Сергей Васильев

Распутин наш. 1917

Глава 1. 15 января 1917 года. 900 вёрст от Петрограда

Вагон мерно покачивался и убаюкивающе постукивал на рельсах. Григорий стоял в тамбуре, уткнувшись лбом в холодное стекло. Короткий зимний день вприпрыжку бежал за горизонт вслед за куцым пассажирским поездом «Мальмё-Стокгольм». За окном мелькали и исчезали разъезды, полустанки, названия которых знакомы лишь железнодорожникам, работающим на этих участках. По грунтовке, петляющей вдоль железной дороги, неспешно тащились конные подводы, чуть быстрее катились неуклюжие, угловатые автомобили с вытаращенными пучеглазыми фарами, похожие на лягушек. Неспешно, с достоинством брели одинокие бюндеры – шведские фермеры. Внешний вид людей и четырехколёсных экипажей создавал стойкую иллюзию нереальности происходящего. Казалось, что с минуты на минуту выскочит с мегафоном режиссёр в сбитой на затылок бейсболке и махнёт рукой «Снято! Всем спасибо!». Понабежит киношная братия в ярких жилетках, начнёт шустро разбирать реквизит, стилизованный под начало XX века, и за нарисованным холстом обнажится привычная Григорию картинка 2019 года с асфальтом и антеннами, современными машинами, закусочными «стрит-фуд», яркими разноцветными куртками, шапками, джинсами причудливых фасонов и мини-юбками – они почему-то вспоминались чаще всего при взгляде на строгих дам эпохи Kinder, Küche, Kirche…

«Что ж такое?! Почти месяц, и никак не могу привыкнуть! – проворчал Распутин, крепко зажмуриваясь и всякий раз обнаруживая перед глазами неизменный этнографический пейзаж. – 1917 вместо 2019-го… „Куда вас, сударь, к чёрту занесло, – пропел он знаменитую советскую песню, – неужто вам покой не по карману?“ Вопрос, кстати, совсем не риторический. Как говорил генерал Миронов насчет загробной жизни, Адама и Еву из Рая с позором выперли, двери и запоры ада Христос сломал 2 000 лет назад. Приём страждущих прекращён в обоих направлениях. А куда же тогда попадают души всех почивших? Зависают в ожидании Страшного Суда между небом и землёй? Или также, как я, снова и снова возвращаются в этот грешный мир, чтобы исправить свои ошибки, что-то понять или подготовиться к тому, о чём пока не ведают? Может рядом – руку протяни – есть ещё такие же скитальцы? Господи! Тоскливо-то как одному, затерянному во времени и пространстве!»

Григорий освободил оконный стопор. Створка послушно поползла вниз, пуская в тамбур холодный январский ветер, обдающий лицо колючей влагой. Запахло сажей. Он видел на повороте, как из трубы паровоза валил дым и застывал в воздухе неподвижными кусками ваты. Ближе к паровозу клубы вспыхивали, окрашиваясь пурпуром. Вдали от него облако мерцало менее яркими, серыми тонами, оседая на мёрзлой земле тяжелой, сажистой росой.

«Ничего-ничего! Доберусь до Стокгольма, зайду к местным финансовым тузам и с шутками-прибаутками гопников из „святых“ девяностых вытрясу информацию для обоснования сепаратных переговоров о мире. Благодаря архиву педантичных Дальбергов мне известно куда идти, кого щемить и с какой конкретно бумажки снимать копии. Есть всё-таки что-то хорошее в послезнании, что поможет крушить старые намерения, создавать новые обстоятельства, обнажать тщательно скрываемые факты и конструировать условия, которые придётся учитывать по обе стороны фронта. Многие сильные мира сего будут, конечно, против. Внешне солидарное кубло соратников не любит яркий свет. Зато гражданское общество начала XX века, вкусившее свободу слова и печати, будет только „за“. Политтехнологии, как средство обработки и внедрения информации, как набор методов манипуляции общественным мнением, пока не сформировались в систему, и нынешний политический бомонд даже не догадывается, что абсолютно неизвестный, не облечённый властью, но имеющий нужную информацию аноним может превратить муху в слона и утопить его в стакане воды. Изменить людей не удастся, но в моих силах повлиять на обстоятельства, определяющие их поведение. Посмотрим, как перенесёт вегетарианская публика 1917 года циничные приёмчики чёрного пиара и предвыборных кампаний конца XX, начала XXI столетия… Результат того стоит. Надо как можно быстрее прекратить мировую бойню, чтобы приговоренные молохом войны к закланию остались живы… Если среди них есть та жизнь, ради которой я оказался в прошлом, моя миссия будет выполнена. И состоится, наконец, обратный перенос и долгожданная встреча с дочкой и внуком… А если нет?… Тогда придется бегать по планете и спрашивать: „Простите, не вас ли, случаем, надо спасти от безвременной и досадной кончины?“…»

Уложив сумбурные мысли в план действий, Григорий почувствовал ускользающую из под ног опору, закрыл створку и спокойно, созерцательно бросил взгляд скучающего путешественника в вагонное окно.

По обочинам железнодорожной колеи, как в калейдоскопе, менялись сочетания перелесков, домов, дорог, проезжающих мимо повозок и автомобилей, земли и облаков. Ещё один январский день остался в прошлом. Робко, неуловимо закончился, так толком и не начавшись. Солнце, снижаясь, прижалось к горизонту, становясь переливающимся жёлто-оранжевым, превратилось в кроваво-красный шар, расплавляющий лёгкие слои перистых облаков, прожигающий натянутые вдоль дороги провода, прорывающийся сквозь голые чёрные деревья малиновыми сполохами. Всё ярче и насыщеннее расползаются они по небосводу, и вот уже весь горизонт горит и завораживает алым заревом. «Как повяжешь галстук – береги его! Он ведь с нашим знаменем цвета одного!» – вспомнил Распутин школьную пионерскую поэзию, а вместе с ней – ещё одну угрозу, оттеснённую на задний план сиюминутными хлопотами…

Закончить войну – это далеко не всё, во всяком случае – для России! Никакие победы на фронте и на море, никакой мирный договор не решит фундаментальные проблемы Российской империи, а без этого страна обречена на новую кровь. Негласный мирный договор между правящими и управляемыми – общественный консенсус, вдребезги разбитый Манифестом Петра III о вольности дворянства, склеить не удается. Живущие на одной земле под одним небом, исповедующие одну религию, сословия Российской империи стремительно самоизолировались, привыкая смотреть друга на друга сначала через лорнет, а позже – и через перекрестие прицела. Взаимная вражда скреплена кровью, пролитой на землю Ходынки, она впиталась в снег «Кровавого воскресенья», смешалась с золотым песком во время расстрела на Ленских приисках, требуя отмщения и покаяния. Внутренний конфликт усугублялся технологическим отставанием от стран Европы, нерешённым земельным вопросом в голодной, нищей деревне. Социальная разобщённость на фоне полуколониальной зависимости от Запада режет глаз. Как понять, что страна колонизирована? Её элита мечтает купить товар метрополии, получить образование метрополии, свалить жить в метрополию. Бестолковая и ленивая, инфицированная западопоклонничеством, она сама по себе является постоянным источником социального напряжения, настоящей бомбой под государством российским. Никто так не приближает революцию, как правящее сословие. Народ не понимает механизм деградации, но чувствует пятой точкой – «хреновато», смотрит в рот царя-батюшки: «Спаси, помазанник!» А там такое…

Государь Император всея Руси искренне считает, что Империя – это его жена, мама, дядьки, тетки, братья, камергеры, фрейлины и прочие захребетники, а всё остальное – обслуживающий персонал и прилагаемый инвентарь. В министры, военачальники, губернаторы назначаются самые безнадёжные – такие, как полководец с манией величия великий князь Николай Николаевич, не менее великий главный артиллерист страны Сергей Михайлович с балериной Кшесинской в роли ведущего консультанта по военным закупкам, престарелый Горемыкин или псих со справкой Протопопов. Дума, где тоже заседают далеко не спинозы, тихо сходит с ума от такой кадровой политики и чисто из вредности блокирует законы, исходящие от царских назначенцев. После увлекательного перекидывания «горячих картофелин» бюджетов и законопроектов, император волевым решением распускает Думу, штампуя пачками временные Указы, нужные для работы любимого правительства своей жены. Новоизбранная Дума эти Указы спускает в унитаз, и цикл повторяется. Так уже было три раза, в четвертый – не прокатит, и начнется… Как и полагается на Руси, с шутками, прибаутками, погромами, расстрелами, анархией и полным уничтожением всего ценного, что как раз стоило бы сберечь при любом катаклизме.

Кровавая революционная каша с миллионами погибших, изувеченных, эмигрировавших чёрной тучей нависает над страной, её неотвратимость сравнима с огромной волной, неумолимо накатывающей на побережье. Как мирить непримиримых? Что может сделать один человек, знающий чем это всё закончится? Стена и бездна!..

Протяжный гудок, шипение выпускаемого пара и скрип тормозов прервали размышления Распутина на самом тревожном месте.

Купаясь в паровом облаке, поезд застыл на куцей железнодорожной станции. Стоянка неизвестно сколько минут. Пассажиры, толкая друг друга, высыпали на перрон, кто с чайничком за водой, кто еду купить. Распутин прогулялся вдоль непривычно маленьких вагонов на пять окон и не спеша спустился с платформы к грунтовке. На десятом шаге с обочины выпрыгнул заяц и с треском ломанулся в кусты, где спугнул двух косуль. Вся эта банда, заметавшись, без оглядки поскакала в лес. В это же время метрах в двадцати спокойно и с достоинством дорожку переходил бобёр. «Просто зоопарк под открытым небом, – покачал головой Григорий, любуясь буйством природы в двух шагах от цивилизации. – Жаль, что нет времени погулять всласть и надо идти в тесное купе.»

Возвращаясь, Распутин задержался на перроне подольше, пока совсем не стемнело. Скрипучий, древний поезд осточертел хуже горькой редьки. Прогуливаясь среди других пассажиров, добрёл до своего вагона, остановился и прислушался – из соседнего тамбура доносилась немецкая речь. Самого говорившего, стоящего внутри, видно не было, только красный огонёк в руке курильщика порхал ярким мотыльком снаружи, временами подсвечивая его пальцы.

«Люди Николаи, – внезапно посетила неприятная мысль. – Да нет, ерунда, паранойя…»

– Простите, Карл, но вам, как моряку, в первую очередь должно претить участие в этой акции, – горячо шептал курильщик, по-дирижёрски жестикулируя между затяжками.

– Мне много что претит, дорогой Вильгельм, – раздался из глубины тамбура слегка хриплый голос, – но больше всего – вид кораблей Хохзеефлоте, удирающих от русских линкоров. Впрочем, 8я армия, бежавшая из под Митавы, тоже не вдохновляет.

– Это случайность! – тёзка кайзера жадно затянулся и огонёк в его руках снова светлячком заплясал над перроном, – просто неудачное стечение обстоятельств. Русским повезло, а нам – нет. Так бывает…

– Не знаю, как у вас, в пехоте, а на море случайностей не бывает, капитан, – скрытый в глубине тамбура Карл определенно не собирался щадить Вильгельма. – Любое нечаянное стечение обстоятельств на поверку оказывается рукотворным. Согласованные, как никогда, действия русских, их знание наших слабых мест на море и на суше говорят только об одном – о резкой активизации их разведки, о появлении нового, неизвестного нам источника информации. Наш долг – выявить этот источник и заткнуть его… Так что, лучше воздайте хвалу небесам за ту ниточку, что попала нам в руки. И вообще, что вы так раздражаетесь? Мы приглашены в группу, как эксперты по своей специальности. Всю грязную работу пусть берут на себя коновалы Гесса…

Распутин, собираясь сделать следующий шаг, застыл, как вкопанный, услышав знакомую фамилию.

– Знаете, Карл, – хмыкнул курильщик, – это тот случай, когда я сам готов идти в первых рядах. Будьте добры, покажите еще раз фотографию сирены, утопившей дивизион ваших эсминцев.

– А вы эстет, Вильгельм… Извольте… Да держите же крепче… шайсе!

Из тёмного зева тамбура выпорхнула открытка, будто её вытолкнула рука, неловко хватающая следом воздух. Изображение, показавшееся до боли знакомым, спланировало к ногам Распутина, как сухой лист. Автоматически наклонившись, Григорий поднял фотографию и подал выскочившему на свежий воздух курильщику – высокому брюнету с римским носом, кавалерийскими усами и аккуратно уложенной прической под косой пробор.

– Данке! – коротко кивнул тот, повернулся через левое плечо, как на плацу, и в два шага исчез в тамбуре, откуда послышался раздражённый шёпот собеседника:

– Чёрт возьми, Вильгельм, какой вы неловкий! Это ж вам не фотографии шансонеток из варьете!

– Я вас умоляю, Карл! Кто про это знает?…

Дальнейший диалог Распутин не слышал. На одеревеневших ногах он прошёл к своему вагону, нырнул в чрево поезда и вытер испарину, выступившую внезапно на лбу. Он вспомнил, где видел эту фотографию.

1998. Замок Фризенхаузен.

– У них действительно был налажен потрясающий семейный бизнес. Хотя лично я обмен не считаю адекватным. Если немецкий Дальберг сдавал брату собственную резидентуру, то французский, пользуясь своим положением атташе в Петербурге, кормил немцев в основном русскими агентами, оценивая их весьма дешево – один немец менялся на трех русских.

– Неравноценно!..

– Не то слово! Сдавал целыми картотеками, которые, сволочь такая, получал, как союзник, в русском разведуправлении, якобы для совместных действий. Вон смотри, целая коробка из Генерального штаба с учетными карточками…

– Ух ты! А это что за красавица? Неужто тоже агент? Анна Ревельская… Знаешь такую?

– Откуда? Красивая, я тоже обратил внимание. Там на обороте надпись на немецком «Totkriegen» и дата неразборчиво, возможно, январь 1917…

Глава 2. 17 января 1917. 600 вёрст от Петрограда

Она шла по старому парку Humlegården, сбивая остроносыми сапожками ледышки и смёрзшиеся комки снега. Тучки затянули горизонт, и дым из сотен печных труб Стокгольма стелился по узеньким улицам, подобно серому туману. Полы ее черного пальто развевались, как крылья одинокой, неприкаянной птицы, занесенной неведомыми ветрами в мрачный, северный город, в столицу, давно распростившуюся со своими имперскими амбициями и превратившуюся в обрюзгшего торговца чужими радостями и печалями. Путь молодой, стройной женщины лежал через рынок Östermalmshallen, далее 500 шагов по улице Birger Jarlsgatan и ещё один парк – Berzelii, что у самой набережной. Она знала этот маршрут наизусть, месяц проделывая его каждый день, приходя в условное место и в условленное время с надеждой на появление связного офицера разведки Балтийского флота или представителя российского посольства. Каждый день две версты туда, две обратно и ожидание, круглосуточное, выматывающее, невыносимое для её живой, деятельной натуры. Вот и набережная. Спуститься к скрипучему причалу так, чтобы связной увидел её издалека, и замереть, ловя взглядом изломы черной воды, зовущей и пугающей одновременно.

Волны монотонно бились о берег, донося брызги к её ногам. Она стояла, не отводя глаз от затянутого тучами горизонта, словно ждала, что вот-вот раздвинется свинцовая гладь Балтийского моря, и покажется рубка подлодки, спасшей ее недавно из оккупированной Либавы после завершения самой удачной операции.

Весной 1915 года до немецкого крупномасштабного наступления в Прибалтике под именем Клары Изельгоф она устроилась кондитером в портовом кафе в Либаве. С началом немецкой оккупации в город со своим штабом перебрался брат кайзера, гросс-адмирал Генри Прусский, а вместе с ним и толпа морских офицеров разных рангов. Моряки стали частыми гостями в кофейне на Шарлоттенштрассе, где подавали хороший кофе, французский коньяк и аппетитные воздушные пирожные. Один из них – лейтенант фон Клаус – напросился на постой к хорошенькой кельнерше. Накормленный и размягченный женской заботой, он доверчиво проглотил легенду о скоропостижно сбежавшем во время германского наступления русском начальнике порта, забывшем у Клары свой кожаный саквояж. Проявив любопытство, лейтенант обнаружил в портфеле карты минных заграждений на Балтике. Документы отправились в Германию, подверглись самой тщательной проверке в Главном штабе ВМС и были признаны подлинными. Липовые проходы в минных полях были нанесены на оперативные карты и выданы на корабли.

10 ноября 1916 года в прорыв по Балтике была отправлена десятая флотилия, состоявшая из десяти новейших немецких эсминцев типа S-53 и легкого крейсера прикрытия «Страсбург». В итоге назад на базу смогли вернуться только 4 корабля. За одну ночь, названную «ночью бесславия», немецкий флот потерял на российских минных заграждениях 7 новейших эсминцев – больше, чем во всех морских сражениях с Балтийским флотом. В тот же день Клара Изельгоф благополучно исчезла из Либавы. Подводная лодка «Волк» подошла вплотную к берегу возле одинокого хутора недалеко от города. Ее командир Мессер филигранно провёл корабль мимо мелей и минных банок, а старший офицер Бахтин обеспечил прием и нормальные условия пребывания Анны на судне. Он же передал разведчице приказ – прибыть в Стокгольм и ждать связного с новым заданием. И вот она уже целый месяц приходит сюда…

Дул лёгкий, прохладный ветер, покачивая ветки кустов и деревьев. Его грустный шум накладывался на шелест волн, нарушая январскую тишину. Он растрепал волосы, сбросив их на лицо. Женщина небрежно смахнула непокорную прядь перчаткой, прикрыв глаза. Скрип причала стал тише, привычнее, а быть может, погода начала меняться и успокаиваться.

– Аня, Аня, чего ты ждёшь? На что надеешься?

Она встрепенулась и встала, осмотревшись. Голос прозвучал совсем рядом. Поняв, что разговаривает сама с собой, иронично улыбнулась, помрачнела и тяжело вздохнула.

Небо прекратило ёрзать и уже не пыталось соскользнуть на поверхность моря. Водная гладь перестала обиженно морщиться. Ветер запутался в стокгольмских улочках и безвольно повис на ветвях бульварных деревьев.

– Сегодня опять никого. Пора.

Анна поднялась, запахнула полы пальто, поправила шляпку, еще раз с надеждой оглядела набережную и не спеша направилась обратно. Задумавшись, пересекла парк, не обратив внимания на быструю тень, мелькнувшую за спиной. Погрузившись в собственные мысли, не сразу заметила, как узкую улочку перегородили два молодчика. Выражение их лиц не оставляло никаких иллюзий. Стоящий впереди был пониже и пожиже. Красавчиков иногда называют «ангелами с глазами убийц». Так вот, коротышка выглядел злодеем с глазами душегуба. В его бесцветных стекляшках с узкими зрачками-точками стоял холод январской кладбищенской ночи и промерзшей насквозь могильной земли. Второй был гороподобный и не менее страшный. Голова без шеи торчала, как прыщ на могучем туловище, а руки-оглобли, свисая до колен, делали их обладателя похожим на самца орангутанга.

Анна повернула голову. Сзади неспешно, вразвалочку приближались еще два рослых усача в добротных морских куртках, а за ними маячил какой-то прохожий, резко отличавшийся одеждой и поведением. Он шёл не уверенно, как все, а крался, осторожно ступая на носок и делая между шагами паузы, словно не решаясь, на какой камень мостовой поставить ногу.

– Фрау Изельгоф? – скрипнул над ухом противный голос.

Анна обернулась на говорящего, вынырнувшего из-за спины «орангутанга». Этот посланец тьмы тоже не блистал красотой. Плащ-дождевик на сутулых плечах, насмешливый взгляд глубоко утопленных водянистых глаз, издевательская ухмылка, обнажающая мелкие желтые зубы. Тяжелый, массивный подбородок. Бандит бандитом. Зато голос повелительный, командный.

– Фройляйн, – автоматически поправила она говорящего.

– Вам придётся пройти с нами, – не обращая внимания на замечание, проскрипел главнюк.

– У меня на сегодняшний вечер другие планы, – прошипела Анна сквозь зубы, чувствуя, как тело начинает бить крупная дрожь.

– Придётся поменять, – согнал главный с лица улыбку, превратившись в полное соответствие криминально-антропологическим описаниям Чезаре Ломброзо.

Анна открыла рот, чтобы надерзить, как вдруг заметила, что главный изменил выражение лица на недоуменное, будто увидел того, чьё присутствие здесь было невозможным. Она обернулась назад и вздёрнула изумлённо брови. Прохожий, только что опасливо ступавший по мостовой, птицей взлетел на уровень второго этажа, используя водосток и решётки на окнах, и уже оттуда ногами вперед спикировал на пару, блокирующую Анне путь к отступлению. Кованые каблуки его тренч-ботов смачно впечатались в загривки амбалов. Не выдержав умножения шестипудового веса на квадрат земного притяжения, те покорно растянулись на мостовой. А прохожий, погасив скорость свободного падения о пострадавшие тела, не останавливаясь, нырнул в узкий промежуток между Анной и стеной дома, кувыркнулся на холодной брусчатке и на выходе из кувырка обеими ногами, как конь, лягнул «орангутанга» в пах. Со звуком корабельного гудка тот согнулся в три погибели над атаковавшим его смельчаком, будто собираясь разглядеть получше, а прохожий, не поднимаясь с мостовой, звонко шлёпнул ладонями человека-гору по ушам и, уперев каблук ему в живот, с силой потянул на себя. Анна еле успела отскочить к стене, чтобы летящее и нелепо машущее руками тело не сбило её с ног. Не повезло и тыловой паре. «Орангутанг» спланировал на них, отправив в новый нокаут и придавив к земле всей своей немаленькой массой.

Подавляющее большинство – пять против одного – за 10 секунд растаяло до двух к одному, и то, что нападавший лежал, а оба обидчика Анны стояли, зажав в кулаках ножи, уже не казалось преимуществом. В драке рулят инстинкты, и главный, увидев в шаговой доступности лежащего врага, сделал то, что сделал бы любой азартный боец – пробил с размаху футбольный «пенальти». Действие логичное, но до боли предсказуемое, поэтому правая ударная нога вместо тела противника бесцельно рассекла воздух, а левая опорная подломилась под встречным ударом незнакомца, лежавшего на земле. Ещё секунда, и он, сделав короткий кувырок назад, стоял на ногах, а злой коротышка с глазами убийцы в длинном выпаде метил кинжалом ему в грудь. Незнакомец упал на колено, пропуская клинок над плечом, развернулся спиной к коротышке, перехватывая кисть с холодным оружием. «Х-х-ха-а-а!» – локоть убийцы упал вниз, на плечо спасителя Анны. Хруст ломающегося локтевого сустава заглушился воем, похожим на звериный. Ещё одно короткое движение, резкий удар в кадык – и звук прервался.

Анна могла поклясться, что с момента появления нечаянного спасителя и до полного разгрома её обидчиков прошло меньше минуты. За это время прохожий на нее даже не взглянул. Держась за бок, он подошёл к главнюку, рубанув по пути трофейным кинжалом бельевую верёвку. Перебросил через крюк, обмотал горло полуживого бандита, потянул, а когда тот захрипел, спросил на правильном немецком языке с жутким славянским акцентом: «Имя, звание, полученный приказ?»

Главный что-то неразборчиво зашипел, пытаясь одновременно пнуть обидчика и освободить шею от удавки. Перехватив кисть, прохожий без всяких эмоций сломал ему палец и повторил вопрос, добавив:

– Каждые десять секунд будешь лишаться одного отростка, а потом я сверну тебе шею, нацистский выкидыш.

– Ы-ы-ы-ы, – от боли и безысходности тихонько завыл главнюк, – лейтенант Рудольф Гесс, командир штурмовой группы, имею приказ найти фройляйн и доставить её по адресу… В нагрудном кармане…

Прохожий впервые поднял на Анну свои глаза, удивительно светлые и прозрачные.

– Почему вы ещё здесь? Вам надо уходить и немедленно, – отрывисто бросил он на чистом русском, – здесь уже ничего интересного не будет.

– Да-да, конечно, – встрепенулась Анна, – а вы?

– Надо прибрать за собой, – буркнул прохожий, – кстати, меня Григорием зовут…

– А меня…

– Я знаю…

Анна сделала несколько шагов и обернулась.

Носки сапог Гесса царапали снег, а Григорий закреплял бечёвку, приговаривая:

– Хрен тебе, а не спецзадание фюрера в Лондоне. Всё остальное должно быть аутентично…[1]

Анна бросилась бежать прочь от этого страшного места, но через несколько шагов остановилась и оглянулась. Григорий стоял, заложив кисть за отворот пальто и непрерывно глядел ей вслед. Она прошла ещё чуть-чуть и опять обернулась – он не шелохнулся. Перед самым поворотом она последний раз бросила взгляд на этот глухой переулок, выскочила на улицу и вновь застыла за углом, будто кто-то держал её за рукав. Неуверенно вернулась и выглянула из-за дома. Её спаситель лежал ничком на мостовой, неловко подвернув под себя руку. Не помня себя, она рванулась обратно, присела, обхватила его тело, перевернула на спину и почувствовала, как руки становятся липкими и влажными…

___________________

Историческая справка:

Ревельская Анна, она же Клара Изельгоф, она же Катрин Изельман впервые была упомянута в исследовании Гектора Байуотера «Морская разведка и шпионаж 1914–1918 гг.» переведенном на русский язык в 1939 году.

* * *

Григорий смотрел на торопливо уходящую вниз по переулку невесомую ладную фигурку, кляня последними словами собственную неловкость и нерешительность, нетренированное тело, не обладающее нужной мышечной памятью. Он подвернул ногу, прыгая на спины группе прикрытия, разбил голову и чуть не потерял сознание, не сгруппировавшись в кувырке, крайне неловко провёл приём против ножа, позволив острому, как бритва, клинку полоснуть по груди. Но самое неприятное – швыряя через себя здоровяка, потерял концентрацию, а тот, падая, ткнул Григория в бок своей навахой.

Обидно и непрофессионально. Кровь расплывается широким пятном по одежде, в ушах стоит колокольный звон, а в глазах роятся мушки, заставляя мотать головой и прищуриваться. «Ну, давай же, давай, вали! – шептал про себя Григорий, провожая взглядом Анну, – тут скоро столько народа набежит – не протолкнёшься!» Мозг послушно отщёлкивал секунды с начала схватки – 40, 41, 42… Через полминуты надо исчезнуть, не оставив свидетелей, а Анна идет так медленно и всё время оглядывается, опасаясь или желая что-то сказать. Завозился здоровяк, поднялся на четвереньки, намереваясь встать. Сделав несколько шагов, Григорий от души зарядил с носка по его пунцовому уху, отправляя потомка нибелунгов в Вальхаллу. 47,48, 49… Анна, наконец, дошла до угла… Повернула… Слава Богу! Григорий еще раз критично оглянулся вокруг. Никто из германской группы захвата не шевелился, и даже Рудольф Гесс перестал скрести носками снег. Пора! Распутин облегченно вздохнул, покрепче зажал рану на боку, поднял воротник пальто… И вдруг всё поплыло…

* * *

– Я не поняла, какая опергруппа?

На Распутина смотрели огромные, удивлённые глаза, перевёрнутые, словно в студийном фотоаппарате.

122, 123 – отстукивали секунды в глубине сознания.

– Я говорил про опергруппу?

– Да, вы сказали, что есть две-три минуты до её прибытия.

– Полиция, Анна. Я имел в виду полицию. Надо уходить!

Распутин сообразил, что его голова лежит у женщины на коленях, а она сидит на мостовой, положив на его лоб холодную ладошку с длинными, тонкими пальцами, и дрожит, как осиновый листок.

– Анна, простите, за фамильярность, помогите подняться…

– Не беспокойтесь, Григорий, – глаза женщины смешливо сузились и от них к вискам разлетелись весёлые морщинки, – я обещаю не падать в обморок от возмущения и не кричать «Это нескромно! Мы даже не представлены!». Ваша крайне деятельная забота о моей чести и жизни оправдывает некоторую вынужденную «la vulgarité» в обращении. К тому же, вы ранены, и вам нужна помощь…

Распутин, стараясь как можно легче опираться на заботливо подставленное худенькое плечо, осторожно встал на ноги и сделал пробный шаг. Штормило прилично, но передвигаться он мог. Анна уверенно взяла на себя роль штурмана и тащила его в центр.

– Куда мы идём? – спросил Григорий, с трудом сглотнув вязкую слюну и тщетно подавляя подступающую к горлу тошноту.

