Михаэль Штайдль, Фабиан Мархер

НА ПОМОЩЬ!

Как команда неотложки справляется с экстренными случаями

Michael Steidl, Fabian Marcher

Weil es ohne uns nicht geht: Akutes aus der Notaufnahme. Ein Krankenpfleger erzählt

Copyright © Edel Germany GmbH 2020

В оформлении обложки использованы фотографии: Gorodenkoff, AlessandroBiascioli / Shutterstock.com

Используется по лицензии от Shutterstock.com

© Каджелашвили Л. М., перевод на русский язык, 2021

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2022

* * *

Каждый описанный в книге эпизод основан на реальных событиях. Но мы подчеркиваем, что не собирались использовать пациентов и персонал отделения неотложной помощи в качестве персонажей реалити-шоу. По этой причине, а также для того, чтобы не нарушать чью-либо конфиденциальность, мы заменили настоящие имена персонала клиники и пациентов, а также частично изменили описания лиц и детали случаев. Любые совпадения с реальными людьми случайны.

Предисловие

В конце концов ничто не остается таким, как было.

Мы решили описать то, что каждый день происходит в центральном отделении неотложной помощи. Позвольте представиться. Профессионал, более 20 лет занимавший должность заместителя руководителя по уходу за больными в центральном отделении неотложной помощи, которого едва ли можно чем-то удивить, и, с другой стороны, писатель без какого-либо медицинского образования или опыта, погрузившийся в прежде неизвестный ему мир и сопровождавший врачей и медсестер на протяжении их летних смен.

Когда рукопись была почти завершена, обыденное течение жизни больниц внезапно нарушила стремительно развернувшаяся эпидемия COVID-19, тем самым сделав отделения интенсивной терапии и неотложной помощи предметом всеобщего внимания. Конечно же, нам захотелось задокументировать и это эпохальное событие. Не формально, со стороны постороннего наблюдателя, то есть так, как это делают бесчисленные новостные издания и онлайн-порталы, с первого дня публикующие в огромных количествах цифры и статистику. А изнутри, на основе личных переживаний и впечатлений, прямо из центра событий.

Таким образом, эта книга совершенно неожиданно приобрела новую грань. А спонтанность всегда была свойственна нашему проекту, ведь речь идет о месте, где нужно постоянно быть готовым к любым неожиданностям.

24 часа семь дней в неделю. 46 000 пациентов в год. Выбитые суставы, поверхностные резаные раны, более или менее серьезные сердечно-сосудистые заболевания, последствия злоупотребления алкоголем или передозировка наркотиков… Параллельно с этим жертвы автокатастроф с тяжелейшими увечьями, пациенты с инфарктами или инсультами или опасными для жизни пищевыми отравлениями.

Врачи и средний медперсонал центрального отделения неотложной помощи никогда не знают, с чем им придется столкнуться в следующую смену. Рано или поздно здесь может оказаться любой: неважно, пожилой или юный, богатый или бедный, успешный или неудачник.

Действительно, трудно найти другое место, которое так безусловно объединяло бы людей всех слоев, профессий, культур и убеждений. Скорая приходит на помощь во время несчастных случаев или внезапных болезней — в тех ситуациях, когда наши отличия не имеют значения. В свою очередь, такие обстоятельства вызывают сильные эмоции: страх, беспокойство, горе, а нередко раздражение и гнев. К счастью, за ними часто следуют радость и облегчение, а порой и бурное ликование.

Наше центральное отделение неотложной помощи в этом смысле выступает не столько в роли зеркала, сколько собирающей линзы, передающей нам все в увеличенном виде. Оно как пограничная область, которая возвращает нас к самой сути существования и ставит перед вечными вопросами нравственности, заставляет смотреть в лицо своим страхам и надеждам, знакомиться с достоинствами и слабостями, проявлять мужество и чувствовать отчаяние. И тогда приходит время не только для привычных в клинике драмы и трагедии, но и для детективов и триллеров, романов и комедий — всего, из чего состоит жизнь. Поэтому историям из отделения неотложки есть место далеко за пределами больницы. О них стоит рассказать.

В следующих главах мы приоткроем двери центрального отделения неотложной помощи, в котором круглосуточно и всесторонне ухаживают за пациентами. Мы предоставим вам возможность понаблюдать за буднями больницы, требующими от медиков быть начеку как в четыре часа дня, так и в три утра, чтобы не упустить из виду «мелочи», которые в неординарных ситуациях могут иметь решающее значение для жизни.

Нехватка медперсонала, чрезмерная нагрузка вследствие ненормированного графика и работа в несколько смен, растущая агрессия в отношении сотрудников медицинских учреждений и другие проблемы не могут и не должны замалчиваться. Но наша цель состоит в том, чтобы показать работу неотложки во всей ее многогранности и понять, почему, несмотря на все трудности, существуют врачи и их помощники, не желающие менять место работы.

Порядок и неразбериха, здоровье и болезни, налаженный распорядок жизни в больнице и экстренные ситуации, самостоятельность и беспомощность, лихорадочный темп и удивительная концентрация… наши истории — о столкновении несовместимого, об осознании и выходе за рамки. Не в последнюю очередь при помощи этой книги мы расширяем собственные границы. Далеким от медицины читателям предстоит научиться справляться с новыми переживаниями, опытом и в какой-то мере шокирующими впечатлениями. Профессионалов же книга подтолкнет к тому, чтобы взглянуть на привычные действия под другим углом и задуматься о том, что они научились с годами отодвигать на второй план.

А в конце книги уже ничто не останется прежним.

Коррективы (Фабиан Мархер)

23 февраля 2020

Сквозь стекла проникают лучи солнца, мы с Майком перед открытыми ноутбуками сидим за длинным прямоугольным столом. Мы сосредоточенно работаем: читаем, обсуждаем, делаем заметки. На днях хотим закончить рукопись. Для этого Майк специально приехал ко мне на озеро Гарда через Бреннер[1]. Параллельно мы слушаем последние новости. Вот уже два месяца не утихают разговоры о новом заболевании: вирусной инфекции, которая привела к беспрецедентным мерам контроля миллионов людей в Китае. Вызывают тревогу фотографии блокпостов и кадры людей в защитной одежде, масках-экранах и респираторах. С другой стороны, все это происходит довольно далеко. Те небольшие вспышки, до сих пор возникавшие кое-где в мире, в том числе и в Германии, удавалось быстро распознать и локализовать. Но теперь вирус обнаружен в Италии. Совсем близко. Всего в сотне километров к западу от нас, в окрестностях Милана, есть заболевшие. А еще — в 90 километрах к востоку, близ Падуи. Там уже есть один погибший. Но причин для паники нет: в большинстве случаев вирус протекает в форме легкой простуды, многие зараженные и вовсе не замечают никаких симптомов. По требованию транспортного контроля в целях предосторожности останавливается пассажирский поезд. Через некоторое время он снова отправляется в путь. Мы шутим, что, возможно, завтра Майка не пропустят через границу. Еще пара деньков в Италии — неплохо, правда?

На смарт-часах Майка промелькнуло сообщение от главврача скорой: он едет в Венецию на карнавал. Или, лучше сказать, ехал. «Развернулся на полпути», — пишет он. Майк хмурится, я пожимаю плечами. Продолжаем работать.

В начале каждой главы стоит значок, указывающий на то, с чьей точки зрения описаны события. Шприцем обозначается повествование от лица Майка, специалиста, а изображение ручки указывает, что текст принадлежит перу Фабиана Мархера.

Хоть бы только не облажаться

Бомба замедленного действия, постоянный гость и отпиленный палец

— Ну что, как тебе тут у нас? — спрашивает меня Алина, вводя в компьютер данные пациента, сидящего напротив аппарата, к которому он подключен.

Июль 2019 года, ясный солнечный денек. Моя первая смена в центральном отделении скорой помощи. Мы в просторном кабинете. Алина показала стандартные процедуры, которые фельдшер до прихода врача выполняет почти для каждого поступающего к нам пациента: снять ЭКГ, измерить кровяное давление, частоту сердечных ударов и дыхания, уровень насыщения крови кислородом и температуру, зафиксировать результаты. У коренастого итальянца, сидящего на краю банкетки за бежевой шторой, отделяющей кушетки друг от друга, еще предстоит взять образец крови и мочи. Он жалуется на сильную боль в животе: возможно, у него воспален аппендикс.

— Ну, для меня все здесь в новинку, — отвечаю я.

— Понимаю. Я помню, как чувствовала себя в самый первый день в неотложке. Мне было очень страшно, казалось, что вот-вот произойдет что-то, с чем я не смогу справиться. Хоть бы только не облажаться! — Алина отворачивается от монитора и начинает готовиться к забору крови, продолжая рассказывать: — Мы с Мартиной тогда были на распределении, она все мне показала и пошла за кофе. Как только я осталась одна, появился новый пациент, мужчина лет пятидесяти. Сначала я не заметила ничего необычного. Мне он показался разве что слегка бледным. У него была перевязана левая рука. Только я хотела открыть рот, как он сказал: «Девушка, я отрезал себе указательный палец электропилой. Вот он». И сунул мне под нос окровавленный палец. Я понятия не имела, что мне с этим делать! А еще не была уверена, нужно ли брать его в руки. В то же время я думала, как бы не рухнуть без сознания прямо там, на месте.

Алина наполняет кровью первую прозрачную пробирку и берется за следующую. Немного обескураженный, я выхожу из кабинета, чтобы повидаться с Майком.

Он на службе OT — это означает, что он распределяет пациентов по палатам, организует их транспортировку, принимает звонки, улаживает вопросы с документами. В случае необходимости он также помогает пациентам, но чаще всего сидит у компьютера на медицинском посту, «организационном островке», отделенном от коридора стойкой с многочисленными мониторами. «Островок» расположен между терапевтическим и травматологическим отделениями прямо напротив кабинета рентгена. Отсюда по узкому коридору можно попасть в кабинет компьютерной томографии и в одну из шоковых палат[2], где врачи занимаются лечением самых тяжелых больных. Термин «шок» здесь используется не в психологическом смысле, а обозначает реакцию организма на воздействие чрезмерного раздражителя, вследствие которого происходит снижение кровотока в тканях и артериального давления вплоть до сосудистого коллапса.

Майк сейчас разговаривает по телефону, а потому я прохожу мимо «островка» и терапевтических процедурных кабинетов, нажатием кнопки открываю двери в приемное отделение, окидываю помещение взглядом и сажусь на свободное рабочее место рядом с Мартиной.

Я чувствую на себе взгляды людей по ту сторону стекла. Они думают, что я что-то знаю об их родственниках, которые находятся здесь на лечении. Или надеются, что вызову сейчас кого-то из них в кабинет.

Не так давно я и сам был на их месте. Но в отличие от остальных ожидающих у меня не было мобильного телефона, который помог бы мне убить время. Те несколько довольно истрепанных журналов, что лежали на столике, меня не заинтересовали, а для кубиков и книжек с картинками я был однозначно слишком стар. Поэтому я ограничился наблюдением. Время от времени подъезжала скорая, из которой санитары выносили на носилках пожилых людей, не проявляющих никакого интереса к происходящему. Неподалеку от меня сидел неряшливо одетый мужчина, которому на вид было около 45 лет. Его левая рука висела на повязке.

Время тянулось медленно. От отчаяния я в третий раз перечитывал плакат, который висел над журнальным столиком. Многочисленные пестрые графики должны были демонстрировать эффективность местной скорой помощи. «В прошлом году помощь получили 46 000 пациентов», — прочитал я.

То и дело мой взгляд падал на плоский экран, установленный на противоположной стене. На него проецировался план отделения неотложной помощи, где загорались разноцветные треугольники в клеточках, меняя свое местоположение. Какой же из них отражал состояние Джулии? Я надеялся, что не один из красных. Лучше бы зеленый или синий. Или, на худой конец, желтый. А вот красный треугольник не сулил ничего хорошего.

Тогда я и подумать не мог, что скоро сам буду сидеть по ту сторону стеклянной перегородки в медицинской форме. Еще совсем недавно, когда я стоял с Майком в гардеробе и надевал белые тканевые штаны, широкий светло-голубой халат с короткими рукавами и V-образным вырезом, я почувствовал себя так, словно участвую в маскараде. За два часа, которые прошли с тех пор, мало что изменилось.

Открывается автоматическая дверь, ведущая из приемного отделения на улицу, к подъезду для машин скорой и неотложной помощи. Два санитара вносят носилки. Пожилой мужчина, которого они переносят, сидит ровно. На лбу у него повязка, на носу и правом виске запеклась кровь.

— Доброе утро. У нас тут падение. Господин… — старший из двух санитаров, худой наполовину лысый мужчина, сморщив лоб, смотрит в страховую карточку, а после паузы выдает: — …Лауэр споткнулся о коврик в ванной, ударился головой о край ванны и получил травму.

Мартина вставляет карточку во встроенное в клавиатуру считывающее устройство, разворачивается к монитору и кликает по пунктам меню, задавая вопросы.

— Причина — только коврик? Не было никакого головокружения, ничего такого?

— Ничего.

Щелк.

— Он терял сознание?

— Нет. Его супруга сразу же пришла на шум, она говорит, что он был в нормальном состоянии.

Щелк.

Вопрос.

Щелк.

Вопрос.

Щелк.

Нужно было выяснить еще пару деталей: есть ли хронические заболевания; принимает ли он регулярно лекарства; не сменился ли его лечащий врач с тех пор, как господин Лауэр последний раз был в поликлинике; верно ли указаны его адрес и телефон в базе данных; нужна ли службе спасения квитанция на средства передвижения для оплаты в больничной кассе? Все это вместе занимает не больше минуты, а затем: «Ладно, можете перевозить его сюда».

Младший санитар нажимает на кнопку открытия дверей, и вот трио исчезает из нашего поля зрения в направлении лечебного отделения. Через плечо Мартины мне видно, как она заполняет еще несколько полей в шаблоне компьютерной программы. Наконец на экране появляется план отделения неотложной помощи. Та же схема, что и в приемной. Только здесь клеточки с цветными треугольниками не безлики: в них светятся сокращенные имена. Господин Эберхард Лауэр 82 лет становится «Лау, Эб». Его треугольник желтого цвета.

Утром Мартина первым делом объяснила мне, что означает цвет треугольника. Он показывает, какая категория присвоена пациенту в рамках медицинской сортировки (триажа), а значит, сколько времени должно пройти до первого осмотра врача.

Распределение поступивших — главная задача Мартины. Она говорит, что работает здесь одновременно проводником, привратником и священником.

«Необходима способность понимать с полуслова, часто даже интуитивно, а также быстрый ум. Время от времени требуется делать объявления, давать четкие указания, поэтому нельзя быть слишком робким».

Дискуссии и конфликты могут возникнуть не только с пациентами, но и с их родственниками.

— Мы, как правило, не допускаем посторонних в лечебное отделение, и этим не все довольны. Но иначе оно было бы переполнено. Поэтому в отделении могут лежать только родители с детьми. Или родственники с пациентами, страдающими деменцией. В этом случае опекун может даже облегчить нагрузку на медицинский персонал.

С тех пор как чуть более десяти лет назад разрозненные отделения были объединены в общее отделение центральной неотложной помощи, значительно возросла доля мелких судебных исков.

— Некоторые сознательно пользуются тем, что мы обязаны принимать всех. Они думают, что в больнице все будет под рукой. И если им удастся туда попасть, больше не придется долго ждать следующей записи к врачу или результатов анализов. Похоже, им безразлично то, что они тем самым лишают возможности получить экстренную помощь людей, которым она действительно необходима. Другие же просто не знают, что когда практики закрыты, можно вызвать дежурного врача из специальной экстренной службы[3].

Как врач, давно занимающийся сортировкой больных, Мартина хорошо знает тот тип пациентов, которым следовало бы обратиться намного раньше.

— Недавно здесь появилась женщина со своим семидесятишестилетним мужем, который уже четыре дня страдал нарушениями речи и координации движений, с признаками паралича. Это явные симптомы инсульта. Она посчитала, что это всего лишь от недостатка жидкости в организме. В свою очередь мне хотелось сказать: «Лучше бы вы почаще приезжали в неотложку».

Теперь мы говорим о «подводных камнях», которые встречаются во время сортировки. Некоторых пациентов, например, можно сравнить с миной замедленного действия. Это те, в ком зреет невидимая очень серьезная болезнь, но не обнаруживает тревожных симптомов.

— Мы отмечаем пациента зеленым, но в приемном отделении у него происходит кровоизлияние в мозг. Все уже случилось. Кошмар любого распределяющего врача.

Подобные сложности возникают и с так называемыми «постоянными посетителями». С ними уже знакома команда неотложки, так как они каждый раз обращаются с одинаковыми, по большей части несущественными жалобами.

— Самое позднее на третий или четвертый раз возникает соблазн перестать уделять им особое внимание. Тогда мы можем нечаянно упустить из виду симптомы, которые в другом случае непременно бы нас насторожили.

Я продолжаю наблюдать, иногда задаю вопросы и записываю все в тетрадь. Я предчувствовал, что в отделении неотложки многому научусь, но в основном подразумевал под этим исключительные ситуации: столкновение с тяжелыми заболеваниями и увечьями, с пациентами, сражающимися со смертью.

А теперь это ежедневная, со стороны непримечательная и утомительная работа, записи о которой заполняют первые страницы моей тетради: порядок первичного осмотра и распределения, транспортировка пациентов в лечебное отделение, организация процесса и внесение данных в компьютер, постоянная дезинфекция рук. Простые вещи, без которых невозможна отлаженная работа. Через некоторое время мне становится ясно: если хочешь понять суть неотложки, ты должен в первую очередь усвоить ее распорядок.

— Что ж, возьму-ка я себе кофе, — прерывает Мартина ход моих мыслей. В следующую секунду она уже на ногах. — Через минуту вернусь.

— Подожди!

Мартина останавливается и вопросительно смотрит на меня.

— Эм-м… — что мне ей сказать? Что у меня перед глазами возник окровавленный, отпиленный палец? «Вот он». — Давай я приготовлю, — вскакиваю со стула. — Хотя бы сделаю что-то полезное. Какой ты пьешь? Черный? С молоком и сахаром?

Примечание: медицинская сортировка

В отделении неотложной помощи больным не может быть оказана помощь в порядке поступления: было бы халатностью заставлять пациента с потенциальным инфарктом ждать, поскольку больной с растяжением связок приехал раньше. Поэтому в рамках триажа пациентов делят на категории различной срочности. Описанная в этой книге Манчестерская триажная система (MTS) включает в себя пять категорий, по которым пациентов распределяют в зависимости от основных жалоб. Для каждой из них существует определенный срок, в течение которого должен состояться первый контакт врача и пациента.

Синий: несрочно. Максимальное время ожидания — 120 минут.

Зеленый: средняя срочность. Максимальное время ожидания — 90 минут.

Желтый: срочно. Максимальное время ожидания — 30 минут.

Оранжевый: очень срочно. Максимальное время ожидания — 10 минут.

Красный: немедленно. Острая угроза жизни.

В качестве альтернативы Манчестерской шкале используется так называемый Индекс серьезности чрезвычайных ситуаций (ESI). В основе этого алгоритма лежит не столько принцип учета симптомов, сколько количество ресурсов, требуемых для оказания медицинской помощи. Выбор шкалы никак не влияет на результаты лечения пациента.

Если вы примете во внимание принципы медицинской сортировки пациентов, то начнете лояльнее относиться к тому, что в приемном отделении неотложки приходится немного подождать. У тех, кто вне очереди попадает на прием к врачу, явно более серьезные проблемы.

Тема: книжный проект

Чисто ради интереса

Что посеешь, то и пожнешь. Лучше бы я просто промолчал. Тогда бы мне не пришлось теряться в сомнениях. А еще не нужно было бы задаваться вопросом о том, что обо мне подумают коллеги. Или о том, готов ли я рисковать репутацией перед начальством. И вообще о том, как это все будет — что значит написать книгу. Какая глупая затея.

Но я не хотел ничего менять. Я должен был рассказать пациентке, которая, насколько я знал, уже опубликовала несколько книг вместе со своим мужем, несколько безумно интересных историй из жизни неотложки. Я сказал, что мне просто не хватает времени все это записать.

Пациентке сделали рентген, вскоре она ушла, и я забыл об этом. Несколько недель спустя Мартина в начале смены передала мне карточку, которую обычно отдает при сортировке. Два имени, номер телефона и электронный адрес. А внизу значилось: «Тема: Книжный проект».

Я связался с Джулией и ее мужем Фабианом, и вскоре мы встретились. Решил, что можно что-нибудь придумать, чисто ради интереса. Мы быстро пришли к единому мнению: проект будет возможен лишь в том случае, если Фабиан сможет наблюдать за мной на работе. Ему нужно познакомиться с нашим отделением, причем не только изучить расположение кабинетов, но и лично знать врачей и медсестер, а также разбираться в процессах. Только тогда он сможет действительно понять то, что я ему расскажу.

Несколько недель назад это все казалось мне нереальным, скорее игрой фантазии, выдумкой, существующей только в моих мыслях. Возможно, в глубине души я надеялся, что руководство клиники поставит преграды на моем пути или отклонит запрос Фабиана на прохождение медицинской практики и сопровождение меня в рабочие часы.

А что теперь? Фабиан находится со мной уже несколько дней. Чаще всего он не привлекает к себе внимания, наблюдает за мной и другими медработниками, задает вопросы, тянется за записной книжкой и ручкой. Иногда мы просим его помочь или выполнить какое-либо поручение. Я до сих пор не знаю, что из этого выйдет. Но кое-что я должен был себе пообещать, иначе я бы не взялся за дело. Что же?

Когда наша профессия упоминается в средствах массовой информации, речь чаще всего идет о проблемах системы, таких как дефицит бюджета, недостаток кадров, психологические и физические нагрузки или неудобный график смен. Чего как правило не хватает, так это освещения другой стороны медали.

Да, у нас напряженные, абсолютно непредсказуемые будни. Мы должны одинаково хорошо уметь обращаться с современным техническим оборудованием и взаимодействовать с людьми любого возраста, склада характера, происхождения. Мы берем на себя те обязанности, которые медицинский персонал выполняет и в других медучреждениях, например, введение внутривенных канюлей, венепункция или наложение гипса. Мы должны реагировать мгновенно и сохранять спокойствие. Каждая и каждый из нас должен быть частью команды, но одновременно с этим мочь действовать автономно и полагаться только на себя, особенно если речь идет о жизни и смерти. Кроме того, здесь нам приходится решать большое количество организационных вопросов. Наша задача состоит в том, чтобы направить пациента на путь выздоровления. Мы должны определить, кому необходима срочная помощь, а к кому можно будет вернуться позже. Мы оказываем ее в процедурном кабинете и следим за тем, чтобы приемная не была переполнена.

Все это подстегивает нас и требует выдержки, стойкости, самообладания. Но если все удается, наша работа становится не только крайне увлекательной и благодарной, но и обретает особый смысл. Это свойственно не каждой профессии. Поэтому не стоит нам сочувствовать или нас жалеть из-за того, что мы выполняем свой долг. Мы хотим, чтобы нас уважали. И если мои рассказы помогут в этом деле, я буду более чем счастлив.

Возможно, помимо этого, мне удастся познакомить вас ближе с теми, кто скрывается за белыми халатами. Ведь ввиду оправданной заботы о пациентах часто забывается, что все мы люди. Как врачи, так и средний медицинский персонал должны каким-то образом «переваривать» происходящее в течение дня. У каждого из нас свой неповторимый характер, облегчающий одно и затрудняющий другое. Иногда мы и сами заболеваем, иногда болеют наши супруги или дети. У нас есть личные заботы и нужды, которые не всегда получается выбросить из головы, находясь на службе. Но и откладывать выполнение своих обязанностей из-за них нельзя. В нас нуждаются, и работа должна продолжаться — каждый день, каждую ночь, без перерыва.

Случайная встреча

Если бы меня оставили в покое на пять минут

Мой первый день в травматологии начался спокойно. Ранняя смена, с шести. Пока пациентов нет, мы с Майком занимаемся влажной уборкой, дезинфицируя поверхности в гипсовой. Он рассказывает мне о празднике, на котором ему случайно посчастливилось присутствовать.

— Посчастливилось?

— У моей соседки был день рождения. Мы не знали, что будет праздник. Мы перекинулись парой слов через забор, потом выпили по пиву, а затем встал вопрос, почему бы нам не зайти…

Майк выбросил салфетку в корзину, взял из пачки новую и тщательно протер кабель устройства наблюдения.

— Я сказал жене: «Завтра утренняя смена, пожалуйста, имей хоть каплю благоразумия!» Но нет, она хотела пойти во чтобы то ни стало. Ну и потом… Ты знаешь, как это бывает, когда все собираются вместе.

Мы продолжаем уборку, через некоторое время Майк снова прерывает молчание.

— Я рад, что мы сейчас на месте. Недавно переговорил со Штефаном. Ты его знаешь, такой рыжеволосый… Терапевт.

Я киваю и наклоняюсь к шкафчикам для хранения перевязочных материалов. Моя задача — тщательно продезинфицировать каждую из их бесчисленных ручек.

— Ночью приключился один и вправду удручающий случай, — продолжает Майк. — Молодая женщина, лет 25, с метастатическим раком легких в конечной стадии. Совсем уже слабая. Лежит в седьмой палате.

Мы еще пару минут молча убираем. Затем он останавливается и поворачивается ко мне со словами:

— Это очень угнетающе. Я имею в виду, понятно, если это человек в возрасте или заядлый курильщик. Но здесь… У нее просто не было времени сделать что-то не так.

Звонит телефон в нагрудном кармане Майка. Он снимает резиновые перчатки, бросает их в мусорку и берет трубку.

— Да?

Слушает, вскидывает брови и поднимает указательный палец вверх. Это необычный звонок.

— Реанимация, — шепчет он мне и объясняет порядок действий в таких случаях. Руководство оповещает главного хирурга-травматолога, тот записывает информацию и отправляет новость одновременно бригаде скорой помощи и всем, кто задействован в так называемом процессе противошоковой терапии: главному врачу и заведующему отделением неотложной помощи, анестезиологу, заведующему отделением травматологии, радиологу, абдоминальному хирургу, в лабораторию. Так в считанные минуты извещается вся команда.

Майк кладет трубку.

— Женщина, около пятидесяти лет. На скорости сто километров в час врезалась в дерево. Ее до сих пор вырезают из машины. Она почти не реагирует на речь.

Я чувствую покалывание в руках и ступнях, немного кружится голова. Но разве я не для этого здесь? Разве я не хотел собственными глазами увидеть, как в отделении неотложки медики вызывают смерть на дуэль? Возможно, время пришло.

— Ясно, — говорю я, снимая резиновые перчатки. Мы к этому готовы, не так ли?

Перед тем, как выйти из комнаты, Майк внимательно осматривается. В кабинете шоковой терапии, куда я следую за ним, он включает компьютер и проверяет, все ли на своих местах. Спустя некоторое время становится понятно, насколько медленно иногда тянется день в терапевтическом блоке. Как раз в этот момент к нам поступает пожилая женщина без сознания с высокой температурой и подозрением на менингит. Поскольку на лечении находятся уже два инфицированных пациента, требующих изоляции, начинается постепенное оживление. В шоковый зал входит статный мужчина в белом. На вид ему не больше 35.

— Это Патрик, — говорит Майк, — дежурный хирург.

Я быстро представляюсь, и доктор приветствует меня кивком.

— Ночь была тихой, — говорит он, — мне даже удалось подремать.

Через минуту появляется анестезиолог, затем один за другим входят другие члены команды реанимации. О предстоящей операции говорят только косвенно. Кто-то смотрит на часы над входом.

— Осталось десять минут.

Я выхожу в коридор и смотрю на двойную дверь, сквозь которую санитары ввозят на каталках самых тяжелых пациентов. Это кратчайший путь к шоковому залу, а еще он уменьшает время ожидания в приемной для родственников и пациентов, которых необходимо осмотреть. Здесь все спокойно, в отличие от терапевтического блока, из которого то и дело доносятся лихорадочные команды.

— Мне нужен ультразвук!

— Я же уже говорил, у нас нет свободной койки. Пусть везут дальше, черт возьми!

— Кристоф, посмотришь быстренько в большом зале? Я не могу сейчас отойти.

— Где же тогда сейчас ультразвук?

Семь минут. Майк уже давно рассказал, к чему я должен быть готов. У мотоциклистов, к примеру, встречается оскольчатый перелом, при котором тазовые кости крошатся в виде крыльев бабочки. Врач скорой помощи или санитар предусмотрительно фиксирует место перелома ремнем. Когда в процедурном кабинете повязку снимают, может случиться так, что начнется внутреннее кровотечение и пострадавший в аварии погибнет от кровопотери за считанные секунды. Я глубоко вдыхаю. Снова это странное покалывание.

Скрип, открывается дверь. Появляется санитар скорой помощи, он тащит за собой носилки вместе с коллегой и врачом. Они прибыли на пять минут раньше, чем обещали. Однако все уже готово: все семеро членов команды реанимационной помощи облачены в перчатки и процедурные халаты. Отступаю на пару шагов, чтобы не мешать. А затем все происходит очень быстро.

В шоковую палату вносят носилки. На них лежит пострадавшая, под покрывалом, скрывающим все, кроме лица и гладких светлых волос. Сначала мне кажется, что она крепко, почти умиротворенно спит, но мгновение спустя она поднимает веки и с непониманием смотрит на окруживших ее со всех сторон людей. На губах, обнажая морщинки, играет полуусмешка, а затем она приходит в себя.

Короткими, четкими фразами врач докладывает, в каком состоянии находилась пациентка на момент приезда бригады скорой помощи, как, вероятнее всего, произошел несчастный случай, как изменилось ее самочувствие с момента первичного осмотра, какие меры уже были приняты и какие лекарства введены. Давление и частота сердечных сокращений (с учетом обстоятельств) в норме, никаких серьезных внешних признаков повреждений. Машина до столкновения успела повернуть в сторону, поэтому удар пришелся по нижней части.

Один из санитаров показывает на экране NIDApad’а[4]фотографию с места происшествия. Красный автомобиль полностью деформирован, загнут дугой вокруг ствола дерева. То, что женщину в достаточно хорошем состоянии извлекли из-под обломков, кажется чудом.

Кто-то убирает одеяло. Одежду на женщине разрезают и кладут в пакет: на время осмотра на ней оставляют только нижнее белье. Затем под нее подкладывают ярко-красный пластмассовый иммобилизационный щит.

— Три, два, один, давайте! — общими усилиями команда скорой перекатывает женщину на медицинскую кушетку. Каждое движение кажется отработанным, будто выполняется на автомате — все точно знают, как следует действовать. Патрик еще раз проверяет «зоны риска» на предмет переломов, в то время как другие готовят к введению капельницу, а ассистент рентгенолога открывает промежуточную между реанимацией и КТ-кабинетом дверь. Через мгновение кушетка уже рядом с томографом, вся команда перемещается в другой кабинет, остаюсь только я. Через окошко закрытой «промежуточной» двери мне видно, как пострадавшую готовят к осмотру. Сначала мне кажется, что все идет гладко, но внезапно возникает беспокойство. Сквозь дверь я слышу волнение в приглушенных голосах врачей и санитаров.

Пациентка шевелится: на секунду мне показалось, что она хочет встать. Несколько рук помогают ей перекатиться на левый бок, кто-то хватает полиэтиленовый пакет и подставляет к ее лицу. Женщину тошнит. Трижды за минуту. После этого она снова поворачивается на спину, и подготовка к компьютерной томографии продолжается.

Чуть позже команда реанимационного блока удаляется в зону наблюдения, и включается томограф. Со мной остается только Майк, который вглядывается сквозь маленькое окошко.

— Она в сознании? — спрашиваю.

— Да, большую часть времени, — отвечает Майк, не отвлекаясь от происходящего, — но она полностью дезориентирована. Ничего не помнит. Мы спросили, куда она направлялась, что собиралась сделать, но она не смогла ответить. Она не знает даже, какой сегодня день. Неудивительно, ведь она на полной скорости влетела в дерево, едва успев затормозить.

— Думаешь, это было намеренно?

Майк качает головой и указывает на прозрачный пакет, который медики оставили в углу кабинета перед тем, как уйти.

— Это личные вещи из машины. Рюкзак, кроссовки, спортивная форма. Человек не будет брать их с собой, если хочет свести счеты с жизнью.

Все верно. Что-то подобное есть в салоне у каждого, кто в свободный день собирается немного позаниматься спортом или отправиться в горы на небольшую прогулку. Вот ты собираешь сумку, берешь ключи от машины, выходишь из дома. Возможно, прощаешься с супругом или супругой и детьми, перекидываешься у ворот парой слов с соседкой. Не думая, что это может быть последний раз.

Когда обследование на томографе завершается, Майк возвращается в кабинет к докторам. Я остаюсь один в шоковом зале, погруженный в свои мысли, рассматриваю пакет со спортивной одеждой. В какой-то момент ощущаю сухость во рту. Я оставил бутылку воды в комнате отдыха. Вернусь через минуту. По пути я прохожу медицинский пост: за ним, в служебном помещении, царит полная неразбериха. Врач жалуется двум санитарам, которые только что привезли еще одного пациента:

— Как они себе это представляют? Сначала отправляют нас в шоковый зал, а потом присылают еще три машины скорой! Здесь и так уже все стоят на ушах. Как нам вообще с этим быть?

Санитары пожимают плечами, на их лицах читается что-то вроде: «Мы ничего не можем сделать, мы тоже только выполняем свою работу». Нахожу бутылку в комнате отдыха, открываю и делаю глоток.

— Эй, ты, может быть, ты можешь мне помочь? — сзади я слышу запыхавшийся женский голос. Поворачиваюсь, сразу узнаю молодого невролога. Я видел ее пару раз за последние несколько дней, но мы никогда не разговаривали.

— Да, конечно, — отвечаю я. Потом вспоминаю, что на мне вводящая в заблуждение медформа, и добавляю: — Но я здесь не работаю, поэтому не знаю…

— Ты боишься уколов?

— Нет.

— Ты можешь держать пожилую женщину?

— Да, думаю, да. Но…

— Тогда ты можешь мне помочь. Но ты должен надеть защитную одежду. Пойдем!

Вот мы входим в терапевтический блок напротив второго кабинета. Я борюсь с длиннорукавным зеленым халатом, когда узнаю, что у поступившей пациентки подозревают менингит. Чтобы исключить возможность заражения других, ее изолировали. Это означает, что к ней в палату можно заходить только в защитной экипировке, а при общении и лечении необходимо строго соблюдать меры предосторожности.

— Мне нужно сделать люмбальную пункцию, чтобы мы могли исключить менингит, — объясняет невролог. — К сожалению, женщина очень тревожна и немного не в себе. Поэтому все усложняется. Нужно позаботиться о том, чтобы она не двигалась во время процедуры.

За последние несколько дней я дважды наблюдал люмбальную пункцию на расстоянии. В поясничную область пациента вводится довольно длинная игла, чтобы получить спинномозговую жидкость и отправить в лабораторию. Так как берется пять или шесть образцов, это занимает около четверти часа. Пациенты, которых я видел, были относительно молоды и мужественно терпели.

— А теперь надеваем перчатки и поехали.

Между тем я также надел маску. Теперь беру из коробки желтые одноразовые резиновые перчатки размера L и надеваю их. В двери, покрытой молочным стеклом и отделяющей процедурную от приемной, вижу свое отражение. Все это напоминает начало фильма «Шварцвальдская клиника», где Клаус-Юрген Вуссов предстает в роли доктора Бринкмана. Встряхиваю головой, словно пытаясь проснуться. И что я здесь делаю?

— Ну давай, смелей!

Невролог уже в кабинете, она с нетерпением смотрит на меня. Я еще раз осматриваюсь. Чуда не будет, меня никто не спасет. Ни у кого нет времени обращать внимание на меня. Не говоря уже о том, что, увидев меня в нынешнем одеянии, никому и в голову не придет, что я просто писатель, который несколько дней ошивается здесь из любопытства. Разворачиваюсь и иду в кабинет.

— Это госпожа Бреннер, — представляет мне пациентку невролог. А затем обращается к подключенной к устройству мониторинга немного напуганной женщине в светло-синей ночной рубашке: — Госпожа Бреннер, мы должны сделать вам люмбальную пункцию. Я взяла с собой коллегу, который поможет мне в этом. Хорошо?

Госпожа Бреннер не проявляет никакой реакции: она все еще недоверчиво смотрит на меня. У меня складывается впечатление, что вряд ли этой хрупкой немолодой женщине с растрепанными рыжеватыми волосами что-то говорит словосочетание «люмбальная пункция». Я даже не уверен, что она знает, где находится.

— Ну, с Богом!

Я пытаюсь хотя бы глазами изобразить улыбку, внушающую доверие. Никакой реакции.

Придвинув операционный столик к кушетке, невролог ставит на него пробирки и необходимые стерильные инструменты.

— Что ж, давайте начнем, — она старается говорить как можно более отчетливо. — Нам нужно повернуть вас на бок, миссис Бреннер.

Она дает мне знак держать пациентку.

— Но мне нужно выйти! — голос пожилой женщины звучит удивительно требовательно.

Невролог вздыхает, сначала смотрит на меня, потом на госпожу Бреннер.

— Вам нужно в туалет?

— Да.

На лбу врача выступают капли пота. У меня тоже: чувствую, как начинает повышаться температура и в защитной одежде становится душно.

— По-большому или по-маленькому?

— Да.

Ладно, это займет больше времени. Конечно, мы могли бы списать просьбу пациентки на страх и растерянность. С другой стороны, возможно, в этом и кроется причина ее беспокойства. То и дело она пытается встать, ее нужно успокаивать правильными словами и с помощью мягкого давления убеждать лечь. Дотронувшись до ее руки, сквозь резиновую перчатку ощущаю жар, исходящий от ее лихорадящего тела.

Доктор просит меня принести судно. Для этого мне нужно выйти из так называемой зоны карантина и снова снять защитную одежду. Я обращаюсь к проходящей мимо сиделке, которая сразу же поднимает руки: «Извините, но у меня действительно нет времени!»

Я преграждаю ей путь и быстро объясняю, что мне нужно. Она неохотно останавливается, открывает ящик в шкафу напротив медицинского поста, вытаскивает судно и, пожелав удачи, передает его мне. А затем скрывается в палате.

Вновь облачившись в защитную одежду, я пытаюсь подставить судно госпоже Бреннер, с которой мы только что сняли подгузник для взрослых.

— Мне нужно в туалет, — говорит госпожа Бреннер, стуча по кушетке обеими ногами в попытке встать. Для ее состояния и возраста у нее поразительно много энергии.

— Это не поможет, — вздыхает невролог. — Нам нужен стул-туалет.

Понятно, кто будет его доставать. Я киваю и выхожу, в коридоре вновь снимаю защитную маску, халат и перчатки. Затем направляюсь к боковому входу, где находится помещение, используемое в качестве склада медицинских материалов.

— Как ты здесь оказался? — Майк стоит посреди коридора и смотрит на меня круглыми от удивления глазами.

— Тебе лучше не знать.

— Слушай, ну вот после этого и оставляй тебя на пять минут…

— Мне нужен стул-туалет.

Майк безмолвно поворачивается и провожает меня. Минутой позже я в третий раз надеваю защитную форму, а Майк толкает кресло, к раме которого прикреплено съемное судно, во второй кабинет, оставляет его рядом с кушеткой миссис Бреннер, блокирует колеса с помощью стояночного тормоза и вместе с неврологом переносит на него старушку. Пока мы ждем, когда старушка сделает свои дела, невролог говорит не умолкая.

«Я не знаю, как пройдет процедура, учитывая, настолько пациентка перевозбуждена. Но через полчаса у меня встреча с главврачом, до этого времени мне нужно взять пункцию. Хотя здесь речь идет только о том, чтобы исключить вероятность менингита, которого, на мой взгляд, у нее в любом случае нет. Я предполагаю у нее инфекцию мочевыводящих путей. На самом деле, может оказаться, что это не моя пациентка. Это задача урологов…»

Проходит пара минут, и в ведерке появляется крохотная лужица мочи. Вряд ли все это мероприятие того стоило. Но тем не менее мы кое-что поняли: когда миссис Бреннер сидит, она шевелится намного меньше. Это может быть нашим шансом. Мы снова поднимаем ее, с трудом надеваем на нее новый памперс и усаживаем на край кровати. За дверью слышится шум тяжелых сапог, сопровождаемый скрипом и грохотом каталки. Санитары привезли новых «бойцов».

— А теперь держи крепче! — говорит невролог. — Это важно.

Я кладу руки на плечи госпожи Бреннер и смотрю ей в глаза.

— Госпожа Бреннер, доктор сейчас сделает небольшую процедуру, — пытаюсь объяснить я. — И во время нее, пожалуйста, обнимите меня и держитесь за меня крепко. Хорошо?

Я улыбаюсь, а потом до меня доходит, что маска скрывает мимику. Госпожа Бреннер не реагирует, а, вытаращив глаза, говорит:

— Мне нужно выйти!

— Это невозможно, вам нужно немножко потерпеть, пока врач не закончит. Возможно, вы почувствуете покалывание в спине, но просто ухватитесь за меня покрепче. Думаю, мы справимся, да?

Я снова улыбаюсь, в этот раз особенно стараюсь показать ей свое расположение глазами. И в самом деле, уголки губ госпожи Бреннер на секунду взлетают вверх и она кивает. «Мы справимся», — мысленно повторяю я, убеждая самого себя. Доктор приподнимает ночную рубашку пациентки, обнажая спину. Я придерживаю ткань, обнимая старушку. Она наклоняется вперед, кладет мне голову на грудь. Это наилучшее положение для процедуры: на согнутой дугой спине четко выделяются отдельные позвонки. Невролог дезинфицирует коричневатой жидкостью всю поясничную область миссис Бреннер. Затем повторно обрабатывает прозрачной жидкостью, берет в руку стерильную иглу внушительной длины, а левой прощупывает место будущего укола. А потом все происходит очень быстро: миссис Бреннер вздрагивает, в кожу входит игла, отодвигается канюля. После этого спинномозговая жидкость медленно, но регулярно начинает капать в первую из пяти пробирок. Пациентка стонет, силится отодвинуться, разглаживает темно-зеленое полотенце на кушетке, будто это столовая скатерть. Смещенная активность[5] — действие, совершенное ею десятки тысяч раз в жизни, которой она еще могла распоряжаться.

— Вы отлично держитесь, госпожа Бреннер!

Пот бежит по лицу, моя собственная спина начинает ныть. Через защитную маску я едва ли могу свободно дышать, но по крайней мере через нее меньше проникает неприятный запах, смесь пота и мочи, витающий в процедурной. Доктор прикасается к четвертой пробирке, три уже наполнены. Жидкость в первом образце окрашена в красноватый цвет из-за попадания в нее путевой крови, в остальных — прозрачна.

— Еще немного подождите, мы скоро закончим, — я говорю это так, будто знаю, что делать. Значат ли что-то для госпожи Бреннер мои слова, не могу судить. По крайней мере, она молчит.

Сколько еще времени это продлится? Снова и снова сквозь дверь доносится гул голосов, сливаясь с бесконечным пиканьем аппарата ЭКГ и редкими стонами женщины, страдающей от лихорадки у меня на руках.

— Ну вот и все. — Доктор вытаскивает канюлю, протирает спиртом места уколов и наклеивает на них стерильный пластырь. Затем снимает ночную рубашку с миссис Бреннер. — Теперь вы можете снова прилечь.

Я помогаю госпоже Бреннер повернуться, а затем осторожно укладываю ее на кушетку со словами: «Вы действительно большая молодец». Пустой взгляд, словно она только что меня заметила.

— Вы в порядке?

Ответ сводится к тихому вздоху.

— Могу ли я еще чем-то помочь? — спрашиваю невролога в тот момент, когда она поворачивается проверить наклейки на пробирках пациентки. Она качает головой:

— Спасибо, теперь я сама справлюсь.

Я киваю:

— До свидания, госпожа Бреннер. Всего доброго.

Выйдя, я снимаю защитную одежду, бросаю ее в мусорку. Сначала халат и первые перчатки, потом защиту носа и рта, потом вторые перчатки. Мой нижний светло-голубой халат насквозь промок. А вокруг меня не прекращается оживленная деятельность: медсестры снуют между кабинетами, старший врач вместе с ассистенткой изучает электрокардиограмму, сотрудница службы санитарных перевозок толкает по направлению к выходу инвалидное кресло с пожилым джентльменом. Мне навстречу идет Майк, он, как всегда, спешит.

— Ну, как дела? — спрашивает он будто между делом.

— Понятия не имею.

Он глухо смеется, кивает и исчезает в отделении неотложной хирургии. Я вытираю пот со лба предплечьем и на секунду останавливаюсь. Что-то изменилось: вдруг стало так поразительно тихо. Краем глаза замечаю, что слева от меня — из седьмого процедурного кабинета — вывозят каталку по направлению к выходу. Рефлекторно делаю шаг назад.

Молодую женщину с карциномой легких переводят в отделение. Спинка кушетки у нее приподнята так, что она почти сидит. Ее черные вьющиеся волосы ниспадают на лицо, но все равно невозможно не заметить, насколько у нее усталые глаза и как глубоки темные кольца под ними. За 10–15 секунд, пока ее везут по коридору, все на нее смотрят, не в силах от этого удержаться. Хотя мы все должны бы были понимать, что ей это уже надоело. Скорее всего, именно это любопытство, манера, с которой на нее смотрят, наравне с распространяющимися в теле опухолями и терапией, призванной бороться с ними, и причиняет ей страдания, делает ее такой безмерно изможденной. Сотрудница службы транспортировки больных нажимает на выключатель на стене, открывая дверь на выход, толкает каталку, и все вновь возвращаются к работе.

Сейчас я сяду за стойку, достану записную книжку и запишу пару ключевых моментов. Сигналы с табло поступивших будут с некоторой периодичностью оповещать о прибытии пациентов с алкогольным отравлением, нарушениями сердечного ритма и обезвоживанием организма. Буду наблюдать за тем, как хирург изучает снимок, чтобы позже поговорить с рентгенологом. Увижу, как он зашивает рваные раны и осматривает сломанную руку 13-летнего подростка, получившего травму во время игры в футбол. Затем пострадавшую руку медсестра заботливо перевяжет специальным бинтом. Вскоре я захочу есть и пойду в комнату отдыха, где встречусь с Майком, утащившим из столовой половину курицы.

Распаковываю бутерброд с сыром, пока Майк рассказывает мне о проблемах с графиком дежурств, на который жалуется ему чуть ли не весь мир, но с которым он ничего не может поделать. Затем у меня перед глазами снова всплывает образ женщины из шокового зала, автокатастрофа, о которой я узнал сегодня утром — случай, владевший моим вниманием сегодня около получаса, а затем внезапно отошедший на второй план.

— Что же показало КТ?

— Что? А, да. Ничего клинически значимого. Этой женщине действительно повезло. Она уже в палате.

Я достаю записную книжку из кармана, перелистываю страницы и вношу соответствующую запись. Пациентку из шокового зала я никогда больше не увижу. Как и госпожу Бреннер, которая до сих пор находится во втором кабинете и анализы которой все еще в пути в лабораторию. А там не найдут никаких возбудителей менингита.

Хорошо и плохо одновременно (Михаэль Штайдль)

5 марта 2020

Кто-то украл дезинфицирующее средство. Дозатор в туалете опустошен до последней капли. К сожалению, такие инциденты больше не новость. С тех пор, как в аптеках и магазинах косметики и гигиенических средств были распроданы все антисептики, некоторые люди, похоже, перестали испытывать угрызения совести. Коллега из другого отделения вчера рассказала мне, что у них дозаторы даже наполнили водой, чтобы кража не была так заметна. А кое-откуда забрали целый дозатор. Это ли не сумасшествие, что люди лихорадочно скупают лапшу и туалетную бумагу, как будто завтра ничего не останется? Между тем наши запасы в больнице иссякают, мы ждем новой поставки. Клиника, в которой не хватает таких элементарных вещей, как маски и дезинфицирующие средства, больше не может соблюдать меры предосторожности, необходимые для спасения жизней. Это касается не только инфицированных коронавирусной инфекцией, но и всех остальных. Интересно, понимают ли это те, кто крадет подобные запасы? Завтра жизнь их самих или их друзей, родителей, супругов или детей может начать зависеть от нашей помощи.

Я только что с совещания. До сих пор у нас не было подтвержденных случаев, но отделение неотложной помощи (да и вся клиника) готовится к поступлению большого количества заболевших. Поэтому сейчас мы расширяем связи с другими структурами и ищем возможности увеличить вместимость.

Пациентов стационара выписывают как можно скорее, палаты освобождаются для тех, у кого вирус подозревается или подтвержден. В отделении неотложки мы разделяем терапевтическое отделение на два блока: кабинеты со второго по восьмой — для пациентов с потенциальным и подтвержденным коронавирусом, а для других случаев остается большой зал.

Утром к нам обратилась женщина, у которой на пятой неделе беременности внезапно поднялась температура. Стандартная процедура при такой картине: экспресс-тест на грипп, который показывает результат в течение четверти часа. Если он окажется отрицательным, необходимо провести более чувствительный лабораторный тест, результат которого придется ожидать около двух часов. Если он также не обнаружит возбудителей гриппа, мы должны будем протестировать пациента на наличие симптомов, указывающих на развитие коронавирусной инфекции, и изолировать его до тех пор, пока не получим результат.

У беременной пациентки сразу же сработал тест: это грипп. Это для нее, как и для нас, стало огромным облегчением… Однако причин расслабляться нет, так как в ее положении не стоит недооценивать инфекцию гриппа. В этом заключается и хорошая, и плохая новость одновременно.

Однозначно хорошая новость: наша внутренняя аптека теперь сама снабжает себя антисептиком.

Волчок

Виски, кокс, бронестекло

— Боже мой, да он мне здесь все здание разнесет!

Я нажимаю всем своим весом на ручку раздвижных дверей, ведущих в процедурный кабинет номер три. Требуется применить все силы, чтобы предотвратить побег пациента. До этого момента он с громкими криками яростно пытался сорвать дверь. Теперь же перешел к следующему этапу: стал таранить стену койкой на колесах, словно средневековым осадным орудием. У него снова ничего не получается. Но то, как дрожит все вокруг, и шквал шума впечатляют.

Я беспокоюсь об оснащении в процедурной. Эти кабинеты в отделении неотложки оборудованы по-спартански, в частности по той причине, что аппараты необходимо дезинфицировать после каждого пациента и это должно происходить очень быстро и легко. Тем не менее там есть не только табурет, штатив для растворов и вливаний и койки для пациентов, но и компьютер с клавиатурой и монитором наблюдения. По крайней мере, тележкам со снабжением ничто не угрожает. Они находятся в коридоре за моей спиной. Когда поблизости наркозависимые пациенты, мы увозим тележки из процедурного кабинета, чтобы не дать им незаметно воспользоваться нашими препаратами или материалами.

