья Брэдли во время пикника. На негативах было обнаружено одеяло, по внешнему виду точно совпадавшее с тем, в котором нашли тело Грэма Торна. Последнее звено в цепи доказательств появилось, когда Кларк увидел за домом Брэдли в Клонтарфе оборванную кисть от одеяла, по материалу, форме и цвету полностью совпадающую с кистями на одеяле, в котором был завернут труп Грэма Торна. Круг замкнулся.

Вечером 8 октября Центральный суд в Сиднее выдал ордер на арест Брэдли. Австралийский посол на Цейлоне обратился в полицию Коломбо с просьбой арестовать Брэдли. Одновременно два сержанта уголовного розыска вылетели из Сиднея в Коломбо с ордером на арест Брэдли. Бейтман и Коулман прибыли в Коломбо 14 октября. Брэдли сняли с рейса, а его семья продолжила путь в Англию на борту парохода «Гималаи». Несколько дней велись переговоры о выдаче преступника, и 19 ноября два офицера полиции доставили арестованного в Сидней. До того дня, когда Брэдли выдали австралийцам, он уклонялся от встречи с обоими сержантами. Они познакомились с ним только во время полета в Сидней. Это был маленький толстый человек с лицом землистого цвета и редкими жирными черными волосами, в общем, с внешностью, которая не выражает ни злобы, ни жестокости. Брэдли был болтлив, как коммивояжер, и во время полета по собственной инициативе описывал прожитую им жизнь, не заботясь о грамматике и произношении английского языка. Когда самолет летел уже над территорией Австралии, Брэдли вдруг заявил: «Это с мальчиком Торнов совершил я. Что мне за это будет?» Дойл, остолбенев от неожиданности, ответил: «Относительно этого я должен вас предупредить: все, что вы скажете теперь, имеет силу доказательства и может быть использовано против вас». «Да, я знаю, – кивнул Брэдли, – но мне необходимо с вами поговорить».

Бейтман предложил ему подождать до приземления в Сиднее. Если Брэдли не передумает заявить о признании своей вины, то сможет это сделать в порядке, предписанном законом. По прибытии Брэдли немедленно написал признание, в нем он изложил следующее. Брэдли прочитал в газете о крупном выигрыше Бэзила Торна и решил похитить его сына для получения выкупа. Несколько дней он наблюдал, как Грэм добирается в школу, а утром 7 июля припарковал машину на Веллингтон-стрит. Незадолго до приезда Филлис Смит Брэдли подошел к мальчику, сказал, что миссис Смит сегодня занята и он сам отвезет его в школу. Грэм спокойно последовал за ним. Некоторое время он ехал по городу, остановился около телефона-автомата, позвонил Торнам и в первый раз потребовал 25 000 фунтов. Затем через портовый мост направился домой. Тем временем его жена и дети уехали в Квинсленд, а упаковщики мебели должны были вот-вот появиться. Поэтому Брэдли поставил автомобиль в гараж и сказал Грэму, чтобы тот на минуту вышел. Затем он схватил его, связал и сунул в багажник, чтобы рабочие не увидели мальчика. Когда стемнело, Брэдли открыл багажник, чтобы вынуть Грэма, и увидел, что ребенок задохнулся. Тогда он завернул мальчика в одеяло и отвез на то место, где его нашли 16 августа.

Брэдли подписал признание. Он поставил «да» под каждым вопросом, заданным ему, под каждым запротоколированным ответом: «Вы сами написали признание? Вы прочитали его? Вы написали свое признание по собственной воле? Вас предупредили, что вы не обязаны были писать признание и что оно может служить доказательством вашей вины?» Под вопросом «Вам угрожали или давили на вас, чтобы заставить вас написать это признание?» Брэдли написал «нет».

Бейтман и Дойл специально приняли подобные меры предосторожности. Болтливость Брэдли настораживала. Судя по всему, своим признанием он лишь пытался избежать обвинения в убийстве, поэтому утверждал, что Грэм задохнулся по несчастной случайности, так что похититель не смог вернуть его родителям, как собирался. Однако проломленный череп ребенка уличал Брэдли во лжи, и вполне можно было ожидать, что он откажется от признания, узнав, что обвинения в убийстве избежать не удастся.

Так и произошло. С 20 по 28 марта 1961 г. в Центральном уголовном суде Сиднея рассматривалось дело Брэдли. Ему предъявили обвинение в убийстве, и тогда он заявил, что невиновен, а признание написал в паническом страхе. Брэдли пытался вызвать сочувствие суда – изложил свою биографию, которую сложно было проверить. Это была история мальчика из Венгрии, наполовину еврея, Иштвана Бараньяй, которого в тринадцать лет немцы собирались расстрелять, но он спасся, прыгнув в Тису. Затем он попал в Италию. Но переживания в заключении у немцев так его травмировали, что каждая встреча с полицией, даже в 1960 г., приводила в ужас, и он готов был подписать любое, даже самое нелепое признание.

Если Брэдли и поверили, то вскоре он сам уничтожил эту веру холодным расчетом, циничной ложью, когда стал менять свои показания и лгать, что якобы потерял память. Брэдли опроверг свою историю о перенесенной душевной травме и оказался одним из тех мерзавцев, кто подлинную трагедию еврейского народа бессовестно использует для личной выгоды. Биографию Брэдли после переселения его в Австралию проверить было легко. Это был человек, которому всегда хотелось больше, чем он имел. Брэдли постоянно гнался за прибылью, жаждал «признания», и алчность и корыстолюбие вели его от одного экономического краха к другому, пока он не прочитал в газетах о похищении внука магната Эрика Пежо. Тогда Брэдли решил последовать примеру похитителей и быстро разбогатеть.

Его первая жена Ева, на которой он женился в 1953 г., перебравшись в Мельбурн, погибла в автомобильной катастрофе – не справилась с управлением. Брэдли унаследовал ее имущество, в том числе дом. Обстоятельства смерти Евы были так же не ясны, как и причина пожара пансиона, который Брэдли держал с 1956 по 1959 г. в Катумбе и довел почти до банкротства, однако успел удачно застраховать.

29 марта 1961 г. суд признал Брэдли виновным, и судья Клэнси приговорил его к пожизненной каторге.

Так завершилось самое, пожалуй, сенсационное дело в истории австралийской криминалистики. Дело о похищении и убийстве Грэма Торна имело большое значение для последующего ее развития. Через пять лет после дела Брэдли сержант уголовной полиции Ф. Б. Кокс из научного бюро южноавстралийской полиции в Аделаиде опубликовал работу о возможностях использования ботанических знаний в криминалистике «Систематизация и растительная экология в судебной медицине». Примеры, которые он приводит, относятся к случаям воровства, взлома, ограблений сейфов и доказывают значение ботанического исследования следов в повседневной криминалистической работе. Одновременно Кокс настаивал на объединении криминалистического и ботанического исследований в международном масштабе.

Дело Торна в Австралии, как и дело Гюэ в Канаде, показали, насколько развита криминалистика в этих молодых странах и как многому они успели научиться у старой Европы накануне Второй мировой войны. Тенденция активного послевоенного развития криминалистики свойственна не только этим молодым странам, но и маленьким европейским государствам с уже длительной научной традицией. В первой половине XX века эти европейские страны, в отличие от Франции, Англии, Германии или Италии, немного успели привнести в полицейскую науку, держались подальше от военных конфликтов, избегали экономических потрясений, отличались наиболее стабильной крепкой общественной системой и низким уровнем преступности. Послевоенное бурное развитие в технике и экономике, новый цивилизационный взлет и промышленный прогресс привели к росту преступности в этих странах. Тем более полиция там сталкивалась с научными проблемами и искала помощи у ученых.

17

На долю швейцарского ученого доктора Макса Фрая-Зульцера в 1950-х гг. выпал успех в области криминалистики, который определил его карьеру, что в эпоху коллективного труда случается редко. Он сам говорил, что в Швейцарии в области криминалистики был вакуум, и его доктору удалось заполнить. Личный успех Фрая-Зульцера, несомненно, основывался на его очевидном даровании ученого-микроскописта, незаурядном уме, нестандартном мышлении и интуиции.

Фрай-Зульцер родился в 1913 г. в Цюрихе, с 1931 г. там же изучал естественные науки и с самого начала интересовался микроскопией. Он занимался всякой естественно-научной областью знаний, в которой играла роль микроскопия: химией, минералогией, зоологией, патологией и гистологией, фотографией. Затем преподавал биологию в Цюрихе, но скоро ему стало скучно: не хватало исследований под микроскопом. В школе медико-технического персонала Фрай-Зульцер преподавал микроскопию и просил практиканток приносить микроскопические препараты тканей больных с редкими видами заболеваний. Он овладел серологией и бактериологией, вел курс микроскопии на вечернем факультете цюрихского Народного университета. В 1949 г. стал сотрудничать с отделом полиции города Цюриха.

Среди слушателей Фрая-Зульцера были два детектива-вахмистра службы дознания, единственной, которая в то время занималась анализом следов. После нескольких лекций полицейские спросили своего преподавателя, нельзя ли применить микроскопию при исследовании мельчайших следов. Вскоре Фрай-Зульцера пригласили к коменданту городской полиции Фрю, который полагал необходимым использовать современные средства в борьбе против растущей преступности. Комендант Фрю предложил Фраю-Зульцеру организовать спецкурс для служащих уголовной полиции. Ученый сразу согласился и стал два раза в неделю вести занятия для сотрудников службы дознания. Однажды они появились с вещественными доказательствами, приобщенными к новому уголовному делу, – преступник проник в дом через окно верхнего освещения. На раме разбитого окна невооруженным глазом следов обнаружить не удалось. Но сотрудники полиции предполагали, что от одежды преступника на раме могли остаться частицы волокон, поэтому они принесли, и костюм подозреваемого. Фрай-Зульцер показал дознавателям скопление большого числа микроскопических частиц волокон с одежды подозреваемого на тех местах рамы, куда, вероятно, садился преступник. Среди них были красные, зеленые и сине-зеленые фрагменты волокон, некоторые из них были длиной 0,05 мм. Такие же волокна входили в состав ткани брюк подозреваемого.

Теперь занятия делились на две части: один час Фрай-Зульцер преподавал микроскопию, второй час сотрудники полиции представляли преподавателю вещественные доказательства из дел предыдущей недели: воровства, взломов, несчастных случаев на транспорте. Уроки превратились в консультации для городской полиции. Дважды в неделю Фрай-Зульцер приходил в полицию на Вокзальной площади, чтобы исследовать улики и вещественные доказательства в поисках следов. Одновременно он продолжал преподавать, а в каникулы посещал европейские полицейские лаборатории, возобновившие работу после окончания Второй мировой войны. Таким образом, молодой еще ученый Фрай-Зульцер, как представитель нового поколения криминалистов, принял эстафету от еще живых «пионеров» криминалистической науки.

Он посетил Августа Брюнинга в Мюнстере, в Вестфалии, где 73-летний ученый читал лекции по естественно-научной криминалистике в университете на юридическом факультете. После Второй мировой войны Брюнинг перебрался из Берлина в Западную Германию, где у него не было больше никакой практической работы в лаборатории, и его лекции основывались на опыте «великих лет». Локару повезло больше – у него по-прежнему была своя лаборатория. Но и от него Фрай-Зульцер вернулся с ощущением, что методы и исследования Брюнинга и Локара, безусловно, значительны, но послевоенная эпоха требует и технического развития для криминалистики, и новых методов исследования. Появились тысячи следов, которые не поддаются анализу с помощью существующих методов. Следы требуют иных способов сохранения, фиксации и исследования. Эта задача настолько увлекла Фрая-Зульцера, что в 1950 г. он принял предложение коменданта Фрю и полностью перешел на службу в полицию. Бертильон, Локар, Брюнинг начинали свои исследования в лабораториях в мансардах и на чердаках полицейских зданий. Фрай-Зульцер тоже трудился в мансарде полицейского управления на Вокзальной площади. Никто не подозревал тогда, что лет через пятнадцать он возглавит одну из самых крупных и значимых специальных криминалистических лабораторий в мире.

Стремительный взлет научного авторитета Фрая-Зульцера относится к 1951 г., когда он опубликовал новый метод сохранения невидимых микроскопических следов на месте преступления, метод простой и гениальный. С 1920-х гг. поиск микроследов на месте преступления, одежде или вещах подозреваемого производили традиционно – с лупой в руках или специальным пылесосом. Как в любой методике, со временем здесь обнаружились свои недостатки. Хотя с помощью лупы ученые и находили множество микроследов, однако многое и ускользало. Поскольку ученый далеко не всегда сам мог обследовать место преступления, массу обнаруженных следов просто не «донесли» до исследовательской лаборатории. В 1950 г. многие полицейские не умели обеспечивать сохранность следов. Редко кто из них имел понятие о «мире микроскопически малых вещей». Те сотрудники полиции, кто прошел специальный курс обучения, безусловно, могли представить, как происходило преступление или несчастный случай на транспорте, установить место, где следует искать невидимые следы, но сохранять мельчайшие частицы и следы им было трудно. Удовлетворительную сохранность удавалось обеспечить только на таких предметах, которые можно было доставить в лабораторию. Работа с пылесосом имела свои недостатки. Пылесос собирал следы не только с поверхности, например с одежды человека, но часто высасывал из ткани пыль, попавшую туда гораздо раньше, и это мешало поиску важных следов. Его применение требовало большого опыта и навыков.

Фрай-Зульцер пришел к мысли использовать клейкие ленты, именовавшиеся «пленка скотч» или «пленка теза», которые применяли для различных целей в промышленности и в канцелярии. Такая клейкая лента представляла собой разной ширины целлофановые полоски, свернутые в мотки, одна сторона у ленты имела липкую поверхность. Если такую ленту приложить липким слоем к местам, где предположительно имеются невидимые микроследы, а затем снять, то к ней прилипнут все микрочастицы, которые только можно найти на поверхности соответствующих мест, будь то частицы волокон, древесины, лака, краски, стекла или чего-либо другого. Добытый материал легко доставить в лабораторию, не опасаясь повредить. На одну липкую ленту накладывают вторую такую же и склеивают их. На каждом кусочке ленты точно обозначают место, где следы собраны. На лентах следы располагаются в том же порядке, что и на соответствующих участках места преступления. В лаборатории ленты можно расклеить и обследовать под стереолупой и микроскопом.

Обнаруженные частицы следов можно снять с ленты с помощью растворителя вроде ксилола и перенести на предметные стекла под микроскоп и сравнить их с соответствующими частицами, например с одежды подозреваемого. В первые годы многие криминалисты злоупотребляли этим новым методом и обклеивали пленкой все место преступления, вместо того чтобы ограничиться теми его участками, которых предположительно мог касаться преступник. Прошли годы, прежде чем научились разумно пользоваться клейкими лентами, заполнив пробел между прямым сбором следов и работой с пылесосом. Одно время сомневались, не может ли клейкое вещество изменить следы, особенно цвет текстильных волокон, поскольку цвет имеет большое значение при сравнении текстиля. Многолетний опыт показал, что этого легко избежать, если применять ленты с нейтральным клейким веществом.

Фрай-Зульцер не только открыл метод использования клейкой ленты, но и создал уникальную систему обеспечения сохранности микроследов и их сравнения. Вскоре его метод стал ведущим в криминалистике. Его практические исследования охватывали все, что относится к сфере микроследов. Одним из наиболее значимых достижений является исследование микроследов волокон. Многочисленные эксперименты доказали, что легкого соприкосновения одежды преступника и одежды потерпевшего или же пребывания преступника в каком-то помещении достаточно, чтобы на его одежде остались следы волокон той или иной одежды или волокон, характерных для определенного помещения. Точно так же волокна остаются на руках, лице и других частях тела. При несчастных случаях на транспорте волокна остаются на автомобилях, мотоциклах, в вагонах трамваев и поездов, на велосипедах. На них неожиданно удавалось обнаруживать не видимые невооруженным глазом частицы одежды пострадавших – убитых или раненых.

Так при помощи клейкой ленты Фраю-Зульцеру удалось расследовать случай убийства с целью ограбления. В квартире, где произошло это преступление, в дальнем конце коридора находился бильярдный стол. На одежде подозреваемого обнаружили зеленые волокна из обивки этого стола. Убийство же было совершено в комнате, расположенной далеко от бильярдного стола. Но Фрай-Зульцер исследовал всю квартиру и нашел такие же зеленые волокна в каждой комнате, на занавесках, на потолках и мебели. Со временем эти волокна распространились по всей квартире.

На основании этого опыта Фрай-Зульцер создал понятие «уровень следов» в замкнутом пространстве. Обеспечение сохранности следов волокон стало наукой. К важнейшему правилу относился поиск следов не только в местах, которых касался преступник, но и в «нейтральных». Для доказательства необходимо было, чтобы следы волокон, связанные с преступлением, присутствовали не везде. Транспортабельные вещественные доказательства (одежду, ковры и прочее) «зашивали» в полиэтиленовые мешки, чтобы на них не попали следы волокон, которые могли ввести следствие в заблуждение. Вещественные доказательства с места преступления и принадлежавшие подозреваемым должны упаковывать разные сотрудники, их нужно отдельно транспортировать и хранить в отдельных помещениях, чтобы исключить попадание на них следов, не имеющих отношения к преступлению.

В лаборатории Фрая-Зульцера появились даже стерильные помещения, где переодевались подозреваемые. Благодаря этому можно было с уверенностью утверждать, что во время дознания и научно-криминалистического обследования на одежду и тело подозреваемых не попадали посторонние волокна и ложные микроследы. Доказательное значение волокон и микроследов существенно зависело от того, шла ли речь о простом перенесении, например от жертвы на преступника, или о двойном, получившем название «перекрещивание волокон». Если, например, при преступлении на сексуальной почве на одежде подозреваемого имеются красные и желтые волокна от платья жертвы или, наоборот, на платье жертвы обнаружены синие и серые волокна с одежды подозреваемого, то доказательное значение такого двойного перенесения намного больше, чем простого обнаружения следов волокон на одежде одного из них.

Значение исследований в Цюрихе возросло при сравнении волокон. Подобные анализы проводились отчасти и в других лабораториях. Так, констебль А. К. Берг занимался сравнением волокон в лаборатории Королевской канадской конной полиции в Оттаве и в 1955 г. опубликовал статью об идентификации постоянно возрастающего потока искусственных текстильных волокон: нейлона, дралона, орлона, дайнела, виньона, сарана, перлона, акрилана, адрила, вискозы и других.

Но Фрай-Зульцер проводил и собственные уникальные исследования, докапывался до мелочей и тонкостей в эпоху массовой текстильной продукции и химических красителей, занимался сравнением красок и цвета волокон. Его работа охватывала сначала визуальное сравнение под микроскопом с применением самых различных приемов на светлом и темном фоне, контрастных фаз, в поляризованном свете, методом флуоресценции в ультрафиолетовых лучах. Все это было необходимо для того, чтобы различать волокна, которые при обычном бытовом освещении казались одинаковыми, а на самом деле имели цвета различных оттенков.

Где не вносил ясность микроскопический метод, там на помощь приходила спектрофотометрия, но и ее не хватало. Техника крашения, особенно в условиях постоянной смены модных цветов, так далеко шагнула вперед по сравнению с временами Георга Поппа, что абсолютно одинаковый оттенок цвета получается с помощью различных химических соединений. Два красных текстильных волокна, которые нельзя было по оттенку цвета отличить друг от друга ни с помощью микроскопа, ни с помощью спектрофотометрии, могли быть разного происхождения. Необходимо было проанализировать химический состав их красителей. Приходилось устанавливать совпадение составных частей химических красителей в частицах сравниваемых волокон, размер которых часто не превышал сотую долю миллиметра. Для этого применяли капельный анализ. На частицы волокон тончайшими пипетками наносились мельчайшие капельки пробных химических реактивов. И наконец, в 1950–1960 гг. в криминалистике стала применяться бумажная хроматография, позволившая разложить сложные красители на их составные части. Условия сравнения осложнялись тем, что различные частицы одних и тех же текстильных волокон неодинаково поглощают один и тот же химический краситель, отчего возникают различные оттенки цвета. Таким образом, исходя из оттенков окраски, без химической проверки можно одинаковые волокна из одного источника принять за различные.

Количество возможностей и анализов было велико, и без достаточного опыта трудно было определить, какой из них необходим в том или ином случае. Если же имелись в виду лишь рекомендации следователям в их работе, то в большинстве случаев удовлетворялись простыми процедурами. Применение полного «арсенала» методов исследования было необходимым в случаях, когда нельзя было найти других доказательств или добиться признания. При этом возникали новые проблемы, в разрешении которых принимал участие Пол Л. Керк из Беркли. Так, например, вопрос об абсолютной доказательности перенесения волокон. Чрезвычайно важно определить, какие виды волокон встречаются наиболее и наименее часто с учетом массового производства и повседневного их перенесения в условиях многолюдного города. В результате ряда исследований Керк установил, что чаще всего встречается некрашеная шерсть, затем темная прозрачная. Почти все другие оттенки волокон попадались в основном только в 5 % случаев. Однако исследования только начинались.