– Вам срочно надо к доктору, тут недалеко…

– Отставить, – перебил Распутин женщину, – сейчас меньше всего требуется светить перед кем-то следы уличной драки. Я сам – доктор и авторитетно заявляю – угрозы жизни нет, если остановить кровь.

– Тогда ко мне…

Распутин остановился и внимательно посмотрел на Анну.

– Вы собирались возвращаться к себе домой?

Анна недоуменно пожала плечами.

– Да, а что?

Распутин покачал головой.

– Вы ведь предусмотрительный человек. С бОльшей долей вероятности у Вас засада.

Анна прикусила губу.

– Тут ведь нет войны… Швеция – нейтральная страна.

– Мировая война называется так именно потому, что вовлечены в неё все. Нейтралитет – это отсутствие окопов. Всё остальное – в наличии.

– Что же делать?

– Простите за нескромность, но сегодня самый безопасный дом в Стокгольме для вас – мой. Я снял его вчера по случаю у одной милой тётушки, с которой мне довелось путешествовать намедни из Мальмё. Его точно не успели вычислить.

– Моя служба открывается всё новыми гранями, – грустно усмехнулась Анна. – Я признаю вашу правоту. Но Вы должны мне рассказать, что здесь происходит, откуда вы меня знаете и кто вы такой.

Глава 3. Этой же ночью в одном из пригородов Стокгольма

Распутин очнулся, когда окружающая его действительность погрузилась в сон. Арендованный им крошечный деревянный домик на три комнаты, обычно пустующий в холодное время года и наполняющийся жизнью летом, притулился возле елей в пригороде Стокгольма. Тётушка Хельга – соседка по купе, очарованная галантностью попутчика, после добровольной переноски коробок со шляпками с удовольствием согласилась пустить на постой солидного коммерсанта, оплатившего исполинский счёт на два месяца вперед и взявшего на себя обязательство не давать дому промерзать, дабы не погубить внутреннюю отделку и главное сокровище – пианино Schiedmayer.

Звуки, извлекаемые из музыкального инструмента, ненавязчивые и волнующие, донеслись из гостиной и стали причиной пробуждения Григория.

На крошечном столике у изголовья горела полуфунтовая свеча, тени от неё плясали по стенам, словно живые, и причудливо изгибались в такт музыке. Чёрное пятно окна отражало неровный, мерцающий свет, и казалось, что в конце тоннеля мечется, бьётся о стены одинокий светлячок, не находя выхода.

Распутин торопливо перебрал в голове все события этого бурного вечера. Схватка, бегство по опустевшим, тёмным улицам, извозчик… Почему так трудно дышать? Ах, вот оно что – на груди тугая, плотная повязка… «А перевязку я уже не помню, как впрочем и растопку печки, от которой струится по всей комнате обволакивающее, ласкающее тепло…»

Собираясь приподняться, Григорий передумал и откинулся на подушку. В этой чужой стране и чужом времени он вдруг нашел давно потерянное чувство покоя и уюта, когда совершенно неожиданно обнаружишь на антресолях детскую игрушку, и тут же нахлынут воспоминания счастливого, беззаботного детства, далёкого и почти забытого. Ни события той поры, ни визуальные образы, а именно внутреннее состояние, ощущение свободы и защищенности, недоступное большинству взрослых.

Он обнаружил, что находится в тепле, в относительной безопасности, и у него есть время полежать, подумать, отдохнуть, пока за стеной тихо звучит Шопен.

«Как всё это удивительно… – подумал он, – и божественно». Поток его мыслей, соблазненный и вдохновленный магией вечера, музыкой и светом свечи, лился сам собой. Так иногда происходит, когда клонит ко сну, и дрёма уже где-то рядом. Вы будто хватаете её за хвост, но она играет с вами, не даётся в руки, тянет время… Григорий поймал себя на мысли, что ему в этом месте, в этом теле, в этой «жизни» стало немного привычнее, как в старом дворике у дальних родственников, куда часто наведываешься в гости, выучил, что где находится, не теряешься и не чувствуешь себя абсолютно чужим. Дивная музыка… Огонёк исполняет свой танец на свечке… Всё покрывается ночью, и в ней рождается мерцание множества звёзд, перемигивающихся друг с другом, свет полумесяца посреди кем-то созданного пространства… Гарцует энергия абсолюта. Появилась улыбка, радость души и благополучие материи…

«Что ж это меня так развезло? – прикрыв глаза, задал себе вопрос Распутин, утопая в давно забытом уютном блаженстве или… блаженном уюте. – Неужели присутствие в доме самой обычной женщины превратилось для меня во вселенское событие? Или всё дело в том, что она не совсем обычная? Или совсем необычная?» Распутин вспомнил, с какой холодной яростью он убивал боевиков, пытавшихся захватить Анну, и честно себе признался – это уже не работа… Нечто личное…

Пианино за стеной замолчало, и послышалось робкое шуршание платья. Он прикрыл глаза, оставив узкую щелочку, позволяющую из-под ресниц наблюдать за комнатой. Анна подошла, ступая чуть слышно по дощатым половицам, поправила одеяло, присела на стул у кровати, поставила локти на колени, положив подбородок на кисти рук, и застыла, внимательно ощупывая своим взглядом Григория. Не выдержав напряжения встречного созерцания, Распутин шмыгнул носом, заворочался, заставив ее встрепенуться, смущенно отвести глаза и отойти к окошку.

Григорий повернул голову и залюбовался её точеной фигуркой, которую не портила длинная юбка с высокой талией и блузка, полностью закрытая, но не скрывающая аппетитные изгибы и выпуклости.

– Я рада, что вы очнулись, – бархатным, ровным голосом произнесла Анна, не поворачиваясь к Распутину.

– Я должен был догадаться, что в темном окне прекрасно отражается вся комната, – произнес Григорий, удивляясь необычно мягкому тембру своего голоса. – Спасибо вам, Аня, я бы без вас пропал.

– Именно эти слова я хотела произнести от своего имени, – она вздохнула, словно всхлипнула, и продолжила неуверенно, – но в первую очередь давайте сразу проясним некоторую двусмысленность моего нахождения в вашем доме… Это не комильфо…

– …носит чисто служебный, вынужденный характер, – торопливо перебил Анну Распутин, – форс-мажор. Даже дикие звери во время лесных пожаров ищут спасения у чужого жилья. Воины иногда вынуждены обустраиваться на ночлег не там, где им хочется, а там, где безопаснее.

– Спасибо, вы прекрасно обосновали моё весьма затруднительное положение, – кивнула женщина и, наконец, обернулась… – Скажите, а вам никто не говорил, что так бесцеремонно разглядывать дам неприлично?

– Простите, Аня, – смутился Григорий, заметив, что каждый раз, когда он произносит это имя, её лицо вздрагивает. – Я не хотел вас обидеть. Но вы сами сказали, что я – раненый, поэтому мне прощается некоторое «вульгаритЭ»…

– Говоря это, я надеялась, что вы ранены не в голову.

– И туда тоже, – вздохнул Григорий, ощупывая шишку на макушке. – Но я постараюсь более не пугать вас своей бесцеремонностью, и чтобы вы убедились в этом, готов разговаривать с вами, отвернувшись к стене.

– Это будет еще более вызывающим, – в голосе Анны зазвенел озорной колокольчик, – к тому же, вы невнимательны. Я говорила, что разглядывать женщин нескромно, но не говорила, что мне это неприятно. Так что поворачивайте голову обратно. Будем считать, что протокольные формальности соблюдены.

– Вы – ураган! – восхищённо прошептал Распутин, покорно складывая руки на груди, – что вы хотите взамен вашего высочайшего соизволения любоваться вами?

– Первая и главная страсть любой женщины – любопытство, – притворно потупив глаза, произнесла красавица. – Удовлетворите его, и я обещаю делать вид, что не замечаю пробелов в вашем воспитании.

– Неужели они так бросаются в глаза?

– Безбожно!

– Как же я низко пал!..

– Пока нет, но если будете и дальше заговаривать мне зубы, то свалитесь с кровати…

Распутин закрыл глаза и беззвучно засмеялся. Темперамент и напористость Анны можно было сравнить с горной рекой, пересекать которую или даже неосторожно задеть казалось опасным для жизни. В то же время, её поведение было чертовски привлекательным, милым и естественным, как у непосредственного, обаятельного ребёнка.

– Я выгляжу смешно? – удивилась виновница хорошего настроения.

– Простите и не принимайте на свой счёт, – Григорий умоляюще сложил руки, – просто я давно не встречал такую непринуждённость и прямоту. Задавайте вопросы, и я постараюсь быть исчерпывающе обстоятельным.

– Кто были эти люди? – мгновенно посерьёзнела Анна. Её смешливые глаза покрылись инеем.

– Специальное подразделение Главного штаба Германии, – послушно согнал с лица улыбку Распутин, – состоит из двух групп. Та, что сегодня перестала существовать – штурмовики, имеющие опыт боевых действий. Вторая – дознаватели и аналитики, сейчас они ждут вас на явочной квартире…

– Продолжайте, – кивнула Анна, не отводя от Григория внимательный, цепкий взгляд и обозначив суровую носогубную складку, за которой исчезла игривая, кокетливая хохотушка.

– В поезде случайно увидел ваше фото. Выслушав и проанализировав разговор, понял, что речь идёт о захвате или о ликвидации. Остальное – дело техники. Они следили за вами, я – за ними…

– Откуда вы меня знаете?

– Ваше фото и описание хранилось в картотеке особого делопроизводства Морского генерального штаба.

– Вы имеет доступ в особое делопроизводство? Работаете с Рагнаром? – встрепенулась Анна и тут же прикусила губу.

– Нет… – Распутин покачал головой, с сожалением наблюдая, как гаснет в её глазах только что разгоревшийся огонёк надежды, – я не работаю и не знаком лично ни с лейтенантом Рагнаром Окерлундом[2], ни с его непосредственным начальником, каперангом Дуниным-Борковским.[3] Единственный из наших общих знакомых, кто может сегодня подтвердить мою личность – это Адриан Иванович Непенин, но вы остались без связи и не можете сделать запрос. Да это и ни к чему. Я не имею отношения к делам разведки Балтфлота, хотя моя миссия предполагает пересечение наших интересов…

Анна во время всего диалога сверлила глазами Распутина, следя за его мимикой, а он, широко распахнув глаза, не делал ни единого усилия как-то повлиять на её попытки раскусить загадочного незнакомца. Не было желания выпятить грудь, приукрасить, распустить перья и вообще выпендриться, как это делает среднестатистический мужчина в компании привлекательной женщины. «Говорить правду легко и приятно!» – бегущей строкой пробежала мысль в голове Григория, и он еле удержался, чтобы не повторить эту фразу вслух.

– Странно, – она расслабилась, отвернулась и как-то сникла. – Я всегда безошибочно могла определить, врёт человек или нет, а тут – сплошной туман. И чем больше вы говорите, Григорий, чем больше информации предоставляете, тем меньше я понимаю, что происходит.

Распутин, опёрся руками о края кровати и сел. Голова потрескивала и кружилась, сквозь повязку проступила кровь, бок и старая пулевая рана саднили, но в целом самочувствие было вполне сносным. «Ну и организм у „святого старца“ Григория Ефимовича, турбо-регенераторный! – подумал он. – Любопытно было бы провести лабораторные исследования крови!»

– Кстати, кто в вас стрелял? Рана совсем свежая, – задавая вопрос, Анна невзначай тронула повязку на груди Распутина и сразу же, зардевшись, как маков цвет, отдёрнула руку, будто наткнулась на что-то горячее.

– Это мы с вашим коллегой из британской разведки, лейтенантом Освальдом Райнером, затеяв теологический спор, не сошлись во мнении об одном месте из Блаженного Августина…

Анна, глядя исподлобья на серьезную физиономию Распутина, на секунду задумалась, переваривая сказанное, но, увидев тронувшую его губы озорную улыбку, фыркнула, рассмеялась, словно рассыпался звонкий колокольчик, покачала головой и тоном хозяйки, сообщила:

– Раз больному стало лучше, и он начал шутить, постельный режим отменяю и приглашаю пить чай. Я привела в порядок вашу одежду, насколько это было возможно. Жду вас в гостиной…

Впрыгнуть в брюки стоя, как обычно он это делал, с первого раза не получилось. Движения приходилось делать медленно и печально, чтобы ненароком не застонать или не свалиться, что выглядело бы совсем позорно. В какой-то момент Григорий даже хотел отказаться от приглашения, но вспомнил глаза, смех Анны и, стиснув зубы, продолжил засовывать непослушное тело в рубашку, на которой красовались аккуратные, но всё равно заметные швы. Кое-как облачившись, он подошёл к дверям гостиной и застыл, снова залюбовавшись своей спасённой благодетельницей. «Господи! Ну как же можно так грациозно разливать чай, чуть наклонив абсолютно прямую спину, тянуться к столовым приборам, одновременно сгибая в коленке левую ножку так, чтобы каблучок полусапожка приподнимал длинную юбку.»

На скатерти перед Анной лежало несколько раскрытых свёртков. Из каждого по очереди она доставала маленькую серебряную ложку сухого чая и пересыпала в крошечный заварочный чайник, обдавая кипятком из бульотки, греющейся на спиртовой горелке.[4] Потешно оттопырив мизинец, тотчас же закрывала крышкой, взбалтывала, слегка двигая при этом бёдрами, словно крутила хулахуп, нюхала, наливала несколько капель в фарфоровую чашку, пробовала, оценивала, запрокинув голову и закатив глаза. Кипятка в чайник добавлялось немного, из него цедилась густая черно-красная заварка.

– Если бы за этой алхимией вас застала святая инквизиция, обвинила бы в колдовстве, – не выдержал Распутин.

– Не говорите под руку, – продолжая священнодействовать, подыграла ему Анна, – а то ошибусь и случайно приготовлю зелье, превращающее мужчин, не умеющих говорить комплименты, в лягушек.

– Вам будет скучно со мной, пупырыщатым и зелёным, – вздохнул Григорий, – и стихи, которые я приготовил, будут звучать непрезентабельно.

– Тогда поторопитесь, – Анна закончила свою пантомиму и убрала со стола свёртки, – чай уже заварился, а декламировать с полным ртом неприлично.

- «Смеркалось; на столе, блистая,»

– начал Распутин загадочным шёпотом, медленно продвигаясь по комнате.

- «Шипел вечерний самовар,

Китайский чайник нагревая;

Под ним клубился легкий пар…»

С трудом сделав вольное танцевальное па вокруг стула, Григорий уселся, сложив руки на столе, как ученик за школьной партой, и продолжил.

- «Разлитый Ольгиной рукою,

По чашкам темною струею

Уже душистый чай бежал,

И сливки мальчик подавал…»

– Ваш ответ, – Анна, как заправская классная дама, обошла вокруг Григория, постукивая ложечкой по ладони вместо указки, – можно считать удовлетворительным.

Она села напротив, положив ложечку рядом с чашкой.

– Только сливок нет, не взыщите. Да и с полагающейся к чаю снедью у нас сегодня не получилось.

– Не беда, наверстаем, – Распутин разлил заварку по чашечкам, – а что подавали к чаю в вашей семье?

– Да как обычно, – пожала плечами Анна, – всё, что полагается в советах молодым хозяйкам[5] – эссы или багет, ветчинное и пармезанное масло, буженину, шартрез. А у моего дедушки, неисправимого гедониста и гурмана, к чаю подавали молоко, сливки, хлеб, бублики, баранки, масло и обязательно колотый сахар. От жидкого чая, «сквозь который всю Москву видать», дедушка всегда деликатно отказывался и терпеть не мог пить его из чайника. Только из самовара, вприкуску с сахаром, держа блюдце с особым шиком – тремя пальцами.

– Судя по вашему рассказу, дедушка был купцом?

– Да. Хотя деньги никогда не считал целью, только средством. Мечтал, чтобы его дети стали учёными и тратил без счёта на образование папы, а потом и на моё…

Анна замолкла, уйдя в себя и свои воспоминания. Сидела, помешивая ложечкой остывший чай и смотрела вдаль, очевидно туда, где осталось её детство и заботливый дедушка за круглым семейным столом колдовал у пузатого самовара.

Григорию нравилось, что она постоянно удивляет его, меняясь на глазах до неузнаваемости. Кокетливая хохотушка в одну секунду преобразилась в проницательного детектива, строгий полицейский – в ироничную, но заботливую домохозяйку, при отсутствии малейшей наигранности и неестественности. Вот и сейчас, с давно забытым замиранием сердца, он любовался глубоким, спокойным, осмысленным взглядом карих глаз открытого человека, готового к переменам и желающего их, но с другой стороны, – женщины, не допускающей к себе кого попало. В них была не по годам разумная расчетливость и мудрость, а между бровей залегла одинокая горькая складка, отмечающая тех, кому пришлось терять и страдать. Высокий лоб говорил о неординарности и уме, выразительный подбородок – о воле и готовности преодолевать трудности. Полные, чувственные губы делали неотразимой улыбку. Шёлк русых волос, тонкая шея с пульсирующей голубой жилкой и длинные музыкальные пальцы дополняли этот ансамбль, превращая облик Анны в симфонию со своими аллегро, анданте, мажорными и минорными темами, сливающимися в единое целостное произведение.

«Боже мой, Гриша, что ты делаешь?! Куда тебя несёт?!» – кричал внутренний голос Распутину, но глаза уже не слушали его, а в ушах всё отчётливее звучало эхо «Весеннего вальса» Шопена.[6] Руку Григория, застывшую на чайнике, тронули прохладные пальцы Анны.

– Давайте, лучше я. Разлить правильно – главная обязанность хозяйки. Как говорил дедушка, все должны получить одинаковой крепости чай, при этом требуется не долить до краев на ширину указательного пальца. Полным стаканом чай подаётся только в трактирах. Дома гостям предлагается долить сливки, положить мёд или варенье – на выбор.

– Не знал, – улыбнулся Распутин, отдавая чайник. – А чему ещё учил вас дедушка?

– Разливает чай хозяйка или старшая дочь, – словно вспоминая давно выученный урок, охотно рассказывала Анна. – За столом все усаживаются по старшинству, гости – на почетном месте. Чашку передавать полагается двумя руками с пожеланием «На здоровье!», а принявший должен ответить – «Спаси вас Бог» или «Благодарствуйте!»

– Честно говоря, Аня, за вами хочется конспектировать, чтобы уловить, зафиксировать и оставить потомкам таинства русских кулинарных церемоний. Мы натыкаемся на самую большую тайну чая, споря, бодрит он или успокаивает. А я вот послушал вас и понял: чай – бодрит, а чаепитие, как ритуал – успокаивает. Оно помогает оглядеться и передохнуть. Это полноценный народный психотерапевтический процесс. И сразу становится понятно, почему у слова «чаепитие» нет аналога. Мы не говорим «кофепитие», и даже «квасопития» нет, хотя квас – исконнейший русский напиток. Существует слово «винопитие», но употребляется крайне редко, и считается устаревшим. Только чаепитие – признанная церемония.

– Вы удивительный человек, Григорий, – Анна смотрела на него с нескрываемым восхищением. – Как вам удалось мои детские воспоминания превратить в научное историческое исследование, да ещё и подвести под него философское обоснование?

– История – моя неутолимая страсть, а она требует постоянного выявления, классификации и систематизации закономерностей. Без этого знание исторических дат и описание событий превращается в наваленную кучу смальты, из которой невозможно сложить мозаику… Кстати, если уж мы заговорили про чай… Знаете, как появился знаменитый английский «файв-о-клок»? Герцогиня Бедфорд, светская дама и фрейлина, испытывая чувство голода между обедом и ужином, стала требовать от прислуги в определенный час поднос с чаем, хлебом и маслом. Дабы сделать чаепитие менее скучным, она в означенное время приглашала придворных разделить с ней скромную трапезу. В скором времени вся Англия в пять часов вечера стала усаживаться за чайный стол…

– Классификация и систематизация у меня лично ассоциируется с чем-то библиотечно-архивным. Как применить эту методику к тому же чаепитию, не представляю.

– Ну вот, например, мы можем выделить из этого ритуала «дворянский чай» – немного измененное английское чаепитие, популярное для московских и петербургских салонов, где чай – больше повод для беседы. Потом, конечно же, «чай по-купечески» – как раз такое чаепитие можно признать каноническим русским. Медный самовар на столе, мёд, варенье, разные пирожки, калачи, баранки. И чтобы подолгу и помногу, чашка за чашкой.

– А ещё? – Анна увлеклась новой для неё методикой.

– М-м-м-м, «мещанский чай» – обилие еды взято от купеческого стола, а культурная программа – от дворянского.

– Чур, теперь я! «Трактирный чай» – ведь в любом трактире и кухмистерской есть чайные столы, где подаётся «парочку чаю самолучшего, да баранок постных с изюмцем».

– Ну и «крестьянский чай», - завершил Распутин, – когда завариваются травяные сборы – зверобой, душица, иван-чай, малина. И самое ужасное для семьи – остаться без самовара. Это уже край бедности.

– Знаете, – Анна подпёрла щёки руками, сразу став похожей на купчиху Кустодиева, – я обещаю, что обязательно устрою для вас чаепитие по дедушкиному рецепту, чтобы в центре стоял самовар, возвышался над столом и радостно блестел во все стороны, а вокруг него – пузатые кружки и большие, под стать кружкам, блюдца, чтобы на тарелках лежали и приятно манили блины, в мисках стояла сметана, варенье, а по всей столовой разносился аромат свежезаваренного чая…

– Уже не помню – где, – Григорий мечтательно представил себе эту картину, услужливо нарисованную воображением, – но я читал, что счастье – это волшебная метаморфоза, происходящая в нашем сознании. Она слабо зависит от собственных действий и почти никогда – от их результатов, может возникать совершенно произвольно и неожиданно, поэтому количество счастливых людей среди богатых и бедных, знатных и худородных почти всегда одинаково… Кажется, вам удалось сегодня совершить это небольшое волшебство…

– Если вам не трудно, – Анна сделала над собой усилие, – не называйте меня Аней. Это связано с человеком, которого я бы хотела забыть…

– А как вас называл дедушка?

– Анюта. Нюша…

– Можно мне тоже Вас так называть?

– Можно, но лучше просто Анна.

– Постараюсь делать и говорить только то, что вам нравится. Давайте, чтобы я не ошибался, вы расскажете, а я запомню, что Вы любите.

Анна улыбнулась, погоняла ложечкой чаинки в чашке, прикрыла глаза, словно вспоминая всё хорошее, что было в её жизни, и начала тихо перечислять.

– Я люблю улыбки, понимание, прикосновение, нежность, смех, музыку, танцы, прогулки по парку, листопад и звездное небо, люблю морской ветер, брызги, снег, мороженое, росу, теплый зеленый чай с жасмином, натюрморт с яблоками и цветами, и что бы руки были измазаны краской, люблю молчать и смотреть в глаза, мечтать и любить, пирожные с кремом, пламя свечи, воск на руках, цветные сны и рассвет, дождь, люблю искать приятное и красивое в мелочах, знакомиться с новыми людьми и спать на маленькой подушке…

– Полагаю, достаточно, – произнёс Григорий, – я вас понял.

Пару минут они посидели молча, каждый уткнувшись в свою чашку, думая о своём, слушая, как звонко колотятся снежинки в окно и скрипит под полом отогревшийся сверчок.

– Пора возвращаться на грешную землю? – спросил он, глядя, как Анна покусывает губы, бросая исподлобья выразительные взгляды.

– Пора, – вздохнула женщина, – хотя очень не хочется. Может, отложим до завтра?

– Можем, – согласился Распутин, – но какой-то умный человек в своё время сказал – «лучше ужасный конец, чем ужас без конца».

– Мудро! И каким же вы видите ужасный конец?

– Трагическим. Вас предали друзья и приговорили враги. Для любого разведчика это – почти гарантированная смерть. Выполняя распоряжения руководства, лейтенант Окерлунд делится оперативными планами и учётными данными с союзниками, а от них информация утекает в Германию. Но, кроме того, и в самом Моргенштабе изрядно течёт…

– Что, простите?

– Утечка информации, течь…

– Вы очень интересно выражаетесь.

– Потому что я – один такой.

– И кто вы?

– Обещаете не смеяться?

– Постараюсь.

– Моя фамилия – Распутин.

– Тот самый?

– Скажем так, я очень на него похож.

– А я-то ломала голову, почему ваше лицо мне так знакомо… И что же Вы делаете здесь? О какой миссии вы говорили?

– Я должен попытаться остановить войну, и как максимум – спасти наш мир от скатывания в ещё более страшную катастрофу.

– Что может быть страшнее мировой войны?

– Гражданская. И надо постараться её предотвратить.

– И всё?

– И спасти вас…

– Ёрничаете?

– Нисколько. Сейчас я даже не знаю, что важнее.

– И как вы собираетесь это делать?

– Найти немецкую разведгруппу, пока она не разыскала вас.

– Вы их ликвидируете также безжалостно?

– Это демоны, Анна, не стоит их жалеть. Если их не остановить, рано или поздно они доберутся до вас. Связного можете не ждать. Посланный к вам поручик Спешнев застрял в Голландии, а военный атташе посольства Сташевский даже не подозревает о вашем существовании.

– Почему?

– Кое-кто в Моргенштабе искажает и блокирует оперативную информацию.

– Вы знаете – кто?

– Знаю, но у меня нет никаких доказательств.

– Хорошо. Я позволю вам заняться моей судьбой, но при условии, что спасать мир мы будем вместе, – улыбнулась Анна.

– Это может быть ещё опаснее разведгруппы кайзера.

– Если меня все равно уже приговорили…

Глава 4. Рекогносцировка

Крохотные ресторанчики, как правило, примыкающие к отелям – визитная карточка Стокгольма. Их больше всего в центре старого города на самой высокой части острова Стадсхольмен, на площади Стурторьет (Stortorget). С момента основания она превратилась в излюбленное для горожан место встреч, прогулок и неспешных разговоров за чашечкой шведского национального напитка глёга, приготовленного из подогретого фруктового сока с добавлением изюма, миндаля, сахара и специй. В центре площади – колодец – массивное невысокое сооружение в форме колокола, по периметру – эклектика времен и стилей. Рядом с квадратным королевским дворцом и башней Стокгольмской ратуши такой же формы – изящная фондовая биржа времён Густава III, напротив – яркое охристое здание с фигурным фронтоном и фасадом, знавшее ещё Кристиана II и устроенную им Stockholm Blodbath – Стокгольмскую «Кровавую Баню». «Всем хорош был Кристиан, – вздыхают шведы, – но слишком уж нервный.» Объединил под своей рукой Данию, Швецию и Норвегию. Шведская знать присягнула ему последней в 1552 году в обмен на железобетонные гарантии амнистии для местной фронды. Амнистия случилась фееричная. На третий день празднования после коронации, ворота Стокгольма закрылись, и ни один из приглашенных шведов за пределы города не вышел. Все они были схвачены, обвинены королем в подготовке заговора и казнены. За одну ночь, не заморачиваясь данным ранее словом, Кристиан II ликвидировал знати больше, чем Иван Грозный за всю свою жизнь. Тем не менее, он в глазах шведов слывёт добрейшим христианином, а Иван Грозный – исчадием ада.

Лейтенант цур зее Карл Дёниц[7], сидя за столом уютного семейного ресторанчика под гобеленом, описывающим финальный акт умиротворения шведской знати, не анализировал шведскую логику. Он вполглаза посматривал на изображение душераздирающей сцены, сожалея о заказанном супе из сушеного желтого гороха «ärtsoppa». Ему понравилось, что история блюда берет начало со времен викингов, когда его готовили на костре для всей деревни сразу. Купился на рекламу и вынужден давиться этой невзрачной похлёбкой. Надо было брать фрикадельки или, как их называют в Швеции, щётбулляр (кöttbullar) – вкуснее и сытнее.

За соседним столиком привольно расположилась какая-то старушенция с тонной грима на лице и аппетитно уплетала свежие булочки с кардамоном и корицей – kanelbullar, без которых не обходится ни одна фика – традиционное шведское кофепитие. Присутствие грымзы ужасно раздражало лейтенанта, как оскорбляет моряка, стоящего на мостике нового крейсера, вид обветшалого корабельного кладбища из проржавевших судовых остовов. Чаша недовольства Карла и так была щедро заполнена скверными, непонятными событиями последних дней, начиная со спешной, плохо подготовленной командировки в Швецию и заканчивая трагедией, приключившейся с группой захвата. А тут ещё эта накрашенная мымра нахально строит ему глазки. В такие минуты сидеть и смотреть в окно – преступное расточительство времени. Но куда деваться, если прекрасно знаешь, что делать в море, а на суше теряешься, следуя планам сухопутных тупиц, подобных капитану Вильгельму Кейтелю[8], такому же неудачливому и заносчивому, как вся их Das preussisch-deutsche Generalstabssystem.

