ЕвгенийЛукин

Литераторы

Век нынешний и век минувший.

А. С. Грибоедов

— А сколько сыну лет?

— Десять.

— То есть читает уже вовсю?

— Н-ну… — Посетительница замялась. — Умеет…

— Ага… — Харлам потёр подбородок. — Отца делать будем?

— Как это?

— Вы ведь не замужем, так?

— Да…

— Стало быть, ребёнку нужен отец. Такой, чтобы мальчик мог им потом гордиться. Трагически скончавшийся за день до свадьбы… Ещё лучше, если героически погибший. За идею, за общее благо…

— А так можно? — с запинкой спросила она.

— Да, конечно. Это же художественная литература! Вот, скажем, Лоханик… — Харлам вывел на экран данные по Лоханику.

Глаза посетительницы округлились.

— Это которого в сауне…

— На выходе из сауны, — уточнил Харлам. — Да, он. Как вам такой прототип?

— Про… что?

— Кандидат в отцы.

— Да, но…

— Не бойтесь. В книге у него будет другое имя, другая внешность… всё другое. И застрелим мы его не на выходе из сауны, а скажем, на выходе из офиса. Так солиднее. Убийц на всякий случай тоже прикончим. Да сам он их и прикончит! От греха подальше. Вы же знаете, как дети воспринимают прочитанное. Не дай Бог, вобьёт себе в головёнку, что должен отомстить за отца, вырастет этаким Гамлетом… Оно вам надо?

— Но… я с ним даже не знакома… с Лохаником…

— Ваше счастье.

— Не понимаю.

— Что тут не понимать? Облагородим. Романтизируем. Уж на что Генри Морган зверь, а Сабатини нам из него вон какого лапушку сделал! Про капитана Блада читали?

— Смотрела…

— Вот что-то в этом роде.

Заказчица колебалась.

— Ну так как?

— Нет, — решительно сказала она. Лицо её застыло, голос зазвучал глуховато, почти угрюмо. — Не надо ничего придумывать. Пускай отец будет настоящий. Как есть. Без прикрас. В конце концов, мальчик должен знать правду…

— Ага… — Харлам поразмыслил. — Стало быть, работаем строго документально. Тогда мне нужны данные.

— Это в смысле… имя, фамилия?

— Без фамилии. За фамилию папа может и в суд подать. Достаточно имени, словесного портрета… Портретик, кстати, тоже изменим…

— Как это измените?!

— Ну, не совсем, конечно, изменим. Так, чтобы узнать он себя узнал, а доказать ничего не мог.

Она задумалась.

— Тогда, пожалуйста, и мой портрет тоже…

— Чем он вам не нравится?

— Ну вот… курносая…

— Послушайте… — Харлам поморщился. — Литература — не кино и не фотография. Тут своя специфика. Стоит заикнуться, что вы не курносая, — именно курносой и отпечатаетесь… в памяти читателя. Словом, предоставьте это нам. Что не понравится — скорректируем. Теперь насчёт отца… Все его грешки, будьте добры, на бумажечку, а лучше на диктофон…

— Там, — сказала она, кивнув на экран. — Всё там, в файле… А можно вместо словесного портрета видеозапись?

— Ещё проще, — одобрил Харлам. — Какой тиражик желаете?

Озадачилась. Шевеля губами, загнула мизинец, безымянный, средний… Над указательным засомневалась.

— Три… Три экземпляра.

— Лучше пять, — посоветовал Харлам. — Стоить это будет примерно столько же, а запас карман не трёт. Телефончик оставьте.

* * *

Хрупкий старичок-охранник в новенькой просторной камуфле мальчиковых размеров, сидел на своём посту и пил собственноручно заваренный чай. Он вообще всё любил делать собственноручно. По старинке. Харлам тронул кнопку кофейного автомата и, вынув из ниши пластиковый стаканчик с горячим шоколадом, присел напротив.

— Хотел ей Лоханика впарить, — поделился он. — Не проконало…

— Это того самого, что…

— Да-да, — рассеянно сказал Харлам. — На выходе из сауны.