Случайно или нет, но, помимо Фрая-Зульцера, еще один швейцарец внес большой вклад в развитие анализа следов волокон – Эрнст П. Мартин из Базеля. Мартин родился в 1915 г. в Нидершёнтале близ Базеля и пришел в криминалистику, как и Фрай-Зульцер, со стороны и волей случая. Сначала он был фотографом, потом работал в Базельском институте патологии и в психиатрической клинике при университете. В 1936 г. 21-летний Мартин пытался получить место фотографа в полиции города Базеля. Незадолго до этого первый прокурор Базеля Пауль Дуби, шокированный делом об одном убийстве, создал первую технико-криминалистическую лабораторию, разместив ее, как водится, на чердаке полицейского управления Базеля. Однако исследования этой лаборатории почти не выходили за рамки обычной службы дознания. В 1941 г. Мартина приняли туда. Его работа долгое время ограничивалась изготовлением криминалистических фотографий. И лишь когда в 1953 г. он сам возглавил эту службу, она превратилась в настоящую современную полицейскую лабораторию.

Стройный, несмотря на свою молодость почти совсем седой, этот человек не отличался тщеславием и не любил торопиться. В лаборатории появилась аппаратура для спектрографии, микродифракции электронов и хроматографического анализа. В самом начале своей деятельности во время расследования убийства на Утенгассе в Базеле Мартин применил клейкую ленту. В многоквартирном доме нашли повешенную женщину. Полиция констатировала самоубийство. Обнаружили, однако, ночную сорочку ее мужа с разорванными рукавами, а потом следы на руках повешенной, снятые клейкой лентой, вызвали подозрение, что это убийство.

На руках женщины Мартин почти не выявил следов веревки, на которой она якобы повесилась, зато имелось большое количество волокон от разорванной ночной рубашки ее мужа. Из опыта предыдущих дел было известно, что на руках повесившихся самоубийц всегда множество волокон использованной веревки. Не находили следов веревки лишь в том случае, если было совершено убийство и убийца повесил свою жертву, чтобы замаскировать преступление под суицид. Так было и в данной ситуации.

В это же время Мартин проводил важные исследования в области графологии, идентификации документов и письменных принадлежностей; они также прославили базельскую лабораторию. После раскрытия убийства на Утенгассе Мартин стал разрабатывать и развивать методы сравнения волокон. Много лет он изучал различные виды клейкой ленты, проверял, не изменяют ли они следы. В сотрудничестве с двумя фирмами Мартин изобрел клейкие ленты, надежно предохраняющие снятые микроследы от постороннего воздействия.

Так швейцарцы заложили основы сохранения микроследов волокон, и эти методы и способы перешагнули границы Швейцарии еще до того, как Мартин завершил свои исследования клейкой ленты в Базеле.

Глава 6

Баллада о пуле убийцы, или Пути судебной баллистики

1

В 1835 г. Генри Годдард, один из последних и самых прославленных боу-стрит-раннеров (сыщиков с Боу-стрит) – с них начиналась, как мы рассказывали, лондонская уголовная полиция, – изобличил убийцу.

На пуле, попавшей в потерпевшего, Годдард заметил странный выступ, и с этой «меченой» пулей в руках он отправился на поиски преступника. В мрачном жилище одного из подозреваемых Годдард обнаружил форму для литья свинцовых пуль, которая имела дефект – углубление, в точности совпадающее с выступом на пуле убийцы. Ошеломленный владелец формы сознался в убийстве.

Генри Годдард был, подобно большинству боу-стрит-раннеров, неотесанным и жадным до денег человеком, но достаточно хитроумным, и успех в случае с пулей пришел к нему в результате внезапного озарения. У Годдарда не было ни малейшего намерения разрабатывать на этой основе какой-либо метод или систему. И все же то, что он проделал, представляло, вероятно, первую попытку найти убийцу, идя от смертоносной пули к оружию, из которого она была выпущена. Сам того не ведая, Годдард стал предшественником многочисленных оружейников и полицейских, шарлатанов и настоящих исследователей, которые на протяжении жизни нескольких поколений создавали новые методы раскрытия преступлений, совершаемых с помощью огнестрельного оружия, – те самые методы, которые в первой половине XX века вошли, подобно судебной медицине или токсикологии, в научную криминалистику и получили название «судебной баллистики» или «науки об огнестрельном оружии и боеприпасах».

Через двадцать пять лет после удачи Годдарда, в 1860 г., в материалах дела, рассмотренного английским судом присяжных в Линкольне, упоминался другой пионер судебной баллистики. Правда, имя его не называлось. Он, как и Годдард, был полицейским и нашел убийцу одного своего товарища. Но на этот раз помогла не пуля из тела убитого, а один из бумажных пыжей, распространенных в дни, когда ружья заряжались через дуло. Обожженные и пахнувшие серой остатки пыжа, сделанного из газетной бумаги, лежали возле тела убитого. И вот при обыске домов подозреваемых в квартире некоего Ричардсона полицейские натолкнулись на двуствольный пистолет. Один его ствол был пуст и покрыт копотью, второй же заряжен. Найденный в заряженном стволе пыж тоже был сделан из газетной бумаги, точнее из клочка лондонской «Таймс» за 27 марта 1854 г. Тогда наш пионер судебной баллистики обратился за помощью к издателю этой знаменитой газеты. Тот надел «свои самые сильные очки» и удостоверил, что пыж с места происшествия был изготовлен из номера газеты «Таймс» за то же число. Узнав об этом, Ричардсон так растерялся, что признался в убийстве. Но и это событие осталось лишь примером случайного успеха.

Должно было пройти еще около двадцати лет, чтобы снова произошло нечто подобное. В 1879 г. в Соединенных Штатах по обвинению в убийстве перед судом предстал человек по имени Маугон. Судьей по этому делу был, как отмечалось в газетных отчетах того времени, «человек с очень современными взглядами». У Маугона обнаружили пистолет и обвинили, что он сделал из него два роковых выстрела. Обвиняемый отчаянно уверял, что его оружие уже давным-давно не использовалось. Тогда судья велел позвать оружейника, чья мастерская находилась вблизи здания суда. Оружейник – бородатый исполин в рабочей робе – проверил на глаз ствол пистолета и, найдя его покрытым внутри плесенью и проржавевшим, присягнул, что из этого оружия как минимум уже восемнадцать месяцев не вылетало ни одной пули. Несомненно, что экспертам более позднего времени его вывод показался бы более чем смелым, но он спас жизнь подсудимому. Однако и здесь речь опять-таки шла об эпизодическом случае.

Тем не менее по обе стороны океана все чаще можно было услышать об оружейниках, привлекаемых судами в качестве «экспертов по стрельбе». Они умели собрать и разобрать ружье и револьвер. Они обладали более или менее точными знаниями о стрельбе, а заключения, которые от них требовались, касались по большей части вопросов о том, был ли произведен выстрел из оружия, заряженного с дула или с казенной части; с какого расстояния то или иное оружие поражает цель, стреляли ли из данного ствола дробью и как далеко она «рассеивается».

Прошло еще десять лет. Наконец весной 1889 г. этими вопросами занялся профессор судебной медицины Лионского университета Лакассань. Из тела убитого он извлек пулю и при ближайшем рассмотрении обнаружил на ней семь продольных полосок, или «бороздок». Пуля была того же калибра, что и револьвер, выкопанный из-под пола в доме одного из подозреваемых в убийстве, и, следовательно, могла быть выстрелена из этого револьвера. Но «могла» – не значит «обязательно была». Поэтому Лакассань с особым рвением занялся семью «бороздками».

В XIX веке со стволом огнестрельного оружия произошли значительные изменения. В принципе оружейники еще триста лет назад знали, что дальнобойность и прицельность огнестрельного оружия могут быть чрезвычайно увеличены, если на внутренней стенке ствола провести бороздки, или «нарезы», расположив их спиралевидно по всей его длине. Пуля, пущенная по такому стволу, начинала вращаться и поражала такие цели, которые были недостижимы при стрельбе из гладкоствольного оружия. Однако до тех пор, пока огнестрельное оружие заряжалось с дула, втиснуть пулю в «нарезной» ствол было чрезвычайно трудно. Поэтому сначала должен был получить развитие способ заряжания оружия с казенной части, при котором пуля вместе с начиненной порохом гильзой закладывается в ствол сзади. Сила порохового взрыва с легкостью гнала бы снаряд по нарезам ствола, заставляя его при этом вращаться.

Каждый фабрикант оружия разрабатывал свою конструкцию. Некоторые из них оснащали канал ствола пятью, другие – шестью нарезами. Одна ружейная модель отличалась от другой шириной нарезов и промежутков между ними. Различным было и число витков образуемой ими спирали внутри ствола, а также обусловленное «завихрением» нарезов направление вращения пули слева направо или справа налево. Каждый фабрикант считал, что его решение – самое лучшее.

Когда в 1889 г. профессор Лакассань рассматривал выпущенную убийцей пулю с семью бороздками, никто еще не имел надлежащего представления обо всех этих различиях. Лакассань пришел к выводу, что эти бороздки не что иное, как следы, оставленные на пуле нарезами, имеющимися в канале ствола револьвера. Когда чуть позже ему принесли револьверы нескольких подозреваемых лиц, он нашел среди них один с семью нарезами в стволе. Никогда прежде не приходилось ему встречать такой револьвер. На основании совпадения числа нарезов в канале ствола револьвера и числа бороздок на пуле владелец этого оружия был осужден как убийца. Ныне, по прошествии времени и с учетом накопленного опыта, можно лишь надеяться, что он и был в действительности убийцей. Ведь вполне могло быть, что какой-нибудь мелкий производитель оружия во Франции изготовил несколько револьверов с семью нарезами.

Прошло еще почти десять лет. В 1898 г. Пауль Езерих, берлинский химик, увлекавшийся криминалистической работой, был приглашен в качестве эксперта в суд маленького немецкого городка Нойруппин. Там ему вручили пулю, извлеченную из тела убитого, и револьвер подсудимого. Езерих выстрелил из этого револьвера и сфотографировал под микроскопом пулю, извлеченную из тела убитого, и пробную пулю. Если обе пули были выстрелены из одного и того же револьвера, рассуждал он, то, вероятно, обе они должны иметь на себе одинаковые отметины от канала ствола. При сравнении обеих фотографий Езерих отчетливо увидел очертания нарезов и промежутков между ними («полей»). Правда, ввиду его ограниченного опыта они показались ему «аномальными». Причем эта «аномалия» была одинакова хорошо видна на обеих пулях, что и оказалось решающим для вынесения обвинительного приговора. Но сфера интересов Езериха была слишком широкой, поэтому занимался он проблемами судебной баллистики сравнительно мало и все, чего он достиг в этой области, свелось лишь к нескольким наметкам.

О том, как малы были научные возможности исследования оружия даже в канун двадцатого столетия, свидетельствуют первые издания знаменитого «Руководства для следователей» Ганса Гросса. Целый раздел этой книги был посвящен огнестрельному оружию. Гросс рекомендовал следственным судьям самим приобретать специальные познания, касающиеся огнестрельного оружия, поскольку тот, кто ими обладает, достигнет гораздо большего, чем «так называемые “эксперты по стрельбе”». Он подсмеивался над часто встречающимися в материалах судебных дел пометками вроде следующей: «Ружье передано для разряжания эксперту, который установил, что оно было заряжено довольно большим количеством дроби». Однако сам Гросс ограничился более или менее точным описанием известных ему типов оружия, возможностью проверки их стволов с помощью «зеркала» из белой бумаги, установления направления выстрела, а также доброкачественности и эффективности пороха. Кроме того, он предупреждал о необходимости как можно осторожнее обращаться с найденным оружием, чтобы не стереть имеющиеся на нем следы.

Затем арена действий снова перемещается за океан, в штат Массачусетс, где Оливер Уэнделл Холмс, один из воистину выдающихся деятелей американской юстиции, в 1902 г. вершил суд над обвиняемым по имени Бест. О. У. Холмс знал кое-что о появляющихся научных новшествах в области криминалистики. Подобно своему коллеге, рассматривавшему дело Маугона, он разрешил в качестве экспертов пригласить оружейников, «разбирающихся в микроскопе». И снова речь шла о том, могла ли пуля, которой убит потерпевший, быть выстрелена из оружия, принадлежавшего подсудимому. Эксперт сделал то же, что в свое время Езерих: он выстрелил пробной пулей из пистолета Беста в корзину, полную хлопка, и извлек ее оттуда невредимой. Затем с помощью увеличительного стекла и микроскопа он сравнил пули на глазах у присяжных и пришел к заключению, что сразившая потерпевшего пуля могла быть выпущена из пистолета Беста.

«Нет иного пути, – заявил Холмс присяжным, – с помощью которого правосудие с такой ясностью смогло бы узнать, каким образом ствол огнестрельного оружия помечает выстреленную из него свинцовую пулю».

Но и в данном случае речь шла всего лишь о несовершенной, ввиду недостатка опыта, попытке, недоверчиво встреченной судьями и полицией, ответить на вопрос: чем же в действительности характеризуется ствол того или иного оружия?

Само собой вышло так, что европейские судебные медики, уже давно занимавшиеся изучением различных вопросов стрельбы, обратили внимание и на данный вопрос. В особенности это касалось тех из них, кто, как мы уже видели, стремился в своих изысканиях выйти за пределы чистой патологии и медицины. Рихард Коккель, руководитель института судебной медицины Лейпцигского университета, занялся рассматриваемой проблемой в 1905 г. Он пропагандировал идею о снятии слепков с «пули преступления» и «пробной пули» при помощи пластинок из воска и цинковых белил. Причем он размягчал пластинки горячей водой и делал их более пригодными для снятия слепков. Пули же, наоборот, перед снятием слепков укладывались на лед. Такие оттиски казались Коккелю гораздо более точными, чем фотографии, дававшие искаженную картину вследствие округлости пуль. Но действительно ли на восковых пластинках отражались все, даже мельчайшие, особенности поверхности пули? Не оставались ли некоторые из них незаметными?

Спустя почти десятилетие в судебной баллистике, что характерно для ее ранней истории, опять появилась новая фигура и снова сместилась арена ее главных событий. В декабре 1913 г. во французском журнале «Архивы уголовной антропологии и судебной медицины» громко заявил о себе профессор судебной медицины из Парижа Балтазар. По его словам, он обнаружил, что ударник любого огнестрельного оружия оставляет при стрельбе характерные следы на шляпке гильзы. Причем это касается не только ударника, но и патронного упора затвора, который удерживает патрон за донную часть в патроннике. Ведь донышко гильзы при выстреле с огромной силой давит на патронный упор затвора. Швы и иные существенные неровности патронного упора оставляют, как утверждал Балтазар, отчетливые оттиски на гильзе. Мало того, даже зацеп выбрасывателя, который извлекает отстрелянные гильзы полуавтоматического оружия из патронного ствола, оставляет свои следы. Они различаются в зависимости от типа оружия. Однако поставленные Балтазаром опыты проводились не в столь широких масштабах, чтобы из них можно было сделать окончательные выводы.

Когда французский профессор опубликовал свою статью, над Европой сгущались грозные тучи Первой мировой войны. Голос Балтазара (услышанный, впрочем, только во Франции и Бельгии) на долгие годы остался голосом последнего из пионеров судебной баллистики, которые серьезно пытались изучить эту новую область.

Несмотря на то что эти исследователи лишь поверхностно коснулись проблем судебной баллистики и не вышли из сферы предположений о наличии в ней определенных закономерностей, в криминалистической науке появился новый раздел.

Ничто не свидетельствует об этом более убедительно, чем то, что сомнительная компания «экспертов-профессионалов», со времени распространения дактилоскопической системы возникшая на благодатной почве чрезмерного американского либерализма, решительно начала внедряться в новую область. Их деляческий подход помог им почуять те шансы, которые несла грядущая эра судебной баллистики, отсюда и появился их девиз: «Купи себе увеличительное стекло и стань экспертом по стрельбе: 50 долларов за процесс тебе обеспечены!» И надо сказать, что их бесстыдство позволяло им с легкостью давать заключения и решать судьбы людей задолго до того, как были найдены методы исследования, гарантировавшие надежность таких заключений.

И все-таки именно бессовестность одного американского шарлатана активно стимулировала развитие судебной баллистики – этот факт относится к числу самых удивительных феноменов в ее истории.

2

В ночь с воскресенья 21 марта на понедельник 22 марта 1915 г. в поселке Уэст-Шелби, штат Нью-Йорк, были убиты два человека. Уэст-Шелби – маленькое скопление далеко разбросанных друг от друга фермерских усадеб – относилось к графству Орлеан, расположенному в западной части штата. В ту ночь вся местность лежала под толстым покровом снега, выпавшего накануне вечером.

Часов в шесть утра Чарлз Э. Стилоу, батрак с фермы семидесятилетнего Чарлза Фелпса, выскользнул из-под одеяла. Наскоро умывшись, еще полусонный, он открыл дверь своей хижины на краю дороги, но споткнулся об окровавленное тело женщины в ночной сорочке, неподвижно лежавшее у порога, и страшно испугался… Стилоу узнал в ней Маргарет Уолкот, экономку своего хозяина. Кровавый след привел Стилоу к дому Фелпса. На полу в луже крови, тоже в ночной рубашке, лежал сам хозяин. Его конторка было взломана, а все деньги (как выяснилось позже) украдены.

Стилоу в то время было уже тридцать семь лет. Немец по рождению, он обладал силой быка и умом ребенка. Он никогда не учился читать и писать, по-английски понимал лишь самые простые фразы и всю жизнь был батраком, кочуя с одной фермы на другую, пока примерно год назад не осел с беременной женой, ребенком, тещей и шурином у Фелпса. Живя в батрацкой хижине, получая от хозяина дрова, корм для коровы и 400 долларов платы в год, он считал, что достиг вершины своей земной карьеры. Понадобилось некоторое время, чтобы Стилоу сообразил, что к чему. В замешательстве он вернулся домой, разбудил своего шурина Нелсона Грина и послал его сообщить обо всем в Альбион шерифу графства Орлеан Честеру Бартлету. Грин, еще менее сообразительный, чем Стилоу, отправился в путь.

Через полчаса на ферме Фелпса собралась возбужденная толпа жителей, преисполненных любопытства, страха и жажды мщения, ибо на их памяти в графстве Орлеан никогда не было никаких преступлений, не говоря уже об убийстве. Возбужденные люди бродили вокруг фермы и затоптали все следы, которые, вероятно, оставил после себя убийца или убийцы. Шериф Бартлет (как и большинство его коллег в то время, он был избран на эту должность не из-за своей осведомленности в вопросах криминалистики, а из соображений принадлежности к одной из политических партий) тоже впервые в своей жизни имел дело с убийством. С важным видом, но, по существу, совершенно беспомощно осмотрел он место преступления. И все же он установил, что Фелпс еще жив, и велел фермерам доставить его в госпиталь в Альбионе, где Фелпс и скончался около часу дня, не проронив ни слова. Единственным вкладом Бартлета в расследование этого убийства был вызов собаки-ищейки, которой, однако, не удалось взять след. Какую-то ниточку для следствия дала только больница: дежурный врач извлек из тела Фелпса три пули от огнестрельного оружия 22-го калибра.

Когда 26 марта к дознанию приступил коронер графства Орлеан, он взял под подозрение каждого, кто имел огнестрельное оружие 22-го калибра. Стилоу и его шурин Грин показали под присягой, что никакого огнестрельного оружия у них нет и никогда не было. В конце концов Бартлет нашел выход, к которому тогда особенно охотно прибегали: с согласия публичного обвинителя графства, где произошло убийство, он нанял частного детектива за поденную оплату и обещание премии в случае успеха.

Детектив прибыл из Буффало, звали его Ньютон, и он был полон решимости как можно скорее заработать премию. Его метод, вполне соответствовавший царившему тогда в полиции и суде хаосу, состоял в том, чтобы из числа подозреваемых арестовать людей малоразвитых и неимущих, противозаконно удерживать их под стражей и изматывать длительными допросами до тех пор, пока признание не покажется им единственным избавлением. Как только он выяснил, что шурин Стилоу – Грин – еще более туп, чем сам Стилоу, он велел арестовать Грина. Грин же от страха и беспомощности тотчас признался, что у Стилоу есть оружие, а именно: дешевый револьвер, винтовка и дробовик. Это было правдой. Грин по поручению зятя в свое время спрятал его оружие и теперь указал место, где оно спрятано. Все три вида оружия были 22-го калибра. Длительный ночной «допрос» заставил Грина сделать еще один существенный шаг: он признался, что Фелпса убили Стилоу и он. Ньютон и Бартлет торжествовали. Они арестовали Стилоу, доставили в альбионскую тюрьму, где и «обрабатывали» его в течение двух дней: не давали ему ни есть, ни спать и допрашивали его днем и ночью, сменяя друг друга. Стилоу, едва способный изъясняться по-английски и привыкший к жизни на свободе, производил впечатление пойманного зверя. Он сознался, что оружие принадлежит ему, а спрятал он его, когда всюду стали искать оружие 22-го калибра. Однако Фелпса он не убивал, вообще никогда никого не убивал. Ну да, в ночь убийства он слышал, как вблизи его дома какая-то женщина звала на помощь. Но теща уговорила его не открывать дверь, потому что его жена ждет ребенка и ей нельзя волноваться. Все это действительно было – но он не убивал! Однако Ньютон использовал все средства – от уговора до обмана. Он, например, доброжелательно говорил, что уход за коровами – слишком скромное занятие для Стилоу, который с его данными вполне мог бы стать шерифом и носить звезду. Если он признается, то ему дадут эту шерифскую звезду. А кроме того, он тотчас же сможет вернуться домой к жене.