Заскучав и утомившись пялиться по сторонам, Дёниц заказал свежую газету и занялся изучением новостей.

В качестве клиентского государства Германской империи провозглашено Королевство Польское. Английский эсминец Penshurst обстрелял и потопил немецкую подводную лодку SM UB-37 в Ла-Манше. Японский крейсер Tsukuba взорвался и затонул в Йокосука. Мощный взрыв уничтожил завод по производству боеприпасов в Кингсленде. Манфред фон Рихтгофен, более известный как «Красный барон», получил Pour le Mérite за то, что сбил 16 самолетов союзников…

Второй Рейх воевал, напрягая последние силы. Карл всем своим естеством ощущал это страшное напряжение воли и мышц страны, будучи вынужденным сидеть в нейтральной Швеции.

Кейтель возник бесшумно, бросил на стол какие-то листки бумаги и щёлкнул пальцами, подзывая официанта. Дёниц, отложив газету, молча вопросительно посмотрел на генштабиста своими болотными колючими глазами.

– Вместо одной фройляйн нам придётся искать двоих русских, – плюхнувшись на стул, сообщил капитан генштаба лейтенанту цур зее, – вот тут словесное описание. К сожалению, знаем мы немного. Всё произошло очень быстро. Выжившие видели второго в основном со спины. Не старый, высокий, широкоплечий, прищуренные глаза, усы… Это – всё. Моё мнение – он там был не один. За полминуты уложить группу захвата… Новая прибудет из Германии завтра. Скорее всего мы имеем дело с целым подразделением «козакс»… Надо установить наблюдение за русским посольством.

– Вильгельм, – Дёниц поморщился, словно съел лимон, – за время, проведённое в Швеции, я понял, насколько ты был прав в поезде. Из меня плохой тайный агент.

– А что я говорил? – кивнул Кейтель. – Мне сразу не нравилась эта затея. Но в Стокгольме мы работаем в первую очередь против морской разведки Балтийского флота. Лейтенант Окерлунд – твой визави. Генштаб не может допустить, чтобы наша миссия была менее профессиональна, чем русская. Поэтому твоя командировка какое-то время ещё продлится… До прибытия людей Николаи.

– Почему этим делом сразу не занималось управление III-b? Кому в главном штабе был нужен такой неподготовленный экспромт?

– Скажем так, у руководства возникли некоторые сомнения насчёт нашего Вальтера…

– Это – сумасшествие.

– Нет, это – политика, Карл. Управление III-b становится самодостаточным, охватывая всё больше людей, распространяя влияние далеко за пределы армии. А ты ведь прекрасно знаешь наших генералов…

– Всё, ни слова больше! За эти три дня я понял, что хочу заниматься только тем, что умею делать лучше всего.

– Тебе эта возможность представится гораздо раньше, чем ты думаешь… Пойдём, я тебя кое с кем познакомлю…

– А как же твой кофе?

– К чёрту…

Расплатившись, офицеры вышли. Старушка проводила их долгим взглядом, еще какое-то время посидела, допила свой напиток и неторопливо поковыляла к выходу. Остановила извозчика. За этот день ей придётся объехать пять адресов и везде забрать товар, доставленный на имя несуществующей фру Эриксон. Лекарства и продукты, канцелярские и чертёжные принадлежности, химические реактивы, лабораторный комплект весов, реторт и пробирок, телескоп, портативный фонограф… На первый взгляд, хаотичный комплект несвязанных вещей. Набор театрального художника – два приличных чемодана с гримом и реквизитом – был получен днём раньше.

Дважды сменив экипаж, старушка, наконец, добралась до небольшого домика на окраине Стокгольма. Торопливо сгрузив поклажу, извозчик получил причитающуюся плату и, посвистывая, отправился обратно в центр, а дама удивительно бодро начала перетаскивать багаж к жилью, ломая голову, для каких целей всё это необходимо назвавшему себя Распутиным. Сняв по дороге надоевший, стягивающий лицо грим, посаженный на желеобразную каучуковую основу, она снова превратилась в молодую, привлекательную особу.

Несмотря на возникшую симпатию к этому странному, загадочному, а потому привлекательному человеку, Анна с сомнением отнеслась к его объяснению насчет своей личности и обозначенной миссии, расценив всё услышанное, как легенду-прикрытие.

Кто же он? Крестьянин? Даже не смешно! Несмотря на знание фамилий, неизвестных простым смертным, он не тянет на осведомленного штабиста. Не те повадки, не тот лексикон. А вот следы пороховой гари на руках и на лице, обнаруженные Анной во время перевязки, огнестрельное ранение в области сердца, недвусмысленно продемонстрированные навыки бойца, привыкшего биться насмерть, безошибочно указывали на фронтовика, недавно покинувшего окопы. С какой целью и по какому заданию – Анна даже не пыталась угадать. Ей хватило понимания, что Григорий – не враг, что он спас её и вытащил из состояния неопределенности.

С появлением этого человека жизнь Анны встрепенулась, поднялась на дыбы и понеслась вскачь, компенсируя вынужденное безделье. Активничать приходилось в одиночку. Наутро после приснопамятной встречи и знакомства Григорию стало хуже, поднялась температура, он периодически впадал в забытьё, жаловался на каких-то фашистов какому-то Ежову, оправдывался перед неизвестным генералом Мироновым и клялся спасти невинную душу, называя ее то Душенкой, то Любицей.

Зато в периоды просветления Григорий загружал Анну таким количеством просьб, сопровождая их сонмом ценных указаний, что уже к вечеру второго дня бедная женщина мечтала только о подушке. Самым хлопотным оказался процесс получения закупленного товара. Сначала Анне пришлось забронировать несколько номеров в разных отелях на разные фамилии, предупредить о намечающихся покупках, затем заказать в магазинах доставку и, наконец, собрать все покупки, аннулировав бронь и заплатив гостиничную неустойку. Такие конспиративные приёмы Анне были не ведомы, как и пасьянс из документов, за которым она застала Григория, вернувшись из вояжа по магазинам.

– Честно говоря, я думала, что первым делом мы озаботимся оружием, – сказала Анна, разглядывая россыпь бланков.

– Бумага, точнее – информация, которую она содержит, по убойной силе часто превосходит дивизион шестидюймовых орудий. Огнестрел оставляет за собой слишком жирный след. А нам ни к чему внимание посторонних людей. Военные действия начнём со сражения за здоровье. Сульфаниламид и пероксид водорода удалось достать?

– Да. И ещё не менее десяти образцов для окрашивания тканей. Пришлось купить весь комплект, чтобы не выглядеть подозрительно.

– Не беда, это того стоит…

Химией и медициной Анна никогда не увлекалась. Её семья была далека от этой сферы деятельности, отдавая предпочтение механике и математике, поэтому опыты Григория представлялись ей волхованием. Разбавленным средством для отбеливания ткани Распутин залил свои раны. Жидкость устрашающе вспенилась, заставив женщину зажмуриться и отвернуться. Образовавшимся во время следующего опыта белым порошком он присыпал раневую поверхность.

– Надеюсь, вы знаете, что делаете, – осторожно прокомментировала Анна медицинские манипуляции.

– Скажу больше, – ответил Распутин, повеселев после процедуры, – это единственное, что я знаю наверняка. Я обязательно расскажу вам про волшебные целебные свойства перекиси водорода и стрептоцида, известного сегодня, как средство для окрашивания ткани «сульфаниламид», но сначала предлагаю устроить вечер вопросов-ответов.

– Спрашивайте! – Анна села у краешка стола гостиной, превращенной в лабораторию.

– Удалось ли вам по указанному адресу кого-нибудь идентифицировать? Кто-то подошёл под мое словесное описание?

– О, да! Вильгельм. Именно по этому адресу. Он в кафе минут десять разговаривал с красавчиком по имени Карл. Обсуждали провал операции по моему захвату. Ругались, что нет никаких существенных примет нападавших… Они уверены, что против них воевал взвод казаков. Потом поехали с кем-то знакомиться… И завтра к ним прибывает группа подкрепления из Берлина.

– Та-а-а-к, – Григорий встал и, держась рукой за бок, словно боясь, что из раны что-то вывалится, доковылял до шустрой напарницы. – Правильно ли я вас понял? Вы находились в непосредственной близости от этих демонов?

– Да, сидела за соседним столиком! – глаза Анны победно сверкнули, – и вы оказались абсолютно правы! Они меня не узнали. Ваш грим выглядел безупречно…

Распутин всплеснул руками.

– Маленькая, глупая девочка! Понимаешь, что творишь? Ты же была там одна, и тебя некому было прикрыть! А если бы кто-то из них оказался чуть наблюдательнее? И этот грим… Этот образ больше нельзя использовать…

Анна надулась, как мышь на крупу.

– Я всегда работала без прикрытия!

– Мне кажется, последние события намекают, что пора изменить устоявшиеся привычки, – парировал Распутин.

– Не вам меня учить!

– А кому? Может, в Главном морском штабе есть высшая школа агентов-нелегалов? Или на бестужевских курсах преподают искусство конспирации?

Анна отвернулась, сжав кулачки. Григорий опустился на стоящий рядом стул и тихим, усталым голосом продолжил.

– Вы – свободный человек и вольны делать то, что считаете нужным. Но я не хочу быть пассивным свидетелем вашей гибели. Я этого просто не переживу…

Окаменевшее лицо Анны смягчилось, кулаки разжались. Она вздохнула, посмотрела искоса на Григория и потупилась.

– Да, конечно, вы правы. Я увлеклась. Обещаю впредь быть более осторожной и внимательной.

– Осторожности достаточно, – Распутин взял в свои грубые, испачканные чернилами и обожжённые перекисью руки крошечную ладошку напарницы, – провалы разведчиков происходят только в двух случаях – предательство и нарушение инструкции. Уйдя в подполье не только от врагов, но и от вашего начальства, предательство мы исключили. Осталось не попасться на собственной халатности.

– И вы будете меня прикрывать? – спросила Анна, не пытаясь освободить руку.

– Обещаю…

Анна вздохнула полной грудью, будто вынырнула из омута на поверхность водоёма, и в глазах её заплясали привычные бесенята.

– Человек, который сидит в одной комнате с конфетами и не ест их – страшный человек.

– Упс, – Распутин округлил глаза, – я совсем вас замучил и даже не позаботился о чае. Дайте мне три минуты и всё будет исправлено. А заодно я продемонстрирую вам еще один химический опыт с выделением большого количества тепла без огня и дыма.

Через час, когда свежезаваренный чай был выпит, а от конфет осталась только замечательная металлическая коробочка, гостиная превратилась в избу-читальню. Утверждение о том, что разведка девяносто процентов информации получает из открытых источников, Анна подвергла сомнению, но не отказалась поучаствовать в эксперименте и с азартом искала любые, самые незначительные заметки по военно-политической тематике.

– Открытие Думы – российского парламента – перенесено на 25 февраля… Это можно считать важным стратегическим событием?

– Только вкупе с остальными, – кивнул Григорий, просматривая объявления Aftonbladet и не находя искомое. – Сама по себе Дума – дешевая говорильня… Да-да, Анна, не удивляйтесь. Глупых и просто недалёких людей гораздо больше, чем умных и дальновидных, а стало быть, демократия ущербна чисто математически. Но в нашем случае беда другая. В Думе в частности, и в коридорах власти – в целом, мы лицезреем во всей своей красе отрицательный отбор, когда каждая новая поросль политиков оказывается глупее и подлее предыдущей. И тогда становится по-настоящему не по себе.

– И где выход?

– Обычно там же, где и вход. Древнегреческий философ Платон в своей «Республике» высказал верную мысль, ставшую афоризмом: «Сильные люди создают хорошие времена. Хорошие времена рождают слабых людей. Слабые люди создают трудные времена». Цивилизация и Россия обречены обращаться в этом колесе Сансары. Сейчас оно делает очередной оборот под хруст костей, попавших в её неумолимые шестерни.

– А мы?

– Что мы?

– Мы тоже попадём под неё… и хруст костей неминуем?

Григорий отбросил газету и задумался. Как красиво он разработал план своей миссии, приступил к его реализации… Может быть, выиграет, спасёт кого надо и стартанёт, как ракета, из хмурого грозового 1917го к себе в 2019, оставив Анну наедине с тушкой «святого старца». А она? А как же она? Нет, про это лучше не думать…

– А вот ещё! – голос Анны оторвал Распутина от тревожных раздумий. – Грандиозный скандал в российском военном ведомстве! На посту военного министра в правительстве России генерал от инфантерии Дмитрий Шуваев был заменен генералом Беляевым[9]. Одновременно в отставку отправлены командующий Балтийским флотом адмирал Непенин, командующий 12й армией генерал Радко Дмитриев и ещё целый ряд морских и сухопутных чинов.

Глава 5. В клубе джентльменов

С морским атташе Германии в Швеции, сухим, приземистым, словно собранным из рычагов и распорок, а оттого похожим на кузнечика, Дёниц был знаком, а сидящих напротив за продолговатым овальным столом видел впервые. Одного взгляда на одежду, манеры и выражение лиц было достаточно, чтобы узнать этих чёртовых янки. Их Дёниц не любил от всего своего морского сердца, считая шакалами, подбирающими крохи со стола после львиной охоты. Выражение лица Карла, очевидно, отражало внутреннее состояние, поэтому главный, сидевший посередине, толстый, лысеющий очкарик с квадратным лицом и телом, царапал Карла своими глазёнками и чуть заметно усмехался.

– Господа! – взял слово атташе, – пользуясь случаем, хотел бы представить вам наших американских партнеров! Уильям Томпсон – один из директоров Федеральной резервной системы.

Толстяк с поросячьими глазками, увеличенными в линзах очков, небрежно кивнул.

– И сопровождающие его лица, – продолжил атташе, – полковник Раймонд Робинс и Сомерсет Моэм.

Вслед за толстяком приподнялись и обозначили движение головой двое молодых военных, статных, подтянутых, колючих, как кактусы.

– Ради Бога, прошу простить, джентльмены, что отвлекаю вас от безусловно важных государственных дел, – не дожидаясь, пока ему предоставят слово, Томпсон взял разговор в свои руки. – Наша встреча – сугубо моя инициатива, достаточно спонтанная, но, надеюсь, полезная. Она ни к чему вас не обязывает. Я рассчитываю получить некоторый объём полезной информации, что поможет нам сделать правильный выбор в скором будущем.

– Простите, герр Томпсон, – настороженно сканируя взглядом толстяка, спросил Кейтель, – но какими регламентами мы руководствуемся, встречаясь с представителями не совсем дружественной страны на нейтральной территории?

– Дело в том, – взял слово атташе, – что мы давно ведем переговоры с деловыми кругами Уолл-стрит о предоставлении кредитов нам или компаниям, связанных с нами. Американская сторона одним из обязательных условий для продолжения переговоров отметила необходимость прямых контактов с военнослужащими Второго рейха. Вы очень удачно оказались в Стокгольме, и я решил воспользоваться такой оказией, провести пробную встречу.

– И что господин банкир хочет услышать от солдат кайзера? – не скрывая ехидства, Кейтель взглянул на финансиста.

– Всё, что угодно, – директор ФРС смотрел на капитана спокойно, всё тело было полностью расслаблено, и только карандаш в пальцах правой руки крутился, как пропеллер. – Нас удовлетворит как отказ от переговоров, так и формальное общение, и даже немотивированная грубость. Любой вариант – это только кирпичики в общую картину и бесстрастные цифры при оценке кредитного риска.

– Ничего не понимаю, – покачал головой Дёниц, – но готов к беседе. С чего начнем?

– Конечно, с background, – банкир произнес это слово, подражая лондонскому говору высшего света, вызвав, в свою очередь, снисходительную улыбку Сомерсета Моэма, – с констатации фактов. Надеюсь, вы согласитесь, господа, что война подходит к концу, и это завершение для Второго рейха не является оптимистичным…

– Наши войска стоят на территории врага, мистер Томпсон, а не наоборот, – сварливо заметил Кейтель, – и нет никаких причин надеяться…

– Войска, которым нечего есть, могут стоять где угодно, – поморщился банкир, сделав жест рукой, будто отказываясь от блюда в ресторане. – Победа в затяжной позиционной войне принадлежит не тому, кто захватил больше территорий, они как раз превращаются в отягощение. Победа остаётся за тем, кто сохранил возможность обеспечивать воюющую армию всем необходимым, от хлеба до патронов. А у вас сегодня дефицит и того, и другого. По всем показателям Антанта уже сильнее Тройственного союза. Только по мобилизационному потенциалу она превосходит Англию и Францию в два раза. По остальным параметрам разрыв более фатальный. И учтите, наша страна еще не вступила в схватку!

– А вас не смущает, что американские ресурсы находятся на расстоянии трех с половиной тысяч миль от линии фронта, – усмехнулся Дёниц, – и морские пути пролегают совсем не в мирных водах?

– Абсолютно, – сложив в замок пальцы рук, улыбнулся Томпсон, – две тысячи кораблей, которые способна мобилизовать Америка, позволяют мне предполагать, что за полгода наши стратеги способны перебросить на европейский театр военных действий миллионную армию[10]. Но даже если этого не случится, изменятся только сроки капитуляции, но не сам факт поражения Тройственной коалиции.

– Но позвольте! – возмутился Кейтель, – Германия не воюет с Америкой!

– Это только вопрос времени, – Томпсон посмотрел на немцев, как врач на родственников смертельно больного человека. – Америка просто обязана будет вмешаться, но вовсе не по причине ненависти к Германии, а только для того, чтобы не допустить единоличного триумфа Британии.

– Что в таком случае мы сейчас может с вами обсуждать, – злобно процедил сквозь зубы Дёниц, – если решение принято и победитель уже назначен? Какой может быть разговор?

– Я не рассматриваю себя, как победителя, даже если Германия подпишет капитуляцию. Господа! В отличие от солдат, финансисты оказались в очень своеобразном и трагическом положении. Линия фронта этой войны проходит не только по деловым связям, но и по нашим семьям. Ротшильды, титулованные бароны Австрии, почетные граждане Франкфурта и Касселя, финансирующие Круппа и Тиссена, являются одновременно казначеями королевской семьи Великобритании. Эмигрант из Германии Пол Варбург – вице-председатель ФРС, а его родной брат Макс возглавляет один из крупнейших германских банков «М.М. Варбург & Ко», одновременно являясь советником германского императора Вильгельма II… И таких тысячи! Такое положение дел не позволяет нам, финансистам, говорить с позиции победителя или побеждённого. Мы в этой войне – и те, и другие, поэтому отношение моё к вам – самое искреннее и благожелательное! – лучезарно улыбнулся директор ФРС. – Выигрыш в войне – не то, чем надо гордиться. Выиграть мир вслед за войной – вот задача принципиально иной, повышенной сложности. Из трагедии мировой войны следует сделать правильный вывод. В будущем, чтобы не повторять фатальных ошибок, военный конфликт между арийскими нациями нужно исключить в принципе, и это именно то, чем я занимаюсь в настоящее время и считаю достойной целью, моей добровольной миссией.

– Что вы имели ввиду, говоря про арийские нации?

– Книгу английского социолога Хьюстона Стюарта Чемберлена «Основы XIX века»[11], которую император Вильгельм II назвал монографией величайшей важности. Давайте я приведу цитату из этой книги, чтобы вы лучше меня поняли, если не читали сами.

У толстяка, словно у фокусника, откуда-то выпорхнула затертая брошюра с несколькими веревочными закладками.

- «Некоторые антропологи с жаром учат нас, что все расы одарены талантами в равной степени. В ответ на это мы указываем на историю и говорим: „Это ложь!“. Человеческие расы весьма различны как по своей природе, так и по степени своей одаренности, а германские расы относятся к наиболее одаренной группе, в отношении которой обычно используется термин „арийская“… Физически и умственно арийцы превосходят все народы, и по этой причине они по праву… являются владыками мира.»

– Если мне не изменяет память, Чемберлен писал про германские племена, – проявил осведомлённость Кейтель.

– Конечно. И если вы посмотрите внимательно на историю экспансии арийцев, то увидите, что она распространялась также на Скандинавию и Британию. Поэтому жители всей Западной Европы и Скандинавии, а также эмигранты из Старого Света в Америке, являются теми самыми арийцами, которым самим Богом даровано право быть владыками мира. Одна семья! Предотвратить конфликты между ними, подобные нынешнему – священный долг. Мой, и тех, кого я представляю.

– Боюсь, – Карл смотрел на банкира с плохо скрываемым пренебрежением, – пролито слишком много крови. Сейчас, в самый разгар войны, среди офицеров кайзера вы вряд ли найдёте тех, кого можно вдохновить разговорами о превосходстве и единстве арийской расы.

– Возможно-возможно, господин Дёниц, – возразил Томпсон. – Нам, американцам, присуща некая упёртость и последовательность. Поэтому, не найдя подходящих людей среди офицеров кайзера, мы продолжим поиск среди других его подданных. В конце концов, нас вполне устроит и ефрейтор…

– Даже не представляю, – хмыкнул недоверчиво Кейтель, – что за общество вы сможете построить во главе с ефрейтором.

– О, уважаемый капитан! Вы просто переоцениваете силу сословных традиций и недооцениваете толпу простолюдинов, поднятую на дыбы силой слова, сказанного в нужное время в нужном месте, подкрепленного критическим количеством денежных знаков. Вчерашние плебеи уверенно обживают не только кресла в парламентах и правительственные кабинеты, но и фамильные замки родовой знати. Про это прекрасно написал очевидец событий Гилберт Честертон в коротком рассказе «Лиловый парик», как один адвокат, некий Александр Грин, воспользовался неосмотрительностью герцога и так вовлек всю семью в финансовую ловушку, что герцог был поставлен перед необходимостью отдать все свои сбережения. Грин вчинил иск и получил владения герцога. Обнищавший герцог застрелился, не оставив потомства. Через приличествующий промежуток времени прекрасное британское правительство воскресило «угасший» герцогский род Эксмуров и, как водится, присвоило их древнее имя и титул наиболее значительному лицу – тому, к кому перешла собственность Эксмуров. Как видите, время королей заканчивается…

– Но это не значит, что начинается время ефрейторов, – перебил банкира Дёниц. Ему порядком надоел этот снисходительно-высокомерный тон.

– Как знать, как знать, лейтенант, – Томпсон был железобетонно-непробиваем, – не торопитесь ставить точку в нашем разговоре. Уверен, что у вас будет много возможностей убедиться в моей правоте. Предлагаю объявить мораторий и поговорить о деле, напрямую связанном с вашей миссией.

– Откуда вам известна наша миссия?

Томпсон закатил глаза, поражаясь наивности вопроса. Вместо него слово взял молчавший полковник Робинс.

– Так получилось, господа, что не только вас, но и нас крайне заинтересовала высокая эффективность разведки России и результативность её вооружённых сил, способность ограниченными ресурсами достичь значительных результатов, чего на Западном театре военных действий раньше не наблюдалось. Не скрою, мы уже провели некоторые организационные мероприятия, поспособствовав отстранению от командования и изоляции главных русских фигурантов последних сражений. Но это только полумера. Необходимо найти источник конфиденциальной информации и нейтрализовать его. В данном случае мы с вами оказались в одной лодке.

– Я отказываюсь понимать происходящее, – театрально отвернулся Дёниц. – Если душеспасительная беседа мистера Томпсона имеет хоть какую-то логику, то всё, что вы говорите, взрывает мой мозг и кажется полной бессмыслицей. Союзники России пытаются найти и нейтрализовать наиболее успешно работающий центр принятия решений. Мало того, обращаются к своим врагам… Это – абсурд!

– Вот видите, лейтенант, – Томпсон опять привлек к себе внимание покровительственным тоном, – что значит плохо слушать, что я вам говорю. Мы не считаем Германию своим врагом…

– А Россию? – перебил банкира Кейтель.

– Россия – совсем другое дело. Русские не относятся к арийской расе и, соответственно, не могут претендовать на то, чтобы сидеть за одним столом с нами, и рассчитывать на лавры победителей в нашем семейном конфликте.

– Простите, если я правильно вас понял…

– …да, России в этой войне, вопреки её чаяниям, уготована совсем другая роль, – заключил банкир, как прокурор на судебном заседании. – Она знает, что приглашена на банкет, но пока не догадывается, в качестве кого. Главное блюдо на столе европейской кухни воображает себя полноправным совладельцем пиршества.[12]

Кивком головы директор ФРС передал слово третьему участнику своей команды.

– С любопытством наблюдая, как Германия неуклюже пытается организовать смуту в России, вливая совершенно баснословные деньги в проходимца Парвуса, – злорадно улыбнувшись, продолжил мысль Томпсона Сомерсет Моэм, – мы, пользуясь положением союзника России, давно вели собственную игру в этой неприветливой, холодной, но чертовски богатой, а потому привлекательной стране.

«Ну, понятно, – успел подумал Дёниц, – этот третий – англичанин. Именно у них, а не у американцев, есть привилегированный статус союзника царя».

– Наша работа включала в себя аккуратную, ведущуюся исподволь пропаганду среди высшего общества Петербурга, – продолжал Моэм, – разжигающую недоверие к правительству и правящей династии, распространение слухов о недееспособности и даже предательстве высших лиц Российской империи в пользу кайзера…

– Надо сказать, что нам в этом очень помогают неуклюжие движения правительства России, действующего будто специально, чтобы озлобить население и собственную армию. Немало поспособствовали и попытки Германии наладить контакт с русскими для переговоров о сепаратном мире.

Кейтель и Дёниц одновременно недоверчиво покачали головами.

– Да-да, не удивляйтесь, господа, – подтвердил сказанное полковник Робинс, – может быть, вы и не в курсе, но англичане очень неплохо осведомлены о тайных переговорах премьер-министра России Протопопова с представителями Германии здесь, в Стокгольме, и об условиях мира, которые кайзер предлагал царю. Они, к слову сказать, были бы очень выгодны и почетны: вывод германских войск из оккупированных областей русской Польши и Прибалтики, признание за Россией права на Константинополь…

– Но это повлечет резкое возвышение России в послевоенном мире, что категорически неприемлемо для нас, – перебил полковника банкир. – Мы не можем позволить этому варварскому образованию хозяйничать на континенте, даже если с этим согласна Германия. Россия будет разгромлена, раздроблена и под опекой!

– Разрешите продолжить? – обратился полковник к банкиру и, получив одобрение, возвратился к своему повествованию. – Долговременная скрупулёзная работа во всех слоях российского общества, игра на существующих недостатках и противоречиях этой страны, аккуратно инспирированные неудачи на фронтах вкупе с естественными тяготами военного времени к началу 1917 года привела нас к долгожданному результату – в России созрели уникальные условия для государственного переворота, устранения правящей династии с последующим распадом государства на несколько частей, охваченных гражданской войной. И когда осталось буквально отдать последние распоряжения и запустить весь механизм, произошли события, непостижимым образом вносящие в стройный план элемент риска, непредсказуемости и неопределенности…

– Мы были уверены, – вмешался Моэм, – что столкнулись с противодействием спецслужб Германии, когда в Петербурге за ночь была уничтожена разведывательная миссия Великобритании…

– Но когда Балтийский флот единовременно снялся с якоря и пошёл в совершенно неожиданный для нас и для собственного адмиралтейства рейд, деоккупировав всё Балтийское побережье вплоть до Мемеля, когда русская армия Радко Дмитриева прорвала Северный фронт, играючи опрокинула две армии кайзера, откинув вас на довоенные границы, мы поняли, что имеем дело с неизвестной силой, – продолжил Робинс.

– И когда мы узнали, что в Стокгольм направлена целая миссия Генерального штаба под вашим началом, подумали, а не одних ли и тех же людей мы с вами ищем? – завершил Томпсон, вопросительно глядя на немцев.

Глава 6. Путешествие в будущее

– Не знаю, какие у вас ощущения, – Анна пытливо заглянула в глаза Распутина, – но я чувствую, как вокруг нас тяжело, словно молоко, сгущается История. Не короткие очерки, а целые главы. История с большой буквы, в которой люди еще не знают, что их ждет, но уже понимают, что выбор будет прост – между Добром и Злом, между черным и белым, между светом и тьмой, без полутонов довоенного времени. Вы, вероятно, это тоже сейчас чувствуете по новостям в газетах, мурашкам по коже. Неумолимая поступь истории, как удары сердца. От ее гулких шагов разлетаются стекла. Под ее взглядом, как весенний лёд, крошатся судьбы. Но я настроена оптимистично. А вы?