Шум не оставляет равнодушным моего коллегу Кристофа. Он выходит из большого зала — как раз вовремя, ведь пациент снова рвется к двери как сумасшедший.

— Ух ты! — восклицает Кристоф. — Похоже, кто-то принял волшебное зелье.

— Виски и кокаин, — уточняю я. — Очевидно, это смесь с взрывным эффектом.

К счастью, нам нужно продержаться лишь немного времени. Бернд, главврач, уже вызвал полицию, обычно они приезжают в таких случаях в считанные минуты.

Молодого человека, который дебоширит в процедурном кабинете номер три, зовут Доминик Шуберт, ему 26 лет, для друзей Волчок.

«Уютная вечеринка для узкого круга немного вышла из-под контроля», — рассказала молодая леди, которая имела удовольствие отвезти господина Шуберта в клинику. Кое-кто не знает меры, когда ему попадается под руку виски, а тут он еще и позволил себе дозу-другую кокаина. Друзья говорят, что вряд ли придали бы этому значение, не упади он на диван с жалобами на сердце.

Прозвище «Волчок» не внушает трепета. Скорее, представляется добродушный чудак, возможно, неловкий. Крупный, широкоплечий — его телосложение только усиливает это впечатление. Расширенные от приема наркотиков зрачки, которые называются на профессиональном языке мидриазом, невозможно не заметить. Когда мы регистрировали показатели жизненно важных функций и проводили первичный осмотр, он выглядел немного смущенным, но не проявлял агрессии. А потом внезапно превратился в мистера Хайда[6].

Не знаю, уж не анализы ли мочи и крови, результаты которых огласил Бернд, так повлияли на душевное равновесие господина Шуберта. Скорее, закончилась первая стадия кокаинового опьянения — эйфория — перешедшая во вторую, которая иногда сопровождается галлюцинациями.

К тому же эффекту приводит и полинаркомания, то есть одновременное употребление наркотиков и алкоголя. Алкоголь во многих пробуждает агрессию. Но ее проявления обычно смягчаются алкогольным истощением, возникающим вскоре после его приема. Оно подавляет и возбуждение, вызванное кокаином. На самом деле, это адская смесь.

Алкогольное или наркотическое опьянение — самая частая причина насилия со стороны пациентов в отношении медицинского персонала. Но это, конечно, причина далеко не единственная.

Исследование 2019 года подтверждает, что «персонал отделения неотложной медицинской помощи находится в зоне повышенного риска насилия на рабочем месте»[7]. Агрессия не всегда проявляется как физическое действие, иногда это «всего лишь» словесные нападки. Угрозы и оскорбительные слова — это почти часть трудовых будней, иногда в нас плюют или запускают первым попавшимся под руку предметом. Сотрудницы неотложки страдают от всевозможных домогательств, начиная от прозрачных намеков и заканчивая нежелательными прикосновениями.

Спровоцировать подобное поведение может все что угодно. Однажды я стал свидетелем того, как врача приемного отделения назвали «фашистской стервой», когда она попросила предъявить документ на входе в процедурный кабинет. Она же всего лишь выполняла свои формальные обязанности. Когда доктор спросила 60-летнего пациента, есть ли у его жены страховой полис, она услышала в ответ вопрос: «Что у вас здесь: больница или штаб федеральной разведывательной службы?»

По моим ощущениям, в последние десятилетия в обществе возросла склонность к насилию по отношению к персоналу скорой и неотложной медицинской помощи. В новостях я нахожу тому подтверждение: не только в больницах, но и в спасательных службах или пожарной охране участились случаи агрессивного поведения пострадавших, их родственников и просто случайных прохожих. Эта тема приобрела особую актуальность, несмотря на то, что сейчас этот факт оспаривают как журналисты, так и политики. Непросто разобраться, что лежит в основе такого всплеска насилия, поэтому нам не остается ничего другого, кроме как наилучшим образом подготовиться к подобным ситуациям.

Уже довольно давно наша клиника предлагает персоналу тренинги по предупреждению и разрешению конфликтных ситуаций. Кроме того, существуют практические инструкции по обращению со сложными пациентами. В процедурном кабинете, где обычно дежурят медсестры, в дополнение к камере наблюдения и экрану из бронестекла был установлен аварийный выключатель. Когда он срабатывает, во всем отделении раздается сигнал тревоги. Таким образом, в течение нескольких секунд на месте собираются все коллеги. Подобные меры предосторожности позволяют нам чувствовать себя увереннее. И они уже доказали свою эффективность, особенно во время осенних фестивалей, когда поток нетрезвых пациентов не прекращается почти две недели.

При всем этом нельзя забывать, что не только мы, медицинские работники, попадаем под удар. Иногда конфликты случаются среди пациентов или тех, кто находится в приемной. Большое скопление людей в тесном пространстве, напряжение в экстренной ситуации, из-за которой они оказались здесь, противоречия или неопределенность — все это может вызвать вспышку гнева.

Особенно критичной ситуация становится, когда обоих участников насильственных действий необходимо лечить одновременно. В лучшем случае руководство предпринимает меры для того, чтобы лечение происходило в разных больницах. Но зачастую «взрывоопасность» ситуации остается незамеченной либо транспортировка в разные филиалы невозможна по организационным причинам.

Конечно, мы не размещаем участников конфликта в одной палате. Но как ответственный сотрудник, я должен и дальше следить за ними. Покалеченный пациент, если отправить его на обследование несколько позже, не встретится в отделении неотложной хирургии на рентгене с тем, кто ударил его в висок или сломал челюсть. Иногда предупредить агрессию достаточно просто.

К счастью, у нас хорошие связи с местной полицией. Мы видим полицейских каждый день. Они доставляют к нам арестованных или заключенных под стражу, которым необходима медицинская помощь, иногда ранение получает сотрудник полиции, иногда мы вынуждены вызывать полицейских, потому что пациент представляет опасность для себя или окружающих. Так произошло и сегодня. Офицера, который в этот момент появился в дверях, я видел уже не один раз.

— Давно не виделись, — говорит он, смеясь, но мгновенно оценивая ситуацию. С ним коллега помладше, с ней я еще не знаком, вдалеке вижу еще двух человек в форме. Появление наряда полиции часто само по себе уже способно разрядить обстановку.

Мы с Кристофом сдавленным хрипом отвечаем на приветствие. Наш пациент все еще изо всех сил пытается выломать дверь, и приходится держать ее вдвоем.

Служащий полиции надевает кожаные перчатки и тихо спрашивает, как зовут пациента. Больше ему объяснять не нужно, Бернд уже обрисовал картину по телефону: 26-летний мужчина, вероятно, находившийся под воздействием наркотиков, сначала шел на контакт, затем начал вести себя агрессивно: шуметь и подвергать опасности себя и остальных.

— Господин Шуберт, это полиция. — Служащий громко проговаривает каждое слово. — Мы сейчас будем входить.

Он кивает мне и Кристофу. Мы должны отпустить ручку. После этого мы из осторожности отходим на пару шагов назад. Ничего не происходит. Никто не открывает дверь, внезапно прекращаются крики и громыхание, так долго вырывавшиеся из процедурной. Полицейский медленно открывает раздвижную дверь, рядом стоит его коллега, готовая при необходимости немедленно вмешаться.

— Господин Шуберт?

Он заглядывает в кабинет и делает шаг. Я подхожу ближе, чтобы собственными глазами увидеть, в каком состоянии помещение и что там творится.

Конечно, здесь царит хаос, но, к счастью, ущерб не так значителен. Мониторы и компьютеры, кажется, почти нетронуты. Опрокинуто синее мусорное ведро, инфузионный штатив на полу. Кушетка, которой таранили дверь, стоит посреди кабинета. Доминик Шуберт сидит согнувшись, на лбу у него градинки пота, рука на груди. Он глубоко дышит: видно, что за последние минуты он истратил много энергии.

Мистер Хайд исчез так же внезапно, как и появился. Перед нами снова высокий, сильный молодой человек, которого друзья называют Волчком и который с опаской смотрит на офицера в темно-синей форме.

— Сердце, — говорит он. — Оно бьется так быстро… Слишком быстро.

Ночная смена

«Оргазм не смертелен…»

— Ну что, готов к первой ночи в отделении? — Майк вставляет ключ в коробочку над служебным входом — открывается раздвижная дверь.

— Думаю, да, — отвечаю я.

— Ну хорошо.

Мы молча переодеваемся. Для Майка это вторая подряд ночная смена, он уже предупредил меня, что настроение у него ни к черту. Поэтому я решил по возможности его не беспокоить.

Ровно в 20:45 мы переступаем порог процедурного кабинета. Здесь царит суматоха. Жан-Пьер, 45-летний хирург-травматолог из Франции, с энтузиазмом борется с последствиями «батутовой эпидемии», давно укоренившейся в районах нашего города. На данный момент перед нами трое пострадавших: семилетний ребенок с переломом ключицы, мальчик десяти лет с вывихом запястья и 15-летний подросток, сидящий в очень неестественном положении рядом с рентгенологическим кабинетом и время от времени выпрямляющий спину, вздыхая и охая. При попытке сделать сальто, поясняет Жан-Пьер, юноша приземлился на копчик и ударился об асфальтированную дорожку, ведущую в родительский гараж.

— Нехорошо. Поделом ему.

В то время как Жан-Пьер занимается всеми юными пациентами одновременно, таким образом надеясь поскорее освободить процедурный кабинет для следующего пациента, в терапевтическом отделении ситуация только обостряется. В последние часы наблюдались какие-то перебои: приемная переполнена, а очередь внутри едва продвигается.

— Нам нужно распределить людей, — вздыхает Майк, взглянув на монитор. — В стационар, домой — куда угодно.

Пациентка из пятой палаты только что получила выписку от лечащего врача, ее отпускают домой. Облегченный взгляд.

— Пойдем со мной, — говорит мне Майк. — Поможешь освободить помещение.

Мы снимаем с кушетки зеленую простыню, протираем черный чехол дезинфицирующей салфеткой. Майк ставит новые пробирки для образцов крови на тележку.

— Если ты что-нибудь забудешь, — объясняет он, — можешь нарваться на неприятности. Следующий случай будет требовать действительно неотложной помощи, а ты потратишь время на то, чтобы вынуть катетеры и пробирки из ящика. Так не пойдет.

— Я понимаю, — говорю я, бросая салфетку в корзину, и тянусь за зеленым покрывалом, чтобы расправить его и застелить кушетку.

— Майк! — доносится крик из коридора. — Майк!

Майк бросает резиновые перчатки и вылетает. Я следую за ним. Мы видим Мартину, дежурство которой закончилось после обеда и которая должна была бы уже давно наслаждаться отдыхом в кругу семьи. Вместе с молодым человеком лет 30 она поддерживает миниатюрную блондинку с очень бледным лицом, которая, похоже, с трудом держится на ногах.

— Общее недомогание после трех осиных укусов, — быстро сообщает Мартина. — Во время осмотра ее состояние внезапно ухудшилось. Похоже на анафилактический шок.

У женщины опухшие веки, рот полуоткрыт. Сквозь свистящие вздохи прорывается тонкий дрожащий голосок: «Страшно… Мне страшно».

— Номер пять, — говорит Майк, указывая глазами на только что убранный процедурный кабинет. — Идем!

Через несколько секунд пациентка уже на кушетке. Майк подготавливает лекарства из набора экстренной помощи при аллергии, которые в неотложке всегда под рукой. Только позавчера он рассказывал мне, что в них содержится. Я могу вспомнить только две составляющих: адреналин и кортизон.

Майк спрашивает, есть ли у нее аллергия на укусы ос или на что-то еще, например непереносимость определенных продуктов. Кроме того, он хочет знать, не почувствовала ли она себя плохо еще до того, как ее ужалили. Девушка отвечает очень тихо, я не могу расслышать, что она говорит. Но все-таки как-то реагирует. Думаю, в том числе для этого Майк и продолжает разговор. Он хочет, чтобы она оставалась в сознании, отвлекает ее разговором.

В кабинет входит терапевт, задает несколько вопросов, быстро обменивается парой реплик с Майком. Тон очень серьезный, напряжение чувствуется в воздухе. На счету каждая минута. В итоге доктор назначает женщине укол в бедро.

— Адреналин, внутримышечно, — поясняет Майк, пытаясь нащупать тыльную сторону ладони пациентки. — Я поставлю ей капельницу, будем вводить растворы электролитов. Кислородная маска?

Вопрос адресован врачу, которая уже убрала набор первой помощи и собиралась покинуть кабинет.

— Да, — отвечает она. — Начнем с двух литров и при необходимости увеличим объем.

— Ясно.

Вен на руках у пациентки не видно. Моментально снизившееся давление становится дополнительным препятствием. Несмотря на это, Майку удается найти вену с первой попытки, и через несколько мгновений через капельницу начинает капать раствор электролита. Затем Майк размещает на теле женщины электроды для измерения ЭКГ и пульсоксиметр для определения уровня насыщения крови кислородом. Вскоре на экране отображаются показатели жизненно важных функций. Давление все еще остается низким, как и насыщение.

Наконец Майк закрепляет петли кислородной маски за ушами пациентки. С этого момента она будет получать два литра кислорода в минуту через носовые ходы.

— Как вы себя чувствуете? — спрашивает Майк.

Пациентка тихо стонет, у нее дрожат веки.

— Боюсь, — говорит она.

— Не беспокойтесь, у нас все под контролем. Вам совсем скоро станет лучше. Я останусь здесь. Хорошо?

Пациентка ограничивается кивком. Майк одним нажатием включает монитор, который позволяет зафиксировать в базе, какие процедуры совершались в отношении пациента. Стук по клавиатуре перемежается с сигналами монитора наблюдения, пока Майк вводит текущие показатели.

Я выхожу из кабинета, сажусь на свободное место на «островке» и хватаю записную книжку.

— Черт, вот дерьмо! — дает кто-то волю своим чувствам за моей спиной.

— Ну бывает, — отвечает Жан-Пьер, чей легкий французский акцент я легко узнаю. — Перелом. Видишь линию, которая проходит сквозь кость? Играть при этом в футбол? Невозможно.

Я поворачиваюсь и узнаю 15-летнего парня, который в отчаянии смотрит на диагностический экран рентгена. Рядом стоит мужчина средних лет, вероятно, его отец.

— Финал через две недели, — жалуется мальчик. — К этому времени можно что-нибудь сделать? Операцию или что?

— Конечно, можно что-нибудь сделать, — отвечает Жан-Пьер. — Можно поберечь ногу. Только не две недели, а чуть больше. К сожалению.

В момент, когда мечта о финальном матче разбивается вдребезги, я вижу, как Майк подходит к медицинскому посту.

— Ее состояние стабилизируется, — отвечает он на мой вопросительный взгляд. Затем садится, ухватывается за край стола и одним махом подтягивается на рабочем кресле к экрану. — А теперь займемся текущими делами.

Майк просматривает карту больницы на экране и проверяет, где есть свободные койки. Как только находит место в подходящем для пациента отделении, он тянется к телефону: «Слушай, мне нужно место в мужской палате. Я вижу, что у вас в шестой палате что-то освободилось…» Чуть позже он на связи с другим отделением: «Я бы хотел положить даму в двухместную палату, ей нужно находиться под наблюдением главврача. Это возможно?»

Пациентов вскоре размещают. Все места в стационаре вновь заняты. Приемная все еще переполнена, скорая привозит «пополнение», в основном пожилых женщин и мужчин с жалобами на сердце и пищеварительными расстройствами.

Майк ни секунды не сидит без дела. Когда он не на телефоне, то контролирует работу в процедурных кабинетах, устанавливает катетеры, приносит контейнеры для сбора анализов, опустошает медицинские судна, обменивается информацией с коллегами, общается с родственниками больных или подсказывает своей коллеге Свенье, когда можно привезти следующего пациента. Разочарование, которому Майк дал выход в начале смены, исчезло. Он бодр, сконцентрирован, скор.

Его энергия заряжает все отделение. Кажется, все думают на два шага вперед, никто не жалуется, не медлит, все собраны и работают в тесной связке, сообща. Иногда Майк падает в рабочее кресло, хитро улыбается мне и довольным голосом говорит: «Вот и настало это время. Мы в потоке[8]».

С некоторыми задачами даже я справляюсь играючи, например с тем, что касается отправки проб в лабораторию. Для этого я покидаю лечебную зону и прохожу сквозь приемное отделение к дверям, за которыми находится пункт отправки анализов.

В руках у меня три пробирки с образцами крови с надписями и штрихкодами — все они принадлежат одному пациенту. Цвет указывает на то, какой показатель необходимо измерить в данном образце: оранжевый для определения значений электролитов, состояния печени, поджелудочной и щитовидной железы и маркеров воспаления, красный для общего анализа крови, зеленый — свертываемости.

Никаких посторонних звуков извне, только стук моих шагов. Суета и оживленность в «туннелях» больницы сменяется полной тишиной, словно в тумане, в них брезжит остаточный свет.

Ночь застала меня врасплох: я даже не заметил ее приближения. Отделение неотложной помощи сейчас представляется мне как светящийся пульсирующий островок в океане мрака и тишины.

За полуоткрытой дверью дежурит женщина, которая обычно оформляет пациентов при приеме в стационар, а в ночные смены отвечает за пропуск в больницу. Она на мгновение отворачивается от монитора, кивая мне. Я ставлю пробирки в цилиндрический держатель, запечатываю их пенопластом, закрываю его и ставлю в одну из ячеек. Мне не нужно указывать пункт назначения на образцах: устройство распознает тип контейнера и автоматически отправляет его в лабораторию. Я жду, пока он исчезает, а затем ищу дорогу обратно по ночному «спящему» коридору. Вскоре автоматическая дверь открывается, и вот я ослеплен светом отделения неотложки, в которой, кажется, день никогда не подходит к концу.

Но и здесь порой становится спокойнее. Примерно в половине первого приемное отделение пустеет. Молодую женщину с анафилаксией перевели в палату, где она будет находиться под наблюдением по меньшей мере одну ночь. Майк говорит с неврологом о страдающей от головокружения пациентке из второй палаты.

О юных «жертвах» батута уже позаботился Жан-Пьер. В данный момент он накладывает шов на лоб мускулистого полностью татуированного мужчины, который вечером был замешан в драке. Кроме них в процедурных кабинетах никого нет.

Я бросаю взгляд на монитор на стене.

— Если так и дальше пойдет, здесь может больше не остаться пациентов, — делюсь я своими мыслями со Свеньей, которая вместе со мной на медпосту.

— Не говори так! — одергивает она меня.

— А почему нет? Я имею в виду, посмотри, Жан-Пьер сейчас закончит со швом и пациентку из второй палаты выпишут…

— Прекрати! Не нужно продолжать. Можешь смотреть на экран и думать, что душе угодно. Только ничего не говори. Хорошо?

— Хорошо.

Сначала я в недоумении. А секундой позже понимаю, в чем дело. Это суеверия. Горе тому, кто бросает вызов судьбе, кто имеет смелость заявить, что с этого момента настанет спокойствие.

Звонит телефон. Свенья берет трубку, смотрит на экран и говорит почти шепотом: «Внешний звонок». Отвечает.

Я всей душой надеюсь, что это не тяжелый неотложный случай. Возможно, я спровоцировал новую волну пациентов своей дурацкой болтовней.

— Ага, — говорит Свенья, морща лоб. — Ясно, жжение? Как будто муравей укусил? Так… И это после секса?

Майк и невролог замолкают словно по команде. Если не считать пиканья монитора, в один момент воцаряется полная тишина. Похоже, разговор заинтересовал все отделение.

— Это был… — Свенья колеблется, подбирая слово, — фееричный оргазм?

Я вопросительно смотрю на Майка, он лишь с улыбкой пожимает плечами.

— Да? У вашей девушки все еще есть жжение и боль? Больше нет. Хорошо. Послушайте, то, что вы прочитали в интернете, не должно вас беспокоить… Если у нее участилось дыхание, не оставляйте ее одну сегодня ночью. Дайте ей стакан воды и пакет, чтобы она дышала в него… Пусть медленно вдыхает и выдыхает. Нет, точно нет. Не беспокойтесь, оргазм не смертелен… Пожалуйста. До связи.

Свенья вешает трубку и только в этот момент замечает, что на нее смотрят коллеги. Она начинает хихикать, а вслед за ней разражаются смехом все. Я тоже улыбаюсь с облегчением: бог миловал.

Скоро четыре. Город все еще погружен во тьму, но на востоке светает, слышны громкие крики птиц. Я глубоко вдыхаю и сквозь тонкую форму ощущаю прохладный ветерок. Рядом со мной Майк левой рукой поглаживает светлую бороду, выдыхая дым ментоловых сигарет. Днем я не видел, чтобы он курил.

«Борьба со стрессом» — это единственное объяснение, которое он дает, вытащив зажигалку из кармана. Пламя осветило его лицо, он делает еще одну затяжку. Затем поднимает глаза и хмурится, словно что-то за моей спиной привлекло его внимание. Быстрым кивком головы он делает мне знак обернуться.

Примерно в 50 метрах от нас стройная высокая фигура, направляющаяся к зданию клиники. В укороченных брюках, насколько я могу разглядеть при таком скудном освещении. Еще пара секунд, и вот человек скрывается за дверями главного входа в неотложку.

— Я, наверное, пойду, — говорю я. Думаю, что сносно провел свою первую ночную смену. Но хватит и семи часов. Да и кроме того, что такого необыкновенного может произойти с четырех до шести?

— Если сможешь задержаться на пятнадцать минут, я покажу тебе еще кое-что, — бормочет Майк, потушив сигарету о пепельницу, висящую на стене.

Что пришло ему в голову? Пациентов уже давно нет. С другой стороны, в этот день мне все равно больше нечего делать — можно потратить и четверть часа.

— Хорошо, — отвечаю я. — Я весь внимание.

В этот момент звонит телефон в кармане Майка. Он вздыхает, вынимает его, нажимает на зеленую кнопку. Я не знаю, сколько раз за сегодня наблюдал это действие.

— А… Это тот, который пришел к нам сам? Хм… Ладно. — Он вешает трубку. — Давление в груди, подозрение на инфаркт. — Майк качает головой. — Некоторые подъезжают на машине, выходят и успевают зарегистрироваться, а затем у них внезапно случается приступ. — Он кладет телефон обратно и озадаченно смотрит на меня. — Ну что, есть пятнадцать минут?

Я киваю, и мы проходим сквозь автоматические двери. Возвращаемся в отделение неотложной помощи через черный ход и быстрым шагом направляемся к воротам.

— Он здесь? — Кристоф на посту рядом со Свеньей и осматривается вокруг. Он держит в руках банку с энергетиком. Усталость становится главным вызовом.

— Да. — Майк, не замедляя шаг, нажимает на кнопку открытия дверей.

За ними мужчина, которого мы видели раньше. Ему должно быть около 60, он выглядит на удивление спокойным. Переговорив с коллегой у ворот, Майк просит пациента идти следом. Я уже знаю, что сейчас будет происходить: измерение давления, установка катетеров, взятие проб крови, 12-канальная ЭКГ. Пока Майк проводит необходимые процедуры, он беседует с пациентом. Уже два дня тот чувствует неприятное давление в груди. Сначала он хотел пойти к терапевту. Но утром он проснулся с более сильными болями и испугался.

Майк слушает и иногда кивает, рассматривая только что напечатанную кардиограмму. Я достаю маленькую записную книжку, в которой перечислил, помимо некоторых новых терминов и сокращений, то, что случилось этой ночью: анафилактический шок, головокружение при перемене положения туловища, эпилептический припадок, пожилые люди с недержанием, диареей, болями в животе и гипертонией. В травматологии: жертвы батута, ушибленно-рваные раны. У пациентки с раком молочной железы, обратившейся в скорую помощь из-за болей в спине, были обнаружены метастазы в позвоночнике.

Вдобавок в процедурном кабинете номер три, протрезвев от алкогольного и наркотического опьянения, проснулась молодая, вероятно, бездомная женщина: яростно сорвала с себя электроды, собрала вещи и сбежала из больницы. Это произошло как минимум 45 минут назад, но ядреный запах ее тела, испещренного шрамами и язвами, до сих пор висит в воздухе.

За моей спиной скрипят резиновые подошвы. Терапевт недавно ушла, самонадеянно сказав на прощание: «Спокойной ночи!» Теперь она тихо здоровается, проходит в процедурную номер пять и быстро уточняет что-то у пациента на кушетке. Майк протягивает ей кардиограмму — ничего серьезного вроде бы — и обращается ко мне.

— Уходим?

— Да.

Через минуту мы уже в просторном лифте, который с едва слышным жужжанием движется вверх. В боковые стены вмонтированы зеркала. В них отражаемся мы, двое мужчин лет 40, с темными кругами под глазами и очень усталым взглядом. Одеты в одинаковую светло-голубую медицинскую форму.

Майк на несколько сантиметров ниже меня, но более крепко сложен и более тренирован. Велосипедные прогулки, бег с препятствиями — он занимается спортом, для которого я слишком ленив. Но я берегу печень от виски, а свою Майк регулярно балует им. У Майка борода до груди. Я, напротив, вчера лишний раз побрился, так как боялся, что завтра после трех буду выглядеть запущенным. На левом предплечье моего напарника скромная закольцованная татуировка. Я бы не согласился на татуировку ни за какие деньги. Когда Майк не на работе, у него на запястье смарт-часы, на которые приходят сообщения от друзей. У меня нет даже телефона.

Кабина лифта останавливается, раздвигаются двери, и перед взглядом предстает полутемный коридор последнего этажа. Мы выходим. Майк уверенно ведет меня по коридору, мы минуем несколько поворотов, затем он останавливается перед стеклянными дверями, на которых изображен стилизованный вертолет, и открывает их.

— Вот мы и пришли. После тебя.

Я на секунду задерживаюсь и прохожу. Еще один коридорчик, всего несколько метров, еще одна дверь, и вот я оказываюсь на открытом воздухе. Наверху, на крыше больницы. Несколько ступенек и узкий портал ведут к огромной очерченной белыми линиями и большой красной буквой H посадочной площадке. Я вижу городские крыши, колокольню, высотку с логотипом банка. В большинстве окон все еще не горит свет, только в некоторых комнатах мерцает лампа. На юге виднеется огромная черная скала. Встает солнце, по восточному небу тянется огненно-красная полоса. Майк встает, складывает руки на груди, замолкает.

Несколько секунд я как завороженный смотрю на открывшийся вид. У меня появляется легкое головокружение. Это из-за высоты или усталости? Что я делаю на крыше больницы в пять часов утра?

— Невероятно! — вырывается у меня. — Какой вид! — И после паузы: — Надо сфотографировать.

Майк кивает, слегка приподнимая левый уголок губ. Намек на улыбку, который исчезает через секунду.

— Конечно, — говорит он. — Но у тебя нет телефона.

В центре бури (Фабиан Мархер)

9 марта 2020

С балкона нашей квартиры видна блестящая гладь озера Гарда. Противоположный берег относится к Ломбардии — вчера она была объявлена зоной отчуждения. Никто не может покинуть эту территорию без веской причины, так как распространение инфекции вышло из-под контроля. То же касается областей Падуи и Венеции. Мысль о том, что неподалеку от нас бушует буря, которая еще несколько дней назад не требовала принятия серьезных мер, кажется странной.

Я созвонился с Майком. Он сказал, что, с одной стороны, у них в клинике все идет своим чередом, с другой — они готовятся к потоку первых ковидных пациентов. Тогда в отделении неотложной помощи некоторые кабинеты будут использоваться для выявления подозрительных случаев. Кроме того, скоро приемная отделения неотложной хирургии будет переоборудована в отдельный кабинет для исследования вируса.

Есть люди, которые в полной растерянности звонили в неотложку при первых симптомах кашля или приходили лично и требовали провести тест на ковид. В приемной неожиданно появился целитель и, конечно же, за отдельную плату предлагал свои услуги по борьбе с коронавирусом. Его вежливо, но настойчиво выпроводили из здания больницы.

Разговор с Майком продлился час. Тем временем зашло солнце, мы с женой, устроившись перед телевизором, ждем серию детектива по каналу «Рай Уно». Вместо этого на экране появляется премьер-министр на фоне итальянского триколора. Он объявляет, что меры, ранее касавшиеся только отдельных областей Италии, теперь распространяются на всю страну. «Мы должны изменить свои привычки, — говорит он. — Нет времени для промедления».

Мы молча переглядываемся. В этот момент чувствуем, что теперь это не просто буря, которая бушует где-то.

Мы в ее центре.

Кишечная непроходимость

Близость, дистанция и профессиональный фасад

В процедурном кабинете номер восемь лежит пациент, страдающий от закупорки прямой кишки. Это очень плохо. По меньшей мере для пациента. Но когда человек попадает в поток жизни больницы, за симптомами и диагнозами нечто очень важное упускается из виду. Остается только одно: здесь у нас головокружение, там подозрение на аппендицит, а рядом перелом предплечья. Пациенты чувствуют, когда их ограничивают, сводя все личностное к названию болезни. Это вызывает у них недоверие или недовольство. Кому нравится носить ярлыки? Все мы хотим, чтобы нас воспринимали как человека и личность, в том числе в отделении неотложки.

В отличие от врачей, все, кто относится к среднему медицинскому персоналу, проводят много времени в прямом контакте с пациентом. Если мы достаточно внимательны, то узнаем, не требуется ли кому-либо помощь, не ощущает ли кто-либо тревоги или беспокойства, не страдает ли от неопределенности, считая себя недостаточно проинформированным. Мы используем любую возможность побеседовать, задать вопросы, чтобы лучше понять состояние пациента. Тот, кто обладает эмпатией, чуткостью и чувством ответственности, может помочь другому почувствовать, что его воспринимают всерьез. А это ощущение порой не менее важно, чем правильная постановка диагноза и продуманная терапия.

Когда я говорю, что каждый человек хочет отношения к себе как к личности, это в той же мере касается и медицинских работников.

Часто при выполнении своих обязанностей мы сталкиваемся с огромным давлением: нам необходимо заботиться о пациентах — как можно скорее и желательно без перерыва. Мы не должны заставлять никого ждать, обязаны оповещать всех вовремя, не оставлять никого и ничего без надзора, при этом оставаться дружелюбными и всегда удовлетворять потребности пациентов.

Эти задачи, несомненно, являются частью нашей профессии. Но под белой или голубой спецодеждой — вовсе не роботы. У каждого из нас тоже случаются более и менее удачные дни. Если мы рассеянны или в плохом настроении, возможно, это из-за того, что последние две ночи провели на работе. Или из-за того, что есть пациент, для которого мы не можем сделать так много, как хотелось бы.

Многие выбрали эту профессию из желания помогать людям. Чтобы не иссякли наши внутренние ресурсы и получилось оказать помощь всем, кто нуждается в ней (от тех, кого мучают незначительные недомогания, до получивших множественные травмы), нам необходимо постоянно соблюдать баланс между проявлением эмпатии и профессиональной дистанцией. Это удается в большинстве случаев, но не всегда.

Как бы благотворно это ни сказывалось на лечении, если нас воспринимают не только как профессионалов, а пациент вдруг становится слишком «близким», это может раздражать и мешать. Я понял это, когда обслуживал 30-летнюю женщину, которую к нам направил терапевт. Она не выглядела обеспокоенной, напротив, была довольно расслабленной и очень дружелюбной. Да, может быть, даже чересчур расслабленной и слишком дружелюбной.

Я решил не обращать на это внимания и сконцентрироваться на своей работе. Следующим шагом был анализ крови. Мы, как правило, ставим внутривенные канюли на тот случай, если позже назначат капельницу. Пациентка объяснила, что у нее «убегающие» вены, поэтому поставить ей катетер никому не удавалось.

— Держу пари, я справлюсь, — внезапно вырвалось у меня. Я люблю спонтанные вызовы. Когда сталкиваюсь с таким, у меня возникает жгучее желание его преодолеть. Но в этой ситуации я почувствовал, что совершил ошибку.

Во время обучения за мной следил наблюдатель, который постоянно заглядывал мне через плечо, когда я ставил катетер. Это было очень неприятно, но крайне эффективно. Сегодня я довольно хорошо умею это делать. Бесчисленное количество раз тревожные пациенты рассказывали мне, как их регулярно мучили врачи и медсестры, которым требовалось три или четыре попытки, чтобы найти вену. Для меня это не проблема. Обычно я делаю это с первой попытки.

Эти разговоры о так называемых «убегающих» венах, которые боятся иглы, показались мне несколько подозрительными. Конечно, существуют более и менее благоприятные обстоятельства: одни пациенты крепкого телосложения, другие имеют более хрупкую комплекцию, одни более мускулисты, другие менее, да и кожа нередко отличается по структуре. Но вена есть вена. Так думал я, пока после тщательной подготовки не сделал укол в правую руку пациентки. Сначала казалось, что все в порядке, но ничего не вышло. Не было крови: вена ускользнула от меня в последний момент.

Я вздохнул, покачал головой и, предусмотрительно не глядя на пациентку, сделал еще одну попытку. При этом я старался, чтобы рука не двигалась. Мне это в некоторой степени удалось, но в итоге канюля все равно приземлилась «в нирвану». Я почувствовал, как у меня на лбу выступает испарина. Лучше бы я просто придержал язык.

— Я попробую еще раз на другой руке, — пробормотал я.

— Да, лучше на ней, — ответила пациентка. Пока я вставал и собирался идти к тележке, она спросила: — Ну и что же я выиграла? Приглашение на ужин или?

Что же, сам напросился. Своими глупыми словами я спровоцировал женщину на пересечение границы. И как мне только выкрутиться, не обидев ее?

— Понимаете ли, я на работе, — наконец ответил я, когда снова сел и стал дезинфицировать руку. — Я не могу позволить себе пригласить вас.

В этом случае было бы лучше, если бы пациентка сразу же начала воспринимать меня как медицинского работника. Как мужчине, мне часто приходится сталкиваться с подобными ситуациями, но это касается не одного меня: для всех нас нарушение границ — постоянная проблема.

Конечно же, медицинский персонал со своей стороны тоже должен избегать вторжения в личное пространство пациента. Например, при процедуре 12-канальной ЭКГ. Мы устанавливаем электроды на верхней части туловища пациента и его конечностях. Если мне выпадает такая задача, особенно в отношении молодой женщины, я по возможности перепоручаю эту работу своей коллеге. Если же поблизости нет женщин, я сначала спрашиваю, не возражает ли пациентка, если я сейчас сниму ЭКГ. Как правило, этот вопрос можно решить, не заставляя пациентку полностью раздеваться. Достаточно снять бюстгальтер, чтобы металлические детали не создавали помех, и поднять блузку, свитер или футболку чуть выше груди. Чтобы не возникало недоразумений.

Однажды со мной произошел случай, который наглядно продемонстрировал, насколько может различаться понятие о личных границах. Я сообщил молодой женщине о предстоящей ЭКГ, но еще не успел задать вопрос, как она предстала передо мной топлес. Я старался посчитать эту ситуацию само собой разумеющейся, так же как и она. «В конце концов, ты же здесь профессионал, — убеждал я себя. — О чем мы говорим, если ты не можешь равнодушно смотреть на женскую грудь?»

В данном случае это была действительно очень красивая грудь. Невозможно было не заметить этого, когда девушка вытянулась на кушетке. Ясно, что ей кто-то помогал, а именно кто-то очень искусный. Кто бы ни был за это ответственным, он настоящий мастер своего дела, подаривший женщине два шедевра пластической хирургии. Вероятно, она гордится своей грудью и потому так откровенно демонстрирует ее, в то время как я, стараясь лишний раз не смотреть и избегая неловких прикосновений, размещаю электроды под левой грудью. Очевидно, операция стоила довольно дорого.

Аппарат начал печатать кардиограмму. Пациентка казалось абсолютно спокойной и вела себя как ни в чем не бывало. Именно поэтому я почувствовал себя обязанным не показывать виду. Но эти груди стали для меня наваждением, ведь запретный плод сладок: то, что является табу, мы как раз и не можем выбросить из головы.

Вскоре ЭКГ была снята, но, бросив на нее взгляд, я понял, что что-то не так. Похоже, один из электродов упал. Я посмотрел внимательнее. Черт, это был как раз электрод V3, прямо под грудью.

— Прошу прощения, — вновь обратился я к пациентке. — Тут кое-что не сработало. — Я указал на электрод V3. — Мне нужно будет еще раз…

— Да, конечно, — пациентка невозмутимо улыбнулась. — Без проблем.

Возможно, для нее это так и было. Я, напротив, очень занервничал, когда снова распылял спрей на вышеупомянутом месте. Только бы не совершить лишнего движения. И самое главное, не сбить ни один из соседних электродов. Иначе она подумает, что я специально все подстроил.

Чем больше я старался проявлять профессионализм, тем больше беспокоился. Сначала я порвал резиновую перчатку, потом спутались два провода, а затем нажал не на ту кнопку на принтере. Когда думаешь о каждой мелочи, начинают всплывать новые подводные камни.

Когда я в конце концов и несмотря ни на что держал в руках безупречную ЭКГ, то испытал такое облегчение, как будто сделал ее впервые в жизни.

Стерильные кабинеты, неизменная форма одежды, насыщенный терминами и профессиональными сокращениями язык — за профессиональным фасадом в больнице довольно легко затеряться. Иногда это единственный способ справиться с трудностями наших рабочих будней. Но этот фасад не только обеспечивает защиту. Он также побуждает нас видеть пациентов с чисто профессиональной точки зрения, видеть их сквозь призму меняющихся симптомов или диагнозов. В то же время фасад скрывает ту сторону нашей жизни, где мы лишь обычные люди со своими достоинствами и недостатками. И когда на нем внезапно образуется трещина (например, из-за искусно скорректированной груди), это может выбить нас из колеи.

Но, пожалуй, достаточно об этом. Довольно этих бесплодных размышлений, мне нужно заниматься своей работой. Необходимо отправить образцы крови в лабораторию, в приемном отделении толпятся люди, а в графике дежурств появился пробел. И нельзя забывать: в восьмом кабинете обтурация кишечника.

Примечание: Центральное отделение неотложной помощи

Центральное отделение неотложной помощи (ЦОНП) — довольно молодое медицинское учреждение Германии. Первоначально отделения неотложной помощи входили в состав других отделений и обслуживались их персоналом. Так, внутри больницы могло существовать несколько отделений неотложной помощи: травматологическое, терапевтическое, урологическое и так далее.

В то же время у централизованного отделения неотложной помощи, аналога британского «Emergency Unit», множество преимуществ. Средний медицинский персонал и врачи здесь — специалисты по оказанию экстренной медицинской помощи любой направленности. Кроме того, облегчен доступ к рентгенологическому оборудованию и компьютерным томографам. По этой причине в ЦОНП возможна быстрая и точная диагностика, а также нередко первоначальное лечение до того, как пациента переведут в другое отделение для дальнейшей терапии и наблюдения или отпустят домой.

В настоящее время эта система получила в Германии широкое распространение. Появилась дополнительная образовательная программа «Специалист в области медико-санитарного обслуживания в системе неотложной медицинской помощи»: она создана для удовлетворения требований времени к персоналу ОНП. В структуре системы неотложной помощи с 2018 года выделяется три критерия: тип и количество подразделений клиники, количество и квалификация персонала, а также возможность оказания помощи пациентам с острыми состояниями. Все это влияет на присвоение отделению определенного статуса, обеспечение медико-техническим оснащением, внутреннюю организацию и структуру отделения. В этой книге описано отделение неотложной помощи высшей категории.

Идеальное современное отделение неотложной помощи характеризует не узкопрофильное лечение, а высокая степень гибкости: можно вылечить каждого пациента, все врачи и медсестры знают, что делать с любым типом экстренной ситуации. Организационное (непространственное) деление на терапевтическое отделение и отделение неотложной хирургии, описанное в этой книге, тем не менее является довольно типичным. В конце концов, каждая клиника по своему усмотрению решает, какая форма организации будет наиболее приемлемой и удобной для нее.

Хамуди

Вопреки рутине

Я знакомлюсь с Хамуди в первый же день. В этом белом медицинском халате он, кажется, просто создан для профессии врача. С другой стороны, он движется так неспешно, как никто другой в неотложке, прежде всего, уж точно не так, как врачи. А когда он то и дело останавливается, достает черный блокнот и ручку из кармана, чтобы что-то записать, он и вовсе становится больше похож на наблюдателя — такого же, как и я, — чем на медика.

Хамуди среднего роста и строен. Когда-то он был брюнетом, как можно догадаться по цвету волос и бороды, но сейчас он почти седой. Хамуди осторожно и почти застенчиво подходит к людям, говорит тихо, но очень понятно, несмотря на сильный акцент. Словосочетание «торакальный хирург» причиняет ему боль. Он говорит, что это была его профессия, указывает на грудь. Он занимался своим делом десятилетиями, когда жил на родине — в столице Сирии, Дамаске.

«Подтвердить свою квалификацию, перевести все свидетельства и дипломы, доказать их подлинность было бы трудоемким процессом и потребовало бы немало времени», — рассказывает Хамуди. Но главным и последним препятствием, которое лишило его возможности работать в Германии, стал языковой тест. За три года жизни здесь он в достаточной мере изучил немецкий язык, чтобы не иметь проблем в общении. Но медицинской терминологией, знание которой ему необходимо было бы продемонстрировать на экзамене, он не смог бы овладеть так быстро.

Поэтому каждое утро Хамуди садится на велосипед и едет в клинику, где, несмотря на все свои сертификаты, он имеет возможность сделать для пациентов не больше, чем дилетант вроде меня. Поэтому он бродит по коридорам, вежливо приветствует входящих, улыбается, слушает, но держит дистанцию, все время записывает в книжечку новые слова и выражения.

До экзамена четыре недели. Хамуди настроен на победу. Что еще остается тому, кто, несмотря на седину, глубокие морщины и испорченное за годы практики зрение, должен начинать все сначала?

На следующий день я встречаю его в служебном помещении. Он принес блюдо с пахлавой и поставил на стол.

— С семейного праздника осталась сладкая выпечка, — говорит он и угощает меня. Она прилипает к рукам, но очень ароматная. Затем Хамуди показывает мне фотографию своей жены, чье лицо обрамлено тканью пестрого платка. А еще молодого человека с короткой бородкой и темными недоверчивыми глазами: — Ахмед. Мой сын.

Нас прерывает сигнал с табло поступивших. Мы покидаем комнату отдыха и направляемся на пост, чтобы узнать, что случилось.

«13:10, Ж78, гипотония, не интубирована, ШКГ 15». Эти загадочные данные санитар вводит в свой NIDApad и отправляет их в профильную больницу. Расшифровка данных уже не представляет для меня сложностей. Сейчас 13:00, а значит, через 10 минут доставят женщину 78 лет с жалобами на сердце. Дыхание в норме. По шкале комы Глазго, оценивающей степень нарушения сознания пациента, отметка достигает максимального значения 15, это значит, что женщина не дезориентирована и может связно говорить. Кажется, это не самый тяжелый случай. Хамуди любезно кивает мне перед тем, как отправиться в очередной тур по коридору. Я остаюсь на месте, жду прибытия санитаров, наблюдаю, записываю.

Через 24 часа привозят самого Хамуди. Без сознания, он лежит на каталке, лицо в синяках и кровоподтеках, из правого виска сквозь повязку, наложенную врачом неотложки, сочится кровь.

Все так же, как обычно и происходит в таких случаях: во время подготовки к КТ врач рассказывает коллегам из отделения неотложной хирургии об уже принятых мерах. Человек упал с велосипеда, вероятно, хотел заехать на бордюр. Он ударился головой без шлема об асфальт, получил несколько ссадин. Предварительный осмотр выявил, что единственная серьезная травма — травма головы.

Так или иначе, я уже видел пару подобных случаев. Но в этот раз все по-другому. Пациент, которого везут на КТ, не просто 55-летний мужчина с рваной раной на голове и в состоянии шока, со стабильным кровообращением и без хронических заболеваний. Это еще и человек, проделавший путь в более чем три тысячи километров, три с половиной года назад покинув огромный лагерь беженцев в Ливане, где оказался вместе со своей семьей. Это отзывчивый скромный коллега, который идет навстречу всем, будь то заведующий отделением, специалист по обработке данных, которому нужен монитор, или уборщица из Румынии. Человек, который любит общаться, ведь таким образом он лучше освоится в новой среде и, прежде всего, улучшит знание языка. Гордый отец сына Ахмеда и муж прекрасной темноглазой женщины в пестром платке, которая готовит такие удивительно вкусные сладости.

Через тонкое стекло я вижу, как на томографе делаются снимки костей черепа, а на лице отражаются красные полоски света, и думаю о дистанции и близости, о том, что значит жить вопреки рутине. Я направляюсь к посту, беру тетрадь и набрасываю несколько слов. А затем кладу ее обратно в сумку и оглядываюсь.

Рабочие кресла пусты, на экранах отображается информация, к которой обращались врачи в прошлый раз: анализы крови из лаборатории, незаполненная анкета поступившего, рентген грудной клетки. Бросаю взгляд на табло поступивших: последняя строка появилась более часа назад. На экране по левую руку от меня высвечивается, что сейчас в гипсовом кабинете отделения хирургии находится пациент, в терапевтическом отделении занято четыре процедурных кабинета. В приемной три пациента, все отмечены зеленым, значит, волноваться не о чем.

Удивительно, но для меня все это уже стало привычным. Кабинеты и коридоры, экраны и приборы, запах дезинфицирующих средств, постоянный звук устройства наблюдения. За несколько дней я привык к этому так же, как к своему отражению в зеркале, которое вижу перед выходом из раздевалки до начала смены. Но разве я здесь не за этим?

— Привет. — Передо мной возникает Майк с телефоном в руке. — Скоро прибудет вертолет, он должен доставить пациента в другую клинику. Мне нужно подняться на крышу, подготовить площадку. Ты со мной?

Как и должно быть

«Волшебная водичка» не всегда помогает

Проверка безопасности посадочной площадки на крыше клиники входит в обязанности команды центральной неотложной помощи. Как только мы получаем сообщение о том, что вертолет взлетел, я взбираюсь на верхний этаж и встречаюсь там с коллегой. Из служебного помещения, как из высокой башни, видна посадочная площадка. Вместе мы проверяем, свободна ли она, активированы ли системы безопасности, и включаем освещение. Кроме того, на случай экстренной посадки нам нужно удостовериться в надлежащем состоянии аварийно-спасательного оснащения: пожарных каски, огнетушителей, топоров, стамесок, ящиков с перевязочным материалом. Когда все это подготовлено, мы ждем приближения тихого жужжания пропеллера, холодной волны ветра, которая не прекратится до тех пор, пока вертолет под оглушительный шум не приземлится.

Так происходит и сегодня. Мы с безопасного расстояния наблюдаем посадку, встречаем врача и санитаров, которые вместе выгружают носилки из летательного аппарата, пожимаем руку пилоту, который будет ожидать в кабине до вылета. Все остальные, включая нас с Фабианом, направляются к лифту.

— Куда вам? — спрашиваю я.

— Детское отделение, — отвечает врач.

— Ребенок? — этого я не ожидал.

— Да, — вздыхает доктор. — Ему два года, если мне правильно сообщили.

Двери автоматически открываются, санитар вносит носилки в кабину лифта. Происходит несколько секунд, прежде чем мы все заходим, группируемся вокруг носилок, каждый находит себе место. Когда лифт начинает движение, врач продолжает говорить:

— Мальчик, которого мы должны забрать, уже пару дней лежит у вас в клинике с легкой травмой головы: он получил ее при падении. Коллеги из детского отделения заметили, что у него трудности при ходьбе и иногда бывают странные движения. Они стали беспокоиться, что при падении он мог получить еще какие-то повреждения. Поэтому назначили ему КТ. Вы не поверите, что оно показало.

Позже я своими глазами увижу снимок на экране нашего компьютера на посту. Опухоль размером с куриное яйцо или лимон выделяется на белом фоне детского черепа, как бы подталкивая извилины мозга прямо к краю. Не могу поверить, что у мальчика до сих пор не было никаких симптомов.

Через несколько минут мы в детском отделении, где нас уже ждет экипаж вертолета. Мне редко доводилось видеть, чтобы врач был настолько шокирован результатами обследования через несколько часов после обнаружения. Она сказала, что врач в мюнхенской клинике уже согласился немедленно провести операцию, для чего была организована транспортировка на вертолете ребенка, введенного в искусственную кому. Когда мы снова в лифте, в этот раз на пути наверх и с, казалось бы, мирно дремлющим златокудрым мальчуганом на носилках, в кабине воцаряется тишина. Даже когда кто-то что-то говорит, есть ощущение, что каждый из нас испытывает те же эмоции. Мы поражены, чувствуем себя беспомощными.

А еще я чувствую, как во мне поднимается гнев. То, что сейчас происходит, несправедливо, а несправедливость вызывает у меня негодование. Да у и всех здесь, кто находится со мной. Ребенок, который только появился на свет, не должен испытывать подобное. Так просто не должно быть.

* * *

Когда несовершеннолетние пациенты попадают в отделение неотложной помощи, их, как правило, направляют в специальное отделение клиники. В приемной можно видеть 17-летних озорников рядом с пяти-, шести-, семилетними и их родителями. Понятно, что подростки не всегда в восторге от этого. Но мы, к сожалению, не можем принимать во внимание настроения позднего пубертатного возраста. До 18 лет ты остаешься ребенком, считаешь ты себя таковым или нет.

Случаи из отделения неотложной хирургии — резаные раны, переломы, растяжения, ушибы — это настолько частое исключение из правил, что к нам почти каждый день поступают дети с такими травмами. Нет смысла отправлять домой подобных пациентов. Уже после рентгена они бы снова оказались здесь. Наложение повязок и уход за раной ложится на плечи тех, кто обычно ими и занимается: врачей и медсестер отделения неотложной помощи.

Работа с травмированными или больными детьми — особый вызов. В обстановке, которая вызывает дискомфорт даже у многих взрослых, дети, конечно же, испытывают тревогу и страх. Добавьте к этому шок от только что пережитого несчастного случая и боли, которую так остро они, скорее всего, ощутили первый раз в жизни. Разве удивительно, что ребенок нервничает, когда к нему прикасается незнакомец в странной одежде и маске? Не лучшие условия для спокойного осмотра, ведь пациенту тоже приходится хоть как-то в нем участвовать.

Чтобы одержать победу над страхом, нужно стать мастером слова. Например, я буду говорить не о дезинфицирующем средстве, а о волшебной воде, когда мне нужно будет обработать ранку пациента. Это вызывает сильное удивление, и от любопытства маленький пациент забывает о своем страхе и позволяет приблизиться к больному месту.

Я не считаю, что это обман. Я просто поговорил с ребенком на более понятном для него языке. И это работает не только в скорой помощи: говорить на одном языке с собеседником никогда не помешает.