— Зачем? — полюбопытствовал старичок.

— Что зачем?

— Впарить.

Харлам пожал плечами.

— Нет, ну я мог бы и рок-звезду ей предложить. Тоже вариант. Выходил с концерта, а о свадьбе уже известно. Откуда ни возьмись ревнивая брюнетка с пистолетом. Одну пулю ему, другую себе. Потом смотрю на неё… на заказчицу. Нет, думаю, не проконает. Лучше Лоханика.

— И кого же вы ей, Харлам, в итоге впарили?

— Никого, — без сожаления признался он. — Как выяснилось, жанр не тот. Ребёнок должен знать, какая сволочь у него отец.

Старичок в камуфле сочувственно покивал. Был он лыс, кудряв и длинноволос. Такое вот сочетание. Начинающиеся от ушей кудёрышки касались горбика.

Честно сказать, стеклянной коробчонке, приткнувшейся возле кольца трамваев, охранник не требовался. Просто штатная единица полагалась ей по статусу. Тем не менее старичком дорожили. В доисторические времена хрупкий пенсионер состоял в настоящем Союзе писателей, а раритетный экземпляр его повести «Бери и помни» пребывал под прозрачным колпаком на специальном столике. Посетителям (тем, кто заинтересуется) врали, что колпак вакуумный.

— Я тут краем уха нечаянно вас подслушал, — с очаровательной виноватой улыбкой известил старичок. — Вы — профессионал, Харлам. Такое количество уменьшительно-ласкательных суффиксов в мои времена встречалось разве что в речи дантистов… и, пожалуй, официантов: «зубик», «снимочек», «коньячок», «балычок». Вот и вы тоже: «портретик», «тиражик»… Ах, да! Ещё парикмахеры: «затылочек», «бровки», «ушки»…

— Клиента надо любить, — мрачно ответствовал Харлам, облизывая шоколад с надменно выпяченных губ. — Иначе потеряешь… Можно? — Он протянул руку к столику, увенчанному якобы вакуумным колпаком.

— Пожалуйста-пожалуйста, — любезно отозвался престарелый страж. — Кому ж как не вам?

Бережно изъяв из-под стеклянной полусферы неожиданно лёгкую книжку, оператор покачал головой, поцокал языком. Потом раскрыл на выходных данных.

— Сто экземпляров! — поразился он. — Да уж, тираж. Не тиражик… — Ещё раз взвесил высохшее до хруста полиграфическое изделие. — И разошлась?

— Да как… Не вся, конечно. Половину я потом выкупил. Кое-что раздарил, кое-что по библиотекам распихал…

— Ого! Тогда ещё библиотеки были?.. — С заметно возросшим уважением Харлам оглядел книгу, потом автора, как бы сопоставляя оба реликта. — У вас там о ком?

— В повести-то? Да пожалуй, что о себе…

— Так вы что, за свой счёт её печатали?

— Представьте, нет! За казённый!

— Не понимаю, — искренне сказал Харлам. — Пятьдесят человек купили по экземпляру. В книге о них ни слова, а они всё равно её купили… Зачем?

— Читать.

— И какой им интерес читать про вас?

— То есть как какой? Читатель отождествляет себя с главным героем…

— Отождествлял, — хмуро поправил Харлам. — А теперь вконец клиент обленился. Требует, чтобы он сам был главным героем…

Старичок хотел ещё о чём-то спросить, но не успел. Новая гостья пожаловала.

* * *

В раздвинувшиеся стеклянные двери она прошла (вероятно, по привычке) бочком — настолько была широка. Харлам поспешно вернул раритетное издание под колпак и метнулся навстречу.

— Здравствуйте! — сердечно приветствовал он вошедшую. — Мы рады видеть вас в нашем салоне. Скажите, пожалуйста, как вы нас нашли?

Последний вопрос был обязателен: пиар-отдел проверял действенность рекламы.

— Здравствуйте, — неуверенно отозвалась она. — Как нашла? Через интернет…

Сметливый оператор шустро выкатил из угла самое раскидистое из кресел, предложил присесть. Присела. Кресло тоже присело — на амортизаторах.