На второй день Стилоу, страшно тосковавший без жены, сдался и признался, что убил Фелпса. По его словам, они с Грином в ту ночь направились в дом хозяина, чтобы похитить деньги из письменного стола Фелпса. Как явствовало из признания, далее произошло следующее. Они постучали в дверь кухни. Фелпс встал с кровати и пошел со свечой на кухню, чтобы отворить дверь. Как только он открыл дверь, они его застрелили, а затем направились в спальню, чтобы вскрыть письменный стол. Тем временем из своей комнаты выскочила экономка Уолкот и побежала через кухню на улицу, громко призывая на помощь. Они выстрелили ей в спину через стекло кухонной двери, которая закрылась за беглянкой. После этого они украли 200 долларов и пошли назад в свою хижину. По пути они слышали, как лежавшая в снегу экономка умоляла о помощи, но не обратили на это внимание, а вошли к себе в дом через заднюю дверь и улеглись спать.

Стилоу, однако, так и не подписал это признание. С трудом подбирая слова, он отказался от него и в суде. Уже тогда должно было броситься в глаза, что события, описанные им в своем признании, просто не могли произойти указанным образом. Однако публичный обвинитель довольствовался признанием обвиняемого, ибо держал в руках еще один козырь. Козырем этим были пули, сразившие Фелпса, и старый, дешевый револьвер Стилоу.

К тому моменту на сцене появился человек, с которым нам еще не раз придется встретиться, – один из самых знаменитых экспертов «собственной выпечки», которые в то время, и еще долго потом, именно в Соединенных Штатах использовали тягу людей к научной криминалистике. Это был «доктор» Альберт Гамилтон.

Гамилтон был опытным человеком, во всяком случае более опытным, чем многие другие самозваные «эксперты по стрельбе». Американские судьи не требовали от них никаких удостоверений, довольствуясь заявлением самого «эксперта» о том, что он является таковым. Причем многие из них сами себя выдавали с головой, признаваясь на перекрестном допросе, что «микроскопию» они проводили с помощью дешевого увеличительного стекла. Другие же на предложение объяснить присяжным процесс изготовления пистолета отвечали обезоруживающе наивно: «Пистолеты отливают в формах». Но «д-р» Гамилтон был из другого теста.

Человек небольшого роста, но с большими познаниями и еще большим умением убеждать, он начал свою карьеру уже как изготовитель патентованных лекарств в Оберне, штат Нью-Йорк. Степень доктора он присвоил себе сам. Поприще профессионального эксперта (50 долларов плюс суточные) манило его к себе с неодолимой силой. Долгое время он называл себя «микрохимик-исследователь», а с 1908 г. занялся саморекламированием, выпустив пропагандистский трактат под названием «Человек из Оберна». В нем он выдавал себя за эксперта в области химии, микроскопии, почерковедения, сравнения шрифтов пишущих машинок, фотографии, дактилоскопии, токсикологии, кровяных пятен, причин смерти, бальзамирования и анатомии. Неудовлетворенный столь впечатляющим перечнем своих специальностей, он добавляет в заключение следующие области, в которых он может провести экспертизу: огнестрельные раны, огнестрельное оружие и боеприпасы, идентификация по пулям, порох и взрывчатые вещества. Как отмечали впоследствии некоторые наблюдатели, он ловко проштудировал некоторые европейские публикации о ранних опытах в области идентификации боеприпасов и купил себе микроскоп и фотоаппарат. Он знал, что на присяжных особенное впечатление производят увеличенные, таинственно выглядящие фотоснимки.

И вот он появился в Альбионе, осмотрел револьвер Стилоу и поместил пули, извлеченные из тела Фелпса, под свой дешевенький микроскоп. Затем с удивительной проворностью он подготовил свое заключение. По его словам, в стволе орудия у самого дула он обнаружил «аномальную зазубрину». Царапины от этой зазубрины были видны на пулях. Гамилтон пришел к выводу: «Пули, принесшие смерть, выстрелены из револьвера Чарлза Э. Стилоу!» В дополнение к своему заключению он сфотографировал пули, чтобы произвести большее впечатление на судей и жюри присяжных.

12 июля процесс по делу Стилоу начался. Признания Стилоу и Грина показались очень странными даже судье, и его сомнения отразились в напутствии присяжным. Сомнения вызывало также то, что ни у Стилоу, ни у членов его семьи не было обнаружено украденных денег. Теща Стилоу тем временем вынуждена была даже продать корову, чтобы расплатиться с врачом, принимавшим роды второго ребенка. Вот почему глаза всех присутствующих в суде были направлены на «д-ра» Гамилтона. Последний насладился всеобщим вниманием, продемонстрировав фото-снимки пуль, и повторил свои выводы: «Пули убийцы не могли быть выстрелены ни из какого другого оружия, кроме револьвера подсудимого».

Защитник Стилоу – назначенный судом молодой адвокат из Медины по имени Дэвид Уайт – был неопытен и вел первый свой процесс по делу об убийстве. У него не было и средств на оплату экспертов защиты, которых он мог бы привлечь к делу. Тем не менее ему удалось доказать, что на фотоснимках пуль, представленных Гамилтоном, не видно никаких следов от «зазубрины», которая должна якобы находиться в передней части ствола. Но Гамилтон остался хозяином положения. «О, – заявил он, – фотографии по недоразумению перепутаны. На снимках видна та сторона пули, которая не соприкасается с зазубриной». Сила убеждения Гамилтона была так велика, что никому и в голову не пришло задуматься над значением этого эпизода. Гамилтону удалось также парировать утверждение защиты, что дефекты дула оружия лишь в редчайших случаях отражаются на пулях. Не колеблясь, он заявил: «Затвор в этом случае так плотно и жестко охватил патрон, что пороховые газы не проникали назад. Со всей силой эти газы толкали пулю вперед. Свинец пули расширился у самого дула и обволок упомянутую зазубрину в конце канала ствола».

Граждане графства Орлеан, попавшие в число присяжных, были полны решимости как можно скорее представить общественности виновного и сэкономить налогоплательщикам дальнейшие судебные издержки. Заключение Гамилтона отвечало их пожеланиям, и 23 июля 1915 г. они признали Стилоу виновным в «тяжком убийстве первой степени». Он был приговорен к смертной казни на электрическом стуле, исполнение которой было назначено на начало декабря. В ожидании казни Стилоу поместили в тюрьму Синг-Синг.

По всей вероятности, судьба его была бы решена, если бы заместитель начальника тюрьмы Спенсер Миллер не проявил интереса к этому беспомощному, как теленок, кандидату в покойники. Спенсер Миллер был идеалистом, мечтавшим о реформе уголовного права. Вот почему он сообщил об этом случае в так называемый «Культ человеколюбия» – нью-йоркскую организацию, которой руководили по преимуществу женщины и которая посвятила себя борьбе за отмену смертной казни. Трое из этих женщин – Ирен Лоэб, миссис Хьюмистон и Инес Милхоллэнд Буасвэн – с чисто женским состраданием бросились в бой за отмену приговора Стилоу. Хотя несколько их ходатайств о проведении нового судебного разбирательства по данному делу было отклонено, казнь Стилоу все же неоднократно откладывалась. Один раз, в июле 1916 г., Стилоу уже сидел пристегнутым к электрическому стулу, когда сообщили о дальнейшей отсрочке казни. Предпринятое организацией «Культ человеколюбия» исследование обстоятельств дела привело к важному открытию: было установлено, что двое бродяг по имени Кинг и О’Конел, приговоренные на данный момент за кражу и лжесвидетельство к суровым наказаниям, в ночь, когда произошло убийство Фелпса, околачивались в Уэст-Шелби, а на следующее утро вели речь об этом убийстве – задолго до того, как первые сведения о нем были преданы гласности.

Миссис Хьюмистон удалось поговорить в тюрьме с Кингом. Больше того, она убедила его, чтобы хоть раз в своей жизни он сделал доброе дело. И Кинг признался, причем добровольно, судье Джорджу Ларкину, что вместе со своим собутыльником О’Конелом они убили и ограбили фермера Фелпса. В своих показаниях он описал ход событий настолько точно, что исчезли все недоумения, неизбежно возникшие после показаний Стилоу.

Признание Кинга вызвало страшное беспокойство в графстве Орлеан. Ведь если то, что сказал Кинг, правда, то предстоит новое судебное разбирательство, а значит, новые расходы за счет налоговых поступлений в местный бюджет. Обвинитель, шериф Бартлет и детектив Ньютон поспешили в тюрьму в Литл-Вэли, где находился Кинг, с тем чтобы забрать его в главный город своего графства и самим допросить еще раз. Уезжая с ними, Кинг заверял, что все сказанное им является правдой. Но возвратившись через несколько дней, он от всего отказался. Не требовалось большой фантазии, чтобы догадаться, как именно втолковали ему в Альбионе, что его чистосердечное признание никому не нужно. Однако губернатор штата Нью-Йорк Уайтмен, узнав о случившемся, назначил в 1917 г. независимую комиссию, которой было поручено проверить дело в полном объеме. Во главе комиссии он поставил Джорджа Бонда, адвоката из Сиракуз, а Бонд выбрал себе в помощники чиновника службы генерального атторнея Нью-Йорка Чарлза Уэйта.

Уэйт был уже немолод. Он прожил бурную и, в сущности, бесплодную жизнь. Но раскрытие преступлений всегда увлекало его, и в конце концов он осел в аппарате службы генерального атторнея. Когда Уэйт впервые столкнулся с Бондом, он и не подозревал, что вступает в этот самый миг на путь, который приведет его в ряды обессмертивших себя пионеров судебной баллистики, и его жизнь наполнится истинным содержанием.

Бонд и Уэйт допросили Стилоу, Кинга и О’Конела. Уже после этих допросов они склонялись к убеждению, что Стилоу невиновен, а убийство совершено двумя другими из допрашиваемых. Против Стилоу свидетельствовало только экспертное заключение, данное в 1915 г. «доктором» Альбертом Гамилтоном по поводу револьвера Стилоу и пуль, сразивших потерпевшего. Эти пули и револьвер, тщательно упакованные, были приобщены к материалам дела. Прежде Уэйт никогда специально не занимался огнестрельным оружием. Но он знал, что в сыскном отделении города Нью-Йорка работает некий капитан Джонс, который много лет занимался пистолетами, револьверами и боеприпасами к ним. И он обратился за помощью к капитану Джонсу и инспектору Форо, принесшему в Америку методы работы с отпечатками пальцев.

В первую очередь Джонса попросили установить, когда в последний раз стреляли из револьвера Стилоу. Джонс тоже вряд ли владел тогда точными методами исследования оружия. Он исходил в основном из своего личного опыта, но, во всяком случае, не был очковтирателем и дельцом наподобие Гамилтона. Осмотрев револьвер, он заявил, что этим оружием, бесспорно, не пользовались уже в течение трех или четырех лет, то есть не пользовались уже задолго до того, когда был убит Фелпс. Сильно поржавевшие части ствола револьвера подтверждали мнение Джонса. И все же сказанное им было лишь его личным мнением, но еще не доказательством. Был проделан и следующий опыт: на казенную часть револьвера Стилоу положили листок бумаги и выстрелили. Одним этим выстрелом тут же было посрамлено утверждение Гамилтона о том, будто затвор так плотно удерживает патрон, что пороховые газы не могут пробиться назад, – огненная струя испепелила бумагу! Затем из этого же револьвера сделали два пробных выстрела – по коробке с хлопком и по сосуду с водой. Обе выстреленные пули сравнили с пулей убийцы. Даже невооруженным глазом было видно, что пробные пули вряд ли могли быть выстрелены из того же самого револьвера, что и пуля, посланная убийцей. Последняя была чистой и лишь слегка помеченной царапинками, пробные же пули, наоборот, были совершенно грязными и изменившими свой прежний цвет.

Так как у Джонса не было микроскопа, то пуля, сразившая Фелпса, и обе пробные пули были направлены в Рочестер. Там на заводах знаменитой оптической компании «Боуш энд Ломб» работал видный специалист по прикладной оптике и микроскопии Макс Позер. Ему и поручили попытаться обнаружить ту самую царапину, которую якобы нашел Гамилтон на пулях, сразивших Фелпса. Если эта царапина, как утверждал Гамилтон, получилась от зазубрины у дула револьвера Стилоу, то она должна была оставить след и на пробных пулях. Позер приложил все усилия, но даже с помощью самых сильных линз ему не удалось обнаружить никакой царапины. Он не нашел ее ни на пуле, посланной убийцей, ни на пробных пулях. По всей вероятности, она была плодом фантазии Гамилтона.

Вслед за этим Позер сделал открытие, изобличавшее Гамилтона прямо-таки в преступном недомыслии. На пуле убийцы отпечатался след пяти нарезов и промежутков между ними в стволе револьвера убийцы. Револьвер Стилоу тоже имел пять нарезов, но они располагались равномерно и между ними были промежутки обычной ширины. На пуле же убийцы эти промежутки были необычайно широки – так широки, что на них умещались вместе два нареза и один промежуток нормальной ширины. К тому же револьвер убийцы имел фабричный дефект, а револьвер Стилоу – нет.

Здесь, конечно, налицо был необыкновенно счастливый случай, доказавший, что пули, сразившие Фелпса, никоим образом не могли быть выстрелены из револьвера Стилоу. Этот вывод уже никак нельзя было считать просто чьим-то мнением. Это был уже факт, который послужил Бонду и Уэйту фундаментом для принятия окончательного экспертного заключения. Оба они объявили Стилоу невиновным.

После трех лет заключения, отбытого безвинным Стилоу, губернатор Уайтмен помиловал его, и он был выпущен на свободу. Снова взялись за подозреваемого Кинга. Он повторил свое прежнее признание, и никто всерьез не сомневался, что он виновен, хотя большое жюри графства Орлеан и отказалось предъявить ему обвинение в убийстве Фелпса. Оно оберегало свое графство от грозивших ему новых судебных издержек и ради этого пренебрегло требованиями закона. Но это ничего не меняло ни в самом факте – вынесении порочного приговора на основе ошибочной экспертизы, проведенной «лицом, сведущим в баллистике», – ни в его последствиях для истории.

Для Чарлза Уэйта дело Стилоу стало поворотным пунктом в жизни. То обстоятельство, что из-за ошибочной баллистической экспертизы был приговорен к смертной казни невиновный, не давало ему покоя: он был убежден, что средство, позволяющее в принципе избегать таких ошибок, может быть найдено. Его все время преследовал вопрос: как с научной точностью, полностью исключающей возможность ошибки, найти оружие убийства по пуле убийцы? Как?.

На год Уэйт попал в вихрь Первой мировой войны. Но после возвращения в 1919 г. на родину он, будучи уже немолодым человеком, взялся за поиски ответа на этот вопрос.

3

В начале 1920 г. на всемирно известном оружейном предприятии «Смит и Вессон» в Спрингфилде появился незнакомец из Нью-Йорка. Просьба, с которой он обратился к администрации, поначалу показалась несколько странной. «Мы, – заявил он, – регистрируем в нашей стране по двадцать-тридцать убийств в день – раз в пятнадцать-двадцать больше, чем, скажем, в Англии. Подавляющее большинство этих убийств осуществляется с помощью огнестрельного оружия. После войны в руках преступников сосредоточилось больше огнестрельного оружия, чем когда-либо прежде в нашей истории. Все, что мы обычно находим возле убитых, – это пули и гильзы. Нам нужен надежный способ, чтобы по ним определить, из какого вида оружия они выстрелены. Это поможет нам в дальнейших поисках убийц. Я решил попытаться собрать все виды огнестрельного оружия, которые когда-либо изготавливались у нас в стране и могут быть ныне использованы преступниками. Для этого мне нужны точные данные о конструкции, времени изготовления, калибре, общем количестве выпущенного оружия каждого вида, о крутизне нарезов в канале ствола и промежутках между ними, а также о видах применяемых боеприпасов. Мне известно, что на выстреленных пулях можно обнаружить следы нарезов и промежутков между ними. По ним можно определить крутизну и направление нарезов в канале ствола, а также точный калибр оружия. Если я узнаю соответствующие характеристики всех видов оружия, то наверняка смогу установить, какой вид оружия применялся при совершении конкретного преступления. И в этом мне необходима ваша помощь».

Незнакомец был Чарлз Уэйт.

Вскоре он добился понимания и готовности оказать ему помощь. Но трудности на этом не кончились. Например, фирма «Смит и Вессон» имела документацию о конструкции только самых последних своих моделей. Между тем многие виды оружия, изготовленного ею за период с 1857 г., оставались все еще в ходу по всей Америке. Однако их технические особенности не были зарегистрированы, отсутствовали также данные о многочисленных изменениях, производимых время от времени в выпускаемых видах оружия.

Когда Уэйт уже подумывал о том, чтобы отказаться от своих намерений, он столкнулся с пожилым мастером, который вспомнил о старой-престарой, пожелтевшей записной книжке, заполненной числами и различными данными и хранившейся где-то у него дома. Книжка оказалась настоящим откровением. В ней содержались размеры многих видов оружия, выпущенных фирмой «Смит и Вессон», начиная с самой первой модели. Вслед за этим и другие оружейные мастера разыскали подобные же заметки, частью доставшиеся им еще от отцов. Уэйт уехал из Спрингфилда с целым ящиком документации.

То же самое произошло и на заводах Кольта.

Сэмюэл Кольт с 1873 по 1878 г. производил свой знаменитый шестизарядный револьвер «Сикс-Шутер» пяти различных калибров – оружие пионеров Дикого Запада. Как и другие, еще более ранние виды оружия Кольта, «Сикс-Шутер» был тогда в ходу по всей Америке. Но сама фирма не имела собственного собрания старых моделей.

Потребовались долгие, кропотливые поиски, прежде чем Уэйту удалось собрать характеристики всех моделей оружия Кольта.

В 1922 г., после трехлетних трудов Уэйт располагал уже точной документацией обо всех видах оружия, выпущенного в Соединенных Штатах начиная с середины XIX века, за исключением некоторых изделий неизвестных оружейников из отдаленных мест или маленьких, давно закрытых фабрик. В основе его собирательской деятельности лежала «несокрушимая убежденность» в том, что не существует такой модели огнестрельного оружия, которая бы совпадала с какой-либо другой моделью во всех подробностях! Подчас различия в размере нарезов и промежутков между ними были настолько мизерны, что лежали в пределах так называемых допусков, то есть тех отклонений, которые даже лучшие фирмы позволяли своим рабочим при условии соблюдения конструктивных размеров в целом. Но в таких случаях имелись четкие различия другого рода, в частности в крутизне нарезки ствола. Когда Уэйт приступал к обследованию пули, он с точностью до мельчайших долей миллиметра измерял в первую очередь калибр, а затем определял направление нарезки в канале ствола. Если речь, к примеру, шла о калибре 35 с левой нарезкой, то все оружие другого калибра или оружие такого же калибра, но с правой нарезкой исключалось. Затем Уэйт подсчитывал и измерял нарезы и промежутки между ними и довольно быстро определял соответствующую модель оружия, за исключением тех случаев, когда различия лежали в границах так называемого допуска. Однако и в этих случаях, если он замерял еще и крутизну нарезки, то обязательно находил «свое» оружие. К середине 1922 г. Уэйт был в состоянии в кратчайший срок сообщить органу дознания, передавшему ему на исследование пулю американского производства, была ли она выстрелена из кольта 35-го калибра модели «икс» или из винчестера модели «игрек». Его система действовала безотказно, даже если пуля убийцы разрывалась на отдельные части и полностью деформировалась. Но тут-то с Уэйтом и произошло то, что случилось и со многими другими пионерами криминалистики. Когда казалось, что он уже достиг цели, Уэйту пришлось пережить глубокое разочарование и убедиться, что на деле он еще очень далек от нее.

Осенью 1922 г. он посетил штаб-квартиру нью-йоркской полиции. Судьба пожелала, чтобы Уэйт попал туда как раз в тот момент, когда все огнестрельное оружие, которое было изъято в течение года в Нью-Йорке, должно было быть погружено в лодки и сброшено в открытый океан. Нью-йоркская полиция вела тогда яростную, но безнадежную борьбу с незаконным хранением оружия. В 1922 г. ею было обнаружено не менее 3 тыс. пистолетов, револьверов, пулеметов и винтовок. Рассмотрев это собрание оружия, Уэйт сделал ошеломившее его открытие: не менее двух третей оружия было произведено в Германии, Англии, Франции, Австрии, Бельгии и Испании. Большинство этих типов оружия было ему совершенно незнакомо.

Полный мрачных предчувствий, Уэйт поспешил в таможенное ведомство, где у него были друзья. Там он был поражен еще больше, когда узнал, что лишь в прошлом году через нью-йоркский порт было импортировано 559 тыс. единиц зарубежного огнестрельного оружия. В 1920 г. их число составляло 205 тыс. Больше всего было сбываемого по бросовым ценам испанского оружия, представлявшего собой зачастую плохие копии с американских моделей. Во многих каталогах американских универмагов, осуществлявших посылочную торговлю, они предлагались по цене от трех до четырех долларов за штуку, что позволяло каждому американцу без непомерных для себя расходов воспользоваться идущим от времен первых поселенцев правом на ношение оружия.

Сделанные в Нью-Йорке открытия поначалу повергли Уэйта в глубокое отчаяние. Если две трети огнестрельного оружия, которое, разумеется, использовалось не только в Нью-Йорке, было иностранного происхождения, то тогда его коллекция американских моделей, с таким трудом собранная, теряла всякую ценность. Уэйт понимал, что стоит перед выбором. Он мог отказаться от своих замыслов. Но если он решит продолжать работу дальше, ему следует отправиться в Европу и там тоже попытаться собрать данные об огнестрельном оружии, выпущенном за последние семьдесят-восемьдесят лет. Уэйт с горечью признался: «Если бы я мог подозревать, что меня ожидает, я бы уступил всю мою работу кому-нибудь помоложе». И все же он решил не сдаваться. Он обзавелся рекомендательными письмами к американским военным атташе в Европе и к полицейским ведомствам важнейших европейских стран, после чего в конце 1922 г. отправился за океан.