Многие дети очень волнуются, если доктору нужно наложить им швы. Напряжение уходит, если сказать им, что зашивать ничего не нужно. Тогда они расслабляются. «Зашивать не будем — просто склеим». Какое облегчение не только для ребенка, но и для родителей.

Кстати о родителях. При всем внимании к детям и концентрации на их здоровье, нельзя забывать и о родителях. Вот что как-то случилось со мной в ночную смену. Мальчик возраста начальной школы выпал со второй койки двухэтажной кровати и получил рассечение лба. В этом случае мы не могли применить медицинский клей или специальный лейкопластырь. Патрик, который в эту ночь был дежурным хирургом, сказал, что наложение двух швов неизбежно. Я очень старался подготовить мальчика к тому, что его ожидало. Кажется, мне удалось высказаться достаточно прямолинейно, но в то же время не напугать мальчика. Он почти спокойно наблюдал за тем, как доктор дезинфицирует хирургический набор инструментов и готовится к местной анестезии, и мне было приятно это видеть.

Когда пришло время, я стал держать его голову. Я заранее предупредил его об этом. Патрик поставил укол — ребенок вздрогнул, когда игла проходила сквозь кожу. Внезапно позади нас послышался глухой хлопок. Я посмотрел через плечо в угол кабинета, откуда за нами следил отец мальчика. Я был так сосредоточен на ребенке, что совсем позабыл об этом милом тихом человеке. А теперь он лежал на полу без сознания.

Родители — самые близкие родственники. И общение с детьми в неотложке всегда включает в себя общение с мамой или папой. Оказавшись на месте, ты помогаешь всем. Те, у кого есть дети, знают, что любая мелочь может лишить сна, когда ощущаешь свою ответственность и беспомощность одновременно. В нетяжелых случаях мы можем вылечить ушибы, ссадины или растяжение с помощью простых средств, например мазей, которые отдаем родителям для регулярного нанесения ребенку дома.

* * *

Если бы все всегда было так просто. Что можно сделать для того, кто случайно узнал, что у его двухлетнего сына образовалась огромная опухоль мозга?

— Родители уже едут на машине в клинику, где будет проходить операция, — рассказывает педиатр.

Я на секунду пытаюсь представить себя на месте этой пары. У меня сосет под ложечкой, становится плохо. Я отгоняю от себя эту мысль, как только могу.

Чуть позже мы с Фабианом наблюдаем, как пациента на носилках вносят в вертолет, а экипаж занимает свои места. Сразу же после этого запускается пропеллер. Он будет вращаться все быстрее и быстрее, пока вертолет не качнется, задержится еще на секунду, оторвется на несколько метров от пола, прежде чем слегка кивнуть влево и улететь.

Что же будет с мальчиком? Я не знаю и, видимо, не узнаю никогда. Я научился это принимать. Это нормально для неотложной помощи.

Пациенты прибывают один за другим, мы делаем для них все, что в наших силах, в течение нескольких часов, а на следующий день выписываем. Конечно, если пациент остался у нас, я могу поднять карту и посмотреть, каково его состояние, что уже было сделано и что еще планируется.

В некоторых особенно загадочных или необычных случаях я так и делаю. Но, как правило, мое внимание через несколько часов или дней поглощается другими людьми, ожидающими в приемной, которые были доставлены бригадой скорой помощи и теперь переполняют наши кабинеты. Что касается маленького светловолосого ангелочка, которого я сопровождал всего пару минут, пока он крепко спал на пути из детского отделения до вертолетной площадки, я просто хочу верить, что все закончится хорошо. Что он будет просыпаться, ходить, падать и снова вставать, говорить, смеяться и время от времени плакать. Что он будет жить нормальной жизнью и что в тот далекий день, когда он заснет навсегда, я буду уже под землей. Как и должно быть.

Фотографии из другого мира (Фабиан Мархер)

18 марта 2020

С тех пор, как я чуть больше года назад начал всерьез задумываться о книге про неотложную помощь, я гуглил бесчисленное количество вопросов и терминов. Одним из первых был «триаж».

За короткий период времени я собрал тонну информации о пятиступенчатых системах триажа, используемых в немецком здравоохранении. Помимо прочего я узнал базовый принцип этой системы: время, в течение которого нужно начать лечение, — ограниченный ресурс, оно должно быть распределено между несколькими пациентами, попавшими в больницу одновременно, таким образом, чтобы использовать его максимально эффективно. В конце концов, никого нельзя подвергать риску из-за увеличенного времени ожидания.

В ходе моих изысканий я также выяснил, как была создана триажная система. Это произошло во времена Первой мировой войны, когда местные лазареты вынуждены были справляться с непрерывным потоком тяжело раненных солдат. Тогда проблему представляло не только количество пациентов, но и острый дефицит ресурсов. Не хватало как времени, так и материалов для лечения всех пострадавших. Поэтому разработанный в таких обстоятельствах триаж должен был дать ответ на крайне животрепещущие вопросы: «На кого мы тратим время, силы и ограниченные материалы? А у кого, напротив, так мало шансов выжить, что лучше позаботиться о других?»

Когда я прочитал об этом в прошлом году, для меня это были просто исторические сведения. Черно-белые фотографии из другого мира. Фотографии, на которых мужчины со странными бородками и серьезными лицами позируют перед палаткой военного лазарета. Давным-давно, далеко-далеко.

Сегодня я посмотрел в интернете снятое на телефон видео о событиях прошлой ночи. Конвой из 60 грузовиков итальянской армии, проезжающий через таинственно тихий Бергамо. В каждом грузовике тела погибших от COVID-19. Городские крематории перестали справляться с таким количеством жертв, морги переполнены.

В больницах Ломбардии и Эмилии-Романьи врачи вынуждены принимать решения, будто в военное время или после стихийных бедствий.

Аппаратов искусственного дыхания и прикроватных мониторов наблюдения уже не хватает на всех нуждающихся. Кто получит шанс на жизнь, а кто будет предоставлен судьбе?

Я получаю сообщения от друзей из Германии, которые тоже видели снимки из Бергамо. Конечно, они потрясены. Но их манера писать и говорить кажется мне несколько отстраненной. Как будто это черно-белые кадры из другой реальности, с которой они не имеют ничего общего.

Боюсь, они ошибаются.

Убийственная комбинация

«Космические» брауни, личинки и путешествие на ночном поезде

Поздняя смена, начало в 12:45. Звучит так, будто утром можно позволить себе никуда не спешить. Однако вечером времени останется не так уж и много, если учесть, что мы сдаем ночную смену в 21:00.

— Само по себе это не проблема, — говорит Майк, снимая через голову светло-голубую форму. — Но завтра утром начало дежурства в половине восьмого. По сути, спать нам осталось недолго. А в своих мыслях ты никуда и не уходил, кажется, будто смена продолжается.

Отлично, в первую же позднюю смену я нарвался на убийственную комбинацию. Мы оба переодеваемся. Майк закрывает дверь раздевалки на ключ, и мы сквозь гипсовый кабинет идем в отделение неотложки, позади которого находится комната отдыха медперсонала. Там на кресле сидит с закрытыми глазами коллега Майка, с которым я еще не знаком.

Молодому человеку, должно быть, чуть больше 30. В качестве рабочей обуви у него, как и у большинства из нас здесь, кроссовки. У него они почти такие же синие, как и брюки. Рот, окаймленный короткой темно-коричневой бородкой, то и дело приоткрывается, каждый вдох сопровождается чуть слышным храпом.

— Это Марио, — говорит Майк. Затем бросает взгляд на график дежурств. — Его смена уже закончилась.

— Хорошо, — шепотом отвечаю я, чтобы не будить коллегу. — Он сможет выспаться дома. Похоже, сон ему и правда нужен.

— Да уж, это точно, — говорит Майк. — Но для новоиспеченного отца это не так просто. Его дочери два месяца. С ее рождения дома он не смыкает глаз.

В этот момент отец просыпается, вздрагивает, осматривается. Поняв, где находится, он заметно расслабляется.

— Здравствуйте, — коротко приветствует нас он. Затем зевает, потягивается и недоуменно смотрит на меня. — Мы еще не знакомы, да?

— Да.

Сев за столик, я пишу свое имя на самоклеящейся бумажке. По мнению завотделением, ко мне должно быть легко обращаться как пациентам, так и персоналу неотложки, даже если у меня нет бейджа, как у остальных сотрудников клиники. Поэтому в начале смены я делаю собственный значок.

— Меня зовут Фабиан, — говорю я, откладывая ручку и прицепляя полоску к карману на груди халата, — Я здесь для того, чтобы…

— Фабиан? — В дверях появляется Мартина. — На днях ты сказал, что хочешь видеть все, чем мы занимаемся.

— Конечно.

— Тогда пойдем. Я тебе покажу кое-что.

— Хорошо.

Я встаю и с извиняющимся жестом обращаюсь к Марио, но он уже снова с закрытыми глазами откинулся в кресле.

— Ты ведь не так быстро устаешь, да? — спрашивает Мартина, пока мы идем в терапевтическое отделение.

— Не так быстро, — отвечаю я. — Ну, во всяком случае, обычно. — По необъяснимой причине мне стало немного неловко из-за этого диалога.

— Поступила женщина девяноста лет, — продолжает Мартина. — Живет одна. Ее доставили на машине неотложки, которую вызвал сосед.

Мы подходим к процедурному кабинету номер три и останавливаемся перед закрытыми дверьми.

«Медики нашли старушку лежащей на диване. Переохлаждение, обезвоживание, едва может говорить. Они сразу же предложили ей госпитализацию и привезли сюда. По прибытии в неотложку у нее была температура 32,8 °C. Самое главное — стабилизировать кровообращение. Ей поставили капельницу. Раствор электролитов, подогретый в термостате до 37 градусов, чтобы справиться с переохлаждением».

Мы входим. Видны лишь лицо и руки старушки. Слева — катетер, справа — пульсоксиметр, измеряющий уровень насыщения кислородом и пульс. На предплечье — манжета для постоянного измерения кровяного давления. Остальную часть тела скрывает толстое синее одеяло, а из-под него отходит шланг к устройству, которое я сначала принял за осушитель воздуха.

— Прибор направляет в одеяло теплый воздух[9], — поясняет Мартина приглушенным голосом.

Глаза пациентки закрыты, она не реагирует на наше присутствие. Впалые щеки, маленький заостренный нос, кожа того же оттенка, что и седые волосы.

— Как только ее состояние улучшится, мы должны позаботиться о том, что передали мне медсестры, — Мартина подводит меня к изножью койки, осторожно отбрасывает одеяло до колена. Обе голени перевязаны бинтом. — У нее трофические язвы, они часто бывают при хронических нарушениях кровообращения.

Мартина несколькими движениями снимает повязку с раны на правой икре пациентки. Рана размером примерно с ладонь. Несмотря на неприятные ощущения под ложечкой, я подхожу ближе, чтобы лучше рассмотреть. Никакой крови, кость не видна. Я себе это зрелище представлял хуже. Обнаженное розовое мясо, вокруг раны выделяется белый секрет. Но в остальном?

Момент. Что-то шевельнулось. Я наклоняюсь чуть ниже и вижу: то, что я посчитал секретом, на самом деле десятки маленьких, длиной в несколько миллиметров, червеобразных существ. Большая часть неподвижна, но некоторые перемещаются.

— Миаз, — объясняет Мартина, когда мы выходим из процедурного кабинета. — Это признак того, что рану обрабатывали нерегулярно или недостаточно. Паразиты питаются некротической тканью, возникновение которой само по себе опасно, так как может вызвать смертельное заражение крови. Поэтому не помешает заняться актуальными проблемами и пока оставить личинки в покое.

— Это часто встречается? — спрашиваю я, ошеломленный увиденным.

— Скорее редко. — Мартина качает головой. — Но настолько часто, что мы все уже хоть раз имели с этим дело. А теперь и ты.

— Да, точно. Спасибо.

— Не за что.

Я возвращаюсь на пост. Там за компьютером сидит Майк, приложив трубку к уху.

— Да, я понял… Но вы сейчас в Хорватии, если я правильно понимаю.

Он смотрит на меня и лишь пожимает плечами в ответ на мой вопросительный взгляд. Пару секунд он внимательно слушает, а затем говорит:

— Если вас это сильно беспокоит, тогда следует в любом случае обратиться к местному врачу. На острове Крк ведь есть больница, правильно? Ну, в том, что вас там угробят, я осмелюсь сомневаться… — Майк вздыхает. — Хорошо. Я сейчас переведу вас на своего коллегу.

Он откладывает трубку и нажимает несколько клавиш. В следующую секунду раздается звонок поблизости от входа в терапевтическое отделение. Бернд, сейчас исполняющий обязанности завотделением, вынимает телефон из кармана.

— У меня на линии мужчина, который звонит из Хорватии, — говорит Майк, когда Бернд берет трубку. Бернд разворачивается к нам и удивленно смотрит на Майка.

— Из Хорватии? — спрашивает он с недоверием.

Странная ситуация: люди звонят друг другу, хотя находятся всего в нескольких метрах друг от друга и прекрасно могут поговорить без вспомогательных средств.

— И что он хочет?

— Я думаю, он тебе это сам лучше объяснит. — Майк снова нажимает кнопку на телефоне и кладет его обратно в карман.

— Ну? — обращается он ко мне, — что интересного тебе показала Мартина?

— Случай миаза, — отвечаю я.

— О, — Майк просматривает схему отделения на экране. — Женщина из третьей палаты?

Я киваю. Несколько секунд мы молчим, а затем я делюсь с Майком мыслью, которая уже давно меня беспокоит. Конечно, правда, что большинство людей когда-либо попадают в неотложку вне зависимости от уровня дохода и статуса. С другой стороны, за те несколько недель, которые я провел с ним, я увидел такое количество людей, живущих за чертой бедности, какое не встретил в приюте для бездомных за время прохождения альтернативной службы. Каждый день в отделении неотложной помощи я сталкиваюсь с людьми, попавшими в трудную ситуацию, живущими на обочине жизни, с людьми, к которым общество проявляет равнодушие: люди всех возрастов, зависимые от наркотиков и алкоголя; психически неуравновешенные; бездомные; одинокие пожилые люди, за которых никто не чувствует себя в ответе.

Майк слушает меня, наблюдая за своим коллегой, который с трубкой у уха расхаживает по коридору, пытаясь убедить мужчину на другом конце провода посетить поликлинику в Хорватии.

— Ты прав, — говорит Майк. — Случаев обращений от людей, попавших в трудную жизненную ситуацию, непропорционально много. Мы каждый день видим, сколько страданий и неустроенности в одной из богатейших стран мира.

Он рассказывает мне о мужчине, который много лет жил в трейлере на окраине нашего города. Он в основном проводил время за приемом пищи и практически не покидал своего фургона, в результате чего перестал пролезать в дверь. Ему пришлось полностью полагаться на соседей, которые регулярно приносили ему продукты, но в целом мало общались с ним.

Когда мужчина перестал подавать признаки жизни, соседи позвонили в службу спасения. Чтобы доставить в неотложку, пожарным пришлось вырезать его из трейлера.

Внутри было грязно, рядом с кроватью стояли ведра с помоями, в которые он справлял нужду. Майк был одним из членов реанимационной команды, которая занималась пациентом при поступлении. Под лоскутами кожи зияли открытые язвы, в которых кишели личинки.

— Вот люди бывают. Ушам своим не верю, — завотделением рядом с нами еще раз с удивлением смотрит в телефон, прежде чем утопить его в кармане. — Я все равно не очень понял, чего он хотел, — говорит он Майку. — Он находится на острове Крк в Хорватии, чувствует себя плохо. Думает, что у него проблемы с сердцем. Звонит нам спросить, что ему делать. Я сказал, что если это его сильно волнует, ему нужно в любом случае идти к врачу по месту жительства.

— Вот и я то же сказал, — бормочет Майк.

— Я же не могу поставить диагноз по телефону, — продолжает Бернд. — В итоге он спросил, не можем ли мы предоставить ему койку в больнице. Он хочет, чтобы его обследовали в Германии.

— Потому что в хорватских больницах людей гробят, — добавляет Майк, цитируя, по всей видимости, фразу из разговора со звонившим.

Пока работа в отделении несколько часов идет своим чередом, я наблюдаю, как температура пациентки из третьей палаты постепенно приближается к нормальным значениям. Предположительная причина нарушения ее кровообращения — хроническая сердечная недостаточность. Чтобы справиться с ней, нужно добиться стабилизации общего состояния. Майк организует место в отделении, куда пациентку доставляет транспортная служба.

С наступлением вечера все чаще прибывают машины неотложной помощи и быстрее заполняется приемная. Летний вечер располагает к занятиям спортом на открытом воздухе, что то и дело заканчивается посещением неотложки. В ближайшем парке столкнулись два велосипедиста. В результате: повреждение связок колена, перелом ключицы, множественные ссадины. Женщина 50 лет встала в саду на ящик, чтобы собрать с дерева плоды. Теперь она в гипсовом кабинете, где врач занимается переломом ее лучевой кости.

В терапевтическом отделении в это же время все связано с жидкостью: некоторые люди, особенно пожилые, недостаточно много пили в течение дня, из-за чего произошло обезвоживание. Врачи называют его дегидратацией или эксикозом. Другие же пациенты позволили себе слишком много бокалов и рюмок, не успев вовремя перейти на воду или яблочный сок. В этом случае подходит термин «C_2H_5OH-интоксикация», чаще сокращенный до C_2-интоксикации, то есть алкогольное отравление.

Вдобавок в отделение попала 40-летняя женщина. Оса ужалила ее в палец, на котором та носит обручальное кольцо. Отек распространился настолько, что ювелирное изделие невозможно снять.

Майк вытаскивает щипцы с закругленным пильным полотном. При помощи них можно разрезать кольцо, не повредив палец.

Тем не менее по лицу женщины бегут слезы, и не столько из-за болезненного отека, сколько из-за символической и материальной ценности украшения. Но ответ пациентки на вопрос: «Кольцо или палец?» очевиден. Украшение ведь можно и восстановить.

В девять часов вечера мы сдаем ночную смену. По дороге домой у меня перед глазами всплывают картинки крошечных белых существ на открытой язве у пожилой женщины, рассказ Майка о бездомном мужчине и его трейлере. Добравшись домой и перекусив, я чувствую невероятную усталость. Делюсь с женой тем, что мне довелось пережить сегодня, исключая неприятные детали, насколько это возможно.

Она говорит только:

— Температура 32,8 °C? Но это же ужасно низкая. Как вообще можно выжить при такой?

Должен признать, я не знаю. Поэтому сажусь за компьютер и консультируюсь с интернетом. Действительно, 32 °C — граница между легкой и средней степенью переохлаждения. Тяжелая гипотермия начинается с 28 °C. Человеческий организм может выдержать больше, чем я думал.

Рекордно низкая температура тела, а именно 13,7 °C, была зафиксирована шведским врачом в 1999 году.

После лыжного происшествия в Норвегии Анна Богенхольм упала в замерзший ручей и без сознания провела под ледяной водой 80 минут, прежде чем службе спасения удалось ее найти. Благодаря соответствующим условиям и неустанной заботе врачей ей удалось выжить и даже обойтись без серьезных последствий.

На следующее утро в 7:25 мы с Майком стоим в раздевалке, и кажется, что я отсюда и не уходил. Несмотря на вечернюю усталость, я плохо спал, обуреваемый тревогами и переживаниями предыдущего дня.

— Что с тобой такое? — спрашиваю я Майка, подавляя зевок и завязывая шнурки. — Что-то не так?

— Конечно. Ноги, — кратко отвечает он.

— Ноги?

— Ноги. Когда за ними не следят, меня иногда наизнанку выворачивает. Да я как подумаю об этом… — Майка передергивает. — У нас действительно много неблагополучных пациентов, а ноги — это показатель того, что человек пренебрегает уходом за собой. Особенно если появляется запах. Тебе нужно тоже обратить на это внимание.

Я обязательно учту это, хоть идея мне и не очень нравится. Внутри мы встречаемся с коллегами, которые работали утром. Они приняли смену в шесть часов и сейчас сообщают, что произошло со вчерашнего вечера. Мы стоим у открытых раздвижных дверей процедурного кабинета номер четыре. Внутри мужчина лет 30, спящий в позе эмбриона. Его ночью доставила полиция: он вел себя агрессивно, чем доставил им массу проблем.

Еще раз бросаю взгляд на спящего пациента. Рассказ Свеньи не соответствует тому, что я вижу. Толстощекий парень нормального роста в джинсах и футболке. Поскольку я только что разговаривал с Майком о ногах, обращаю внимание на новые фирменные кроссовки парня. Он бледный и выглядит неспортивным. Светло-русые волосы изящно подстрижены, на гладко выбритых щеках едва заметна щетина.

— Очевидно, что он был под действием наркотиков, — продолжает Свенья. — Мы промывали ему желудок до того, как он заснул. Похоже, он ел пирожные у друзей или нечто, что он считал пирожными. То, что оказалось у него в организме, похоже не на каннабис, а на какое-то другое возбуждающее средство. После полуночи он отправился домой пешком и вдруг почувствовал себя плохо. Он в панике позвонил с мобильного в полицию, которая через некоторое время забрала его. Он был совершенно дезориентирован и агрессивен. Поскольку у него были очевидные признаки наркотического опьянения, его привезли к нам. Когда он прибыл, и речи не могло быть о том, чтобы поставить ему укол. Но когда он проснется, Ютта возьмет у него хотя бы анализ мочи для лаборатории.

Ютта сегодня дежурный терапевт. Мы уже собираемся уходить, как Свенья вспоминает еще кое-что:

— Ах да, а вот здесь лежит шестидесятишестилетний мужчина, который приехал из Хорватии.

Мы с Майком теряем дар речи. Несомненно, думаем мы об одном и том же.

— Крк? — спрашивает Майк коллегу.

— Прошу прощения?

— Крк. Остров. Он приехал оттуда?

— Ах да, с острова Крк, он так сказал. На ночном поезде.

Дверь процедурного кабинета открывается — из него выходит Ютта. Пациент, прибывший к нам издалека, сидит на кушетке боком. У него изможденное лицо, копна седых волос скрывает высокий лоб, а серебряные бакенбарды переходят в короткую густую темно-серую бороду. Он слегка наклонился вперед, и я вижу: он настолько отощал, что из-под кожи стали проглядывать ребра.

Вместе с доктором и Майком мы идем на пост. Проходим мимо большого сенсорного монитора, на котором отображается эскиз отделения, схема расположения участков и кабинетов. Я касаюсь квадратика с изображением четвертого кабинета, нажимаю на сокращение «Кюн, Ол». Открывается окошко с подробной информацией о пациенте. Оливер Кюнерт, 29 лет, предполагаемый диагноз — смешанное отравление. Он здесь почти четыре часа, значит, его привезли около половины четвертого утра. А в пятом кабинете? Райнхольд Швеннике, 1953 года, его доставили 37 минут назад. Клиническая картина: общая слабость, боли в груди.

Это единственные два пациента в терапевтическом отделении, а в отделении неотложной хирургии пусто, как и в холле. Утреннее затишье перед бурей.

— Вчера я разговаривал по телефону с пациентом из Хорватии, — слышу я голос Майка за спиной.

— Правда? Он мне об этом не говорил.

— Я соединил его с Берндом, который посоветовал ему обратиться к врачу.

— Ага, а вместо этого он сел на поезд. Насколько я понимаю, он живет на Крке, наслаждается спокойной жизнью на пенсии. Но у него все еще действует медицинская страховка в Германии. Полагаю, он уверен, что у него что-то серьезное.

— А ты уже точно знаешь, что?

— Пока нет. Но то, что знаю, не предвещает ничего хорошего: кашель в течение длительного времени, дыхательные затруднения, гемоптизис. Он долго никуда не обращался и полноценно не лечился. А теперь к этим симптомам добавились сильные боли, снижение уровня кислорода в крови, дыхательные шумы. Ну а общую картину ты недавно видел.

Майк кивает.

— Сначала сделаем рентген грудной клетки, а дальше посмотрим, — заканчивает свою речь терапевт и садится за компьютер, чтобы распечатать направление.

— Гемо… как это называется? — тихо спрашиваю я Майка.

— Гемоптизис, кровохарканье, — отвечает он. — Любому должно быть ясно, что с этим шутить нельзя. Но некоторые люди игнорируют симптомы, пока возможно. А если ты еще и не доверяешь своей системе здравоохранения…

Я сопровождаю Майка во время утреннего обхода. Мы проверяем, подготовлены ли к приему пациентов процедурные кабинеты, достаточно ли перчаток и перевязочных средств, хватает ли в шкафу для лекарств медикаментов. За исключением нескольких мелочей, которые мы быстро исправляем, все в порядке. Только один кислородный баллон оказывается почти пустым. Индикатор уровня заполнения уже загорается красным — баллон необходимо заменить.

Майк дает мне баллон, который кажется предметом водолазного снаряжения. В таком баллоне содержался бы сжатый воздух, соответствующий по составу атмосфере. В клинике же газовые баллоны заполнены чистым кислородом и совершенно непригодны для погружения.

Мы выходим из отделения через задний ход, спускаемся на лифте на этаж ниже, а затем проходим сквозь лабиринт коридоров, мимо помещений для хранения, тележек с аккуратно сложенным постельным бельем и нагроможденными друг на друга ящиками с напитками. Наконец мы открываем дверь и оказываемся на свежем воздухе. Огромный открытый прицеп грузовика до половины заполнен деревянными и картонными коробками. В тех, что уже выгружены, справа и слева от нас, сухари, кексы, за ними джем и какао.

— Привет, Штефан, — приветствует Майк мужчину в джинсах и футболке, который стоит, вооружившись блокнотом и шариковой ручкой, между продуктовыми пирамидами. Очевидно, что его обязанность — следить за всем этим хаосом.

Больница — не только кабинеты, палаты и медицинский персонал. Я постоянно отмечаю это в отделении скорой помощи: например, когда в конце ночной смены приходят уборщики, когда сотрудник технической поддержки заменяет один из круглосуточно работающих в течение десяти лет мониторов или ремонтирует «домашние ларчики» письменного стола на медицинском посту.

Для одного только поддержания и сохранения инфраструктуры клиники требуется большое количество специалистов. Только если они добросовестно выполняют свои обязанности, можно заложить необходимую для работы врачей и медперсонала основу.

Штефан дает водителю грузовика кое-какие указания, затем я следую за ним и Майком к зарешеченному шкафу для хранения газовых баллонов, закрытому на навесной замок.

— Кислород из соображений безопасности должен храниться на открытом воздухе, — объясняет Майк, в то время как Штефан отпирает замок и берет новый баллон.

Вслед за ним мы проходим в небольшое помещение. Здесь я меняю пустой баллон с кислородом на полный. Сведения об этом вносятся в журнал и удостоверяются подписями в порядке очередности, а затем мы вновь направляемся в отделение. У Майка уже нет времени отнести баллон на место: он должен немедленно разобраться с только что прибывшей пациенткой. Женщина, похоже, страдает от сильной аллергии. Пока он провожает ее в кабинет номер три, мне, несмотря на ее опухшие веки, бросаются в глаза ее юго-восточноазиатские черты.

К нам присоединяется Ютта. По-видимому, пациентка почти не говорит по-немецки, и потому врач на английском спрашивает, есть ли у нее предположения, что вызвало аллергию. Она только качает головой, часто и неглубоко дышит: боится приступа удушья. Майк приносит оксиметр и электрокардиограф.

— Извините, — произносит кто-то за моей спиной. Я оборачиваюсь и вижу заплаканное лицо. Передо мной высокая дама лет 30.

— Может быть, вы… — она сглатывает, глубоко вздыхает, а затем начинает заново: — Можно мне стакан воды?

— Конечно. — На посту всегда есть несколько бутылок. Я открываю одну из них, беру пластиковый стакан из пачки, наполняю и протягиваю ей.

— Пожалуйста.

— Спасибо. — Она делает глоток, вздыхает и говорит: — Понимаете, я просто не могу поверить в то, что произошло с моим мужем, мне кажется это просто нереальным. У меня в голове не укладывается, как такое могло произойти. Такое чувство, будто я его совсем не знаю. Вы понимаете, о чем я?

Налить стакан воды — в этом нет ничего сложного, даже я в этом чувствую себя достаточно квалифицированным. Но теперь разговор начинает меня смущать. Помимо того, я понятия не имею, с кем говорю.

— Вы — госпожа?..

— Кюнерт. Извините, я не… Я думала, вы…

Кюнерт. Это фамилия молодого человека, который поел пирожных и теперь лежит в четвертой палате. Его жена, похоже, потрясена его ночными выходками.

— Можете ли вы сказать, когда можно будет забрать его домой? Дело в том, что у нас есть дети… Мальчики сейчас в садике, но днем мне нужно будет их забрать и…

Ко всему прочему, двое маленьких сыновей. Папа хотел спокойно провести вечер с приятелем, что закончилось вызовом полиции и неожиданным пробуждением в неотложке.

— Прошу прощения, но у меня нет никакой информации, — честно отвечаю я. — А его лечащий врач сейчас занимается неотложным случаем.

При этих словах я указываю в сторону третьего процедурного кабинета, в котором лихорадочно кипит работа. Тем временем подошел рослый мужчина примерно 50 лет с седыми волосами, свободно собранными в конский хвост. Должно быть, родственник пациентки.

— Как только там станет поспокойнее, я скажу, чтобы кто-нибудь к вам подошел. Хорошо?

— Хорошо, — улыбается миссис Кюнерт. — Большое спасибо, — говорит она и с полупустым стаканом в руках возвращается к мужу.

Слева от меня открывается тяжелая дверь кабинета рентгена. Выходит господин Швеннике, пациент, который еще вчера был на острове Крк. Худощавый, в клетчатой фланелевой рубашке с короткими рукавами. Он осторожно оглядывается и, когда мы встречаемся взглядами, вопросительно указывает в сторону кабинета, где его ранее осматривали.

Я киваю, и вот он уже семенит в ту сторону мелкими, немного неуверенными шажками.

На сенсорном мониторе я перетаскиваю пальцем квадратик с ярлыком «Ш, Рa» из рентгенологического кабинета в кабинет пять. Теперь врачи и медсестры сразу увидят, где находится Райнхольд Швеннике. Кроме того, в системе сохраняется время каждой смены местоположения, так что даже в случае возникновения дополнительных вопросов ход его перемещений по отделению можно будет проследить позже.

Через час стабилизировалось состояние женщины в третьей палате. Как я и думал, она родом из Индонезии и приехала всего несколько недель назад. Мужчина с хвостиком — немец, они женаты уже три месяца. Несмотря на то, что угроза жизни, кажется, миновала, а пульс, давление и содержание кислорода в ее крови приближаются к нормальным значениям, Ютта считает наблюдение за состоянием пациентки необходимым, по крайней мере, до завтрашнего дня.

Возникает новая проблема: пациентка заключила в Индонезии договор медицинского страхования на случай болезни за границей, но нет никакой гарантии, что компания действительно возьмет на себя расходы за пребывание в клинике.

Майк звонит своему коллеге из администрации. Он подтверждает, что разрешить лечение в больнице возможно только под залог, и называет сумму депозита в три тысячи евро. Терапевт информирует мужа пациентки о рисках преждевременной выписки. Состояние ее тяжелое, она заметно ослабла, а в следующие несколько часов в любой момент может наступить еще один жизнеугрожающий криз. В таких обстоятельствах мужчина в конечном счете решает обеспечить жене дальнейшее пребывание в клинике.

Когда он уходит в банк, врач садится за диагностический экран, на котором уже высветился рентген грудной клетки господина Швеннике. К врачу присоединяется коллега, и они вместе обсуждают необычную светлую область, образовавшуюся в левом легком. Учитывая жалобы пациента — боль в груди, проблемы с дыханием, кровохарканье, — обе считают возможным возникновение бронхогенной карциномы, то есть рака легких. Следующим пунктом назначения для господина Швеннике будет компьютерный томограф, позволяющий сделать намного более точные снимки тканей. Возможно, поездка в Германию была действительно хорошим решением. Майк выходит из четвертого кабинета. На некотором расстоянии от него господин и госпожа Кюнерт.

— Господин Кюнерт хочет уйти, — прерывает Майк разговор о легком господина Швеннике. — Может быть, ты еще хочешь…

— Да, конечно. — Доктор встает и подходит к паре. — Я уже отдала вам выписку, — говорит она молодому человеку, тень от бороды которого кажется уже немного темнее. — Я, конечно, должна уважать ваше решение не проходить дальнейшее обследование. Но хотела бы отметить: было бы крайне важно узнать, что именно вы вчера приняли. Свяжитесь со своим другом и настаивайте на том, чтобы он предоставил вам эту информацию. И если заметите ухудшение состояния, немедленно возвращайтесь. В зависимости от того, что это за вещество, могут возникнуть повреждения органов или другие опасные осложнения. Вы понимаете?

Господин Кюнерт опечалено кивает и, опустив глаза, быстро идет к выходу за женой.

— Мне кажется, ему все еще очень плохо, — говорю я. — Жаль его.

— Ты же тоже женат, да? — спрашивает Майк.

— Да, конечно, — удивляюсь я.

— Вот именно. Тогда ты должен знать, что сейчас он сделает все, чтобы вызвать сочувствие, лишь бы избежать гнева своей жены. Но рано или поздно кара его настигнет. — На лице Майка промелькнула усмешка. — И вот тогда и только тогда ему действительно стоит посочувствовать.

Когда кто-то умирает

Чего нельзя узнать из книг

Ночная смена в терапевтическом отделении неотложки. Прежде всего нужно обменяться сведениями с коллегой, кратко обсудить состояние каждого пациента: на что следует обратить особое внимание, что уже случилось, а что может произойти?

Мне рассказывают о 88-летней госпоже Рейтер в седьмом кабинете. Все уже организовано, скоро ее заберут и переведут в отделение. Она немного встревожена, но состояние стабильно. Заглядываю в процедурный кабинет. Пациентка закрыла глаза. На ней тонкая ночная рубашка, а ноги и живот покрывает наше одеяло. На первый взгляд кажется, что она спит, а затем я понимаю, что имела в виду моя коллега. Голова и корпус госпожи Рейтер беспрерывно раскачиваются, она то вытягивает ноги, то снова сгибает. Губы тоже шевелятся. Приблизившись, я слышу, как она тихо шепчет: «Радуйся Мария, благодати полная, Господь с тобою». Бесконечная молитва.

Меня переполняет неприятное удушающее чувство жалости. Я пытаюсь сбросить его и выхожу из палаты. Снаружи полно работы. Вечером, когда люди еще на пути домой, а врачебные практики уже закрыты, у нас в отделении очень оживленно. После того, как я закончил обход пациентов, поговорил с дежурным врачом и попытался составить общее представление о том, что нас сегодня ждет, раздается сигнал тревоги от системы прикроватного мониторинга в седьмой палате. Я оставляю все как есть и направляюсь туда.

Тревога госпожи Рейтер только усилилась: от беспорядочного раскачивания она сорвала себе одно из грудных отведений.

У нее все еще шевелятся губы, но вырываются из них совсем тихие стоны. Когда я подхожу ближе, чтобы поправить электроды, в нос ударяет тошнотворный запах. Я поднимаю одеяло и осознаю весь масштаб трагедии. Диарея. Кашеобразный, частично жидкий кал, размазанный по бедрам пациентки до колен. И не только там, но и по ночной рубашке, одеялу, простыне. Ужасное зловоние и грязь. И исправлять все это мне одному. Снаружи сумасшедший дом — ни у кого нет времени мне помогать. Так что я, недолго думая, надеваю резиновые перчатки, беру бумажные полотенца из пачки и принимаюсь за работу.

Вдруг резкий, пронзительный сигнал тревоги доносится из соседнего кабинета, где лежит 62-летний мужчина с избыточным весом и гипертонией. Остановилось сердце? Я выбрасываю бумажные полотенца, быстро снимаю перчатки и влетаю в кабинет. Одновременно со мной туда входит еще один санитар, а секундой позже — дежурный терапевт.

Пациент смотрит на нас осознанно и удивительно бодро. Возможно, мы не на шутку напугали его, но он ни в коей мере не выглядит как после остановки сердца. Через пару секунд к нам приходит осознание: ложная тревога, отключился один из кабелей монитора наблюдения, вот и все. После того, как мы, глубоко вздохнув, снова прикрепляем кабель к электроду, каждый возвращается к тому, чем занимался. Для меня это значит возвращение к женщине из седьмого кабинета. Запах экскрементов распространился по всему помещению до двери, которую я в спешке оставил наполовину открытой. Я вхожу и закрываю ее за собой.

Госпожа Рейтер, похоже, заснула: перевернулась на бок, лежит тихо и больше не издает никаких звуков.

Я пытаюсь не дышать носом, пока надеваю новую пару резиновых перчаток. Только снова взяв бумажные салфетки, я вижу челюсть, упавшую на пол рядом с койкой.

— Миссис Рейтер, вы уронили свою…

Осекаюсь, прикасаюсь к ее плечу и бедру, осторожно переворачивая ее на спину. Глаза все еще закрыты, зато беззубый рот широко раскрыт. Без зубов человек, конечно, выглядит по-другому. Но щеки в момент стали впалыми, а кожа — похожей на мятую землисто-серую бумагу. Кладу руку на сонную артерию миссис Рейтер, чтобы проверить пульс. Его больше нет. Она мертва.

Когда кто-то умирает, я открываю окно.

Я не считаю себя верующим в традиционном смысле этого слова, но то, что в каждом из нас есть что-то вроде души, покидающей тело в момент смерти, кажется мне очевидным. И если это так, зачем же этой душе скитаться по палатам неотложной помощи? Так что я открываю окно! Не знаю, меняется ли что-то от этого или нет. Возможно, это просто что-то вроде ритуала, способа как-то ответить самому себе на то, что в данном случае мы не смогли выполнить свою работу.

Каждому из нас хотелось бы, чтобы на его глазах никто не умирал. Но столкновение со смертью для нас, медиков, неизбежно.

Во время обучения мы получаем теоретическую базу: изучаем основы правильного обращения с телом покойного, учимся выстраивать диалог с родственниками умершего. Все это может быть полезно, но возможности образования все-таки ограничены. Первая смерть всегда будет оставаться особым вызовом — и только с нее начнется настоящий учебный процесс.

Некоторые вещи нельзя освоить в классе или узнать о них из книг, а лишь прожить самому, пройдя через личный опыт.

«Смерть в неотложной помощи» — воображение рисует трагичные сцены: уход из жизни в результате несчастного случая, сердечного приступа или кровоизлияния в мозг. Так бывает. Но реальность такова, что под нашим наблюдением часто умирают очень старые люди. Они находятся в бессознательном состоянии, когда поступают к нам, в настолько тяжелом состоянии, что для них едва ли можно что-либо сделать. Они страдают от хронических и сопутствующих заболеваний и их последствий, которые обычно списывают на старость. Будто это нормальная, естественная смерть в конце долгой жизни. Я бы солгал, если бы признался, что подобные случаи лишают меня сна. Наверное, за годы работы в клинике я просто научился воспринимать смерть как часть жизни.

Это не значит, что смерть в таких случаях оставляет меня равнодушным. Если я сопровождаю пожилого человека, рядом с которым нет родственников в последние часы или даже минуты жизни, и в конце концов оказываюсь рядом с его безжизненным телом, несмотря на повторяемость подобных событий, это всегда своеобразная ситуация, которой присуща странная близость. В то же время я совершенно чужд этому человеку: знаю только его возраст, имя и, возможно, фактический адрес. Я ничего не знаю о том, каким он был, ничего не знаю о его отношениях, переживаниях и опыте, накопленном за 85–90 и более лет жизни. И поэтому я не могу ничего пропустить через себя. Жизнь угасает и улетучивается сквозь приоткрытое окно.

Конечно, можно задать вопрос, правильно ли всегда доставлять людей старческого возраста из дома престарелых в отделение неотложной помощи, когда их состояние становится критическим. Не было бы для них лучше умирать в знакомом месте в окружении людей, которых они хорошо или хоть немного знают?

Нужно ли мучить человека в попытке его реанимировать, если после этого он при удачном стечении обстоятельств сможет прожить еще всего лишь несколько часов или дней, но, скорее всего, уже без сознания, со шрамами и рубцами на теле, которые останутся после «оживления»? Вы хотели бы, когда этот момент настанет, прощаться с жизнью в стерильном процедурном кабинете в отделении неотложки, лежа на неудобной больничной койке в окружении взволнованных медсестер и врачей, под скрип шагов то и дело входящих и выходящих пациентов?

Для лечащих врачей такие ситуации — весьма деликатные с этической и юридической точки зрения.

Отказ от жизнеобеспечения при отсутствии достаточных оснований может быть расценен как халатность или даже убийство, за которое врач понесет ответственность. На практике часто применяется принцип «in dubio pro vita»: в случае сомнений действуй в пользу жизни.

С другой стороны, суд может посчитать помощь нанесением вреда здоровью, если, например, были предприняты реанимационные меры против явно выраженной воли пациента. Право на выбор — это высшая ценность, и даже при отсутствии четкого, однозначного распоряжения пациента медики обязаны определять предполагаемую волю пострадавшего. Такие дискуссионные ситуации, в которых важную роль играют родственники, происходят в реанимации очень часто. Основополагающее, но с юридической точки зрения недостаточно выраженное распоряжение пациента может также послужить отправной точкой принятия решения реаниматологами, как и искренние предположения лиц из окружения пациента.

Поэтому любой письменный документ лучше, чем его отсутствие. И любой такой болезненный и неприятный разговор, проведенный в семье на эту тему, может иметь огромное значение. Для самого пациента, его родственников и, не в последнюю очередь, для врачей, которые должны принимать меры, и для медсестер, которые хотели бы создать человеку такие условия в конце жизни, каких ему бы хотелось.

Не стоит заблуждаться: личную позицию в отношении поддерживающей терапии необходимо прояснять не только когда речь идет о пожилых или смертельно больных пациентах. Несчастный случай или быстро прогрессирующая болезнь могут в один момент толкнуть любого совершенно здорового молодого человека на порог смерти, не спросив его воли. Мы также постоянно сталкиваемся с этим в центральном отделении неотложной помощи и, безусловно, правильно реагировать в таких случаях — это один из самых серьезных вызовов нашей профессии.

Несчастный случай на магистральной дороге, ведущей в наш город. Спортивный автомобиль врезался во встречный микроавтобус. На заднем сидении был 15-летний парень, которого привезли к нам. В тот день у меня была ночная смена.

О прибытии пациента с множественными травмами было объявлено заранее, так что с нашей стороны все идет по плану: команда реаниматологов уже на месте, когда прибывает машина. Врачи неотложной помощи и санитары описывают состояние пациента после аварии и принятые меры, помогают переместить его в реанимацию. Напряжение висит в воздухе во всем отделении. Уже через несколько минут после поступления мальчика становится ясно, что его шансы очень плохи, особенно из-за огромных кровопотерь.

В таких случаях приоритеты ясны: когда в отделении неотложки занята реанимация, все остальное отходит на второй план. В приемном зале на экране мигает надпись с просьбой с пониманием отнестись к возможным задержкам. Тем не менее, кто-то из среднего персонала приемного отделения должен держать все под контролем и как можно скорее позаботиться о других пациентах.

Даже если врача сейчас нет, можно вывести людей из приемного зала, зарегистрировать основные показатели, принять первые меры и как можно лучше подготовить их к предстоящему обследованию.

Сегодня это моя задача. Поэтому, в то время как совсем рядом со мной продолжается борьба за жизнь мальчика, я приветствую мужчину средних лет, который обратился в неотложную помощь из-за слабых болей в животе. То, что обычно является для меня само собой разумеющимся, а именно уделить безраздельное внимание тому, за кого в данным момент отвечаю, сейчас дается мне с трудом. Я должен совладать с собой, чтобы не казаться нетерпеливым и нервным, пока провожаю пациента в процедурный кабинет, а он отвечает на обычные вопросы: не ел ли в последние два часа и не принимал ли ничего необычного. Нет, кроме болей в животе, у него нет других жалоб. Да, он может нормально ходить в туалет, но сейчас нет позывов. Об этом я обычно спрашиваю перед установкой электродов для ЭКГ или катетера. Причина чисто практическая: я просто не хочу через какое-то время проделывать все заново, если пациент все-таки отлучится.

Я ввожу первичные значения в компьютер в кабинете: давление, сердечный ритм, температура. Затем начинаю устанавливать электроды на верхнюю часть груди и конечности пациента. Я знаю, что терапевт обязательно запросит ЭКГ, чтобы исключить проблемы с сердцем. Я объясняю пациенту, что, к сожалению, доктору может понадобиться время, так как в реанимации сейчас лечат тяжелобольного.

Мужчина молчит. Он не жалуется, но и не произносит ни слова в ответ. Вместо этого он морщится, проводя рукой по животу. Видимо, ищет наиболее болезненную точку. Здесь? Он наклоняется, качает головой, снова проверяет. Опять слева?

Он вообще меня слышал? Если да, неужели для него это не имеет никакого значения? Или я выразился слишком общо и неясно? Возможно, следовало сказать: там, за стеной, медики, вооруженные самым современным оборудованием, борются за жизнь 15-летнего подростка из-за того, что какой-то неизвестный лихач полчаса назад пошел на рискованный обгон? Глупо. Чего же я жду? Это я вот-вот выйду из роли. А этот человек ведет себя совершенно нормально. Он попал в больницу по понятным причинам. Он понимает, что его проблема в настоящий момент — не главный приоритет. Тем не менее, он погружен в самого себя: в мысли о себе, о тупой боли под грудью, которая, как он говорит, немного усиливается, когда он слегка поворачивается вправо.

Я киваю, показываю ему кнопку вызова медперсонала, на которую он может нажать, если ему что-то понадобится. Выхожу из кабинета. В коридоре, неподалеку от дверей реанимации, я вижу группу коллег, собравшихся у поста. Они замечают меня. У них невеселые лица, кто-то качает головой. Он не справился. Мы не справились.

Я замираю: вдруг забыл, куда шел. Где-то сейчас его родители, думаю я, и они еще не знают. Отец и мать. Они больше не увидят своего сына живым. Разве это не безумие, когда твой ребенок умирает, а ты не рядом с ним?

Позади раздается звонок из кабинета. Я на автомате разворачиваюсь, одним движением открываю раздвижную дверь и заглядываю внутрь. «Мне нужно в туалет», — говорит пациент на кушетке. Ему немного неловко, но он терпел уже достаточно долгое время. Он не хотел жаловаться и понимает, что у нас сегодня напряженный день, но предполагал, что некоторые процедуры проходят в неотложке быстрее.

Примечание: шоковый зал

Шоковый зал — одна из важнейших структур отделения центральной неотложной помощи. Здесь оказывают помощь пациентам с серьезными травмами или в опасном для жизни состоянии. К ним относятся, прежде всего: политравма (несколько одновременно полученных представляющих угрозу для жизни травм), инфаркт, инсульт, черепно-мозговые травмы и сепсис (заражение крови).

В таких случаях решающее значение в выборе лечебных средств и порядка действий имеет временной фактор: как правило, из службы спасения или скорой помощи заранее поступает сигнал о необходимости отправки в реанимацию, чтобы к прибытию пациента была готова команда врачей различных профилей, санитаров и медсестер. В реанимации под рукой все оборудование, которое может потребоваться для диагностики и оказания первой помощи, в непосредственной близости находится компьютерный томограф.

В отделении неотложной помощи, как описано в этой книге, может также иметься несколько специализированных реанимаций, например, одна — для случаев, требующих срочного хирургического вмешательства, другая — для срочных неврологических синдромов. Это, как и состав команды реаниматологов, зависит от внутренней организации отдельно взятой клиники. Но есть правило, в равной степени справедливое для всех: команда должна действовать как единое целое и чувствовать время, ведь в реанимации каждая минута на счету.

Как раз при политравме необходимо установить порядок: лечить в первую очередь необходимо то, что непосредственно угрожает жизни пациента («treat first what kills first»). Поэтому мы методично следуем схеме ABCDE: Airway (дыхательные пути), Breathing (дыхание), Circulation (кровообращение), Disability (неврологические нарушения), Exposure (общее обследование организма).

Слегка не в духе

Слишком много всего

— Эй, ковбои, будьте добры, не ложитесь на стойку! У нас все-таки здесь не салон-вагон!

Возможно, я был слишком резок. Но то, что Вилли и Карл уже в третий раз привозят к нам кого-то, не дает им права разваливаться здесь как у себя в пабе. Как это будет выглядеть?

Два богатыря-санитара обмениваются многозначительными взглядами, снимают локти со стойки и выпрямляются. Я знаю, что они думают: «О, похоже, Майк сегодня немного не в духе, но с этим ничего не поделаешь. Не стоит ему так задирать нос». Легко им говорить. Разгрузить носилки, отдохнуть пару минут и снова испариться, чтобы привезти «вновь поступивших». А мы должны все успевать, несмотря на нехватку персонала.

Неприятности в эту смену начались с сообщения в WhatsApp: Макс выпал из строя. Тошнота и рвота — похоже, ему действительно очень плохо. На месте я не смог бы организовать замену, но, по крайней мере, Соферл сможет пораньше прийти на вечернюю смену. А до этого я должен оставаться в отделении неотложной хирургии.

Только сейчас я замечаю новую пациентку — эфемерную блондинку с темными кругами под глазами. Вероятно, она моего возраста, но кажется, что годы ее были долгими и трудными. Между мощными мужчинами справа и слева ее почти не видно, она едва достает им до груди.

Она нервно кусает губы, исподлобья смотрит на стойку и молчит.

— Синдром отмены, — объясняет Вилли. Прежде чем я успеваю задать вопрос, он добавляет: — C_2.

Алкоголь. Теперь у нас начинается небольшая беседа с пациенткой. Она говорит, что хочет бросить пить. Но, кажется, не может сделать это без посторонней помощи. Я спрашиваю, употребляла ли она сегодня спиртное. Она кивает: «Бутылочку вина». Отворачиваюсь на секунду: на табло поступивших без пятнадцати двенадцать. Замечательно. Эта женщина не выглядит нетрезвой. Когда так часто сталкиваешься с последствиями чрезмерного употребления алкоголя, пропустить их невозможно, даже если пациент пытается скрыть свои привычки. Но здесь я бы ничего не заметил — и это безошибочный признак действительно тяжелого случая.

Бернд, дежурный терапевт, быстро переговаривает с пациенткой, пока Вилли и Карл прощаются. Затем я провожаю женщину в седьмой кабинет, где оформляю ее, регистрирую жизненные показатели, беру кровь и отправляю в лабораторию.

— Думаю, я ее знаю, — говорит Бернд по возвращении на пост. — Если я не ошибаюсь, она была у нас несколько месяцев назад. По тому же вопросу.