Распутин оторвался от чистописания и в очередной раз залюбовался милым созданием. Сами собой пришли на память слова Аксакова про «„порхающий цветок“, расписанный чудными яркими красками, блестящими золотом, серебром и перламутром, испещренный неопределенными цветами и узорами, не менее прекрасными и привлекательными…» Но продолжать дорисовывать образ «милого, чистого создания, никому не делающего вреда», мешали глаза Анны. Григория из под длинных, изогнутых ресниц пронзал сухой, холодный взгляд охотника, внимательный к деталям и чуждый сострадания к врагам. Ему больше подходили не аксаковские цветочные опушки, а хмурая зимняя Швеция, гранитная страна, где сотни лет мелкие сосенки и кустики, стоящие невозмутимо и мрачно, пробиваются из расщелин, покрытых скромным слоем мха.

– Вы, сударь, смотрите на меня так, словно собираетесь, но никак не решаетесь сделать предложение, – с лёгким смешком Анна отодвинула исписанные листки и поставила на краешек стола чашку с горячим чаем. – В свободное время я займусь вашей ужасной грамматикой. Это никуда не годится.

– Присядьте, Анюта, – Распутин отложил карандаш и взял в обе руки чашку, над который струился пар, осторожно тронул губами горячий чай, обжёгся, фыркнул, стараясь не расплескать. – Я действительно хочу сделать вам предложение и не одно. Но боюсь. Вы мне понравились гораздо раньше той минуты, когда мы познакомились… А когда встретились, то оказались ещё очаровательнее, чем на фото… Я выглядел бы последним идиотом, если бы не мечтал быть рядом с вами… Причем на абсолютно законных основаниях… Господи! Волнуюсь, как школьник у доски, мысли путаются…

Не обращая внимания на обжигающий напиток, Распутин сделал глоток, и во рту полыхнуло огнём.

– По какой-то неведомой причине, – продолжил он, – все любимые мной женщины, в ком я вижу смысл жизни, погибают… Это происходит с таким зловещим постоянством, что подозреваю – всё дело во мне. Я несу какую-то чёрную метку… Может быть, это плата за то, что мне пришлось воевать, ликвидировать врагов… Не знаю…

– Они умирали? – потупила глаза Анна.

– Их убивали, – ответил Распутин. Его голос прозвучал, словно гул в пустом ведре. – И я ничего не мог с этим поделать, как ни старался…

Григорий уставился в чашку, не заметив, как Анна тихо встала, и вздрогнул, когда её лёгкая, почти невесомая рука легла ему на плечо.

– В таком случае мне ничего не грозит, – полушёпотом произнесла она, наклонившись к его голове, – меня уже пытались убить и вы великолепно справились со своей миссией спасителя.

– К сожалению, всё только начинается и с каждым новым днём находиться рядом со мной будет всё опаснее.

– Значит, пришла пора оберегать не только вам, но и вас, – прошептала Анна на ухо.

Распутин поднял голову и увидел прямо над собой огромные глаза, с удивлением обнаружив, как изысканно и празднично изумрудно-зелёные ободки обрамляют карие радужки с чёрными омутами зрачков и еле заметную паутинку морщинок у висков.

– Спасибо, Аня…

– Удивительно, но меня больше не раздражает, когда вы так меня называете.

– Значит, моё предложение принято?

– Требовать ответа так скоро неприлично. Даме полагается подумать… К тому же, вы обещали несколько предложений. Хотелось бы узнать все.

Григорий придвинул ближе свои записи, пробежал глазами по ним, кусая губу, прислушиваясь к внутреннему голосу – прозвенит ли тревожный звоночек, безошибочно предупреждавший его о риске фатальной ошибки. «Встроенная сигнализация» молчала. Ну что ж, была-не-была!..

– Мне понадобится помощь, – Распутин согнал с лица улыбку и поднял глаза, стараясь выглядеть максимально убедительно и даже сурово. – Из-за собственной глупости и неподготовленности во время бестолковой драки с немцами я получил обидную травму. Для восстановления физической формы мне необходимо время, а его у меня нет. Клиент сегодня уезжает из Стокгольма… Мой первоначальный план летит к чёрту и надо срочно изобретать новый.

Губы Анны сомкнулись в узкую ниточку, черты лица стали рельефными, как у мраморного изваяния, и вся она подобралась, как хищник, почуявший добычу.

– Что это за клиент и какая требуется помощь?

– Некто Томпсон, один из директоров Федеральной резервной системы – банка банков Америки – главного заказчика мировой войны и переворота в России.

– Я ничего не знаю про такую организацию.

– Про неё мало кто знает, она совсем не публичная. Её руководители не дают интервью и не выступают с заявлениями, предполагают, что обладают абсолютным инкогнито и поэтому ведут себя беспечно и самонадеянно. Пока! И вот этим «пока» я и хотел воспользоваться, навестить мистера Томпсона и сделать предложение, от которого он не сможет отказаться…

– Вы хотели его убить?

– Это ничего не даст. Он мне нужен, как источник конфиденциальной информации…

– Могу ли я её получить вместо вас?

– Нет…Вы физически не справитесь с двумя-тремя мужчинами, так, чтобы они остались в живых и могли давать показания, не сможете провести экспресс-допрос с нужным результатом… А подбираться к Томпсону исподволь нет времени. Не успеем. Как говорится, «умерла-так-умерла», и давайте сейчас не будем об этом. Поздно…Мы пойдём другим путём. В Стокгольме остаётся доверенное лицо ФРС – местный банкир Улоф Ашберг. Но разговор с ним будет другим и должен состоять из цифр, фамилий и дат, которые я просто не помню… Вот, – Распутин провел ладонью по исписанным листкам бумаги, – второй день мучаюсь, восстанавливаю по крупицам, и ничего не получается.

– Тут я точно не помощник.

– Ошибаетесь, Аня… Мне нужно вспомнить многочисленные мелкие детали. Они сидят в моей голове, но достать нужное самостоятельно не получается. Требуется ваша помощь. Это и есть моё следующее предложение.

Распутин запнулся, не зная, как продолжить разговор. Никакого заранее заготовленного плана у него не было, а говорить требовалось просто, доходчиво и убедительно. Может сослаться на что-то мистическое? Нет, это значит – обмануть! Григорий поморщился, понимая, что не может и не хочет врать даже во благо. С Анной нужно говорить прямо и честно, опуская лишь непроверяемые детали, подтвердить которые всё равно будет нечем, да и незачем.

– В мозге человека есть участок, состоящий из 30 миллионов нейронов, называется гиппокамп и отвечает за наши эмоции, за переход кратковременной памяти в долговременную. Еще одной важной задачей гиппокампа является забывание. Именно в этом отделе мозга информация получает статус важной и тогда сохраняется, или неважной и забывается, но не стирается, а переносится в отдельную кладовую. Изъять оттуда сведения очень трудно, но можно.

Распутин старался говорить тихо, медленно, чётко, давая возможность переварить сказанное, видя, что глаза умудрённой женщины светятся красным запрещающим светом.

– Есть такая штуковина, как регрессивный гипноз. Этот мощный инструмент воздействия на человеческое подсознание отпирает «хранилища» памяти, выдавая нужную информацию. Надо только погрузить человека в глубокий гипнотический транс и правильно сформулировать вопросы. Я владею техникой гипноза, умею спрашивать, но не могу загипнотизировать себя сам. Даже если это получится – не смогу выйти из транса. Поэтому мне нужна ваша помощь.

Анна не пыталась скрыть свою озадаченность. Организовывать и проводить дерзкие разведывательные операции, выманивать секретные сведения из противника или наоборот – аккуратно вкладывать в его голову нужную дезинформацию – понятно и привычно. Но копаться в голове соратника, пусть даже по его просьбе…

– Насколько важна эта информация? – спросила она осторожно, но в словах её слышался другой вопрос – «Есть ли другие варианты?».

Распутин не выдержал, глядя на её вытаращенные глаза, улыбнулся и покачал головой.

– Секретные анонимные счета в шведских и американских банках, депозиты до востребования и векселя на предъявителя, полученные и отправленные денежные переводы, фамилии, досье, письма, расписки – вся бухгалтерия коррупции Российской империи и финансовая подноготная готовящегося государственного переворота. Её правильное использование позволит предотвратить катастрофу, сползание Отечества в хаос, и остановить войну в Европе. Ключевой вопрос, отпирающий замок подсознания – «Фризенхаузен, архив Дальберга, финансовая картотека». Ты согласна?

Пока Распутин говорил, волны недоверия в глазах Анны сменялись охотничьим блеском секретного агента, почуявшего запах стратегической информации.

– Всё сказанное мне кажется диковинным и неправдоподобным. Но я верю вам, Григорий, и готова попробовать. Что и как я должна делать?

* * *

Распутин открыл глаза и сразу зажмурился. Северное зимнее солнце, колобком катящееся по самым вершинам окрестных елей, светило в центр плюгавого окошка и больно слепило глаза. Полдень… А начинали сеанс ещё до полуночи. «Сколько же времени я провёл в спячке?» – успел удивиться он, прислушиваясь к новому внутреннему состоянию. Ушла ноющая, тупая боль в сердце, неустанно преследовавшая его с того самого дня, когда залп НУРСов с НАТОвского вертолета прервал жизнь его душеньки-Душенки.[13] Сколько лет прошло с тех пор, а она не уходила, оставалась внутри, периодически всплывая вместе с обрывками образов и отдельными фразами, словно осколок в теле, беспокоящий при каждом неловком движении. Как он ни пытался её прогнать, она коварно возвращалась, сочилась, словно хмельное вино из прохудившихся мехов, дурманила голову и требовала пищи, внимания, энергии… «Почему я?» – кричал он бессонными ночами. «Ты сильный. У таких большой потенциал донора,» – отвечала боль. Григорий смирился, привык к сосуществованию с ней, засыпал и просыпался с первыми лучами рассвета под ее неусыпным контролем. Там, где она всегда жила, образовался плотный рубец, неприятный, противный, но совершенно нечувствительный. Это было так же непривычно, как тишина перемирия на войне после многодневной артиллерийской канонады.

Пока Распутин прислушивался к своему организму, глаза его адаптировались к дневному свету и разглядели Анну, неловко боком сидящую на стуле с запрокинутой головой. «Господи, да что тут произошло? Что с моим медиумом?»

Анна встрепенулась от прикосновения руки, подняла подрагивающие воспалённые веки, слабо улыбнулась. Вчерашние изумрудно-карие глаза сегодня окрасились в цвет густого янтаря и смотрели на Распутина, словно на ожившего сфинкса с набережной Петербурга. Он даже оглянулся, предположив за своей спиной нахождение объекта, достойного такого пристального, молчаливого внимания.

– Что-то случилось? Что-то пошло не по плану? Как быстро я заснул?

– Ну, здравствуйте, товарищ полковник медицинской службы и сил специальных операций Российской Федерации, – пересохшими губами прошептала Анна, не отвечая на вопрос и не отводя глаз. – Прежде всего, хочу спросить, остаётся ли в силе ваше предложение, учитывая, что я, как оказалось, старше вас почти на 100 лет?

Распутин провалился обратно в кресло.

– Похоже, что вместо содержания картотеки Дальберга я рассказал что-то другое?

– Да нет, – Анна кивнула и сжала руками виски. – Голова очень болит, хотя это не так уж и страшно. Поначалу подумала, что схожу с ума. Вы всё рассказали так, как надо, Григорий Ефимович, продиктовали содержание картотеки, и я честно всё записала. Но потом не отреагировали на мою команду проснуться… Я испугалась… Однако ваши дыхание и пульс были ровные, спокойные. Подумала, что вы просто очень устали, решила дать вам и себе маленькую передышку – я же писала, не разгибаясь, почти три часа… Хотела налить чаю, неловко взяла чашку, та упала – разбилась… И тут вы как заорали «Служу Отечеству!», а потом сразу «Да я готов неделю полы мыть!» [14]

– Ну да, конечно! – Распутин заложил руки за голову и мечтательно закатил глаза, – всё правильно. Я разбил кувшин великолепного черногорского вина в тот момент, когда Лёха объявил мне о восстановлении на службе и присвоении очередного звания… О чём ещё я тебе поведал?

– С той минуты – обо всём, – Анна вздохнула, будто всхлипнула, – во всяком случае, мне так показалось… Я сначала подумала, что вы бредите, взяла вас за руку, а вы попросили, чтобы я не отпускала, потому что вам страшно… И говорили-говорили… Про взрывы жилых домов со спящими людьми там, в будущем, отстоящем от нас на восемьдесят лет, про вторую чеченскую войну, про войну на Балканах и про Косово, про вашу Любицу, Душенку, этот страшный бой с албанцами, когда погибла ваша жена, про банкиропад, который вы с Ежовым устроили… Всё, вплоть до вашего возвращения в Россию в непостижимом для меня 2019-ом году…

– А что случилось дальше, тоже известно?

– Про епитимью – да, но без подробностей… Я знаю, что вы хотите, зачем вам это надо и готова помогать… Вообще – на всё готова, хоть и голова идёт кругом от услышанного. Главное, что я поняла – за предстоящий век по сути ничего не изменится. Спустя сто лет будет всё так же, как и сегодня. Единственными союзниками России будут наши мальчики в шинелях и бушлатах, а главный враг – внесословная наднациональная империя лжи, населенная бесноватыми кочевниками-мародёрами, не признающими ни божьего закона, ни человеческого, но только мошну и жажду власти. Нам надо постараться сохранить в живых первых и загнать в ад вторых. Я правильно всё поняла?

– Абсолютно! – Григорий склонился к её коленям и снова припал губами к руке. – Я понял, почему после пробуждения не испытываю привычных страданий от потерь прошлого… Вместо или вместе с извлечением информации из тайников моей памяти, у тебя… у вас получилось провести сеанс регрессивного гипноза и исцелить если не мою душу, то хотя бы моё бренное тело от постоянных физических страданий. Спасибо, Аня![15]

Анна положила вторую ладонь ему на голову и разворошила непослушные волосы.

– А ещё я поняла, что хотела бы быть врачом, как ты…

– Я за эту ночь успел прочитать тебе курс пропедевтики? – хихикнул в её ладошку Григорий, не отрывая губ от руки.

– Ты успел заставить меня потерять голову, – улыбнулась она уголками губ, – всё остальное – прилагается. Наверно поэтому так болит, словно в ней поселился кузнец с молотом, наковальней и всё куёт, куёт…

– В таком случае, – Распутин нехотя оторвал губы от прохладных пальцев Анны, – я должен вернуться к своим врачебным обязанностям и спасти прекрасную даму от этого невыносимого молотобойца. А когда тебе полегчает, мы обязательно займёмся вот этим, – и Григорий кивнул на стопку забытых листов, исписанных ровным, каллиграфическим почерком.

Глава 7. БДСМ

– Хассе! Меня не ждать, буду только завтра!

Немолодая, но ещё очень привлекательная дама с гибким станом, способным внушить зависть любой нимфетке, впорхнула в авто, успев по дороге опустить на лицо вуаль и засунуть ручки, обтянутые тонкими лайковыми перчатками, в песцовую муфту.

– Как скажете, фру Суменсон, – почтительно поклонился привратник и поморщился, провожая взглядом угловатую, тарахтящую, дымящую, воняющую повозку, не подходящую столь воздушной, грациозной пассажирке.

Дама, названная привратником «Суменсон», сама давно не ездила по вызовам. Новые солидные дела, привлекательные возможности и большие люди поглощали её время без остатка. Лишь иногда и только по рекомендациям старых клиентов, ставших добрыми друзьями, она позволяла себе забытые шалости, дарившие ей иллюзию замедления беспокойного и неумолимого бега времени, возвращая в те дни, когда совсем юная куртизанка ловила на себе похотливые взгляды обладателей тугих кошельков, раздевавших её своими потными ручонками, пока она небезуспешно опустошала содержимое их карманов.

Вот и этот вызов, оформленный в виде нижайшей просьбы от знакомого святоши, регулярно пренебрегающего целибатом в её объятиях, был тем случаем, когда отказываться было неправильно и недальновидно. Клиент, как сказал иезуит, был хоть и состоятельным, но не полностью дееспособным, а фру Суменсон не претило обычное человеческое сострадание, особенно, когда оно подкреплялось звонкой монеткой солидного номинала.

Фешенебельный отель Stallmästaregården стоял тёмен и молчалив – зимние месяцы традиционно считались «мёртвым сезоном», и только одно окно на втором этаже призывно горело жёлто-морковным светом.

Швейцар, такой же угрюмый и серый, как весь Стокгольм, принял шубу, поклонился и рукой обозначил направление движения. Фру Суменсон поднялась по хорошо знакомой винтовой лестнице. Дверь открыла какая-то безразмерная грымза. Одежда горничной смотрелась на ней, как на корове – седло. Белоснежный чепчик оттенял неумело наложенный макияж, густые, лохматые брови по своей развесистости могли соревноваться с причёской, но больше всего привлекали внимание своей уродливостью две отвратительные бородавки на носу и на щеке, приковывая взгляд, не давая внимательно разглядеть остальные черты лица.

Горничная кивнула, посторонилась, пропуская фру Суменсон в апартаменты. Посреди гостиной в инвалидной коляске сидел седовласый, опрятный старичок, настолько благообразный, что при виде его хотелось перекреститься. Длинные, аккуратно расчесанные на прямой пробор волосы плавно перетекали в ослепительно белые бакенбарды, а те, в свою очередь – в аккуратную, клинышком, бородку и роскошные гусарские усы под прямым, длинным греческим носом с узкими ноздрями, слабо выраженной переносицей, отчего казалось, что лоб переходит в линию носа с едва заметным изгибом.

– Фру Суменсон? – полувопросительно, полуутвердительно произнёс клиент по-французски, глядя исподлобья. – Признаюсь, когда старина Дальберг описывал вас, я посчитал, что он сильно приукрашивает, однако, увидев лично, убедился, что он даже несколько поскромничал, рассказывая, насколько вы привлекательны.

– О! Вы мне льстите, мсье…

– Луи де Фюнес… Но вы можете меня называть просто Луи…

– У вас очень интересное произношение, Луи, – проворковала Суменсон, проходя внутрь комнаты и кладя на стол свою сумочку.

– Да. Результат детства, проведенного в Сербии… Вы там были когда-нибудь?

– Нет.

– Очень рекомендую. Балканы – край, поцелованный господом. Там прекрасно всё.

– Однако, Луи…

– Ваш гонорар на столе и если вы не против…

– Конечно же. Как предпочитаете? – фру Суменсон, одним движением прошелестев лежащими на столе купюрами, спрятала их в сумочку и провела пальчиком по своему платью от декольте до бедра.

Старичок погладил свою бороду, опустил руки на колёса инвалидного кресла, и фру Суменсон оценила, насколько они сильны – коляска быстро подкатила к даме, затормозив в дюйме от её ног.

– Как видите, я ограниченно дееспособен, поэтому предпочитаю, чтобы моя партнёрша была в аналогичном положении – это уравняет шансы и даст мне возможность снова почувствовать себя полноценным мужчиной. Ну вы меня понимаете?

– Мне раздеться?

– О нет, я привык с этим справляться сам. Располагайтесь в спальне, Марта вам поможет, я сейчас буду…

Толстая уродина, уложив Фру Суменсон на безразмерную кровать, надёжно прикрепила её кисти ремнями к металлической спинке и последним движением накинула на лицо что-то похожее на собачий намордник с деревянным шариком, больно уткнувшимся в губы. Фру Суменсон фыркнула и дёрнулась, но та, которую клиент назвал Мартой, неожиданно приятным голосом прояснила:

– Не беспокойтесь, это ненадолго, мсье де Фюнес обожает поговорить.

Шарик в общем не сильно беспокоил, хотя противно давил на язык, из-за чего Фру Суменсон могла только мычать. Но так как желание клиента – закон, особенно такого денежного, куртизанка утихла, успокоилась и даже успела разглядеть на удивление маленькие, изящные, розово просвечивающиеся на свету ушки Марты.

– О! Я смотрю, что тут всё уже готово! – раздался голос клиента, неожиданно перешедшего на хороший русский язык. В комнату вкатилась инвалидная коляска. – Прекрасно, прекрасно! Тогда, Евгения Маврикиевна, не будем терять время и сразу перейдём к делу. Обещаю, что тот сексуальный опыт, который вы приобретёте сейчас, не пойдёт ни в какое сравнение со всей вашей предыдущей богатой практикой. Сегодня у нас будет вечер воспоминаний, и вы испытаете множество эротических переживаний.

Имя-отчество, известное всего нескольким людям в Петербурге и только одному – в Стокгольме, произнесенное без акцента по-русски, прозвучало, как гром среди ясного неба, заставив фру Суменсон задёргаться… Под куртизанкой заплясала увесистая кровать, а закрытый кляпом рот исторг невнятное, продолжительное мычание.

– Мы только начали, и сразу такой яркий оргазм, – кротко произнёс благообразный клиент, поглаживая бороду. – Милочка, вы, когда закончите, дайте знать, и продолжим наше увлекательное знакомство…

Поняв, что вырваться или позвать на помощь не получится, фру Суменсон прекратила бесполезно брыкаться, запрокинула голову и застонала, коря себя за утрату бдительности.

– Вот и прекрасно! – удовлетворенно усмехнулся старикашка. – Вы меня не разочаровали. Всё идёт по плану. Швейцар, услышав эти звуки, поймет, что наше времяпровождение не противоречит декларированным намерениям и, закрыв входную дверь, отправится коротать время в дворницкую. А мы продолжим. Кроме нас в отеле никого нет. Вы – мой единственный слушатель, и я твёрдо намерен развлечь вас занимательной беллетристикой, а потом предложу дополнить мой рассказ известными вам деталями. От желания или нежелания это делать зависит вся ваша дальнейшая судьба. Послушайте, подумайте. Вы умная женщина. Надеюсь, сделаете правильные выводы. Итак…

Старичок умильно сложил руки на груди.

– В Петрограде есть солидное строение в Басковом переулке на углу Сергиевской. Пятиэтажный, внешне неприметный многоквартирный жилой дом в широкой излучине Невы имеет отношение к трем другим, всемирно известным зданиям в Стокгольме, Лондоне и Нью-йорке. В этом доме близ церкви и казарм лейб-гвардии Преображенского Его Величества полка заканчивается длинный финансовый мост, начинающийся на нью-йоркском Уолл-стрит, в лондонском Сити, цепляющий берлинский Königliches Schloss и крылом задевающий стокгольмский Гамластан. В Петрограде в Басковом переулке, в IX Литейной петроградской городской части живет адвокат, доктор Мечислав Козловский. Мечислав Юльевич – личность беспокойная и разносторонняя. В 1907 году он был делегатом V съезда РСДРП в Лондоне, где так подружился с британскими политиками, что не глядя подмахнул соглашение о работе на английскую разведку в обмен на превращение безвестного политэмигранта в преуспевающего присяжного поверенного. В упомянутом доме он снимает рабочее бюро и апартаменты, сообщающиеся по внутренней лестнице. Угловой дом имеет входы и выходы на соседней улице. Это очень удобно. В одну дверь дома входит некто, что-то приносящий с собой, а из противоположной двери, за углом, выходит другое лицо, что-то уносящее. Угловой дом в Басковом переулке – почти идеальное место для курьеров. Все происходит очень спокойно и незаметно для уличных прохожих этого тихого городского района, называемого «дворянским». Вы меня внимательно слушаете?

Старичок припарковался рядом с кроватью и заботливо поправил разметавшееся по покрывалу платье, приоткрывшее ножки в изящных полусапожках…

– В этом доме не реже одного раза в две недели появляется приятная во всех отношениях подданная Российской империи, имеющая на руках паспорта ещё трёх стран, Евгения Маврикиевна Суменсон, кузина Якуба Станиславовича Фюрстенберга, известного в революционных кругах под псевдонимом «Ганецкий», всегда модно и богато одетая молодая женщина, имеющая своё собственное, весьма пикантное дело в Стокгольме, но за каким-то лешим работающая бухгалтером в скандинавской торговой фирме «Фабиан Клингсланд» без всякого образования и нужной квалификации. Сударыня! Я даже не стану пытаться узнать у вас смысл терминов «сальдо платёжного счёта» и «текущая рентабельность». И вам, и мне доподлинно известно, что вы бухгалтер по другим вопросам. Достойная жизнь оппозиции, дворцовые перевороты и социальные революции – совсем не дешёвые мероприятия, требующие привлечения огромного количества ресурсов, в том числе финансовых, особенно в наличных. А ваша интимная коммерческая деятельность так удачно оправдывает крупные суммы денег на руках, не так ли?

Старичок наклонился к куртизанке. Та инстинктивно дёрнулась в сторону, но совсем по-другому, уже без какого-либо гнева, а цепенея от ужаса и осознания полного краха секретности своего тайного дела и собственного имени. Инвалид тем временем продолжал демонстрировать информированность, перерастающую в тактическое превосходство.

– Фирма принадлежит некоему Израилю Лазаревичу Гельфанду, известному по партийной кличке «Парвус», масону, агенту немецкого Генерального штаба и просто проходимцу высшей степени посвящения, ворующему всё и у всех. Официально его фирма занимается торговлей товарами, необходимыми России в эти военные годы – медикаментами и текстилем, неофициально – накачивает армию кокаином и героином, коррумпируя генералитет и представителей высшей власти Российской империи… Евгения Маврикиевна! Вы понимаете, что я говорю? Парвус – уголовник с петлёй на шее сразу в трёх странах, а вы – его сообщница.

Сдавленный стон и ненавидящий взгляд были ответом на насмешливый тон старичка, которым он изрекал страшные, убийственные для фру Суменсон слова.

– Евгения Суменсон, – продолжил инвалид, – имеет в Петрограде доверенность от фирмы «Клингсланд», знает и контролирует все движения на счетах в Сибирском банке, называемом также Русско-Азиатским. Парвус с Ганецким завели для молодой женщины несколько частных счетов. Туда переводятся денежные суммы, отправляемые их копенгагенской «Торговой экспортной компанией». Вот список этих сумм только за последний месяц. Узнаёте?

Жёлтый листок с датами и цифрами порхал перед глазами Суменсон, почерк расплывался, смысл сказанного терялся, и в голове набатом раздавалась всего одна мысль: «Это конец…»

– Трансферты производятся через шведское банковское учреждение «Ниа Банкен» в Стокгольме и через «Ниа Банкен» в Копенгагене на счета «Клингсланда» и на личные счета Суменсон в Сибирском банке в Петрограде, – вещал старичок, словно не замечая страданий куртизанки. – Оттуда Суменсон снимает деньги наличными, принося купюры или чеки к скромному, законопослушному адвокату… У вас такое лицо, будто вам не интересно. Ах, ну да! Вы же всё это знаете… Тогда давайте об интимном. Злые языки говорят, что фру Суменсон появляется у Козловского не только с целью отдачи денег, и что у обоих в угловом доме есть «под одной крышей» совместная квартира. Врут? Не хотите – не отвечайте. Я сейчас про другой совместный бизнес. Скажите, Евгения Маврикиевна, кто из вас был первым завербован французской разведкой? Вы или Козловский? Спрашиваю, потому что не верю, будто капитан Дальберг прельстился вашими очаровательными глазками, скорее – клиентурой товарища Козловского. Что вы вскидываете брови? Да! Мне детально известны ваши шашни не только с французской, но и с немецкой разведкой. Меня даже восхитила эта непосредственность – работать одновременно сразу на четыре враждующие стороны – немцев, французов, большевиков и октябристов. Талантливая вы женщина, на всех вас хватает… Какая-то неравноценная беседа у нас с вами получатся. Давайте я сейчас сниму это устройство, и вы тоже расскажете мне что-нибудь интересное.

Старичок ловко подтянулся на руках, навалился на куртизанку, расстегнул застёжку, и Суменсон наконец-то смогла вытолкнуть изо рта противный шарик.

– Что вам надо? – с ненавистью глядя на «клиента», прошипела она яростно.

– Любви, понимания и сочувствия, – притворно вздохнув, ответил тот, и улыбнулся одними губами, ибо взгляд не обещал ничего хорошего, – а также мне нужны некоторые детали, без которых мозаика ваших подвигов выглядит неполной. Так, сущие пустячки…

– Спрашивайте.

– Евгения Маврикиевна, ну за кого вы меня принимаете? Нет, шустрая вы наша, я у вас ничего спрашивать не буду. Вы всё расскажете сама, подробно и обстоятельно, начиная с первых дней вашей революционно-шпионской деятельности, щедро припудренной контрабандой, обналичиванием и легализацией криминального капитала. А я буду внимательно слушать, смотреть в свои записи и фиксировать, где вы сказали правду, а где соврали. Степень моей информированности вы оценили, соответственно, не сможете определить, что мне известно, а о чем даже не догадываюсь. Но вы могли убедиться, знаю я довольно много и подробно, поэтому врать не советую.