Его путешествие продлилось год. Оно было утомительным и трудным. Уэйт не владел ни одним европейским языком, кроме английского; к тому же он часто болел. Но ему нигде не отказывали в помощи. Уэйт посетил все европейские оружейные заводы. Повторилось то же, что было в Америке: старых моделей в наличии не было, а документация на них «затерялась». Однако движимый мрачным предчувствием близкой кончины Уэйт сделал, казалось бы, невозможное. Когда в конце 1923 г. он снова ступил на американскую землю, то привез с собой полные ящики моделей оружия, конструкторских чертежей и записей. Его коллекция насчитывала теперь около 1500 моделей огнестрельного оружия. Он мог быть уверен, что она охватывает почти все виды оружия, способного стать средством убийства по всей Америке. Как раз в то время, когда он был занят классификацией огромного материала, собранного во время своего путешествия в Европу, и пересчетом европейских размеров в американские, ему удалось внести важный вклад в расследование одного примечательного дела об убийстве.

Один шериф, с которым Уэйт случайно встретился, показал ему пулю, убившую человека. По характеру пули Уэйт пришел к выводу, что она была выстрелена из бельгийского револьвера фирмы Николя Пипера из Льежа, модель 1895 г. До этого сам шериф никак не мог продвинуться в расследовании, хотя уже довольно давно и держал под подозрением некоего бельгийца. После же вмешательства Уэйта бельгиец сознался в совершении убийства.

Однако именно это вроде бы успешно раскрытое дело снова вызвало у Уэйта чувство острого разочарования. Хотя он и установил, что пуля выстрелена из бельгийского револьвера модели 1895 г., но фирма Пипера, без сомнения, выпустила еще десятки тысяч единиц оружия той же модели. И если бы убийца случайно не попал под подозрение и не сознался, никто бы не смог доказать, что причинившая смерть пуля была выстрелена из того экземпляра пиперовской серийной продукции, который принадлежал именно ему. Уэйт вновь убедился, что он еще далек от своей цели.

Однако Уэйт слишком далеко продвинулся по избранному пути, чтобы отступать. Если вообще существует возможность по выстреленной пуле идентифицировать совершенно определенное, конкретное оружие, то необходимо найти дополнительные признаки – признаки, которые неизменно соответствовали бы лишь одному-единственному оружию, точно так же, как – какая смелая, невообразимо смелая мечта! – каждый человек имеет свои, только ему присущие отпечатки пальцев. Сотни раз наблюдал Уэйт процесс изготовления огнестрельного оружия: в цилиндрическом стальном блоке вытачивался и полировался ствол будущего оружия. Затем с помощью механического станка резцами из самой закаленной стали делались нарезы в канале ствола. Резцы работали в масляной ванне, выбрасывая перед собой стальные стружки, вырезанные ими из стенок ствола. Если рассмотреть эти резцы под микроскопом, то окажется, что их режущая поверхность не гладкая, а состоит из бесчисленного количества зубцов неправильной формы и расположения. Кроме того, станки приходится по многу раз останавливать для заточки резцов. Уэйт вспомнил слова одного австрийского инженера-оружейника: «Мы пользуемся лучшими инструментами, и тем не менее нам никогда не удается сделать одно оружие точно таким же, как другое. В любом случае имеются хотя бы крошечные различия. Рассмотрите под микроскопом лезвие бритвы! Вы увидите, что его режущая кромка не гладкая, а состоит из множества зубцов, расположение и размер которых у каждого лезвия различны. То же самое и у наших резцов. Сверх того, их заточка ведет к тому, что на каждом зубце образуются те или иные отклонения, зазубрины и тому подобное. Практического значения все это, естественно, не имеет, но все-таки весьма интересно».

Поглощенный своей первоначальной идеей создать полную коллекцию огнестрельного оружия, Уэйт не сразу постиг все значение этого высказывания. Но теперь он осознал его важность. А что, если австриец прав и процесс фабричного изготовления оружия той или иной модели, несмотря на всю его одинаковость, допускает крохотные особенности, позволяющие отличить один экземпляр оружия от другого в рамках одной модели и, естественно, оставляющие свой след на пулях?

Никогда Уэйт не прибегал к микроскопу. Для его прежней работы вполне хватало точных измерительных инструментов. Однако те особенности, о которых он сейчас мечтал, можно было увидеть только под микроскопом. Уэйт помчался в Рочестер к Максу Позеру. Он хотел получить самый лучший микроскоп из имеющихся в продаже. Его энтузиазм произвел столь сильное впечатление на именитого оптика, что он в кратчайший срок изготовил особый микроскоп, где был предусмотрен пуледержатель и измерительная шкала, которые позволяли вести наблюдение и измерение даже самых слабых примет и изменений. Но Уэйт чувствовал, что сам он уже не справится с такой работой. Зрение часто подводило его, а правая рука дрожала. Поэтому он стал искать нужного ему специалиста. Поиски были нелегкими – ведь Уэйт не имел никаких прибылей от своей практики. Ему нужен был идеалист, который, подобно ему, верил бы в само дело и в то, что оно имеет будущее.

То, что он нашел людей, разделявших его идеи и готовых ради них на жертвы, было последней большой удачей в жизни Уэйта. Первым среди них был Джон X. Фишер, физик, долгое время работавший в пробирной палате, но всегда интересовавшийся огнестрельным оружием. Второго звали Филипп О. Грейвелл. Еще будучи студентом Колумбийского университета, Грейвелл ночами занимался микроскопией и фотографией. Затем его страстью стала микрофотография. В ту пору Грейвеллу было сорок пять лет. Лондонское микрофотографическое общество только что наградило его золотой медалью Барнарда. Услышав об идеях Уэйта, он, ни минуты не колеблясь, присоединился к нему. В итоге в Нью-Йорке возникло Бюро судебной баллистики – первое такого рода учреждение в мире.

В нем началась кипучая работа. Физик Фишер сконструировал геликсометр – разновидность медицинского цистоскопа. Если последний служил для того, чтобы вводить трубки и лампы в мочевой пузырь и почки для прямого наблюдения за состоянием этих органов, то геликсометр позволял проводить обследование ствола любого ружья или пистолета. Фишер сконструировал также измерительный микроскоп, линзы и шкалы которого позволяли измерять нарезы, промежутки между ними и крутизну нарезки с недостижимой прежде точностью. Грейвелл между тем обследовал и фотографировал тысячи пуль, выстреленных из различных экземпляров оружия одной и той же модели в тюки с хлопком. Он сравнивал их друг с другом, и в каждом случае пули, выстреленные из различных экземпляров оружия, обнаруживали собственные признаки, характерные только для них. Трудно было поверить, но неодинаковость станков и инструментов, степень их изношенности, царапины от вылетающих стальных стружек оставляли, оказывается, на стволе каждой единицы огнестрельного оружия свои характерные следы, которые не повторялись ни в каком другом стволе. Но был ли найден тот самый «отпечаток пальца» каждого отдельного экземпляра оружия на каждой выстреленной из него пуле?

Число проведенных наблюдений было еще недостаточно большим, чтобы окончательно сделать столь смелый вывод. Грейвелл не доверял в первую очередь человеческому мозгу. Пока он мог обследовать под микроскопом только одну пулю и должен был запечатлевать ее образ в своей памяти до того, как под микроскопом окажется пуля, взятая для сравнения, о подлинно научной точности исследования нечего было и говорить. Слишком много здесь зависело от способности к восприятию конкретного наблюдателя.

Неудовлетворенность такой ситуацией привела Грейвелла в конечном итоге к открытию, которое должно было дать судебной баллистике надежную опору.

Шел 1925 год, когда Грейвелл создал «сравнительный микроскоп» – инструмент, позволивший одновременно держать в поле зрения одного человека две пули при многократном их увеличении. Два микроскопа, под каждым из которых находилась одна из сравниваемых пуль, он соединил вместе посредством остроумно сконструированной оптики. Несовершенство человеческой памяти было преодолено. Грейвелл одновременно имел перед глазами две пули, расположенные вплотную друг к другу, и мог вращать их до тех пор, пока не убеждался окончательно в совпадении или же несовпадении их примет и характерных признаков.

Вот насколько продвинулось развитие судебной баллистики к тому моменту, когда Уэйт – уже отмеченный печатью близкой смерти – нашел третьего сотрудника. Ему суждено было поднять дело всей жизни Уэйта на такую высоту, которая впервые обеспечила Америке ведущее место в области криминалистической науки. Звали его Калвин Годдард.

Годдарду исполнилось тогда тридцать четыре года; это был крупный, сильный мужчина с густой темной шевелюрой. Происходил он из Балтимора и, подобно большинству американских пионеров судебной баллистики, имел за плечами годы бурной жизни. Вообще-то он был врачом, специалистом по кардиологии, получившим в 1915 г. степень доктора медицины и некоторое время работавшим в качестве ассистента в больнице Джонса Хопкинса. Но в 1916 г. он поступил на службу в американскую армию, стал майором санитарного корпуса, служил во Франции, Бельгии, Германии и Польше; в 1920 г. вернулся в Соединенные Штаты, где начал работать в одной из армейских оружейных мастерских. Сделал он это не без оснований, ибо еще с детства огнестрельное оружие стало его страстным увлечением. Оружейная мастерская давала ему желанный повод ознакомиться с арсеналами и оружейными заводами. Через год он вновь, хотя и вынужденно, вернулся к медицине и даже стал заместителем директора больницы Джонса Хопкинса. Но уже в 1924 г., влекомый своей прежней страстью, он обратился к «доктору» Альберту Гамилтону, которому в свое время с помощью рекламных трюков удалось без ущерба для собственной карьеры пережить провал по делу Стилоу. Годдард попросил у Гамилтона совета, как стать «судебным баллистиком». К счастью, он быстро почуял шарлатанство Гамилтона и, познакомившись в 1925 г. с Уэйтом, бесповоротно покончил с медициной, поступив на работу в его бюро. Когда же 14 ноября 1926 г. Уэйт скончался от сердечного приступа, Годдард стал уже бесспорным лидером «баллистической троицы», в качестве каковой Джон Фишер, Филипп Грейвелл и он вошли в историю криминалистики.

Уже через несколько недель после начала своей работы в бюро Уэйта Годдард с подлинным мастерством пользовался сконструированным Грейвеллом сравнительным микроскопом. Пули, выстреленные из десяти пистолетов одинаковой модели, изготовленных на одном и том же станке, он умел различать по их «характерным производственным особенностям» и всякий раз определял пистолет, из которого они были выпущены. Теперь не было больше никакого сомнения в том, что любое огнестрельное оружие оставляет на снарядах, выстреленных из него, помимо типичных примет своего калибра, крутизны нарезки и размера нарезов, и такие следы, которые, по существу, равнозначны «отпечатку пальца». Даже на дне гильз Годдард находил такие следы, которые не имели никакого отношения к особенностям ударника или патронного упора или выбрасывателя гильз, а были связаны с обработкой данной гильзы на станке. Ответ на вопрос о том, можно ли и как установить, что данный снаряд или пуля выстрелены из данного конкретного оружия, был найден. С уверенностью в этом и со сравнительным микроскопом в руках Годдард пустился на завоевание полиции и судов.

Время для этого было удачным. Вскоре произошел сенсационный процесс, на котором вскрылись абсолютная ненадежность, несовершенство и даже шарлатанство прежней экспертизы в области баллистики. И именно этот процесс дал Годдарду возможность выступить перед общественностью с новыми достижениями и методами и представить заключение баллистической экспертизы, навсегда вошедшее в историю.

4

В 1926–1927 гг. весь мир разразился бурными митингами протеста против использования смертного приговора двум итальянцам, которые 14 июля 1921 г. в американском штате Массачусетс были признаны виновными в убийстве с целью ограбления. Их звали: Никола Сакко и Бартоломео Ванцетти.

Оба эти имени стали символами разгоревшейся во всем мире с конца войны борьбы между левыми социалистами и коммунистами, с одной стороны, и силами, стоящими у власти, с другой. Для бесчисленных миллионов людей Сакко и Ванцетти были мучениками, обреченными на смерть «юридическими держимордами американского капитализма» и осужденными к смертной казни не потому, что они в самом деле совершили какое-либо преступление, а потому, что они были «борцами за свободу всех угнетенных пролетариев».

Процессии демонстрантов за освобождение итальянцев протянулись по улицам Москвы. Коммунисты и социалисты протестовали на площадях Парижа. Германский рейхстаг направил принятую им резолюцию губернатору штата Массачусетс. Французская палата депутатов, английская лейбористская партия потребовали освобождения узников. Перед американскими посольствами в Буэнос-Айресе и Монтевидео взрывались бомбы. Всеобщие забастовки, марши протеста, очередные забрасывания бомб и угрозы убить американцев имели место в Аргентине и Мексике, в Лиссабоне, Роттердаме, Брюсселе, Стокгольме, Софии, Праге, Афинах, Сиднее и Лиме. Интеллектуалы подписывали протесты. Будучи детьми своего времени, когда коммунизм был надеждой всех тех, кто мечтал об «идеальном мире», деятели искусства, науки, публицисты не могли остаться в стороне от этого движения.

Мало кто из протестующих знал, кем были Сакко и Ванцетти. Правда о них подавлялась напором пропаганды, лжи и легенд. Сакко и Ванцетти использовались многими как объект для достижения собственных целей.

Дело Сакко и Ванцетти началось 24 декабря 1919 г. под звуки выстрелов. В тот день в Бриджуотере – городке в тридцати милях к югу от Бостона было совершено нападение на транспорт, перевозивший зарплату для рабочих обувной фабрики Уайта. Автомашина, полная мужчин, смахивавших на иностранцев, загородила этому транспорту дорогу. Иностранцы открыли огонь из пистолетов и дробовика. Когда же сопровождающие транспорт с деньгами лица стали отстреливаться, нападавшие отпрянули и быстро скрылись. На месте происшествия остались пустые патроны от дробовика.

Несколько месяцев спустя, 15 апреля 1920 г., произошел второй такой же налет, на этот раз – в Саут-Брэйнтри, промышленном городке неподалеку. Два охранника обувной фабрики «Слэйтер энд Моррил», Парментер и Берарделли, несли по улице к подсобному предприятию фабрики два металлических ящика с 16 тыс. долларов, когда на них напали два иностранца. Они застрелили обоих охранников, схватили кассеты с деньгами и впрыгнули в автомобиль, где сидело еще трое других мужчин. Машина рванулась с места и исчезла. Возле Берарделли, скончавшегося прямо на улице, обнаружили четыре пустых гильзы. В его трупе застряли четыре пули 32-го калибра. Одна из них пробила правое легкое, разорвала аорту и в конце концов уткнулась в бедренную кость. При столкновении с костью эта пуля немного расплющилась. Было ясно, что именно она вызвала смерть. Джордж Берджесс Мейгрэт, «медицинский эксперт» графства Суффолк, обследовавший покойников, пронумеровал все пули с помощью хирургической иглы. Пулю, причинившую смерть, он пометил римской цифрой III.

Что касается второго охранника, то его умирающего перенесли в больницу. В него попало две пули, причем одна – в Vena cava, самую большую вену тела. Раненый умер через четырнадцать часов. Пуля, повлекшая его смерть, была помечена крестиком. Шеф полиции штата Массачусетс, седовласый старый капитан Проктор забрал к себе все пули, а также найденные гильзы. Это оказались гильзы фирм «Петерс», «Ремингтон» и «Винчестер». Гильза фирмы «Винчестер» была четко помечена буквой «W».

Указанные нападения происходили на фоне социальной нестабильности, характерной для Соединенных Штатов в период после Первой мировой войны. Анархизм, это учение об осуществлении социальной справедливости через уничтожение всякой руководящей власти, пустил особенно глубокие корни в первую очередь на американском востоке среди многочисленных живущих там итальянцев. Бросание бомб и посылка их по почте сенаторам, министрам, судьям высокого ранга и миллионерам вроде Джона Рокфеллера создавали обстановку постоянно растущей напряженности. Когда же 7 ноября 1919 г. бомба взорвалась перед зданием генерального прокурора в Вашингтоне, начались облавы на анархистов и коммунистов. Несколько сот человек были высланы из страны. Таков был фон, на котором разыгрались грабительские нападения в Бриджуотере и Саут-Брэйнтри.

Вся полиция пришла в движение ради поимки убийц из Саут-Брэйнтри. Между тем уголовный розыск штата Массачусетс в те дни отнюдь не был образцом криминалистической готовности. Тем не менее его сотрудники обнаружили 17 апреля 1920 г. брошенный в лесу автомобиль «Бьюик», угнанный в ноябре прошлого года. Описание автомобиля, который был использован грабителями в Бриджуотере и Саут-Брэйнтри, подходило к данной автомашине. Номерной знак тоже был похищен. Имелись сведения, что в «Бьюике» видели итальянца по имени Бода с несколькими его земляками. Боду найти не удалось. У него был старый автомобиль «Оверлэнд», стоявший в гараже в западной части Бриджуотера. Владелец гаража оповестил полицию, когда в ночь с 5 на 6 мая Бода захотел забрать со стоянки свою машину. Боду сопровождали три других итальянца. Заподозрив неладное, он с одним из своих приятелей уехал из гаража на мотоцикле и вскоре затем улетел в Италию. А остальные двое ушли из гаража пешком, но по пути в Бриджуотер были обнаружены в трамвае и задержаны.

Они совершенно бессмысленно отрицали, что не знают Боду. Отрицали они и то, что у них есть оружие. Но при первом же обыске выяснилось, что один из них – двадцатидевятилетний Никола Сакко носил на поясе автоматический пистолет кольт 32-го калибра, заряженный девятью патронами. Кроме того, в карманах Сакко было еще двадцать три патрона фирм «Петерс», «Винчестер» и «Ремингтон». Второй из арестованных, Бартоломео Ванцетти, носил при себе револьвер фирмы «Харрингтон энд Ричардсон» 38-го калибра, заряженный пятью патронами, а кроме того, отдельно четыре патрона с дробью. Из его кармана извлекли прокламацию, свидетельствовавшую о том, что эти итальянцы были активными анархистами. Оба они так запутались в противоречиях, объясняя свои намерения в ту ночь и наличие у них оружия, что их посадили под арест. Так началась страшная драма.

Сакко и Ванцетти прибыли в Америку в 1908 г. – во времена экономической депрессии. Хотя происхождение у них было непролетарское (они происходили из крестьянских семей с религиозными и республиканскими традициями), оба были детьми итальянской бедноты и на себе чувствовали поэтому социальную напряженность того неспокойного времени. С детства привыкшие к тяжелой работе, они после своего прибытия в Нью-Йорк и – соответственно – в Бостон были ввергнуты в самый глубокий мрак, какой мог предложить иностранцам этот свободный, но безжалостный в борьбе за деньги и успех Новый Свет. Ни один из них до своего ареста не научился бегло объясняться по-английски. Они остались иностранцами, все более ненавидящими окружающее их богатство. Столь же измученные, сколь и ограниченные, они стали в конце концов фанатичными анархистами. В момент своего задержания Сакко работал на обувной фабрике в Саут-Стаутоне, а Ванцетти торговал рыбой вразнос, возя от дома к дому свою тележку. Оба были глубоко втянуты в деятельность итальянских анархистских кругов, и полиция считала, что им вместе с другими поручено путем нападений добывать деньги, которые были очень нужны для проведения агитации.

Сакко и Ванцетти была устроена очная ставка со свидетелями нападений в Бриджуотере и Саут-Брэйнтри. Поскольку Сакко имел твердое алиби на время первого нападения, а Ванцетти большинство свидетелей опознало как соучастника посягательства, то в совершении нападения в Бриджуотере был обвинен только он. Что касается Саут-Брэйнтри, то многие свидетели утверждали, что опознают и Сакко и Ванцетти. Поэтому обвинение в убийстве с целью ограбления в Саут-Брэйнтри отдельно было предъявлено им обоим. Процесс против Ванцетти начался 22 июля 1920 г. в Плимуте, а процесс против Сакко и Ванцетти за события в Саут-Брэйнтри – 21 мая 1921 г. в здании суда города Дедхэм. Обвинителями в обоих случаях были окружной атторней Фредерик Кацман и его помощник Уильямс. В судейском кресле сидел шестидесятитрехлетний судья Уэбстер Тэйер. Ни он, ни Кацман не предполагали, что этот процесс бросит глубокую тень на всю их оставшуюся жизнь и их имена станут объектом ненависти. Как Кацман, так и Тэйер по своей должности и по своей сути были архиконсервативными и неизбежными противниками любого радикального повстанческого движения. Они не могли питать никаких симпатий к обвиненным итальянцам и еще меньше могли понять те политические мотивы, которые двигали обоими обвиняемыми. Но справедливости ради следует сказать, что впоследствии беспристрастные критики сошлись на том, что судья и атторней в пределах своих сил старались быть объективными и были готовы исключить влияние любых политических мотивов на рассмотрение в суде дела итальянцев. Они хотели ограничиться лишь констатацией того, были ли оба подсудимых виновны в соучастии в ограблении и убийстве с целью ограбления или нет. И если дело перешло в плоскость политических страстей, то вина за это лежит на анархистском движении, которое с самого начала рассматривало процесс над Сакко и Ванцетти как повод для того, чтобы «разоблачить как преступную» существующую в США государственную власть. В качестве защитника они пригласили калифорнийца Мура, сделавшего себе имя на защите американских радикалов, и он решил сыграть на политических страстях.