У меня нет времени на комментарии: меня ждут в отделении травматологии, где нужно осмотреть господина Топрачека. Ему 39 лет, и он прибыл к нам сегодня рано утром — почти прямиком с Филиппин. Четыре недели назад в отпуске он получил сложный перелом голени в мотоаварии, после чего проходил терапию в местной больнице. По совету друзей господин Топрачек был госпитализирован в престижную частную клинику.

После операции пациент оставался в клинике до тех пор, пока его транспортировку не посчитали возможной, затем полетел, с ногой в гипсе, в Германию. Дорога домой привела его к нам. После долгого путешествия ему было очень больно, сказал он. Насколько мы поняли, частная клиника на Филиппинах произвела впечатление на господина Топрачека. Каждому, кто его слушает, он сообщает об удивительно компетентных врачах, чрезвычайно внимательном отношении медсестер и санитарок, медицинском оборудовании, которого он никогда не видел, и не в последнюю очередь о превосходных санитарно-гигиенических условиях. Он показывает снимки премиум-клиники на своем смартфоне. Там же у него есть снимки КТ. Из-за всего этого тем более обескураживающим становится вердикт Жан-Пьера после тщательного осмотра его голени:

— Нужно оперировать снова, и как можно скорее.

Мы снимаем бинт, и из раны начинает течь гной. Материал все еще исследуется в лаборатории, но уже сейчас ясно, что голень, скорее всего, можно спасти, только если действовать немедленно. В худшем случае может произойти сепсис — тогда жизнь господина Топрачека окажется под угрозой.

«Возможно, это какая-то ошибка», — думает пациент: он не может поверить, что ему еще раз нужно делать операцию, и так скоро. Его недоверие трудно не заметить. Он явно посчитал, что Жан-Пьер предвзято отнесся к тем филиппинским врачам. Как будто наш хирург хочет вскрыть голень лишь из принципа, а не по медицинской необходимости. Мы изолируем господина Топрачека, чтобы инфекция не могла распространяться, подвергая опасности пациентов в одиннадцатом кабинете. Затем снова берем анализ крови и ставим катетер для ввода антибиотиков.

Я надеваю необходимую защитную одежду, вхожу в кабинет и спрашиваю пациента о самочувствии. Он отрывает взгляд от смартфона. До начала операции он хочет поговорить по телефону с матерью. К сожалению, он не может с ней связаться, хотя уже полчаса пытается. Я делаю глубокий вдох, регистрирую основные показатели, позволяю ему снова вернуться к телефону. Ему 39 лет, а он должен спросить у матери, может ли доктор сделать ему необходимую, возможно даже жизненно необходимую, операцию. Лучше мне просто промолчать, иначе я рискую писать заявление на увольнение. У меня в кармане вибрирует телефон. Достаю его и вижу, что мне прислал сообщение мой друг Зепп. Личный «триумф». Он побил мой рекорд, быстрее добравшись домой. Мы договорились о правилах игры: 10,5 километров, набор высоты 650 метров на горном велосипеде по щебню и асфальту. Несколько недель я лидировал, а теперь он опередил меня на минуту. Поздравляю, паршивец. Зепп работает в офисе, всегда заканчивает в половине шестого вечера и отдыхает каждые выходные. Даже не представляю, что бы делал в свободное время при столь идеальных обстоятельствах. Мои биоритмы по сравнению с его находятся в плачевном состоянии. Сменный график. Но я не жалуюсь. Хотя, возможно, хотел бы. Но не буду этого делать: это было бы похоже на оправдание. А оправдания никого не интересуют, только рекорды.

Пока я бросаю телефон в карман, из девятого кабинета выходит Жан-Пьер. Внутри на кушетке сидит высокий упитанный 17-летний юноша, рядом стоит полноватая женщина. У мальчика сильные боли в колене после недавней прогулки.

— Это не перелом и не растяжение. Боли — последствия ожирения, — говорит Жан-Пьер. — Я дал ему обезболивающее, которое также имеет противовоспалительное действие, а вон там, пожалуйста, костыли. Я пока закончу писать заключение.

Я киваю и собираюсь идти в помещение, где хранятся материалы, но вовремя возвращаюсь, чтобы сначала направиться в процедурный кабинет.

— Будем взвешиваться или ты знаешь свой вес? — спрашиваю мальчика. Он пожимает плечами и вопросительно смотрит на маму. Еще один. Я чувствую, как у меня сжимаются челюсти. Это плохой знак. Глубокий вдох, Майк. У меня в кармане вибрирует телефон. Я понял, Зепп, ты крут. А теперь позволь мне спокойно поработать.

— Когда мы взвешивались в прошлый раз, — говорит женщина, — он был примерно в моем весе. Около ста двадцати пяти килограммов. Но это, опять же… — мать и сын, задумавшись, синхронно наклоняют головы влево. — Тринадцать месяцев назад.

— Все ясно.

Захожу в помещение-склад материалов, беру пару костылей высокой устойчивости, возвращаюсь к пациенту, устанавливаю костыли с опорой под локоть по росту мальчика и даю ему в руки.

— Они выдерживают до ста пятидесяти килограммов, этого должно быть достаточно.

Мама и сын удивленно смотрят на меня, но у меня нет времени миндальничать. У меня вообще слишком мало времени. Как раз в этот момент снова раздался сигнал с табло поступивших. Потому я прощаюсь и возвращаюсь на медпост. Объявление на экране таково: «М24, аспирация, ШКГ 15, не интубирован».

Молодому человеку в трахею попал посторонний предмет. Судя по состоянию пациента, ситуация грозит стать критичной. Поступит через пять минут.

Я все еще жду сообщений от коллег по поводу изменений в завтрашнем графике — в одну секунду Макс, пожалуй, не встанет на ноги. Но если я сейчас выключу телефон, Зепп не сможет дальше действовать мне на нервы. А это уже очень много значит. Взглянув на экран, я вижу новое сообщение не от Зеппа, а от моей жены. Фотография забавного щенка. Какой-то метис с поникшими ушами, который ищет дом и смотрит на меня так, как будто бы я — его последняя надежда. Под картинкой подпись: «Но он же такой милый… Что думаешь?» и три игривых смайла. Я так не думаю. Она вонзает мне нож в спину. Неделями я объясняю дочери, что о покупке собаки сейчас не может быть и речи. А жена до сих пор не участвовала в этом обсуждении. И я понимаю почему. Ей тяжело отказывать ребенку в искреннем желании заботиться о другом. Но то, что она таким образом переводит стрелки, — это уже слишком.

— Извините.

Я поднимаю глаза. Белокурая женщина, которая оказалась здесь из-за абстинентного синдрома[10], покинула процедурную и теперь стоит по ту сторону стойки.

— Могу я ненадолго выйти покурить? — в доказательство своих намерений она сжимает в руке несколько примятую сигарету.

— Да, конечно, — отвечаю я.

— Спасибо.

Она быстро уходит, и большее ее не видно. Видимо, в этот раз ее мотивация побороть зависимость оказалась не слишком сильной. Но кто я такой, чтобы об этом судить? И какой смысл ее не пускать? Я знаю, что некоторые из моих коллег более бескомпромиссны, когда доходит до просьб покинуть здание больницы, чтоб сделать пару затяжек. Но я считаю, что если запрещать пациентам с зависимостью во время реабилитации снимать таким образом стресс, то они могут стать еще более нервными, чем до терапии. Какая от этого польза? В конце концов, я думаю об этом больше, чем нужно. Мы все взрослые люди, и у нас здесь не тюрьма. Я был бы менее спокоен, если бы уже поставил пациентке катетер. Через венозные канюли в кровоток, в конце концов, может попасть все что угодно. И если их удаляет неспециалист, как правило, это заканчивается большими неприятностями. Поэтому мы понимаем, что если пациент сбежал от нас с катетером, нам нужно сообщить об этом в полицию.

На рабочем месте у компьютера разложены листочки, клейкие бумажки, блокноты и направления. Все осталось нетронутым, так как мне пришлось провести все утро в отделении неотложной хирургии. Если я в ближайшее время не наведу здесь порядок, то полностью погрязну в хаосе. Чего же я жду? Быстро пересматриваю все стопки и отделяю нужное от того, что пора отправить в корзину. Затем беру в руки папку, в которой хранятся документы пациентов, и подшиваю новые листы. В это время пару раз звонит стационарный телефон, но я не могу прерываться. Правая рука занята сортировкой, а левым плечом я держу трубку, взгляд же скользит по экрану и бумагам. Каким-то образом мне еще и удается обменяться парой слов на жестовом языке с Берндом, когда тот переходит из одного процедурного кабинета в другой.

То, что другие люди называют многозадачностью, мы называем просто работой. Едва я победил беспорядок, как снова слышится характерный щелчок, с которым открывается автоматическая входная дверь. Возвращаются Вилли и Карл. На каталке с откинутой спинкой сидит молодой человек. Очевидно, у него, как и было заявлено, аспирация. Он слегка бледноват, что касается остального, кажется, все стабильно.

— Эй, шериф, ковбои вернулись в город.

У меня снова сводит челюсть. Вилли, должно быть, вполне сносный санитар, но в такие дни, как сегодня, мне хочется надеяться, что скоро он последует своему истинному предназначению и начнет работать комиком. Я оставляю его приветствие без ответа и обращаюсь к молодому человеку на каталке:

— Добрый день. Вы можете говорить?

Он прикасается рукой к шее, откашливается и отвечает:

— Да, могу.

Звучит обнадеживающе.

— Он поперхнулся рисом дома во время ужина, — объясняет Карл, пока его коллега тянется за бумагами.

— Это произошло совершенно неожиданно, резко, — вспоминает пациент. — Я внезапно почувствовал, что не могу ни дышать, ни говорить. Потом начался приступ кашля. Но сейчас мне немного лучше. Наверное… — он ищущим взглядом окидывает кабинет. — Можно мне стакан воды? Я думаю, что все будет в порядке и мне не придется больше вас тревожить.

К скрежету челюстью присоединяется стук в висках. Это значит, что я близок к эмоциональному взрыву. Вилли и Карл одновременно делают шаг назад — в безопасность, оставляя своего подопечного в беде, которую он на себя навлек. Позади автоматически открывается дверь. Пациентка из седьмого кабинета возвращается, покурив.

Проходя мимо, она приветственно машет нам рукой, а затем исчезает в процедурной. Вот как бывает, Майк. Иногда кажется, что видишь человека насквозь, а на деле все оказывается совсем иначе. И то же самое относится, возможно, и к молодому человеку, который сейчас сидит напротив тебя. Он не знает, что тебе сейчас приходится, стиснув зубы, работать за двоих и потому даже от шуток Вилли у тебя подскакивает давление. Он не виноват, что пациент, который не в состоянии принять никакого решения без совета матери, сомневается в компетентности опытного хирурга. И побитые рекорды или фотографии милых щеночков тоже никак его не касаются. Признаюсь, его слова звучат так, будто его привезли сюда насильно, а чтобы решить проблему, ему достаточно всего лишь одного глотка воды. Но, возможно, я неправильно его понял.

Я усилием воли заставляю себя не обращать внимания на ноющую челюсть и пульсирующие виски, сохранять спокойствие и осведомиться еще раз:

— Почему вы позвонили в скорую?

— Эмм… — пациент сглатывает и снова касается шеи. — Это был не я. Я ужинал не один, понимаете, а вместе с родителями. И когда я внезапно закашлялся… Моя мама сказала, что нам нужно…

— Остановитесь! — я не хочу этого слышать. Иначе я за себя больше не ручаюсь. Что вообще с ними сегодня, с этими людьми? Что, я сегодня утром не туда свернул и оказался в отделении «мама и малыш»? Или все это просто какой-то дурной розыгрыш? Где здесь скрытая камера?

— Майк, — вдруг появляется Свенья. — Я разберусь с этим. Бернд сказал, что пациентке в седьмом кабинете нужно дать еще один миллиграмм тавора.

В первую очередь мы в отделении неотложной помощи отвечаем за доверенных нам пациентов. Но при этом мы еще и команда. А работая в команде, мы стараемся замечать, когда кто-то переходит грань. Иногда достаточно малого, чтобы разрядить обстановку.

Я иду к шкафу с лекарствами за нужной дозой тавора. Это поможет пациентке при интоксикации. Она будет длиться несколько дней, которые женщина будет находиться здесь, в больнице. После этого, если согласится, она получит место в психиатрической клинике.

Девушка в седьмом кабинете лежит на кушетке, покачивая ногой. Она встречает меня с вымученной улыбкой. Я даю ей таблетки, измеряю давление. В этот момент у меня снова вибрирует телефон. Мне действительно нужно выключить эту чертову штуковину.

— А почему пьете? — спрашиваю я, пока ввожу только что полученные показатели и дозировку принятого препарата.

Пациентка коротко и горько усмехается. Когда я уже думаю, что ее ответ этим и ограничится, она невнятно бормочет:

— Иногда я просто не могу справиться. Слишком много всего.

Я поворачиваю голову. Она жует ноготь левого большого пальца, не прекращая качать коленями туда-сюда. Скоро таблетка подействует.

— Вот звонок, — я поднимаю маленькую коробочку с красной кнопкой, ставлю на кушетку рядом с ней. — Нажмите, если что-нибудь понадобится.

Она кивает, снова натягивает улыбку. «Иногда я просто не могу справиться». Я вытаскиваю телефон из кармана. Пишет жена. «Не переживай, забудь про щенка. Наша дочурка стащила у меня телефон…» Смайлик, пожимающий плечами, а рядом — улыбочка. Я выключаю телефон, прячу в кармане и возвращаюсь на пост. Вилли и Карл уже в пути. Тучный мальчик на костылях в сопровождении матери ковыляет к выходу мимо поглощавшего рис пациента, сидящего на одном из крайних откидных стульев и робко пьющего из пластиковой чашки. Свенья приглашает пациента из приемной. Позади меня Жан-Пьер разговаривает по телефону: решается вопрос о срочной операции на голени мужчины, вернувшегося с Филиппин. Она состоится сегодня вечером.

Вообще-то я люблю собак. И я должен признать, что пес на картинке очень симпатичный. Может, нам стоит обсудить эту тему еще раз? Уже без нервов.

График неотложки (Михаэль Штайдль)

20 марта 2020

Совместно с руководящим составом мы разработали график работы обслуживающего персонала центральной неотложной помощи: две смены по 12 часов — с 7 до 19 часов и с 19 до 7. Это приведет к увеличению количества персонала на месте, что будет крайне необходимо в связи с быстрым ростом числа пациентов, который мы ожидаем. С другой стороны, такой двусменный режим вряд ли сможет долго просуществовать. Поэтому не будем раньше времени «тратить порох» и останемся в нормальном режиме, пока это возможно. Сейчас я в основном занят организационными вопросами. В данный момент я с другими руководителями вынужден как можно меньше работать непосредственно с пациентами, чтобы не заразиться, а следовательно, не выпасть из жизни больницы. Поэтому моя работа по сменам прекратилась. Вместо этого я каждый день прихожу в отделение в половине восьмого, работаю десять, одиннадцать или двенадцать часов и, кроме того, постоянно нахожусь в ожидании вызова на тот случай, если коллегам станет действительно туго.

Я редко когда работал так много, как в прошлые и, вероятно, ближайшие недели. В момент окончания ранней смены и начала поздней — в это время присутствует большинство сотрудников — я созвал всех на незапланированную пятиминутку в реанимации. Я хочу представить концепцию нового графика дежурств и спросить коллег об их мнении по этому поводу. В конце концов, это масштабное изменение их режима работы, о котором нельзя просто поставить в известность. Я держу в руках распечатку предварительно составленного графика дежурств. Поскольку мы пока не знаем, когда он вступит в силу, на первой строке не указаны дни недели и другие сведения, как обычно. Вместо этого график начинается с «дня X». Это может быть завтра или послезавтра, может быть на следующей неделе или через неделю. Для нас в неотложке это очень странная ситуация.

Мы привыкли всегда ожидать непредсказуемого. Это значит быть готовым как участвовать в отдельной судьбе, так и оказывать помощь многочисленным жертвам природных катаклизмов, террористических актов, перестрелок, массовых аварий или железнодорожных катастроф. Для таких случаев существуют командно-штабные учения и установленный порядок действий, которому, возможно, нужно будет следовать. Если такое несчастье произойдет, ситуация сразу же станет острой, график вступит в силу немедленно. За этим последует несколько часов, а возможно, и дней, крайнего напряжения — ограниченный промежуток времени, «чрезвычайное положение», после которого течение жизни быстро нормализуется.

С COVID-19 иная картина. Мы знаем, как будет развиваться ситуация, из опыта, накопленного в других странах мира. Поэтому у нас даже есть возможность подготовиться.

Но и теперь следует готовиться к тому, что у нас будет необычайно длительное чрезвычайное положение. Мы не можем убедить себя, что поработаем два-три дня с изрядной нагрузкой, превышающей наши психические и физические пределы, чтобы справиться с этой ситуацией, а потом снова выдохнем. Нет, учитывая то, что сейчас творится, мы должны разумно тратить силы. Это будет не спринт, а скорее марафон. В реанимации я оглашаю график работы в этот период. Мне нужно поторопиться, потому что снаружи продолжается работа: привозят новых пациентов, а остальные требуют нашего внимания.

Подняв голову, я вижу глаза, выглядывающие из-под масок и защитных колпаков — одних ношение экипировки утомляет, других концентрирует. Мне не нужно ничего говорить. Каждый и каждая здесь достаточно долго, чтобы понять, что означает 12-часовая рабочая смена — часто мы чувствуем себя обессиленными и после восьмичасовой. Поэтому я ожидаю возражений и протестов. Я не могу никого принудить работать сверхурочно. Дав свои краткие комментарии, сразу же спрашиваю, кто согласен с планом. На несколько секунд воцаряется тишина, и только снаружи проникают приглушенные голоса врачей, медиков и пациентов, а также стук колес каталки. Тогда Кристоф поднимает руку: «Согласен». Его примеру следует Свенья. В следующий момент вижу только поднятые руки. Без исключений, без уточняющих вопросов, без возражений. «Мы — одна команда, — заключено в этом коллективном жесте, — мы преодолеем это вместе».

Пока я выражаю благодарность и отпускаю докторов, радуюсь, что на мне маска. Она хорошо скрывает лицо. Надеюсь, никто не заметил, что я едва сдержал слезы.

Мы не в кино

Ящик, в котором мы заканчиваем

Сегодня меня навестит Джулия. У нее встреча в городе, и она по возможности заедет в больницу. Когда я в условленное время открываю дверь, моя жена уже ждет. Большинство пациентов и их близких, пребывающих в приемном зале, с надеждой поднимают глаза каждый раз, когда слышится характерный щелчок. На этот раз перед ними несколько неожиданное зрелище: выходит мужчина в медицинской одежде и быстрым шагом направляется к только что появившейся хрупкой даме с распущенными темными волосами, одетой в ярко-зеленое пальто, и целует ее в губы.

Мы выходим из приемной через тамбур с автоматическими дверями, попадаем наружу и останавливаемся на подъездной дорожке от стоянки для машин скорой до входа в отделение неотложки. Эта дорожка тянется словно мостик, по которому доставляют больных и грузы. Я еще не узнавал у Майка, что именно привозят на склад. Джулия спрашивает, как прошел мой день и было ли сегодня что-нибудь интересное.

Я думаю об онкобольной из шестой палаты. Затем об увядающей алкозависимой, которой врач пытался объяснить, что при ее поражении печени каждая кружка пива может представлять опасность для жизни. Я вспоминаю о том, как Майк после поступления утром 90-летней пациентки из дома престарелых объяснил мне, что такое дыхание Чейна — Стокса: повторяющаяся с определенной периодичностью модель дыхания, которая в сочетании с другими симптомами, например холодными конечностями и наличием сухой кожи с мраморным оттенком, считается признаком близкой смерти.

Но я не хочу сейчас рассказывать обо всем этом.

За последние несколько недель мы с женой слишком много говорили о болезнях и несчастных случаях, о страданиях и смерти. Я знаю, что Джулию это не оставляет равнодушной. У меня нет никакого желания омрачать это солнечное мгновение печальными историями.

— Недавно один пациент ушел, потому что мы попросили его немного подождать со своей болью в спине, — говорю я. — Ну знаешь, у нас здесь всегда много событий.

— Значит, ему было не так уж плохо, да?

— Ну, едва он уехал, как снова вернулся, но на этот раз на скорой. Он увидел, что те, кого привозят санитары, обычно могут сразу попасть в зону лечения. Поэтому он дошел до ближайшего перекрестка и позвонил в скорую. Это если вкратце. Но это ничего не поменяло: его состояние во второй раз было точно таким же, как и прежде. Поэтому они попросили его слезть с каталки и занять место в приемном зале.

— Вот люди бывают…

— Не то слово. Сейчас, подожди секунду… — мой взгляд цепляется за темно-серый фургон, который, должно быть, проехал под мостом по дорожке и теперь припарковался перед двойными дверями с левой стороны от узкого тротуара. Сквозь широко распахнутые задние двери открывается вид на просторный багажник, облицованный сверкающей нержавеющей сталью. — О, а здесь у нас сегодня танцор.

— Танцор? Балетный?

— Нет. Скорее такой… — я изображаю несколько пластичных диско-движений.

— И что он там делает? — Джулия хихикает.

— Он танцует под воображаемую музыку. Бесконечно, даже в процедурном кабинете. Его привезла сюда мать. Вчера он, видимо, «закинулся» чем-то, и теперь…

Через плечо Джулии я замечаю, как внизу открываются двойные двери. Мужчина в темном костюме проходит пару метров до припаркованного грузовика и нажимает на кнопку, багажное плато начинает медленно выдвигаться назад.

— Ну вот, и теперь не может остановиться. Поэтому не так-то легко зафиксировать его жизненные показатели, чтобы зарегистрировать их. Учитывая, что он сам считает, что с ним все в порядке… Он в замечательном настроении, но не очень понимает, чего от него хотят.

— Сколько ему лет? — спрашивает Джулия.

— Двадцать пять.

Плато останавливается, на полметра выступив за заднюю часть фургона. Человек в темном костюме поднимает взгляд и поворачивается в сторону двойных дверей. Очевидно, кто-то должен появиться там с минуты на минуту.

— Значит, он уже совершеннолетий. Тогда можно ли удерживать его здесь, если он этого не хочет?

— В принципе, нет. Но врачи, конечно, должны действовать в интересах пациента, а в этом конкретном случае нельзя исключать, что его здоровью угрожает опасность. В основном это зависит от того, что он принял. Пока об этом точно ничего не известно. Анализ мочи затянулся, а это могло бы сказаться на дипломатической карьере Майка.

Теперь снова происходит какое-то движение внизу у двери. На колесиках выдвигается светло-коричневый деревянный ящик удлиненной формы. Гроб.

— Если бы он его не убедил помочиться в стаканчик? — спрашивает Джулия, так как я на мгновение прервал свой рассказ.

— Да. После того, как проба была получена, парень снова пустился в пляс.

Я стараюсь не смотреть вниз, пока говорю. Теперь они погружают гроб в машину. С этого расстояния молодые люди похожи друг на друга как две капли воды, вероятно, потому, что они одеты в одинаковые неброские строгие костюмы.

— Мне тревожно наблюдать подобное, — продолжаю я. Решив в этом разговоре не затрагивать тему смерти, я медленно отодвигаюсь подальше от моста и от фургона. — С другой стороны, в этом есть и позитивный момент. Любой, кто входит в процедурный кабинет, вскоре выходит оттуда немного в более приподнятом состоянии духа.

— Боже! — Джулия с притворным ужасом зажимает рукой рот. — Значит, у него что-то заразное?

— Ты имеешь в виду… Бит-бациллы?

— Да. Или страшная тусовочная оспа!

— Фанк-лихорадка?

— Техно-гонорея?

— Герпес хип-хопа?

Придумывая на ходу нелепые названия фантастических инфекций, мы, оставив позади машину скорой, прогулочным шагом направляемся в сторону велосипедной стоянки, где припаркован в том числе и горный велосипед Майка. Еще несколько минут наслаждаемся солнцем, пока Джулия рассказывает мне о своей встрече в городе и дальнейших планах на день. Попрощавшись с ней, я останавливаюсь на мосту.

Фургон все еще на дорожке, но теперь в него погружено уже два гроба. Гидравлически регулируемый пол, на котором они стоят, настроен и поднят таким образом, что теперь под ним есть место еще для двух гробов. Снова появляются джентльмены в костюмах и выталкивают третий через двойные двери.

— Что происходит, когда здесь кто-то умирает? — спрашиваю я Майка, когда через несколько минут снова сижу рядом с ним на посту. — Я имею в виду, каков порядок действий?

Мы с Майком уже пару раз обсуждали смерть в неотложной помощи. Но речь шла главным образом о времени приближения смерти, то есть о том, каково это — бороться за жизнь пациента. Относительно того, что происходит, когда эта битва проиграна, мы обсуждали только психологический аспект. Майк рассказал мне о несложных «ритуалах», которые облегчают ему и некоторым его коллегам принятие смерти. Кроме того, он показал мне один из залов для прощания, обустроенных в больнице в нескольких местах, чтобы предоставить родственникам достойные условия для прощания с погибшим. В этих помещениях простой интерьер, но они выглядят не такими безликими, как палаты или процедурные кабинеты. Занавески сдержанных цветов, приглушенное освещение, деревянная мебель и облицовка, звукоизолирующая дверь, сквозь которую практически не проникают посторонние шумы — все это уже создает более комфортную атмосферу и хоть немного смягчает удар. Я также был в больничной часовне, куда дневной свет попадает сквозь искусно оформленные витражи. В ней не только регулярно проводятся богослужения духовниками двух конфессий, но также недалеко от алтаря и креста есть пространство для медитации и уединения пациентов и их близких, а в отдельном секторе находятся молитвенные коврики и выдержки из Корана.

Наблюдая, как погружают гробы в ритуальный фургон, я понял, что до сих пор мне приходилось иметь дело только с горем, которое постигло членов семьи, и с тем, как должны вести себя медицинские сотрудники, если смерть случилась в больнице. А о том, что значит смерть с организационной точки зрения, я и понятия не имею.

Майк подумал пару секунд, прежде чем ответить.

— Во-первых, смерть должна быть установлена. Официально, со свидетельством о смерти и прочим. Это можно сделать не сразу, так как достоверные признаки смерти проявляются через некоторое время.

— Что это за признаки? — я предполагал, что остановки сердца, зафиксированной с помощью ЭКГ, будет недостаточно.

— В основном так называемые трупные пятна. Они возникают в результате пассивного перемещения крови и других жидкостей организма, которые медленно опускаются после остановки кровообращения. Пятна обнаруживаются еще до трупного окоченения.

В дверях появляются двое санитаров, которые сопровождают пожилого мужчину, сидящего в инвалидной коляске, до процедурных кабинетов, а затем направляются к медицинскому посту.

— Пока смерть не будет окончательно установлена, в большинстве случаев проходит от одного до двух часов. До этих пор покойный или покойная остается на месте, при необходимости его моют, одевают в медицинский халат, укладывают на спину, свободно кладут руки на живот, закрывают глаза, создают опору для головы и челюсти, — объясняет Майк, а потом встает, чтобы принять нового пациента. Я иду за ним.

Пациент в инвалидной коляске, доктор Конрад Гайс, страдает различными хроническими заболеваниями и, похоже, постоянный гость в отделении. Поводом для его сегодняшнего визита стал случившийся дома приступ слабости, из-за которого его жена и обратилась в скорую помощь.

Господин Гайс все еще очень бледный, но ориентируется во времени и пространстве, а также может говорить. Судя по настроению, он не согласен с решением жены. Майк отвозит пациента в процедурный кабинет, оформляет документы, вводит первые результаты в компьютер, берет кровь и немедленно отправляет в лабораторию. Кроме того, Майк может сделать анализ на приборе для определения газов в крови, расположенном в отделении, который уже через несколько минут выдаст результаты. К ним относятся не только содержание кислорода и уровень рН крови, но и концентрация гемоглобина, электролитов, глюкозы и лактата. Пока анализатор выполняет измерения, Майк возвращается к нити диалога, как будто нас только что прервали.

— То, что произойдет после последнего осмотра покойного, конечно, зависит от нескольких факторов. Например, на месте ли родственники или прибудут в ближайшее время. В этом случае прощальный зал — хороший вариант. Если нет естественной причины смерти, могут также вмешаться следственные органы.

Устройство перестало рычать, теперь оно под тихое жужжание выдавливает из себя широкие полоски бумаги. Они похожи на кассовые чеки, на которых вместо купленных товаров значатся такие сокращения, как pH, Glu и Lac, а цены будто бы заменены их значениями.

— В любом случае, — продолжает Майк, — рано или поздно тело попадет в прозектуру[11]. — Он отрывает полоску и поворачивается ко мне. — Мы еще не были там, не так ли?

— Нет, — отвечаю я. Даже не представляю, что такое прозектура.

— Тогда надо сходить туда, когда представится случай. Ты должен это увидеть.

Могу только предположить, что он прав. Но, прежде чем мы успеваем вернуться к обсуждению, приходит главный врач. Майк показывает ему результаты анализа крови. Они оба не удивлены, что уровень гемоглобина доктора Конрада Гайса ниже нормы. Видимо, это было предсказуемо. Но по морщинам на лбу врача я понимаю, что цифры приближаются к критическим значениям.

— Ему снова потребуется переливание крови, — говорит Бернд. — Ты можешь как-нибудь организовать койку?

— У него частная страховка? — спрашивает Майк. — Хм. Одноместная палата и главный врач.

— Все ясно. — Бернд уходит в кабинет, где находится господин Гайс. Майк ищет на экране свободное место в лечебном отделении. Найдя что-то, он звонит коллегам, чтобы узнать, можно ли забронировать это место, а затем доводит это до сведения главного врача.

— Ну что, — снова обращается он ко мне. — Я еще раз загляну в третий кабинет, и мы можем идти.

В третьем кабинете танцор, распластавшись на кушетке, заснул глубоким и крепким сном. Пусть для безопасности останется до завтра. Скоро его переведут туда же, куда час назад перевели несчастного пациента с опухолью из пятого кабинета. Когда мы с Майком чуть позже отправляемся в прозектуру, проходим мимо кабинета доктора Гайса.

— Если здесь нет палаты премиум-класса для меня, я не останусь, — слышу я громкий низкий голос пациента. Премиум-отделение — это, так сказать, пятизвездочный сектор клиники. Одноместные палаты — это почти небольшие апартаменты: в них есть уютная зона отдыха, доступно питание а-ля карт, оздоровительный фитнес и другие дополнительные услуги, а также, конечно же, персональное наблюдение главного врача.

— К сожалению, сейчас я могу предложить вам только одноместный номер с сопровождением главного врача, — отвечает Бернд.

При лечении вопрос о том, является ли человек застрахованным в больничной кассе или в частном порядке, принципиально не имеет значения. Я еще никогда не видел, чтобы этот аспект учитывался, когда дело касалось времени ожидания своей очереди или необходимых обследований и процедур. С другой стороны, как только пациента переводят в отделение, страховой статус быстро становится предметом обсуждения. При этом факт частного или дополнительного страхования не обязательно означает, что перевод пройдет гладко.

Часто проблемой становятся требования к условиям размещения: что если пациент ожидает одноместную палату, но единственная свободная кровать осталась только в двухместной палате? Или если вас, как и господина Гайса, в настоящее время устраивает лишь премиум-отделение со всеми услугами?

— С медицинской точки зрения, при вашем уровне гемоглобина в крови рекомендуется переливание, — пытается направить разговор в другое русло терапевт. Что на это отвечает доктор Гайс, я не могу расслышать, так как мы с Майком выходим через черный ход.

На лифте мы едем на цокольный этаж, где рядом с лабораторией и кухней находятся склады медицинских и других изделий. Мы следуем указателям с надписью «прозектура» и через некоторое время подходим к окну. За ним я вижу в данный момент пустую подъездную дорогу. Сверху висит мост, по которому мы гуляли с Джулией. Сбоку двойные двери, через которые двое мужчин выталкивали гробы на улицу. Мы поворачиваем налево и наконец оказываемся перед внушительной серой дверью. Майк открывает ее — это значит, что нужно подождать еще минутку, — входит внутрь и через пару секунд появляется вновь:

— Все в порядке. Заходи!

Моя первая мысль: здесь холодно. Мы проходим по длинному, почти пятиметровому коридору, вот дверь справа, другая — напротив. Майк открывает первую и позволяет мне заглянуть внутрь. Отделка с имитацией под дерево, теплый свет. Еще один зал для прощания.

— Если родственники прибудут только тогда, когда человек окажется уже в прозектуре, — дополняет мои мысли Майк. Затем он ведет меня через дверь в конце коридора. За ней есть большая область, которая кажется мне поразительно знакомой.

Как часто я видел в детективах по телевизору, как комиссар стоял перед такой же стеной из больших металлических квадратов с ручками, пока в конце концов какой-то чудной патологоанатом не тянул за одну из них, вытаскивая известково-белый труп с пулевым отверстием в груди или сине-зелеными следами удушения… Но мы не в кино.

Слева я вижу нечто вроде картотеки, которая соответствует ящикам в стене по количеству и расположению ячеек: четыре в ряд, три друг над другом — в общей сложности двенадцать. Из двух ячеек выглядывает по одному листочку бумаги с именем и датой рождения. Я замечаю, что в нижнем ряду справа находится тело человека, который был всего на 12 лет старше меня. Майк объясняет, что покойный будет находиться в одной из этих ячеек до тех пор, пока его не заберут по поручению родственников или, если их нет, компетентного органа.

Оказавшись в центре прозектуры, мы замолкаем. Это не место для разговоров. Строгость и мощь окружающей обстановки принуждают нас хранить тишину.

То же самое я могу сказать о кладбищах, несмотря на то, что люди и пытаются заглушить обезоруживающее присутствие смерти знаками человеческого тщеславия, например, неприлично дорогими надгробными плитами или даже тщательно ухоженными цветочными композициями.

Здесь нет ничего подобного. Проживал ли больной в шумной трехместной палате или наслаждался пребыванием в роскошных «апартаментах» отделения премиум-класса — ящик, в котором мы заканчиваем, всегда один и тот же. Только этот вывод вызывает в какой-то мере приятные ощущения. Это помещение лишь олицетворяет суровую правду жизни. О скольких еще местах можно это сказать? Через несколько минут я начинаю чувствовать себя неуютно. Любопытство, приведшее меня сюда, внезапно кажется неуместным, как будто я оказался очень близок к границе, которую мне пересекать не положено. Помимо того, с каждой минутой меня все сильнее пронзает холод сквозь тонкую ткань рабочей одежды.

Я прошу Майка вернуться наверх. Он пожимает плечами: «Конечно».

Похоже, можно вынести лишь некую долю правды.

Куки

Пицца в большом зале, воробей в коробке

Когда на табло появилось сообщение о том, что везут 59-летнюю женщину, которую собака укусила за грудь, я нервно сглотнул. Обычно сообщения о тяжелых травмах не выводят из равновесия: мы знаем о них и умеем соблюдать профессиональную дистанцию. Однако в данном случае мне было трудно. Какую трагедию могло скрывать это сухое сообщение? Только представьте, что могла сделать рассвирепевшая бойцовая собака с женской грудью? Я содрогнулся.

По крайней мере, прием отобразился на табло поступления. Это дало нам время собраться, прежде чем прибудет скорая помощь с пациенткой. Я решил обдумать план действий. Какой кабинет окажется наиболее подходящим? Следует ли мне немедленно подготовить реанимацию? При серьезной кровопотере это может быть необходимо. Я посоветовался с хирургом-травматологом. Мы решили сначала доставить пациентку в отделение неотложной хирургии, но при этом закрыть на какое-то время шоковый зал, чтобы оставить себе запасной вариант.

Минуты текли медленно. Каждый раз, когда открывалась автоматическая раздвижная дверь на входе, напряжение возрастало. Они недалеко, скорая не заставит себя ждать. Я напоминал себе, что нельзя сбавлять обороты. В конце концов, у меня были и другие пациенты в травматологии, о которых нужно позаботиться. Накладывая мазевую повязку в девятом кабинете, я услышал наконец взволнованный голос коллеги:

— Майк, пациентка с укусом собаки!

— Сейчас же в операционную! — прокричал я. — Уже иду!

Я быстро закончил последние манипуляции с повязкой и поспешил в коридор. Минуту спустя я уже стоял перед операционной. Помедлив секунду, глубоко вздохнул и вошел.

Пациентка, довольно полная женщина, сидела на кушетке. К моему удивлению, на ней все еще был свитер. Я повернулся к санитарам скорой помощи, стоявшим рядом с ней:

— Это та женщина, на которую напала собака?

Они кивнули. Один из них серьезным тоном уточнил:

— Рана от укуса на левой груди.

Я кивнул. Затем я спросил несколько взволнованную, но не потерявшую способность ориентироваться пациентку, может ли она сама снять свитер или ей нужна помощь. Она сама сняла одежду и бюстгальтер. Я подошел на шаг ближе.

Очень большие груди. Удивительно, но на первый взгляд я не увидел ничего необычного. Они выглядели совершенно невредимыми.

— Слева? — снова спросил я на всякий случай.

— Да, — ответила пациентка, немного повернувшись в сторону, приподняв рукой левую грудь и показав указательным пальцем другой руки чуть ниже соска. — Вот, видите?

Да, теперь я увидел. Покраснение. А при ближайшем рассмотрении — и следы двух-трех зубов. Если бы я не знал, предположил бы, что это — дело лап кошки.

— Эта собака, — спросил я, — какой поро?..

— Чихуахуа. Его зовут Куки, и он на самом деле очень милый, но иногда вредничает.

Два санитара позади меня не могли сдержать улыбку. Да и я их отлично понимал: мысль о крошечной собачке, сражающейся с этой огромной грудью, казалась забавной. Мне удалось под каким-то предлогом покинуть операционную, прежде чем я громко рассмеялся.

— Пациентка с укусом собаки уже здесь? — спросил хирург-травматолог.

Я кивнул и хотел сказать что-то еще, но не смог. Так что просто указал в направлении кабинета рукой и стал смеяться дальше.

— Майк, что-то случилось? — доктор казался обеспокоенным. — Что с тобой?

— А, да ничего, — наконец ответил я, тяжело дыша и вытирая слезы. — Но думаю, можно освободить шоковый кабинет.

* * *

Смех помогает снизить уровень стресса и справиться с эмоциональными потрясениями. Поразительно, как часто периоды напряжения или череда «отрезвляющих», лишающих иллюзий событий сменяется веселым, почти легкомысленным настроением. Стороннему наблюдателю может быть трудно такое представить. Но помимо бесчисленных мелких дел и происходящих время от времени драматичных ситуаций часть нашей повседневной работы — множество нелепых и странных случаев.

Одна дама после пары глотков алкоголя, устав от ожидания в кабинете и проголодавшись, заказывает по мобильному телефону пиццу и гамбургеры. Доставку принимают несколько озадаченные администраторы приемного отделения.

Или мужчина, у которого на рентгеновском снимке видны странные круглые белые пятна, разбросанные по всей брюшной полости, объясняет это тем, что он время от времени глотал монету в один или два цента, чтобы стимулировать пищеварение.

Или, например, господин, которому в лобовое стекло врезался воробей, после чего он положил раненую птичку в ящик и отвез в центральный пункт неотложной помощи. На распределении ему предоставляют адрес ветеринарной службы скорой помощи, и он тут же устремляется туда. Однако через некоторое время он в полном отчаянии возвращается и заявляет, что экстренная служба уже закрылась. (В конце концов врач, наблюдавший эту сцену, позаботился о воробье. К сожалению, помощь птице была оказана слишком поздно.)

Образец (Михаэль Штайдль)

23 марта 2020

Образец подошел мне удивительно хорошо. Когда я позавчера вечером у себя в подвале собирал в единое целое части защитного антиковидного экрана, мне пришлось подгонять длину резинки по объему головы. Ее нельзя прикрепить просто так — нужно немного подтянуть. Тогда конструкция, которая в основном состояла из пластикового козырька и руководство к которой врач из Герлица выложила в интернете, могла безупречно выполнять свое назначение.

Нашим первым пациентом с COVID-19 стала женщина чуть за 50 лет. За несколько дней до госпитализации она получила положительный результат теста. Сначала она оставалась дома, но, когда ее состояние начало стремительно ухудшаться, врач посчитал его слишком опасным и вызвал скорую. Теперь же у нас постоянный поток пациентов с коронавирусом. Любой, кто работает в непосредственном контакте с ними, должен надевать средства индивидуальной защиты. Они включают в себя: водоотталкивающий халат, две пары перчаток, надетые друг на друга, хирургическую шапочку, защитные очки или экран и респиратор FFP2, который, в отличие от обычных масок для лица и носа, может эффективно сдерживать вирус.

Это облачение нисколько не делает работу с пациентом легче. Под слоями ткани накапливается тепло, маски затрудняют дыхание, а там, где очки или козырек соприкасаются с кожей, со временем образуются болезненные натертости.

Но самая насущная проблема в другом: предметы этой экипировки не могут служить бесконечно долго, они продаются лишь в ограниченном количестве и сейчас их просто не найти. В средствах массовой информации говорят о сбоях в поставках масок и других материалов, которые якобы были задержаны в транзитных государствах и которые кто-то продавал по завышенным ценам, хотя на самом деле все было не так.

Отсутствие защитной формы в больницах могло бы иметь фатальные последствия. Если заражаются средний медперсонал и врачи, то мы теряем ценных сотрудников, необходимых на месте прямо сейчас, и это не говоря уже об очевидной опасности для их собственной жизни. Если бы это произошло в крупных масштабах, система здравоохранения оказалась бы под еще большим давлением, чем можно было ожидать.

Поэтому выдача этих предметов строго регламентируется, чтобы максимально сократить количество используемых масок, халатов, хирургических шапочек и респираторов. По возможности мы повторно используем часть защитных средств. Чтобы иметь возможность дольше использовать респиратор FFP2, некоторые коллеги носят простые маски поверх и под ним. Мы, конечно же, стараемся свести к минимуму число людей, непосредственно контактирующих с пациентами с COVID-19. Этим врачам и медсестрам помогает другой медперсонал, который может довольствоваться обычной защитной одеждой.

Все это может помочь. Однако мало ограничиваться такими мерами и ничего больше не делать, кроме как ждать долгожданной поставки.

Итак, посмотрев видео-инструкцию от врача из Герлица, я пошел работать в подвал. Мой экран понравился коллегам. Удалось найти человека, который может по образцу изготовить такие защитные панели на 3D-принтере. Скоро они появятся у нас в достаточном количестве. Их можно дезинфицировать снова и снова и использовать повторно практически неограниченное количество времени. Что ж, хоть одна проблема решена.

Как кто-то, кто разбирается

Семейная ссора, эвакуация из машины и что говорят на прощание

Белый марлевый тампон пропитывает кровь, превращая его в ярко-красный. Он приклеивается к перчаткам Жан-Пьера и засыхает, смазывается кровь на груди, шее и лице пациента. Кровь медленно проходит по прозрачному дренажному шлангу и сливается в резервуар. Парочка капелек попадает на пол: они блестят как черный жемчуг на бело-сером линолеуме.

В теле ножи. Слева между ребрами маленькая синяя пластиковая рукоятка. Справа черная, большего размера, с угрожающе широким и длинным лезвием.

Мне говорили, что при ножевом ранении нужно по возможности оставлять предмет в ране. Он должен заполнять ее до тех пор, пока человек не окажется в операционной, где его смогут вынуть. Если будет повреждена артерия или жизненно важный орган, преждевременное извлечение может привести к потере крови[12], а она может стать причиной смерти пациента.

Поэтому и в этом случае врач скорой помощи не стал удалять ножи, а закрепил их с помощью бинта и плотно закрыл места марлевыми тампонами. Кроме того, он интубировал пациента, чтобы поддержать его дыхание.

Вскоре после прибытия в клинику пациенту сделан рентген. Врачи выявили повреждение легкого с кровотечением в плевральную полость — гемоторакс. Чтобы уменьшить последствия, Жан-Пьер после небольшого надреза кожи под правой подмышкой пациента аккуратно раздвинул межреберные мышцы и поместил в образовавшееся отверстие узкий шланг. Благодаря торакальному дренажу попадающая в плевральную полость между легким и грудной клеткой кровь может свободно вытекать, а не накапливаться, сдавливая легкое и не давая человеку нормально дышать. Если кровь не убирать с помощью дренажа, легкое сдавливается накопившейся жидкостью и дыхание затрудняется.

Таким образом, уменьшается серьезная опасность, но жизнь пациента все еще в зоне риска.

Наиболее длинное из двух лезвий, очевидно, пробило диафрагму и проникло в брюшную полость. Возможно, оно задело печень. Уже началась подготовка к предстоящей операции.

Ножевые и огнестрельные ранения не так часто встречаются в крупных городах Германии, как в США, Южной Африке или в других частях мира. Тем не менее они являются типичными для будней скорой помощи. Реальностью, знакомой Майку.

На одной из наших первых встреч он рассказал мне о недавнем случае. На осмотр явился атлетичный и сильный молодой человек примерно 30 лет. Он произвел сильное впечатление на врача: из его груди выпала рукоятка ножа. Коллеги сразу же вызвали Майка и дежурного хирурга.

«Может быть, — рассказывал Майк, — через секунду человек упадет в обморок. Например, от сильного кровотечения. У здоровых молодых людей ранения часто не вызывают опасений врачей, а когда последствия проявляются, может быть уже слишком поздно. Поэтому мы немедленно отвезли пациента в операционную, осмотрели места полученных травм и сделали рентген. Куда именно были нанесены раны и какие органы пострадали, может показать только рентген. Если бы по прибытии в клинику нож был уже вынут, это было бы сложнее. Тогда при каждом движении могли бы начать сдвигаться ткани и нельзя было бы обнаружить место прокола».

Но все было хорошо. Лезвие, к счастью, не поразило ни жизненно важного органа, ни кровеносных сосудов.

«Но поистине удивительным был ответ пациента на вопрос, кто это сделал, — сказал Майк. — Он посмотрел на нас с горечью и сказал, что это была его подруга. Но она „не виновата“, это „его вина“. На ее месте, я бы, наверное, тоже ударил ножом».

Пока невозможно предсказать, повезет ли 44-летнему мужчине, который лежит сегодня в операционной, как тому молодому человеку, чья девушка, по-видимому, справедливо рассердилась. По плевральному дренажу до сих пор эвакуировано не более литра крови, что является скорее хорошим признаком — это значит, что не были повреждены основные артерии или сердце.

Я выхожу из шоковой терапии и сажусь на табурет на посту. Сообщение на табло поступления гласит: «Ножевое ранение в грудную клетку с суицидальным намерением».

— Как до такого могло дойти? — спрашиваю я Майка, когда он появляется снова, а ассистент рентгенолога вывозит пациента на каталке в зону рентген-обследования. Я не жду от него объяснений. Я просто высказал свою мысль вслух. Вонзить в себя два ножа — что могло заставить человека это сделать?

— Семейная ссора, — отвечает Майк. — По сведениям скорой помощи, сын этого мужчины в горячем споре заявил, что хочет как можно скорее продать свое будущее наследство. Отец вспылил. Однако свой гнев он направил не на сына, а на самого себя.

* * *

Из-за работы в шоковой терапии перестройка на ночную смену прошла несколько скомкано. Но Кристоф, медбрат, который во второй половине дня находился в отделении неотложной хирургии, не раздумывая отложил окончание своего рабочего дня.

— Было довольно много работы, — объясняет он Майку после того, как человека с двумя ножами в груди доставили из отделения неотложной помощи в операционную, — но мы справились. У нас был только один действительно тяжелый пациент. Ему за тридцать, предположительно, он находился в нетрезвом виде, у него различные травмы, о причине которых он не захотел рассказывать. Мы зашили ему рваную рану на голове, но он не захотел проходить рентгенологическое обследование по поводу болей в голени. Выписался вопреки совету врача и похромал домой. Если честно, это было для нас облегчением. Неприятный парень.

На этом Кристоф наконец-то отправляется на заслуженный отдых.

Дезинфицирующей салфеткой я вытираю засохшие капли крови в реанимации. Тем временем Майк тщательно чистит кушетку, затем проверяет, было ли убрано все использованное оборудование и материалы, и все ли на своих местах. Подготовив помещение к следующей операции, я провожаю Майка в терапевтическое отделение. Его вызвала Свенья. Она ведет нас к открытой двери процедурного кабинета номер два. Внутри «извергает» в пакет скудное содержимое своего желудка женщина средних лет.

— Мы сразу привезли ее сюда, иначе бы ее вырвало еще в приемной, — объясняет Свенья. — Это, видимо, продолжается уже два дня. Она говорит, что постоянно плохо себя чувствовала.

Терапевт назначила анализ крови. Однако все не так просто.

— В прошлом налицо многолетний опыт употребления героина внутривенно. Она утверждает, что чиста, но вены у нее все в шрамах.

Я еще раз заглядываю в палату. Женщина перевернулась на спину, все еще держит сумочку в правой руке. Снова и снова она ворочается и стонет.

— Я посмотрю. — Майк заходит, приветствует пациентку и осматривает ее руки и голени. Затем спрашивает коллегу, осматривала ли дежурный терапевт паховую область.

— Да, — отвечает Свенья. — Но ничего не обнаружила.

Через несколько минут к ним присоединяется терапевт. Она говорит, что теперь попытается взять кровь из катетера, который поставит в крупную вену шеи, яремную. Это, по-видимому, единственный оставшийся вариант.

Майк возвращается ко мне.

— Случалось и такое, что наркоману приходилось самому ставить себе иглу для катетера, — говорит он. — Конечно, они лучше всех знают, куда и что. Но пациентка в настолько плохом состоянии, что с ней трудно разговаривать. Не говоря уже о том, чтобы она могла поставить себе катетер.

В нагрудном кармане звонит телефон.

— Это Майк, слушаю… Хорошо, понял, — он со вздохом убирает телефон обратно. — Эвакуация из машины.

— Что это значит? — для меня «эвакуация из машины» звучит как одна из задач команды спасателей на месте происшествия. Но здесь, в отделении неотложной помощи?

— Это означает, что кто-то там, на выезде, застрял в машине и не может выбраться из нее самостоятельно. В этом нет ничего необычного. Если я правильно понял коллегу с охраны, на этот раз речь идет о мужчине, который уже был сегодня у нас. У меня нехорошее предчувствие.

Я тоже сразу думаю о пациенте, о котором нам рассказал Кристоф. Майк хватает одну из инвалидных колясок в коридоре, отпускает тормоз и нажимает кнопку открытия дверей. Я следую за ним в приемную.

Провожаемые любопытными взглядами пациентов и их родственников, мы выходим через раздвижные двери на улицу. На стоянке, предназначенной для машин врачей скорой и неотложной помощи, припаркован небольшой автомобиль. Пассажирская дверь открыта. Майк подталкивает кресло-коляску к машине, ставит на тормоз и наклоняется.