– А то что?

– А то передозировка героина, настойкой которого – лауданумом – вы балуетесь. Умирать будете в розовых соплях.

– А что будет, если я всё честно расскажу?

– На выбор – гонорар от благодарной публики и дорога на все четыре стороны, или продолжение вашего увлекательного водевиля, но уже под моим руководством. Можете подумать, что выбрать. Есть ведь и третий вариант – запираетесь, молчите, врёте и умираете немедленно. Молитесь! Я покатил за лауданумом, Марта приобрела его намедни в аптеке… Или отсрочим свидание со святым Петром у ворот рая?

– Попробуем отсрочить, – пересохшим языком пролепетала куртизанка.

– Предложение принято! – кивнул старичок и вытащил из недр инвалидной коляски пухлый блокнот, – начинайте…

* * *

Яков Станиславович Ганецкий, веселый, подвижный мужчина тридцати восьми лет от роду, подстриженный под ежик, с постоянно полуприкрытыми, словно сонными глазами, прямым носом среднеарифметических размеров и академической бородкой клинышком, владелец двух шикарных вилл в Копенгагене и Стокгольме, прекрасно совмещал революционную деятельность с контрабандой и сбором конфиденциальных сведений сразу для двух разведок. Сегодня он был спикером на небольшом, почти семейном совещании. Справа от него расположился только что прибывший из Швейцарии эмиссар ЦК РСДРП (б) Карл Радек, за глаза прозванный соратниками Крадеком. Успев рассказать последние новости из жизни политэмигрантов, он прилежно, как заправский школяр, ежеминутно поправляя круглые студенческие очки, скрипел пером, шифруя ответное письмо для ЦК от заграничного бюро.

Третий участник совещания, с недавнего времени осевший в Стокгольме – Вацлав Вацлавович Воровский, худой и высокий, ходил по комнате, устланной ковром, и диктовал мягким, вкрадчивым голосом.

– За весьма короткое время с октября 1916 года с личных счетов Суменсон в Петрограде было снято и передано на дело революции по утвержденному ЦК плану почти восемьсот тысяч рублей. Кроме этого, через «игольное ушко» на границе «Хапаранде-Торнио» было переправлено еще сто восемьдесят тысяч наличными в шведских кронах и немецких марках. Считаем дальнейшую столь интенсивную эксплуатацию указанных инструментов излишне рискованной и привлекающей внимание. Также рискованным считаем частую телеграфную переписку между датской «Торговой и экспортной компанией» из Копенгагена, ее представительством в Стокгольме, фирмой «Фабиан Клингсланд» из Дании и ее филиалом в Петрограде, как и движение на счетах между скандинавским «Ниа Банкен» и русским Сибирским банком в Петрограде, поскольку там нередко возникают имена Александры Коллонтай и доктора Козловского. Охранка догадывается, что оба близки к революционному рабочему движению. В связи с вышесказанным, Заграничное бюро ЦК считаем необходимым…

Требовательный звонок в прихожей прервал аккуратную стёжку мысли Вацлава Вацлавовича, заставил всех присутствующих повернуть голову и вопросительно взглянуть на входную дверь. Оставшись снаружи, в кабинет хозяина сунула голову хорошенькая горничная.

– Герр Фюстенберг! Пришли от вашей кузины, фру Суменсон.

– О! – потёр ладони Ганецкий, – проси! Вот и прибыла посылка для товарищей из ЦК!

Двери распахнулись и в широкий проём вкатилась инвалидная коляска с благообразным старичком, держащим на коленях внушительный кожаный саквояж.

– Здравствуйте, товарищи! – громогласно, как полковник на плацу, и торжественно, как дьякон у амвона, прогрохотал въехавший. – Разрешите представиться! Михаил Сергеевич Горбачёв – к вашим услугам!

___________________

Историческая справка:

Все, указанные в главе персонажи, названия компаний, род их деятельности, как тайной, так и явной, адреса и фигурируемые суммы денежных средств – абсолютно документальны и многократно описаны в самых различных мемуарах и исторических исследованиях.

Глава 8. Диспут

– Да-да, фру Густавсон, вы не ослышались, можете быть свободны до завтра. Мы с гостями сами справимся, не сомневайтесь! Все свободны!

Отпуская прислугу, Ганецкий не сводил взгляд с визитёра в инвалидной коляске, с подушки, лежащей на его коленях и с двух маленьких дырочек, появившихся на наволочке после того, как Воровский и Радек, проявив излишнюю нервозную активность, с простреленными коленями валялись на полу в соседней комнате под присмотром сообщницы этого жуткого человека.

Якуб Ганецкий.

– С вашими гостями всё в порядке? Никому не нужна помощь? – навострила уши служанка, услышав сдавленный стон из-за дверей спальни.

– О! Фру Густавсон, оказывается, шалунья! – улыбнулся «Горбачёв», все так же пристально глядя на Ганецкого. – Марта обычно справляется сама, но если вы желаете принять участие в начавшейся вечеринке, думаю, она будет не против, как и гости господина Фюрстенберга…

Служанка вспыхнула, покраснела до корней волос и ретировалась настолько стремительно, что даже через закрытые двери было слышно, как дробью стучат её каблучки по паркету.

– Михаил Сергеевич! – произнёс Ганецкий, – где вы так научились стрелять?

– На войне, Яков Станиславович, – произнёс Распутин, вытаскивая из-под подушки крохотный браунинг M1906. – Что? Узнали игрушку? Да-да, я уже имел честь побеседовать с вашей кузиной, и она любезно согласилась презентовать мне эту безделицу.

– Ловко, – сглотнув липкий, противный страх, произнёс Ганецкий, – выстрелов почти не слышно. Глушить стрельбу подушкой вас тоже учили на войне?

– Конечно. Война – это не всегда окопы, товарищ Ганецкий, – внимательно разглядывая революционера, сказал Распутин. – Мы с вами сейчас тоже на линии фронта. Согласны?

– Кто вы? Охранка? Контрразведка?

– Две попытки использованы, – усмехнулся Григорий, – не угадали. Разве эти организации когда-нибудь работали так, как я? Ответ отрицательный. Третью попытку берёте?

– Чего только не придумают царские сатрапы, стремящиеся продлить агонию режима, – возмутился революционер, – вчера не работали, а сегодня, возможно, да… Судя по быстрому, хладнокровному применению оружия, настроены вы серьёзно. Учитывая, что мы пока живы, вам нужна не наша смерть, а нечто другое. Что?

– Скорее всего, вы удивитесь, но моя цель – справедливое и достойное будущее без войн и насилия.

– Не просто удивлюсь, а не поверю. Вы же против революции, а значит – враг всего прогрессивного человечества, стремящегося в светлое будущее, наймит тех тёмных сил, что из самых гнусных побуждений тянут всех нас в мерзость прошлого.

– Завидую я вам, Ганецкий, – в тон ему ответил Распутин, – вы клеите ярлыки быстрее, чем успевает остыть кофе, и мир кажется вам таким же незамысловатым, как мычание коровы. Он в вашей уютной голове делится строго на своих – тех, кто вам поддакивает, и это, конечно же, исключительно непорочные люди со светлыми лицами. Они для вас – силы добра, противостоящие силам зла из числа не разделяющих ваши убеждения. Те, кто не согласен с вами, наверняка способен и на другую подлость, правда Ганецкий? Сидеть! Руки держать на столе, чтобы я их видел!

Революционер уперся взглядом в короткое рыльце пистолетика, приподнявшегося на уровень его глаз, заглянул в чёрную дырочку, напомнившую ему, законченному атеисту, о разверзшихся вратах ада, и передумал совершать революционный подвиг.

– Я не против революции и даже считаю её абсолютно неизбежной в сложившихся условиях, – продолжил Распутин. – Усугублю. Революцию в России тщательно готовили и пестовали в первую очередь высшие чины империи. Первый орден Красного Революционного Знамени, паче чаяния таковой будет учрежден, требуется вручить императору всероссийскому Николаю II, ибо никто не сделал для возникновения революционной ситуации больше, чем самодержец.

Ганецкий прищурил глаза, словно хотел пронзить визитёра.

– И какая же партия для вас своя?

– По аналогии с термином «тоннельное зрение» из области офтальмологии, в психиатрию перекочевало «тоннельное мышление». Оно присуще человеку, не замечающему ничего вокруг, зацикленному на какой-либо идее, проблеме. События, люди, вещи, окружающие его, остаются на периферии сознания, не учитываются, не принимаются во внимание. Человек оперирует очень узкими категориями, навязчивый характер мышления не даёт ему альтернатив в своём поведении, все мысли вертятся в кругу ограниченных интересов. Смею утверждать, что вы и ваши соратники поголовно страдаете или, возможно, наслаждаетесь этим состоянием, будучи не в силах мысленно перепрыгнуть вами же созданные идеологические заборы. Поэтому, вместо поиска истины обозначаете маркёры, чтобы наклеить метку «свой-чужой». И тогда любая глупость, изрекаемая «своим», безусловно, должна быть поддержана, а всякую сентенцию, высказанную «чужим», полагается освистывать и самого автора предавать остракизму. Да что я рассказываю?! Вы же сами знаете, как у вас протекают внутрипартийные дискуссии. Даже старика Плеханова не пожалели…

– Сентенция – хороший термин, – отметил Ганецкий, – это от английского «sentense»? Удивлён осведомлённостью о наших внутрипартийных делах и озадачен вашей личной политической платформой. Если ни в одной существующей партии для вас нет своих, тогда где же они?

– Они есть, но только общественно-политические образования тут ни при чем. Особенность России в том, что любая партия, создаваемая на её бескрайних просторах пытливым политическим умом, неизбежно делится на русофобов и русофилов с неотвратимой последующей смертельной схваткой между бывшими соратниками-единомышленниками. Поэтому в каждой партии у меня лично есть как друзья, так и враги.

– Смею вас уверить, что вы ошибаетесь! Нет никакой русской нации, а соответственно – не может быть ни русофобов, ни русофилов. Есть порабощенные трудящиеся и поработители – феодалы и капиталисты. Нации – буржуазная выдумка и будет отменена, как только мы уничтожим эксплуататоров, и восторжествует мировая пролетарская революция.

– И вы туда же?

– Что «и я»?

– Вы и ваши соратники, товарищ Ганецкий, не принадлежите к классу рабочих даже с натяжкой. Следовательно, когда восторжествует пролетарская революция, вы тоже подлежите утилизации!

– Не передёргивайте!

– Ничуть! Это вы закрываете глаза на опыт Великой французской революции, на последовательное уничтожение революционеров своими же соратниками. А теперь помножьте это на особенности русского бунта, бессмысленного и беспощадного.

– Мы учли печальный опыт санкюлотов, – буркнул Ганецкий, – поэтому никаких русских или французских бунтов не будет. По планете, отбрасывая затхлое прошлое, очистительным огнём прокатится Великая мировая революция, сметая эксплуататорские классы и отправляя в забвение сам термин «угнетение»!

– Браво! Прекрасно! – Распутин хлопнул ладонью по коленке и неожиданно легко поднялся с инвалидной коляски. – Ну и слава Богу! Предлагаю не ждать и сметать немедленно понемногу уже сейчас. Вы ведь лично согласны участвовать в ликвидации эксплуататоров, поэтому легко сможете вспомнить сначала фамилии подкупленных вами чиновников и суть сделки с ними, а потом названия банков и конкретных банкиров, осуществляющих столь значительные вливания в революционную деятельность, что перегреваются даже привычные каналы обналичивания и транспортировки валюты. Что их, сатрапов, жалеть-то?

– Больше ничего не хотите? – презрительно скривился революционер, сжав кулаки так, что ногти больно врезались в ладони.

– Больше? – притворно задумался Распутин, – пожалуй, хочу. Мне требуются пароли для управления анонимными банковскими счетами, открытыми для вас Олафом Ашбергом. Вам-то они больше не пригодятся, ведь Мировая революция уничтожит деньги, не так ли? А если нет денег, зачем же счета, тем более анонимные?

Улоф Ашберг (Olof Aschberg)

– Не знаю никаких счетов, – взвизгнул революционер.

– Не беда, напомню, – Распутин уже стоял, опершись на стол, и нависал над Ганецким, как грозовая туча над вишнёвым садом. – Вам знакомы эти номера?

Тонкая полоска бумаги легла перед Якубом, как приговор суда. Конечно же, он знал все эти цифры наизусть. Но в нем проснулась злость обладателя сокровищ, аккуратно отщипываемых от революционных потоков и кропотливо собираемых всю сознательную жизнь для того, чтобы на старости лет пожить «для себя» где-нибудь в райской альпийской тиши или на Лазурном побережье, вдали от всей этой бестолковой суеты, демократических и республиканских движений. Правая рука революционера метнулась к тяжелому пресс-папье, но застыла на полдороге и рванулась обратно к левой, которую пронзила острая невыносимая боль. Ганецкий обнаружил тонкий, как стилет, нож для вскрытия почты, торчащий из кисти, намертво скрепивший её со столешницей. А еще через долю секунды в революционном мозге раздался колокольный звон, и Якуб рухнул обратно в кресло, вереща, словно порося у корыта.

– Ничего не скажу! Ни слова больше от меня не услышите! Хоть на куски режьте!

– Да? – Распутин на секунду остановил процесс приматывания революционера к креслу, – вы уверены? Вас когда-нибудь резали на куски? Поверьте, есть порог, за которым люди говорят всё. Но лично для вас и товарищей я приготовил совершенно другую программу и не буду причинять вам боль.

Распутин выложил из своего саквояжа медицинский пенал и бережно достал оттуда шприц.

– Скополамин! Великолепное обезболивающее, широко используется в анестезиологии, хирургии и других медицинских направлениях. Название происходит от пасленового растения Scopolia, её ещё называют белладонна, такие веселые белые цветочки-колокольчики… Видели когда-нибудь? Да это неважно. Что-нибудь знаете об этом препарате? Нет? Не беда – расскажу… Дело было ещё до войны. В американском штате Техас акушер Роберт Хаус принимал роды на дому и ввел роженице скополамин, широко используемый, как обезболивающее средство. Доктор попросил отца принести домашние весы, чтобы определить вес ребëнка. Муж долго искал их, но не смог найти. Когда он в раздражении крикнул – «где же эти чëртовы весы», женщина чётко ответила: «они в кухне, на гвозде за картиной». Доктор был поражён. Роженица была в состоянии прострации, она ещë не понимала, что у неё уже родился ребëнок, но дала четкий, правильный ответ на поставленный вопрос. Удивительно, правда?

Балагуря, Распутин привычными движениями примотал руки революционера к ручкам кресла, задрал рукав рубашки и затянул петлю выше локтя.

– Скополамин блокирует в головном мозге нейромедиаторы, отвечающие за доставку информации, связанной с краткосрочной памятью, – продолжил он, глядя прямо в расширившиеся от ужаса зрачки Фюрстенберга-Ганецкого, – поэтому пациент не помнит, что с ним было после ввода препарата. Он становится непривычно разговорчивым, испытывает непреодолимую потребность излить душу, выговориться, но при этом забывает, что с ним происходило в течение последних нескольких часов, не может себя контролировать, становится послушным рабом чужой воли и иногда совершает даже противозаконные действия. Представляете? Одним словом, чрезвычайно полезная вещь. Ну что, товарищ, полетаем?…

* * *

– А может быть можно было по-другому? Как-то это непривычно… жестоко…

Анна передёрнула плечами, словно ей за шиворот попала льдинка. Распутин взял в свою ладонь прохладные тонкие пальцы, прикоснулся губами к запястью.

– Не вижу ничего жестокого в амнезии. Наоборот – это самый гуманный из всех вариантов. Альтернативой была их ликвидация, а так – полежат, полечатся, может быть что-то и вспомнят со временем. Гипноз не всемогущ. Поймите, моя королева, это не люди, а функции с вложенным в их головы текстом, пустыми глазами, ненавистью к окружающей среде и страстью к разрушению, как единственной движущей силе. Это позже поймут их соратники и, разобравшись, не задумываясь, поставят к стенке.

– Когда?

– Радека и Ганецкого должны будут расстрелять в 1937. Воровскому повезёт умереть своей смертью на десять лет раньше… Ближайшие пару лет они проведут в психлечебнице, но в результате останутся живы и, надеюсь, умрут своей смертью от старости, а не от пули вчерашних единомышленников…

Распутин запрокинул голову к небу и закрыл глаза. Снег падал на лицо и таял, пощипывая кожу, скатываясь мелкими капельками по щекам. Он вытер перчаткой лицо и церемонно поклонился.

– А вас, сударыня, я приглашаю в Королевскую оперу. К сожалению, в шведских театрах много эстетической золотой резьбы, только темперамента маловато – не так, как у славян. В искусстве должно выразиться всё величие души. Гармоничная стихия – вот искусство. Германцы и французы играют больше нервами, славяне – кровью, самой жизнью. Русский часто одним оттенком тембра голоса может создать рай или всё сокрушить. После русского театра скандинавский кажется постным, как последняя неделя перед Пасхой. Но на безрыбье…

– И на кого мы идём?

– На Улофа Ашберга, главу стокгольмского «Ниа Банкен». Он – представитель Федеральной Резервной Системы в Швеции и главный кошелёк революции в России. Женат на местной приме Анне-Луизе и не пропускает ни одной премьеры. У нас появился необходимый материал для разговора с ним. Какое же всё-таки прекрасное изобретение – портативный фонограф, правда?

– Расскажи про Ашберга подробнее, а то за частоколом дат и сумм я так и не разглядела их автора.

– Охотно. Ашберг не представлял из себя ничего интересного и не выделялся из общей серой массы заурядных коммерсантов, пока не открыл свой банк, не имея вообще никакого специального образования и банковского опыта, что удивительно, не правда ли? Но это только начало!

Распутин повернулся к Анне, убедившись, что она его внимательно слушает.

– Представь себе, что человек, без медицинского образования вдруг начал лечить людей, да не просто советом и пилюлями, а производить сложнейшие хирургические операции. Примерно такая трансформация произошла и с нашим Ашбергом. В первые месяцы своего существования, наряду с обычными кредитными операциями, его «Новый банк» засветился как инвестиционный, а это уже высшая финансовая квалификация! Элитарная лига! Такое впечатление, что с первых дней работы на банковском поприще за нашим Улофом незримо стоял кто-то более солидный и направлял его деятельность твёрдой профессиональной рукой. Кто это – стало понятно накануне войны, когда Ашберг отправился в США и сразу же, буквально стоя на трапе корабля, установил деловые связи с «Нью-Йорк Эдисон компани», входившей в финансовую группировку Джона Пирпонта Моргана, с общим акционерным капиталом в двадцать миллиардов долларов, что по курсу того времени составляло около 66 млрд. рублей. Для сравнения – в это же самое время стоимость всех ценных бумаг царской России не превышала двадцати пяти миллиардов рублей. «Ниа банк» и его хозяин, скромный, начинающий стокгольмский финансист, стремительно взлетели на орбиту крупного международного бизнеса и даже оказались причастными к некоторым событиям тайной дипломатии…

– Банкиры-дипломаты… Звучит, как оксюморон.

– Ошибаешься, Аня. Именно они и есть те, чьи тексты читают официальные лица в ранге министров иностранных дел. Расскажу все по порядку. В 1915 году в Стокгольме при участии «Нового банка» создается «Шведско-Русско-Азиатская компания», а в США – акционерное общество «Джон Мак Грегор Грант корпорейшн», наладившие в России деловые отношения с «Русско-Азиатским банком», а в США – с моргановским банком «Гаранти траст компани». Вот так загогулисто сомкнулся финансовый мост Нью-Йорк-Стокгольм-Петербург. С осени 1915 года в деловых контактах с министерством финансов царской России Улоф Ашберг уже открыто выступал, как представитель империи Моргана.

– Но где Морган и где революционеры? Какая между ними связь?

– Самая непосредственная. Скажу больше. Без морганов революционеры остались бы безобидным литературным кружком карбонариев. Но не буду забегать вперед. Менее чем через год после начала войны Ашберг был принят министром финансов царской России Барком. По всей видимости, во время этой встречи он получил предложение взять на себя посредничество между царским правительством и Уолл-стрит в предоставлении России денежного кредита. В качестве ответного жеста доброй воли царское правительство дало зелёный свет на работу Ашберга с любыми предприятиями и подданными империи. Прекрасный результат! Любая разведка могла бы позавидовать такому «вездеходу»…

-«Вездеходу»?

– В данном случае – это дозволение общаться с кем угодно и когда угодно. Ходить везде, где захочется. Итак, окно в Россию было пробито, и Ашберг начал действовать напористо. Первые, с кем наш Улоф устанавливает контакты – непримиримые оппозиционеры, заряженные на государственный переворот и недолюбливающие собственную страну, радеющие за её превращение в англосаксонскую колонию. Никаких партийных предпочтений. Приветствовались все – от октябристов до социалистов! Отбор вёлся по единственному критерию – наличие ненависти ко всему русскому в любых проявлениях. Уолл-стрит не нужна Россия как держава. Этим задорным ребятам требуется дикая территория, населенная множеством племён, желательно воюющих друг с другом. У них в головах матрица освоения «Дикого Запада», геноцида индейцев, и под неё они форматируют любые внешнеполитические операции.

– А Ашберг для них кто?

– Инструмент. Полезный, но не тот, что считается незаменимым. И он это прекрасно понимает, поэтому старается, работает на износ, сгребает в клиенты «Ниа банка» всех, кого по разным причинам не устраивает российская государственность, как таковая. Не забывает при этом заигрывать с официальными лицами, ибо приговорённые к закланию туземцы до последней секунды должны воспринимать его в качестве друга! Летом 1916 года в Стокгольме произошла тайная встреча товарища председателя Государственной Думы Протопопова и члена Государственного Совета Олсуфьева с неофициальным представителем германского ведомства иностранных дел Фрицем Варбургом, где обсуждались возможные условия мира между Германией и Россией. Протопопов назвал Ашберга организатором и участником данной встречи. Практически сразу информация о конфиденциальных контактах представителей Германии и России оказалась известна журналистам, поэтому предполагаю – дискредитация самого факта переговоров и возможного сепаратного мира были главной целью всего этого спектакля. Но это только моя версия. А правду, надеюсь, нам расскажет наш полузагадочный, полутеневой банкир.

Глава 9. Шведская живопись. «Лисья охота» и «Охота на лис»

Лильефорс Бруно Андреас (Bruno Liljefors) «Eluding The Fox», 1912. Gavin Graham Gallery.

Центр Стокгольма называют королевским! Где бы вы ни были, отовсюду в глаза назойливо лезет «его величество». Королевская полиция в блестящих шлемах, монаршие театры, оперы, парки, гостиницы, книжные магазины. Даже величавая чайка у пристани ведет себя так, словно тоже принадлежит высочайшему двору. Витрины, журналы полны портретов принцев и принцесс, вокруг них вертятся все газетные сенсации. В центре композиции – королевский дворец, величественный и мрачный, как тюрьма. Изредка здесь открывают чугунные ворота. Когда путник проходит мимо, седой охранник в надраенном архаичном шлеме словно просыпается, бросает равнодушный взгляд и сразу возвращается в своё привычное созерцательное состояние, превращаясь в живую декорацию. Шведские традиции холодны, сдержанны, как окрестные скалы. Единственное светлое, играющее всеми красками пятно – Национальная картинная галерея Стокгольма.

– Редко какой художник может так играть оттенками красок, как Бруно Лильефорс. Его картины – настоящие мелодии колорита. Трава между скалами переливается сотнями нюансов, живая синева озёр и непередаваемая лучистость воздуха…

Улоф Ашберг оглянулся на мягкое, грудное контральто. Лицо обладательницы голоса, завораживающего, как шёпот моря, спряталось под широкополой шляпой, но трепетный изгиб шеи и плеч, веер в тонких пальчиках, не совсем уместный в это время года, и приметная осанка, приобретаемая обычно во время упорных занятий у балетного станка, позволяли дорисовать то, что скрыто.

– Судя по всему, вы – иностранка, и, тем не менее, знаете нашего шведского гения?

– Кто же не знает сюжеты Лильефорса из жизни птиц и животных? И к орлу на высотах, и к резвым лисятам, играющим на мягкой траве-мураве, и к дереву, и к камню он подошёл как бы с панпсихическим чувством, – философски заметила дама.

– Удивлён и тронут, – Ашберг поклонился, почтительно приподняв шляпу, – разрешите представиться…

– Это неважно, – произнесла незнакомка так, что у банкира засосало под ложечкой. – Имя человека лишь элемент внешней оболочки, необходимый для того, чтобы выделиться среди окружающих. Важнее внутреннее содержание. А вы так долго наслаждались этим великолепным полотном, что даже слепая увидела бы в вас родственную душу…

В ушах Ашберга приятно зашумело.

– А какие ещё полотна привлекли ваше внимание? – спросил он, чтобы не возникла неловкая пауза.

– К сожалению, я не успела осмотреть и трети выставленных картин…

– О, тогда разрешите проявить дерзость и предложить вам небольшую экскурсию.

– Нет-нет, благодарю вас, только не сегодня. Я уже не чувствую под собой ног. Но, в качестве утешения, могу разрешить проводить меня до экипажа.

– С удовольствием!

Подходя к роскошному авто, Ашберг своим въедливым к деталям взглядом сразу обратил внимание на новенький Cadillac Type 53 Limousine, о котором он только читал, но никогда еще вживую не видел. Заметив загоревшийся глаз банкира, барышня улыбнулась.

– Вы тоже, как и все мужчины, обожаете игрушки из металла? Нет-нет, не смущайтесь, это не удивительно. Новая модель. Я приобрела ее исключительно из-за полностью застекленной кабины для пассажиров. Теперь в дороге тепло и уютно. Не желаете взглянуть?

– О да, если позволите. С удовольствием!

Шофёр распахнул вороную дверцу, обитую изнутри бархатом, и банкир сунул голову в салон. Внезапно чья-то сильная рука схватила его за шиворот, затащила внутрь, а на лицо легла плотная марлевая повязка, источающая сладковатый запах эфира…

* * *

Пробуждение было длинным и тяжёлым, как после хорошо проведённой ночи с приличным набором горячительных напитков. В ушах шумел прибой. Волны, рождаясь в районе затылка, разгонялись и с силой били в лоб, глаза постоянно слезились, а взгляд не желал фокусироваться.

– Улоф, вам нехорошо? Принести тазик? – кто-то заботливо осведомился над ухом.

Ашберг мотнул головой, отчего прибой перетёк от лба к вискам. Проморгавшись, он с силой протер глаза руками. Банкир лежал на гигантской кровати в абсолютно незнакомой тёмной комнате, а слева от него, сложив руки на груди и слегка наклонившись, стоял крепкий, рослый, горбоносый мужчина с окладистой бородой, в пенсне с тёмными стеклами, скрывающими глаза, в шапочке, какую обычно носит доктор.

– Где я? Кто вы?

– Вы в частной клинике, а я ваш лечащий врач. Как себя чувствуете?

– Какого черта? Я ничем не болен. Вы меня похитили! Вы мошенник или сумасшедший!

– Это вы так думаете. На самом деле больны и серьезно. И я могу это доказать.

На кровать рядом с доктором упала увесистая пачка фотографических открыток. При падении они рассыпались веером, и банкир увидел галерею снимков весьма фривольного гомосексуально-эротического содержания с собой в главной роли.

– Неплохо получилось, согласитесь, – не удержался от комментария «доктор». – Честно говоря, намучались мы со светом, с самим фотографическим аппаратом, да и с вами тоже – ворочать вашу бесчувственную тушку и заставлять принимать нужную позу нелегко, но в результате всё получилось более-менее достоверно, а ваши закрытые глаза даже добавили чувственности, символизируя фазу наивысшего наслаждения.

– Вы – псих!

– Совсем нет. Мне даже иногда противно осознавать, насколько я нормален. Хочется какой-нибудь сумасшедшинки, а получается грустно, пресно и обыденно. Наверно, виновато воспитание. Ну что вы мнёте фотографии? Хотите разорвать? Да на здоровье! У меня есть копии.

– Что вам надо? Деньги? Сколько?

– Ашберг-Ашберг, не всё на этом свете измеряется деньгами, даже если вы финансист. Нет, деньги – это хорошо, они – неплохой инструмент для достижения некоторых целей. Плохо, что почти всегда – вспомогательный. Но в данном случае мне требуется от вас то, что дороже денег. Мне нужна информация.

– И ради этого вы пошли на такой грязный подлог?