Так выглядела канва процесса, на котором судебной баллистике тех лет суждено было не только разоблачить себя, но и добиться в конце большого, кардинального успеха. В кратком процессе против Ванцетти она не сыграла еще решающей роли. Тем не менее заявление шефа массачусетской полиции капитана Проктора, что дробовые патроны, которые были у Ванцетти во время ареста, того же типа, что и гильзы дробовых патронов, найденные на месте преступления в Бриджуотере, привлекло внимание.

В основном же процессе против Сакко и Ванцетти, наоборот, пули, патроны, пистолеты и револьвер с самого начала приобрели решающее значение ввиду противоречивых и явно не внушающих доверие показаний очевидцев.

Безмолвная тишина царила в зале суда в Дедхэме, когда в начале июля 1921 г. прокурор вызвал своих экспертов по стрельбе. Снаружи палило солнце. Почти не принося прохлады, дуновение ветерка проникало в помещение. Глаза двенадцати присяжных, утомленных от жары и многочисленных выступлений противоречащих друг другу свидетелей, снова стали внимательными, когда шеф полиции штата капитан Проктор стал на свидетельское место в качестве первого эксперта по стрельбе.

Несмотря на свой возраст, Проктора с некоторых пор не удовлетворяла больше работа в полиции. Его, как и многих других, охватило честолюбивое желание отличиться на ниве «науки о стрельбе». А так как все обнаруженные пули, гильзы, патроны и оружие конфисковал он, то он и оказался первым, кто смог их обследовать. Разумеется, для обвинения было очень важно выяснить, были ли те шесть пуль 32-го калибра, которые обнаружены в теле убитых, выстрелены из оружия того же самого калибра, что и оружие, изъятое у Сакко при аресте. Это касалось и патронных гильз. Бесспорно, выглядело подозрительным, что двадцать три патрона 32-го калибра, обнаруженные в кольте Сакко и его карманах, по типу, калибру и времени изготовления совпадали с гильзами от патронов, найденными на месте преступления.

Сначала Проктор несколько нервозно манипулировал с пистолетом Сакко и пулей. Затем он заявил ничего не подозревавшим слушателям, что исследовать огнестрельное оружие 32-го и 38-го калибров для него дело привычное: он рукой пропихивает пули через канал ствола, чтобы получить на них отпечатки нарезов, крутизны нарезки и других особенностей оружия. После этого он попытался протолкнуть пулю через ствол пистолета Сакко, но ему это не удалось. Рассердившись, он отказался от дальнейших попыток и сказал, что такое «проталкивание» излишне. Он, мол, четырнадцать раз стрелял пробными пулями из пистолета Сакко и извлекал их невредимыми из ящика с опилками и маслом, а затем сравнивал все эти пули с теми, что обнаружены на месте преступления. Лишь одна из этих пуль, а именно – та, что убила Берарделли и была помечена римской цифрой III, соответствовала по нарезам пробным пулям, выстреленным из кольта, принадлежащего Сакко. Пять других пуль 32-го калибра были, по словам Проктора, выстрелены из неизвестного пистолета марки «Сэвидж».

Представитель обвинения Уильямс спросил его: «Вы в этом убеждены?.» Не колеблясь, Проктор отпарировал: «Я убежден в этом так же, как и во всем остальном…»

Уильямс задал тогда решающий вопрос: «Значит, причинившая смерть пуля III выстрелена из кольта, принадлежащего Сакко?» – «По моему мнению, – ответил Проктор, – вид пули не исключает того, что она выстрелена из этого пистолета…»

Уильямс перешел к исследованию найденных возле убитых патронных гильз. И тут в атмосфере растущего в зале возбуждения Проктор заявил: «Патрон фирмы «Винчестер», помеченный буквой «W», выстрелен из одного пистолета, а остальные три патрона – из другого. Я сам сравнивал гильзу от патрона «W» с гильзами от пробных пуль, которыми я стрелял из пистолета Сакко».

Уильямс тут же поставил второй важный вопрос: «Считаете ли вы, что гильза «W» вылетела из пистолета Сакко?»

Лишь легкий шумок вентилятора нарушал мертвую тишину в зале. И в этой тишине Проктор, опять прибегнув к своему любимому выражению «не исключает», заявил: «Следы от ударника на гильзе «W» и на гильзах пробных патронов не исключают того, что гильза «W» выпущена из того же самого оружия».

Уильямс пригласил войти своего второго эксперта Чарлза Вэна Эмбура. Последний не был таким дилетантом, как Проктор. Девять лет он работал в арсенале в Спрингфилде, затем на предприятиях Кольта и Вестингауза, а в данный момент был оружейным техником на патронном заводе фирмы «Ремингтон» в Бриджпорте. Эмбур заявил, что он в присутствии Проктора производил пробные выстрелы из пистолета Сакко и сравнивал эти пули и гильзы с теми, что были обнаружены на месте преступления. Он тоже полагал, что пять пуль, обнаруженных на месте преступления, выпущены из пистолета марки «Сэвидж», а шестая (помеченная цифрой III) – из кольта 32-го калибра. Он специально замерял на них нарезы.

И снова последовал тот же решающий вопрос Уильямса: а не выстрелена ли пуля, меченная цифрой III, из кольта, принадлежащего Сакко?

Вэн Эмбур ответил: «Я склоняюсь к тому мнению, что пуля с цифрой III была выстрелена из этого автоматического пистолета фирмы «Кольт». И добавил: «На дне канала ствола у него имеется ржавчина, следы которой остаются на пулях».

Защитник Мур тотчас взялся за перекрестный допрос, но ему удалось лишь добиться от Вэна Эмбура признания, что револьверы марки «Кольт» часто ржавеют в указанных местах, так что ржавые пятна могут быть обнаружены не только в кольте, изъятом у Сакко.

Но затем Мур представил двух собственных экспертов, чтобы противопоставить их экспертам обвинения. Первым выступил Джеймс Бэрнс. Этот ставил себе в заслугу тридцатилетний опыт работы в качестве техника на патронных предприятиях фирмы «Картридж компани». Он тоже стрелял пробными пулями из пистолета Сакко. И в прямую противоположность экспертам обвинения он со всей определенностью заявил, что исключает возможность того, чтобы пуля с цифрой III была когда-либо выстрелена из пистолета, обнаруженного у Сакко. Нет, не было вообще никаких сопоставимых признаков. Она могла быть выпущена с таким же успехом из кольта, как и из пистолета «Баярд» иностранного производства. Ствол же, из которого эта пуля выстрелена, имел не следы ржавчины на своем дне, а весь проржавел насквозь. Что касается остальных обнаруженных пуль, то они могут относиться как к пистолету марки «Сэвидж», так и в равной степени к пистолетам марок «Стейр» и «Вальтер».

После Бэрнса Мур пригласил своего второго эксперта Дж. Генри Фицджеральда. Фицджеральд тоже держался с уверенностью, как человек, двадцать восемь лет занимавшийся оружейным делом. Он был решительнее других и категорически заявил: «Пуля с цифрой III не была выстрелена из пистолета, принадлежащего Сакко. Я не смог увидеть на ней никаких примет, которые можно было бы сравнить с приметами на пуле, выпущенной из данного оружия…»

Если посмотреть на это в аспекте более позднего опыта, то все это выглядело как тягостный спектакль. В то время как Уэйт еще бился в Нью-Йорке над выработкой самых элементарных основ научной баллистики, дилетанты и специалисты с сомнительной суммой знаний опять давали здесь экспертные заключения, которые должны были помочь решить вопрос о жизни или смерти подсудимого.

Проктор не обладал ни знаниями, ни опытом в простейших вопросах микроскопии. Вэн Эмбур довольно обстоятельно познакомился с различными методами экспертизы, применявшимися в Европе еще перед Первой мировой войной, лишь начав заниматься микрофотографией. Бэрнс и Фицджеральд не были знакомы с теми правилами и выводами относительно определения типа оружия, которые были разработаны как раз тогда Уэйтом. И ни один из них не имел ни малейшего представления о закономерности, с которой каждое оружие оставляет след на своих боеприпасах. Впечатление некомпетентности и неопределенности вряд ли скрадывалось тем, что Проктор и Вэн Эмбур более или менее камуфлировали свои выводы множеством оговорок, ибо ни прокурор, ни присяжные, ни защита, как это ни странно, не понимали этой тактики оговорок.

Не менее тягостное впечатление оставило препирательство экспертов, начавшееся вскоре из-за принадлежавшего Ванцетти револьвера марки «Харрисон энд Ричардсон» 38-го калибра. Дело в том, что на месте преступления не было найдено ни одной пули такого калибра, но застреленный чиновник Берарделли был вооружен револьвером именно этой марки. Подозрительным было и то, что сразу после грабительского нападения принадлежащий Бернарделли револьвер «Харрисон энд Ричардсон» бесследно исчез.

Обвинение инкриминировало Ванцетти, что он поднял револьвер, валявшийся возле убитого Берарделли, и забрал с собой. Ванцетти же не смог дать удовлетворительного объяснения относительно того, откуда у него револьвер. Обвинитель Уильямс пригласил в суд в качестве свидетеля оружейного мастера Фицмейера из фирмы «Айвер Джонсон» и положил перед ним изъятый у Ванцетти револьвер. Было известно, что за несколько недель до смерти Берарделли сдавал свое служебное оружие в ремонт фирме «Джонсон» и впоследствии получил его обратно. Разумеется, Фицмейер не мог помнить о каждом отремонтированном револьвере в отдельности, но на револьвере с ремонтным номером Берарделли он поставил новый ударник. Осмотрев револьвер Ванцетти, он и заявил, что там имеется новый ударник. Тогда Мур, волнуясь, вызвал к свидетельскому месту своих экспертов по стрельбе. Оба они – и Бэрнс, и Фицджеральд – в один голос заявили, что не может быть и речи о новом ударнике в оружии Ванцетти. Ударник там так же стар и подержан, как и любая другая деталь этого револьвера. На лицах присяжных было написано, что Фицмейеру они доверяют больше, чем чересчур проворным экспертам Мура.

Никто не ощутил этого быстрее, чем сам защитник. Он почувствовал также, что совпадение обнаруженных у Сакко патронов старого образца с такими же старого образца гильзами, найденными на месте преступления, побудило простодушных присяжных больше доверять показаниям Проктора и Вэна Эмбура, чем Бэрнса и Фицджеральда. Поэтому в своей демагогической защитительной речи Мур, обращаясь к присяжным, сделал попытку отмежеваться от всех экспертов по оружию, в том числе и от своих собственных. Усталым голосом он воскликнул: «Если пришла пора, когда для решения человеческой судьбы надо пользоваться микроскопом, и если при пользовании микроскопом не кто-нибудь, а эксперты обвинения и защиты вступают в острые противоречия друг с другом, то как же должны колебаться простые люди вроде вас, прежде чем оборвать человеческую жизнь!»

Мур был не прав, отвергая значение действительно точных данных криминалистической науки. Но зато он был, бесспорно, прав в том, что упомянул о несовершенстве методов экспертизы, примененных по делу Сакко и Ванцетти как экспертами обвинения, так и экспертами защиты.

Прокурор Кацман ответил ему следующим образом: «Пусть небо скорее пошлет день, когда доказательства по любому серьезному делу будут зависеть от ученого и его увеличительного стекла!» В свою очередь Кацман был прав в том, что касается значения криминалистической науки в целом, и не прав, когда хотел применить эти свои слова к показаниям экспертов по данному делу, рассмотрение которого столь драматично проходило на его глазах.

Во второй половине дня 14 июля 1921 г. двенадцать присяжных заперлись в совещательной комнате для обсуждения и вынесения вердикта.

Сколько внимания они уделили вопросу о пулях и патронах, показывает тот факт, что они потребовали принести увеличительное стекло, чтобы самим сравнить пулю, помеченную цифрой III, с пробными пулями. Конечно, их попытки выглядели детскими, но свидетельствуют о честном стремлении разобраться в деле. Один из присяжных – Дивер – рассказывал через много лет: «Мы особенно много дискутировали по поводу такого важного доказательства, как пули… Не было никаких стычек между нами. Все мы были убеждены, что Сакко и Ванцетти совершили то, что им вменялось в вину». Присяжные верили, что пуля, обнаруженная в трупе Берарделли, выстрелена из пистолета Сакко. Скорее были сомнения в достоверности показаний некоторых очевидцев. «Но пули – мимо этого нельзя было пройти…»

В семь часов пятьдесят пять минут вечера присяжные были готовы огласить своей вердикт. Они единогласно признали Сакко и Ванцетти виновными в «убийстве первой степени», причем Ванцетти – в качестве «accessory», то есть пособника, который по англо-американскому праву считается виновным в убийстве наравне с непосредственным убийцей.

15 июля 1921 г. известие об этом приговоре разнеслось по всем газетам мира. То, что до тех пор было событием более и менее местного значения, в течение нескольких дней и недель стало сенсацией. Этот приговор повлек за собой кампанию, в ходе которой Сакко и Ванцетти были объявлены безвинными жертвами «капиталистической классовой юстиции». Анархистский комитет по их защите финансировал грандиозные юридические мероприятия, направленные на проведение нового судебного разбирательства дела. Эти попытки объяснялись большим желанием реально помочь осужденным братьям по духу. Вслед за этим был организован мощный пропагандистский поход (часто рисуемый на стенах как страшный призрак, а на этот раз действительно активный)«Красной помощи», для которой Сакко и Ванцетти были не больше, чем куклами в политической конфронтации с капиталистическим миром. Из многих миллионов, собранных «Красной помощью» под видом защиты двух итальянцев, всего лишь 6 тыс. долларов поступили в кассу настоящего Комитета защиты.

История последовавших за этим семилетних юридических маневров и семилетней пропагандистской битвы в аспекте наших интересов представляет собой лишь фон для той роли, которую сыграла в то неописуемое время судебная баллистика. Феноменальной особенностью этого процесса было то, что представители защиты и радикальная пропаганда выдвигали бесчисленные обвинения и утверждения ради того, чтобы заклеймить прокуратуру, судей и присяжных как пристрастных представителей своего класса, как нечестных людей и даже как «убийц». Лишь изредка обращали они свои все более изнуряющие усилия против той части производства по делу, где действительно могла идти речь о некомпетентности или даже о безответственности перед лицом баллистической экспертизы.

Лишь в 1923 г., когда были отклонены два ходатайства о новом рассмотрении дела по существу, Мур за неимением других поводов для нападок на приговор еще раз поднял вопрос об экспертизе оружия. И с этого начался второй, еще более мрачный «баллистический» акт драмы Сакко и Ванцетти.

Пока Уэйт в Нью-Йорке, пережив свое первое разочарование, прилагал усилия для выработки научных основ баллистики, упомянутый второй акт в Дедхэме еще более разительно, чем первый, продемонстрировал сомнительные стороны экспертизы огнестрельного оружия. Мур ввел в игру (без сомнения, ненамеренно) нового «эксперта», стремившегося доказать с помощью «новой неопровержимой техники» абсурдность выводов Проктора и Вэна Эмбура. Это был не кто иной, как «доктор» Гамилтон, оказавшийся в свое время по легкомыслию причастным к вынесению необоснованного смертного приговора в отношении Чарлза Стилоу.

Во время поездки на поезде в Бостон Гамилтон, бизнес которого неизменно процветал, завязал разговор с одним репортером из газеты «Глоуб», кичливо заявив: «Если бы меня спросили, то теперь я с абсолютной точностью смог бы установить, выстрелена пуля, причинившая смерть, из пистолета Сакко или нет. Я овладел новым методом исследования, который убедит любой суд». Запахло сенсацией. Репортер связался с Муром и в таких ярких красках расписал Гамилтона, что Мур попросил «человека из Оберна» срочно сообщить ему, какой гонорар он потребовал бы за проведение новой баллистической экспертизы по делу Сакко.

Гамилтон не стал тратить время на переписку и без промедления лично отправился в Бостон. Мур осведомился, сможет ли Гамилтон объяснить предложенные ему четыре проблемы настолько убедительно, чтобы дискредитировать выводы экспертов, приглашенных прокуратурой, и гарантировать направление дела на новое судебное рассмотрение. Речь шла о следующих четырех проблемах:

1. Была ли пуля, помеченная цифрой III, выстрелена из револьвера, изъятого у Сакко?

2. Действительно ли патроны, найденные у Сакко, изготовлены в то же самое время, что и гильзы от пуль, причинивших смерть?

3. Вылетела ли гильза марки «Винчестер», обнаруженная возле трупа Берарделли и помеченная буквой «W», из револьвера Сакко?

4. Является ударник на револьвере Ванцетти новым или нет?

С обычной для него самоуверенностью Гамилтон заявил, что он удовлетворительно решит все эти проблемы.

Так называемый «новый метод» Гамилтона состоял исключительно в том, что он пользовался теперь лучшим микроскопом (от фирмы «Боуш энд Ломб»). В остальном его квалификация не улучшилась ни на йоту. Ему достаточно было сделать из пистолета Сакко несколько пробных выстрелов, чтобы затем быстро и в полном соответствии с чаяниями защиты сделать следующие выводы:

1. Пуля, помеченная цифрой III, никогда не была выстрелена из пистолета Сакко; простой замер следов нарезов на ней показывает, что она вообще выстрелена не из пистолета марки «Кольт».

2. Найденные на месте преступления патронные гильзы изготовлены отнюдь не одновременно с патронами, обнаруженными в карманах и револьвере Сакко в момент его ареста.

3. Ни одна из найденных на месте преступления гильз никогда не находилась в пистолете Сакко, в том числе и гильзы с пометкой «W».

4. Револьвер Ванцетти не оснащен никаким новым ударником. Для этого надо было бы удалить винт, а он не сдвинут с места.

Мур торжествовал. Он заликовал еще больше, когда нашелся второй эксперт, носивший к тому же настоящий научный титул – профессор Огастес Джилл. Джилл тоже работал только с обычным микроскопом и без малейшего представления о том, что происходило в это же самое время в лаборатории Уэйта. Его заключение было кратким и четким: «Пуля, причинившая смерть, никогда не вылетала из пистолета Сакко». И уже вовсе никаких границ не знало ликование Мура, когда он случайно узнал о поразительном «изменении взглядов» капитана Проктора, первого эксперта обвинения.

Гамилтон приложил к этому руку. Один адвокат, узнав о пребывании в Бостоне «известного д-ра Гамилтона», попросил его об экспертизе по делу об убийстве. Причинившая смерть пуля, о которой в этом случае шла речь, находилась в доме капитана Проктора. Там Гамилтон расхвастался перед старым шефом полиции штата насчет своей роли в процессе Сакко и Ванцетти. Однако Проктор угрюмо заметил: «Это меня не интересует. Теперь я слишком стар, чтобы видеть обоих итальянцев казненными за нечто, чего они не совершали».

Гамилтон навострил уши. Он напомнил Проктору об экспертизе, проведенной им в 1921 г. Но Проктор на это возразил, что он тогда сказал лишь то, что тип пули «не исключает» ее прохождение через ствол пистолета Сакко. И ничего больше. Если бы его кто-нибудь спросил поточнее, есть ли у него доказательства такого происхождения пули, то он бы недвусмысленно ответил «нет». Но обвинение его об этом не спросило, ибо точно знало, каков будет его ответ. Естественно, Мур тотчас узнал о необычном заявлении Проктора. Последний умер еще до того, как смог лично сделать заявление перед судом, но он оставил после себя письменное заявление, которое удостоверяло то, что он рассказал Гамилтону. Этот прецедент был столь же поразительным, как и все выходки экспертов по баллистике. Невероятным было, чтобы в июле 1921 г. Проктор не имел возможности выразить в своих ответах и показаниях свое действительное мнение. Видимо, обвинение было право, когда обвинило капитана Проктора, что он переметнулся на сторону защиты, ибо органы обвинения долго отказывались выплатить ему 500 долларов, которые он требовал за свою первую экспертизу. Мур же, наоборот, утверждал, что совесть мучила старика перед смертью. Как бы то ни было, а 30 апреля 1923 г. Мур подал свое седьмое ходатайство о возобновлении слушания дела. Это было по сути ходатайство «Гамилтона – Проктора», которое должно было покончить со всеми баллистическими экспертизами, проведенными по инициативе обвинения.

Понятно, что Кацман и Уильямс обратились к Вэну Эмбуру. Они потребовали от него проверить свое заключение и парировать утверждения Гамилтона. Вэн Эмбур тем временем тоже обзавелся новым микроскопом и более глубоко ознакомился с микрофотографией. Он сфотографировал теперь пулю, помеченную цифрой III, и пробную пулю со всех сторон. С каждой пули он делал двенадцать снимков и приклеивал их на одну ленту, а затем сравнивал ленты одну с другой. Как и прежде, это был паллиатив, и тем не менее налицо был значительный прогресс. Заключение Вэна Эмбура на этот раз звучало намного более определенно, чем в первый раз: «Я уверен, что патрон с пометкой «W» выпущен из пистолета Сакко. Я равным образом уверен, и пуля, причинившая смерть, вылетела из револьвера Сакко».