— Привет!

— Самодовольный тон можешь оставить при себе.

Майк поворачивается и смотрит на меня, как бы говоря: «Начинается самое интересное». Лучше иметь под рукой блокнот и ручку.

Наклоняюсь и заглядываю в машину. Долговязый мужчина, вероятно, немного моложе меня, с искаженным от боли лицом. У него ссадины на носу и лбу, новая повязка на гладко выбритой голове. Обеими руками он пытается вытащить правую ногу из машины. Я вижу его голень под тренировочными штанами, натянутыми до колен, вокруг голеностопного сочленения покраснение и отек. С переднего сиденья ему что-то шепчет водитель машины. Она явно нервничает и хочет как можно скорее избавиться от пассажира.

— Вы уже были у нас сегодня? — Майк в один прием помогает мужчине выбраться из автомобиля.

— Эй, так больно вообще-то! Думай хоть немного.

Как только пациент садится в инвалидное кресло, машина уезжает.

— Вы ранее отказались от дальнейшего обследования и по собственной воле ушли?

— Да замолчи.

Майк подталкивает человека в инвалидном кресле в только что освободившийся смотровой зал, выводит из режима ожидания компьютер и изучает данные пациента. Тот объясняет, что раньше его беспокоила лишь слабая боль в ноге. А теперь он упал с велосипеда и ему чертовски больно.

— То есть после того, как получили помощь у нас, вы пошли кататься на велосипеде?

— Я чувствовал себя нормально!

— Вы что-то выпили? Алкогольное?

— Нет, — внезапно тон мужчины меняется. — Врач, который наложил мне швы сегодня, замечательный. Он знает свое дело. Теперь мне нужен кто-то, кто разбирается. Специалист.

Майк игнорирует этот комментарий и поворачивается ко мне:

— Мы не можем принять его прямо сейчас: внутри все заполнено. Довезешь его в приемную? Ему нужно держать ноги на весу. — Я киваю, и Майк исчезает в процедурной.

— Ты должен осмотреть мою ногу. — Пациент снова жалуется, пока я размышляю над тем, где именно в приемной мне лучше его разместить. — Видишь? Такая опухшая. Ты разбираешься в этом, нет? Ты выглядишь так, будто разбираешься.

Трудно не реагировать на такое обращение. Но я понимаю, что это было бы ошибкой. Мужчина беспрестанно кидает наживку, то добродушно, то агрессивно, то снова со слезами на глазах. Если попадешься на удочку, проиграешь. Я припарковываю кресло-каталку в углу приемной, где этот тип может поставить ногу на сиденье и почти не беспокоить других пациентов. Затем я снова возвращаюсь в процедурную зону.

Перед дверью во вторую палату стоит дежурный терапевт рядом с коллегой:

— …Все в шрамах. Я не могу колоть шейную вену: она сужена. От таблеток ее тошнит. Я дала ей «Лоразепам», может быть, это ее успокоит. Что делать без анализа крови?..

Я иду к стойке регистрации, смотрю на табло поступления. Новых сообщений нет, последняя строка по-прежнему гласит: «М44, ножевое ранение в грудную клетку с суицидальным намерением, ШКГ 8, интубирован».

Жан-Пьер сидит у монитора хирурга-травматолога, держа в руках маленький диктофон: «…После падения с высоты около полутора метров. Сильный отек в области левого запястья. Ограниченная подвижность пальцев. Рентген показывает перелом дистального отдела лучевой кости без поражения сустава…».

Наговоренный текст появляется на экране в электронной карте пациента с задержкой примерно в одну секунду.

Сначала меня раздражала занудная интонация, с которой хирурги-травматологи излагают симптомы, диагнозы и меры лечения. Но со временем я привык к этому, как и к постоянному клацанью клавиатур в терапевтическом отделении, где не установлена система распознавания речи. Травматологи диктуют, остальные, как правило, набирают.

На опустевшем экране Жан-Пьера отображается план загруженности операционных. Он состоит из нескольких временных шкал, расположенных друг под другом, по одной для каждой операционной в клинике. Прошлые, текущие и запланированные на более поздний срок операции представлены в виде полосок разного цвета. Кроме того, указаны наиболее важные этапы операции, а также имя и возраст пациента и несколько ключевых слов о соответствующем случае.

«Хертляйн, Петер, М44, проник. травма грудной клетки и брюшной полости». Это мужчина, кровь которого я вытирал в шоковом зале. Сейчас он во второй операционной. Медленно, так, что это невозможно увидеть невооруженным глазом, разделяющая временную шкалу на прошлое и будущее, ползет вертикальная линия. За собой она оставляет зеленую полосу в прямоугольнике второй операционной. Это означает: идет экстренная операция. В какой-то момент полоса прекратит движение и изменит свой цвет на желтый, потому что операция завершилась.

Через несколько минут я отворачиваюсь от экрана и иду искать Майка. Я нахожу его в гипсовой: на кушетке перед ним 20-летний пациент со впечатляюще длинными дредами. На нем спортивная одежда и кроссовки, а пальцы левой руки помещены в тонкие пластмассовые трубочки, прикрепленные к дуге, свисающей с потолка. С помощью этого механизма происходит вытяжка при переломах лучевой кости — наиболее распространенного типа переломов руки или запястья. Груз, прикрепленный к плечу, увеличивает растягивающее действие, которое отдаляет друг от друга обломки кости.

— Ты не видел Жан-Пьера?

— Видел, он пишет заключение.

— Хорошо.

Мужчина со сломанной рукой немного приподнимает голову и кивает мне. Затем поворачивается к Майку.

— И долго мне нужно здесь пробыть?

Я уже знаю ответ.

— Четверть часа, — говорит Майк. — Затем хирург-травматолог еще раз осмотрит вас, прежде чем я наложу повязку.

— Это гипс?

— Похоже на гипс. Но только изготовлен из пластмассы. Такая повязка легче, чем классический гипс, при необходимости ее длину можно скорректировать, и она съемная.

Внезапно в дверях появляется Соферл.

— Майк, я привезла человека в инвалидной коляске из приемной. Он выглядит совсем нездоровым. Весь потный.

— Хорошо. — Майк кивает.

— Отвезете его в операционную?

— Будет сделано.

* * *

— Посмотрите на это, черт возьми! Всем плевать на меня. — Пациент, которого мы с Майком с большими усилиями перетащили из кресла-коляски на кушетку в операционной, на самом деле выглядит еще хуже, чем во время эвакуации из автомобиля. Он бледен как смерть, лицо покрыто тонкой пленкой пота, блестящей между ссадинами на лбу и щеках. А лодыжка, кажется, распухла еще больше.

— Жан-Пьер? — Майк зовет хирурга-травматолога, сидящего на своем месте за компьютером перед открытой дверью. — Можешь посмотреть?

Жан-Пьер не колеблется ни секунды. Он знает, что Майк зовет его только тогда, когда это действительно необходимо.

— Добрый вечер, — зайдя в кабинет, он сразу же обращается к пациенту: — Вы сегодня у нас были?

— Эй, можете не разглагольствовать? У меня болит нога.

Жан-Пьер осматривает лодыжку и спрашивает, что случилось. Пациент рассказывает о своем падении с велосипеда. Но все его ответы путаны, иногда противоречивы, перемежаются нытьем и оскорблениями. Жан-Пьер ощупывает, проверяет, что именно болит и насколько подвижны лодыжка и пальцы ног.

— Выглядит не очень хорошо, — говорит он через несколько минут. — Надо сделать рентген, потом посмотрим.

Минуту спустя мы втроем выходим из операционной, Жан-Пьер составляет на компьютере задание для коллег-рентгенологов: «Левая лодыжка, в двух плоскостях».

— Сильный отек, — замечает Майк, когда принтер, вибрируя, начинает печатать.

— Я думаю, потребуется хирургическое вмешательство. — Жан-Пьер кивает. — Но можно будет точно сказать, только когда увидим снимки.

Я помогаю Майку переместить пациента на кушетке из операционной до зоны рентген-обследования. Распечатанное заключение мы отдаем ноющему пациенту в руки.

— Где тот, кто сегодня накладывал мне швы? Он настоящий мастер, он знает свое дело. И он был добр ко мне.

В огромном кабинете с рентгеновскими аппаратами темно и пусто. Скоро появится ассистент рентгенолога и проведет нашего пациента за тяжелую раздвижную дверь. Для нас это означает хотя бы несколько минут отдыха.

* * *

— …«Лоразепам» подействовал… утихло возбуждение и рвотный рефлекс… Наконец-то я смогу получить доступ к шее и взять кровь…

Терапевт стоит со Свеньей и старшим врачом. Из-за фонового шума отделения неотложной помощи — стука клавиатуры, поспешных шагов резиновых подошв по линолеуму, звуковых сигналов устройств мониторинга, голоса Жан-Пьера, который бормочет в микрофон задание, — до меня долетают лишь обрывки разговора.

— …Откуда взялась тошнота?

— …Был похожий случай… связанный с употреблением наркотиков в прошлом… не стоит этого исключать.

— …Ждать результатов лабораторных исследований… в больницу…

Я смотрю на экран перед собой: там все еще отображается план загруженности операционных. Не так давно полоса второй операционной поменяла цвет.

Итак, операция у мужчины с двумя ножами в груди окончена. Каков результат? Это не указано, так как обычно не имеет значения для тех, кто пользуется планом. Они хотят узнать, где и когда есть свободный временной интервал, есть ли в настоящее время задержки или отсрочки. Все остальное для краткости опускается.

В воображении у меня вновь возникает образ пропитанного кровью тампона, затем я вижу на полу капли крови: сначала блестящие и живые, а вскоре высохшие, тусклые и мертвые.

«Семейная ссора», — сказал Майк. Это очень банальное слово для совершенно абсурдного события, которое привело к попытке самоубийства. Но я не могу подобрать другого. Отчаяние, гнев, разочарование, кровь — все это заключено в горизонтальной полосе, которая раньше была зеленой, а теперь стала желтой. Она лишь одна из многих, ими заполнен весь экран. У каждого своя история, и слова, которые появляются на табло, иногда дают ключи к сюжету: холецистэктомия, перелом шейки бедренной кости, мастэктомия.

— Оставьте меня в покое! — прорывается голос сквозь полузакрытую дверь операционной. — Говорю тебе, если бы я мог встать, тогда… Ах, забудь. Вот черт!

Рентген подтвердил, что у мужчины с опухшей лодыжкой сложный перелом. Не сказать, чтобы перспектива операции особенно улучшила его настроение. С ним Майк, которому приходится несладко. Принтер рядом со мной выдает заключение врача. Я беру лист и передаю Жан-Пьеру. Он складывает его и кладет в конверт, который передает пациенту с дредами.

— Спасибо за все.

Жан-Пьер пожимает руку пациенту, другая, сломанная рука которого висит перед животом на закрепленной Майком синей повязке. Пациент обменивается парой слов с хирургом-травматологом, а затем, что удивительно, поворачивается ко мне:

— И вам спасибо. С вами я действительно чувствовал себя в надежных руках.

Я не могу принять благодарность. Точно так же, как нескончаемая тирада из операционной, она «рикошетом» попадает в меня — наблюдателя, который в медицинской одежде очень похож на медбрата. Но это не важно. В конце концов, это первые действительно приятные слова, которые я слышу от пациента за эту ночную смену. Поэтому я не собираюсь пускаться в длинные объяснения и просто приму их как временно исполняющий обязанности. Ночь длинная, и в какой-то момент я обязательно найду возможность выразить свою благодарность тем, кому она действительно адресована.

— До свидания, — отвечаю я, немного задумавшись. — И выздоравливайте.

Мужчина исчезает через автоматическую входную дверь. В следующий момент Майк выходит из операционной и качает головой.

— До свидания? Что, правда? Лучше бы сказал: «Pfüa Gott[13]».

После работы

Это называется вытеснение

— Действительно, звучит безумно, — говорит Зепп и делает глоток из бутылки с пивом. — Если бы я прочитал что-то подобное в книге, я, наверное, подумал бы: все это нереально.

Мы находимся на высоте 950 метров, перед нами раскинулась широкая равнина, залитая теплым светом заходящего солнца. Автомагистраль проходит через фермерские угодья и леса. Между разбросанными деревнями блестит озеро, а немного дальше на заднем плане виднеются очертания города.

Мы с Зеппом катаемся здесь на горных велосипедах после работы. Летом мы часто ездим вместе.

Маршрут можно преодолеть за 80 минут: он не требует особых усилий, однако достаточно интересный, чтобы разгрузить голову после работы. Поднимаясь сюда, на Альм, мы пьем пиво и наслаждаемся видом. Часто в тишине, иногда разговариваем. Но о работе мы почти никогда не говорим, потому что иначе не получится «выбросить все из головы».

Но сегодня я ничего не мог поделать. История, приключившаяся несколько часов назад, до сих пор не дает мне покоя. Днем к нам пришла женщина со своей 23-летней дочерью, которую мучили сильные спазмы желудка. Чуть позже дежурный терапевт провел ультразвуковое исследование, и диагноз не заставил себя ждать.

«У вас будет ребенок, вы беременны». Здесь требовалось не отделение неотложной помощи, а гинекологическое отделение.

«Спазмы в животе» оказались схватками. Судя по всему, скорые роды были неизбежны. По просьбе пациентки я пригласил мать из приемного зала. Когда женщины разговаривали с врачом, создалось впечатление, что они и действительно не подозревали о беременности. После нескольких секунд неловкого молчания молодая женщина начала стонать от боли из-за следующей схватки. На лице матери был шок: она почти не видела свою дочь несколько месяцев, а последние полгода была во Франции. Слова женщины звучали так, будто она пыталась оправдаться — перед нами, а возможно, и перед самой собой.

Разве может женщина за девять месяцев не заметить, что она беременна? Можно ли объяснить отсутствие менструации нарушением цикла в течение такого длительного периода времени? А как насчет всех остальных изменений, через которые проходит организм беременной женщины?

— Правда, живот пациентки был не круглый и относительно незаметный, — думаю я вслух. — Но как только в голове появилась догадка, живот уже было невозможно не заметить.

— Это могло бы до нее дойти, — говорит Зепп, взяв бутылку пива со стола. Поднося ее ко рту, он замечает, что она уже пуста, и ставит обратно, пожимая плечами. — Человек воспринимает и одновременно выбрасывает из сознания ситуацию. Это называется вытеснение[14], Майк. А в этом мы, вероятно, лучше, чем хотелось бы признавать.

Солнце, каждую минуту меняя свой цвет, исчезает за горами, а вместе с ним и на мгновения представший перед нами предальпийский пейзаж.

Еще несколько лет назад я регулярно ездил на мотоцикле. В противовес работе: скорость, волнующее чувство свободы и приключений — или просто возможность сбежать от повседневной жизни, оседлав железного коня мощностью 78 лошадиных сил. Несмотря на то, что я регулярно наблюдаю, как в реанимации оказываются энтузиасты с тяжелыми травмами после аварий, я не изменил своему увлечению. Есть среди бывших мотоциклистов люди, которые потеряли руку или ногу. Переломы шеи, повреждения позвоночника, приводящие к параличу, навсегда обезображенные лица, разорванные внутренние органы. Недостаток зоны деформации при ДТП с участием мотоцикла в любом случае, будь то по вашей вине или нет, в защитной одежде или без нее, может иметь фатальные последствия. Если вы работаете в центральном отделении скорой помощи, не столкнуться с этим невозможно. Тем не менее я продолжал ездить, как будто это не имело никакого отношения ко мне. «Это называется вытеснение, Майк».

Жена никогда не пыталась меня остановить. И даже когда я стал отцом, то сначала думал, что могу не отказываться от поездок. Но чем большее количество ручек махало мне вслед перед отъездом, тем быстрее менялись мои приоритеты. В какой-то момент я не выдержал этих прощальных сцен и понял: надо решаться.

Чуть позже я продал свой мотоцикл. С тех пор в том, что касается двухколесных транспортных средств, я ограничился горным велосипедом. Зепп для меня идеальный компаньон. Такие променады, как после сегодняшней работы, позволяют оставаться в форме. Раз в год мы едем в Словению на несколько дней: благодаря многочисленным малоизвестным горным дорогам и лесным тропам эта страна — настоящий рай для велобайкеров.

Нашим самым ценным воспоминанием было пересечение Альп. В течение восьми дней мы преодолевали крутые подъемы, головокружительные перевалы и очень рискованные спуски.

Этот маршрут не только физически сложен, он закаляет дух, ведь те, кто хочет его освоить, испытывают как психологические подъемы, так и огромное напряжение. От предпоследнего этапа я уже был готов отказаться. В трех километрах от пункта назначения я просто не мог больше ехать, совершенно изможденный сел рядом с велосипедом на обочине дороги и чувствовал себя опустошенным в прямом смысле этого слова. Без ободряющих слов друга, без его юмора и непоколебимого оптимизма я бы в тот вечер не сел снова в седло. Но он был со мной, и поэтому в какой-то момент я все же решил продолжить. На следующий день мы смотрели вниз на темно-синее озеро Гарда — измученные, счастливые и гордые собой.

— Я думаю, нам следует потихоньку собираться, — говорит Зепп. Все остальные столики уже давно опустели, официантка нас рассчитала, и «Альм» на сегодня прекратил обслуживание. Кроме того, нам обоим завтра рано вставать. Уже наступила ночь, но мы готовы к поездке в темноте. Приподнимаемся на седлах, затем едем почти под гору.

Сначала мы движемся по узкой тропинке, частично ведущей через лес. В свете фонариков со шлемов видны корни, гравий и земля под колесами. Так мы пробиваем себе дорогу на следующие 10–20 метров. Важно амортизировать тряску, притормаживать в нужное время, избегать потенциально опасных обрывов, вписываться в крутые повороты.

Через некоторое время наша тропинка превращается в более широкую горную асфальтированную дорогу. Спуск с уклоном до 15 градусов, иногда прерываемый серпантинами. Заднее колесо грозит оторваться: я почти не теряю скорость на поворотах и хочу набрать обороты на следующей прямой. Всегда можно еще быстрее.

То, что я больше не езжу на мотоцикле, не означает, что я потерял страсть к острым ощущениям. В конце последнего длинного спуска по альпийскому переходу, незадолго до нашего пункта назначения Рива-дель-Гарда и почти на уровне озера, я сфотографировал местную систему мониторинга дорожного движения. Мой спидометр показывал 70 километров в час.

Разве не абсурдно? Я гораздо чаще вижу последствия велосипедных аварий в целом и аварий на горных велосипедах в частности, чем травмированных мотоциклистов. Поскольку сознательные велосипедисты шлемы носят как нечто само собой разумеющееся, пострадавшие часто отделываются переломом ключицы, переднего плечевого сустава или сломанной рукой. Но что, если на полной скорости выскочит из-за поворота встречный автомобиль?

Похоже, процесс вытеснения еще не закончен. Наверное, без него все равно не получится. Особенно при работе в центральном отделении неотложной помощи. Что значит красивая фраза «освежить голову»? Сменить гнетущее, пугающее и тревожное, все, что пережил, более приятными впечатлениями. Только так возможно держать необходимую дистанцию. Ведь новые драмы ждут нас уже в завтрашнюю смену.

— Что было дальше? — спрашивает Зепп после того, как мы достигли подножия горы и, пользуясь моментом спуска, расслабленно катимся к стоянке. — Врач определил беременность, поговорил с пациенткой и ее мамой — а что дальше?

— Потом девушка попала в родильное отделение. Насколько я знаю, там все прошло гладко.

— Значит, хэппи-энд.

— Ну, на самом деле это скорее начало — и не из легких.

Мы могли бы, конечно, поразмышлять о том, что стоит за этой волнующей историей, каковы причины стойкого отрицания беременности. Мы можем задуматься о травмах, страхах и стыде и задать себе вопрос, что все это значит для будущего молодой матери и ее ребенка.

Но я могу и просто пойти домой, чтобы увидеть детей, которые, вероятно, уже спят. Постоять в душе, перекусить, возможно, посмотреть телевизор. Я могу спросить Диану, как прошел день, прежде чем мы с ней отправимся спать. Я могу закрыть глаза, в следующий момент оказаться на горе, посмотреть на мир сверху вниз. Я могу крутить педали и чувствовать прохладу, постепенно погружаясь в сон. Когда проснусь, я буду готов к новым драмам.

Промежуточный период (Фабиан Мархер)

27 марта 2020 г.

Я никогда так сильно не ценил сад, как во время изоляции. Я лежу на спине на нагретой солнышком каменной плитке, вокруг меня море ромашек. На улицах в нашем районе почти нет машин, поэтому слышно только щебетание птиц. На безоблачном голубом небе ни одного самолета. На несколько минут мне удается затеряться в этой призрачной идиллии, но только пока я не вспомню новости сегодняшнего утра.

Ломбардия — один из самых богатых регионов Италии, и местную систему здравоохранения можно сравнить с немецкой. Вот уже несколько недель она перегружена, и облегчения не предвидится. Это связано не только с отсутствием кроватей или аппаратов искусственной вентиляции легких, но и с катастрофической нехваткой персонала. Число инфицированных врачей, медсестер и фельдшеров увеличивается, что, вероятно, связано в том числе с отсутствием защитной одежды. Только вчера десять врачей умерли от COVID-19 в Италии, а в общей сложности на сегодняшний день из-за заражения вирусом в этой стране погиб 51 врач. Конечно, число жертв будет только увеличиваться. По официальной информации, количество заболевших во всем медицинском секторе, включая медперсонал и санитаров, в настоящее время превышает 6400 человек. Сколько из них умерло, в сообщении не указывается.

Когда я размышляю над этой безликой статистикой, перед внутренним взором предстают люди, с которыми я познакомился в отделении неотложной помощи прошлым летом: санитары, приезжавшие на машинах скорой помощи так часто, что я знал их по именам и запомнил лица всего через несколько дней. Медсестры и медбратья, врачи, которых я сопровождал в критических, стрессовых, а иногда и до абсурда забавных ситуациях.

Я думаю о времени, близком к концу ночной смены. Тот странный промежуточный период, когда старый день уже прошел, а новый еще не наступил. В это время мы становимся более откровенными и говорим не только о работе. Вместо этого речь идет о семье, друзьях, хобби, мечтах и планах на будущее, а также о мелких трудностях и больших заботах. Люди, с которыми вы переживаете эти моменты, неизбежно становятся близкими. Такими они остаются для меня до сих пор.

Почти ежедневно я созваниваюсь с Майком. По его словам, первые отделения, выделенные в клинике для пациентов с COVID-19, уже полностью заняты. Но большой натиск, ажиотаж, называемый на внутреннем языке эскалацией, еще не закончился. По этой причине составляются производственные планы, планируются и в кратчайшие сроки реализуются меры по реконструкции. На данный момент прокладываютcя новые кислородные линии, чтобы увеличить возможности приема пациентов с затрудненным дыханием. Рекордная заполненность и ежедневный рост числа заболевших. Это гонка на время.

В рассказах Майка я все время слышу знакомые имена: Мартина, Кристоф и Свенья, Бернд и Жан-Пьер, Патрик и Ульрике, Алина и, конечно же, Соферл. Я закрываю глаза и вижу перед собой лица, которые теперь в основном скрыты под респираторами.

Знакомый звук перекрывает щебетание птиц. Это сирена скорой помощи.

Агро-погода

Скучать не придется

Сегодня я опоздал. Пробкам по дороге в клинику не было конца. В течение нескольких дней ряд ремонтных участков «позаботился» о практически полном прекращении движения в городе. Кроме того, из-за гнетущей жары, охватывающей весь регион, от полуденного воздуха рябит в глазах. Люди садятся за руль в отчаянии, так как движения почти нет. Некоторые впадают в тупую апатию, другие гудят, ворчат или скандалят с побагровевшими от прилива крови лицами.

На днях я разговаривал с Майком о том, чем отличается работа в центральной неотложной помощи в разное время года. Конечно, есть классические сезонные фазы: норовирус и грипп, несчастные случаи на лыжах и сноуборде зимой; аллергии, обезвоживание, травмы при плавании и футболе, при падении с батута и велосипеда летом.

Кроме того, в некоторые дни создаются метеоусловия, способствующие появлению определенных проблем со здоровьем. Спутником гололедицы, например, является наличие пациентов в нашем гипсовом кабинете. Сегодня, насколько я знаю, у нас «кардио-день». Следует ожидать появления кардиологических больных, переутомившихся в жару.

Еще бывают «нейро−» и «легочные дни». Последнее означает хроническую обструктивную болезнь легких — с угрожающей быстротой распространяющееся хроническое респираторное заболевание, которое особенно тяжело переносится людьми при определенных погодных условиях. По словам Майка, когда пациентов с урологическими проблемами становится больше, чем обычно, через несколько часов этот день объявляется «уро-днем». Вряд ли это связано с погодой. Может быть, виной тому фазы Луны или неблагоприятное положение звезд?

Если бы я сегодня классифицировал пациентов по этой схеме, предположил бы не только «кардио−», но и «агро-день». Если то, что я наблюдал по дороге в отделение, продолжится и в нем самом, тогда по меньшей мере в ближайшие часы мне не придется скучать. Я пришел ровно к началу вечерней смены.

— Майк уже здесь, — сообщает мне Мартина. Она установила себе вентилятор на стойку администратора. — Иначе здесь не выдержишь, в этой парилке, — говорит она.

После роста числа случаев агрессии по отношению к медперсоналу стойку администратора защитили пуленепробиваемым стеклом. Кроме того, механизм автоматического открытия двери в лечебное отделение при необходимости может быть зашифрован цифровым кодом. Мы пользуемся им сейчас, особенно ночью и во время Октоберфеста. Это отлично помогает бороться с проникновением туда посторонних лиц.

Я рассказываю Мартине о своей погодной теории.

— Агро-погода? — смеется она. — В этом что-то есть. Во время моей последней ночной смены наркозависимый пациент до такой степени обезумел, что его не смогли успокоить четыре врача и две медсестры. Пришлось вызывать полицию. В конце концов его обездвижили при помощи пятиточечной фиксации — эта мера применяется только в действительно серьезных случаях.

Майк уже рассказывал мне об этом: при пятиточечной фиксации руки, ноги и туловище закрепляют ремнями, а человека привязывают к кровати или кушетке — это последнее средство в случае, если кто-то подвергает себя и других серьезной опасности и нет другого способа привести его в чувство. Однако эта мера представляет собой серьезное ограничение личной свободы, поэтому ее использование строго регулируется законодательными органами: пациент должен быть проинформирован, а предпринятые действия задокументированы.

Длительность пятиточечной фиксации не должна превышать 30 минут, в противном случае требуется судебное решение, которое обычно должно быть вынесено немедленно, но не позднее следующего утра.

— Вот ты где. — Майк ждет меня, он уже переоделся и принялся за работу. Без лишних слов он дает мне ключ от раздевалки, а затем возвращается к своим пациентам. В раздевалке сравнительно прохладно. Сложная система вентиляции обеспечивает в нашем отделении относительно стабильный «климат», не зависящий от температуры поступающего воздуха. Возможно, это поможет предотвратить то, чего я боялся поначалу. Никто не жалуется и не прибегает к насилию, «агро-день» исключается. Первый кардиологический случай не заставляет себя ждать — прозвучал характерный сигнал табло поступления и появилась следующая строка: «14:17, М56, гипотензия, боль в груди, ШКГ 15, не интубирован». Мужчина 56 лет с пониженным артериальным давлением, возможно, у него проблемы с сердцем или легкими.

— Это может быть сердечный приступ, — подготавливает меня Майк.

Чуть позже стройный спортивный мужчина лежит в четвертом кабинете. На нем красная футболка, пара стильных слегка выцветших джинсов и кроссовки. При передаче санитары доложили, что во время семейной прогулки он внезапно почувствовал дискомфорт и давление в области груди. Пока Майк прикрепляет электроды для ЭКГ, пациент говорит, что сегодня отмечает серебряную свадьбу[15]. Это и было поводом для вылазки. А вместо радостного дня — боль в сердце и скорая помощь.

Дежурный терапевт не видит явных признаков сердечного приступа на ЭКГ, но на всякий случай консультируется с кардиологом. Тот проверяет сердце пациента с помощью УЗИ и советует провести коронарографию. Это единственный способ узнать о проходимости коронарных сосудов. Мужчина дает согласие.

По указанию Майка я забираю жену и двух сыновей пациента — 18 и 21 года — из приемной. Прежде чем мужчину переведут в лабораторию катетеризаций, у его родственников появляется возможность поговорить с ним и лечащим врачом. Его жена испытывает заметное облегчение, когда понимает, что ему уже лучше. Он уже не так бледен, как был, когда только приехал, а разговор с Майком и врачами развеял большую часть его опасений.

Пока кардиолог кратко резюмирует свое заключение, Майк спрашивает меня, куда пропал младший из сыновей. Я оглядываюсь — он исчез. Мы с Майком отправляемся на поиски и наконец находим его одного в углу приемной, где он сидит, погруженный в раздумья. Я остаюсь в стороне и издали наблюдаю, как Майк приближается к мальчику, заговаривает с ним и наконец присаживается рядом. Затем возвращаюсь в лечебное отделение.

— Он не смог смотреть на своего отца в таком виде, — позже объясняет мне Майк. — Кислородные канюли в носу, экран прикроватного мониторинга — все это на него подействовало. Он, вероятно, никогда не видел его в таком беспомощном состоянии.

Майк пробыл с молодым человеком пять минут. На самом деле недолго — но может показаться целой вечностью, если вы одновременно отвечаете за четырех пациентов.

В следующие полтора часа я сопровождаю Майка в рутинных делах: отнести мочеприемник в процедурную комнату номер пять, тут же зарегистрировать жизненно важные показатели, опорожнить уже заполненный мочеприемник и промыть его в специальной машине, позвонить в отделение насчет перевода пациента, поставить канюлю, привести следующего пациента и так далее.

Только успеваю подумать, что сегодня больше не произойдет ничего экстраординарного, как вдруг приходит телефонное оповещение, которое чуть позже также можно будет прочитать на табло поступления: скоро доставят женщину с давно диагностированной церебральной аневризмой — баллонообразным расширением артерии мозга.

У нее внезапно появились сильные головные боли с головокружением и расплывчатостью зрения. Дежурный невролог немедленно сообщает коллегам-рентгенологам: необходимо подготовить компьютерный томограф.

— Нам нужно как можно скорее выяснить, есть ли разрыв, — объясняет Майк. — Если аневризма действительно разорвалась, существует опасность для жизни.

Через несколько минут санитары в сопровождении врача ввозят пациентку сквозь двери процедурной, и ее принимает невролог. Согласно табло поступления, женщине на каталке 58 лет. Прямые светлые волосы средней длины, летнее платье кремового цвета до колен, золотые серьги и длинное жемчужное ожерелье, дважды обвитое вокруг ее шеи. Рядом с ее босыми не знающими покоя ногами в прозрачной сумке лежат подобранные под сегодняшнюю одежду туфли на высоком каблуке. В целом пациентка выглядит крайне тревожной. Она стонет, ворочается с боку на бок, пытается встать, падает обратно на приподнятую спинку койки. Большую часть времени ее глаза закрыты, но, как только она их открывает, по комнате бесцельно блуждает испуганный взгляд. Она отвечает на вопросы односложно или с помощью жестов, которые трудно понять.

После обсуждения состояния пациентки санитары перевозят ее в зону компьютерной томографии и с помощью Майка и двух медсестер укладывают на кушетку. Ассистент рентгенолога завершила настройку: компьютерный томограф готов к работе. Майк снимает украшения с ушей и шеи пациентки и складывает все в сумку для ценных вещей. Из-за возрастающего беспокойства женщины все кажется намного сложнее, чем следовало ожидать.

— Так мы не получим полной картины, — твердо говорит Майк, а затем, обращаясь к неврологу, спрашивает, — нужно ли ввести «Мидазолам»?

— Сначала попробуем без него.

— Серьезно?

— Серьезно.

Врач объясняет пациентке, что во время КТ нужно постараться максимально не двигаться. Обследование не займет много времени. Мы понимаем, что ей страшно, но сейчас она в надежных руках и волноваться не стоит.

Майк закончил. Он покидает зону КТ с хмурым взглядом. Покачивая головой, проходит мимо меня на медпост. Там он многозначительно переглядывается с коллегой. Оба убеждены, что это не сработает. Я возвращаюсь к тому, что происходит в зоне КТ.

— Вот, пожалуйста, возьмите это. — Невролог дает пациентке коробочку с красной кнопкой и шнуром. — Если вам вдруг станет хуже, нажмите сюда. Вы меня понимаете? Хорошо. Держите коробку крепко. Сосредоточьтесь на этом, сейчас это ваша задача.

Очевидно, врач пытается успокоить пациентку, предоставляя ей возможность участвовать в своем лечении и тем самым отвлекая ее от страха. Затем следует еще несколько неврологических тестов, а потом весь персонал покидает зону КТ, чтобы устройство могло начать работу.

Мы с Майком смотрим через узкое окошко в уже закрытой двери.

Женщина, верхняя часть тела которой теперь исчезла в большом кольцеобразном механизме КТ, продолжает дергать ногами. Трудно представить, что ее голова в это время неподвижна.

— Это совершенно бессмысленно, — шепчет Майк. — Мы должны были дать ей что-нибудь, чтобы она успокоилась. Это было ясно с самого начала.

Я не знаю, кто прав. Мне нравится подход невролога, который старается не давать пациентке сильнодействующих препаратов. С другой стороны, как я могу, будучи дилетантом, судить, что правильно в этой ситуации? Майк же не раз сталкивался с такими случаями и провел бесчисленное количество компьютерных исследований при всех возможных условиях. Но каким бы опытным ни был остальной медперсонал, решения о методах диагностики и лечения принимают исключительно те врачи, на чьи плечи в итоге ложится ответственность.

Чуть позже невролог просматривает на экране снимки. Майк, двое его коллег и я стоим позади него полукругом. Даже для меня нет никаких сомнений в том, что размытые изображения, которые предоставил компьютерный томограф, совершенно бесполезны.

— Это не годится, нужно повторить исследование, — вскоре решает врач. Сидящие рядом медсестры молча переглядываются. Майк просто стоит, скрестив руки на груди. На самом деле, он выглядит очень спокойным, но его жевательные мышцы не останавливаются, как и нижние конечности женщины на кушетке компьютерного томографа. Когда Майк злится, он скрипит зубами.

Даже при подготовке ко второму этапу невролог придерживается своей линии, никакие лекарства не используются для иммобилизации пациента. Радиолог прекращает обследование вскоре после его начала.

— Это бессмысленно: она не может успокоиться.

— Мы легко могли бы избавить от этого себя и ее, — говорит Майк, когда мы, наконец, с третьей попытки приносим дозу мидазолама. — Потраченное впустую время, двойное облучение, двойной стресс для пациента.

Невролог демонстративно почти никак не реагирует, не говорит ни слова о заметном недовольстве медперсонала.

Он предельно четко произносит инструкции вновь, его посыл ясен: я сделал то, что считал правильным, и я продолжаю так считать, даже если сейчас это не привело к желаемому результату.

Внезапно у меня возникает ощущение, что гнетущая обстановка снаружи проникла в палаты отделения. Все идет своим чередом, но в воздухе повисло напряжение: никто больше не шутит, все молчат, а каждое неверное замечание, кажется, может привести к необратимым последствиям.

Итак, вот он, мой «агро-день». Этого я и вообразить не мог — но человеческие отношения открылись мне сегодня с другой стороны.

С третьей попытки, после приема успокоительного, мы получаем снимок приемлемого качества. Он показывает, что аневризма в мозгу пациентки не лопнула, однако значительно расширилась. Она, вероятно, сильно давит на окружающие участки мозга, что может быть причиной нынешних симптомов. Поэтому выпячивание артерии требует нейрохирургического лечения, но экстренная операция пока не обсуждается. Майк уже ищет на экране свободную палату, чтобы перевести туда пациентку.

Команда продолжает слаженную работу, но до конца смены настроение остается подавленным.

— Это часто случается? — спрашиваю я Майка, когда мы сдаем смену в девять часов.

— Зависит от того, кто с кем работает.

Мы выходим на улицу через автоматические раздвижные двери заднего выхода. Грозное нагромождение темных облаков вот-вот захватит вечернее небо.

— Мы — большая и постоянно меняющаяся команда, особенно если рассматривать врачебный и медперсонал в отделении неотложной помощи как единое целое. Сталкиваются разные люди, мнения и подходы. Важно лишь то, что в итоге мы заботимся о благополучии пациента, а не о личном тщеславии.

Раскат грома сжимает еще влажный воздух. Неподалеку от нас кто-то смеется. Смотрю вокруг и замечаю, что на скамейке недалеко от велосипедной стоянки сидят двое веселых молодых людей. Старший поднимает руку, младший дает пять. Я узнаю их — это сыновья пациента, поступившего с подозрением на сердечный приступ. Пока Майк возится с замком от велосипеда, порыв ветра качает верхушки соседних деревьев, зловеще шелестят листья, а затем все снова стихает.

— Мне лучше поторопиться. До завтра. — Майк садится на седло и вскоре исчезает. Снова раздается раскат грома, вдруг я чувствую первую каплю на носу. Я, наверное, не смогу дойти до стоянки сухим. Майк обязательно попадет под дождь по пути домой. Тем не менее проветриться, вероятно, нам всем не повредит.

Только вперед

Контроль, которого у нас никогда не было

О прибытии Йозефа Платтнера нам сообщили еще вчера: ему предстояло необычайно долгое путешествие. Он попал в автомобильную аварию на автостраде недалеко от Модены (север Италии). Первичную помощь оказали на месте, а затем его отправили к нам. Насколько нам известно, отделался он довольно легко. Хлыстовая травма, черепно-мозговая травма, рваная рана на лбу, различные ссадины и синяки. Дежурный хирург-травматолог просмотрел документы из Модены и решил еще раз проверить состояние черепа и шейного отдела позвоночника.

В девятом кабинете отделения неотложной хирургии мы перемещаем господина Платтнера с медицинской каталки на кушетку для пациентов. Мужчина реагирует на речь и удивительно хорошо держится — с учетом того, что с ним произошло.

— Определенно, не так вы представляли себе поездку в Италию, — говорю я, прикрепляя нагрудные электроды для снятия ЭКГ к туловищу господина Платтнера.

— Да, это верно, — отвечает он. Внезапно меняется его выражение лица, отражая одновременно удивление и печаль. — Я вообще не хотел в Италию.

— Нет? А куда же тогда?

— К моей жене. В Крайдельфинг. Она находится там в… учреждении.

Крайдельфинг находится менее чем в 30 километрах от нашего города, недалеко от австрийской границы. Там есть небольшая частная клиника и дом престарелых.

Закончив с грудным отведением, надеваю манжету для измерения артериального давления.

— Но все-таки поехали в Италию. Зачем?

— Я не знаю. Не могу вспомнить. Но я сел в машину, а потом просто… по инерции.

— Вы забыли остановиться?

Пораженный, я начинаю измерять давление. Если вы поедете в направлении Крайдельфинга, а затем продолжите движение по инерции, то действительно сможете оказаться в Модене. Однако в лучшем случае через пять часов вы пересечете границу двух государств, оставив позади пункт взимания платы и, вероятно, даже уже заправившись.

Но нужно возвращаться. Меня ждет несколько пациентов в травматологии, а до этого я видел много новеньких на распределении. Если в такой ситуации не работать с опережением и не приглашать новых пациентов как можно скорее, проблемы обязательно возникнут в самый неподходящий момент. Хуже всего, когда внезапно оказывается занят шоковый зал или происходит что-то неожиданное.

Зарегистрировав показатели господина Платтнера, я оставляю его в процедурном кабинете и направляюсь в приемный зал. Очередь на распределение исчезла, но многие синие сиденья заняты. Через застекленные раздвижные двери, ведущие на улицу, я вижу, как санитары входят в машину скорой помощи, на которой только что доставили 90-летнего мужчину из дома престарелых. Когда автомобиль трогается, мой взгляд падает на молодого человека. Он сидит у стенки позади стоянки для машин скорой помощи. Правой рукой он подносит ко рту сигарету, а взгляд устремлен на экран телефона в левой руке.

Я вызываю пациентку, которая ждет уже полчаса. На работе она вывихнула колено, возможно, у нее повреждена или даже порвана связка. Предлагаю ей инвалидную коляску, но она решает обойтись без нее, только слегка прихрамывает. Вместе мы идем в лечебное отделение.

Почти добравшись до автоматической двери, замечаю краем глаза: молодой человек, стоявший у стенки, исчез… Нет, я ошибся — он все еще там. Только сейчас он лежит на асфальте, ноги и руки дергаются, а тело то вздымается вверх, то бьется о землю.

Либо Мартина тоже заметила происходящее, либо мой резкий ступор заставил ее обратить на это внимание. В любом случае, мне не нужно предупреждать коллегу: она уже спешит.

— Приступ эпилепсии, скажи остальным! — кричу ей и выбегаю на улицу.

Мужчина еще подергивается, из уголка рта исходит пенистая слюна. Пена не красного цвета, поэтому, вероятно, язык он не прикусил.

Пока у кого-то припадок, со стороны мало что можно сделать, кроме как снизить риск получения травмы для человека, например, убрав окружающие предметы.

Когда появляются коллеги из отделения неотложной помощи, судороги постепенно прекращаются, и вот мужчина уже спокойно лежит с закрытыми глазами, как будто решил вздремнуть на асфальте. В зависимости от причины у таких приступов разная продолжительность, но обычно не больше нескольких минут. После этого мышцы и нервная система настолько истощаются, что человек засыпает или впадает в состояние покоя, подобное трансу. Наш пациент нормально дышит — это самое главное.

Пока Бернд проверяет его состояние, мы привозим каталку. Мы еще не обследовали этого мужчину, а в приемной, судя по расспросам, нет его родственников. Мы осматриваем место возле стены и ищем в карманах брюк хоть какие-то зацепки, чтобы установить личность или определить номер контактного лица. Но кроме защищенного паролем телефона, пачки сигарет и зажигалки с собой у него явно ничего не было.

Никаких бюрократических проблем в данном случае не возникнет. При оформлении случая мы не будем вносить личную информацию, а добавим ее позже. Чего сейчас действительно не хватает, так это сведений о его истории болезни. Был ли у этого мужчины когда-нибудь припадок? Он эпилептик или страдает от болезни, которая могла спровоцировать приступ? Родственники наверняка знают все это.

Однако без ответов на такие вопросы причины можно выяснить только с помощью систематического обследования. Начнем со стандартных процедур: неврологические анализы, регистрация жизненно важных показателей. Я вставляю внутривенный катетер и забираю кровь для лаборатории. Если ничего из этого не даст подсказок, пациенту придется подготовиться к более глубокому исследованию.

Но уже анализ газового состава крови, результаты которого доступны через несколько минут, проливает свет на вопрос: уровень сахара в крови мужчины составляет 2,6. Это низкий показатель, и его трудно получить в обычных обстоятельствах, поскольку организм подает четкие сигналы тревоги в виде дрожи, недомогания и ненасытного голода, как только значение показателя достигнет 50. Возможно, этот случай связан с ранее не распознанным заболеванием.

Внезапно в процедурной раздается техно-бит. Ранее я описал смартфон как ценную вещь пациента, спрятал его в соответствующий мешок и повесил на стену. Экран замигал. Входящий звонок, имя контакта «Мама». Недолго думая, я вытаскиваю телефон и отвечаю на звонок.

— Да?

— Алло? — взволнованный женский голос. — Где ты? Приходи сейчас же!

— Извините, я полагаю, вы хотели бы поговорить со своим сыном. К сожалению, он сейчас у нас в клинике, так как…

— Естественно! Мы все в клинике. И если Мирко не придет сейчас же в родильную палату, он пропустит роды! — Женщина на секунду замолкает, и возникает неизбежный вопрос: — Кто вы?

Я даю объяснения и в то же время сообщаю, почему Мирко в настоящее время не сможет присутствовать. Затем я передаю телефон Бернду, который спрашивает мать о предыдущих заболеваниях ее сына. Видимо, она ничего не знает.

— Сейчас мы введем ему высокопроцентную глюкозу, — объясняет старший врач, — чтобы уровень сахара вернулся в «зеленую зону». После этого он должен быстро стабилизироваться.

Глюкоза вводится внутривенно. После того как я поставил капельницу с раствором электролита, пациент проснулся. Но это пробуждение неполное: он остается в состоянии между сном и бодрствованием и может только медленно реагировать на речь и внешние раздражители.

Во время припадка разряжается большое количество нейронов в головном мозге, что также вызывает мощные сокращения мышц. Когда приступ утихает, истощаются нервная и мышечная системы. Таким образом, если человек не спит, он кажется слишком расслабленным и вялым.

Мирко с интересом оглядывает процедурный кабинет. Он почти не двигает головой, только его взгляд медленно перемещается слева направо, снизу вверх. Я объясняю, кто я, где он и как так получилось, что он находится под нашим надзором. Случайные, еле уловимые кивки и бормотание «а, вот как» показывают мне, что он понимает меня и, вероятно, до некоторой степени осознает происходящее.

После моего вопроса, помнит ли он, как и почему пришел сегодня в клинику, он на мгновение открывает рот, но затем закрывает снова и остается неподвижным. Сначала я предполагаю, что он все еще обдумывает мой вопрос. Затем замечаю, что его взгляд снова движется. Похоже, он действительно хотел сначала ответить, но потом как-то упустил свою мысль. А сейчас? Теперь его мысли продолжают лихорадочно вращаться: он путешествует, минуя государственные границы, платные дороги и заправочные станции. Пока не о чем беспокоиться. Мы позаботимся о том, чтобы он не попал в аварию.

Затем я снова проверяю господина Платтнера. У него также завершено обследование: череп и шейный отдел позвоночника практически не пострадали. Но все еще остается вопрос о причине его незапланированной поездки в Италию. Речь идет не столько о физическом, сколько о психическом здоровье. И это, кажется, его тоже беспокоит гораздо больше.

— Если моя голова больше не работает, это… плохо, — говорит он. — Я не могу сейчас заболеть. Тогда кто позаботится о моей жене?

На несколько дней господин Платтнер останется с нами в больнице для наблюдения. Уже вызвана транспортная служба, которая должна доставить его в отделение. Когда я выхожу из его процедурной комнаты, Мартина приводит женщину лет 55, чье выражение лица меняется каждую секунду — от радости до тревоги.

— Это мальчик, — со смешком объявляет мой коллега. В этот момент я понимаю: перед нами — мать Мирко.

Я провожаю ее в палату. Состояние ее сына заметно улучшилось с тех пор, как я его видел, и он больше не выглядит сонным. Сыграло роль не только время, за которое он оправился после приступа, но и повышение уровня глюкозы.

— Парень, ты что творишь?! — мать обнимает сына, а затем вкратце сообщает, что роды прошли быстро и без осложнений. Наш пациент только что стал отцом здорового ребенка, которого назовут Полом.

Когда открывается дверь палаты и входит Бернд, припадок снова становится главной темой для разговоров. Старший врач объясняет, что необходимо установить причину чрезвычайно низкого уровня глюкозы. Он не может представить, что ей стало лишь волнение по поводу предстоящих родов.

— Нельзя недооценивать подобные симптомы, — подчеркивает Бернд. — Вы должны осознать, насколько серьезными могут быть последствия. Поскольку вы не принимаете никаких лекарств, мы предполагаем, что баланс сахара или инсулина нарушен по внутренней причине. Это может быть заболевание печени или проблемы с поджелудочной железой — следует в любом случае выяснить.

— Но это невозможно, — бормочет пациент. — Я не могу болеть сейчас. Я только что стал отцом. Я должен заботиться о своей семье.

Я выхожу из процедурного кабинета: мне нужно привести следующего пациента.

«Это невозможно… Я не могу… Я должен…» Большую часть времени мы смотрим в будущее, как будто бы оно зависит только от нашего желания, готовности жертвовать или наших талантов.

Мы предпочитаем игнорировать тот факт, что жизнь каждый день зависит от тысяч совпадений, на которые мы не в состоянии повлиять. Какой смысл строить планы и давать обещания с оговорками: если я не заболею, если не попаду в аварию, если к тому времени я не сойду с ума…

Наша страсть все контролировать огромна. Чтобы ее удовлетворить, люди изобрели руководства и инструкции, гарантии и страховки, гайды по обучению и питанию, создали общество по контролю качества потребительских товаров. Представление о том, что можно как-то обеспечить свое благополучие и благополучие близких, несомненно, внушает спокойствие. Но в отделении неотложной помощи снова и снова становится ясно, на каком шатком фундаменте зиждется эта идея. Не потому, что мы можем в любой момент потерять контроль. А потому что на самом деле никакого контроля у нас никогда не было.

Примечания: «Money, Money, Money»

Центральное отделение неотложной помощи требует не только просторных кабинетов, большого количества материалов и современного технического диагностического оборудования, но и достаточного количества специалистов (как врачей, так и обслуживающего медперсонала), чтобы обеспечить круглосуточную работу 365 дней в году. Все это является одной из главных причин, влияющих на величину затрат для каждой клиники.

Система расчета с больничными кассами, с помощью которых больницы Германии себя финансируют, пытается это учитывать. Каждому центральному отделению неотложной помощи предоставляется ежегодная субсидия, размер которой зависит от уровня оказания медицинской помощи. С другой стороны, клиники, не относящиеся к системе неотложной помощи, вынуждены жить за счет удержаний из заработной платы своих пациентов. К сожалению, на бумаге отделения неотложной помощи все равно остаются убыточным предприятием.

Однако при более внимательном рассмотрении обнаруживается обратная сторона медали. Руководители клиник давно осознали экономический потенциал центрального отделения неотложной помощи для больницы. Быстрая и глубокая диагностика, доступная там, обеспечивает более эффективные и, следовательно, более рентабельные процессы во многих других отделениях клиники: можно воспользоваться уже выясненной информацией и проведенными там анализами. Кроме того, отделение неотложной помощи, которое ежедневно посещают более сотни пациентов и их родственников, может стать важным имиджевым и рекламным фактором. Почувствовав себя там в надежных руках, пациент порекомендует клинику знакомым и, возможно, воспользуется ее услугами в других случаях. В этом отношении для отделения неотложной помощи важную роль играет не только качество медицинского обслуживания, но и такие, казалось бы, несущественные вещи, как атмосфера в приемной и общение с пациентами и посетителями.

На озере

За линией фронта

Наконец-то снова солнце. После двух утренних, одной вечерней и двух ночных смен подряд (и сонного выходного дня) я на этот раз наслаждаюсь не искусственным освещением и равномерно прогретым кондиционером воздухом отделения, а настоящим золотистым дневным светом и палящей летней жарой. По полотенцу для меня и жены, лужайка для принятия солнечных ванн, перед нами озеро, в 20 метрах небольшой киоск, вокруг — загорающие в плавках и бикини. Я чувствую запах сухой травы и солнцезащитного крема, а иногда легкое дуновение приносит запах жирной картошки фри.