– Почему же подлог? Любой эксперт удостоверит абсолютную подлинность снимков. Хотя изображать вашего… партнёра, признаюсь, действительно было крайне неприятно. Но что делать, цель иногда оправдывает средства…

– Только не такие!

– Ашберг! Уймитесь! – зарычал «доктор». – Тот, кто вознамерился вместе со своими заокеанскими хозяевами изнасиловать целую страну, не имеет права щебетать что-то про правовые нормы, нравственные критерии и недопустимость поступать аморально с ним самим! Вы поставили себя вне морали и выше закона, поэтому хлебнёте полной ложкой и то, и другое. Говорить будете? Или предпочитаете увидеть эти чудные картинки с вашим участием на первых полосах бульварных газет?

– Вы не посмеете! Вас найдут! Меня уже наверняка ищут!

– У вас красивый и очень лёгкий почерк, Ашберг. Управляющий и жена уже получили от вас записку, сообщающую о необходимости срочно уехать по делам в Копенгаген до конца недели, а за это время от вашей репутации останется мелкая пыль…

– Мне надо подумать!

– Вы еще не знаете, о чем я хочу вас спросить.

– Это неважно. Любая информация, которой я владею, имеет гриф «для служебного пользования».

– Думайте, Ашберг. Полчаса вам хватит. А чтобы лучше думалось, я вам поставлю прослушать откровения вашего хорошего знакомого. Наслаждайтесь и делайте выводы…

* * *

– Вильгельм, подъём!

Дёниц торопливо надевал свой длинный кожаный плащ на овчинной подкладке, как нельзя лучше защищавший от скандинавской промозглости, ничем не отличающейся от погоды на мостике корабля в открытом море.

– Что-то случилось, Карл?

– Кажется, нашего банкира похитили, и похоже, там замешана интересующая нас персона. Кстати, хочу сделать комплимент – твоя идея организовать слежку за этим шведским финансистом оказалась правильной и единственно приемлемой при наших скромных возможностях.

Кейтель стряхнул с себя мерзкое забытьё, оглянулся вокруг, понял, что заснул прямо в кресле возле письменного стола, не выпуская из рук корреспонденцию. Выругался про себя, проклиная эту командировку из Берлина, казавшуюся ему лёгкой прогулкой, отпуском из войны в иллюзию мирной жизни.

– Что еще известно?

– Его прячут на одной из квартир, принадлежащих кузине этого полуполяка Фюрстенберга. Наши ребята наблюдают за ней уже сутки. Никакой охраны и никаких визитёров. Внутри – два-три человека. Поэтому предлагаю вместо войсковой операции, которую ты планировал, ограничиться посещением близких друзей под благовидным предлогом.

– А войсковой операции в любом случае не получится. Вся группа рассеяна по Швеции – следят за русской разведкой и выявляют связанных с ней лиц.

– Берём всех, кто остался, и едем…

* * *

Через час Распутин вернулся в комнату, превращённую в место заточения банкира. Ашберг вяло ковырял ножницами восковой цилиндр фонографа.

– Ужас, Улоф! Какой кошмар! – Распутин постарался вложить в свой голос максимум сарказма, – у меня такое впечатление, что вы – прямой потомок луддитов. Всё время стараетесь сломать какой-нибудь механизм или продукт, произведенный ими. Уверяю – напрасный труд! На этом валике – две минуты откровений товарища Ганецкого, а всего их у меня почти час. К тому же, все записи дублированы. Согласитесь, у вас есть шанс стать королём всех новостных лент. Мало того, что гомосек, так еще и взяткодатель в особо крупных размерах! Скандал с вашим участием обещает прогреметь на всю Скандинавию и далеко за её пределами.

– Вы слишком самонадеянны, мистер Х, – закричал Ашберг, со злостью отбрасывая в сторону испорченный валик, – вы даже не представляете, с кем связались, какие силы за мной стоят, и что они с вами могут сделать!

– Really? – насмешливо на английском ответил Распутин, в один прыжок оказавшись перед банкиром, схватил его за грудки и встряхнул так, что с рубашки финансиста на пол горохом посыпались пуговицы, слабо звякнули о паркет выпавшие из рук ножницы, а голова мотнулась из стороны в стороны, как у тряпичной куклы.

– Слушай, ты, мразь! – прошипел он, вплотную приблизив лицо с прищуренными глазами и плотно сжатыми зубами, – ты жив только потому, что можешь быть мне полезен. Но если, ты, гнида, попробуешь крутить хвостом, пытаться угрожать и даже просто смотреть на меня недостаточно преданно, я стремительно разочаруюсь в твоей договороспособности, и с этой минуты моя личная заинтересованность в продолжении твоего токсичного существования станет нулевой…

Тело Ашберга врезалось в матрас, отрикошетировало и подпрыгнуло вместе с одеялом и подушкой. На «доктора» посмотрели расширенные от ужаса глаза с черными, увеличенными зрачками.

– Предлагаю сделку, – уже спокойно и деловито продолжил Распутин, устраиваясь в кресле, – я подробно рассказываю, кто стоит за вами, скрупулёзно перечисляю их возможности. Если вы убедитесь в том, что я прекрасно отдаю себе отчёт, с кем воюю, то удовлетворите моё любопытство… Забегая вперед, вынужден предупредить – у вас нет ни единого шанса не сделать этого. Весь вопрос в цене, которую вы заплатите за своё упрямство.

Не дожидаясь ответа банкира, Распутин подтянул к себе стоящий у кресла портфель, достал кожаную папку и, откашлявшись, начал излагать заунывным тоном университетского лектора.

– За вами, Улоф Ашберг, стоит влиятельнейшая группа финансовых и промышленных англосаксонских магнатов. Их штаб-квартира занимает деловой центр в 35-этажном небоскрёбе в Нью-Йорке по адресу Бродвей 120, в силу чего эту группу уже условно назвали «Бродвейским сообществом». Этот «Клуб банкиров» объединяет таких китов финансово-промышленного мира Америки, как Джон Пирпонт Морган, Джейкоб Шифф, Кун, Лёб, Крейни и так далее – весь список не зачитываю – потом сможете ознакомиться. В том же здании находятся кабинеты директоров Федеральной резервной системы США, руководителем которой является банкир Пол Варбург, родной брат финансового советника Вильгельма II и родственник Джейкоба Шиффа, а также офис очень интересной компании «Америкэн Интернешнл Корпорейшн». Её сфера деятельность туманна, как Альбион, но бюджет составляет $50 миллионов, а в учредителях – все те же крупнейшие банки J.P. Morgan & Co., Kuhn, Loeb & Co., National City Bank.[16] Боссом проекта, его неутомимым мотором и главным локомотивом поезда под названием «Развал России», является главный русофоб всей Америки Джейкоб Шифф. Сам он женат на Терезе Лёб, является директором National City Bank, Wells Fargo, Union Pacific Railroad и ещё десятка других компаний, работающих практически во всех отраслях Америки. Со стороны Британии связующим звеном антироссийского заговора является резидент МИ-6 в Америке Уильям Вайсман, старший партнер в «Кун и Лёб». Через него банкирами проводятся согласования с правительством Англии – премьером Ллойдом Джорджем, главой МИДа Бальфуром и все тем же военным министром и банкиром Милнером. Альфред Милнер – наследник Сесила Родса и глава «Круглого стола», руководитель Великой ложи Англии, глава «Рио Тинто» и «Джойнт Сток банка», непосредственно связан с главным казначеем Британской короны бароном Ротшильдом. Ваш непосредственный шеф – президент моргановского Guaranty Trust Макс Мэй, он же директор шведской компании – Svenska Economibolaget. В Стокгольме живёт наездами по два-три месяца, каждый раз снимая новые виллы. Кстати, вот-вот должен появиться и остаться до осени… Не знали? Ну вот я вам сообщаю. Его обычная охрана, выполняющая также роль детективов и агентов по особым поручениям – четыре человека из отставных полицейских…

Громкий стук прервал монолог разошедшегося не на шутку Распутина. Извинившись перед откровенно струхнувшим банкиром, Григорий выскочил за дверь и наткнулся на встревоженную Анну. Она, ни слова не говоря, подтащила напарника к окну и через занавеску показала на двоих неспешно прогуливающихся джентльменов, в которых Распутин сразу опознал немецких попутчиков из поезда «Мальмё-Стокгольм».

– Давно?

– Больше часа. А сейчас к ним подошли еще двое, поговорили и зашли в наш подъезд…

Её последние слова сопровождались противным скрежетом дверного звонка.

– Выследили, стало быть… И где ж это мы наследили? Если гости так настаивают, придётся принять. Готова?

Ревельская горько усмехнулась и кивнула.

* * *

На требовательный звонок дверь открыла прехорошенькая горничная в свежем, накрахмаленном чепчике и переднике, с нежнейшим личиком и хрупкими руками. Она больше походила на хозяйку апартаментов, нежели на прислугу.

– Можно ли видеть Фру Суменсон? – осведомились добрые молодцы, не вынимая рук из карманов и не пытаясь поклониться.

– Простите, – сделала книксен служанка, – фру Суменсон сейчас нет, но она скоро будет. Проходите.

В прихожей стояла инвалидная коляска. На ней восседал белый, как лунь, парализованный старик с трясущейся головой.

– Больше никого в квартире нет? – осведомился первый молодец, пробегая цепким взглядом по гардеробной.

Служанка мотнула головой и опасливо исподлобья посмотрела на говорящего.

– Зигфрид, проверь, пожалуйста, – улыбнулся молодец напарнику.

Молча кивнув, второй со словами «эншулдиген, флойляйн» отодвинул оторопевшую служанку и попытался просочиться мимо инвалидного кресла, но зацепился за какую-то железяку и с руганью грохнулся на пол.

– Зигфрид, какой ты неловкий!

Первый сделал шаг вслед за напарником и с удивлением уставился на подушку, лежащую на коленях у деда. Она неожиданно подпрыгнула, как живая. Среди цветов узорной наволочки вдруг появилась дырка, через которую, как вода через дыхательное отверстие кита, вылетел фонтанчик пыли, в центре которого чернела крохотная точечка. Она росла, приближалась, становясь больше, пока не затмила всё вокруг, вобрав в себя дневной свет, заменив его ночным мраком, растворив весь мир и самого солдата.

Второй штурмовик, услышав непривычный хлопок, сопровождаемый знакомым, приглушённым лязгом затвора, встрепенулся, попытался вскочить на ноги, но был остановлен резким болезненным ударом кулака по затылку. Он коротко ойкнул и послушно уткнулся носом в пол, плохо соображая, что с ним происходит.

Не получив условленного сигнала от своих подчинённых, Кейтель с силой ударил зажатой в кулаке перчаткой по своей левой ладони, чертыхнулся и, повернувшись к Дёницу, зло процедил сквозь зубы:

– Ну вот и всё, Карл, они здесь, можешь не сомневаться. Отправляй вестового за помощью. Привлечём и местную полицию. Никуда нашим русским друзьям теперь не деться. Будем брать с поличным. Шнель!

Распутин в это время, обыскав тушки штурмовиков, сидел, прислонившись к стенке, держа в руках найденный у одного из них свежий номер Aftonbladet, где в разделе объявлений жирным шрифтом было набрано и обведено затейливой рамкой-виньеткой: «Поэт-безумец, мистический монархист, ищет ту, которая сможет создать для него смысл жизни. Писать до востребования в Берлин или моему хорошему знакомому художнику в Стокгольме „для Вальтера“…» Ниже был набран текст, не предусмотренный изначально, но интуитивно понятный: «Прошу потенциальную избранницу воздержаться от необдуманных шагов хотя бы до первого свидания. Любую Бурю можно усмирить, если прочесть вслух самую знаменитую фразу её творца…»

Глава 10. Ад пуст. Все черти здесь…

– Что вы можете сказать, коллега, – нарочито церемонно обратился Григорий к Анне, крутя в руках газету с прочитанным объявлением, – насчёт общеизвестных произведений популярных авторов с названием «Буря»? Блесните эрудицией, озарите огнём просвещения потёмки моего невежества.

– Первое, что приходит в голову – это Пушкин:

«Ты видел деву на скале

В одежде белой над волнами

Когда, бушуя в бурной мгле,

Играло море с берегами…»

– Нет, вряд ли… Что ещё?

– Есть Боратынский…

– А у него что? К своему стыду, не знаком.

- «Завыла буря; хлябь морская

Клокочет и ревёт, и чёрные валы

Идут, до неба восставая,

Бьют, гневно пеняся, в прибрежные скалы…»

– И это не то…

– Что за шараду мы разгадываем?

Анна закончила перебинтовывать голову штурмовика, в лоб которому по касательной прилетела пуля крошки-браунинга, рассекла кожу, чуть не сняла скальп, контузила, но не убила. Распутин молча протянул газету.

– Сомневаюсь, что автор сего объявления хорошо знаком с русской классикой, – произнесла она, прищурив глаза, словно пытаясь между газетных строк обнаружить правильный ответ. – В Европе очень популярен Шекспир со своим «The Tempest». С начала войны слова принца Фердинанда «ад пуст, все дьяволы сюда слетелись» из этой пьесы наиболее охотно цитируют в газетах.

– Прекрасно! – щелкнул пальцами Григорий. – Аня, ты – гений! Пробуем!

Распутин шлёпнул по щеке оглушённого штурмовика, надёжно связанного и мирно сопящего в углу прихожей, продекламировал заветную фразу сначала на немецком, потом на английском. По суматошно бегающим, не понимающим глазам убедился, что солдат ничего не знает про пароли. Задумался…

– Два варианта, – произнёс он, ловко перезаряжая браунинг, – или мы что-то упустили, или нам попался абсолютно неграмотный пленный.

– Не думаю, что такие пароли будут известны простому барбосу, знающему всего две команды – «фас» и «фу», - усмехнулась Ревельская. – Уверена, что даже его командир не посвящён в игры разведок.

– Скорее всего, – пробормотал Распутин, закончив возиться с пистолетом, – но попробовать нужно. От этих молодцев толку никакого.

– Что ты хочешь с ними сделать?

– Один с затычкой в башке пусть отдыхает – он всё равно не транспортабельный. А второго – отпустим, снабдив соответствующей запиской. Даже если мы не угадали, и они ничего не поймут, это поможет задержать их на некоторое время, необходимое для нашего очередного волшебного перевоплощения…

* * *

Офицеры в это время увлеклись разработкой предстоящего штурма квартиры. Заметив выкатившегося из парадного шютце Ноймана, удивились, ранее зачислив его в безвозвратные потери. Дёниц и Кейтель долго вертели в руках полученную записку, начертанную аккуратным женским почерком.

- «Вальтеру от Грегора. До востребования. Ад пуст, все черти здесь.»

– Что это значит?

– Возможно, это про нас…

– В таком случае, кто такой Вальтер, и почему эта записка передана с нашим Нойманом? – из Дёница посыпались вопросы, как горох из дырявого мешка. Более искушённый штабист Кейтель помрачнел.

– Записку надо доставить нашему атташе в посольство. Будем ждать разъяснений и только потом действовать…

– Сколько их там? – Дёниц адресовал свой вопрос штурмовику.

– Я видел только двоих – парализованного старого деда и служанку.

– Хочешь сказать, что вас, специально подготовленных егерей, понюхавших пороха, уложила прислуга?

Шютце Нойман густо покраснел, пряча разливающийся под глазом синяк.

– Свободен, – скомандовал Кейтель. – Я отдам приказ задерживать горничных, выходящих из подъезда. Временно разместим наш штаб в кафетерии на соседней улице и разрешим караульным греться по очереди – чертовски холодно…

* * *

– Не пущу! Ты один и раненый, а их там с десяток. Верная смерть!

Анна смотрела дерзко. Губы сжались в струну, ноздри раздувались от частого дыхания, рука, такая с виду нежная и маленькая, намертво вцепилась в воротник Распутина.

– Они не у себя дома, и я – не мальчик для битья, – Григорий медленно, но твёрдо освободил свою одежду, – им не с руки превращать центр Стокгольма в поле боя, а я ничем не ограничен. И не забывай, что у меня в активе опыт четырёх поколений офицеров специальных операций по работе в населенных пунктах. В конце концов, нас учили… Я сам учил, как вести себя и сражаться в частично недееспособном состоянии.

Анна разжала кулак и опустила голову.

– Так нельзя, – неожиданно всхлипнула она совсем по-детски, – нечестно. Я никому не позволяла рисковать жизнью ради меня!

– Ну какая же это жертва? – улыбнулся Распутин и удивился тому, каким гневом загорелись её глаза. – Всё-всё! Молчу! Обещаю вести себя хорошо и не безобразничать, не рисковать и не нарываться. Ты, главное – доставь «бабушку» в целости и сохранности. Она нам должна еще одну сказку на ночь. Ну, с Богом!

Сжимая в кармане мужской курточки трофейный женский «браунинг», Ревельская, загримированная под мальчишку, сжавшись, словно пружина, прикусив губу, наблюдала, как деловито, не спеша Распутин выходит из парадной, как оборачиваются и рысят к нему трое штурмовиков, а он, бросив взгляд на двери парадной, резко ускоряет шаг и исчезает за поворотом, как сразу же срываются с места еще четверо и, не скрывая своих намерений, опрометью бросаются вслед. «Клюнули!»

– Послушайте, уважаемый! Постойте! Простите! Можно вас на минуточку? – голосили немцы, пробегая мимо дверей.

«Всё хорошо. Всё идёт по плану,» – прошептала Анна, унимая дрожь в коленках, толкая двери и вытаскивая коляску с мирно посапывающим банкиром, загримированным под дородную матрону.

Чувствуя, как прожигает спину взгляд штурмовика, сопровождающий удаляющуюся коляску, Ревельская, пересиливая горячее желание припустить со всех ног, пошла нарочито медленно, прогулочным шагом, стараясь всем своим видом излучать беспечность и скуку подростка, вынужденного проводить время с больной, старой родственницей. «Смотрит, не отворачивается,» – констатировала она, притворно нагнувшись, чтобы завязать шнурок на ботинке, и похолодела. Немец, уставившись на парочку «внук-бабушка», бросил папироску и сделал первые два шага наперерез. На противоположном конце улицы вдруг часто-часто затрещал пистолет. Штурмовик, развернувшись на ходу, со всех ног бросился на звуки выстрелов. Анна, оставив коляску, тоже автоматически сделала несколько шагов в том направлении, но вовремя одумалась, остановилась, вернулась к банкирской тушке и, проклиная её всеми женскими проклятиями, потащила вниз по улице, подальше от горячего места, вытирая кулаком маленькие солёные слезинки, катившиеся по щекам и не желавшие останавливаться.

* * *

Распутин вышел из парадного, насмешливо посмотрел на толпу штурмовиков, лицами похожую на гопоту девяностых, а одеждой – на клуб джентльменов, глянул на вечно затянутое тучами небо, поднял воротник и быстрым шагом пошёл прочь от этой кучки. Казалось, он испугался. Топот и шумное дыхание сзади подтвердили правильность манёвра – сработал стадный охотничий инстинкт, и дежурная смена соглядатаев увязалась за ним.

– Эй, стой! Стой, кому говорят, – ударил в спину прокуренный голос.

Распутин усмехнулся, прибавил шаг, а потом резко нырнул в подворотню и сразу же припустил со всех ног, слыша сзади тяжёлый топот и гневные выкрики. «Их всего трое. Плохо. Надо бы побольше на себя оттянуть, иначе Аня не прорвется. Стоять! Потанцуем, господа!..»

Первого, самого шустрого, он сбил с ног дворовой подсечкой, притаившись за выступом. Следующий за ним, увидев противника прямо перед носом, резко перешёл в режим торможения, старательно выдёргивая пистолет из кармана пальто. Завершить эту операцию ему удалось только при активном содействии Григория. На запястье штурмовика легла правая рука Распутина, на плечо – левая, а тело, влекомое инерцией, усиленной рычагом противника, перешло в свободный полёт, закончившийся в ближайшей стенке. Пальцы солдата сами собой разжались, а вынутый «ствол» перешёл в разряд трофеев. Третий штурмовик добежал до подворотни уже вооруженным. Распутин еле успел отпрыгнуть обратно за колонну, как в разные стороны полетела штукатурка, грязные ошмётки, и только потом по ушам резануло характерное гавканье Pistole 08 Георга Люгера.

– Ну вы посмотрите, какой обидчивый! – возмутился Григорий, передёгивая затвор трофейного парабеллума.

Штурмовик, держа прицел на уровне груди, двигаясь мягким приставным шагом, сместился к противоположной стенке, открывая себе максимальный угол обстрела. Ещё шаг, и укрытие превратится в угол для наказания непослушных. Схватив за шиворот солдата, оглушённого после торможения о стену, Григорий с силой вытолкнул его на открытое пространство, а сам, присев, откинулся спиной на землю, выставив перед собой оружие.

Штурмовик правильно отреагировал на вылетевшее из укрытия тело и успел надавить на спусковой крючок, проделав в своём коллеге неплановую дырку. Следом откуда-то из под ног дважды сверкнуло пламя выстрела и дуэль закончилась с разгромным счётом 3:0 в пользу пришельца из XXI века.

Перевернувшись на живот, Распутин успел сделать контрольный «звонок» в затылок первому, самому шустрому преследователю, неудачно затормозившему о брусчатку, пока тот, отчаянно скуля, крутился на земле, держась за колено. Григорий встал, опираясь о стену и боясь глубоко дышать, чтобы не бередить рану, подобрал еще один трофей, проверил патрон в патроннике. «А теперь, ребятки, показательный урок стрельбы по-македонски!»

Два парабеллума, бьющих одновременно, развивают совокупную скорострельность восемь выстрелов в секунду, больше, чем пулемёт Мадсена. Это неприятное открытие сделала вторая группа, прибежавшая поддержать палящих в кого-то коллег и ворвавшаяся в подворотню без предварительной разведки. Рой свинцовых девятимиллимитровых ос, пребольно нажалив штурмовиков, заставил откатиться обратно за угол и организовать атаку по всем правилам, с должным уважением к противнику. Но было уже поздно. В подворотне, заканчивающейся развилкой, лежало три бездыханных тела агентов германской группы, куча стреляных гильз и личное оружие. Выглядело всё так, словно трое несчастных перестреляли друг друга. Во всяком случае, именно такой версии – к гадалке не ходи – будет придерживаться полиция Швеции, далёкая от шпионских игрищ воюющих сторон.

* * *

Благодаря учителям и собственному опыту работы в городах, Распутин, заранее изучив улицы и закоулки вокруг квартиры Суменсон, быстрым шагом передвигался по задним дворам шведской столицы. Перед последним поворотом, выводящим его на центральный проспект, остановился, перевёл дух, скинул доху, под которой оказалось тёмное пальто, снял парик, накладную бороду, вместо меховой шапки натянул на голову скуфейку и в новом облике, не спеша, двинулся в обратном направлении. Требовалось убедиться, что с Анной и банкиром всё в порядке. На ходу опустил руку в карман, пошарил и выругался. Вернулся обратно, проинспектировал внимательно все кармашки и складки, запрокинул голову и тихо зарычал от злости. «Раззява, пять нарядов вне очереди!» На ладонь под перчатку уютно закатилась свинчатка, левая рука обхватила рукоять самодельного личного оружия. «Ничего. Сам накосячил, сам и исправлю,» – прошептал Распутин, ложась на обратный курс.

* * *

– Пятеро, – вздохнул Кейтель, оценив безрадостную картину в подворотне. – Итого, за пять дней – минус десять специально подготовленных солдат Рейха в мирной, нейтральной Швеции. Нам в штабе не простят такие потери.

– Зато теперь мы точно знаем, что нет никакого эскадрона казаков, – возразил Дёниц. – Он был один. Меня всё больше волнует, кто же этот сверхчеловек? Каким образом…

– Кажется, я опять опоздал, – перебил лейтенанта властный, звенящий голос, и в проёме подворотни появился невысокий, ладный мужчина в таком же кожаном плаще, как у моряка. – Простите, господа, спешу представиться – полковник Николаи. Записка, любезно переданная вами в посольство, предназначалась мне. Всего два часа назад прибыл в Стокгольм и вижу, как много я пропустил.

– Вы знаете, кто это был? – Кейтель встал, заложив руки за спину, и посмотрел на Николаи настолько независимо, насколько позволяла разница в чинах и возрасте.

– Разумеется, – лицо разведчика напоминало бетонную чушку с укрепрайона, такую же серую и бесстрастную.

– Но почему тогда вы нас не предупредили? – почти вскричал Дёниц.

– А как вы сами думаете, господа? – каменное лицо Николаи тронула неприветливая улыбка. – Я узнал о вашем существовании всего сутки назад. Некоторые умники Генштаба решили сыграть в свою игру, отодвинуть разведку в сторону, организовать параллельные оперативные органы, а создали только дополнительную головную боль мне и себе. Это я хочу спросить, почему вы, боевые офицеры, пошли на поводу диванных диверсантов? Почему не удосужились связаться любым способом со мной или моими людьми? Решили сами поиграть? Ну и как, удовлетворены результатом?

– Господин полковник! – Кейтель сделал шаг вбок, оказавшись наполовину скрытым за Дёницем, – вы несправедливы к отдавшим приказ и к нам. Смею вас уверить, что не было и нет преуменьшения значимости вашего управления, но есть подозрения об одном или нескольких предателях в ваших рядах. Поэтому мы получили специальную инструкцию к действию на тот случай, если наша работа…, наши дороги как-то пересекутся…

Сухой щелчок, словно звук плётки, прервал монолог Кейтеля, и он начал медленно опускаться, словно ввинчиваясь в брусчатку, покорно и безвольно ложась на землю, демонстрируя внезапно появившийся на виске кровоподтек и выпростав руки, в одной из которых был зажат маленький, почти игрушечный маузер М1910.

Дёниц, пытаясь поддержать оседающего капитана, охватил его руками, наклонился и успел лишь поднять глаза, как был сметён мощнейшей пощёчиной.

Вальтер, получив по голове чем-то твёрдым и тупым, чудом не потеряв сознание, даже не пытался сопротивляться, а наоборот, с каким-то мазохистским наслаждением опёрся руками и лбом о холодную стену, послушно раздвинул ноги и сильно-сильно сжал челюсти, чтобы стук зубов не выдал его настоящие чувства. Быстрые руки прошлись сверху вниз от кончиков перчаток до сапог, как опытный пианист по клавишам музыкального инструмента, обшарили карманы, изъяли оружие, документы, хлопнули разведчика по плечам и одним рывком развернули лицом к нападавшему.

– Вальтер, – прозвучал знакомый голос с издёвкой, – вы тоже решили поучаствовать в охоте на меня?

– Нет! – отрезал Николаи. – Я подал объявление в газету Aftonbladet и сам прибыл следом, чтобы установить контакт… А вы неосторожны, Gregor. Зачем так быстро возвращаться на место преступления?

– На поле боя, полковник, – поправил Распутин. – Вообще-то, даже не собирался, но, занимаясь вашими говнюками, обронил крайне важную вещь… Слава Богу, она быстро нашлась…

Перед глазами Николаи звякнула связка ключей.

– Вы только что убили офицеров кайзера!

– Из рогатки? Нереально. Будут жить. Хотя, один из них собирался вас грохнуть, Вальтер. Он для этого уже вынул пистолет, так что могли бы и поблагодарить. Впрочем, для капитана Кейтеля смерть в бою гораздо почётнее уготованной ему судьбы – дважды за карьеру пережить капитуляцию Германии, причем второй раз – быть повешенным, как военный преступник. Может, лучше добить? Чисто для спасения чести кайзеровского офицера…

– Про какую рогатку вы говорите?

– Про детскую. Смастерил на досуге. Как видите, пригодилась. Замечательное бесшумное оружие. Швыряется гайками и подшипниками. Находка для нинзя…

– Вы – демон, Gregor! Мою честь тоже собираетесь спасти посредством рогатки?

– А вы – неблагодарный, никудышный угадыватель, но, к сожалению, нужны мне живым, поэтому таковым пока останетесь. И вы, и Дёниц с Кейтелем… Чтобы не усиливать подозрения вашего начальства в предательстве. Разбирайтесь с ними сами. Пока сами…

Распутин с последними словами пнул лежащего на земле моряка, подававшего признаки жизни.

– Может быть, вы даже знаете, кто конкретно под меня копает в Генеральном штабе?

– Может быть, – загадочно произнес Григорий. – Но давайте я оставлю при себе хоть какую-то тайну, чтобы лично вам жить было интересней. Я сейчас уйду, а вы останетесь думать над своим поведением и действием ваших коллег. Раз приехали, советую тихо сидеть в посольстве, пока не получите ответ на своё газетное объявление. Оно будет исчерпывающе познавательным и любопытным.