Таким образом, когда в конце октября – начале ноября 1923 г. судья Тэйер рассматривал ходатайство «Гамилтон – Проктор», одна экспертиза опять противостояла другой. Однако на этот раз Гамилтон сам себя казнил тем, что совершил во время судебного разбирательства беспримерный акт пиратства – деяние, в отношении которого никто так и не узнал – было ли оно обсуждено с представителями защиты или нет. Гамилтон явился в суд с двумя новыми пистолетами марки «Кольт» того же типа, что и оружие Сакко. В присутствии судьи, представителей обвинения и защиты он разобрал все три пистолета, чтобы разъяснить свое утверждение. Затем он собрал их снова и оба новых пистолета засунул к себе в карманы, собираясь покинуть с ними зал суда.

Судья Тэйер, у которого насчет Гамилтона было свое мнение, окликнул его и потребовал от него оставить новые пистолеты в зале суда. Видно, добрая звезда вела Тэйера, ибо выяснилось, что у пистолета Сакко вдруг появился абсолютно новый, даже покрытый еще защитной смазкой ствол! А чрезвычайно важный для баллистической экспертизы старый ствол перекочевал благодаря карманным трюкам Гамилтона в один из новых пистолетов.

Тэйер распорядился о проведении специального расследования. Гамилтон вынужден был признаться, что подменил один ствол другим. Органы обвинения инкриминировали ему, что он совершил подмен с целью впоследствии самому его вскрыть и подставить подножку обвинению, заполучив тем самым верный аргумент в пользу нового пересмотра дела. Гамилтон отпарировал, заявив, что речь в данном случае идет о «грязной работе» органов обвинения. Мур принял его сторону. И с этого момента судьба ходатайства «Гамилтона – Проктора» о новом рассмотрении дела была решена: оно было отклонено.

Картина была бы неполной, если не упомянуть, что чуть позже, в 1924 году, и Вэн Эмбур потерпел тяжелое поражение по делу об убийстве за пределами штата Массачусетс. Оно должно было подорвать к нему всякое доверие и в Дедхэме, если бы это дошло до ушей защиты.

Вечером 4 февраля 1924 г. Хьюберт Даме, священник католической общины в Бриджпорте (штат Коннектикут) шагал вдоль главной улицы этого города. Внезапно к нему подошел иностранец и выстрелил ему в затылок. Даме свалился замертво. Убийца скрылся. Пуля, сразившая Даме, была, как оказалось, 32-го калибра.

Священника очень любили, и началась бешеная охота за убийцей. Многочисленные показания усердных свидетелей ни к чему, однако, не привели, пока 11 февраля Джон Рейнолдс, чиновник уголовного розыска в Саут-Норуолке, увидел молодого человека, бесцельно шагающего по городу. Он препроводил незнакомца в полицию и обыскал его. В кармане пальто находился револьвер испанского производства 32-го калибра. Из пяти патронов, которыми он заряжался, не хватало одного – выстреленного. Незнакомца звали Гарольд Израэль, он прибыл из Бриджпорта и искал ночлег. За тайное «ношение оружия» он был осужден к 30 дням ареста. По долгу службы его спросили, где он был в момент убийства священника Даме. На это он не смог ответить. Наконец, ему устроили очную ставку со свидетелями. Они утверждали, что узнают в нем убийцу священника. После этого Израэля усердно допрашивали с полудня 13 февраля до вечера следующего дня. В конце концов, он сдался и признался, что убил священника, «потому что так ему захотелось».

Привлеченный к этому делу в качестве эксперта Вэн Эмбур получил пулю, причинившую смерть, сделал из пистолета Израэля несколько выстрелов пробными пулями, сделал микрофотоснимки всех пуль и прикрепил их к ленте, чтобы таким образом иметь всегда под рукой изображение всей поверхности пули. Затем он сделал надрез в кадре с изображением пробной пули, засунул в него кадр с изображением пули, причинившей смерть, и так долго двигал эти кадры по отношению друг к другу, пока характерные признаки обоих кадров не совпали.

Следственному судье он заявил: «Я, правда, провел еще не все пробы, но убежден, что пуля выстрелена из этого (Израэля) оружия». Это заявление Вэна Эмбура имело решающее значение. Предварительные результаты расследования были переданы прокурору Хоумеру Стилле Каммингсу, который принадлежал к числу тех прокуроров, для которых важно было не добиться осуждения и завоевать симпатии своих избирателей на следующий избирательный срок, а важна была справедливость.

Когда Израэль отказался от своего признания и заявил, что в конце бесконечных допросов он готов был признаться в чем угодно, лишь бы положить конец мукам, Каммингс не отмахнулся просто так от этого факта. У него сложилось свое собственное представление об Израэле, он считал его умственно отсталым, беспомощным и легко поддающимся влияниям. А вскоре затем он изобличил всех свидетелей в безответственных и легкомысленных утверждениях. Выяснилось даже, что Израэль имел алиби на момент убийства священника.

В конечном итоге оставался только один тягостный момент – экспертиза Вэна Эмбура. Каммингс сначала вызвал к себе шесть новых экспертов по баллистике. В те дни эксперты расплодились как грибы после дождя. Каждый сотрудник оружейного завода хотел обеспечить себе участие в новой, входящей в моду сфере деятельности. Применявшиеся ими методы были не лучше и не надежнее, чем у Эмбура, и их взгляды очень бы удивили Уэйта или Годдарда. Тем не менее они единодушно заявили, что не находят никаких доказательств того, что причинившая смерть пуля имеет отношение к револьверу Израэля. Это побудило Каммингса лично ознакомиться с фотолентами Эмбура. Сравнив фотоснимки пули, сразившей священника, и пробных пуль, он был страшно удивлен, ибо никакого «совпадения» признаков между ними не было и в помине: под снимком пули смерти он случайно обнаружил засунутый туда пробный снимок. Каммингс велел вызвать к нему Вэна Эмбура. Он повторил при нем эксперимент с кадрами фотоленты и молча, но с укором посмотрел на него. Бледный и перепуганный Вэн Эмбур молчал. Пойманный на ошибке, он вынужден был признать, что пуля, причинившая смерть, выстрелена не из пистолета Израэля. Объяснить свою ужасную ошибку он не смог, хотя сделать это было нетрудно: все дело в том, что Эмбур ограничился лишь поверхностным осмотром пуль.

Между тем в борьбе за жизнь Сакко и Ванцетти были исчерпаны все легальные возможности добиться проведения нового судебного разбирательства по делу. Поток протестов со всего мира достиг своего апогея. Эти протесты и долгие препирательства по поводу нового судебного разбирательства привели лишь к одному: даже те американцы, которые никоим образом не относились к «левым», почувствовали сомнение относительно беспристрастности проведенного судебного разбирательства. Характерно, что когда изможденный и изверившийся Мур сложил с себя полномочия защитника, на его место встал представитель высших слоев Новой Англии Уильям Гудрич Томпсон. И он-то обратился к губернатору Массачусетса Фуллеру. 1 июля 1927 г. губернатор назначил комитет из трех независимых мужчин, которые (как это уже было по делу Стилоу) должны были проверить обоснованность осуждения Сакко и Ванцетти. Возглавил этот комитет Эббот Лоуренс Лауэлл, семидесятидвухлетний президент Гарвардского университета. Великая драма приближалась к развязке: через три дня с геликсометром, микрометрическим микроскопом и сравнительным микроскопом в Дедхэм прибыл Годдард.

5

Годдард все эти годы наблюдал за ходом экспертизы огнестрельного оружия в Дедхэме. Но лишь тогда, когда он полностью преуспел в собственном деле, весной 1927 г. он обратился сразу и к защите, и к обвинению, предложив внести, наконец, «неопровержимую ясность» в спорные вопросы, связанные с огнестрельным оружием. Это целиком соответствовало его манере проведения экспертизы: говорить не о вине или «невиновности» подсудимого, а исключительно о том, действительно ли пуля, причинившая смерть, или патронные гильзы вылетели из револьвера Сакко. Ответ на вопрос, стрелял ли Сакко из револьвера, лежал за пределами компетенции Годдарда.

Защита оставила без внимания предложение Годдарда. Новый защитник Томпсон из холодного жителя Новой Англии превратился в страстного сторонника своих клиентов. Контраргументы на него не действовали. Разумеется, это имело своим последствием то, что в вопросах, касающихся огнестрельного оружия, он по-прежнему цеплялся за «доктора» Гамилтона и все доказательства несостоятельности Гамилтона попросту игнорировал. Выводы эксперта Гамилтона отвечали желаниям Томпсона. Он, наверное, даже подозревал, что эти выводы неверны, но не хотел слышать ни о какой другой экспертизе.

В отличие от Томпсона, обвинение приняло предложение Годдарда. Томпсон в конце концов выразил, по крайней мере, готовность не мешать проведению новых проб. Однако он лично и Гамилтон отказались присутствовать при их проведении. Другой же эксперт защиты Огастес Джилл, профессор Высшей технической школы Массачусетса, согласился прийти. Впервые при проведении процесса по делу о насильственном преступлении на сцене появился сравнительный микроскоп. Никто из присутствовавших, кроме Годдарда, прежде о нем и не слышал.

Уже после того, как Годдард продемонстрировал свои аппараты, Джилл в растерянности разразился словами о том, что сравнительный микроскоп так прост в устройстве и так точен, что он лично подчинится полученным на нем результатам, даже если это полностью обесценит его прежние взгляды.

Затем Годдард подробно рассказал о долгом и обстоятельном исследовании им имеющихся пуль и патронных гильз, а также о многочисленных пробных выстрелах из пистолета Сакко. Он работал с присущей ему последовательностью, не обращая внимания на нервозность тех, кто его окружал. А беспокойство за его спиной все росло. Наконец, он сообщил свое заключение. Оно гласило: «Пуля с цифрой III была выстрелена из пистолета Сакко и ни в коем случае не могла быть выстрелена из другого пистолета. Пули шести винчестеровских патронов, найденных у Сакко, соответствовали по их конструкции пуле с цифрой III. Патронная гильза, помеченная буквой «W», определенно вылетела из пистолета Сакко. Остальные пули и гильзы выстрелены из оружия других видов».

Присутствовавшие затаили дыхание. А профессор Джилл, склонившись над сравнительным микроскопом, проверил выводы Годдарда и, подняв бледное лицо, промолвил: «Мне нечего к этому добавить!»

Джилл, утверждавший еще весной 1923 г., что пуля убийцы никогда не бывала в стволе пистолета Сакко, капитулировал перед невиданной точностью метода Годдарда. Он уведомил Томпсона, что имеет основание рассматривать свое экспертное заключение 1923 г. как ошибку и считает нужным прекратить все дальнейшие отношения с защитой по делу Сакко и Ванцетти.

Свое заключение дезавуировал не только Джилл, но и Джеймс Бэрнс, эксперт по баллистике с тридцатилетним стажем работы в «Картридж компани», который, будучи первым экспертом защиты на процессе в июле 1921 г., утверждал, будто пулю с цифрой III вообще нельзя сравнивать с пробными пулями, выстреленными из пистолета Сакко. Он также отказался от своих прежних выводов, признав, что ошибался. Результаты исследований Годдарда были переданы в комитет Лауэлла.

Томпсон был страшно поражен отступничеством двух своих экспертов, и тем отчаяннее цеплялся он за Гамилтона. Что ж, теперь он сам нашел еще одного эксперта, который подобно Гамилтону сам себя причислил к экспертам. Его звали Уилбор Тэрнер. Томпсон предложил новую теорию, доходившую до абсурда. Он утверждал, что обвинение перед началом процесса само изготовило пулю с цифрой III и гильзы с пометкой «W», пользуясь пистолетом и боеприпасами Сакко! Пуля, мол, была выстрелена в кусок мяса, чтобы произвести впечатление настоящей пули убийцы. Уилбор Тэрнер пытался подкрепить эту теорию с помощью путаной экспертизы. Но это уже был арьегардный бой.

В комитете Лауэлла оба эксперта Томпсона столкнулись с афронтом, а Гамилтону пришлось, наконец, оставить поле боя, когда ему без лишних церемоний бросили в лицо упрек в его прежних провалах, прежде всего в его роковой роли по делу Стилоу. Выступление же Годдарда было настолько убедительным, что комитет признал результаты его экспертизы окончательными, хотя фамилия Годдарда в заключительном докладе комитета едва промелькнула.

3 августа 1927 г. губернатор Фуллер, основываясь на докладе Лауэлла, отклонил ходатайство о вмешательстве в дело Сакко и Ванцетти. И 23 августа 1927 г. оба осужденных окончили жизнь на электрическом стуле в Чарльстонской тюрьме. Оба они до конца клялись в своей невиновности. Ванцетти умер со словами: «Я невиновен», а Сакко вскричал: «Да здравствует анархия!» Бесспорно, оба до конца сохранили верность своей позиции, которая привлекла на их сторону внимание всего человечества. Снова по всему миру пронеслась буря негодования. Коммунистические и левосоциалистические газеты вышли в траурных рамках. Новые колонны демонстрантов двинулись по улицам больших городов. Еще в течение пяти лет взрывались бомбы у дома судьи Тэйера. И лишь затем волнения постепенно улеглись. Для пропагандистов дело Сакко и Ванцетти стало профессиональной легендой. Но для многих интеллектуалов оно осталось кровоточащей раной, а вопрос о виновности или невиновности Сакко и Ванцетти дискутировался еще десятилетия.

Тем самым и экспертиза Годдарда становилась всякий раз предметом диспута страстей и легенд – вплоть до октября 1961 г., когда она получила важное подтверждение со стороны судебной баллистики, получившей к этому времени признание в качестве науки. Это сделали американские баллистики Джек Веллер и Фрэнк Джури, проверившие выводы Годдарда.

Трэска, вождь американских анархистов, который в свое время приложил все силы для спасения своих товарищей, заявил в 1943 г., незадолго до своей смерти: «Ванцетти был невиновен, Сакко был виновен…» Но и до сих пор многие верят в абсолютную невиновность обоих казненных.

6

Неустанно, как одержимый, трудился Годдард над дальнейшей разработкой своего метода. Немало было у него и неудач на этом пути. Он установил, что даже в рамках его метода все еще остаются возможности отдельных ошибок, которых надо научиться избегать. И он терпеливо учился этому.

В 1929 г. авторитет Годдарда был так велик, что его вызвали в город Чикаго, где одно преступление следовало за другим, чтобы помочь в расследовании случая массового убийства, известного в истории криминалистики под названием «бойни в День святого Валентина».

Утром 14 февраля 1929 г. в гараже на улице Норт-Кларк в Чикаго собрались семеро мужчин. Большинство из них принадлежало к так называемой банде «Багса» («Клопа») Морана, которая в годы всеобщего хаоса, вызванного введением сухого закона, орудовала в чикагском районе Норт-Сайд. Мужчины ждали своего босса «Багса» Морана, который в то утро должен был получить груз с алкоголем.

Однако Моран запаздывал. Это спасло ему жизнь. В десять часов тридцать минут в гараж ворвались двое мужчин в форме чикагской полиции с пистолетами в руках и приказали: «Стать к стенке!» Из-за них появились двое в гражданском платье, вытащили из-под своих пальто пистолеты-пулеметы и расстреляли всех, кто стоял у стены. Затем они покинули гараж, вскочили в автомашину и скрылись.

Коронер д-р Герман Бундесен, один из немногих «неподкупных» в юстиции и полиции Чикаго, обнаружил на месте преступления шесть мертвецов, одного умирающего и не менее семидесяти отстрелянных гильз от пистолета-пулемета.

Знакомые с обстановкой в городе люди быстро сообразили, что за этим случаем стоит «лицо в шрамах» – Аль Капоне, самый страшный босс гангстеров Чикаго. Видимо, Капоне хотел избавиться от своего конкурента «Багса» Морана вместе с его лучшими людьми. Разумеется, в момент совершения преступления Аль Капоне не был в Чикаго. Но некоторых его людей, например Джека Макгорна, Фрэда Барка и Фредди Гётца, видели вблизи гаража. Правда, это еще ничего не доказывало. Коронер Бундесен хорошо знал, что ожидать особенной помощи от полиции нечего. В то время вряд ли в каком другом городе США политики, полиция и преступный мир были переплетены друг с другом так, как здесь. Бундесен образовал жюри из благонадежных и независимых граждан, чтобы расследовать это убийство. В свою очередь это жюри решило пригласить в Чикаго Годдарда.

Отбывая из Нью-Йорка, Годдард еще не подозревал, что движется навстречу осуществлению мечты всей своей жизни, а именно: основанию полноценной лаборатории научной криминалистики. Между тем он понимал, что только такое учреждение могло бы положить конец хаотической деятельности бездарных экспертов по огнестрельному оружию. Итак, после обследования всех гильз и пуль, обнаруженных на месте преступления и в трупах, он приступил к составлению своего заключения.

Годдард пришел к выводу, что при совершении данного преступления были использованы два пистолета-пулемета фирмы «Томпсон» 45-го калибра. Один из них – с магазином на двадцать патронов, другой – с барабаном на 50.

14 декабря 1929 г. в Сен-Джозефе (штат Мичиган) один сотрудник полиции был убит шофером, которого он задержал за нарушение правил уличного движения. Убийца исчез, но благодаря номеру автомашины удалось установить его адрес. Квартира по этому адресу принадлежала человеку по имени Дейн. При обыске квартиры полицейские обнаружили стенной шкаф и, к своему удивлению, увидели в нем целый арсенал оружия, в том числе два пистолета-пулемета Томпсона. В срочном порядке их доставили Годдарду. Пробные пули из них отстреляли в тюки хлопка, и снова Годдард часами сидел, склонившись над своим микроскопом. Его вывод гласил: «В данном случае речь идет о пистолетах-пулеметах, с помощью которых было совершено убийство в День святого Валентина».

Через несколько дней был найден и бежавший шофер. Это был Фрэд Барк, один из гангстеров банды Капоне, на которых уже давно пало подозрение. Он жил под фальшивой фамилией. Его приговорили к пожизненным каторжным работам, и он исчез за решеткой. Наверно, благодаря этому он избежал судьбы, которую мстительная рука «Багса» Морана уготовила двум другим подозреваемым: Фредди Гётц и Джек Макгорн были вскоре найдены застреленными, и не было ни малейшего сомнения в том, среди кого следовало искать их убийц.

Впечатление, произведенное работой Годдарда на влиятельные круги, группировавшиеся около Германа Бундесена, было так велико, что они решили основать при университете институт под названием «Научная лаборатория по расследованию преступлений». Его задачей было с помощью научных методов поставить заслон лавине преступности и познакомить молодых, еще не затронутых коррупцией полицейских с методами судебной баллистики. Директором института стал Калвин Годдард. Годдард прекрасно понимал, что если он передаст свои методы большому количеству молодых людей, то тем самым сведет на нет значение своей собственной лаборатории в Нью-Йорке и основы своего прежнего существования. Он, который до этого был единственным мастером, станет всего лишь одним из многих. Но это его не беспокоило.

На окраине Ивенстоуна, на территории Северо-Западного университета, он выстроил свою лабораторию. В течение многих лет его никогда не видели без кобуры, даже во время микроскопирования. Вооруженный охранник постоянно был поблизости и являлся немедленно, если где-нибудь слышался выстрел – даже если речь шла о пробных выстрелах самого Годдарда. «Все в порядке, я лишь делаю пробу!» – стало постоянной присказкой Годдарда. Никто не был уверен, что чикагские банды не попытаются когда-нибудь навестить институт и его директора. Лаборатория Годдарда стала одной из первых больших кафедр научной криминалистики в Америке. За четыре года Годдард провел экспертные исследования по 1400 делам, связанным с применением огнестрельного оружия. Когда в начале 1934 г. страшный экономический кризис расшатал финансовые основы существования института, Годдард продолжал работать еще почти целый год без оплаты. Его последней мечтой было создание большой центральной лаборатории судебной баллистики в Вашингтоне – лаборатории, которая обслуживала бы всю Америку и в которой каждый начальник полицейского участка, пусть самого незначительного, мог бы получить помощь и поддержку в вопросах, связанных с огнестрельным оружием. Когда в конце 1934 г. Годдард оставил службу, он воочию увидел осуществление своей мечты: Эдгар Гувер учредил в Вашингтоне Институт судебной баллистики при ФБР. «Впервые, – воскликнул Годдард в эту минуту, – Америка взяла на себя руководящую роль в области научной криминалистики!»

7

Не ошибся ли Годдард? Действительно ли Соединенные Штаты благодаря Уэйту, Грейвеллу и Годдарду обогнали Старый Свет?

Буря Первой мировой войны преобразила лицо преступности и в Европе. Конечно, вряд ли правы были пацифисты, утверждая в 20-х гг., что убийцы только потому стали убийцами, что именно война научила их убивать, а государства к тому же провозгласили убийство противника деянием во славу отечества. Но очевидно, что война вследствие колоссального производства винтовок и пистолетов и массового обучения стрельбе обусловила совершенно иные, чем прежде, масштабы преступности. И Европе ввиду роста числа преступлений, совершенных с использованием огнестрельного оружия, пришлось глубже, чем прежде, заняться судебной баллистикой. В судебно-медицинские институты при университетах, в судебно-химические лаборатории вернулись пионеры судебной баллистики довоенного времени, чтобы вместе с новым пополнением ученых и техников продолжить прерванную войной работу – довольно часто самыми скромными средствами.

Пьер Мединже в 1919 г. в Люксембурге снова взялся за изучение следов на патронных гильзах. Доктор Г. де Рештэ, возглавивший в 1920 г. только что образованную бельгийскую Школу криминологии и полицейской науки, и подполковник Маже, профессор бельгийской военной школы, были самыми выдающимися в Европе пионерами исследований в этой области. Год за годом работали они, снимая слепки и отпечатки с гильз, фотографируя и микроскопируя эти гильзы, позолачивая свинцовые пули, чтобы они лучше получались на фотоснимках.