Идеальная обстановка, чтобы отключиться. Но должен признать: клиника меня так легко не отпустит. Впечатления, полученные за последние несколько недель, были слишком своеобразными, будоражащими, захватывающими, чтобы их можно было сразу отправить в дальний угол своего сознания.

В здешних краях много озер для купания. На одном из них, недалеко отсюда, молодые люди из окрестных деревень издавна развлекались с помощью толстого троса, который привязывался к ветке большого дерева, стоящего прямо на берегу. Над водной гладью можно раскачиваться взад и вперед и, отпустив веревку в нужный момент, совершить акробатический трюк, а потом погрузиться в прохладную воду.

Но всего несколько дней назад большой резонанс вызвала одна новость: 13-летний мальчик, по-видимому, слишком туго обмотал веревку вокруг своей руки. Во всяком случае, он застрял, когда с размаху пытался прыгнуть в воду. Мальчик оказался в воде, но его предплечье было оторвано чуть ниже локтевого сустава. Полностью.

— О чем ты думаешь? — спрашивает Джулия, которая, должно быть, заметила мое отсутствующее выражение лица. — Опять отделение неотложной помощи?

— Нет, — честно отвечаю я. Мальчика доставили не в местную больницу, а прямо в Мюнхен на вертолете. Там за несколько часов операции специалисту удалось пришить руку обратно.

— Хорошо, — вздыхает Джулия. — Я думаю, тебе будет полезно для разнообразия подумать о чем-то другом, кроме болезней и травм.

Да, наверное, это пошло бы мне на пользу. Но не все так просто. Особенно когда я смотрю вокруг. Вон там юноши, несмотря на жару, притащили на озеро ящик пива, и один из парней выглядит так, будто уже прикончил третью бутылку. Гипертермия, интоксикация С_2.

А вон женщина заснула под лучами раскаленного солнца, ее спина приобрела красный оттенок. Солнечный дерматит, ожоги первой степени.

Маленькая девочка купила эскимо в киоске, села с ним в тени каштана и теперь защищается от ос, которые охотятся за соблазнительной сладостью. Покраснение, отек, одышка, анафилактический шок.

Пожилой мужчина в коротких плавках, с невероятно большим животом и обгоревшей головой, неуверенными шагами спускается в воду. Надеюсь, он уплывет не слишком далеко. Атеросклероз, стенокардия, инфаркт миокарда.

Я воспринимаю всех окружающих, как будто каждый из нас — бомба замедленного действия. Как будто это уже не вопрос «а что, если», а только «что» и «когда».

В последнее время я в основном оказываюсь в отделенной от внешнего мира вселенной. У клиники свой ритм, в котором стирается грань между днем и ночью, своя одежда, иерархия и язык. Чем дольше я там остаюсь и чем больше у меня появляется опыта, тем сильнее кажется, что мир клиники становится моей единственной реальностью.

Во внешнем мире происходит много изменений, пока я нахожусь в другой реальности: в этом масштабном драматическом спектакле, состоящем из пациентов, их родственников и отчетов медработников. Только покалеченные и раненые приходят в отделение неотложной помощи, каждый со своей историей. Будто повседневная жизнь — война, а мы госпиталь за линией фронта. Стоит ли удивляться, что я теперь смотрю как на поле битвы на то, что большинство называет «нормальной жизнью»?

— Будешь? — Джулия разрезает яблоко и протягивает мне кусок.

— Спасибо, — говорю я, беру и кусаю.

— Кстати, вчера написала Ирэн. Она спрашивает, не хотим ли мы приехать в следующую субботу. — Звуковая сирена на заднем плане мягко, но все же отчетливо слышима. Скорая помощь. Моя жена продолжает рассказывать о наших итальянских друзьях, которым мы недавно помогли с переездом. — Они купили новую мебель. Может быть, ты поможешь Стефано ее собрать? Думаю, там не так уж много. Всего лишь комод, стол и пара полок.

Сирена становится громче, скорая помощь, должно быть, едет по главной дороге в город. День в разгаре, очень жарко. В частности, у пожилых людей быстро возникают проблемы с кровообращением, особенно если они пьют недостаточно жидкости. В таких случаях безотказно действует раствор электролитов.

— Мы могли бы тогда снова увидеть детей. У меня дома осталась книжка с картинками, которую я хотела подарить Фебо.

Или кровоизлияние в мозг в результате аневризмы головного мозга. Все может быть. Тогда уже будет задействована целая связка специалистов неотложной помощи, развернется целая программа. Кто сейчас там? Если я правильно помню, в терапевтическом отделении должен быть Кристоф. А кто еще? Вчера вернулся из отпуска Жан-Пьер. Так что если речь идет о неотложной хирургии…

— …тогда просто позвонить еще раз, да? Как ты думаешь?

— Я?

Сирена отдаляется, через несколько секунд замолкает.

— Конечно, ты. Кто же еще? — Джулия смотрит на меня одновременно раздраженно и с беспокойством. — Скажи мне, что с тобой?

— Ничего, я… я просто думаю.

— Знаешь что? Я думаю, тебе нужно как-то освежиться, — и вот она уже на ногах. — Ну же, чего ты ждешь?

Она права. Я тоже встаю и иду за ней следом по поляне мимо полотенец, шезлонгов и корзин для пикника до самого берега. Несмотря на стойкую жару последних дней, озеро приятно прохладное. Мы несколько секунд стоим по колено в воде, привыкая, а затем окунаемся. Это настоящее блаженство: другая стихия — живительная и бодрящая.

Вдруг позади меня раздается пронзительный крик. Переохлаждение, гипервентиляция, тахикардия. Оборачиваюсь и вижу в нескольких метрах Джулию: она плывет быстро, совершая мощные движения, у нее все хорошо. И снова! Панический визг — исходит с берега. Мой взгляд блуждает по пляжу, мгновенно оценивая каждого отдыхающего — обморок, эпилептический припадок, — затем скользит в направлении стола для настольного тенниса — перелом мениска — и волейбольной площадки — разрыв, перелом лучевой кости со смещением.

И наконец вижу источник крика. Один из юношей с ящиками из-под пива нацелил водяной пистолет на группу девочек примерно его же возраста. Теперь они, очевидно, мстят, бросая кубики льда из морозильника, который принесли с собой. Каждый раз, когда «снаряды» попадают в парня, он театрально кричит. Безобидная «войнушка», никто кроме меня не обращает внимания.

Ну хватит, хватит! Если буду продолжать в том же духе, сойду с ума. Должна быть возможность провести ленивый день на озере, не беспокоясь о каких-либо чрезвычайных ситуациях. Лето, солнце, счастье окунуться — и больше ничего. Джулия уже давно уплыла. Догоняю ее, тоже делаю мощные рывки и наслаждаюсь плавным скольжением по прохладной воде. Незадолго до того, как сравняюсь с женой, я ныряю. Вода полностью окутывает меня, и мне внезапно становится легче, как будто впечатления прошлых недель, все, вокруг чего вращались мои мысли, вдруг растворяется в озере. Утихают звуки, я слышу лишь шум воды и тихую устойчивую пульсацию.

Артериальное давление, частота сердечных сокращений, уровень сатурации в норме; хорошее общее состояние.

Или в зоопарк

Когда пенис достают из бутылки

В ночное время поступил 53-летний мужчина с опухшим языком. Его привела сюда обеспокоенная спутница. Пока его обследуют, она ждет в приемной.

— Отек беспокоит меня уже больше недели, — несколько невнятно объясняет он. Терапевт спрашивает, почему он приходит в отделение неотложной помощи ночью, а не к врачу днем, если симптомы не проходят. Оказывается, отделение неотложной помощи было идеей его спутницы: ее беспокоит, что его язык распух еще больше, и она опасается, что ночью он может подавиться. Она понятия не имеет, что он уже был у врача несколько дней назад. По словам пациента, врач-отоларинголог обнаружил, что его горло было поражено бактериями, и инфекция, вероятно, также является причиной отека. Ему прописали антибиотик, но он вообще не любит таблетки… И есть еще одна проблема.

— Какая? — спрашивает врач. Мужчина немного сжимается, а потом выдает:

— Я, наверное, поймал эту дрянь во время орального секса.

— Это возможно, — говорит доктор. — Конечно, гинеколог должен осмотреть и вашу спутницу.

— Но не только эту.

— А, вот оно что.

Очевидно, у этого мужчины особые таланты: помимо официальной девушки, у него есть еще как минимум три дамы, с которыми он регулярно проводит время.

— Вы должны пообещать мне, что ничего ей не расскажете, — умоляет пациент. — Иначе у меня будут большие неприятности, хотя… хотя я ни для кого не хотел ничего плохого.

— Могу заверить вас: от меня никто ничего не узнает, — успокаивает его терапевт. — Это действительно ваше личное дело, и, кроме того, существует врачебная тайна. Но вы должны мне кое-что пообещать.

— Хорошо. Что?

— Что купите антибиотик и примете его.

— Да, конечно, — заверяет мужчина. С видимым облегчением он прощается с нами и выходит в приемную, где его спутница вскоре обнимает его с таким же облегчением.

Секс для нас в отделении неотложки — всегда актуальная тема. Нет, не в том плане, о котором вы, возможно, сейчас подумали. Речь идет о заболеваниях и несчастных случаях, в более узком или широком смысле связанных с половым актом. Сексуальная жизнь играет важную роль в жизни большинства людей: осознанная или нет, открытая или тайная, традиционная или полная экспериментов. Поэтому, как и все грани нашего существования, она регулярно напоминает о себе в отделении неотложной помощи. Может быть, даже чаще, чем это необходимо — ведь тот, кто со своим семейным врачом на «ты», c определенными жалобами иногда предпочитает обратиться в «анонимную» клинику.

Причины несчастных случаев во время секса редко обсуждаются так же открыто, как других травм или болезней. Джентльмен 66 лет, сообщивший нам, что упал с лестницы и поэтому «все в паху теперь синее», не исключение. Одного взгляда хирурга-травматолога достаточно, чтобы немедленно отправить его в урологию. Там поставили диагноз: перелом полового члена. Это сосудистая травма, обычно вызванная перегибом эрегированного полового члена во время интенсивного полового акта. Моего воображения недостаточно, чтобы представить сценарий, способный привести к перелому полового члена при падении с лестницы, особенно если в остальном пациент невредим.

Не нужно и даже нецелесообразно оставлять врача или медсестру в неведении относительно настоящей причины вашей травмы или болезни. Как правило, мы не знакомы с пациентами, поэтому держим с ними дистанцию с самого начала, чтобы было проще оставаться честными. К тому же большинство видело уже так много, что нас трудно чем-то удивить.

С другой стороны, все когда-то бывает в первый раз. Однажды ночью, когда я еще был новичком, к нам пришла немолодая пара. Мужчина сказал, что переживает за жену. Они просто развлекались в постели у себя дома и он — тут он сделал нечеткий жест, указывая на зону бикини своей партнерши, — вставил ей расширитель. Который, к сожалению, исчез.

Я понимающе кивнул, а тем временем лихорадочно задавался вопросом, слышал ли я раньше слово «расширитель». Во всяком случае, я не мог вспомнить. «Да что бы это ни было, — подумал я, — будь то расширитель, вибратор, фаллоимитатор или какой-нибудь другой предмет — если что-то затерялось во внутренних половых органах этой женщины, это дело коллег из гинекологии». Поэтому вместо того, чтобы мучить прибывших вопросами и раскрывать свое невежество, я просто отправил их прямо туда.

Немного погодя зазвонил телефон регистратуры. Я поднял трубку — это оказалась дежурная гинеколог, чей снисходительный тон невозможно было ни с чем перепутать. Она спросила, с чего же ей начать при таком происшествии. Прежде чем я смог ответить, она сказала, что направила парочку в урологию. Пациентка и ее спутник также не проявили особого восторга по поводу того, что их снова не смогли принять. Они, вероятно, задались вопросом, несет ли вообще кто-нибудь в этой клинике ответственность за них. Я пробормотал извинения, но они повесили трубку.

— Скажи, ты знаешь, что такое расширитель? — спросил я молодого врача-интерна, который в тот вечер был на дежурстве в терапевтическом отделении.

— Расширитель? Конечно. Это инструмент для расширения естественных отверстий. В основном используется в урологии для обследования уретры. — Он достал из нагрудного кармана шариковую ручку, чтобы показать мне форму. — Представь себе металлический карандаш, конечно, закругленный спереди, чтобы избежать травм.

Ага, урологический инструмент. Значит, расширитель, вероятно, исчез в уретре женщины, а не в гениталиях, поэтому я ошибся насчет гинекологии.

— Еще что-то подсказать? — спросил интерн, бросая ручку обратно в карман.

— Нет, спасибо, — ответил я. — Хотя еще один момент: ты когда-нибудь слышал, что расширитель используется для… — я откашлялся и продолжил говорить немного тише, — для сексуальных игр?

Мой коллега на мгновение замолчал, а затем сказал:

— Нет, для меня это что-то новое. С другой стороны, при том, что мы здесь каждый день наблюдаем, я склонен задаться вопросом, какие предметы для этого не используются.

И в этом он прав. В этой области воображению и изобретательности людей практически нет пределов. И в итоге они попадают в неотложку со спичечными коробками в кишечнике или вилкой в члене.

Несмотря на всю уникальность каждого случая, можно выделить определенные тенденции и «хиты». Например, если люди хотят ввести что-то в естественные отверстия, часто они обращаются во фруктовые и овощные палатки: огурцы, морковь, бананы, кукуруза в початках, а также лимоны, яблоки или авокадо для прямой кишки и влагалища, фасоль, горох или арахис для уретры. Возможно, непреходящий успех таких «натуральных» секс-игрушек связан с тем, что в наши дни повсюду предупреждают о вреде пластификаторов и микропластика. С другой стороны, недостаток в гигиене и том факте, что еда нередко — если она не исчезает целиком в отверстии тела — навсегда частично остается там, где ей не место.

Как только дело доходит до удаления подобных инородных тел, от врачей требуется смекалка. В случаях, когда злосчастный объект вызывает полную кишечную непроходимость, скорость имеет существенное значение. Но разнообразие форм и материалов этих предметов приводит к тому, что не существует единого метода их извлечения, который можно было бы применять всегда, когда ничего нельзя сделать с помощью пальцев или щипцов.

Например, фрукты и овощи можно измельчить с помощью хирургических инструментов, а затем извлечь по частям. С другой стороны, при работе с бутылочками или вазами врачи заливают жидкий гипс в предмет, который все еще находится в кишечнике пациента. Если успеть до того, как он затвердеет, хрупкое инородное тело можно вытащить чуть позже с его помощью.

Кстати, поистине универсальны бутылки ПЭТ[16]. Доступные в большом количестве размеров и форм, они вводятся ректально как новичками, так и опытными любителями острых ощущений. А еще наталкивают некоторых мужчин на другие, не менее опасные идеи.

Помню почти 80-летнего пациента, которого однажды утром привезли к нам, потому что он не мог вытащить эрегированный пенис из горлышка бутылки. Механизм действия, вызвавший эту неприятность, тот же, что используют производители так называемых колец для пениса: если эректильная ткань сужается у основания, кровь больше не может беспрепятственно течь, в результате чего пенис не может расслабиться и опуститься. Однако если кольцо (или отверстие горлышка бутылки) слишком узкое, возникает постоянная эрекция.

Заблуждается тот, кто считает, что постоянная эрекция — это не проблема. Сохраняющийся отек не только вызывает мучительную боль, но и повреждает ткани, которые естественным образом предназначены только для кратковременного растяжения.

Если пострадавший слишком долго ждет, прежде чем отправиться в клинику, скопившаяся кровь может свернуться в эректильной ткани, а недостаток кислорода способен даже привести к ее отмиранию.

Если постоянная эрекция вызвана не внешним механическим воздействием, а, например, дефектом простаты или неправильной дозировкой стимулятора половой функции, можно говорить о приапизме. Обычно он приводит пациента прямиком в операционную, где ему в эректильную ткань вводят несколько полых игл для слива крови. Это должно произойти в течение суток, иначе пациенту грозит длительная импотенция.

Пожилой джентльмен, застрявший в бутылке, получил быструю помощь в нашем отделении, так как мы можем легко разрезать пластик доступными инструментами. Тем не менее, конечно, нужно проявлять осторожность, чтобы деликатная часть тела не пострадала еще больше.

С металлическими кольцами для пениса дело обстоит сложнее. Обычно они слишком прочны для инструментов, имеющихся в отделении неотложной помощи. Еще несколько лет назад у нас не было выбора, кроме как позвонить в пожарную службу. Там могут справиться с интимными игрушками с помощью «тяжелой артиллерии»: угловой шлифовальной машины, под которой кольцо изгибается, или гидравлических ножниц, как те, что используются для вскрытия разбитых автомобилей при спасении жертв аварий.

Чтобы максимально уберечь пациентов от приближения таких страшных чудовищ к их гениталиям, мы приобрели специальную пилу, способную обрабатывать очень твердые материалы. Тем не менее, если хотите перестраховаться, следует предпочесть пластиковую модель кольца для пениса.

Иногда вспыхнувшая страсть приводит к осложнениям даже без опасных практик, механических приспособлений или злоупотребления препаратами, повышающими потенцию. Одна 30-летняя пациентка с болью в животе сначала утверждала, что понятия не имеет о ее причинах. И только после долгих разговоров внезапно вспомнила, что они с мужем хорошо повеселились накануне вечером. Со слов пациентки, «они взялись за дело». Мы сообщили в гинекологическое отделение и отправили ее туда. Там коллеги не обнаружили ничего серьезного: симптомы, вероятно, были вызваны перенапряжением мышц и, возможно, некоторыми безобидными микротравмами.

Нечто подобное происходит и с мужчинами: недавно к нам в клинику пришел молодой человек с болью в яичках. После продолжительных расспросов он объяснил, что накануне спустя долгое время встретил свою бывшую девушку и оказался с ней в постели. Что касается интенсивности и выносливости, они, по-видимому, пытались наверстать упущенное в том, в чем отказывали друг другу во время разлуки. Теперь он страдал от так называемых «джентльменских болей», которые могут возникать у мужчин после продолжительной сексуальной активности и обычно проходят сами по себе. Конечно, пациента все же более внимательно осмотрел уролог, чтобы убедиться в отсутствии травм или повреждения тканей.

Другой молодой человек отделался не так легко.

В пылу страсти произошел разрыв уздечки крайней плоти. Эта травма не считается необычной во время полового акта и, как правило, оборачивается без осложнений, но сначала выглядит как шокирующее «кровопролитие».

Соответственно, пациент был очень обеспокоен, когда с завернутой в несколько пропитанных кровью бумажных платков «своей лучшей конечностью» прибыл в клинику в пятницу вечером. Врач быстро успокоил его, но все же порекомендовал остаться в клинике для наблюдения хотя бы до следующего дня.

— Об этом не может быть и речи! — воскликнул пациент. — Моя девушка проходит учебную стажировку в США. Сегодня мы встретились впервые за два месяца, а она прилетела сюда всего на неделю. Я не могу сейчас оставить ее одну!

Доктор кивнул и на несколько секунд задумался.

— Я понимаю, — наконец сказал он. — Но я должен напомнить об одном: как бы ни была велика радость воссоединения — вы будете в следующие дни в… нерабочем состоянии, понимаете?

— Вы имеете в виду, никакого секса? — спросил молодой человек.

— Никакого секса. По возможности избегайте эрекции, иначе у вас снова может случиться разрыв. Я бы посоветовал вам пригласить подругу на долгую прогулку. Ничего не произойдет, а движение поможет вам немного отвлечься.

— Кино?

— Не думаю, что это хорошая идея. Если фильм романтический или захватывающий, девушка захочет вас обнять, и снова возникнут глупые мысли. Ну, а если фильм скучный, чем вы обычно занимаетесь?

Пациент вздохнул.

— Вы правы.

— Да, — сказал доктор. — Кино лучше оставить. Сходите в музей или в зоопарк.

Системно значимый (Михаэль Штайдль)

28 марта 2020

Теперь я стал «системно значимым». Не только я, но и все, кто работает в сфере ухода за больными. Как и те, кто сидит за кассой в супермаркете, — им стоит особенно насладиться моментом всеобщего признания. Это, может быть, последняя возможность, прежде чем их профессия окончательно уйдет в прошлое благодаря умным системам оплаты.

Ничего подобного не угрожает сфере здравоохранения, поскольку люди из плоти и крови по-прежнему востребованы. Но не думаю, что нынешний хайп вокруг ковида поможет нам получить лучшие условия работы в долгосрочной перспективе. Все, кто трудится в этой сфере достаточно давно, не питают иллюзий по этому поводу.

Титул «системно значимый» нам присвоили на ограниченный период времени: его благородно уступили предыдущие владельцы. Самое позднее, когда кризис перейдет из первой фазы во вторую и экономические трудности оттеснят проблемы со здоровьем на второй план, нам придется отдать эту странную награду.

Тогда ее снова вернут на свои витрины банки и автомобильные концерны. Возможно, они поставят ее не на столь заметном месте, как раньше, а немного подальше на задний план, ведь она получила пару царапин и вмятин на кассах супермаркетов, в домах престарелых, отделениях интенсивной терапии и неотложной помощи и больше не может так ярко сиять.

Затем мы, медперсонал, снова услышим теплые слова от министров, которые на следующем этапе при помощи новых правил и процедур усилят бюрократию и в то же время призовут к большей эффективности в системе здравоохранения. В политике будут вновь господствовать ложные представления, в соответствии с которыми нужно переквалифицировать несколько сотен тысяч длительно неработающих в младший и средний медицинский обслуживающий персонал, что подразумевает две вещи. Первое: для нашей работы не требуется специальных навыков. Второе: наша профессия предлагает так мало, что лучше обязать людей пойти в нее. Но вряд ли я буду с нетерпением ждать такого рода предложения, ведь у нас так же не хватает учителей начальной школы или акушерок — это столь же сложные занятия, неразрывно связанные с ответственностью за других людей.

СМИ в основном игнорируют нас, но иногда появляется благонамеренный журналист, говорящий не с нами, а о нас, так как думает, что давно знает, в чем корень наших проблем. В статье или репортаже он еще раз наглядно объяснит, почему мы заслуживаем сочувствия. Он подчеркнет, что тем, кто берет на себя бремя ухода за пожилыми и больными, нужно платить больше денег. Вопреки его ожиданиям, подобные репортажи не улучшат имидж нашей профессии и не внесут никакого вклада в решение нашей самой большой проблемы — катастрофической нехватки кадров.

Поскольку все это мне хорошо известно, я рассматриваю общественную поддержку, которую мы получаем сейчас, просто как бонус в особенно напряженные времена. Я благодарен мастеру, который помог в кратчайшие сроки переоборудовать наше отделение неотложной помощи на случай обострения проблемы. А еще садовому хозяйству, подарившему персоналу больницы большое количество цветочной рассады, и местной пивоварне, обеспечивающей нас бесплатными напитками.

По крайней мере, никто из них не ведет себя так, будто отныне мы будем получать бесплатное пиво, садовые принадлежности или премиум-помощь мастера по ремонту всю жизнь. Их жесты просто демонстрируют искреннюю признательность за нашу работу в действительно сложных условиях. И это значит для меня намного больше, чем любой переходящий приз.

Делай, что должно

Пациент — единственное уполномоченное лицо

«Ста, От» нужно переподключить. Несмотря на ограниченную подвижность, этому 82-летнему мужчине каким-то образом удалось убрать грудные отведения аппарата ЭКГ. Пульсоксиметр тоже не дает ему покоя. Как только Майк надевает его, рука пациента дергается: он пытается его стряхнуть. Пальцы у него костлявые и тощие, а ногти толстые, пожелтевшие, слегка загибаются вниз подобно когтям.

— Я знаю, что вам это неприятно, господин Стахедер, — Майк спокойно разговаривает с пациентом, который закрывает глубоко впалые глаза. Старик дышит приоткрытым ртом, нижняя губа слева немного искривлена в результате одностороннего паралича лицевого нерва. После нескольких инсультов он больше не может говорить. Поэтому свое недовольство он выражает громкими звуками. Иногда он издает только слабые стоны или низкое рычание, время от времени переходящее в глухой крик.

Снаружи на табло поступления читаем, почему сегодня Отто Стахедер был доставлен из дома престарелых в отделение неотложной помощи: «AZ ухудшение». Пожилые люди поступают с этим относительно неоднозначным первоначальным диагнозом ежедневно, аббревиатура AZ означает «общее состояние». Очевидно, по мнению медперсонала учреждения, в котором он находится, господин Стахедер начал угасать слишком быстро.

Аппарат ЭКГ выполнил свое назначение — жизненные показатели пациента не вызвали никаких опасений. Тем не менее с помощью некоторых тестов и обследований нужно убедиться, что не возникло никаких новых проблем, например заражения. Вероятно, его подержат в клинике несколько дней. Только по завершении соответствующих обследований он сможет вернуться в дом престарелых. Один из сотни случаев, происходящих каждый год в неотложной помощи.

Майк снова проверяет прочность крепления грудных отведений, а затем пытается привести пациента в максимально удобное для него положение. Кушетки в процедурных кабинетах отделения неотложной помощи не слишком удобны. Они довольно быстро начинают вызывать беспокойство больных, которым приходится задержаться на них подольше.

— Ой, — говорит Майк, приподняв одеяло, укрывавшее ноги господина Стахедера. — Здесь нужно сменить подгузник. — Он поворачивается ко мне. — Надень резиновые перчатки и помоги мне.

Я беру пару перчаток из коробки на тележке с припасами и встаю у кушетки напротив Майка. Он подсказывает мне, как действовать, когда мы осторожно переворачиваем пациента на бок, чтобы Майк мог снять подгузник. После этого он вытирает ягодицы Стахедера и его бедра несколькими бумажными полотенцами. Я помню, как он однажды рассказал мне о своей альтернативой службе[17] и о первых испражнениях, которые должен был убрать, «будучи наивным 20-летним парнем», в доме престарелых. Не рискну предположить, насколько меня бы смутила такая задача.

Надеть новый подгузник оказывается непросто из-за упорного сопротивления старика. Когда большая часть наконец надета, он все время просовывает большой палец правой руки под пояс и пытается нам помешать. Но тщетно. Ему не хватает сил.

— Я уже давно знаю господина Стахедера из пятой палаты, — объясняет спустя некоторое время Кристоф. — Он был моим соседом. Строгий мужчина, настоящий «бармалей» для детей. Иногда мы перелезали через его садовую изгородь, что его страшно раздражало. Когда мы попадались, он громко ругался из окна, и мы сломя голову убегали. — Кристоф посмеивается, затем еще раз заглядывает в пятую палату, после чего возвращается к своим пациентам.

Следующие полчаса я сопровождаю Майка в уходе за другими пациентами, смотрю сквозь стеклянные раздвижные двери и пытаюсь представить, как раньше мог выглядеть старик с лысой головой и покрытым морщинами лицом. Волосы в то время были, возможно, тонкими и с проседью. Лицо более полным, разум светлым, глаза открытыми. Возможно, у него был острый оценивающий взгляд, от которого почти ничто не могло ускользнуть. Глубокий и громкий голос. Четкая ясная речь.

В какой-то момент Майк застывает перед монитором, отображающим текущие показатели жизнедеятельности всех пациентов в отделении, и озабоченно хмурится. Он молча встает, идет в пятую палату, вскоре возвращается и перехватывает Ютту, спешащую по коридору.

«Возникла проблема с насыщением кислородом. В течение некоторого времени отметка постоянно падает. Состояние медленно становится критическим. Частота дыхания замедляется».

Я следую за Майком и терапевтом в палату. Из их разговора понятно, что ситуация стала очень серьезной. Если тенденция последнего получаса продолжится, жизнь господина Стахедера окажется в опасности.

— У нас есть номер телефона его дочери, — говорит врач, когда мы выходим из кабинета. — Я позвоню прямо сейчас. Можешь заранее узнать, как обстоят дела в палате с прикроватным мониторингом?

Майк несколькими щелчками вызывает на экран план загруженности внутреннего отделения интенсивной терапии.

— Черт побери, — говорит он несколько секунд спустя.

— Что случилось? — я подвигаюсь ближе, чтобы лучше видеть экран.

— Нет свободной палаты, — отвечает Майк.

Четырнадцать коек, которыми располагает клиника, закрашены на плане белыми прямоугольниками. Если одна из них занята пациентом, она помечается его именем. Я насчитал десять подобных коек. Остальные прямоугольники заштрихованы серым.

— А с этими что? — спрашиваю я, указывая на область экрана с явно незанятыми кроватями.

— Они заблокированы, — ответил Майк. Вместо дальнейших объяснений он отмечает курсором мыши словосочетание над одним из заштрихованных прямоугольников, которое я сразу не заметил: «нехватка медперсонала».

Доктор звонит в отделение интенсивной терапии и убеждается, что койки там действительно нет. Потом она обращается в операционное и пульмонологическое отделение — безрезультатно. Только после этого набирает номер, указанный в карте пациента.

— Здравствуйте, меня зовут доктор Ютта Кляйн. Могу ли я поговорить с госпожой Либих, дочерью Отто Стахедера? — она кратко объясняет, когда и почему Отто Стахедер был доставлен сегодня из дома престарелых в отделение неотложной помощи, а затем переходит к сути: — Если текущая динамика будет продолжаться, нам очень скоро придется принять решение, будем ли мы осуществлять искусственную вентиляцию легких с целью лечения вашего отца. В карте вашего отца есть документ, который, по-видимому, он сам подготовил и согласно которому не хочет никаких «искусственных мер для продления жизни». К сожалению, это очень общая формулировка. Вот почему я должна и хотела бы проконсультироваться с вами как уполномоченным представителем по этому вопросу.

— Почти треть отделения интенсивной терапии не работает из-за нехватки персонала? — спрашиваю я Майка приглушенным голосом, пока врач слушает ответ женщины на другом конце провода.

— Так и есть, — говорит он. — Индекс нагрузки на персонал там особенно высок.

«Медсестра может ухаживать за двумя с половиной пациентами в дневную смену и тремя с половиной пациентами в ночную смену. Если медперсонала не хватает, соответствующее количество коек блокируется».

Мне не нужно спрашивать Майка, почему не хватает персонала. Достаточно время от времени включать новости, и вы неизбежно услышите о кадровом кризисе в сфере медицинского ухода в Германии. Я слышал, что некоторые учреждения и клиники предлагают сменным сотрудникам щедрые выплаты, а другие работодатели теперь назначают премии тем, кто привлекает к работе новый сестринский медперсонал. Теперь, видя план загруженности на экране, я понимаю, что именно на практике означает выражение «нехватка обслуживающего медицинского персонала»: полностью оборудованные и готовые к использованию койки интенсивной терапии должны оставаться пустыми, даже если они срочно необходимы, а дорогостоящая узкоспециализированная инфраструктура, созданная для облегчения страданий и спасения жизней, вынуждена стоять без дела.

— Мне нужно еще кое-что вам сказать, — добавляет доктор, когда дочь заканчивает говорить. — На данный момент у нас нет бесплатной койки в интенсивной терапии. Это означает, что, если мы интубируем вашего отца, его придется перевести в другую клинику, где за ним будут круглосуточно наблюдать. Да, я понимаю, что вы сейчас в отпуске, но… К сожалению, у нас нет времени, решение нужно принимать сейчас… Хорошо. До свидания.

Ютта вешает трубку и с глубоким вздохом падает на подлокотник своего рабочего кресла.

— Дочь в отпуске с семьей, — говорит она. — Они вернутся домой на следующей неделе, тогда она хотела бы снова повидаться с отцом.

— И что теперь? — спрашивает Майк.

— Она сказала, что должна подумать об этом. Я ей сообщила, что у нас нет времени, так что сейчас она будет разговаривать со своим братом. Будем надеяться, что это не займет много времени. Но в любом случае надо подготовиться к переводу пациента.

Терапевт снова берет трубку и звонит в клинику, расположенную примерно в десяти километрах, где также есть отделение интенсивной терапии. После короткого диалога становится ясно, что там имеется свободная койка с системой мониторинга. Нет никаких препятствий для перемещения господина Стахедера.

Монитор наблюдения издает сигнал тревоги. Насыщение крови кислородом пациента в пятой палате еще больше снизилось: теперь его дыхание настолько поверхностно, что концентрированный кислород, поступающий через носовой зонд, не достигает сосудов. Ютта снова берет трубку и вызывает врача и санитаров.

Теперь Майк должен позаботиться о пациентке, страдающей от сильных спазмов в животе, которую только что привезла коллега из приемного отделения. Я следую за ним. Зарегистрировав ее показатели и взяв образцы крови, он спрашивает, может ли она сейчас сдать анализ мочи. Получив положительный ответ, мы выходим из кабинета. Я отношу образцы крови на пункт для отправки в лабораторию. Результаты анализа можно будет проверить через соответствующую программу примерно через час. Когда я через несколько минут возвращаюсь, Майк снова разговаривает с Юттой о господине Стахедере. Судя по всему, его дочь тем временем сообщила что-то новое.

— Они с братом не могут принять сейчас окончательное решение, — говорит она, качая головой. — Это возможно только после ее отпуска. А пока делай, что должно.

Как будто это так просто.

В этот момент позади нас открывается входная дверь. Два санитара ввозят пустую каталку, за ними следует мужчина, по чьей ярко-красной куртке можно сразу узнать в нем врача неотложной помощи. Конечно же, это бригада, вызванная, чтобы переместить господина Стахедера.

Узнав от Ютты подробности, врач настаивает на том, чтобы снова поговорить с дочерью пациента. В конце концов, он берет на себя медицинскую ответственность за господина Стахедера. Он просит продиктовать ему номер и, дождавшись ответа, кратко представляется, а затем резюмирует ситуацию со своей точки зрения:

— Если ему будут проводить искусственную вентиляцию легких, он останется в живых. Если вы еще не решили, решайте скорее. Но вы также должны понимать: это очень болезненная процедура. Не считая того, что нам пришлось бы сначала перевести его в другую клинику, что само по себе сопряжено с некоторыми трудностями. А наличие распоряжения вашего отца, хотя, к сожалению, не вполне четкого, говорит о том, что он, возможно, не согласился бы на такое. Я думаю, мы должны это учитывать.

Во время разговора он ходит по кругу за постом и жестикулирует свободной рукой, как будто дочь господина Стахедера находится не в отеле в Испании, а стоит напротив.

— Как врач скорой помощи, я обязан учитывать волю пациента. Пациент — единственное уполномоченное лицо… Да, может быть… Хотел бы он, чтобы вы снова его увидели — другой вопрос.

Разговор длится несколько минут. Наконец врач скорой помощи вешает трубку и обращается к Ютте:

— Ничего не поделаешь. Значит, сейчас везем его в ближайшую клинику. Пусть они разбираются.

Медработники вталкивают каталку в пятую палату. За ними следом Майк, который должен подготовить пациента к предстоящей поездке. Мы смотрим, как каталку со стариком увозят из процедурной, Ютта вручает коллеге необходимые бумаги, они обмениваются парой слов и прощаются.

Вернувшись к монитору, Майк захватывает указателем мыши прямоугольник с аббревиатурой «Ста, Oт» и перемещает его из палаты номер пять в область в нижнем углу экрана для выписанных из стационара или переведенных в другую больницу пациентов.

Не исключено, что Отто Стахедер не выдержит транспортировки по проселочной дороге, пролегающей вдоль полей и фермерских хозяйств, между нашим городом и соседней общиной. Возможно, это произойдет сразу после его прибытия туда, прежде чем его успеют ввести в искусственную кому, провести вентиляцию легких и установить зонд.

Однако вероятно и то, что он сможет перенести нагрузку во время поездки на транспорте, а его состояние будут поддерживать самое современное медицинское оборудование и силы преданного своему делу медицинского персонала до тех пор, пока его дочь и сын обдумывают решение, которое при данных обстоятельствах могут принять только они.

— Его увезли? — спрашивает Кристоф. Он только что вышел из кабинета и обнаружил на сенсорном экране, что его бывший сосед уже выписан. — Куда его отвезли?

— Кто знает? — говорит Майк. Он тянется к баночке с образцом мочи пациентки с желудочными спазмами и повторяет так тихо, будто сам себе: — Кто знает?

Щепотка сахара

Как разговаривать друг с другом и кто здесь засранец

— Если мы вас сейчас не прооперируем, вы скоро умрете. Если прооперируем, вы тоже можете умереть, но я не могу дать вам никаких обещаний. — Голос Ульрики слышен через слегка приоткрытую дверь пятой палаты даже на стойке регистрации. Вероятно, это связано с тем, что ее пациентка плохо слышит. Однако главная проблема госпожи Кесслер в другом: тромб (сгусток крови) закрывает артериальный сосуд, из-за чего ее левая нога больше не получает достаточного количества кислорода. Исправить это может только операция. Но женщине 85, и она долгое время страдает хронической сердечной недостаточностью.

Сейчас болезнь сильно развилась, а именно: одышка при постельном режиме, отеки в различных частях тела, апатия. Такое плохое общее состояние — крайне неблагоприятная предпосылка для хирургического вмешательства. Конечно, пациентку необходимо проинформировать и дать ей возможность отказаться от операции или же согласиться с ее проведением. Мне также ясно, что в таком состоянии она не может принимать участия в сложных обсуждениях и воспринимать нечеткие формулировки. Тем не менее я не считаю манеру общения Ульрике правильной. Если вы выберете вариант A, вы умрете, а если выберете вариант B, то тоже можете умереть. Резко и прямолинейно, без всякого сочувствия. Должно ли так быть? Захочет ли Ульрика, чтобы к ней самой так обращались?

Мои отношения с ней несколько натянуты с тех пор, как я недавно высказал ей однозначное мнение по аналогичному вопросу. Оно касалось мужчины, который был доставлен в отделение неотложной помощи с подозрением на кишечную непроходимость. Он страдал от рака, и у него были метастазы по всему телу. Последний раз пациент был у нас за три дня до этого, тогда ему предлагали различные варианты паллиативной помощи, но он предпочел покинуть клинику вопреки совету врача. Трое суток спустя он корчился от боли на кровати и его рвало калом. Ульрике объяснила ему, как бы сама поступила при таком диагнозе, — и указала, что нынешней очень неприятной ситуации можно было бы избежать, если бы он остался в клинике. «Но вы захотели уйти…» Когда я это услышал, волосы на затылке встали дыбом. Винить умирающего в том, что он принял, вероятно, необоснованное решение несколько дней назад, — кому это принесет пользу? Разве нельзя это просто опустить?

В этом случае диагностику лучше всего было проводить с помощью компьютерного томографа — так можно было быстро определить причину непроходимости кишечника. Когда все было готово, я последовал за Ульрикой в кабинет КТ и, пока устройство сканировало кишечник пациента, высказал ей свое мнение.

— То, что ты сказала и как с ним разговаривала, было неуместно, — сказал я. — Я бы даже сказал: недостойно.

Я подумал, что женщина, которая имеет столь безжалостный подход к другим, должна быть в состоянии выдержать подобную критику. В конце концов, в таком вопросе я не мог бы поступиться принципом без угрызений совести. На мой взгляд, у нашего пациента с кишечной непроходимостью просто не было сил постоять за себя.

С тех пор между Ульрикой и мной царила довольно холодная атмосфера. Я до сих пор считаю, что поступил правильно. Я, наверное, снова поступил бы так же, окажись в подобной ситуации.

Общение — чрезвычайно важная часть работы в отделении неотложной помощи — как для врачей, так и для медперсонала. Правильным словом или жестом в нужное время мы можем разрядить острые ситуации, обуздать страхи пациентов и их родственников, завоевать доверие.

С другой стороны, любое бездумное замечание может иметь далеко идущие негативные последствия.

Если я укоризненно спрошу у вспыльчивого пациента с высоким уровнем алкоголя: «И как можно столько пить?» — я не удивлюсь, если после этого ситуация обострится. То же самое относится к комментариям, которые часто бывают фактически верными, но редко полезными, например: «Вы могли бы сказать мне это раньше!» или «Вы не единственный пациент, о котором я должен позаботиться прямо сейчас!» А качка с полностью лысой головой и татуированными фалангами пальцев, буквы на которых, если сжать руку в кулак, складываются в слово «хардкор», не стоит упрекать в том, что он едва сдерживает слезы из-за крошечного надреза на лбу.

Не поймите меня неправильно, дело не в отсутствии воли, характера, не в робости, излишней скромности или профессиональном этикете. В «горячей точке», такой как неотложка, иногда крайне важно сохранять твердость и ясно выражать свое мнение. Однако это не значит, что вы всегда должны говорить все, что думаете. Скорее, важно взвешивать предполагаемую реплику, спросить себя, а действительно ли необходимо и целесообразно исправлять собеседника? Может ли все измениться к лучшему, если я изолью свой гнев — или я просто рискую навлечь на себя новые сложности, задержки или непонимание?

Неоспоримое преимущество работы в центральной неотложной помощи в том, что мы обеспечиваем пациентам внимательнейшее сопровождение во время их пребывания у нас, но продолжительность нахождения здесь остается ограниченной. Даже самые сложные, заносчивые и требовательные из них покинут нас в обозримом будущем. Если посмотреть на это трезво, окажется, что в большинстве случаев волноваться не стоит, и проблема решится как бы сама собой.

Конечно, темпераментным персонажам бывает сложно держать себя в руках. Время от времени я испытываю это на собственном опыте. Например, если руководство клиники просит изложить свою позицию по жалобе, а я смотрю на нее и считаю совершенно необоснованной или даже возмутительной. Тут просыпается мой «инстинкт львицы-матери». Как только кто-то несправедливо обходится с отделением неотложной помощи и особенно с моей бригадой, я готов биться до последнего. Со временем я понял, что лучше для начала сформулировать свое мнение на бумаге, чтобы дать выход негодованию, а затем оставить записку в папке с черновиками до следующего дня, чтобы пересмотреть на остывшую голову — и, если необходимо, немного смягчить.

Язык, на котором мы общаемся между собой, почти так же важен, как и общение с внешним миром. Центральное отделение неотложной помощи — это всегда командная работа, и она может быть успешной только в том случае, если вы понимаете друг друга, можете поставить себя на место другого и способны воспринимать конструктивную критику. Это относится как к медперсоналу, так и к посредничеству между медперсоналом и врачами.

* * *

Вернемся к Ульрике, которая тем временем инициировала экстренную операцию госпожи Кесслер. Один из экранов на посту показывает план загруженности операционных клиники. Все готово к операции, она может начаться в любой момент — показывает цветной индикатор. Но все еще неизвестно, позволит ли состояние госпожи Кесслер сделать ей операцию. На этот раз я решаю воздержаться и ничего не комментировать. Когда Ульрике выходит из палаты после разговора с пациенткой, одного холодного взгляда достаточно, чтобы убедиться: наши точки зрения не совпадают. У нас обоих, наверное, есть дела поважнее, чем снова это обсуждать.

Чуть позже выясняется, что я ошибался в своем предположении. Когда я вставляю перевязочные ножницы в таз для ультразвуковой очистки, заходит Ульрике. Достав из ящика пластырь, она говорит будто бы мимоходом, словно делая замечание о погоде:

— Я знаю, ты считаешь меня стервой.

Я нажимаю красный переключатель на боковой стороне очистительного прибора, и машина включается с тихим гудением.

— Дело не в этом, а в сочувствии и уважении к пациентам. Думаю, я в прошлый раз это объяснил.

— Объяснил. — Ульрике закрывает ящик тележки с инструментами и поворачивается ко мне. — А я хочу прояснить одну вещь: я действительно беспокоюсь о том, что и как говорю. Возможно, больше, чем многие здесь. Конечно, мне было бы приятнее, если бы я всегда могла распространять позитивную атмосферу и поднимать настроение людям. То, что я говорю, часто вызывает дискомфорт — у всех сторон. Поэтому я должна прятаться за фразами, которые звучат сладко, но скрывают правду? Посыпать новость щепоткой сахара, чтобы было не так горько? Поверь, зачастую это было бы проще. Но это не главная моя задача как хирурга. Я обязана прояснить для пациентов наши выводы и варианты лечения. А чтобы они могли принять решение, я должна объяснить им возможные последствия недвусмысленно и без прикрас. Если бы я позволила состраданию или сочувствию помешать мне сделать это, я бы практически низвела взрослого человека до положения ребенка только потому, что он болен. И вот это было бы настоящим признаком неуважения.

С этими словами Ульрика выходит из гипсовой. Вскоре я возвращаюсь на пост. На экране все еще висит план загруженности операционных. Полоса госпожи Кесслер стала зеленой. Операция началась.

Обычный сердечный приступ (Михаэль Штайдль)

7 апреля 2020

Только что к нам поступил 66-летний мужчина с сердечным приступом. С момента объявления на табло поступления все прошло как по маслу: запись, первая помощь, ЭКГ и определение жизненно важных показателей, короткая встреча с кардиологом. Через 13 минут пациент уже был в лаборатории катетеризации сердца. Это прекрасный результат. Приятно осознавать, что мы еще не забыли свою профессию из-за пандемии.

Одна из самых сложных задач в клинике в настоящее время — держать пациентов с COVID-19 подальше от остальных. Центральное отделение неотложной помощи играет здесь решающую роль, ведь мы решаем, кто выглядит подозрительно и, соответственно, кого надо изолировать. Мы должны проявлять крайнюю осторожность: снова и снова пациенты, пришедшие по совершенно иному вопросу, демонстрируют отклонения от нормы при обычных первичных обследованиях, а затем получают положительный результат на COVID-19. Если такой человек останется незамеченным, он попадет в палату «без короны», где может заразить пациентов и персонал.

Поскольку пациенты с COVID-19 часто направляются в клинику именно семейными врачами, наибольшая нагрузка у нас примерно с десяти утра до позднего вечера. Состояние больных, которых мы осматриваем в отделении неотложной помощи, довольно сильно различается. Есть те, чьи текущие анализы не вызывают беспокойства, но при этом они жалуются на сильную одышку и явно напуганы. Другие замечают только легкие симптомы, в то время как компьютерная томография их легких показывает явные отклонения от нормы, а насыщение крови кислородом находится за ее пределами. Эти пациенты удивляются, когда их сразу переводят в реанимацию, но быстрое ухудшение их общего состояния обычно не заставляет себя ждать. Одна из коварных черт COVID-19: гнетущее ощущение от невозможности дышать часто возникает только тогда, когда болезнь уже зашла слишком далеко.

То, что мы справляемся с довольно устойчивым в настоящее время потоком пациентов, обусловлено двумя факторами. Во-первых, отделение неотложной помощи быстро перестроилось на что-то вроде режима COVID-19. Теперь все знают, что делать, и усвоили этапы лечения от поступления до перевода пациента в другое отделение, которые идентичны практически во всех случаях. Во-вторых, сейчас мы можем лучше сконцентрироваться на этих процессах, потому что количество пациентов, обращающихся с другими проблемами, резко уменьшилось. В любом случае, у нас давно не было незначительных случаев. За день до того, как в наше центральное отделение попал первый пациент с COVID-19, количество пациентов сократилось более чем вдвое. Судя по всему, больные, чье обследование и лечение в таком случае было бы не очень срочным, боялись заразиться и решили пока не обращаться в наше отделение. На этом этапе мы почти исключительно лечили пациентов, нуждающихся в неотложной помощи, и могли выполнять работу так, как это, по-хорошему, должно было быть всегда.

Между тем, отсутствуют не только несерьезные случаи. Поскольку закрываются хозяйственные магазины, внезапно становится заметно меньше травмированных ремонтных работников. В связи со снижением количества спортивных травм значительно облегчается работа нашего отделения хирургии. В то же время меньше случаев сердечных приступов и аппендицита, а пациенты с инсультом с тревожными симптомами часто обращаются к нам только после долгих колебаний. Многие просто не хотят вызывать врача скорой или неотложной помощи. Возможно, это связано с опасениями заразиться коронавирусом в клинике. Действующий запрет на посещения, вероятно, мешает некоторым попасть в больницу. Вполне возможно, что пока мы все еще ждем пика кризиса, назревает дополнительная проблема. Большинству заболевших пациентов в какой-то момент придется обратиться в клинику — с запущенным заболеванием и, следовательно, с худшим прогнозом на выздоровление.

Поскольку за последние несколько недель было сделано все, чтобы противостоять кризису, в настоящее время мы работаем в почти оптимальных условиях. В то же время к нам по-прежнему относятся как к героям, приносящим себя в жертву обществу. Премьер-министр недавно позвонил руководству клиники и направил персоналу свои слова благодарности и признательности. Почти никто из пациентов или членов их семьи не высказывает жалоб, нет недовольств, компании продолжают дарить нам сладости. Парадокс: год назад наша работа в нормальных условиях была гораздо более напряженной, чем сейчас. К тому же это оставалось без общественного внимания, в то время как наш ежедневный труд не вызывал восхищения: мы неоднократно сталкивались с оскорблениями и агрессией.

Лично я скучаю по работе с пациентами. В течение нескольких недель я был на втором плане, сидя в офисе, организовывая встречи и посещая их, а затем информируя сотрудников. Так будет, по крайней мере, до апреля, а, возможно, и до мая, даже если такой режим работы мне будет даваться все труднее. Впервые за долгое время я больше не работаю посменно и даже регулярно отдыхаю в выходные. С одной стороны, мои биоритмы медленно восстанавливаются. Теперь я даже завтракаю. Если я иду в столовую клиники на обед, это мне ничего не стоит — сейчас счет оплачивается государством.

С другой стороны, в долгосрочной перспективе это не для меня. Я хочу снова взяться за дело и самому быть на передовой. Может, это случится раньше, чем мне хотелось бы. Наша клиника находится в одном из наиболее сильно пострадавших от пандемии регионов страны, и пока совершенно неясно, как будут развиваться события. Возможно, «эскалация», к которой мы готовились неделями, скоро станет реальностью. А пока я буду радоваться небольшому разнообразию — даже если это обычный сердечный приступ.

Клиническая эротика

Это может быть опасно

Молодой человек 22 лет с короткими светлыми волосами говорит тихим голосом, ясно и точно выражая свои мысли. Но его задирающийся кадык указывает на немалую степень нервозности.

— Речь идет о нити? — снова спрашивает Майк, чтобы убедиться. Сейчас два часа ночи, и большинство пациентов, прибывших поздно вечером, уже переведены в палаты или выписаны. Мы только что сели в рабочие кресла на посту и принялись за коробку сладостей, лежащую рядом с компьютером. Я уже съел половину шоколадного батончика, а Майк все еще держит неоткрытый батончик в руке.

— Да, — отвечает пациент. — Вернее, о шнуре. Такой тонкий, из пластика.

— Как леска?

— Примерно.

— Вам больно?