— Слушаю вас…

Посетительница подняла на Харлама проникновенные, как у нерпы, глаза.

— Могу я заказать у вас одну книгу?

— В смысле — один экземпляр?

Опешила. Моргнула белёсыми ресницами.

— Не-эт… — чуть отстранясь, протянула она. — Экземпляр… Экземпляров… Экземпляров десять.

— Замечательно! А что за книга?

— «Мастер и Маргарита»… — При этих словах личико воссевшей озарилось тихой улыбкой. — Только сделайте, пожалуйста, так, чтобы вместо Маргариты везде была Виолетта…

Харлам погрустнел, вздохнул, но вежливости не утратил.

— Это вы не по адресу, — с прискорбием молвил он. — Наша фирма, если обратили внимание на вывеску, называется «Семейный альбом». Мы занимаемся исключительно новеллизациями биографий…

— А если я хочу именно такую биографию?

— На здоровье! Но с текстами Булгакова мы не работаем. Не имеем права.

— А кто имеет — не подскажете?

— Разумеется, подскажу. Минутку… — Порхнул пальцами по клавишам. — Вот, пожалуйста. Все права на Булгакова принадлежат фирме «Собачье сердце»…

— Адрес не дадите?

— Сию минуту!

Харлам тронул клавиатуру. Секунду спустя принтер выплюнул нечто красочное. Видимо, рекламный проспект.

* * *

— И всё-таки не понимаю, — признался Харлам, проводив Виолетту-Маргариту до раздвижных стеклянных дверей. — Как вы тогда работали? Вот, например, эта повесть… — Он вернулся к столу, возложил руку на колпак. — Кто вам её заказал?

— Никто.

— Да ладно! Что ж вы её, просто так?

— Просто так.

— Зачем?!

Старичок вздохнул, приподнял бровки, потом включил горелочку и, наполнив круглый прозрачный сосудец покупной родниковой водой «Ипокрена», водрузил его на бледное соцветие огня.

— Так… Для себя.

— А идея? — опешил Харлам.

— Что идея?

— Идею вы где взяли, если заказа не было?

— Своя была.

— Венедикт Фаддеич, — укоризненно молвил Харлам. — Вы что, миллиардер? Идея-то финансируется, продвигается… Откуда вы знали, кого лизнуть, кого опустить? Вот смотрите: заказали мне отца ребёнка… До этого момента я о нём и не слышал даже…

— Понимаете, Харлам… — деликатно попытался объяснить старичок. — Я ведь работал над этой повестью… как бы это сказать… в своё удовольствие…

— А потом?

— Принёс в издательство.

— И взяли?

— Взяли. Тогда ещё в бюджете области была графа на книгоиздание…

— Странно, — сказал Харлам.

— Мне уже и самому теперь странно…

Помолчали, наблюдая, как на дне прозрачной сферы вызревает серебристый дрожащий пузырик воздуха. Дозрел и всплыл, уступая место другому. Вскоре пузыри начали срываться стаями. Особой стеклянной палочкой охранник взвихрил экологически чистый кипяток и, выключив горелку, приступил к ритуалу заварки.

— Долго с ней возились? — поинтересовался Харлам.

— Полгода… Да нет, больше…

— Сколько?! — ужаснулся оператор.

Старичок повторил.

— Шутите?

— Нет.

Харлам был потрясён. Сходил к автомату, взял ещё стаканчик.

— Вы что её, вручную правили?

— Я её и писал вручную.

— Как?!

— Так. Сидел за клавиатурой, пальчиками в буковки тыкал.

У Харлама остекленели глаза. Бездна времени разверзлась перед оператором. Знал, конечно, что Венедикт Фаддеевич существо древнее, но не думал, что до такой степени.

— Вот это да… — выдохнул он едва ли не с восхищением. — Может, вы тогда ещё и на пальцах считали?

— Бывало, что и на пальцах…

— А ручкой на бумаге писать не пробовали?

— Вы не поверите, Харлам, но именно так я и начинал…

— А покажите!.. — затрепетав от любопытства, попросил оператор.