Именно благодаря им европейские учреждения по идентификации огнестрельного оружия долгое время занимались гильзами в гораздо большей степени, чем американские. В Париже вернулся к своей работе профессор Балтазар. Другой французский исследователь – Локар из Лиона – шел собственным путем. В Голландии доклады о своих опытах делали такие криминалисты и химики, как Гульст и Ван Ледден Гульзебош. В Афинах ставил эксперименты греческий исследователь Георгиадис. Русские Матвеев и Зускин, как и поляк Соболевский, выступили с рядом научных работ по экспертизе огнестрельного оружия. В Германии занимались научными изысканиями и экспериментами Август Брюнинг и д-р Крафт из Берлина, Фридрих Петруски из института судебной медицины университета в Бреслау, советник полиции Вайценеггер из управления полиции Штутгарта, а также Отто Мецгер, директор бюро химических экспертиз города Штутгарта. Мецгер был страстным охотником, и эта страсть привела его к судебной баллистике. Он сам проектировал аппараты для своих исследований и передавал заказы на их изготовление в мастерскую своего друга – знаменитого Роберта Боша. Шаг за шагом эти люди добивались успехов в новой области. Они накатывали пули по пластилину, копировальной бумаге и оловянной фольге, по свинцовым пластинкам и массе для снятия слепков с зубов. Они копировали каналы стволов оружия, вскрывали оболочку пули и развертывали ее, чтобы получить всестороннюю картину пули. Они создавали даже аппараты, которые с помощью чувствительных иголок исследовали поверхность вращающихся пуль и выявляли при этом неровности, которые изображались подобно температурной кривой. Они производили пробные выстрелы и долго искали наилучшую среду для того, чтобы уловить затем эти пули, не повредив их: стреляли в мягкую древесину, в восковые плиты, в ящики с ватой, в корзины с тряпьем и землей, в толстые книги или в трубки, наполненные водой. Они фотографировали с микроскопом и без него, при искусственном освещении, при дневном свете и с помощью выпуклых кассет, чтобы точнее отразить изгибы пуль и гильз. Они наклеивали микрофотографии для сравнения одну возле другой или одну над другой. Отто Мецгер и его сотрудники Хеес и Хасслахер пошли с 1923 г. по тому же пути, который за четыре года до того проложил Уэйт: собирали все доступные им виды личного огнестрельного оружия и боеприпасов к нему и замеряли их характерные признаки, составляя соответствующие каталоги. Таким путем они создали наконец «Атлас пистолетов», который, правда, охватывал не 1500 видов оружия, как коллекция Уэйта, а лишь 100, но для тесной территории Европы и он имел большое значение. Однако в одном отношении европейским пионерам баллистики не повезло: путь к настоящему сравнительному микроскопу остался для них закрытым. Правда, Отто Мецгер в ходе своих работ обратился к фирме «Ляйц» и осведомился, можно ли сконструировать такую аппаратуру, в которой удалось бы одновременно обследовать две пули, но еще прежде, чем у него созрела эта мысль, изобретение Грейвелла перешагнуло Атлантику, придя из Нового Света в Старый.

Правда, по прихоти судьбы, в силу случайного стечения обстоятельств, которое так часто встречается в сфере международных научных связей, сравнительный микроскоп на своем пути в Европу сделал крюк – никем не объясненный, но документально подтвержденный – в сторону Средиземного моря, до Каира в Египте.

С 1917 г. шотландец Сидней Смит руководил отделом судебной медицины министерства юстиции Египта. Судебно-медицинская экспертиза по всем серьезным делам о преступлениях, совершенных на берегах Нила, проходила через его умелые руки, так что его положение было единственным в своем роде. В мемуарах Смит вправе был с гордостью отметить: «В течение ряда лет мы имели, вероятно, самые лучшие судебно-медицинские лаборатории в мире». Но вряд ли кто знал об этом. Лондон, Париж, Берлин, Рим – это были известные каждому центры криминалистики. Но Каир?.

С 1905 г. в Египте стало нарастать национальное движение против господства англичан, а с 1919 г. началась непрекращавшаяся вереница революционных вспышек. «Когда волнения достигли своего апогея, – вспоминал Смит несколько десятилетий спустя, – мой морг оказался слишком малым». Не только в англичан, но и в египтян стреляли почти без разбора. При этом чаще всего никогда не было свидетелей, готовых дать показания. Такая ситуация побудила Сиднея Смита, подобно многим европейским судебным медикам, заняться совершенно новой для него областью – идентификацией огнестрельного оружия. Раз в Египте молчали свидетели, то показания против убийц должны были давать пули и гильзы.

Приступив к этой работе, Смит не знал многого из того, что знали Уэйт или Калвин Годдард в начале своей деятельности. Но число убитых, множество гильз и пуль, которые тащили в его институт, предоставляли ему широкие возможности для быстрого и основательного изучения новых проблем. Он доказал египетским правительственным чиновникам, что патроны, которыми стреляли во время одного из бунтов, были добыты из арсеналов их собственной полиции. У него появилось много врагов, но он не дал сбить себя с толку. В 1924 г. он случайно прочел небольшую заметку о том, что Уэйт и Грейвелл совместили в одной конструкции два микроскопа, чтобы лучше сравнивать пули. Смит тотчас же взялся за работу и смастерил свой первый сравнительный микроскоп. Все это было как нельзя кстати, ибо уже через несколько недель произошло сенсационное событие, повлекшее принципиальную проверку его мастерства.

19 ноября 1924 г. на улицах Каира был застрелен британский сардар, то есть главнокомандующий египетской армией сэр Ли Стэк-паша. В центре города его автомобиль должен был пересечь трамвайные рельсы, поэтому он замедлил ход, и в тот же момент несколько заговорщиков открыли огонь. Стреляя, они еще пару минут бежали за машиной, а затем скрылись на ожидавшем их такси. Сардар скончался от внутреннего кровотечения, его телохранители были ранены.

Сидней Смит поспешил к месту преступления, где обнаружил девять гильз от патронов. Из тел потерпевших было извлечено шесть пуль. К тому времени Смит накопил достаточный опыт, чтобы быстро определить, что все гильзы отстреляны из автоматических пистолетов 32-го калибра, но из трех различных типов таких пистолетов. На трех гильзах были специфические следы «захватов» выбрасывателя кольта. Пули тоже были 32-го калибра. Пять из них путем надреза их головок были превращены в так называемые «дум-дум» – разрывные пули, которые, попав в человека, оказывают особенно губительное действие. Пули эти тоже вылетели из пистолетов трех различных типов: во‐первых, из кольта с шестью левыми нарезами, во‐вторых, из маузера с четырьмя правыми нарезами и, в‐третьих, из браунинга либо из пистолета марки «Сюртэ» с шестью правыми нарезами. Кольт, по всей вероятности, был в плохом состоянии, следы его нарезов были едва видны. Кроме того, на его пулях было много бороздок, а это означало, что на дуле кольта есть дефекты. Смит задумался над этими бороздками: где-то он их уже видел. Да, он был уверен, что видел их, и не раз, а довольно часто. И он обратился к своей коллекции пуль. Там их за несколько лет скопились сотни, а то и тысячи. Одну за другой сравнивал он их с пулями из кольта, которыми стреляли в сардара. Сомнений не было: тот же самый кольт, который использовался во время последнего нападения, послужил орудием многих других убийств и покушений на убийство.

Тем временем египетская полиция искала виновных старым, проверенным способом – через шпиков. Наконец шпики сообщили, что покушавшиеся принадлежали к националистической группе, руководимой адвокатом Шафиком Мансуром. Чуть позже стали известны и имена двух исполнителей – это были братья Энайат. Правда, против них не было ни малейших доказательств. Но Смит обещал представить доказательства, если в его распоряжении будет оружие подозреваемых.

Смиту представилась возможность заполучить это оружие. Один из шпиков предупредил подозреваемых братьев о грозящем аресте. «Убегайте в Триполи», – посоветовал он. И оба действительно решили бежать – бежать на поезде через пустыню. В пустыне полиция остановила поезд, арестовала Энайатов и обыскала их. В ходе обыска из корзины с овощами вывалились четыре пистолета.

Смит с нетерпением дожидался этих трофеев у себя в лаборатории. Два пистолета были 25-го калибра и не вызвали у него интереса. Однако два других, кольт и пистолет марки «Сюртэ», были 32-го калибра. Громко разносились пробные выстрелы Смита по двору его тихого института, а выстреленные пули из корзин с хлопком сразу попадали под сравнительный микроскоп. Будь в то время у Смита побольше опыта, он непременно бы достиг еще более значительных результатов. А так он провел сравнение пуль, использованных при совершении преступления, и пробных пуль, выстреленных им из пистолета марки «Сюртэ», и не очень уверенно пришел к выводу: сравнение гильз и пуль показало, что при покушении на сардара был использован пистолет «Сюртэ». Но все сомнения отпали, когда Смит перешел к исследованию пробных пуль, выстреленных из кольта. На них были те самые бороздки, которые ему часто приходилось видеть. Так как Смит всегда старался избегать скороспелых выводов, он обследовал еще несколько дюжин кольтов. Лишь убедившись, что ни один из них не оставлял на пулях бороздки, он сообщил нетерпеливо ждавшему от него известий начальнику каирской полиции, что пуля, убившая сэра Ли Стэк-пашу, была выпущена из кольта братьев Энайат.

Впервые политические убийцы в Египте столкнулись с немым и тем не менее таким красноречивым свидетельством, как их собственные пули. После первоначального скепсиса братьев Энайат охватила растерянность, сознание провала, затем они признали свою вину, выдав сообщников – Шафика Мансура и Махмуда Рашида. В доме Махмуда нашли пилки, напильники и двое тисков с колодками, покрытыми цинковыми обманками. По обманкам Смит смог установить, что в них зажимали округлые предметы, по величине совпадающие с патронами 32-го калибра. В шарнирах тисков осталась металлическая пыль (свинец, медь, никель), которая оказалась идентичной по составу со стружкой, полученной при обработке напильником пуль, причинивших смерть. Таким путем удалось доказать, что пули, предназначенные для убийства, превращались в доме Рашида с помощью напильника в разрывные пули «дум-дум».

В конце мая 1925 г. Сидней Смит в качестве эксперта стоял перед судом в характерной для него позе: в одной руке у него был кольт убийцы, в другой – монокль. Он был последним свидетелем обвинения, и его показания легли в основу приговора.

8

Из Каира сравнительный микроскоп сделал свой последний большой прыжок на пути в Европу. Правда, и теперь он не сразу направился на континент, а забрел сначала в Лондон.

Написанная Смитом статья о деле сардара, которая в 1926 г. была опубликована в «Британском медицинском журнале», выходящем в Лондоне, привлекла внимание к сравнительному микроскопу. Ее прочитал человек, который в свою очередь давно уже бился над секретами экспертизы огнестрельного оружия, – Роберт Черчилл из Лондона.

Роберт Черчилл не был одним из тех находившихся на государственной службе ученых и криминалистов, которые все больше и больше определяли облик криминалистической науки на континенте. Он был, что называется, оригинал в полном смысле слова – этот сорокалетний мужчина, с мощными бицепсами и несколько бычьим лицом. Оружейный мастер по профессии, он из маленькой мастерской, изготовлявшей винтовки для стендовой стрельбы, сделал одно из самых солидных британских предприятий по выпуску дорогостоящего огнестрельного оружия ручной работы. Теперь это предприятие носило его имя. Его деловая контора на углу Ориндж-стрит вблизи Лестер-сквер, в западной части Лондона, была похожа по царившей там атмосфере на английский клуб. На стенах висели предметы из его ценнейшей коллекции оружия. Под ними громоздились посылки с оружием, отправляемым во все части огромной Британской империи. Здесь Черчилл принимал своих клиентов и друзей из Англии, Индии и Южной Африки. Отсюда же они вместе отправлялись на охоту.

В 1910 г. английский суд впервые привлек его к участию в процессе об убийстве в качестве эксперта по баллистике. С тех пор постепенно стало само собой разумеющимся, что за советом по вопросам судебной баллистики следует обращаться к Роберту Черчиллу.

Черчилл, бесспорно опытный в делах, касающихся огнестрельного оружия, постоянно экспериментирующий, но так же мало, как и другие эксперты тех дней (не говоря уже о шарлатанах), владеющий надежными методами исследования, пользовался репутацией лучшего эксперта Великобритании в своей области, и обвинители умели оценить силу его воздействия, особенно если речь шла о том, чтобы убедить присяжных.

Насколько велик был его авторитет, легко судить хотя бы по тому факту, что он не так уж редко выступал вместе с Бернардом Спилсбери. Впоследствии Сидней Смит вспоминал: «С ним (Спилсбери) приходил Роберт Черчилл, эксперт по баллистике, который пользовался также заслуженной славой отличного оружейника, но был таким же упрямым и таким же догматиком, как Спилсбери. По делам, связанным с применением огнестрельного оружия, они часто выступали вместе. Они действительно были грозной парой, и ужасно было, когда они… допускали ошибки…»

Отзыв Смита не был лишен оснований. Одну из таких ошибок (в деле Дональда Меррета) Черчилл вместе со Спилсбери совершил как раз в то время, когда знакомился со статьей Смита в «Британском медицинском журнале». И позже, в 1932 г., он еще раз не избежал опасности поспешных выводов. В Лондоне, в суде Олд-Бейли двадцатишестилетняя светская дама Эльвира Барни обвинялась в убийстве своего юного любовника Майкла. Очевидцев этого убийства не было, а Эльвира Барни утверждала, что речь идет о несчастном случае. Она, мол, в пылу ревности стала грозить своему любовнику, что застрелится, а Майкл попытался отнять у нее пистолет, и при этом случайно раздался роковой выстрел.

Роберт Черчилл, будучи экспертом обвинения, заявил, что оружие, использованное при совершении данного деяния, является чуть ли не самым безопасным огнестрельным оружием, которое когда-либо выпускалось. Выстрелить из него можно, только применив значительную силу. А это значит, что утверждение, будто оружие выстрелило «случайно», абсолютно несостоятельно.

И снова мертвая тишина воцарилась в зале суда, когда Патрик Гастингс, один из самых знаменитых британских защитников по уголовным делам, выступавший в 30-х гг., в ходе принявших драматический характер прений сторон шутливо взял в руку пистолет Эльвиры Барни. Подвергая при этом Черчилла перекрестному допросу, он позволил себе в это время так же шутливо «цокать» курком этого пистолета. Цок, цок, цок. И с каждым «цоканьем» присяжным становилось все более ясно, как на самом деле легко стрелять из этого оружия. Позже, однако, ходили слухи, что спуск курка не был таким легким, как это казалось, и что Гастингс будто бы даже от чрезмерного напряжения повредил себе указательный палец. Правда это или легенда, но, во всяком случае, опыт учил Черчилла, что, подобно любому другому эксперту периода становления судебной баллистики, он не застрахован от ошибок, притом самых серьезных.

Это, однако, не помешало тому, чтобы внедрение сравнительного микроскопа и научной судебной баллистики в Англии навсегда оказалось связанным с именем Роберта Черчилла и легендой вокруг этого имени.

Взявшись мастерить сравнительный микроскоп, Черчилл поехал в Нью-Йорк, где встретился с Годдардом лично. Микроскоп Черчилла отнюдь не был шедевром, но свое предназначение он выполнял. И так же, как в свое время с Годдардом, именно случай сыграл свою роль в судьбе Черчилла, доставив ему в нужный момент сенсационное дело об убийстве, выступая в процессе по которому он дал столь же сенсационный старт сравнительному микроскопу и судебной баллистике в Великобритании. Это было дело об убийстве констебля Гаттериджа в ночь с 26 на 27 ноября 1927 г.

Ранним утром 27 ноября стояла пасмурная, туманная погода. Водитель почтовой машины Уорд из Стейплфорд-Эббеса (графство Эссекс), проезжая по Ремфорд-Онгар-роуд, увидел у кромки дороги полицейского, лежащего в луже крови. Его записная книжка валялась на земле рядом с упавшим с головы шлемом. B правой его руке был зажат карандаш, которым полицейский, видимо, делал записи. Не было никаких следов борьбы. На левой щеке виднелись две пулевые раны. Одна пуля вышла через затылок, другая – через правую щеку. Необычное и вместе с тем ужасное впечатление производил тот факт, что убийца выпустил еще две пули – по одной в каждый глаз полицейского, как бы стремясь погасить обличающий взгляд умирающего. Уорд остолбенел от ужаса. Он узнал убитого: это был констебль Гаттеридж.

Начальник эссекской полиции обратился за помощью в Скотленд-Ярд. Из Лондона был прислан главный инспектор Беррет. Этот грузный, широкоплечий, бородатый сотрудник Скотленд-Ярда пользовался уже тогда достаточным авторитетом. Но именно дело Гаттериджа сделало его знаменитым, и впоследствии он посвятил ему вступительную главу своих мемуаров. Но важнее было все-таки то, что Беррет не принадлежал к старой полицейской гвардии, отрицательно относившейся к техническим и научным достижениям.

Осматривая место происшествия, Беррет обнаружил отпечаток автомобильной шины на поросшей травой земле у кромки дороги и стал довольно эффектно конструировать возможные ситуации происшедшего. Дорога ночью не освещается, а карманный фонарик Гаттериджа был спрятан в мундире. Если Гаттеридж хотел что-то записать, ему нужен был свет. Или, может, ему хватало света от фар автомобиля? А не хотел ли он записать номер какой-нибудь подозрительной автомашины?

Вскоре поступило донесение, что прошлой ночью в Биллерикэй был угнан автомобиль доктора Пауэлла с находившимся в нем врачебным саквояжем. Беррет увидел в этом подтверждение того, что находится на правильном пути. А чуть позже был обнаружен и угнанный автомобиль. Воры бросили его на отдаленной дороге, видимо, в сильной спешке. На колесах налипли комья земли и травы. На подножке возле сиденья водителя были пятна крови, а позади левого переднего сиденья сержант полиции обнаружил стреляные гильзы. Поскольку Беррет кое-что слышал о возможностях судебной баллистики, он позаботился о том, чтобы эти гильзы были посланы на баллистическую экспертизу. То же произошло и с тремя пулями, найденными в теле убитого и возле него. Проведение экспертизы поручено было Генри Иббитсону, Уильяму Фоксу и Генри Перри, испытателям оружия Королевского арсенала и Королевской фабрики ручного оружия в Инфилд-Лох, но в первую очередь – Роберту Черчиллу из Лондона.

Испытатели оружия пришли к выводу, что пули, выстреленные в глаза Гаттериджа, были частью патронов, которые не производятся уже несколько десятилетий. В лицо же жертве стреляли модернизированными пулями с бездымным порохом. Довольно легко были идентифицированы и найденные гильзы. Все они были 45-го калибра и были выпущены из револьвера одной из следующих марок: «Кольт», «Уибли» или «Смит и Вессон». О какой конкретно марке идет речь, испытатели не установили. И тут – именно тут – в образовавшийся пробел впервые втиснулся Черчилл со сравнительным микроскопом. Хотя смертоносные пули, наткнувшись на кости черепа, сильно деформировались, они вполне годились для того, чтобы их можно было сравнить с пробными пулями, выстреленными соответственно из револьверов «Кольт», «Уибли», «Смит и Вессон». Сравнительный микроскоп позволил Черчиллу сделать вывод: все пули выстрелены из револьвера «Уибли».

Беррет и несколько дюжин других сотрудников полиции развернули настоящую охоту за револьверами этой фирмы. Наконец в Хаммерсмите был найден выброшенный кем-то «Уибли». Все испытатели оружия независимо друг от друга склонялись к предположению, что гильзы от патронов, найденные в автомобиле убийц, вылетели из этого револьвера. Казалось, имелись совпадения между линиями на шляпках гильз и на патронном упоре затвора револьвера. Увеличенные фотоснимки (как часто они уже приводили к заблуждениям!) усилили это предположение. Но Черчилл продолжал стрелять пробными пулями из найденного «Уибли». Он сличал их с пулями, причинившими смерть, под микроскопом, и… картина получалась совершенно иная. Револьвер «Уибли» из Хаммерсмита ни в коем случае не мог быть оружием, из которого было совершено данное убийство. Над сравнительным микроскопом склонился не только Черчилл, но и испытатели оружия, которые вынуждены были внести соответствующие коррективы в свои выводы.

Снова началась охота за револьверами. Беррета при воспоминании о Гаттеридже неотступно преследовали его пустые глазницы. Тот, кто произвел эти выстрелы, считал он, должен быть особенно жестоким и бесчувственным. Он проштудировал список известных преступников, особенно отличавшихся насилием, и прямо в самом его начале столкнулся с именем Фредерика Гая Брауна. Последний уже несколько раз отбывал наказания за свои преступления. Это был неисправимый, жестокий тип. Время от времени он занимался торговлей автомобилями сомнительного происхождения, как раз неподалеку от места, где произошло расследовавшееся Берретом преступление. В настоящее время он держал маленькую ремонтную мастерскую в Баттерси. Беррет велел понаблюдать за ним, но не находил никаких оснований для его ареста и для обыска его гаража до тех пор, пока в конце января 1928 г. Браун не продал очередную краденую автомашину. Теперь Беррет принялся за дело. Войдя в мастерскую Брауна, он наткнулся на еще одну машину. В ней лежали не только инструменты из врачебного саквояжа доктора Пауэлла, но и заряженный револьвер марки «Уибли» с огромным количеством боеприпасов к нему. Браун клялся в своей невиновности: Гаттеридж будто бы был ему совершенно незнаком, а револьвер «Уибли» он купил в апреле прошлого года.