— Нет, — он качает головой. — Но я думаю, что это может быть опасно.

Несмотря на многословные объяснения пациента, я до сих пор не понимаю, как именно ему удалось ввести эту нить в уретру и на какой технике стимуляции все это основано. Однако нет никаких сомнений: сейчас он очень обеспокоен невозможностью вытащить инородное тело. Майк вздыхает, кладет свой шоколадный батончик на стол, проверяет, какой уролог сегодня на вызове, поднимает трубку. Прежде чем начать набирать номер, он снова делает паузу, указывает на четвертый кабинет и говорит:

— Пожалуйста, подождите там, пока не придет специалист.

Молодой человек кивает и слегка пружинящими шагами отходит от стойки. Уролог отвечает на звонок через несколько секунд, и Майк рассказывает о произошедшем. В голосе слышится сожаление, что ему пришлось потревожить врача по этому поводу.

По сравнению с невероятными историями и несчастными случаями, связанными с сексом и мастурбацией, о которых Майк и его коллеги уже рассказывали мне, проблема сегодняшнего пациента на самом деле кажется относительно безобидной.

В конце концов, это не большой объект, создающий опасный застой крови или вызывающий непроходимость кишечника. Кажется, можно было просто пойти в урологическую клинику на следующее утро.

За то время, что я сопровождаю Майка, это первый молодой человек с подобным случаем. Впрочем, несколько дней назад к нам приходил пациент постарше: он очень испугался, заметив потемнение мочи. Анализ образца в лаборатории подтвердил подозрение, что в нем были следы крови. Позже выяснилось, что причиной была не опухоль, которой опасался пациент, а его явное предпочтение стимуляции простаты с помощью пальца, введенного в прямую кишку. Он буквально натер до крови предстательную железу.

Дежурному урологу, коренной мексиканке, около 30 лет. Она появляется через несколько минут после звонка Майка, и, несмотря на ее белый халат и удивительно аккуратную прическу, заметно, что она недавно проснулась. Тем примечательнее, что она заставляет себя улыбаться, приветствуя нас.

— Где мой пациент?

Майк указывает в направлении соответствующего кабинета и снова кратко резюмирует:

— У него отсутствуют боли и нет острых симптомов. Но он опасается, что находящийся там шнур может вызвать осложнения. Поэтому решил не ждать до завтра, а сразу пришел к нам.

Уролог кивает. Тут ей в глаза бросается шоколадный батончик на столе. Затем — коробка, из которой мы с Майком угощались.

— А у вас тут весело, — говорит она. — У кого-то день рождения?

Майк качает головой:

— Подарок от службы спасения.

— Потому что мы такие милые?

— Конечно. И потому что не ворчим. Даже сегодня, хотя они привозили одну и ту же пациентку три раза за двенадцать часов. Горькая пьяница, с каждым разом уровень алкоголя в крови выше на одну промилле. Довольно напряженная, временами агрессивная и в целом очень своенравная. Первые два раза выписалась самостоятельно. На третий раз санитары, вероятно, подумали, что мы заслужили компенсацию.

Последний приезд женщины мы наблюдали с Майком в начале ночной смены. Бернд, ответственный старший врач, наконец уведомил полицию, которая немного позже забрала пациентку и отвезла ее в психиатрию. Он дал такое распоряжение в рамках своей обязанности заботиться о больных, потому что нетрудно было предположить, что пациентка окажется в серьезной опасности, если он снова выпишет ее по собственному желанию. Однако такая принудительная мера не означает недобровольную госпитализацию. Если пациентка не получит никакого результата от пребывания в психиатрии, она, вероятно, будет предоставлена самой себе самое позднее — послезавтра. Пьяница она или нет, она свободный человек.

Уролог идет в четвертую процедурную. Со своего места нам видно, как она беседует с пациентом и надевает резиновые перчатки, прежде чем закрыть раздвижную дверь.

— Бывает ли, — спрашиваю я Майка, — что врач или медсестра не хотят оставаться наедине с таким пациентом в кабинете?

Несколько недель назад я бы не стал задавать этот вопрос. Для уролога контакт с интимной зоной незнакомых людей — часть работы. Так в чем проблема? Но после того как я услышал много историй о несчастных случаях и травмах, вызванных сексуальной практикой, я провел в интернете небольшое исследование. Мне удалось не только найти бесчисленное множество анекдотов на эту тему, но также наткнуться и на другое, на мой взгляд, довольно странное явление: так называемый клинический эротизм.

Нет ничего нового в том, что некоторые женщины мечтают о докторах, а мужчины питают слабость к медсестрам. Вероятно, это связано с идеями, которые мы ассоциируем с этими профессиями: с одной стороны, привлекательные обеспеченные мужчины, у которых все под контролем и есть решение для любой проблемы, с другой стороны, женщины, любящие заботиться и способные быть как решительными, так и чуткими. Несправедливые и широко распространенные клише, связанные с устаревшими гендерными стереотипами, дающими почву для ростков фетишизма. Люди зашивают, скрепляют скобами, откачивают жидкость, с целью сексуального возбуждения они вводят себе градусники, суппозитории и клизмы, ставят катетеры и желудочные зонды, инсценируют урологические и гинекологические осмотры. Поскольку для многих в своем окружении, вероятно, будет сложно найти подходящего — и, надо надеяться, достаточно квалифицированного — партнера для такой практики, существуют «профессионалы», нередко предоставляющие свои услуги в специально оборудованных искусно стилизованных псевдолечебных кабинетах. Некоторые люди не пренебрегают местной анестезией во время ролевых игр. Кроме того, делаются инъекции жидкости, предпочтительно вокруг сосков или половых органов. Наткнувшись в «Википедии» на фотографию мошонки, которая, к очевидному удовольствию ее владельца, была раздута до размеров мяча для гандбола с помощью солевого раствора, я резко прекратил свой поиск.

— Конечно, иногда ситуации бывают щекотливые, — отвечает Майк, снова потянувшись за шоколадным батончиком. — Встречаются пациенты, которые ведут себя странно, делают неуместные комментарии или провоцируют контакт. А ты не знаешь: возможно, кто-то воспользовался случайной ситуацией? Или человек приехал сюда целенаправленно, рассказал выдуманную историю или указал на определенные симптомы, чтобы инсценировать происшествие? Если у меня возникают подобные подозрения, я обязательно нахожу кого-нибудь, кто может поприсутствовать. Коллеги, конечно, поступают так же. Но в целом мы должны доверять людям. Мне кажется, со временем начинаешь чувствовать, когда что-то не сходится.

Я показываю в сторону кабинета номер четыре:

— А что ты думаешь о нем? Есть такое чувство?

— На мой взгляд, все невинно. А если нет, Бенита знает, что делать.

В этот момент дверь в процедурный кабинет снова открывается, уролог оглядывается, забирает ультразвуковой аппарат из коридора и возвращается к пациенту.

— Похоже, осмотр еще не закончен, — говорит Майк и бросает упаковку из-под батончика в одну из двух мусорных корзин под столом. Это для обычных отходов. Остальные содержат только так называемый информационный мусор.

К информационному мусору относятся начатые заключения врачей, старые наклейки на пробирки пациентов, копии историй болезни, которые больше не требуются — то есть все, что содержит личную информацию и поэтому должно быть измельчено перед утилизацией.

Через десять минут дверь процедурного кабинета открывается еще раз. Уролог снимает резиновые перчатки и бросает их в пластиковый пакет, что-то говорит пациенту и подходит к нам.

— Ну что? — спрашивает Майк. — Нашли, что искали?

Доктор опускается на рабочее кресло.

— Нить попала в мочевой пузырь. Ее можно будет удалить с помощью цистоскопии. Мы оставим его у нас, тогда коллеги смогут провести процедуру завтра. Я все напишу в заключении.

Она придвигает стул ближе к краю стола, кладет руки на клавиатуру и начинает печатать. Внезапно я чувствую себя смешным. Я позволил себе увлечься дикими предположениями только потому, что кто-то сделал то, что ему посоветовал бы любой здравомыслящий человек, а именно обратился за медицинской помощью из-за болей, возникших после инцидента во время несколько необычной сексуальной практики или мастурбации.

Через несколько минут вибрирует принтер, и вскоре после этого заключение доктора попадает в конверт, который молодой человек получает перед тем, как отправиться в палату. Врач встает, без стеснения зевает и собирается попрощаться, когда Майк останавливает ее.

— Подожди, Бенита! — он протягивает ей коробку с конфетами. — Вот, угощайся.

— О, спасибо, — говорит она и берет сладость. Затем собирается отвернуться, но останавливается и спрашивает. — Потому что я такая милая?

— Конечно, — отвечает Майк. — И чтобы ты не ворчала.

Пресс-релиз I (Фабиан Марчер)

10 апреля 2020 г.

Новость, на которую я сегодня наткнулся, была опубликована несколько дней назад: британский интернет-магазин «MedFetUK», предлагающий широкий спектр оригинального медицинского оборудования для любителей ролевых игр, в конце марта пожертвовал все хирургические халаты клинике на юге Англии.

Госпожа Мёллер хочет жить

Бесконечная серия прощаний

Во время одной из последних смен кто-то хорошо постарался, расставляя материалы. На настенных шкафах, в которых хранятся перевязочные средства, стоят коробки с одноразовыми перчатками. Индивидуально упакованные хирургические простыни были сложены на соответствующей полке впечатляюще высокими, несколько наклоненными башнями. Шкаф со стерильными наборами для ухода за ранами настолько забит, что, когда я вытаскиваю один из них, вдобавок в моей руке оказывается еще четыре.

Я промыл рану на лбу госпожи Мёллер, вытер кровь, уже засохшую на висках и щеке. Затем прикрепил к пораженному участку стерильную повязку с пластырем, чтобы ограничить дальнейшее кровотечение, и привел спинку кушетки в вертикальное положение. Теперь ввожу жизненные показатели госпожи Мёллер, а затем готовлю все необходимое для хирурга-травматолога. С помощью нескольких швов он зашьет разрыв длиной около трех сантиметров, который женщина получила при падении в доме престарелых.

Когда госпожа Мёллер была доставлена в отделение неотложной помощи менее четверти часа назад, она не реагировала на речь. Нам не удалось ничего узнать от нее об обстоятельствах происшествия, но в основном это связано с ее прогрессирующим слабоумием. Медработники сказали, что медсестра нашла ее после того, как госпожа Мёллер, судя по местонахождению, споткнулась в своей комнате и ударилась лбом о край стола при падении.

Патрик, дежурный хирург-травматолог, немедленно провел обычные тесты на силу, рефлексы и координацию, способные выявить начальные признаки неврологического повреждения при травмах головы: посветил ей в зрачки, попросил проследить глазами за его поднятым указательным пальцем, двигая им вверх-вниз, влево и вправо. Взял ее руки и попросил крепко сжать их. Помимо проблем с общением, вызванных слабоумием, у госпожи Мёллер не было никаких отклонений от нормы.

Я снова закрываю шкаф, несу набор для ухода за раной к стальному столику для хранения инструментов и открываю его. Набор завернут в ткань, которую я осторожно разворачиваю так, чтобы образовалось стерильное плато, где теперь стоит пластиковый лоток, разделенный на три секции с компрессами. Заполняю дезинфицирующим средством одну из секций. Затем беру иглодержатель, нитки, пинцет, ножницы и перфорированную ткань из ящика, открываю стерильную упаковку и наношу содержимое на поверхность.

«Не знаю, не знаю», — вздыхает госпожа Мёллер. Похоже, она все еще думает об оставшихся без ответа вопросах Патрика, которые были заданы ранее: «Как вас зовут? Когда вы родились? Какой сегодня день? Вы можете сказать мне, где мы находимся?»

Я подталкиваю столик с инструментами к кровати и готовлю местный анестетик. Затем прощаюсь со старушкой и выхожу из операционной, чтобы проинформировать Патрика. Его нет в коридоре: он, вероятно, занимается другим пациентом, получившим травму. Вместо него меня снова встречает санитар. За ним каталка, на ней лежит мужчина, подходящий под описание, недавно высветившееся на табло поступления: «М30, ушиб большого пальца ноги, ШКГ 15, не интубирован».

Формулировка сообщения немного повеселила отделение неотложной помощи. Этот 30-летний мужчина ударил большой палец ноги и вызвал скорую помощь. С другой стороны, мы знаем, что нередко наше представление о случившемся на основе данных табло имеет мало общего с действительностью. Возможно, на самом деле палец ужасно распух, а фельдшер просто не хотел опережать диагноз врача, подозревая сломанную кость. Возможно, ушиб очень болезненный — что, безусловно, случается. Может, пациент фактически больше не может передвигаться самостоятельно?

Мужчина, которого я сейчас вижу на каталке, не кажется встревоженным. Он скрестил руки под затылком и лежал с закрытыми глазами, когда я обратился к нему. Тогда он поднял веки, устало посмотрел на меня и подтвердил то, что только что рассказали мне коллеги из неотложной помощи: да, это был несчастный случай на работе. Работая кладовщиком на складе, он ударился ногой о поддон. Это было очень больно.

Появляется Патрик, приветствует двух санитаров, мужчину на кушетке и подписывает перевозочный документ. Как только он фиксирует, что это не экстренная ситуация, он просит его извинить, оставляет эту троицу мне и идет к госпоже Мёллер. Я считаю своим долгом позволить новому пациенту спуститься с каталки и сопровождаю его, пока он хромает в одиннадцатый кабинет.

— Вы можете выдать мне здесь больничный лист?

— Вам следует обсудить это с хирургом-травматологом, — отвечаю я. Подозреваю, что больничный — главная цель во всем этом мероприятии, включая транспортировку на скорой помощи. Когда мы добираемся до лечебного кабинета, я задаю еще несколько вопросов о том, как произошел несчастный случай, составляю документацию и объясняю пациенту, что врач его скоро осмотрит.

Патрик почти закончил зашивать рану госпожи Мёллер, когда я вернулся в операционную. Я жду его последних жестов и перевязываю рану.

— Я не знаю, — вздыхает госпожа Мёллер. — Не знаю.

Когда повязка наложена, я начинаю убираться. Почти все, что использовалось для ухода за раной, попадает в разноцветные контейнеры для отходов, которые разделены в зависимости от материала: тампоны, шприц, используемый для местной анестезии, а также предметы из нержавеющей стали: иглодержатели, пинцеты и ножницы. Чистить эти инструменты после каждого использования и приводить их в стерильное состояние — и документировать все это в соответствии с правилами — в итоге было бы дороже, чем покупать новые. Сталь может быть переработана, поэтому утилизация одноразовых инструментов не несет таких последствий для окружающей среды, как можно было бы предположить.

Патрик сидит за монитором хирурга-травматолога.

— Госпожа Мёллер находится в стабильном состоянии, — говорит он. — Никаких признаков дальнейших повреждений. Я бы сказал: девяносто девять процентов в пользу этого. Тем не менее, я должен отправить ее на КТ.

Даже при легкой черепно-мозговой травме, то есть при том, что обычно называют сотрясением мозга, следует ожидать кровоизлияния, последствия которого проявляются только через некоторое время, но и в этом случае могут быть опасными для жизни. Поэтому очень важно наблюдать за больным в течение определенного периода после лечения.

Пациенты среднего возраста, которые не хотят оставаться в больнице, получают от нас брошюру, в которой перечислены наиболее важные тревожные сигналы, при которых им следует немедленно обращаться за медицинской помощью: потеря равновесия, нарушения речи или зрения, онемение, изменения поведения, тошнота.

Из-за деменции госпожа Мёллер могла легко игнорировать большинство симптомов. Кроме того, она регулярно принимает антикоагулянтные препараты. Они в просторечии известны как «разжижители крови» и предназначены для предотвращения тромбозов. Кровоизлияние в мозг особенно опасно, если коагуляция искусственно замедлена, поэтому в таких случаях используют компьютерный томограф.

— В таком состоянии ей будет нелегко сделать КТ, — говорит Патрик. — И только представь, если что-то действительно обнаружится. Вот тогда начнется: мы просверлим ей череп и так далее. Стоит подумать.

Даже при том, что детали каждого случая уникальны, мы постоянно сталкиваемся с одним и тем же вопросом: разве этого не достаточно? Для того, кто прожил долгую жизнь и теперь страдает серьезной болезнью (и в некотором смысле мысленно уже живет в другом мире), не более ли достойно позволить событиям идти естественным ходом? Если вы искренне помогаете человеку, при необходимости вводите обезболивающее, но воздерживаетесь от серьезных операций или даже от реанимационных мероприятий?

— Я позвоню ее сыну и дам ему знать, — говорит Патрик. — У него есть доверенность, — он снимает трубку служебного телефона и набирает номер, который нашел в истории болезни пациентки. Когда кто-то на другом конце провода отвечает, Патрик кратко представляется и объясняет, почему звонит. — Вы ведь сын госпожи Мёллер? — убеждается он. — Хорошо. Итак: мы позаботились о рваной ране, у вашей матери сейчас нет признаков серьезной травмы. Тем не менее чтобы быть абсолютно уверенными, мы должны сделать компьютерную томографию… Да… Я согласен… Мне жаль, что ей еще придется пройти… А, вот как. Тогда… тогда все нормально. Увидимся позже. — Сбросив звонок, он кладет телефон на стол перед собой, смотрит на меня и бормочет: — Госпожа Мёллер хочет жить.

Я знаю, о чем он сейчас думает: что несет в себе это прекрасное предложение, если «жить» означает, что вы смотрите на своих детей и касаетесь их, что они разговаривают с вами, но вы их больше не узнаете? Если вы не знаете, где находитесь, пока вам подключают трубки в разные отверстия совершенно незнакомые люди, усыпляют и сверлят череп?

Патрик осматривает человека с ушибом большого пальца ноги и, как обычно в таких случаях, делает рентген. Это единственный способ исключить перелом. Пока он готовит соответствующее направление на рентгенологическое исследование, я снова проверяю госпожу Мёллер. Она тихо сидит на кушетке и правой рукой теребит повязку, фиксирующую компрессы на ране. Я беру пуфик у стены в операционной, прислоняю его к кушетке госпожи Мёллер и сажусь на него.

— Вам мешает повязка? — спрашиваю я, осторожно приподнимая ее так, чтобы она не касалась левой брови. — Так лучше?

Госпожа Мёллер опускает руку и еле заметно кивает. Может, это вовсе не кивок, а просто небольшая дрожь.

— Какая-то неразбериха, — говорит она, пока ее взгляд блуждает по полке с беспорядочно разложенными ящиками, а оттуда — по «падающим» башням из простыней.

Теперь моя очередь кивать.

— Вы правы, госпожа Мёллер.

Мы несколько секунд смотрим на запасы. Я отхожу налить госпоже Мёллер воды и вижу, как больной с ушибом пальца хромает в зону рентгена. Вернувшись, я осторожно подношу стакан к губам госпожи Мёллер. Она делает глоток, я несколько секунд жду и повторяю.

— Сегодня ко мне приедет сын, — говорит она.

Сколько раз я слышал это предложение. И здесь, в больнице, и особенно в то время, когда я проходил альтернативную службу в доме престарелых. Иногда это дочь, но обычно сын. И в большинстве случаев он не приходит, а если даже приходит, визит становится еще одним этапом в бесконечной серии прощаний.

— Да, верно, — подтверждаю я, и это даже не ложь. Счастливая случайность. — Он уже в пути.

У меня перед глазами всплывает лицо моего деда. Сколько времени прошло? Более десяти лет. В январе день рождения моего брата. На вторую половину дня запланирована вечеринка с друзьями в боулинге, и я, конечно, пойду. Звонит дедушка, желает всего наилучшего, говорит, что ему надо ехать — кое-какие дела, пустяки. «Хорошо проведите время». Нам не нужно повторять дважды. Мы выходим, празднуем, смеемся, пьем. Затем звонит сотовый телефон. Подожди, подожди, еще не конец! Клиника. Он там, жизнь подходит к концу. Если еще хотим его увидеть, нужно приехать. Немедленно.

— Я не знаю, не знаю, — бормочет госпожа Мёллер, и я даю ей еще глоток воды. Снаружи слышен голос пациента с ушибом пальца ноги, разговаривающего с Патриком. Он говорит, что хочет уточнить насчет временной нетрудоспособности.

Пустяки.

Соседи заметили машину на подъездной дорожке. Был включен ручной тормоз, значит он, должно быть, почувствовал, что что-то не так. У него было всего несколько секунд до того, как он потерял сознание. Кровоизлияние в мозг под действием антикоагулянтов. Скорая помощь, врач, реанимация на месте, транспортировка в клинику, искусственная кома. Он бы ничего этого не хотел. Мы говорили об этом, и у меня есть доказательства в письменном виде. Распоряжение пациента в моей руке, а я смотрю сквозь пелену слез через частично заледеневшее окно на сменяющийся зимний пейзаж, сидя на заднем сиденье рядом с братом. Его жена за рулем, моя — на пассажирском сиденье. Мы с братом выпили.

Хорошо проведите время.

Подъезжаем к парковке клиники, выходим, несемся по коридорам, задаем вопросы и, наконец, попадаем в палату, где лежит он. Кабели и шланги, монитор, отображающий слабое восстановившееся сердцебиение. Мой дедушка. Подходим нерешительно. Мы здесь, дедушка. Мы с тобой. Я беру его за руку. Он не шевелится, но затем я вижу слезу в уголке его глаза. Тихое, слишком внезапное прощание. Я не могу поверить в это как тогда, так и сейчас.

Вежливый стук в открытую дверь. Оборачиваюсь и вижу высокого дородного мужчину лет 60 с короткими седыми волосами. Ямочка на подбородке, как и у его матери.

— Ну что ж, он здесь, — говорю я госпоже Мёллер и встаю, чтобы поприветствовать пришедшего. После того, как мы обменялись парой фраз, он подходит к кушетке пациентки и усаживается на стул. Левой рукой хочет погладить мать по голове, но задерживается в сантиметре от повязки в нерешительности, а затем проводит по ее волосам так осторожно, будто ее череп — хрупкое произведение искусства. Его губы шевелятся, он тихо говорит. Затем берет ее за руку. Ее взгляд на мгновение встречается с его, но она тут же отворачивается.

— Сегодня ко мне придет мой сын, — говорит она, когда я выхожу из палаты.

Слабое место (Фабиан Мархер)

15 апреля 2020

Я помню ночную смену в отделении неотложной помощи, когда около трех часов к нам обратился 45-летний пациент без каких-либо специфических симптомов. Он сказал, что пришел сюда, чтобы «пройти обследование, потому что у вас еще горит свет, а я был рядом». Логично: в конце концов, для обычного осмотра нужно назначать встречу с врачом заранее, а затем придется несколько дней ждать результатов лабораторных исследований, тогда как в отделении неотложной помощи их можно получить в течение нескольких часов. Очевидно, этому человеку никогда не приходило в голову, что использовать инфраструктуру, предназначенную для чрезвычайных ситуаций, без уважительной причины, а просто для удобства, неправильно. Коллеги Майка сказали, что для них в этом нет ничего нового. Снова и снова встречаются люди, которые хотят особого отношения к себе, хотя им должно быть ясно: система не выдержала бы, если бы все действовали подобным образом.

Почему я сейчас об этом подумал? Возможно, потому что эта уверенность в собственной правоте вновь проявляется сегодня, когда люди, не принадлежащие к группе риска, настаивают на том, что не будут считаться ни с какими ограничениями в повседневной жизни.

Когда я слежу за новостями из Германии и читаю комментарии под статьями в немецких газетах, я часто думаю о пациентах и их родственниках, которых встречал в отделении неотложной помощи за последний год. Затем я вижу на их лицах шок, недоверчивое удивление, что вирус действительно затронул их или кого-то из их близких. То, о чем они знали только из обрывочных сообщений, внезапно стало реальностью. Оказалось, что, вопреки ожиданиям, они не неуязвимы.

То же происходит и на глобальном уровне: в этом мире давно появилось много новых «Бергамо»[18], носящих такие громкие имена, как Лондон, Мадрид, Нью-Йорк. К изображениям ночных колонн грузовиков добавились фото наспех выкопанных массовых захоронений, снятые не где-нибудь в зоне боевых действий в Африке или на Ближнем Востоке, а в США, стране, до недавнего времени выступавшей за оптимизм и прогресс, за веру в «неограниченные возможности». В Германии, несмотря на все эти сообщения, некоторые по-прежнему полагают, что происходящее не имеет к ним никакого отношения. Все немецкое общество без исключений, очевидно, живет убеждением в своей неуязвимости. Как часто прошлым летом я видел, насколько меняется самовосприятие отдельных пациентов в момент поступления в отделение неотложной помощи.

Конечно, учитывая такие обстоятельства, было бы хорошо иметь сравнительно большое количество коек для интенсивной терапии и аппаратов ИВЛ. Эти устройства очень помогают, но не лечат. Коллеги Майка из отделения интенсивной терапии могут это подтвердить. Они обслуживают тех, кого пневмония, вызванная COVID-19, привела к угрожающе низкому насыщению крови кислородом и кому требуется искусственная вентиляция легких через эндотрахеальную трубку. Бывает, чтобы дать простор легким, пациентов перемещают в положение лежа на животе. У некоторых пациентов с COVID-19 также поражены другие органы, такие как сердце или почки. Пока не выяснено, подвергаются ли они прямой атаке вируса или это следствие инфекции. Однако можно сказать наверняка: только каждый второй пациент с тяжелым течением болезни в настоящее время доживает до пятого дня после интубации. Уверенность в позитивном исходе, которую обещает достаточное количество коек для интенсивной терапии, обманчива.

Недавно я прочитал в газете, что вирус неумолимо обнажает слабые стороны государств, в которых распространяется. По тем, где инфраструктура находится в плохом состоянии или политическое руководство не справляется со своими задачами, он бьет особенно сильно. Он селится в трещинах социальной системы, особенно среди пожилых людей, людей с хроническими заболеваниями, тех, кто едва мог избежать заражения или имел ограниченный доступ к медицинской помощи.

Действительно, во Франции умирает чрезвычайно много людей из пригородов столицы, долгое время считавшихся социально неблагополучными. Великобритания, о системе здравоохранения которой в течение многих лет мы видели лишь негативные заголовки, стала новым очагом распространения вируса в Европе. В Венесуэле, где в последние годы количество больниц было катастрофически низким, ситуация сейчас еще более плачевная. Под руководством эгоцентричного и некомпетентного президента в США сталкиваются с трагедией, не только уносящей сотни тысяч жизней, но и способной в итоге похоронить мировое лидерство страны как в политической, так и в культурной сферах.

Сотни людей умирают каждый день и в Германии — несмотря на обнадеживающие отчеты, тревожная тенденция еще не изменилась. В нашей стране, однако, на удивление мало говорится о жертвах. Между тем, главной темой газетных заголовков является вопрос: можно ли уже выходить посидеть на скамейке в парк, чтобы почитать там книгу, и когда все это закончится. В остальном я вижу по большей части трактаты о статистических данных.

Некоторые видят угрозу демократии в относительно слабых мерах правительства по борьбе с вирусом. Говорят, что отсутствие критики предписаний государства свидетельствует о вызывающем опасения повиновении властям. Я поражен тем, что в Италии, где граждане известны своей недисциплинированностью, никому в голову не пришло подвергать сомнению постановления властей в нынешних обстоятельствах. Возможно, истинно немецкое воспитание, основанное на силе авторитета, проявляется и в том, что мы готовы действовать в своих интересах исключительно по прямому указу — даже если речь идет только о том, чтобы почитать книгу дома на диване.

Возможно, повезло, что система здравоохранения Германии способна сдержать последствия этой пандемии. Несомненно, у страны есть сильные стороны, которые служат во благо: эффективная организация, стабильная политическая система, достаточные финансовые ресурсы. Но это не повод успокаиваться. Наше слабое место, по которому COVID-19 еще может сильно ударить, — это не система здравоохранения, а невежество.

Stayin’ Alive

Почему мы все еще здесь

В неотложную помощь поступила пациентка 88 лет. Симптомы: одышка, боли в области груди и живота, чувство слабости, повышенное потоотделение. Мы сразу же доставили женщину в процедурную, где максимально быстро зарегистрировали показатели жизненно важных функций: артериальное давление, пульс, насыщение кислородом, частоту дыхания и температуру. Подготовка 12-канальной ЭКГ первоочередная, ЭКГ — важный инструмент отслеживания проблематики сердца.

На этот раз кривая ЭКГ действительно показывает типичное изменение: так называемую элевацию сегмента ST (или подъем, проще говоря). Увидев это, дежурный терапевт обращается к коллеге из кардиологического отделения, и тот подтверждает подозрение: женщина, скорее всего, страдает от острого сердечного приступа.

Кардиолог предлагает провести коронарографию. К сосудам сердца подводится диагностический катетер, через который в коронарные артерии вводится контрастное вещество, и при помощи рентгена выполняется скопия: на ней можно увидеть сужение или закупорку коронарных сосудов. В настоящее время эти опасные изменения часто корректируются во время той же самой процедуры: приоткрываются пораженные участки артерии — вновь через катетер — с помощью введенного баллончика, а затем стабилизируются сетчатой трубкой, так называемым стентом, который остается в сосуде.

Несмотря на предполагаемый серьезный диагноз, пожилая дама выглядит неплохо. Она реагирует на речь и не дезориентирована. Пока я в процедурной готовлю ее к предстоящему обследованию в лаборатории катетеризации сердца, мы без проблем беседуем.

— Это так странно, — говорит она, когда я помогаю ей надеть больничную рубашку, — у меня и мысли не было о сердечном приступе, когда я нажала на тревожную кнопку у себя дома. Я подумала, что я что-то не то съела.

Одно из коварств инфаркта заключается в том, что он не всегда сопровождается типичными хорошо известными симптомами, такими как сильная боль в груди, которая может отдавать в левую руку. Иногда симптомы намного более расплывчаты, особенно у женщин. Нередко так называемый тихий сердечный приступ поначалу остается незамеченным, что значительно увеличивает риск последующих осложнений.

Вместе с дежурным терапевтом я отвожу пациентку в лабораторию катетеризации сердца. Я пристегнул специальный «рюкзак экстренной помощи», необходимый при транспортировке в таких случаях. Этот сигнальный красный прямоугольный «монстр» весом около семи килограммов всегда наготове на посту в отделении неотложной помощи. В нем есть все, что может понадобиться в случае непредвиденного события во время транспортировки в пределах клиники: интубационный набор с мешком для ручной вентиляции, инфузионный набор, шприцы и ампулы с заранее приготовленными дозами определенных лекарств, манжета тонометра для измерения артериального давления, а также стетоскоп, ножницы и гипсовый валик.

Еще у нас есть портативный дефибриллятор со встроенным экраном для мониторинга. Если подключить к этому экрану электроды, пульсоксиметр и манжету, мониторинг не прерывается даже во время транспортировки, и вы можете постоянно следить за жизненными показателями пациента, например, в коридоре или лифте.

В катетерной лаборатории нас встречает ответственная медсестра, и вместе мы перемещаем пожилую женщину в зону обследования и подключаем к монитору наблюдения.

Я прощаюсь и собираюсь вытолкнуть каталку через дверь в коридор, как вдруг позади себя слышу крик терапевта:

— Майк, вернись! Быстро!

Я разворачиваюсь и вижу, что доктор склонился над пациенткой, но его взгляд не отрывается от экрана монитора. Только сейчас я слышу характерный предупреждающий сигнал и понимаю, что показывает монитор: остановка сердца.

В клинике или за ее пределами — при остановке сердца нельзя терять ни минуты.

Во-первых, необходимо немедленно вызвать службу экстренной помощи. Во-вторых, нужно поддерживать кровообращение и дыхание пострадавшего, чтобы его тело продолжало получать достаточно кислорода. Коллега из катетерной лаборатории уже держит в руке служебный телефон, и я знаю: сейчас она четыре раза наберет цифру три и таким образом активирует наш внутренний сигнал тревоги. Бригада врачей и медсестер приедет через несколько минут. Использование дефибриллятора имеет смысл только в том случае, если мониторинговая ЭКГ указывает на фибрилляцию желудочков. Это не тот случай, поэтому мы сразу же приступаем к непрямому массажу сердца.

Здесь также действуют два правила: не слишком медленно и не слишком осторожно. Около ста сжатий в минуту, как можно более равномерных и интенсивных. Это ритм хита Bee Gees «Stayin’ Alive». Наверняка и правда есть сотрудники скорой помощи, вспоминающие эту мелодию, чтобы найти и поддерживать правильную скорость в стрессовой ситуации. Также подойдет «Another One Bites The Dust» группы Queen. При правильном выполнении непрямого массажа сердца вес верхней части тела переносится на вытянутые руки. При каждом надавливании грудь пациента должна прогибаться примерно на пять сантиметров вниз, что может привести к переломам ребер, особенно у пожилых людей. Поскольку процедура быстро становится утомительной для человека, выполняющего ее, есть риск уменьшения силы сжатия, поэтому мы по возможности меняемся каждую минуту. После каждых 30 сдавливаний груди — мы считаем вслух — дважды делаем искусственное дыхание с помощью лицевой маски и мешка амбу из рюкзака экстренной помощи. Каждые две минуты мы делаем паузу, чтобы проверить жизненные показатели пациента, ведь цель в конечном счете состоит в том, чтобы помочь ему снова восстановить свое сердцебиение.

Проходит совсем немного времени, прежде чем врач, услышавший сигнал тревоги, узнает об остановке сердца. Вскоре после этого собирается вся бригада неотложной помощи, она сменяет нас и без перерыва продолжает реанимационные мероприятия. Когда я выхожу с врачом из катетерной лаборатории, мы глубоко вздыхаем. Но прежде чем мое внутреннее напряжение спадет, должно пройти время. И вот я снова толкаю каталку и на полпути между катетерной лабораторией и отделением неотложной помощи внезапно чувствую удовлетворение. Не потому, что мы спасли женщину. Я еще не знаю, чем все закончится. Но очень важно, что мои коллеги и я, когда дело дошло до этого, сделали все верно, и сработали налаженные механизмы.

В течение нескольких минут ответственность за жизнь пациента была в наших руках — и мы с ней справились. Это ли не успех?

Помощь больным и пострадавшим, облегчение боли, а иногда даже спасение жизней — по крайней мере, это звучит серьезно, кажется значимой и приносящей удовлетворение работой. При всем стрессе и проблемах ничто не сравнится с воодушевлением от чувства успеха, верно?

К сожалению, не все так просто. Сравнительно редко бригада неотложной помощи может действительно завершить дело. Обычно мы служим своего рода транзитной станцией, которую пациент покидает после постановки диагноза и первых лечебных мероприятий, и мы не знаем, каковы дальнейшие результаты. С незрелищными случаями, особенно в хирургии, дело обстоит немного иначе. Бывает, что травму полностью «залечивают» в отделении неотложной помощи, например, зашивают рваную рану, накладывают гипс на неосложненный перелом или просто наносят мазь при растяжении лодыжки. В терапевтическом отделении сложнее, так как обычно преобладают размытые клинические картины, а лечение дает результат только через некоторое время. Тем не менее, можно иногда поднять на ноги пациента, обезвоженного из-за желудочно-кишечной инфекции, с помощью нескольких инфузий, а затем отправить его домой в гораздо лучшем состоянии. Приятное чувство.

Но многие случаи затяжные, более сложные и менее понятные. В итоге пациента переводят в палату, мы теряем его или ее из виду и, вероятно, никогда не узнаем, что произошло дальше, подтвердился ли первоначальный диагноз, правильный ли курс был у первоначально выбранного лечения. Наши коллеги поговорят с пострадавшим и, возможно, с родственниками. Позаботятся о месте в палате или переводе в другую больницу. Пока одного пациента забирают санитары или транспортная служба, скорая помощь уже привозит следующего.

У кого есть время думать о том, что случилось с теми, кто был с нами несколько часов, дней или недель назад?

Наша работа — это настоящее: человек, с которым мы имеем дело прямо сейчас; а иногда — ближайшее будущее: звуковой сигнал на табло поступления или звонок из кабинета врача, сообщающий о необходимости прибытия неотложной помощи вновь.

Иногда я в шутку спрашиваю начинающих врачей: «Какую награду получают медсестры в отделении неотложной помощи в особенно удачные для нас дни? Что произойдет, если мы будем слаженно действовать как одна команда, всегда в форме и легко управляться с потоками пациентов, чтобы время ожидания не было слишком долгим?» Ответ прост: в качестве награды за хорошую работу мы получим еще больше работы. Это значит, что не бывает времени, когда мы уже позаботились обо всех пациентах и можем расслабиться. Обычно кто-то все еще ждет. И еще кто-то. А когда санитары или сотрудники триажа замечают, что у нас дела идут особенно хорошо, они говорят: «Сегодня быстро справляемся!» Значит, нам отправят еще больше медицинских расходных материалов. Чувствуем ли мы успех в этот момент?

Конечно, но не так однозначно, как хотелось бы. Чтобы понять, в чем заключается наш успех, необходимо под другим углом посмотреть на работу в отделении неотложной помощи. Если доставляют пострадавшего с очень тяжелыми травмами, его обследуют в шоковом зале, оказывают ему первую помощь и переводят в операционную, мы не знаем, выживет ли человек во время предстоящей операции. Однако для команды реаниматологов то, что операция вообще стала возможной, — уже успех.

То же относится и к менее тяжелым случаям. Даже сопровождая большинство пациентов лишь часть пути, мы можем уберечь их от опасности, облегчить боль, стабилизировать их состояние, уменьшить страхи, создать доверительную атмосферу и подсказать дальнейшие действия. Одним словом, многое можно сделать. То, что мы делаем, почти никогда не связано с окончательным успехом терапии, а в основном касается мелких аспектов, собственной роли в бригаде отделения неотложной помощи — и роли всего отделения неотложной помощи в рамках клиники. Будет успехом, если я даже в условиях нехватки времени сохраню хладнокровие в шоковом зале и тем самым внесу свой вклад в успех более сложных процессов. Если сотрудники триажа правильно распределят поступающих, сочетая опыт и интуицию, отделение неотложной помощи таким образом выполнит свою функцию «визитной карточки» клиники. Или если три машины скорой помощи прибудут в течение минуты, а мы ничего не перепутаем.

* * *

Рано утром я сижу с Патриком, хирургом-травматологом, в комнате отдыха. Как это почти всегда бывает в ночную смену, телевизор включен без звука: повторяется фильм 90-х годов с Сильвестром Сталлоне.

Мы с Патриком часто обсуждаем недостатки нашей работы. Он пожаловался на дежурство, во время которого не было времени даже сходить в туалет до трех часов утра — не говоря уже о том, чтобы лечь спать, как изначально предполагалось. А я задумался о том, как совместить трехсменную работу в клинике с обычной семейной жизнью. Мы сошлись на выводе, что после ночной смены иногда приходишь домой совершенно истощенным и не можешь уснуть из-за нарушенного биоритма, поэтому позволяешь себе расслабиться у телевизора и закинуть в себя что-то наполовину съедобное, пока наконец не заснешь, но все равно просыпаешься через несколько часов на диване и еще более измученным, чем раньше.

Сегодня все иначе. В течение дня я все думал об остановке сердца у пожилой женщины в лаборатории катетеризации и о приятном чувстве, что в решающий момент все было сделано правильно.

— Иногда полезно выпускать пар, — говорю я. — Но, возможно, мы просто недостаточно говорим о положительных моментах в целом. Не только друг с другом, но и с посторонними.

— Да, может быть, — отвечает Патрик, глядя в телевизор.

— Скажи, а какие для тебя есть плюсы? — спрашиваю я. — Что тебя мотивирует?

Он несколько секунд размышляет, а Сталлоне в это время ведет бесшумную перестрелку с плохими парнями на крыше многоэтажного здания.

— Это может показаться странным, — наконец говорит Патрик, — но иногда, когда я выхожу с работы…

Он осекается. Сталлоне перебрасывает через перила взрывной волной от гранаты, он срывается вниз. Камера следит за ним до края крыши. Сначала пороховой дым закрывает обзор. Когда его уносит порыв ветра, перед нами предстает герой посреди груды бесчисленных пустых картонных коробок, значительно смягчивших удар от падения.

— Знаешь, — снова начинает Патрик. — У тебя за спиной ночная смена, ты устал. А на улице все только начинается. Открываются магазины, люди идут на работу. Я сажусь на велосипед и возвращаюсь мысленно назад. Перед глазами проходят моменты последних нескольких часов: лица пациентов, сцены из операционной. И я думаю: хорошо, что я был здесь.

Сталлоне открывает глаза. Узнает темные очертания злодеев на краю крыши, вскакивает и находит укрытие за невысокой стеной, прежде чем пули из автоматов успели бы попасть в него.

— Это действительно так, — говорит Патрик. — Но я говорил, что это звучит странно.

Сталлоне перебегает улицу, вслед ему свистят пули, пока он не исчезает на складе.

— Это совсем не странно, — отвечаю я. — На самом деле, я думаю, что трудно выразить это лучше. — Я смотрю на часы над дверью. — Во всяком случае, не в полчетвертого утра.

Примечание: что делать в экстренных случаях?

В случае серьезных травм, подозрения на сердечный приступ или инсульт, а также если неспециалистам сложно оценить риск после несчастного случая или из-за внезапно возникших симптомов болезни, нужно действовать следующим образом: наберите номер службы экстренной помощи 112, который сейчас является единым по всей Европе[19]. После этого вас перенаправят в один из диспетчерских центров, координирующих работу пожарных и спасательных служб. Они зададут все необходимые вопросы и проинструктируют, в случае если вам необходимо самостоятельно принять меры до прибытия службы экстренной помощи.

Даже если вы сами можете добраться в отделение неотложной помощи, иногда имеет смысл набрать номер службы экстренной помощи, например, если вы подозреваете сердечный приступ. Так, если вам резко станет хуже, вы не рискуете попасть в аварию и сможете безопасно добраться до отделения. Кроме того, диспетчерский центр может заранее выбрать клинику, оборудованную для вашего случая и в настоящее время располагающую свободными местами. С другой стороны, следует отметить, что звонок в службу экстренной помощи исключительно из соображений удобства не является мелким проступком, поскольку ограничивает возможности, предназначенные для реальных чрезвычайных ситуаций.

Если проблема не очень острая, но записаться к семейному врачу в настоящее время невозможно, наберите номер дежурной службы: 116 117[20]. Служба экстренной помощи свяжет вас с врачом, который в данный момент дежурит в вашем регионе. Он сможет проконсультировать и при необходимости посетить вас[21].

Если дежурная служба сочтет это необходимым, они вызовут врача скорой помощи или службу спасения. Ни одно обращение не остается без внимания в центральном отделении неотложной помощи, и есть много веских причин туда обратиться. Однако в незначительных случаях нужно быть готовым к более длительному ожиданию. Поэтому если вы сомневаетесь, подумайте, не лучше ли вам обратиться к семейному врачу или к дежурному врачу Ассоциации врачей больничных касс вашей федеральной земли[22].

На свой страх и риск

Шумный невиновный и милое слово для «драки»

Эти и следующие выходные я проведу на ночной смене с Майком и его коллегами в отделении неотложной помощи. Для меня это станет последней сменой. Тем не менее, я не жалею о завершении, ведь сегодня вечером для меня начнется что-то совершенно новое. Пришла осень, а вместе с ней и время большого праздника — Фольксфеста. В течение всего лета мне только и говорили об этих самых напряженных 16 днях и ночах для центральной неотложной помощи, затмевающих по накалу любое другое время года.

Место проведения праздника находится всего в нескольких сотнях метров от клиники. Я не могу найти бесплатную парковку ни в одном из переулков неподалеку от больницы. Думаю, на следующей неделе нужно будет оставить машину в гараже и приехать на велосипеде. Наконец обнаруживаю крошечный промежуток между двумя «домами на колесах» с итальянскими номерами и аккуратно ставлю в него свою небольшую машину. В последние годы не только по Германии и Австрии, но, видимо, и по остальной Европе разошлись слухи, что местный Фольксфест — хорошая альтернатива общеизвестному переполненному Октоберфесту в Мюнхене.

Две огромные пивные палатки с живой музыкой, богемные беседки с шампанским, сочетание головокружительных аттракционов и стилизованных ярмарочных домиков, а также колесо обозрения, поезд-призрак, электромобиль и карусель, рыба-палочка, хот-доги, томаты и жареный миндаль. Объявления по громкоговорителю. Куда ни глянь, везде яркие мигающие огни и люди, люди, люди…

На соседней улице нет ничего, кроме рассеянного мерцания в сумеречном вечернем небе, слабого гула, иногда сопровождающегося истерическими визгами и обрывками мелодий, и легкого аромата сахарной ваты в воздухе. Приятная вечерняя прохлада: наконец в последние дни августа спала гнетущая жара. Я глубоко вздыхаю, запираю дверь машины и отправляюсь на прогулку до клиники.

«Наша клиника теперь неофициальный районный вытрезвитель. Приходят те, кому в первую очередь нужно проспаться от опьянения. Входи на свой страх и риск», — говоря это, Энди подмигнул.

В начале смены Майку пришлось немедленно отправиться в операционную, где ждала женщина со своим плачущим сыном, которому было не более четырех лет. Так что теперь высокий коллега Майка, Энди, показывает мне, как работает отделение неотложной помощи во время фестиваля. Мы пару минут назад встретились в раздевалке. Бригада медсестер в одном только отделении неотложной помощи состоит почти из 50 человек, и я до сих пор не всех их знаю.

Первое, что поразило меня сегодня вечером, когда я переоделся и вошел в отделение неотложной помощи через черный ход, было то, что оно оказалось более заполненным и шумным, чем обычно. Служба скорой помощи только что доставила молодую женщину, теперь сидящую на кушетке с бледным заплаканным лицом и бутылкой в руке. В терапевтическом отделении медсестра надевает защитную одежду: на ее попечении находится потенциально заразный пациент. В отделение травматологии санитары доставили пожилую женщину, у которой подозревается перелом шейки бедра.

— Что касается организации, это пространственное разделение на самом деле является самой важной мерой. Как ты, наверное, уже знаешь, нам каждую ночь доставляют пациентов в состоянии опьянения, но не в таком количестве. И мы должны заботиться о них в дополнение к обычным пациентам. Кроме того, в настоящее время действуют несколько более строгие меры безопасности, — продолжает Энди, когда мы возвращаемся на пост. — Двери открываются с помощью цифрового кода. И ты, наверное, уже видел охрану.

Точно, когда я приехал, мужчина и женщина в черной форме частной службы безопасности стояли в тамбуре между входом в приемное отделение и стоянкой для машин скорой помощи.

— О, а вот и тетрадь для ведения статистики. Мы вносим туда основные данные по всем случаям, связанным с Фольксфестом. Статистика поможет подготовиться к следующему году.

Энди указывает на раскрытую тетрадь в клетку формата А4, лежащую рядом с одним из мониторов за стойкой. Я переворачиваю несколько страниц и просматриваю записи, сделанные разными почерками. Расчерчено четыре столбца: дата, время, возраст и пол человека, причина обращения в отделение неотложной помощи.

В последнем столбце один раз упоминается «вывихнутая ступня», где-то «головокружение, гипотония», но в основном это сокращение «С_2» — для алкоголя, — которое я уже знаю. В некоторых строках я также вижу слово на букву «П», которое не могу сразу расшифровать.

— Драка, — объясняет Энди, заметив мой смущенный взгляд. — Жил-был в Австрии хирург-травматолог. Он всегда спрашивал пациентов с очевидными последствиями физической разборки: «Вы попали в потасовку? Звучит лучше, чем драка, не так ли?»

Внезапно из девятого кабинета раздается громкий нетрезвый голос пациента:

— Эй? Эй! Есть там кто-нибудь? Эй!

Из коридора я вижу мужчину, одетого в кожаные брюки, национальную рубашку, грубые полуботинки и гольфы, залитые кровью из-за травмы нижней части ноги. Открыв рот, мужчина выдал в себе саксонца, несмотря на баварский костюм. Оказывается, ему нужно в туалет. Пока Энди решает, что будет более простым решением в данном случае: бутылочка для мочи или поход в туалет, я замечаю Майка. Войдя в операционную, он тщательно чистит внутреннюю часть щеки мальчика, сидящего на кушетке с широко открытым ртом, тем, что называет «волшебной водой». Мать стоит рядом с сыном, и выражение ее лица каждую секунду меняется между жалостью, беспокойством и ободряющей улыбкой.

— Рана теперь очищена и продезинфицирована, — говорит Майк, закончив. — Думаю этого достаточно. Но хирург-травматолог, конечно, по-прежнему будет наблюдать травму.

Я узнал, что ребенок упал с дивана дома и получил довольно глубокую рану, прикусив щеку. За ним наблюдала няня, пока мама была с друзьями на празднике.

— Я на самом деле не хотела идти, — говорит она, как будто ей нужно оправдаться перед нами. — Но если подруга празднует девичник, я же не могу его отменить, правильно?

Снаружи хромает саксонец в кожаных штанах по пути из туалета.

— Где моя палата? — бормочет он. — Послушайте, молодой человек, я не могу найти свою палату…

Возможно, бутылочка с мочой была бы более разумным решением. «Молодой человек», столкнувшийся с пациентом, — Патрик, дежурный хирург-травматолог. Он отправляет джентльмена обратно в девятую палату, а затем приходит к нам в операционную. После тщательного осмотра полости рта мальчика Патрик сообщает плохую новость:

— Рана очень глубокая. Нужно зашивать.

Процедура не для слабонервных. Пока врач готовит шприц с местным анестетиком, мальчик душераздирающе кричит. Его мать села рядом на диван, разговаривает с сыном, обнимает его снова и снова, так что вскоре он в некоторой степени успокаивается.

Наконец на голову ребенку надевают стерильную хирургическую повязку, которая оставляет открытой только нижнюю половину лица. Так в поле зрения мальчика больше не попадает шприц и хирургические инструменты. Патрик дает обезболивающее, и ребенок снова заливается горькими слезами — звук, вполне способный нарушить даже крепкий сон наших пациентов.

Когда Патрик начинает зашивать рану, мы с Майком выходим, так как в операционную уже ввозят новых пациентов.

В следующие несколько часов я узнаю: баварский костюм, может быть, приятен глазу, но есть и более практичная одежда для прикрепления электродов аппарата ЭКГ или проверки верхней части тела на наличие травм после падения. Кроме того, на Фольксфесте время от времени нуждаются в медицинской помощи не только участники. Вот, например, охранник, успешно предотвративший драку в пивной палатке, получил при этом удар в подбородок. Теперь за ним должен ухаживать Патрик. Или 19-летний посудомойщик, который в суете попал рукой в треснувшую пивную кружку и теперь приехал к нам с окровавленной повязкой. Зияющую рану на безымянном пальце зашивают тремя стежками.

Финишный рывок перед закрытием пивных палаток происходит с небольшой задержкой. В 23:15 приемная почти полностью заполнена, запах алкоголя и пота смешивается в ней с более резкими нотками мочи и рвоты.