— Что показать? — не понял старичок.

— Покажите, как вы это делали! Вручную…

Венедикт Фаддеевич крякнул, приосанился. Был польщён.

— Показать? — переспросил он, размешивая палочкой чай. — Ну смотрите, Харлам…

Отставной литератор покинул пост и воссел за клавиатуру. Предъявил растопыренные пальчики. Только что рукава до локотков не засучил.

«Я приближался к месту моего назначения», — аккуратно тыча в буковки, набрал он. Подумал — и поставил точку.

Внезапно компьютер издал тревожное гудение, и на экране возникла алая предупреждающая иконка. «Коллега! — значилось на ней. — Вы хорошо подумали?» И подпись: «Болдинские».

Болезненно охнул Харлам.

— Венедикт Фаддеевич! Сотрите! Быстро сотрите! Это вы нечаянно из Пушкина какую-то фразу набрали!

— Почему нечаянно?.. — бормотал вконец запуганный старичок, стуча по клавише. — Я её нарочно набрал…

— Да целиком убейте!.. — взвыл Харлам. — Через минуту штрафные санкции пойдут…

Слава богу, убили вовремя.

* * *

— Да-а… — протянул Харлам. — Вот это бы мы сейчас с вами влетели, Венедикт Фаддеевич…

Проштрафившийся охранник к тому времени вновь убрался на своё рабочее место, и судорожно прихлёбывал чаёк.

— Вы бы ещё «мороз крепчал» набрали! — не унимался оператор. — Знаете, какие сейчас штрафы за пиратство?

— Да видите ли… — беспомощно оправдывался старичок. — В мои времена… подобные фразы были ещё, так сказать, общим достоянием…

— М-да… — изрёк Харлам и, покрутив напоследок головой, выбросил опустевший пластиковый стаканчик в корзину. — Ладно, проехали… — буркнул он. — Пора и за дело браться…

Направился к монитору. Проходя мимо стеклянной полусферы, невольно покосился на повесть ручной работы, хмыкнул. Сел. Сильные пальцы, скорее предназначенные для штурвала или мастерка, побродили по клавишам, назначая сюжет, жанр, раздавая имена персонажам. Затем тронули пусковую кнопку — и принтер принялся выбрасывать в лоток отпечатанные листы.

— Да… — грустно вымолвил Венедикт Фаддеич, наблюдая за производственным процессом. — Как теперь всё просто делается… Это уже чистовик?

— Черновуха, — бросил Харлам. — Болванка… Быстро, что ли?

Старичок пожал плечиками, шевельнув свисающие с затылка кудёрышки.

— Я бы даже сказал, мгновенно… Слушайте, а вдруг у вас там тоже проскочит какой-нибудь «мороз крепчал»?

— Наверняка проскочит. И не раз.

— И что за это будет?

— Ничего.

— А-а… — Старичок горестно покивал. — Понимаю… Программа — лицензионная?

— Да не совсем… В «Литконфискате» куплена. Но всё равно… Заплачено за неё…

Минут через десять принтер выплюнул последний лист и жалобно пискнул. Харлам вынул из лотка всю стопку, перевернул и зарядил снова. Пошла печать обратной стороны. Потом то, что получится, сунут в переплётную машину — и можно звонить заказчице. Что не понравится — выправим, что надо — уберём, что надо — добавим.

— А что же вы, Харлам, видеозапись-то не просмотрели? — всполошился вдруг Венедикт Фаддеевич. — Или вы её загрузили уже?

— Какую видеозапись?

— Ну, ту, что вам оставили. Внешность отца, грешки его…

— А!.. — Харлам пренебрежительно махнул рукой. — Везде одно и то же. Что у одного отца, что у другого…

— Нет, но… А если не совпадёт что-нибудь?

— Скажу, подстраховался, чтобы под суд не влететь… за оскорбление личности. Всё равно ведь потом подчищать — дамы, они ж капризные: то им не так, это не эдак…

Принтер сноровисто выплёвывал страницу за страницей.

Волгоград

июнь 2017

Content

ЕвгенийЛукин
Литераторы