На следующее утро Черчилл и испытатели оружия занялись оружием, найденным при обыске. Сравнительный микроскоп Черчилла на удивление быстро дал в распоряжение экспертов главные связующие звенья. Бороздка на пуле, причинившей смерть, соответствовала бороздкам на пробных пулях, выстреленных из «Уибли». Но так как пули были деформированы, Черчилл отказался представлять их присяжным в качестве доказательства. «Присяжным, – сказал он, – предстоит в первый раз столкнуться с результатами, полученными с помощью сравнительного микроскопа. Поэтому им вообще нельзя давать никакого повода для сомнений. Они должны быть убеждены».

В этом чувствовалась накопленная мудрость. Но необходимую убедительность давало именно сравнение пробных гильз из «Уибли» с гильзами, обнаруженными в автомобиле убийцы. Неровности на патронном упоре «Уибли» и шляпках гильз полностью совпадали. Чтобы не рисковать, Уильям Фокс, испытатель оружия из Инфилд-Лox, обследовал патронные упоры всех 1374 видов ручного огнестрельного оружия, находившегося как раз тогда на ремонте в Королевских мастерских. Не обнаружив ни единого патронного упора, чьи выступы соответствовали бы бороздкам на гильзах, он окончательно убедился в правоте выводов экспертизы.

Еще до окончания экспертизы оружия Беррет арестовал мужчину по фамилии Кеннеди, которого часто видели вместе с Брауном. При аресте Кеннеди пытался стрелять в полицейских, но оружие дало осечку. Оно тоже было обследовано. Выяснилось, что оно не имеет никакого отношения к оружию, которым было совершено убийство. Правда, роли это уже не играло, ибо Кеннеди признался, что они вместе с Брауном похитили автомобиль доктора Пауэлла. По его словам, констебль Гаттеридж остановил их, и Браун выстрелил из автомобиля в ничего не подозревавшего полицейского.

23 апреля 1928 г. судья Эйвори открыл в Олд-Бейли слушание дела по обвинению Брауна и Кеннеди. Впервые в традиционно оформленное старое здание была приглашена современная судебная баллистика. Сравнительный микроскоп произвел фурор. Об успешном его применении все еще продолжали говорить, когда в пентонвиллской и уондсуортской тюрьмах в отношении обоих подсудимых был приведен в исполнение приговор к смертной казни. Конечно, и после процесса не обошлось без скептиков, которым доказывание с помощью микроскопа казалось явлением зловещим и неконтролируемым. К ним относился Дж. Б. Шоу, который так любил высказываться по всевозможным поводам. В открытом письме он писал о «сфабрикованных царапинах на пистолетах и патронах, призванных повлиять на присяжных». Но его высказывания на этот раз опровергались действительностью. Черчилл не ошибся, и за ним по праву закрепилась репутация человека, которому Великобритания обязана внедрением судебной баллистики.

9

Из Лондона путь сравнительного микроскопа лежал дальше. Следующим, кто сконструировал у себя на родине сравнительный микроскоп, был швед Сёдерман. За ним последовали Эдмон Локар в Лионе, Мецгер в Штутгарте, Крафт в Берлине. С 1930 г. в Европе какое-то время насчитывалось больше сравнительных микроскопов, чем в Америке, где этот метод исследования хотя и возник, но научная криминалистика еще не достигла уровня развития, характерного для Европы. Еще долго (отчасти даже после Второй мировой войны) обсуждалась проблема, является ли судебная баллистика частью судебной медицины, которой она в Европе столь многим обязана, или же она должна быть полем деятельности технических специалистов, в то время как экспертиза огнестрельных ран по-прежнему останется за судебной медициной. Это была дискуссия, которая во многом напоминала борьбу за место токсикологии в криминалистике. Но в конечном итоге все более утверждалось мнение, что новая область требует столь много забот, времени и ответственности, что не может быть освоена людьми, которые одновременно заняты научными исследованиями другого рода. В течение десятилетий большинство стран создавали собственные баллистические отделы, по преимуществу в рамках полицейских лабораторий, историю развития которых мы проследили. Они проводили не только сравнительное исследование огнестрельного оружия, но часто также и химико-физическое определение дальности выстрелов. Так как в большинстве лабораторий физики, химики и техники-оружейники работали рядом друг с другом, то такое решение вопроса напрашивалось само собой. Кроме того, возникли обширные централизованные коллекции для сравнения оружия и боеприпасов.

Эпоха «специалистов по всем вопросам» здесь тоже пришла к концу и сменилась более или менее тесным сотрудничеством специалистов различных профилей. Но это не означает застоя в криминалистической науке, ибо постоянная готовность преступного мира использовать новейшие достижения оружейной техники столь же мало располагает к нему в сфере судебной баллистики, как и на ниве судебной медицины или токсикологии.

Последующее развитие этих наук ничего не изменило в основных принципах, явившихся результатом труда многих людей на протяжении многих десятилетий. Эти принципы и образовали прочный фундамент будущего прогресса.

С того момента как Эжен Франсуа Видок (вверху слева), в прошлом заключенный, основал в 1810 г. французскую уголовную полицию – Сюртэ, главной проблемой криминалистики стала идентификация преступников. Детективы должны были запечатлевать в своей памяти как можно больше лиц уголовников: день за днем они ходили в тюрьмы на «парады заключенных» (вверху справа). В несколько измененной форме парад сохранялся до наших дней (внизу, США, 1951 г.).

Как и Сюртэ, Скотленд-Ярд в начале своей деятельности производил идентификацию каждого преступника по его внешности. Первые лондонские детективы, боу-стрит-раннеры, использовали всевозможные способы маскировки, чтобы проникнуть в среду преступников.

Еще одну возможность идентификации открывало сотрудничество с теми преступниками, которые, подобно Джонатану Уайлду (вверху), вели двойную игру, оказывая услуги и полиции, и своим собратьям по преступному ремеслу.

Внизу изображен детектив Чарлз Прайс (слева), великий мастер переодевания с целью маскировки (справа).

Альфонс Бертильон, принятый поначалу из милости в полицию на должность писаря, первым начал с 1883 г. вводить научные методы в криминалистику. Исходя из выводов антропологов и статистиков о том, что размеры всех частей тела у разных людей никогда не совпадают полностью, он измерял преступников, заносил данные измерений на карточки и мог таким образом при необходимости отыскать зарегистрированного преступника по карточке. Способ этот был неудобным, требовал измерений с точностью до миллиметра, но он был надежнее, чем все ранее известные способы идентификации.

В 1891–1892 годах анархист, действовавший под псевдонимом Равашоль, держал в страхе весь Париж. Когда он был арестован (вверху), Бертильон идентифицировал его с помощью своей картотеки как опасного преступника Кенигштейна. С этого началось победное шествие бертильонажа по всей Европе.

Кроме способа измерения, Бертильон разработал основы получения точных фотографий преступников (вверху), которые он приклеивал к карточкам измерений, а также основы фотографирования места преступления (справа). Эти фотоснимки были точнее самого точного описания, сделанного полицейскими. Арестованные зачастую настолько противились фотографированию, что их приходилось силой удерживать перед фотографической камерой, как это видно на снимке, сделанном в присутствии инспектора нью-йоркской полиции Бирнса. Фотография сохранила свое значение как средство идентификации, но полную надежность идентификации обеспечили лишь отпечатки пальцев.

Первые шаги дактилоскопии: китайская квитанция от 1839 г. (вверху слева) с оттиском большого пальца вместо подписи. Уильям Хершел (1833–1917, вверху справа), чиновник британской колониальной администрации в Индии, изучал возможность идентификации по отпечаткам пальцев.

Внизу: отпечатки его левой руки, сделанные с перерывом в тридцать лет, чтобы доказать их неизменяемость.

Фрэнсис Гальтон (1822–1911, вверху слева) понимал преимущества дактилоскопии перед бертильонажем. Но ему не удалось найти приемлемой системы регистрации отпечатков пальцев. Эту задачу решил Эдвард Генри (1850–1931, вверху справа). Став в 1901 г. начальником лондонской полиции, он заменил бертильонаж дактилоскопией.

Хуан Вучетич (1858–1925, справа), служащий аргентинской полиции, человек трагической судьбы. В 1891 г., то есть раньше, чем Генри, ему удалось найти первую в мире приемлемую систему регистрации отпечатков пальцев и применить ее на практике. В 1894 г. вышла в свет его книга, в которой он описал свое открытие, но за пределами Южной Америки о его работе никто не знал.

Фотографии и отпечатки пальцев из картотеки уголовной полиции. Они показывают, насколько обманчивой может быть идентификация по фотоснимкам, и возможности, заложенные в дактилоскопии. На снимках изображен один и тот же человек, но изменения, вызванные возрастом, облысением и бородой, создают впечатление, что это два разных лица.

Убийство с целью ограбления в Дептфорде, при совершении которого один из нападавших оставил отпечаток пальцев на шкатулке для денег, стало в 1905 г. предметом сенсационного процесса, где отпечатки пальцев впервые послужили доказательством вины преступника. Слева: отпечаток пальца на шкатулке. В центре: его ха-рактерные черты. Справа: отпечаток пальца, взятый непосредственно у подозреваемого Стрэттона.

Большую роль в развитии дактилоскопии в Англии сыграло скандальное дело Адольфа Бека (слева), когда его дважды путали с преступником Томасом (справа) и приговаривали к тюремному заключению.

И только отпечатки пальцев внесли ясность в это дело.

Полицейский суд на Боу-стрит в Лондоне (1825 г., вверху слева). Отстроенное в 1892 г., ныне уже бывшее, здание Скотленд-Ярда (вверху справа). Олд-Бейли – арена крупнейших процессов над уголовными преступниками (внизу).

Полицай-президиум на Александерплац – с 1885 по 1945 г. резиденция уголовной полиции в Берлине (вверху) и парижский Дворец юстиции (внизу).

В США введение научных методов идентификации пробивало себе дорогу с большим трудом. Представление мира об американской криминалистике создавалось не работой полиции, а работой детективов Аллана Пинкертона (вверху, босой Пинкертон в начале своей карьеры). Большим достижением криминалистики в США считался своего рода криминалистический музей, созданный инспектором Бирнсом в Нью-Йорке.

В борьбе с гангстеризмом дактилоскопия пережила свое самое серьезное испытание на надежность. Преступники понимали грозящую им опасность и всеми способами пытались изменить или разрушить узор папиллярных линий на своих пальцах. Они платили огромные деньги за пластические операции. Но все их старания были тщетны: папиллярные линии возрождались. Гангстер Гэс Уинклер пытался в 1934 г. хирургическим путем изменить отдельные папиллярные линии своих пальцев (вверху), но это не спасло его от опознания. Самую радикальную попытку такого рода предпринял рецидивист Питтс. Хирург Бранденбург трансплантировал кожу с груди Питтса на его пальцы. Несмотря на это, Питтс был опознан (внизу).

В 1889 г. парижский аферист Эйро (справа) и его любовница Габриэль Бомпар (вверху) убили преуспевающего судебного исполнителя Гуффэ, запаковали его труп в сундук (внизу) и бросили его на берегу Роны вблизи Лиона. Спустя несколько недель ставший совершенно неузнаваемым труп был обнаружен. Звездным часом судебной медицины стал момент, когда лионский профессор Лакассань сумел по строению костей, изменениям в них, по зубам и волосам идентифицировать личность покойного.

В 1901 г. исполнилось сто лет с тех пор, как судебные медики начали бороться за криминалистическую оценку следов крови, обнаруженных на месте происшествия. Им удалось выработать методы, при помощи которых можно установить, являются ли пятна кровью, если даже речь шла о старых, засохших и изменивших цвет пятнах. Но отличить кровь животного от крови человека они не умели. Теоретически красные кровяные тельца животного можно под микроскопом отличить от человеческих по их форме и размеру (справа: увеличенные в тысячу раз красные кровяные тельца, снизу вверх – человека, свиньи, козы). На практике же засохшие кровяные тельца теряют свои характерные признаки. Поэтому открытие, позволяющее не только отличать кровь человека от крови животного, но и устанавливать, какому животному принадлежит данная кровь, сделанное немецким ученым Паулем Уленгутом (вверху) в 1901 г., имело большое значение для судебной медицины.

Патологоанатомы Уильям Уилкокс (вверху) и Бернард Спилсбери (справа) своими исследованиями внесли ясность по делу об убийстве Коры Криппен. Уилкокс доказал наличие яда в останках трупа, обнаруженного в подвале дома, а Спилсбери при помощи тончайшего микроскопического исследования операционного шрама на кусочке кожи доказал, что речь идет о трупе Коры Криппен. Эти исследования сделали Бернарда Спилсбери звездой английской судебной медицины.

В 1929 г. житель Лейпцига Эрих Тецнер (внизу слева) убил встретившегося ему на дороге подмастерья, поместил труп на место водителя своей машины и поджег ее (вверху: машина, в которой совершено преступление, и обвиняемые супруги Тецнер). Инсценируя свою смерть, Тецнер хотел получить страховые суммы. Решающую роль в раскрытии преступления сыграл профессор Рихард Коккель (1865–1934), который был одним из ведущих судебных медиков Германии (внизу справа).

Судебная медицина зародилась в Европе. Лишь после Первой мировой войны США сделали первые скромные шаги в этой области. Переселенцы из Англии привезли с собой в Новый Свет старую английскую систему коронеров. Заключение о причине скоропостижной смерти – убийство ли это, самоубийство или естественная смерть – было делом избранного населением округа коронера и нескольких присяжных. Медицинских познаний при этом от них не требовалось. Нераскрытыми оставались тысячи убийств. После того как в 1877 г. в Бостоне коронеров заменили имевшими медицинское образование медицинскими инспекторами, этому примеру последовал в 1918 г. Нью-Йорк. Первым начальником медицинских инспекторов Нью-Йорка был Чарлз Норрис (1867–1934), которого мы видим на иллюстрации справа. Рядом с ним – токсиколог Александр О. Джеттлер.

Исследование волос, найденных на месте преступления, может сообщить о многом. На иллюстрации изображены волосы человека, кошки и кролика, а также джутовая нить (справа в кружочке) под микроскопом.

Существенно при этом отличие различных волос от текстильных волокон. На иллюстрации изображены волосы человека и кошки, а рядом – волокна шерсти и лыко кокоса (в кружочке) под микроскопом. На нижнем снимке: волокна хлопка, льна, шелка и пеньки (в кружочке).

Одним из выдающихся основоположников токсикологии стал парижский судебный медик и хирург Орфила (1787–1853). На протяжении многих десятилетий он работал над созданием химических методов определения наличия ядов в теле отравленного и умел доказать отравление даже через много лет после смерти потерпевшего. Его исследования доказали виновность Мари Лафарж.

Первым эпохальным открытием в области токсикологии стало открытие английского химика Джеймса Марша в 1836 г. На иллюстрации – первый аппарат Марша.

В результате дальнейших усовершенствований аппарат позволил определять не только наличие, но и количество введенного в организм мышьяка (внизу).

Выдающимся нововведением в области токсикологии после Второй мировой войны стало применение бумажной хроматографии для выделения и определения ядов. Хроматограмма (справа) показывает сверху вниз отчетливо выделенные из раствора снотворные: люминал, веронал, диал, сонерил, проминал и еще пять других препаратов барбитуровой кислоты.

В 1949 г. Мари Беснар (справа) была обвинена в убийстве двенадцати своих родственников и знакомых. Двенадцать трупов были извлечены из могил, в одиннадцати из них обнаружили смертельные дозы мышьяка. Когда обвиняемая, несмотря на это, была в 1961 г. после трех процессов над нею оправдана за недостатком улик, токсикологи стояли на пороге новых поразительных открытий. Во время второго процесса по этому делу профессор Поль Леон Трюффер (вверху) и ряд экспертов обратили внимание на игнорировавшееся прежде обстоятельство: почвенные микроорганизмы способны переносить мышьяк в трупы и притом в огромных количествах.

Подобная картина наблюдается при определении ядов при помощи кристаллов, которые имеют, как правило, типичную форму. Токсикологические лаборатории составляли коллекции иллюстраций с характерными формами кристаллов для сравнения их с кристаллами неизвестных еще ядов. Сравнительные микроскопы со вставками, на которых видны формы кристаллов (вверху), облегчили и ускорили процесс сравнения и идентификации. На иллюстрациях внизу изображены кристаллы снотворных – нембутала (слева) и фанодорма (справа).

Дело Кристы Леман, которая в 1954 г. в старом доме в Вормсе (внизу) убила с помощью ядовитого средства для защиты растений «Е‐605» своего мужа и свекра, а также умертвила таким же способом свою подругу, показало, что токсикология постоянно сталкивается с новыми ядами. Это было первое убийство с помощью «Е‐605». Оно повлекло за собой новые убийства и самоубийства, пока токсикологи искали метод обнаружения «Е‐605». В середине XX века токсикологи встали перед насущной задачей – ни на шаг не отставать от производства все новых и новых ядов.

Рудольф Рейсс в Лозанне, Роберт Гейндл в Мюнхене, Дрездене и Берлине и Эдмон Локар в Лионе (вверху, слева направо) являются первыми борцами за создание полицейских лабораторий, в которых нашли бы свое применение при расследовании преступлений все достижения науки и техники. Другими инициаторами этой борьбы были: Марк Бишоф в Лозанне (внизу первый ряд, слева), Георг Попп во Франкфурте (первый ряд, четвертый слева), Ван Ледден Гульзебош в Амстердаме (первый ряд, пятый слева), Август Брюнинг в Берлине (второй ряд, третий слева) и Г. Сёдерман в Стокгольме (второй ряд, шестой слева).

Австрийский следователь Ганс Гросс считается первым, кто в изданной в 1894 г. книге «Руководство для следователя» поставил на службу раскрытия преступлений все достижения науки и техники своего времени. В это же время берлинский судебный химик Пауль Езерих фотографировал пули, найденные на месте преступления, и сравнивал их фотографии с микрофотографиями пуль, выстрелянных из оружия, принадлежащего подозреваемым в убийстве (внизу).

США считаются родиной судебной баллистики, несмотря на то что в Европе имеются предшественники основателей этой науки. Выдающимся баллистиком был Калвин Годдард (1891–1955), который изображен на иллюстрации во время обследования канала ствола пистолета.

Продолжая работу своих предшественников, Годдард сконструировал сравнительный микроскоп, который превратился в важнейший прибор судебной баллистики.

Террор американских гангстеров в 30-е годы (вверху) повлек за собой первые реформы в полиции и распространение деятельности ФБР на всю страну.

В феврале 1929 г. в Чикаго четверо гангстеров расстреляли в гараже семерых членов соперничающей банды (внизу). Располагая пулями и гильзами, Годдард смог указать правильный путь к установлению оружия, использованного для преступления, а в итоге – и предполагаемых виновников.

Работа Годдарда имела решающее значение для создания баллистического отдела ФБР с самой большой коллекцией огнестрельного оружия в мире.

Слева: Сидней Смит, руководитель отдела судебной медицины Министерства юстиции в Каире, впоследствии профессор судебной медицины в Эдинбурге. Справа: Роберт Черчилл, знаменитый лондонский эксперт по баллистике.

Дело доктора Криппена (вверху слева), который в 1910 г. в Лондоне убил свою жену Кору (вверху справа), захоронил ее останки, а сам со своей любовницей Этель, переодетой в мужское платье (внизу), удрал, но был арестован на пароходе «Монтроуз», стало одним из самых громких дел в истории судебной медицины.

Первая мировая война помешала тому, чтобы дело англичанина Дж. Смита, который с 1912 по 1914 год утопил в ванне троих вышедших за него замуж женщин, стало криминалистической сенсацией. На телах покойниц не было никаких следов насилия. Спилсбери удалось доказать, что, когда ничего не подозревавшие жертвы принимали ванны, Смит неожиданно хватал их за ноги и дергал вверх на себя. Верхняя часть тела купающейся скользила под воду, вода сразу устремлялась в рот и нос жертвы, что вызывало шок.

На снимке Смит изображен с одной из своих жертв – Бесси Манди.

Примечания

1

Все измерения выполнялись в метрах. – Примеч. пер.

2

Одна из двух категорий адвокатов в Англии (другая – барристеры). Обычно они ведут досудебную подготовку дел, в самом же процессе выступают барристеры. – Примеч. пер.

3

Должностное лицо, расследующее дела о случаях смерти при подозрительных обстоятельствах, о предполагаемых убийствах, когда не найден труп, и самоубийствах. – Примеч. пер.

4

Это было великолепно (фр.).

5

Здесь и далее цит. по изданию: Артур Конан Дойл. Этюд в багровых тонах. Издательский дом Ридерз Дайджест. 2007. Перевод Ирины Дорониной.

Content

Юрген Торвальд
Век криминалистики

Глава 1 Неизгладимая печать, или Причуды идентификации

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

Глава 2 О чем рассказывают мертвые, или Этапы развития судебной медицины

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Глава 3 Яд, или Истинные и ложные пути судебной токсикологии

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Глава 4 На грани восприятия, или Путь судебной серологии

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

Глава 5 Следы в пыли, или Этапы судебной химии и биологии

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

Глава 6 Баллада о пуле убийцы, или Пути судебной баллистики

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Примечания