Мы узнаем от медработников, выходящих на улицу, как развивается ситуация снаружи. Сухо и не слишком прохладно — лучшие условия для прогулки до бара или клуба. На улицах центра города столько пешеходов, что на скорой едва можно проехать. Теперь в отделение людей приводит не столько злоупотребление пивом, коктейлями и шнапсом, сколько возможность сочетать алкоголь с кокаином, экстази или другими наркотиками.

Что касается травматологии, Патрик теперь зашивает почти без перерыва. Поскольку волна переместилась с ярмарочных площадей на улицы и теперь употребляются более крепкие напитки, драки, похоже, значительно участились. Парень, которому Майк вытирает кровь с лица, говорит:

— Я познакомился с девушкой. Мы танцевали и разговаривали. На самом деле это было совершенно невинно. — По его дрожащему голосу ясно: он довольно много выпил, как и почти все, кого сейчас здесь принимают. — Вдруг какой-то мужик становится рядом со мной и говорит, что он ее парень. В следующую секунду я получаю от него кулаком в лицо.

— Она была хорошенькой? — спрашивает Майк, дезинфицирующий рваную рану на скуле пациента.

— Да, да. — Теперь на изуродованном лице молодого человека даже мелькает улыбка. — Вообще-то, в моем вкусе. Блондинка. У нее красивые зеленые глаза, я это сразу заметил.

— Что ж, тогда это того стоило. Как ее зовут?

— Не знаю. У меня даже нет ее номера телефона. Но, может быть, лучше мне забыть об этом как можно скорее. Если моя девушка узнает, возможно, вам придется снова зашивать меня.

Такой непринужденный разговор с участником «драки» — исключение. Но у всех таких случаев есть одна общая черта: в операционной отделения неотложной помощи всегда именно пострадавший.

— Где-то должна быть другая клиника, где лечат тех, кто начал драку, — комментирует Энди мое наблюдение, когда я позже встречаюсь с ним в комнате отдыха. — Но у нас их не бывает. В любом случае, они не останутся с нами навсегда.

Я спрашиваю его, сколько он уже работает в отделении неотложной помощи.

— Примерно два года, — отвечает он. Затем рассказывает, что он и его девушка в свободное время также активно участвуют в работе служб быстрого реагирования. Такие волонтеры имеют как минимум хорошую подготовку по оказанию первой помощи. Эта организация сообщается с центральной диспетчерской службой, поэтому ее члены могут быть предупреждены одновременно с аварийными службами и прибыть на место происшествия раньше, а при необходимости и принять меры по спасению жизни.

Когда мы выходим из комнаты после короткого перерыва, Майк сидит за стойкой перед монитором и тихо напевает себе под нос: «Что я могу еще сказать: нужно выкурить сигарету и стоя выпить последний стакан…»

— Что ты поешь? — спрашиваю я.

— Они сейчас поставили эту песню как прощальную во «Всемирном потопе». И теперь все понимают: надо заказать последнюю кружку, скоро закрытие. Но ты вырос не здесь. Спроси у своей жены.

На днях мы встретились втроем, чтобы поговорить о работе над книжным проектом. Джулия и Майк воспользовались этой возможностью, чтобы предаться воспоминаниям о былых временах. Никогда сознательно не встречаясь друг с другом, они подростками ходили в одни и те же бары, включая культовый небезопасный паб под названием «Всемирный потоп».

— Значит, бары сейчас тоже закрываются? — спрашиваю я. Мне вообще чужды обычаи местной ночной жизни.

— Не все, — отвечает Майк. — Не волнуйся, нам будет чем заняться следующие несколько часов.

Звонит служебный телефон, отвечает Патрик. Поговорив с полминуты, он кладет трубку и говорит Майку:

— Автомобильная авария на северном шоссе. Автомобиль выехал за пределы полосы движения на очень высокой скорости. Несколько пострадавших, двоих везут к нам.

Я помогаю Майку подготовиться к хирургической операции. Пациенты, по всей видимости, в сознании, врач скорой помощи не обнаружил признаков серьезных или множественных травм на месте, поэтому шоковый кабинет в настоящее время не потребуется. Пострадавшие — 28-летняя женщина и ее спутник на пять лет старше. Через несколько минут они прибывают, и мы узнаем подробности.

— Эти двое были пассажирами на заднем сиденье седана BMW, к счастью, пристегнутыми, — объясняет врач скорой помощи. — Автомобиль ехал по шоссе слишком быстро, на скорости около ста шестидесяти километров. На повороте водитель не справился с управлением, после чего машина поехала по полю и упала в кювет. Слава богу, деревьев не было, и машина не перевернулась.

Майк с санитарами отвозят пациента с болью в правом колене в процедурный кабинет номер девять.

Женщину доставляют в операционную. Она жалуется на сильную боль в животе, которая могла возникнуть в результате повреждения внутренних органов ремнем безопасности.

Кроме того, в качестве меры предосторожности на месте происшествия ей наложили жесткую шину для шейного отдела позвоночника — судя по всему, врач скорой помощи не исключает, что эта область могла пострадать. Пока Майк размещает пациентов, врач скорой помощи сообщает, что узнал от них в машине скорой помощи.

— Водителем BMW, скорее всего, был нелегальный таксист. Он предложил им свои услуги ранее в центре города, и они согласились. После того, как мужчина подобрал по пути еще человека, они выехали из города в северном направлении. На шоссе водитель внезапно набрал скорость, пассажиры испугались и потребовали притормозить — но тогда было уже поздно.

Патрик тщательно осматривает обоих пострадавших на предмет повреждений, проверяет их рефлексы, а также способность двигаться и воспринимать сигналы, чтобы отследить возможные неврологические повреждения. Женщина еще лишена дара речи, а ее спутник становится все более беспокойным.

— Этот парень тоже здесь? — спрашивает он Майка, когда Патрик поднимает ногу и проверяет коленный сустав.

— Какой парень?

— Тот, кто вел машину. Если я поймаю этого идиота, он получит. Свинья, он чуть не убил нас.

— Остальных пассажиров машины доставили в другую клинику, — спокойно говорит Майк. Мужчина, растянувшись на кушетке, презрительно фыркает: он, кажется, не доверяет Майку в этом вопросе.

— Хорошо, что нет переломов или разрывов, — говорит Патрик. — Я обследую ваш желудок с помощью аппарата УЗИ. Вам дадут обезболивающее. В любом случае мы продолжим наблюдать за вами еще некоторое время. Пожалуйста, полежите пока спокойно. Если что-нибудь понадобится, просто нажмите. — И он указывает на кнопку аварийного звонка.

Далее мы направляемся в операционную, где лежит спутница этого мужчины. Она закрыла глаза и немного дрожит. От слез на щеках остались темные следы туши.

Майк ищет что-то поблизости и через несколько секунд возвращается с синим одеялом, которое накидывает ей на ноги.

— Вы не беременны? — спрашивает хирург-травматолог. Она качает головой. Как и у ее молодого человека, неврологические тесты не выявили отклонений от нормы. Теперь Патрик ощупывает живот и инструктирует, как дышать. В ходе последующего ультразвукового исследования он окончательно устанавливает, что печень и селезенка не повреждены.

Внезапно снаружи раздается грохот, а вскоре слышатся громкие голоса. Мы выходим из операционной. За медпостом Энди и молодой врач-ассистент склонились над лежащим на спине тучным мужчиной, который, как неуклюжий жук, трясет в воздухе руками и ногами.

— Все в порядке, у нас все под контролем, — у Энди вырывается стон, когда он поднимает явно дезориентированного пациента обратно в вертикальное положение. — Джентльмен споткнулся по дороге в туалет. Я видел, как он падал: он не ударялся головой.

Я узнаю темноволосого мужчину с густыми бровями: его забрали с праздника несколько часов назад и привезли к нам, с тех пор он находился в холле. Теперь он бормочет что-то непонятное по-итальянски, и я вспоминаю о двух домах на колесах, между которыми находится моя машина.

— Протрезветь в отделении неотложной помощи — не самое худшее, — шутит Майк, когда мы возвращаемся в травматологию. — За тобой понаблюдают и, может, даже поставят капельницу, которая гарантирует, что на следующий день у тебя не будет похмелья. Проблема в том, что вся жидкость в какой-то момент будет прорываться наружу. Вот почему обычно не нужно будить людей: желание сходить в туалет рано или поздно сделает это за нас. Но затем происходит нечто подобное.

Мы оба одновременно останавливаемся, когда узнаем мужчину из девятой палаты, ковыляющего по коридору в одних трусах и футболке.

— Где этот парень? — кричит он дрожащим от гнева голосом. По всей видимости, он подозревает, что водитель машины, попавшей в аварию, все еще находится поблизости.

Майк встает у него на пути как раз вовремя, прежде чем мужчина успевает открыть дверь десятой палаты и напугать до смерти совершенно невинную молодую женщину.

— Возвращайтесь в палату, — говорит Майк твердым тоном. — Во-первых, врач попросил вас пораньше лечь. Во-вторых, отделение неотложной помощи — не место для личной мести. И в-третьих, если я говорю, что мужчина, которого вы ищете, не в этой клинике, то так и есть. У меня имеются дела поважнее, чем рассказывать пациентам сказки.

— Но я… — начинает пациент, затем машет рукой, качает головой и, наконец, хромает обратно в девятую палату вместе с нами. — Как моя невеста? — спрашивает он, снова растянувшись на кушетке. Внезапно его речь звучит встревоженно и почти кротко. Как будто слова Майка отвратили неудержимый гнев и заставили перенести внимание на действительно важное.

— Ее обследуют, — отвечает Майк. — Насколько мне известно, состояние стабильное.

— Когда я смогу ее увидеть?

— Как только хирург-травматолог еще раз вас осмотрит.

После половины третьего я стою рядом с Майком у заднего выхода, и мы, задумавшись, смотрим на фары отъезжающей машины скорой помощи. Майк делает затяжку и выпускает дым в окружающую нас глубокую тьму. Я знаю, как справляться со стрессом. Сколько времени прошлой с моей первой ночной смены? Всего несколько недель, но мне они кажутся вечностью.

Небо затянуто облаками, не видно ни звезды. Свет над парадной площадью давно погас, а с ним исчез и фоновый шум. Фестиваль приостанавливается до позднего утра. Где-то вдалеке раздается звонок, затем мы слышим звук разбивающегося стекла. Вскоре с противоположной стороны улицы раздается вой сирены.

Безопасная дистанция (Михаэль Штайдль)

23 апреля 2020

Джентльмену, поступившему в клинику на несколько дней, около 75 лет. Когда я смотрю в окно или выхожу на мгновение за дверь, вижу, что он сидит на скамейке в саду перед четвертой палатой. Он откидывает голову назад и устремляет взгляд на верхний этаж. Там, где до недавнего времени находилось наше премиум-отделение, теперь, на безопасном расстоянии от зоны COVID-19, находится онкологическое отделение. Одна из многих мер, направленных на минимизацию риска заражения наиболее уязвимых пациентов. Вчера я увидел пожилую пациентку, стоявшую на балконе и махавшую человеку в саду. Он грустно улыбнулся и робко помахал в ответ. Эти двое, вероятно, прожили вместе десятилетия, преодолевая все трудности. А сейчас? Она тяжело больна, и он не может быть с ней. Что делать мужчине? Сидеть дома перед телевизором? Нет, он предпочитает приходить сюда каждый день и быть как можно ближе. А потому ждет час за часом и надеется, что сегодня она снова выйдет на балкон.

Как пандемия изменила жизнь большинства людей, так же и наша работа в отделении неотложной помощи не будет прежней, по крайней мере, в ближайшие несколько месяцев. Строгие карантинные и гигиенические меры, работа в средствах индивидуальной защиты, постоянное беспокойство о том, что невнимательность может поставить под угрозу пациентов, коллег или тебя самого, — все это будет по-прежнему определять работу. Мы до сих пор не знаем, когда достигнем пика волны заражений и последуют ли за этой первой волной другие, возможно, даже более серьезные. Однако мы уверены, что в обозримом будущем без COVID-19 не будет повседневной жизни. Изменить это могут только вакцина или высокоэффективные лекарства.

К счастью, мы еще не столкнулись с катастрофическими условиями, о которых сообщалось сначала из Италии, а затем из многих других частей Европы и мира. Тем не менее, бремя увеличивается, вирус определяет все сферы нашей работы в течение нескольких недель, и те, кто в итоге остается у нас, — не пациенты с умеренными симптомами или без жалоб. Мы снова и снова наблюдаем, насколько сильно болезнь может развиться у ослабленных, ранее перенесших болезнь или просто не столь удачливых.

Как и почти везде, в нашем районе есть дома престарелых, которые опустошает COVID-19. Кроме того, сильно пострадали отдельные семьи. Две недели назад в наше отделение интенсивной терапии в тяжелом состоянии попала женщина почти 60 лет, а через четыре дня были госпитализированы ее родители: они также страдали от COVID-19. Недавно ее мать смогла вернуться домой. Она выжила, но болезнь оставила в ее жизни трагический след, унеся жизни мужа и дочери.

Неизбежное следствие COVID-19 — это дистанция, которую мы вынуждены соблюдать не только в клинике, но и практически во всех сферах жизни. Это дополнительная нагрузка для тяжелобольных. У них есть прямой контакт только с лечащими врачами и ответственным за них медперсоналом — хотя даже эти люди неизбежно прячутся за барьером из средств индивидуальной защиты. Коллеги из отделения интенсивной терапии прилагают все усилия, чтобы оставаться рядом со своими пациентами. Они также регулярно звонят родственникам, которые в настоящее время находятся дома, обречены на бездействие и вынуждены мириться с мыслью, что их муж, жена, отец или мать будут сражаться в одиночку и, возможно, погибнут в одиночестве.

Внезапно до нас доносится музыка извне. Трубы, тромбоны, туба. Я встаю и подхожу к окну. В саду, где до этого на скамейке сидел пожилой мужчина, сейчас около десяти женщин и мужчин в обычной одежде с блестящими на солнце духовыми инструментами — они разбросаны по площади в целях соблюдения безопасного расстояния. Дирижер перед ними задает темп воодушевленной песни. Опять одна из тех сцен, которые в последнее время вызвали бы массу ажиотажа и изумления. Вполне возможно, что этот концерт организован для конкретного человека, который смотрит из окна четвертой палаты. Возможно, организатор среди музыкантов. Но музыка разрушает «безопасную дистанцию», проникает сквозь все средства защиты и касается душ не только всех пациентов, но и врачей, медперсонала и всех тех, кто каждый день в течение нескольких недель находил новые способы обеспечения бесперебойной работы клиники.

Будь осторожен

Голос инстинкта

Когда санитары привозят к нам 20-летнего Саймона Виттманна, пивные ларьки закрыты уже более двух часов. Пациент был обнаружен спящим на автобусной остановке и справившим в штаны большую и малую нужду. Его доставили к нам, и на данный момент о его самостоятельном движении не может быть и речи, как и о конструктивном разговоре. Но это не делает его исключением среди остальных прибывших в состоянии алкогольного опьянения.

Мы укладываем пациента на свободную кушетку в холле. Я обмываю его, насколько это возможно и разумно в данных обстоятельствах, затем расстегиваю его рубашку от национального костюма и прикрепляю электроды ЭКГ. Когда я измеряю с помощью пульсоксиметра на указательном пальце уровень насыщения крови кислородом, он ненадолго поднимает голову и бормочет что-то непонятное, но тут же снова погружается в бред. С таким бледным круглым лицом, выглядывающим из-под копны рыжевато-русых волос, молодой человек выглядит почти по-детски.

Я слышу позади себя странную смесь храпа и стона. Я поворачиваюсь к Махмуду Зайдану, который уже три часа находится в медпункте рядом с Саймоном Виттманном. Этот крупный 41-летний мужчина из Ливана — один из немногих сегодняшних пациентов без традиционной баварской одежды. Сразу после прибытия он лег животом на кушетку и заснул, прижавшись правой щекой к зеленой простыне и свесив руки. Все наши попытки изменить его положение провалились. Поэтому мы прикрепили электроды для снятия ЭКГ к спине, где они и остаются до сих пор.

Оформив документы, я снова собираюсь покинуть холл, но оборачиваюсь у двери. Они лежат под стать друг другу: Саймон Виттманн в блестящей черной оленьей шкуре и Махмуд Зайдан в мешковатых джинсах. Если вспомнить стандарты отделения неотложной помощи во время фестиваля, все кажется в порядке и под контролем. И все же меня что-то беспокоит.

Говорят, что некоторые животные, живущие на склонах вулкана, чувствуют приближающееся извержение задолго до того, как это сделает любое искусственное устройство. Интуиция, развившаяся за десятилетия работы, предупреждает меня аналогичным образом. Показания и дисплеи на мониторах еще не отражают этого, но что-то вот-вот должно выйти из строя. Будь осторожен, Майк.

— Майк? — зовет с медпоста Свенья. Я выхожу из холла. В коридоре много медсестер, врач скорой помощи, терапевт, разговаривающий с молодой женщиной на каталке, испачканной рвотой, бородатый мужчина с запекшейся кровью на лице, которому Жан-Пьер показывает дорогу в операционную. На заднем плане снова открывается автоматическая входная дверь: приехала следующая машина скорой. Обычная ночь во время фестиваля.

Некоторые из посетителей фестиваля приносят с собой праздничное настроение: они чрезмерно возбуждены и их эйфории не может помешать даже посещение скорой помощи. Кроме того, есть и более опытные пациенты, которых внезапно накрывает волной сентиментальности, когда они снова оказываются в процедурном кабинете с травмами, полученными во хмелю.

Впрочем, чаще всего во время фестиваля приходится иметь дело с агрессивно настроенными пьяными пациентами. Иногда гнев уже кипит у них внутри, когда они приезжают, иногда их приводит в бешенство мнимое неуважение со стороны врачей или медперсонала.

Все это не только действует на нервы другим пациентам, но и требует особой сплоченности всей команды. Несмотря на все усилия, это может даже приносить радость — когда действия согласованы и процессы взаимосвязаны, у нас есть ощущение, что мы не просто каким-то образом справляемся с потоком пациентов, а контролируем его и направляем в правильное русло. Тогда время пролетает незаметно даже на ночном дежурстве: без ощущения траты времени, без борьбы с собственной усталостью.

Нечто похожее происходит и в праздничные дни. Конечно, вряд ли кто-то из моих коллег хочет работать в канун Рождества или Нового года. Но отделение неотложной помощи должно работать круглосуточно каждый день. У нас есть работники мусульманской и иудейской веры, но в одиночку им не справиться.

То же самое и здесь: иногда в этих сменах есть своя прелесть. Любой попавший из-за болезни или травмы в отделение неотложной помощи на Рождество испытывает немного больше понимания к медперсоналу, зная, что каждый из нас должен отказаться от празднования с семьей, чтобы быть рядом с пациентами. А когда приходят отчаявшиеся люди, боровшиеся со своим одиночеством с помощью шнапса или таблеток в канун Рождества или смывавшие разочарование в каком-нибудь пабе, мы знаем: всегда есть тот, кому тяжелее.

В канун Нового года, если текущая ситуация в отделении позволяет, большая часть команды собирается на вертолетной площадке на крыше клиники около полуночи, чтобы посмотреть фейерверк и пожелать друг другу всего наилучшего — прежде чем вернуться обратно туда, где мы заботимся о переборщивших с алкоголем или оторвавших себе палец петардой.

— Майк, мне нужна твоя помощь!

Я собираюсь проверить показатели 91-летней пациентки, когда дежурный терапевт кричит мне со стороны холла. Менее чем за минуту я уже там и вижу, как проснувшийся Махмуд Зайдан, фыркая, пытается сесть. Опираясь на колени и ладони, несмотря на все усилия миниатюрного доктора, он едва держит свое массивное покачивающееся тело на узкой кушетке. Одним словом, я его поддерживаю и подхватываю. Пациент заметно морщится. Когда он поворачивается ко мне, я вижу лицо, на котором отражаются полная дезориентация, страх и гнев.

Будь осторожен, Майк.

Медленно тянутся мгновения, пока мы с Махмудом Зайданом смотрим друг на друга. Я чувствую, как напрягается мускулистое плечо, которое я могу обхватить лишь наполовину. Я весь в боевой готовности. Внешне спокойный, я в любой момент жду извержения вулкана.

Затем Махмуд Зайдан шумно вздыхает — и смеется. Все еще стоя на четвереньках, он пытается стряхнуть с себя это состояние — так отряхивается мокрая собака. Его последующий глубокий вздох позволяет судить о том, что, возможно, мы не добьемся полного успеха.

— Как вы? — спрашивает врач. Пациент отвечает неопределенным жестом. — Вы употребляли только алкоголь? Никаких наркотиков?

Мужчина кивает.

— Какой алкоголь? Пиво? И сколько? Вы помните?

Махмуд Зайдан движется как в замедленной съемке, разворачивается с нашей помощью. Я снимаю электроды со спины, и он опускается на нее. Затем поднимает сжатый кулак правой руки, разводит большой, указательный и средний пальцы. Три. Большинство мужчин такого роста, оказавшихся у нас в холле в эти дни, выпило значительно больше трех литров пива. Значит, организм Махмуда Зайдана не очень приспособлен к алкоголю, что также может быть связано с его родной культурой. Возможно, этот вечер в шатре был для него первым подобным опытом. Вероятно, его разбудил позыв к мочеиспусканию.

Я сопровождаю еле стоящего на ногах и в изумлении снова и снова оглядывающегося на туалет мужчину. Потом возвращаю его в холл и снова подключаю к измерительным приборам для контроля жизненных показателей. В тот момент, когда Махмуд Зайдан закрывает глаза, чтобы снова погрузиться в царствие Морфея, я слышу тяжелое дыхание молодого человека на соседней койке позади себя.

Сначала невозможно определить, бодрствует Саймон Виттманн или все еще спит. Он беспокойно мотает головой взад-вперед, на мониторе учащение пульса.

— Мистер Виттманн? — Я наклоняюсь и поглаживаю его по щеке, он открывает глаза, зубы его стучат, лоб и лицо покрываются потом. — Мистер Виттманн, вы плохо себя чувствуете?

Ответа нет. Вместо этого в следующее мгновение я чувствую крепкую хватку его левой руки на моем правом предплечье. С такой силой хватается тонущий человек. Еще раз проверяю цифры на мониторе, дыхание и пульс пациента продолжают расти. Я выхожу из холла и вызываю терапевта.

Когда я возвращаюсь с доктором, состояние мистера Виттманна снова немного стабилизируется, значения на экране приближаются к нормальным, его взгляд теперь кажется не столько испуганным, сколько измученным.

— Мистер Виттманн? — Голос терапевта заставляет пациента прислушаться. — Можете рассказать нам, что вы пили? И принимали ли еще что-то?

В ответ невнятное бормотание, сопровождающееся подергиванием головы.

Мы с доктором немного подаемся вперед, чтобы лучше слышать мистера Виттманна.

Сначала я разбираю только отдельные слоги, потом слова «помощь» и «страх». Сигнал тревоги.

Монитор показывает: артериальное давление сейчас низкое, но частота сердечных сокращений очень высокая. Интуиция раньше предупреждала меня не об извержении вулкана. Оказалось, это великая бездна, которая разверзлась под ногами мистера Виттманна и грозит унести его на дно.

— Шоковая, — говорит врач спокойно и твердо. — Быстро.

Я одним движением отпускаю стояночный тормоз. Затем снимаю монитор наблюдения с его крепления, вывожу каталку пациента из холла и толкаю ее через коридор к стойке.

— Свенья, пойдем со мной!

Она сразу осознает «взрывоопасность» ситуации и приходит на помощь. Пьяный мужчина в кожаных штанах и с повязкой на голове с некоторым удивлением наблюдает, как я маневрирую с каталкой с Саймоном Виттманном по клинике, а затем завожу ее в один из двух кабинетов шоковой терапии, которые мы в основном используем для ухода за пациентами с инсультом. Если состояние молодого человека и дальше будет ухудшаться, то здесь он будет в гораздо лучших руках, чем в нашем временном вытрезвителе. Свенья с переменным успехом пытается успокоить пациента.

— Не нужно волноваться, мистер Виттманн, — говорит она. — Вы сейчас в больнице, здесь о вас позаботятся.

— Было что-то еще кроме алкоголя, — говорит терапевт, обращаясь ко мне. — Нам срочно нужен образец мочи для теста на наркотики. Было бы даже лучше, если бы мы могли связаться с кем-то, кто был с ним сегодня и знает, что он принимал.

Я тщетно пытаюсь заставить Саймона Виттманна понять, что мне понадобится его моча. Показатели жизненно важных функций пациента постоянно меняются, он выглядит очень смущенным и встревоженным. Через несколько минут терапевт возвращается в отделение неотложной помощи.

— Номер телефона родителей был в записях врача скорой помощи. Я позвонила туда, поговорила с отцом и описала ему ситуацию. — Она на мгновение замолкает и качает головой. Затем продолжает. — Он сказал, что не знает, с кем был его сын, что он делал и какие вещества мог принимать. Думаю, он посчитал мой вопрос о возможном употреблении наркотиков необоснованным. «Если Саймон сейчас у вас, то все будет хорошо» — это был его последний комментарий. Затем он пожелал мне спокойной ночи и повесил трубку. Лучше не придумаешь, верно?

Страдания Саймона Виттманна длятся еще тридцать минут, в течение которых его состояние ухудшается еще два раза. Один раз он в панике задыхается с широко открытыми глазами, позже кричит и набрасывается на нас, как только чувствует прикосновение. Наконец он погружается в глубокий сон, от которого снова просыпается, после чего смотрит на нас с кривой ухмылкой. Он отвечает на наши вопросы покачиванием головы и странным хихиканьем. После того, как его показатели стабилизируются, я организовываю его перевод в палату.

Неожиданно драматическое развитие событий у этого пациента, чей случай сначала казался самым обычным, уничтожило намеки на усталость и сонливость. В ближайшие часы мы должны быть начеку, быстро реагировать и быть работоспособными. Кого бы нам ни привозили фельдшеры и в каком бы состоянии ни были пациенты, мы справимся. В какой-то момент появляется одетая в темное женщина с платком на голове. Несмотря на ее незнание немецкого языка, она полна решимости забрать Махмуда Зайдана, который все еще неуверенно стоит на ногах.

Вскоре освободившееся место в холле занимает 30-летний мужчина, который даже во сне напевает припев хита из пивной палатки.

В то время как у нас со Свеньей постепенно проясняется картина в терапевтическом отделении, Жан-Пьер вместе с Кристофом продолжают лечить рваные раны, синяки, а иногда и переломы костей. Между гипсовой комнатой и операционной хирург успевает давать забавные напутствия своим только что вылеченным пациентам.

На финишной прямой этой долгой и бурной ночи я ощущаю себя частью прекрасно функционирующего, неутомимо работающего часового механизма. Даже очень хорошо подумав, я не могу представить, чтобы что-то сбило нас с ритма до конца этой смены.

Когда раздвигаются автоматические двери и на несколько секунд открывается вид на приемную, я краем глаза замечаю сотрудницу полиции. Я не удивлен: на народных гуляниях полицейские — одни из наших самых частых гостей. Мне нужно в холл, где запыхавшийся певец только что извергнул цветные коктейли, выпитые на последней остановке своего барного тура.

Возвращаясь к стойке, я замечаю: среди коллег со скоростью лесного пожара распространяется новость, которую они передают друг другу шепотом из соображений деликатности по отношению к присутствующим пациентам. Где бы это ни случилось, это вызывает особое оживление, которое затем сменяется смущенным молчанием или беспомощным гневом. В течение нескольких минут в отделении неотложной помощи в отдельной палате за пределами терапевтической зоны находится молодая женщина, которую обнаружил прохожий на тихой и по ночам практически безлюдной улице в центре города. Девушка утверждает, что подверглась нападению и изнасилованию со стороны незнакомого человека.

Выбор уединенного помещения для первого медицинского осмотра — лишь одна из мер, которые предпринимаются для защиты предположительно сильно травмированного пациента. Полиция проявляет сдержанность из профессиональных соображений, из персонала клиники только моя коллега Свенья и дежурный гинеколог беседуют с женщиной. Пациентка ненадолго остается в клинике и покидает ее так же незаметно, как и прибыла. Трудно избавиться от чувства ужаса, охватившего нас при этой встрече. Он все не отпускает нас, когда в шесть часов утра начинают приходить коллеги, дежурящие в утреннюю смену.

Чуть позже я переодеваюсь и выхожу через черный ход. На востоке слабое сияние солнца борется с еще господствующей тьмой. Наступила осень, ночи становятся длиннее.

Спокойной ночи, друзья

Праздник окончен

— Ну, налетай!

Мартине не нужно дважды предлагать мне жареный миндаль из белого бумажного пакета, украшенного красными сердечками.

— Принесла мать пациентки. Мило, не правда ли?

Я с набитым ртом киваю. Миндаль очень вкусный. Это напоминает мне, что происходящее на улице для большинства людей просто веселый, беззаботный праздник. Здесь, в отделении неотложной помощи, через некоторое время можно подумать, что фестиваль на самом деле является своего рода «поставщиком» пациентов, который избивает своих беспомощных жертв и отравляет их алкоголем.

Как и собирался на прошлой неделе, я приехал на велосипеде. В хорошую погоду это не проблема. Однако я до сих пор не знаю, как буду себя чувствовать по дороге домой завтра утром — незадолго до восхода солнца, после бессонной ночи. Прошлой ночью я сопровождал специалистов неотложной помощи.

Майка снова просят помочь в отделении неотложной хирургии. Зачастую мы мало что замечаем в постоянном потоке выпивших, которых обычно направляют в терапевтическое отделение. Но вскоре там явно перестанет хватать места, а у нас еще есть два процедурных кабинета. Майк соглашается поместить 75-летнего пациента в одну из этих комнат.

При острой задержке мочи опасно терять время. Я несколько раз был свидетелем сильной боли, которую может вызвать неспособность опорожнить мочевой пузырь.

Кроме того, последствия могут быть серьезными и даже включать почечную недостаточность. У мужчин причиной обычно становится увеличенная простата.

Уролог уже в операционной. Майк подготовил набор стерильных катетеров, надел перчатки, продезинфицировал половой член пациента, нанес местную анестезирующую смазку на его уретру, а затем осторожно вставил в нее пластиковую трубку.

— Пожалуйста, вытяните ноги… Итак, теперь выдохните… пошевелите пальцами ног… замечательно.

После нескольких обычных маневров — пенис вверх, протолкнуть трубку вперед, пенис вниз — содержимое мочевого пузыря попадает в прозрачный мешок катетера. Пациент сразу чувствует облегчение.

Я иду в соседнюю операционную. Патрик осматривает 25-летнего мужчину, из носа которого за недавнее время вытекло внушительное количество крови.

— Я просто стоял рядом не с тем парнем, — объясняет молодой человек. Его голос звучит, будто у него не только поврежден нос, но к тому же он выпил большое количество пива и с надрывом исполнял песни. — Я ничего не делал. А потом внезапно — удар по голове.

Еще один невиновный человек. Я думаю о коллеге Майка Энди и его идее о клинике, в которой лечат только зачинщиков драки. В такие дни там тоже должно быть много работы.

Примерно в половине первого скорая помощь доставляет на носилках мужчину с шейным воротником и временной повязкой на голове, а также ссадинами на лице и правом предплечье: его направили в терапевтическое отделение. Пациент не спит, но выглядит оглушенным.

— Упал с велосипеда на обочину, — сообщает старший из двух медиков. — С непокрытой головой, без шлема.

Еще я вижу женщину лет 30 в национальном платье, стоящую рядом с младшим санитаром. Она держит свою правую, залитую кровью, руку левой, но все ее внимание сосредоточено исключительно на мужчине на каталке. По ее бледным щекам текут слезы, в голосе звучит панический страх:

— Вы должны помочь ему, пожалуйста!

Санитар поясняет, что, по словам женщины, пара сидела на велосипеде вместе — он в седле, она за ним на багажнике. В момент аварии они были не в движении, а остановились на обочине проселочной дороги, чтобы попрощаться с друзьями. Затем какая-то машина внезапно свернула и помчалась прямо к ним. Благодаря тому, что они инстинктивно уклонились, им удалось избежать серьезного столкновения, но машина задела велосипед, что привело к падению на асфальт. А машина поехала дальше, не остановившись.

— На место происшествия вместе с нами прибыла полиция и уже начала расследование, — заключает фельдшер.

Мужчину немедленно доставляют в операционную, где Патрик проводит первые неврологические тесты и, вероятно, осматривает его на предмет ранее не обнаруженных травм. Тем временем Майк приводит спутницу мужчины в десятую палату, где очищает и дезинфицирует ее ссадину на правой руке.

— Хирург-травматолог осмотрит вас через минуту, — объясняет он. — Нам нужно исключить перелом при падении.

Но женщина, кажется, едва ли осознает свою травму: беспокойство о мужчине в операционной после аварии преобладает над всем остальным.

— Вы должны помочь ему, — повторяет она снова и снова. — Пожалуйста.

Следующие полчаса синяки и рваные раны подождут, пока Патрик занимается этим случаем. По рентгенологическим исследованиям ясно: у мужчины нет перелома шейного отдела позвоночника. Однако здесь можно предположить черепно-мозговую травму средней степени тяжести. Следовательно, дальнейшее наблюдение в клинике неизбежно, так как кровоизлияние в мозг или отек мозга может произойти только в ближайшие несколько дней. У спутницы мужчины на рентгенограмме правой руки обнаружен перелом ладьевидной кости, то есть перелом костей в области запястья. Ей накладывают гипсовую шину и рекомендуют в ближайшие дни посетить отделение хирургии.

Примерно в половине второго Патрик начинает обрабатывать пациентов с порезами и синяками, скопившихся за это время в зоне ожидания.

Со стойки я наблюдаю, как Майк приводит одного пациента за другим и обрабатывает соответствующую рану, прежде чем хирург-травматолог приступит к работе. Они настолько слаженно работают, что им удается принять всех пациентов из очереди в приемном отделении в течение часа.

Чуть позже я слышу мелодию, которую кто-то тихо наигрывает на гитаре позади меня. Через несколько секунд ее сопровождает меланхоличный голос: «Спокойной ночи, друзья, мне пора идти. Что мне еще нужно, так это сигарету и последний стакан». Песня, о которой Майк рассказал мне на прошлой неделе. «Вышибала» из «Всемирного потопа». Сейчас она играет на его смартфоне.

— Ты уже ее слышал? — спрашивает он.

Я киваю:

— Джулия вспомнила сразу. Она так растрогалась, когда я спросил ее об этом.

«За свободу, которая живет в нас как постоянный гость, — поет Рейнхард Мей. — Спасибо, что никогда не спрашивали, в чем смысл, стоит ли оно того. Может быть, люди со стороны думают, что в ваших окнах теплее свет. Спокойной ночи, друзья…»

Молодой человек в кожаных штанах, народной рубашке и жилете выходит из операционной с зашитой раной над виском и повязкой на голове. Он машет нам папкой, которую дал Патрик, затем идет к выходу и нажимает выключатель на стене. Как только дверь открывается, в приемной слышится смех. Друзья парня с облегчением принимают его обратно в свои ряды, будто он мифический герой, а вход в процедурную зону — врата в подземный мир.

На улице глубокая темная ночь. Санитары сообщают, что тусовщики еще бродят по улицам в центре города, но ситуация постепенно улучшается.

Рабочий день пекаря Франца Грёбмайера начинается в нескольких километрах от дома. Он только что переоделся и входит в производственные помещения. Здесь есть не только печи огромных размеров, но и машины, способные замесить внушительное количество теста или превратить большую лепешку в кучу панировочных сухарей за несколько секунд, причем все безупречной круглой формы, одинакового диаметра и веса. Без всех этих современных инструментов было бы невозможно произвести за одну ночь достаточное количество товаров для двух десятков филиалов и торговых точек «Wimmer Bread», разбросанных по окрестностям.

Тем не менее, Францу Грёбмайеру и его коллегам еще многое предстоит сделать самостоятельно. В 46 лет, конечно, это не так легко, как в 20. В то время недостаток сна тоже не был проблемой. В молодости восстанавливаешься быстрее.

Двое коллег уже готовят закваску для ржаного хлеба. Франц Грёбмайер приветствует их быстрым взмахом руки, ответы ограничиваются усталым кивком и тихим бормотанием «Servus»[23]. В три часа утра нет долгих дискуссий, все согласны.

В 3:17 впервые с начала ночной смены в отделении травматологической хирургии ни одного пациента.

Патрик выходит из гипсовой, смотрит на обзорный экран и замечает, что приемная тоже пуста. Но он не настолько оптимистичен, чтобы пойти спать. Поэтому он садится с нами за стойку и рассказывает Майку о турах на горных велосипедах в Словении. Я с интересом прислушиваюсь, но борюсь с тяжелыми веками и почти постоянным желанием зевать.

Есть еще несколько пьяных посетителей фестиваля в терапевтическом блоке. Невролог осматривает женщину с тяжелым позиционным головокружением. Это заболевание вызывается отолитами — небольшими камнями, отделившимися от органа равновесия уха и раздражающими рецепторы движения во внутреннем ухе, что приводит к очень неприятным приступам головокружения.

— С этим нельзя шутить, — говорит Патрик. — У моей девушки такое случилось в прошлом году, когда мы на автобусе путешествовали в Скандинавии. Она чувствовала себя очень плохо, ее даже вырвало. Я знал об этой проблеме из клиники и пытался помочь ей мерами, которые могут устранить позиционное головокружение. В какой-то момент она сказала мне: «Патрик, я думаю, мне нужен врач». Я сказал: «Я врач!» Ее ответ был: «Да, но мне нужен настоящий врач».

Мы с Майком смеемся. Патрик поднимает брови в притворном негодовании:

— Эй, парни! Я по сей день не знаю, что она имела в виду…

Его прерывает сигнал с табло поступления. Наши головы синхронно поворачиваются к большому экрану под потолком. «03:40, М46, предплечье под прессом для хлеба, ШКГ 15, не интубирован».

— Что такое пресс для хлеба?

Мой вопрос остается без ответа. Майк уже идет в операционную, Патрик снимает трубку служебного телефона, на который в данный момент поступает звонок. Это врач, сопровождающий скорую помощь с пациентом в клинику и заранее информирующий Патрика. Во время работы на центральном производстве хлеба «Wimmer» рука пациента попала в машину, порционирующую тесто и в то же время формирующую его вибрирующим движением. Мужчина в сознании, ему дали обезболивающее, кровообращение и дыхание стабильны. Но серьезные травмы кисти и предплечья невозможно осмотреть или вылечить на месте.

Через несколько минут санитары с моей и Майка помощью перемещают Франца Грёбмайера с каталки на кушетку.

Пациент бледен, как мел, и это не только из-за мелкой белой мучной пыли, которая придает его коротким темным волосам серый оттенок. Он выглядит апатичным и явно находится в шоке. Кроме того, изрядная доза обезболивающего, которую врач скорой помощи ввел ему внутривенно, должно быть, затуманивает его сознание.

Правое предплечье господина Грёбмайера покрыто окровавленной тканью. Когда Патрик снимает ее, я заставляю себя не отводить взгляд.

По неестественно искривленной руке легко оценить мощность машины, которую санитары из-за отсутствия более подробной информации назвали «прессом для хлеба», когда докладывали о прибытии. На предплечье, ладони и мизинце больного кровоточащие раны, о глубине которых мне трудно судить.

Майк подталкивает кушетку с пациентом к двери с рентгеном. Когда тяжелые раздвижные двери закрываются, к работе приступает технический ассистент рентгенолога. Ей приходится делать снимки с разных ракурсов, а обстоятельства не облегчают ее работу. Снова и снова стоны Франца Грёбмайера проникают снаружи, а когда рука меняет положение, они становятся леденящим кровь криком. Очевидно, что обезболивающее перестало действовать. Чуть позже я могу взглянуть через плечо Патрика на только что сделанные фотографии. Даже не будучи специалистом, я осознаю серьезность травмы, при которой были частично раздроблены пястные кости Франца Грёбмайера.

— У вас несколько переломов и осколков кости, — объясняет хирург-травматолог пациенту после осмотра руки и тщательного изучения рентгеновских снимков. — Кроме того, имеются довольно глубокие раны, которые также загрязнены остатками теста. Срочно нужна операция. Я уже сообщила старшему врачу по хирургии кисти, и он едет сюда.

Франц Грёбмайер покорно кивает, когда ему сообщают о предстоящей процедуре и возможных осложнениях. Я пытаюсь представить, о чем он сейчас думает. У него есть работа, которую он должен уметь правильно выполнять. Что, если он получит необратимые повреждения?

— У вас серьезная рана, — заключает Патрик. И как будто услышав мои мысли, добавляет: — Но это можно исправить. Мы сделаем все возможное.

Наступает рассвет, и с каждой минутой становится все светлее. Свежий воздух бодрит. Мы с Майком едем на велосипедах вниз по дороге, ведущей от входа в отделение неотложной помощи к главному входу в клинику. Прежде чем свернуть на перекресток внизу, мы тормозим, пропуская белый фургон. На двери багажного отделения изображен огромный крендель, а под ним надпись «У Виммера всегда вкусно».

Несколько минут назад я в последний раз снял медицинскую форму. С тех пор испытываю странное чувство опустошенности и печали. Только сейчас я полностью осознал свою двойную привилегию. С одной стороны, мне позволили погрузиться в мир, который раньше был мне совершенно неизвестен. Бригада скорой помощи встретила меня с распростертыми объятиями, никто не жаловался на мои бесчисленные вопросы. Напротив, Майк и его коллеги охотно позволяли мне участвовать в их повседневной работе и терпеливо объясняли многие вещи. Все они видели в моем интересе не любопытство, а скорее признание сложной и увлекательной профессии.

Для Майка отделение неотложной помощи — это не приключенческий фильм. Он вернется на следующей неделе и вместе с коллегами позаботится о том, чтобы дело продолжалось.

От пациентов с незначительными повреждениями до тех, кто страдает от политравм, — отделение будет неустанно контролировать поток поступающих людей. Медперсонал будет организовывать доставку пациентов, накладывать повязки, брать кровь, объяснять, успокаивать, поднимать настроение, обсуждать, а иногда и спорить. Таким образом они словно натягивают страховочную сеть, в которую может попасть каждый.

В молчаливом единодушии через пару сотен метров мы поворачиваем и сокращаем путь через праздничную площадь. У лотерейных киосков, тиров, ларьков с конфетами и сосисками опущены навесы, отключены динамики, выключен свет. Колесо обозрения и все другие аттракционы с их уходящими далеко в небо надстроенными шпилями ждут в неподвижности, пока их снова не призовут к жизни одним нажатием кнопки. Мы проезжаем мимо осколков стекла по смятым салфеткам, билетам, не принесшим прибыли, неосторожно выброшенным окуркам. Все это свидетельства бурной ночи на теперь безлюдном, почти призрачном фоне, которые подтверждают: праздник кончился.

Я прощаюсь с Майком перед решетчатыми дверями амбара с шампанским: он едет прямо, я же поворачиваю в сторону центра. Сменная работа и операции в отделении неотложной помощи, насилие, страдания, болезни и смерть — я сбросил все это вместе со своей формой. Вместо этого я возвращаюсь к своей размеренной, в значительной степени заранее спланированной жизни писателя, к которой приближаюсь с каждым оборотом педалей этим ранним воскресным утром. Моя часть проекта только начинается. В основном я буду писать рассказы в Италии на озере Гарда. У семьи моей жены там есть квартира, где мы спокойно можем работать зимой.

Время, проведенное в отделении неотложной помощи, стало приключением, которое я никогда не забуду. Оно навсегда изменило мой взгляд на жизнь, показало ее хрупкость и нашу мнимую безопасность. Обычно мы считаем само собой разумеющимся, что можем принимать решения относительно своей жизни в любое время. Мы здоровы, сильны. Мы работаем, занимаемся спортом, спонтанно путешествуем в дальние страны, строим планы, устраиваем вечеринки. И тем не менее мы прощаемся сегодня с четким намерением встретиться завтра. На самом деле, есть на что рассчитывать: грядущая зима снова сменится весной. Придут Рождество и Пасха, и скоро многие отправятся в отпуск. Аттракционы и пивные палатки, которые демонтируют в ближайшие дни, снова поставят в конце лета следующего года. Это несомненно.

Но после всего произошедшего за последние несколько недель я знаю: в принципе, нет никакой гарантии, что все останется как есть. Для каждого из нас жизнь может кардинально поменяться в одно мгновение. От этого может стать не по себе. Но было бы больше оснований для беспокойства, если бы не одно обстоятельство: в критические моменты мы не оказываемся в одиночестве. Есть люди, чья работа — быть рядом именно в этот момент. Они готовы помочь нам. Каждый день, каждую ночь, без перерыва.

Пресс-релиз II (Михаэль Штайдль)

4 мая 2020

Сегодня объявили, что этой осенью в нашем городе не будет фестиваля.

~ ~ ~

Примечания

1

Бреннер — перевал между Италией и Австрией, один из ключевых автомобильных транспортных узлов западной Европы. — Прим. пер.

2

Шоковая палата — часть отделения реанимации, где лечат самых тяжелых, нестабильных пациентов. — Прим. науч. ред.

3

Kassenärztlicher Notdienst — служба экстренной медицинской помощи, куда больной в Германии может обратиться, если симптомы болезни недостаточно серьезны для вызова скорой помощи, но их лечение не может быть отложено до следующего приема врача. — Прим. пер.

4

NIDApad — устройство в виде планшета, специально созданное для использования в спасательных службах. Служит для обмена рабочими данными между центром управления и машиной скорой помощи, возможна передача данных в клинику. — Прим. науч. ред.

5

Смещенная активность — это поведенческие реакции, перемещенные из одной цепи поведения, где они функционально уместны, в другую, где они иррациональны. — Прим. науч. ред.

6

Отсылка к повести Роберта Стивенсона «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда» (1886), в которой главный герой, доктор Генри Джекил, страдает раздвоением личности. Эдвард Хайд — его зловещий двойник, совершающий жестокие поступки. — Прим. ред.

7

H. Schuffenhauer, G. Güzel-Freudenstein, Gewalt gegen Pflegende in Notaufnahmen, in: ASU — Zeitschrift fÜr medizinische Prävention, 06/2019. Помимо алкоголя (24 %), участвовавшие в опросе назвали недовольство временем ожидания (16 %) и дезориентацию или слабоумие (12 %) в качестве основных причин проявленной агрессии. — Прим. автора.

8

Состояние потока — полное вовлечение в процесс деятельности, приносящее чувство воодушевления и особую радость. Главные характеристики состояния — максимальная работоспособность и высокая активность в рамках текущего занятия. — Прим. пер.

9

Речь идет о специализированной системе обогрева, применяемой в медицине, — одеяле со шлангом. Из шланга в одеяло подается теплый воздух, одеяло как бы надувается, но воздух из него выходит через множество маленьких дырочек. — Прим. науч. ред.

10

Состояние человека после длительного употребления алкоголя. Может выражаться в слабости, головной боли, сухости во рту, рвоте, нервозности и т. д. — Прим. ред.

11

Прозектура — патологоанатомическое отделение в больнице, место, где проводят вскрытия. — Прим. ред.

12

Инородный предмет сам собой мог прикрывать поврежденный сосуд, не давая крови течь, и его извлечение может повлечь за собой внезапную потерю крови. Другая проблема — само извлечение может увеличить повреждение, так как не всегда получится полностью повторить путь вхождения предмета и будут нанесены новые травмы. — Прим. науч. ред.

13

Распространенный в Баварии вариант прощания, означающий «С Богом». — Прим. ред.

14

Вытеснение — механизм психологической защиты: активное устранение чего-либо из сознания, проявляющееся в виде немотивированного забывания или игнорирования. — Прим. пер.

15

Юбилей, 25 лет со дня свадьбы. — Прим. ред.

16

То есть пластиковые бутылки из полиэтилентерефталата, использующиеся для газированных напитков и воды. — Прим. ред.

17

Речь идет об альтернативной гражданской службе вместо военной. — Прим. ред.

18

Эта провинция стала эпицентром эпидемии коронавируса в Италии. — Прим. ред.

19

Этот экстренный номер также действует в России. — Прим. ред.

20

Для России — 122. Это медицинская справочная служба для вызова врача на дом по адресу нахождения, а не по прикреплению. — Прим. науч. ред.

21

В России, если необходимо получить консультацию врача без выезда на дом или невозможно самостоятельно оценить, является ли ситуация экстренной и представляет ли угрозу для жизни, можно позвонить по номеру врачебно-консультативного поста службы скорой и неотложной медицинской помощи: +7(495)620–42–33; или по номеру 103 и попросить у диспетчера консультацию старшего врача. — Прим. науч. ред.

22

В России существуют такие варианты: скорая помощь (приедет менее чем за 20 минут), неотложная помощь (приедет менее чем за два часа), врач-терапевт в поликлинике по записи или дежурный в поликлинике в часы ее работы, врач-терапевт на дом. — Прим. науч. ред.

23

Частое приветствие на юге Германии, имеет латинское происхождение и вольно переводится как «готов служить». — Прим. ред.

Content

Михаэль Штайдль, Фабиан Мархер
НА ПОМОЩЬ!
Как команда неотложки справляется с экстренными случаями

Предисловие

Хоть бы только не облажаться Бомба замедленного действия, постоянный гость и отпиленный палец

Тема: книжный проект Чисто ради интереса

Случайная встреча Если бы меня оставили в покое на пять минут

Волчок Виски, кокс, бронестекло

Ночная смена «Оргазм не смертелен…»

Кишечная непроходимость Близость, дистанция и профессиональный фасад

Хамуди Вопреки рутине

Как и должно быть «Волшебная водичка» не всегда помогает

Убийственная комбинация «Космические» брауни, личинки и путешествие на ночном поезде

Когда кто-то умирает Чего нельзя узнать из книг

Слегка не в духе Слишком много всего

Мы не в кино Ящик, в котором мы заканчиваем

Куки Пицца в большом зале, воробей в коробке

Как кто-то, кто разбирается Семейная ссора, эвакуация из машины и что говорят на прощание

После работы Это называется вытеснение

Агро-погода Скучать не придется

Только вперед Контроль, которого у нас никогда не было

На озере За линией фронта

Или в зоопарк Когда пенис достают из бутылки

Делай, что должно Пациент — единственное уполномоченное лицо

Щепотка сахара Как разговаривать друг с другом и кто здесь засранец

Клиническая эротика Это может быть опасно

Госпожа Мёллер хочет жить Бесконечная серия прощаний

Stayin’ Alive Почему мы все еще здесь

На свой страх и риск Шумный невиновный и милое слово для «драки»

Будь осторожен Голос инстинкта

Спокойной ночи, друзья Праздник окончен

~ ~ ~

Примечания