– Позвольте!.. – попытался возразить Николаи, но не успел. Пространство с треском разломилось на части и погрузилось в темноту.

* * *

Ревельская, одетая и загримированная под мальчишку, неторопливо фланировала по стокгольмским улочкам в поиске места, где в очередной раз возможно быстро и незаметно преобразиться. Моментальная смена облика, как неотъемлемая часть оперативной работы, увлекла её, напомнив так любимые в детстве маскарады. Анне казалось, что она не наносит грим, а надевает шапку-невидимку, превращаясь в сказочного персонажа. Получалось волнующе, занятно и весело, не смотря на привкус смертельного риска, регулярно напоминавшего о себе танцующей под сердцем болью.

Банкир, превращенный обоюдными стараниями напарников в скандинавскую бабушку, тихо посапывал в инвалидной коляске, пребывая в мире Морфея после надёжной дозы снотворного, обещая находиться в состоянии овоща не менее часа и не мог помешать манипуляциям со своим внешним видом. Найдя безлюдный переулок, Анна сняла с него капор и женскую меховую шапочку, снегом смыла с физиономии «бабушкинский» макияж, водрузила на голову «родной» головной убор банкира, критично оглядев полученную скульптуру. «В сумерках – сойдёт…» Принялась за себя. Сбросив мальчуковую куцую курточку и вытащив из коляски собственное пальто, выпрыгнула из мешковатых, понявистых штанов, освободив и расправив юбку, водрузила на голову женскую шапочку. Всё! Можно двигаться! Они заранее оговорили с Григорием основной и запасной маршрут движения, условные знаки, предупреждающие о слежке, и даже вариант действий на случай, если он не встретится ни в одной из условленных точек. Но про план «Б» Анна не смела даже подумать, твердо решив: если в течении часа не увидит Распутина, выбросит в сугроб тушку банкира и отправится спасать напарника, где бы тот ни находился.

– Сударыня! – неожиданно раздалось над ухом. – Разрешите помочь докатить вашего подопечного до достойного финала!

– Мальчишка! – вырвалось у Анны неожиданно и вполне искренне, – какой же вы несносный хулиган, товарищ полковник! Но именно таким вы мне и нравитесь…

Глава 11. 500 вёрст до Петрограда

Балтийское море в январе – синее серебро. Слепит глаза, качает, баюкает. Пологая, неспешная волна поднимает и опускает утлый каботажный кораблик-паром. Осколки серо-зеленого льда то и дело проверяют на прочность корпус, от чего судно содрогается, словно от удара хлыстом. Кажется, маленький айсберг вот-вот проломит борт, и студёная вода хлынет внутрь. Путешественники болеют, страдают в каютах, дети плачут, женщины причитают… А Григория, как ни странно, объяло непонятное спокойствие. Он стоял, опершись на перила, и улыбался морю, чувствуя себя свободным и счастливым.

Издали выплывали окутанные плотным туманом берега Аландских островов. Корабль, медленно рассекая синюю рябь, раздвигая сверкающие льды, не спеша входил в сеть шхер, скользил по извилинам между скалистых круч мимо красных домиков и белых сугробов, словно лыжник по первопутку. Иней на редких деревьях. Перевернутые смоляные лодки. Рыбаки у зимних лунок. Дымы из труб пароходов и зданий. И везде, даже на мрачных, холодных скалах – солнце.

Аландские острова – беспорядочно сваленные в кучу гранитные валуны. Тысячи лет невозмутимо лежат они здесь, обточённые ветром и водой, неприветливые, угрюмые великаны, не обращая внимания на копошащуюся на их спинах цивилизацию. Однако есть люди, понимающие душу этих скал, кому эти громады близки. Скандинавские викинги прибыли на острова, как первооткрыватели-мореходы. Пришли и остались. Чем-то заворожил этот мрачный край вечных воинов и путешественников, приковал к себе, заставил осесть, угомониться, стать христианами и настроить церквей из местного гранита по всему архипелагу.

Двести лет, со времён войн с беспокойным Карлом XII, Аланды, взятые на шпагу у шведов, служили форпостом России на северо-западе в Скандинавии, намертво запирая Ботнический залив, пока революционеры не начали торговать территориями в обмен на собственное международное признание. Но это будет позже. А сегодня, в январе 1917, Аланды ещё принадлежат России. Тут начинается империя и, быть может, именно поэтому сердце трепещет в такт андреевскому флагу над канонеркой, несущей брандвахту.

Причал, к которому пришвартовался пароходик, был не столь величественен и монументален, как скалистые берега, что не омрачало торжественности момента возвращения на Родину. Прогибающиеся под ногами сходни, под которыми хлюпала вода и шуршала ледяная крошка, упирались в потемневшие от времени, изрядно изношенные балки пристани с обшарпанными перилами, не знавшими кисти маляра с момента начала своей нелёгкой пограничной службы. Неказистость и неряшливость внешнего вида портового хозяйства, особо бросающаяся в глаза после шведской педантичной аккуратности, органично дополнялась потрясающим либерализмом пограничной стражи и таможенников, весьма формально относящихся к проверке прибывающих.

«И это в воюющей стране,» – пробормотал Распутин, пряча в карман липовые документы, на которые пограничник едва кинул взгляд, и беря в руки саквояж, который даже не попросили предъявить к осмотру. «Всё-таки бардак – это наше национальное достояние…»

Пока из чрева парома разгружались почта и багаж, палубная команда наводила порядок в помещениях, а пассажиров – нордических финнов и шведов – разбавляла говорливая публика из Питера и его окрестностей, Григорий успел обзавестись приличной пачкой свежих газет, вернулся в салон первого класса и жадно, с головой погрузился в чтение, забыв на какое-то время про свою спутницу.

– Думаешь, там найдется нечто более важное, чем показания Ашберга и Ганецкого? – ревниво произнесла Ревельская, надув губы и заглядывая через плечо Григория.

– Солнце моё! Я тебе уже говорил честно и откровенно, как шпион шпиону – четыре пятых разведывательной информации добывается из открытых источников. Вот смотри, что пишут Петроградские Ведомости от 14 января 1917[17] года:

«Только у нас в годину исключительного народного горя наблюдается исключительная вакханалия цены на предметы первой необходимости, как точно рассчитанный план загасить народную энергию и патриотизм и вызвать тяжелую внутреннюю смуту. Либеральные купцы и промышленники на общегосударственном бедствии набивают себе карманы. Глядя на бар, ошалели у нас и мужики, предпочитающие закапывать в землю, но не продавать по установленным ценам, хлеб».

Распутин отложил в сторону первую газету, развернул следующую.

– А вот «Русское слово» в редакционной статье в поисках ответа на извечный вопрос «Кому на Руси жить хорошо», опираясь на краткие финансовые отчеты о результатах крупных промышленных предприятий за прошлый год, приходит в недоумение от обнаруженных сведений.

«Они прямо ослепляют и оглушают. Оказывается, что для русских промышленников нет и не может быть большего счастья, как подвизаться во времена общего государственного и народного несчастья. Они должны приносить горячие моления за ниспослание небом войны и ждать всеми силами возможно долгого ее продолжения. Они делают за разными кулисами, в обществе разных лицедеев под аккомпанемент пушечного гула великолепные, грандиозные операции и прямо давят замученное великими бедствиями и экономическими недомоганиями население своими сказочными барышами. Теперь время изворотливых и счастливых единиц. Единицы, засучив рукава, чинно и с полным достоинством обирают с небывалым успехом и триумфом все 180 миллионов русского народа. Это проходит у нас незаметно, но это как Божий день ясно, когда вы заглянете внутрь упомянутого, промышленного эдема и хотя бегло разберетесь в нем». Далее автор приводит конкретные примеры крупных промышленников, которым удалось заметно увеличить свои капиталы за время войны: «Скромные, умеренные барыши больших капиталистов в прежние годы, – прибыль в 8, 10, 12 %, - почти совершенно выходит из моды. Их заменила подавляющая, можно бы сказать, развращающая доходность больших окладочных денег. Теперь, заурядная их прибыль в 70, 80, 90 %…»

Распутин подчеркнул ногтем последнюю строчку, придвинув газету Анне.

– Вспомни, что нам поведал банкир насчёт сверхприбылей российских коммерсантов. Где, в каких банках она складируется, кем контролируется и на что направляется? Оцени красоту игры! Россию валят, оплачивая этот процесс деньгами, вырученными от грабежа России, вывезенными из России её собственными подданными и возвращаемыми обратно в виде коррупционных взносов нужным людям и оплаты услуг профессиональным заговорщикам. Ну разве не прелесть? А теперь берём показания нашего банкира, стыкуем с показаниями Ганецкого, прикладываем к ним вот эти академические сводки из официальных газет. И вся конспирология сразу же обрастает наименованиями, фамилиями, цифрами, которые можно проверить, не выезжая из Питера. Вот смотри, как всё чётко и понятно изложено:

«Акционерное общество меднопрокатного завода какого-то Розенкранца, например, при основном капитале в 10 милл. имело чистой прибыли семь миллионов. Товарищество мануфактуры какой-то А. Каретниковой, орудуя капиталом в 3,7 миллионов, нажило чистой прибыли 2,4 миллиона. Годичная прибыль почти равнялась капиталу, от которого она произошла… Тверская мануфактура бумажных изделий, например, получила прибыли 10. миллиона при капитале в 6 милл. Товарищество латунного завода, распоряжаясь капиталом в 10 милл., нажило на нем прибыли почти 16 миллионов <…>» и так далее…

«Вот, – заключает автор, – кому на Руси жить хорошо»:

«Пока Россия, обобранная экономической и политической разрухой ходит по земле босиком, её крупная промышленность в красных сапожках щеголяет». «Из затраченных государством на войну десятков миллиардов рублей более половины находится в распоряжении торгово-промышленного класса».

– Всё это, конечно, хорошо. Точнее – ничего хорошего, – задумчиво произнесла Анна, вертя в руках печатный листок. – Но здесь не сказано о чиновниках правительства, ни слова о наших банкирах, что вообще непонятно, ибо их участие в грабеже казны и населения видно невооружённым глазом.

– Это тебе сейчас понятно, после задушевных бесед с Ганецким и Ашбергом. А раньше? Да, вроде бы всё очевидно и лежит на поверхности, но пока в факты не ткнули носом, общественная слепота продолжит торжествовать. Кто-то не видит никакой связи финансистов с властью, кто-то видит, но считает её несущественной. А есть и те, кто всё прекрасно понимает, но молчит вполне осознанно… Ну как же газетчики будут писать про тех, кто является их хозяевами или кредиторами, имеет административную власть? Сейчас вся наша с тобой самодеятельность – только смальта для мозаики. Это всё ещё предстоит сложить и показать во взаимосвязи, и то, не уверен, что поверят, во всяком случае сразу…

– Но каким образом ты её покажешь? У нас же нет своей газеты.

– Своей нет, но можно воспользоваться чужими. Есть, например, на просторах Отечества интересный и очень активный купец Иван Сытин. Тот, кто придумал отрывной календарь. «Русское слово» принадлежит как раз ему. Иван Дмитриевич издавал Пушкина, Толстого, Достоевского чаще и больше, чем все остальные книгоиздатели, вместе взятые, но ни разу не прочёл никого из них. Его личная необразованность доходит до курьёзов. Однажды он выкупил книгу у какого-то начинающего писателя, дважды с успехом напечатал её и только потом узнал, что жулик ему подсунул произведение Гоголя, выдав за своё… Идеальный носитель правильно вложенной в него информации… Но я бы не стал ставить в нашей игре на газеты. Слишком привычно, а потому – уязвимо. Мы пойдём другим путём!

– Каким?

– В будущем убойную, пробивную силу приобретут короткие фильмы. Сейчас синематограф главным образом развлекает, а мы превратим его в отдельное и очень коварное средство донесения информации до широких масс, неграмотных, не привыкших читать, но охочих до развлечений и совершенно беззащитных перед правильно подаваемой движущейся картинкой. Поэтому первое, что мы сделаем после приезда в Петроград – откроем киностудию.

– А я полагала, что она нужна только для скрытного наблюдения и конспиративных встреч.

– И для этого тоже. Но и как фабрика по производству информационных бомб, она нам очень сильно поможет. Наконец-то конфискованные у господина Фюрстенберга-Ганецкого деньги пойдут на добрые дела, хоть и не так, как он предполагал.

– Примете на службу?

– В первую очередь.

– В качестве кого?

– Должность главного редактора удовлетворит ваши амбиции, сударыня?

– Смотря что придётся редактировать и создавать.

– Прямо сейчас – ещё одну копию банкирских показаний.

– Третий раз? Я их уже наизусть помню.

– Мне просто нравится твой замечательный почерк, – улыбнулся Григорий.

– Только после ужина. У меня уже руки трясутся. Не знаю, от чего больше – от голода или от холода.

* * *

Паромчик отдал концы и, пуская чёрные клубы дыма из одинокой высокой трубы, гулко ухая паровой машиной, петлял между островами и островками Аландского архипелага по направлению к Або. Перебирая вилкой овощное соте и не скрывая улыбки, Анна с интересом разглядывала борьбу Григория со стерлядью.

– Ты урчишь, как кот, – наконец, не выдержала она.

– Это неприлично?

– Жутко! Но мне нравится, потому что делаешь это очень искренне. Рыбные блюда, я заметила, твоя страсть. Почему?

– В XXI веке люди сожрали всю нормальную рыбу, превратив её в деликатес. Ты не поверишь, но хорошие, качественные морские и речные продукты в будут стоить дороже мяса. Представляешь?

– Нет. Но верю.

– Спасибо. А гурьевскую кашу, – Григорий с вожделением посмотрел на десерт, – вообще готовить разучатся. Считай, я только название её и помню.

– Тут я тебя разочарую, – Анна небрежно дотронулась пальчиком до посуды, – в этой каше гурьевское только название. Но обещаю, как только появится возможность – приготовлю тебе это блюдо по старинному рецепту моего дедушки.

– А ты умеешь готовить?

– Каждая девушка из приличной семьи должна уметь готовить.

– А что еще должна уметь девушка из приличной семьи?

– О! – Анна хихикнула, прикрыв рукой губы, – это очень длинная и грустная история, преподаваемая в гимназии и в институте.

– А мы сейчас никуда не торопимся. Дорога длинная.

– Ну хорошо, тогда слушай…

Анна отложила приборы и прикрыла глаза, вспоминая давно забытые уроки.

– Правила светской жизни и этикета из сборника советов и наставлений[18] гласят: первое – выходить на улицу без перчаток очень неприлично, и надевать их следует дома, так как надевать перчатки на улице не комильфо, как и завязывать ленты шляпы; второе – ложиться спать молодой женщине следует около часа ночи. В постели – перелистывать французский роман. Засыпая, ни о чем грустном, неприятном и тяжелом не думать, в особенности об убийцах, нищих, мышах, пауках, привидениях, сиротах, страшных болезнях и пожарах. Следует помнить, что спокойная совесть – лучшее средство для спокойного отдыха. Видеть непристойные сны – совершенно неприлично молодой даме. В подобном случае ей следует, отнюдь не увлекаясь любопытством, посмотреть, что будет дальше, немедленно проснуться и повернуться на другой бок.

– Потрясающе! – Распутин от удивления прекратил жевать. – Всего ожидал, но чтобы регламентировать сны! До такого даже в армии не додумались!

– Если бы только сны, – Анна улыбнулась, выныривая из своих девичьих воспоминаний. – Слушай дальше! Смех и слезы светской красавицы должны быть красивы и изящны. Смех должен быть не громкий, но рассыпчатый. При плаче можно уронить не более трех-четырех слезинок и наблюдать, чтобы не испортить цвет лица.

– Кто редактор этого шедевра? – Григорий с трудом сдерживал смех, – я хочу его расцеловать!

– Разговор светской красавицы ведется на французском языке, – продолжала Анна. – Надо говорить так быстро и часто, чтобы издали казалось – горох сыплется. Если даже приходится говорить по-русски, то она должна не выговаривать звуков «р» и «л». Беседуя с мужчиной, особенно с холостым, барышня не должна смотреть своему визави в глаза. Следует сидеть, опустивши глазки, и только изредка вскидывать их на собеседника. Барышня вообще должна иметь вид невинный, но отнюдь не глупый…

– Краснеть барышня должна тоже строго по уставу?

– Она должна научиться краснеть по произволу, то есть тогда, когда это прилично. И не краснеть, когда это неприлично, например, если услышит что-нибудь двусмысленное. В таких случаях лучше всего делать так называемое деревянное лицо.

– О-бал-деть! – прокомментировал Григорий. – А какие еще существуют запреты?

– В обществе не следует зевать. Это невежливо и неприлично. Если барышне неудержимо хочется зевнуть, то уж лучше выйти в другую комнату. Точно так же следует поступать, если захочется чихнуть.

– Фейспалм, – пробормотал Григорий, – добивайте, сударыня, не жалейте!

– Ни под каким видом не следует самой надевать себе в прихожей галоши! Если нет подходящего кавалера, то эту обязанность исполняет прислуга или в крайнем случае мамаша. В разговоре барышня не должна упоминать про черта, акушерок, любовников, бородавки, кислую капусту, грибы, редьку, колбасу, хвост, нижнее белье, желудочно-кишечные заболевания, свиней, пиво, лысины, новорожденных детей и бандажи.

Анна перевела дух и требовательно посмотрела на Григория.

– Теперь ваша очередь рассказывать правила хорошего тона для барышни XXI века, товарищ полковник.

– Это справедливо, – кивнул Распутин, промакивая рот салфеткой. – Сначала я перечислю всё, что помню, а потом отвечу на вопросы.

– Договорились!

– Итак, прилично не сообщать о важных событиях с помощью СМС, всегда отключать звук телефона в театре, библиотеке, кино или на лекции. Если вам не ответили после пятого гудка, следует положить трубку. Если вы звоните с незнакомого номера, произносите свое полное имя, чтобы человек не спрашивал «Аня? Какая именно?». Нельзя обсуждать «на стене» своего друга или под его фотографиями темы, касающиеся вас двоих – для этого есть личные сообщения, использовать в общении Caps Lock – это все равно, что кричать на собеседника, злоупотреблять хештегами – они придают постам захламленный вид. Постить не больше 5–6 снимков в день, если вы, к примеру, поехали в путешествие. Если вы добавляетесь к кому-то в друзья, следует написать, кто вы и почему это делаете.

– Ох! – только и произнесла Анна. – Я только что прослушала шараду с набором случайных слов… Даже вопрос задать не смогу… Но, в любом случае, мне кажется, что придерживаться правила не зевать при людях гораздо естественнее, чем разговаривать с другом на его стене! Я вот представила нас, сидящих на стене и обсуждающих правила хорошего тона…

– Должен повиниться, – Григорий широко улыбнулся. – Я привел перечень правил, связанных с неизвестными пока приборами мобильной связи, названных в будущем гаджетами.

– Так нечестно, – рассмеялась Анна. – Требую оглашения правил, регламентирующих обычные отношения. Или весь этикет в будущем касается только неизвестных мне гаджетов?

– Боюсь, что от всего этикета остались жалкие рудименты, – вздохнул Распутин. – Ну вот, например: руку для приветствия первым подает человек, которому представили незнакомца. Первой подает руку женщина мужчине, а старший – младшему. Перед рукопожатием мужчине следует снять перчатку. Каким бы ни был ваш статус, входя в помещение, здоровайтесь первым…

– Как славно! – обрадовалась Анна, – хоть тут пока всё понятно.

– Продолжать?

– Конечно!

– Если вошедший подает руку сидящему, тому стоит встать – сидя руку не пожимают. Не здоровайтесь за руку через стол. Не отвечайте на приглашение в гости вопросом «А кто еще будет?» – это очень невежливо. Если к вам пришел гость, выключите телевизор и отойдите от компьютера. Сперва покажите гостю, где можно помыть руки и привести себя в порядок, и только потом показывайте ему все остальное. Если за столом все уже в сборе, следует приступать к трапезе только тогда, когда за стол сядет сам хозяин. В начале фуршета, когда все приветствуют друг друга, бокал с холодным напитком следует держать в левой руке, иначе ладонь станет холодной и влажной, что нежелательно при рукопожатии. Если вы уходите с приема раньше всех, попрощайтесь только с хозяевами, иначе ваш уход может послужить для остальных гостей сигналом, что всем пора по домам.

– Слава Богу! – выдохнула Анна.

– В каком смысле?

– Если исключить гаджеты, вы в остальном вполне нормальные и адекватные люди…

– Нормальные? – пробормотал Распутин, провалившись в воспоминания. – Насчёт нормальности-адекватности можно было бы поспорить… В каждой избушке свои погремушки. Но есть родимые пятна, не меняющиеся веками.

– Например?

– Публика, назвавшаяся элитой России, в XXI веке ведет себя так же, как и в начале XX-го – ворует, вывозит награбленное на Запад, пресмыкается и лебезит перед англосаксами, купается в роскоши, презирает собственный народ, да еще и фрондирует, изображая из себя революционеров, демонстрируя не только отсутствие здравого смысла, но даже атрофию инстинкта самосохранения. Удивительно! Обеспеченные люди… Недешевое университетское образование… Наличие свободного времени… Все условия для неторопливого и скрупулёзного изучения событий, аналогий и тенденций. И полный провал при формировании причинно-следственных связей. Абсолютное забвение исторического опыта! Свалив сытно кормящее их государство в 1917 и в 1991 году, элита получила совсем не то, что ожидала… История продемонстрировала это наглядно и очень жестоко, но у них почему-то не получается сопоставлять, анализировать и делать выводы! Прошло сто лет, а они так ничего и не поняли, ничему не научились…

– А чему они должны были научиться, по-твоему? Как можно требовать соблюдения морали и нравственности от тех, чьи принципы существования основаны на людоедских «выживает сильнейший» и «горе побеждённым»? С чего они вдруг станут совестливыми и справедливыми?

– Да я не питаю никаких иллюзий, – отмахнулся Григорий, – и вовсе не жду от олигархов непорочности и безгрешности. Но, чёрт возьми! Когда же они поймут, что грабить Запад гораздо эффективнее, прибыльнее и главное – безопаснее, чем воровать у собственной страны и обирать подмандатное население?

– Неожиданный поворот…

– Зато логичный. Скажу больше – удержание Запада в нищем, разобранном, недееспособном состоянии – единственный шанс России на спокойное существование без войн и катаклизмов. И в этой стратегии нет ничего нового. Тысячу лет Ватикан, а затем Лондон с Вашингтоном проповедовали её в отношении Востока. Пора бы накормить Запад его собственным блюдом.

– А если не получится?

– Тогда Россия будет обречена ходить по кругу от одной цивилизационной катастрофы к другой, каждый раз подпитывая «наших западных партнёров» своей плотью и кровью.

Анна замолчала, глядя на проплывающие за иллюминатором гранитные валуны. Казалось, протяни руку и дотронешься до них.

Распутин отложил вилку с ножом. Есть расхотелось.

– Аня! Давай я попытаюсь тебя убедить, что в будущем не так всё плохо и безнадёжно.

– Попробуй! – губы Ревельской тронула лёгкая улыбка…

– Женщины в XXI веке в 50 лет выглядят моложе, чем тридцатилетние в начале XX века.

– Та-а-ак, – с лица Анны моментально слетела скорбная паутинка. – А вот с этого момента прошу поподробнее!..

Глава 12. Гельсингфорс. Неотложные дела

Адмирал встал ровно в семь, как привык за долгие годы службы, неторопливо оделся, придирчиво глядя в зеркало. Поправил форму, надел фуражку, проверив, чтобы кокарда смотрела строго вперёд. Выйдя из дома, направился к гавани по знакомому маршруту. Раньше эту пару вёрст полагалось следовать в экипаже и никак иначе. Положение обязывало. Теперь можно и пешком. В остальном всё, как прежде. Ничего не поменялось, за исключением одного – идти адмиралу было уже некуда и незачем. Состоявшаяся по возвращению из боевого похода отставка «с мундиром» выглядела по форме почетно, но отвратительно и унизительно – по существу. За всю историю русского флота никого не «награждали» после победного похода таким образом, хотя формально чиновники «под шпицем» были в своём праве. «Операция не согласована, самоуправство налицо, а линкоры – не твои игрушки, адмирал, играть с ними ты не имел никакого права. Очень кстати случился бунт на двух кораблях. Проморгал, не уследил, не справился. В результате русские дредноуты устроили перестрелку на траверсе немецкого порта. Позор! Два линкора выведены из строя, на остальных повреждения разной степени. Ну и что, если при этом освобождено Балтийское побережье, оккупирован Мемель, разгромлены легкие силы и выиграно линейное сражение… Так это – твоя работа, Непенин! Твоя прямая обязанность! Не ради „цусимы“ служил, правильно? Да, налёт на германцев получился славный, лихой, отчаянный. Можно сказать – повезло! А в остальном – всё очень плохо. Очень! Получи и распишись!»

Он почти месяц, будучи в отставке, каждое утро совершает променад от своего дома до штабного судна «Кречет», стоит на причале, смотрит на вросшие в лёд боевые корабли, а потом ковыляет обратно, неприкаянный и одинокий, бредёт по набережной и думает, а надо ли было так внимательно слушать Распутина или стоило оставить всё, как есть? Правильно ли он сделал? Может быть, смерть на штыках матросов лучше, чем такой позор, когда родственники смотрят на тебя, как на неизлечимо больного, и это молчаливое сочувствие ранит больше, чем пули и осколки…

Непенин остановился и проводил взглядом проходивший мимо строй матросов. «С „Императора Павла,“ – отчужденно констатировал он. И вдруг внутри, в самом укромном уголке сознания, озарилось, как высвечиваются ранним утром тёмные, лесные закоулки. Матросы, среди которых не было ни одного офицера, шли, отдавая честь ему, отставному адмиралу Непенину. Сами! Без команды и без принуждения. Матросы с того самого линкора, которые, по свидетельству Распутина, должны были его пристрелить… Неужели ему действительно удалось что-то изменить в своей судьбе, или Распутин ошибся, и не было никакого фатума, заканчивающегося пулей в затылок?»

Непенин отмотал ленту памяти и выделил то, к чему привык за долгие годы службы и чего не замечал, погруженный в собственные переживания. Офицеры и матросы бережно, трогательно относились к нему, неизменно вытягивались в струнку, отдавая честь, демонстрируя всем своим видом, что они, как и прежде, считают именно его, адмирала Непенина, своим командиром. Это дорогого стоит! Ещё адмирал вспомнил, что за прошедший месяц в его доме побывало больше гостей, чем за всё предыдущее время службы в Гельсингфорсе. Его штабисты, командиры отрядов, дивизионов, отдельных кораблей приходили запросто, справлялись о здоровье, рассказывали байки, во множестве плодящиеся на кораблях, делились насущными проблемами и радостями, аккуратно обходя вопрос отношений с новым командующим адмиралом Максимовым… «А вот с ним Распутин не ошибся. Андрей Семёнович подсуетился, оттеснив плечом командиров дивизий и опершись на чью-то волосатую руку. Да это сейчас неважно. Бог ему судья…»

За глубокими раздумьями Непенин дошёл до своего дома. Осталось только свернуть во дворик, отряхнуть обувь от налипшего снега…

– Адриан Иванович!

До боли знакомый женский голос заставил адмирала вздрогнуть. Непенин застыл, как вкопанный, обернулся, подслеповато прищурился – зрение из-за всего пережитого сдало изрядно. «Нет! Не может быть!» Перед адмиралом стояла лёгкая, словно воздушная, но такая узнаваемая женская фигурка, еле заметная в светлом манто на фоне белого снега, как бесплотный ангел. Только пар, поднимающийся в морозный воздух от дыхания, доказывал, что она живая и земная.

– Анна Генриховна? Аня?

В глазах у Ревельской стояли слёзы, губы дрожали, но улыбались…

– Да, Адриан Иванович, да… Как же я рада вас видеть! Как я мечтала вас встретить… Сколько раз представляла, как подойду к вам и скажу… А вот увидела и растерялась. Стою и трясусь, как гимназистка перед экзаменом…

– Господи, но как? Каким образом? Мне доложили, что ты погибла!

– Мне тоже…

Брови Непенина удивленно взлетели, коснувшись козырька фуражки.

– Что значит «мне тоже»???

– Мне рассказали, кто, когда и каким образом приговорил меня… И не только меня…

– Анна! Анечка! У меня голова идёт кругом! Кто рассказал? Про кого? Как ты оказалась здесь? Где была столько времени?

– Адриан Иванович! Не будем, стоя посреди улицы, разговаривать на такие темы. Могу только сообщить, что жизнью своей и появлением перед вашими глазами я обязана одному хорошему человеку. Вы его знаете…

– Знаю? Нашему общему знакомому? – Непенин прикрыл глаза, но тут же открыл их, расширив до последней возможности, – неужели Григорий Ефимович? А где же он сам, в таком случае?

Лицо Анны посерело. Возможно, на него просто упала тень от заслонившей солнце тучки.

– У Григория появились неотложные дела в Гельсингфорсе. Но я надеюсь, он скоро объявится… Уверена… А пока разрешите пригласить вас на прогулку. Я так соскучилась по нашим неспешным беседам и вашим урокам истории…

* * *

В 1550 году шведский король Густав I Ваза своим указом переселил несколько сотен жителей города Борго, по фински – Порвоо, в устье впадающей в Финский залив реки Вантаа, повелев строить торговый порт. Река с местным названием Гельсинг имела несколько порогов – по-шведски «форс», что дало название поселению – Гельсингфорс. К моменту вхождения в состав Российской Империи по Фридрихсгамскому мирному договору, в городе было всего четыре тысячи жителей. Конкретное захолустье.

Первое, что всегда делали русские, приходя на дикие земли – строили неистово и самозабвенно. Не избежала этой участи и убогая, заштатная бывшая окраина Швеции. Император Александр I сделал Гельсингфорс столицей Великого княжества Финляндского. При Николае I сюда из столицы был переведён университет, названный им в честь брата Александровским. Александр II даровал русской колонии собственную конституцию и такой набор прав и свобод, какого не было ни у кого на территории метрополии. Финляндия не знала крепостного права. Финнов не рекрутировали в армию даже во время мировой войны. Они не платили налоги, но пользовались всеми правами подданных империи. В Финляндии работали школы и гимназии с обучением на финском языке, заседал собственный парламент и суд. Наряду с рублём, хождение имела финская марка, выпускаемая банком Финляндии. Внутренний рынок княжества защищала таможня в то время, как финские товары пересекали границу империи беспошлинно.

По мнению царской власти, все эти разносолы должны были вызвать у местного населения чувство благодарности, пробудить порыв патриотизма и накрепко привязать скандинавскую окраину к Российской империи. Всё случилось наоборот. Избалованное невиданными льготами и привилегиями, свалившимися на них невесть за какие заслуги, финское население постепенно стало смотреть на титульный народ России с пренебрежением, как на неудачников, не способных организовать себе такой же уровень жизни, каким обладали пригретые самодержцем скандинавы.

Великое Княжество Финляндское ничего не платило в казну Российской Империи. Благосостояние туземцев превышало среднероссийский уровень. Благодаря этому из близлежащих губерний широким, бурным потоком шли в финскую деревню крестьяне-ходоки. Пришлых в Финляндии всегда недолюбливали, сельский полицейский мог их задержать, обобрать без всякого повода просто из чувства личной неприязни. В архивных отчетах сохранились свидетельства очевидцев того, как, задолго до революции, ограбленным коробейникам из русских сёл приходилось бежать от финского «гостеприимства», а местные полицейские кричали: «Убивайте проклятых русских, вам ничего не будет!».

Бытовой национализм, произрастая диким цветком на заднем дворе финской деревни, по мере формирования местной интеллигенции, удачно пристроившей свой афедрон у русской казны, пышно расцвёл в начале двадцатого века в высшем обществе княжества. В финских оппозиционных газетах сначала робко, а потом всё чаще и настойчивее стали появляться призывы: «Если мы любим свою страну, нам нужно учиться ненавидеть ее врагов… Поэтому во имя нашей чести и свободы пусть звучит наш девиз: „Ненависть и любовь! Смерть „рюсся“!“ Или: „Россия всегда была и останется врагом человечества и гуманного развития. Была ли когда-либо польза от существования русского народа для нас? Нет!“».

В этой мутной водичке, конечно, не обошлось без шаловливых ручек сразу трёх разведок – шведской, германской и английской. Но при всей их активности это были только дрожжи. Своего кондового, самобытного, круто замешанного националистического теста, настоянного на сельском чванстве и искусственном социальном превосходстве, хватало вдоволь. В смысле национальной нетерпимости и ксенофобии финны давали сто очков вперёд любой европейской нации.

«В назревающей революции в Финляндии за разжигаемой русофобией стоит желание сделать русских козлами отпущения за все и любые проблемы и, тем самым, обосновать „собственные идеи“, … без внешнего врага поднять массы на войну сложно», - писал популярный финский историк и публицист Оути Каремаа.

Одним из тех, кто на практике претворял в жизнь эти постулаты, был Отто Куусинен, удивительно органично совмещавший пещерную ненависть ко всему, имеющему прилагательное «русский», с пролетарским интернационализмом и любовью к буржуазному образу жизни.[19] Отто всегда умел держать нос по ветру. В 1911 году, тридцати лет от роду, он стал вторым председателем социал-демократической партии Финляндии, занимавшей 40 % мест в финском парламенте. В это же время его ближайшим соратником был Суло Вуолийоки, крупный землевладелец и миллионер. У кого было больше миллионов – вопрос спорный.[20] Куусинен всегда слыл гедонистом, искусным дипломатом, хорошо знал закулисную великосветскую жизнь и обстановку в Европе. Как рыба в воде, ориентировался среди революционных партий и течений, но теснее всего сотрудничал с мировой социал-демократией, в первую очередь немецкой, французской и скандинавской. Самозабвенно агитировал за мировую революцию, но, образно говоря, всегда оставлял ногу в дверях национальной буржуазии. Его борьба с «проклятыми капиталистами» носила исключительно избирательно-национальный характер.[21] Среди профессиональных революционеров Куусинен быстро стал незаменимым специалистом, имеющим потрясающее чутьё, богатый опыт разработки и реализации финансовых махинаций и операций интимного характера, о которых не принято писать мемуары.[22] Никто не знает, сколько конкурентов, неугодных различным влиятельным лицам, стали жертвами революционеров, отправившись в мир иной, как «гады-эксплуататоры» и «цепные псы самодержавия». Такой способ сведения счетов сбивал с толку, уводил от реальных заказчиков и заводил в тупик криминалистов, а Отто пожинал плоды в виде конкретной финансовой благодарности и индульгенций за свои незаконные делишки. В 1917 году звезда Отто Куусинена засияла на политическом небосводе особо ярко. Через его руки из Швеции в Россию шла военная контрабанда, нелегальная литература и серые финансовые потоки, а сразу после Нового года от английских товарищей поступил солидный заказ на ликвидацию товарного количества русских угнетателей из числа старших офицеров, штурманов и механиков Балтийского флота. Обезглавленные русские корабли, лишенные ключевых специалистов, должны лишиться возможности выходить в море, утратить боеспособность и по окончанию войны стать лёгкой добычей настоящих хозяев морей – британцев. Прекрасно! Просто замечательно!

Этот заказ, как перчатка на руку, надевался на задачу, поставленную подпольным революционным комитетом – поднять матросский бунт и обеспечить поддержку готовящемуся в Петрограде государственному перевороту. На щит поднималась законность революционной экспроприации и поощрялись погромы. Знающий человек под революционным зонтиком мог произвести точечные изъятия наиболее ценного компактного имущества проклятых буржуев. Ашберг и Ганецкий за весьма скромный процент обещали оперативную реализацию экспроприированного с последующей легализацией капитала в далёкой Америке.

Дух захватывало и голова кружилась при одной мысли об открывающихся перспективах. Оставалось согласовать отдельные мелочи и получить задаток от посланца зарубежного бюро ЦК, сидевшего полчаса напротив товарища Куусинена. Гость пил чай, неторопливо читая отчёт финских революционеров о проделанной работе и детальных планах на будущее. Что-то настораживало Отто в этом немолодом, знающем себе цену человеке. От него исходила неуловимая, непонятная угроза. При взгляде на визитёра у Куусинена создалось впечатление, что он смотрит в дремучий лес, в чащу, видит там хищные глаза, но не может определить породу зверя и степень его опасности. Но кого ещё могло прислать зарубежное бюро в такой ответственный момент, когда революция выходит на финишную прямую?! Не мальчишку-студента! Вот такие, умудрённые опытом революционеры и должны брать на себя ответственность, сметая с политической карты ни на что не годное славянское государство. Конспирация соблюдена скрупулёзно. Пароли названы. Деньги в саквояже – настоящие, а их количество исключает провокацию охранки – откуда у полиции такие фонды на оперативную работу? И всё же…

– Простите, товарищ…

– Штирлиц.

– Товарищ Штирлиц, а вам на словах что-то просили мне передать?

– Конечно! – посланец оторвался от отчета, аккуратно сложил его вчетверо, спрятал во внутренний карман, но почему-то задержал там руку, – меня просили высказать вам глубочайшее признание и искреннее восхищение работоспособностью, изобретательностью… А ещё просили передать по секрету…

Гость понизил голос до шёпота, и Куусинен наклонился к его губам, чтобы расслышать, что тот говорит, как вдруг подбородок и гортань пронзила тяжёлая, острая боль. Он не успел ни крикнуть, ни что-либо сделать. Мозг разорвался, пронзённый адским огнем, поглотившим всё существо революционера. Крепко держа за плоскую, перевитую жгутом ручку шила, на котором, как бабочка на игле энтомолога, билось в агонии тело финского революционера, Распутин наклонился к его уху и прошептал:

– Товарищи просили передать, что разваливать СССР им придётся без твоего участия…[23]

___________________

Историческая справка:

Финны всегда были и остаются оголтелыми националистами. Геноцид русских в 1918 году, названный «Выборгским Нанкином», имел продолжение сто лет спустя, когда в 2018 году Финляндия выпустила памятную медаль о событиях 100-летней давности, прославляющую этнические чистки и «окончательное решение русского вопроса».

Глава 13. На задворках Российской империи

Поезда дореволюционной России похожи на радугу. Вагоны первого класса синие, второго – жёлтые, третьего – зелёные. Билеты благородно-небесного, намекающего на голубизну крови его пассажиров, в два раза дороже яично-соломенных и в шесть раз – вегетарианско-салатовых. За время войны цены постоянно ползли вверх, и к 1917 году поездку за максимальную стоимость уже мало кто мог себе позволить. Фешенебельные вагоны ходили полупустыми, билет продавался без места. Пассажир просто подходил с ним к нужному вагону, а проводник сам рассаживал дорогих гостей, определяя на свой вкус и с учётом важности пассажира, где кому ехать. Чем выше статус, тем полнее и охотнее исполнялись пожелания.

Третьим классом ездила не только беднота. Встречались пассажиры, не желающие переплачивать, любящие общение, не стесненное светскими условностями. В третьеклассных вагонах атмосфера складывалась традиционно веселая и душевная. Не удивительно, что герои «Идиота» князь Мышкин и купец Рогожин познакомились именно там, а болтливый чиновник им еще и все сплетни рассказал. Но все же, низший класс накладывал определенный отпечаток убогости, считался в высшем обществе «не комильфо», поэтому товарищ Раскольникова Разумихин из «Преступления и наказания» был искренне возмущен, что скупердяй и не состоявшийся жених Дуни Лужин отправил свою невесту и потенциальную тещу путешествовать именно третьим классом.

В то время, как в зелёные вагоны народ заселялся со всем своим багажом, пассажиры жёлтых и синих сдавали вещи на хранение, получая квитанции на каждое сданное место. Анна настояла, чтобы её шляпные коробки все без исключения грузили в мягкое купе. Проводник попытался возразить, что в синий вагон можно взять небольшую ручную кладь, но купюра совсем невеликого номинала привела его к пониманию, что женские головные уборы не имеют права путешествовать отдельно от хозяйки, даже если их полсотни. Решительное лицо Ревельской и скромное подношение, подкреплённое присутствием целого адмирала, сделали служителя МПС уступчивым и лояльно-сговорчивым. Адриан Иванович, с утра ломавший голову, чем занять очередной унылый день, к обеду превратился в путешественника, участника головокружительного детектива.

– Простите, что сразу не сказала, – доверительно прошептала ему Анна во время прогулки, взяв под руку, – но вам срочно нужно уехать вместе со мной, никому не сообщая и не заходя домой.

Анна поднесла пальчик к губам, предупреждая возражения адмирала.

– За вами, Адриан Иванович, следят, причем весьма профессионально. Не думаю, что с целью вручить приглашение на торжественный приём в вашу честь. Разбираться, кто это и зачем, нет времени. Поэтому предлагаю сделать ход, неожиданный для ваших соглядатаев. Через час уходит мой поезд на Петроград. Купе уже заказано. По дороге вы узнаете много интересного и сами определите, что делать дальше.

Непенин, несколько смущённый напором своей ученицы, тем не менее подчинился и с удовольствием наблюдал за настойчивой оккупацией купе первого класса, гадая, что такое ценное Анне нельзя сдать в багаж. По весу шляпные коробки превышали заявленное содержимое.

– Российские поезда всё же удобнее иностранных, – проскрипел незнакомый голос у дверей, и в купе сунулась стариковская седая голова в надвинутом на брови малахае.

– Прошу прощения, – начала было Непенин…

– Ну сколько можно! – перебила его Анна, – я места себе не нахожу! Хотела даже на привокзальную площадь сходить – взглянуть…

– Не извольте волноваться, всё под контролем. Работает спецназ, – ответил гость хорошо знакомым баритоном, расправляя плечи, выпрямляясь и приобретая узнаваемые очертания. – Рад видеть живым и здоровым, Адриан Иванович, и прошу немного помочь мне освободить вас от навязчивого хвоста. Вы, оказывается, настолько популярный человек в Гельсингфорсе, что за вами увязались два соглядатая! Не следует увеличивать неопределенность и тащить их за собой в Питер. Пора обрубать!

– Григорий Ефимыч, – радостно и удивлённо воскликнул Непенин, – мне казалось, что я уже потерял способность удивляться вашим талантам. Конечно же, я к вашим услугам. Что мне делать?

– Работаем медленно, никуда не торопясь. Вы выходите из вагона, закуриваете и, не спеша, как на прогулке, идёте к вокзалу, но не заходите внутрь, а огибаете слева, проходите по заднему двору между торцом основного здания и сараем – там узко, но пройти можно. Выходите на перрон с другой стороны и спокойно возвращаетесь в вагон. Аня, ты у нас – на посту, охраняешь сама знаешь что. Ни шагу из купе, всех впускать, никого не выпускать. Проконтролируешь возвращение его высокопревосходительства… И не скучай, скоро будем …

– А ты?

– А я пообщаюсь с эскортом адмирала, – нехорошо усмехнулся Распутин. – Страсть как интересно узнать, кто у нас такой любопытный?

– Но…

– Никаких «но». Работаем!..

Непенин вышел на перрон, щурясь на морозное солнце, достал из кармана пальто портсигар, не спеша обстучал об него папиросу, прикурил от услужливо протянутой проводником спички и пошёл, поёживаясь, к дверям вокзала. «Только не оглядываться! – в такт шагов шептал он, пропуская торопящихся пассажиров и уворачиваясь от поклажи, перетаскиваемой носильщиком, – тот, кому надо, всё увидит и всё сделает, как положено.»

Анна проследила, как адмирал подошёл к ажурной вокзальной арке, задумавшись, постоял несколько секунд и, ускоряя шаг, двинулся к срезу здания. Двое солидных, хорошо одетых господина, безмятежно балагуривших у соседнего жёлтого вагона, вдруг встрепенулись, выбросили недокуренные папироски и направились следом. Когда Непенин исчез за поворотом, они, не таясь, сорвались в галоп. И тут краем глаза Анна увидела третьего, до сего времени безмятежно торговавшего пирожками с лотка. Поставив свой товар прямо на грязный снег и не обращая внимания на окрик покупателя, лоточник поднял воротник, опустил козырёк картуза на глаза и направился вслед за парой шпиков.

«Их не двое, а трое! И Гриша ничего не знает про третьего! – прошептала Ревельская, беспомощно оглядываясь по сторонам. – Что же делать?»

Спины преследователей удалялись, но были хорошо различимы. Анна своим острым женским взглядом обратила внимание, что именно третий представляет наибольшую опасность. Он шёл, пружиня, легко неся своё массивное, но пропорционально сложенное и послушное тело. Всё в его походке, осанке, взгляде, вскользь брошенном вдоль стоящего поезда, выдавало повадки сильного зверя, случайно, временно принявшего человеческий облик. Нет, оставлять Григория наедине с ним она не будет, несмотря на все приказы.

Непенин вышел на хозяйственный двор вокзала. Старательно обходя ледяные колдобины, пробрался к дровяному навесу, навалившемуся своими почерневшими балками на каменную кладку станционного здания яичного цвета, протиснулся в узкое пространство, поморщившись от царящего здесь зловония. Видимо, это место облюбовали в качестве отхожего и кошки, и люди. Первый ряд дровяных чушек, второй, третий… Сзади послышались топот и чертыхание. Четвёртый ряд, пятый… Какая-то возня, стон, глухой удар падающего тела. Моряк остановился, прислушался к хлюпанию, подвыванию и неясному бубнёжу. Сделав несколько шагов назад, Непенин осторожно выглянул из-за поленницы. Между рядами дров, неестественно вывернув руку, без всякого движения лежал человек в дорогом пальто. Его котелок, слетевший с головы, валялся в трёх шагах, мятый и грязный. Рядом с подельником, привалившись спиной к поленнице, сидел второй джентльмен, одетый так же, как и первый, с тонкими чертами лица и франтовато завитыми усиками, на которые капала кровь из разбитого носа. Над ним чёрной тенью нависал Распутин. С Григория слетели парик и накладная борода, и Непенин заметил, насколько тот осунулся и похудел. От старого распутинского образа не осталось почти ничего. Черты лица заострились, кожа обветрилась и посерела… Только глаза… Хотя во взгляде моряк тоже прочитал нечто новое, а потому – пугающее. Григорий поморщился, коротко посмотрев на адмирала.

– Быстро идите в вагон, никуда не сворачивая и не отвлекаясь. Догоню на перроне.

Непенин кивнул и не оглядываясь, пошёл к поезду, стараясь не споткнуться о разбросанный мусор и не поскользнуться на замёрзших жёлтых лужах.

– Итак, повторяю свой вопрос, – обратился Распутин к шпику, убедившись, что адмирал ушел. – Имя, фамилия, должность, суть задания, кто командует операцией?

Лежащий на земле соглядатай, скосив глаза на своего товарища, не подававшего признаки жизни, как рыба, несколько раз беззвучно открыл рот и прохрипел что-то невразумительное, отчего на губах появилась светло-розовая пена.

– Кажется, перестарался, – досадливо пробормотал Григорий, наклонившись ниже, чтобы лучше слышать раненого. Это его и спасло. Над головой что-то противно свистнуло, щёлкнуло и врезалось в поленья настолько смачно, что полетели щепки. Не дожидаясь продолжения, Распутин резко, насколько мог, прыгнул в сторону, одновременно выдёргивая из под полы приватизированный люгер, но не успел направить оружие в сторону предполагаемой опасности. Ещё один щелчок. Руку словно обожгло кипятком, и пистолет беспомощно брякнулся о мёрзлую землю. «Хочешь жить – меняй позицию, двигайся»! – вспыхнуло в памяти наставление Ёжика. Сделав шаг за опору крыши, Распутин, наконец, смог поднять глаза и увидел стоящего в трех шагах мужика с характерным чубом над карими, глубоко и широко посаженными глазами, большим носом с горбинкой, казачьими усами. Плеть в руке этого военизированного селянина в бекеше, цивильных штанах, заправленных в высокие сапоги, совершала завораживающие поступательные движения, и конец её со свистом рассекал воздух, не давая никакой возможности высунуться из-за спасительной деревяшки. «На конце что-то тяжелое, как свинчатка. Один удар в голову и я – труп», - с грустью констатировал Распутин, прячась за стонущее от ударов дерево и тоскливо осматриваясь. Пути к отступлению нет. Слева и справа – длинный трехметровый коридор, огражденный поленницами. Только тут, за толстой балкой, есть какая-никакая защита. Понял это и нападавший, переместившийся к краю поленницы мягким шагом, не переставая работать нагайкой. Вот шаг, вот ещё шажок… И тут позади него мелькнула тень. Треск выстрела так был похож на удары хвостатой плети, что Распутин не сразу понял, что произошло. Но нападавший вздрогнул, резко развернулся в противоположную сторону, замахнулся… Четыре дробно прозвучавших друг за другом пистолетных хлопка, почти слившихся в автоматную очередь, прервали его движение и отбросили в сторону Распутина.

Отступив на шаг, Григорий присел на корточки и одной левой рукой начал обшаривать тело. Правая, онемев, беспомощно повисла плетью.

– Ты не ранен? Всё в порядке? – Анна, опустила пистолет, но с места не двигалась, осматривая поле боя и озираясь по сторонам, не появится ли кто посторонний на поднятый шум.

– Теперь – да, – пробормотал Григорий, заканчивая обыск. – Подожди, сейчас не до тебя…

Совершенно неожиданно для Григория, Анна шмыгнула носом, спрятала свой браунинг в муфточку, тихо развернулась и пошла к поезду, опустив голову и спотыкаясь через шаг, как больная лошадка…

– Кажется, я опять ляпнул что-то не то, – пробормотал Распутин, заканчивая потрошить карманы агентов. – Аня! Подожди!

- «Аня, подожди, не до тебя»… - возмущённо шептала женщина, выбираясь из дровяных катакомб. – Я нарушаю все инструкции, бросаю свой пост, бегу, потеряв голову, в какие-то трущобы, стреляю в какого-то бродягу с плёткой, а он нашёл только эти слова! Сухарь! Солдафон! Созвездие манёвров и мазурки!

– Аня! Постой! Я совсем не то хотел сказать! – прозвучало у неё за спиной по-особому жалобно…

Ревельская обернулась. Григорий стоял, зажав правую руку в районе кисти и виновато улыбаясь. Она хотела броситься к нему также стремительно, как и бежала на помощь из поезда, но обида заставила её умерить пыл, подойти степенно, выпрямив спину и гордо подняв подбородок.

– Так что вы хотели сказать мне, товарищ полковник.

– Я тебя люблю, – улыбнулся Григорий. – Ты – самая добрая и самая красивая. И здесь, и в будущем. Только я абсолютный чайник и представления не имею, как полагается правильно признаваться в любви в начале XX века, каким образом и куда засылать сватов… И в голове у меня сейчас шикарный кавардак…

Анна опустила глаза и упёрлась взглядом в кисть Распутина. На побелевших пальцах алела тонкая дорожка и на полы пальто, на ботинки, на утоптанный снег скатывались ярко-красные бусинки.

– Ты всё-таки ранен! Больно? – мгновенно отреагировала она, протягивая руку.

Григорий перехватил её пальцы и поднёс к своим губам.

– Ерунда. Царапина. До свадьбы заживёт…

* * *

Ну какая же романтика в путешествии по железной дороге без чая?! Однако в синих и зеленых вагонах чай в подстаканниках с разной полагающейся снедью не разносили. Пассажирам первого и второго класса, сидя в роскошных креслах, не следовало обгладывать куриные косточки, чистить яйца и хрустеть булкой, пусть даже французской. Полагалось ходить в вагон-ресторан. Это публика попроще вполне могла достать припасы, поделиться с соседями, распить с ними заранее припасенное горячительное, а на станциях, где стояло нечто подобное современным кулерам с горячей водой, можно было сбегать во время остановки за кипяточком и устроить чаепитие с попутчиками.

Распутин внёс изменения в традиции и на правах раненого потребовал доставить чай в купе, настояв на сервировке теми самыми знаменитыми подстаканниками. Он с удовольствием прихлебывал темно-вишневый напиток в то время, как Анна знакомила Непенина с разведывательной информацией, полученной в результате лихого налета на шведские земли.

– Агентами банкирского «интернационала» в правительстве являются товарищ министра путей сообщения Юрий Владимирович Ломоносов[24], министр внутренних дел Протопопов, ещё три десятка чиновников второго разряда. Но главный агент фининтерна – министр финансов Пётр Львович Барк, заключивший крайне невыгодные договоры о займах, обеспеченные отправленным в Англию русским золотом[25]. Совсем недавно, 2 января 1917 года при поддержке Барка в Петрограде открылось первое отделение американского «National City Bank». Первым его клиентом стал Михаил Иванович Терещенко, землевладелец и сахарозаводчик, правая рука Гучкова, получивший кредит в сто тысяч долларов на уникальных условиях – без предварительных переговоров, указания цели займа, обеспечения и условий погашения. Все вышеперечисленные лица – Протопопов, Барк, Ломоносов, Терещенко – ранее участвовали вместе с Ашбергом в создании специального Заготовительного военного комитета во главе с генералом Алексеем Васильевичем Сапожниковым, уполномоченным закупать оружие и прочие товары напрямую у американских производителей. До начала 1917 года через комитет Сапожникова и Nia Banken прошло 800 контрактов на сумму пятьсот миллионов долларов. При этом более восьми миллионов осело в петроградском отделении Сибирского банка на счете Мечислава Козловского и было направлено на организацию боевых революционных дружин внутри России.

– Можно подробнее о представителях морского и военного ведомства, – лицо Непенина напоминало гипсовую маску, и только глаза жили своей жизнью, смешивая в равных дозах тоску и гнев.

– От генерала Сапожникова нити ведут к генералу Крымову, а от него – к Алексееву, Рузскому, Теплову… Кроме начальника Штаба Ставки генерала Алексеева, в заговоре участвуют командующие фронтами: Северного – генерал-адъютант Рузский, Юго-Западного – генерал Брусилов, Западного – генерал Эверт. Все они выполняют указания председателя Думы Родзянко и его соратника Гучкова. Думская оппозиция, в свою очередь, имеет широкую и всестороннюю поддержку великосветского общества, входящего в свиту императора. В списках Ашберга значатся фамилии графа Дмитрия Шереметьева, графа Александра Воронцова, графа Альфреда Велепольского, князя Павла Енгалычева, князя Виктора Кочубея, князя Михаила Кантакаузена, отца и сына – князей Белосельских, генерала Ильи Татищева, генерала Максимовича, Свечина, Гадона, графа Нирода. Все эти генералы, адмиралы, князья и графы – носители наиболее известных фамилий – Куракины, Барятинские, Оболенские, Горчаковы, Трубецкие, Шуваловы так или иначе вовлечены в государственный заговор, финансируемый из британского Сити и американского Уолл-стрит…

– Что стало известно о Балтийском флоте?

– В вашем штабе, Адриан Иванович, летом 1916 года образовался офицерский кружок, в который входят капитан 1-го ранга князь Михаил Борисович Черкасский, ваш флаг-капитан по оперативной части штаба Балтийского флота капитан 2-го ранга Иван Иванович Ренгартен, начальник разведки штаба лейтенант Федор Юльевич Довкон, сдавший всю картотеку разведки Балтийского флота французам. А те поделились с немцами… Они были в курсе того, что в октябре-ноябре 1916 года существовала придворная интрига, цель которой – провести морского министра Григоровича в премьеры. Но она не увенчалась успехом и правительство возглавил Александр Федорович Трепов…

– Значит, всё-таки Ваня…

– Ренгартен был его летописцем, но не ключевой фигурой… И даже адмирал Максимов – только исполнитель…

– Неужели сам Григорович?

– Недаром его за глаза зовут Вор Ворович. Как и многим другим, ему дали возможность поживиться на казнокрадстве, вывезти украденное в Британию и Америку, а потом предъявили ультиматум: потеря всего капитала и передача газетчикам подробностей о том, каким образом он был нажит, или беспрекословное выполнение распоряжений заговорщиков из центра управления в британском посольстве.

– Господи! Это же катастрофа!.. Неужели около государя нет такого верного и правдивого слуги, который прямо и открыто доложил бы ему, что так дальше продолжаться не может. А ведь пожар уже горит, и только слепцы да заведомые враги Царю не видят этого…[26]

– Императора предупреждали и не раз, – вставил своё слово Распутин, – весь вопрос лишь в том, желает ли он слушать эти предупреждения, есть ли у него силы предпринять какие-либо действия для предотвращения заговора.

– А что может предотвратить ТАКОЙ заговор? – не удержался от язвительности Непенин.

– Расстрелы, – ответил Распутин так буднично, словно говорил о походе на рынок за зеленью.

– Как в 1905 м?

– Нет. Тогда расстреливали рабочих и крестьян. А требуется… И, кстати, тогда тоже требовалось – казнить взяточников и казнокрадов.

– И многих лишить жизни?

– Нет, немногих, тысяч пять-десять, не больше, – серьезно ответил Распутин. – Ещё столько же воров и спекулянтов из числа земгусаров и подрядчиков… И переворота можно будет избежать. А теперь сами себе ответьте на вопрос – способен ли наш государь пойти на такие репрессии? Да, он записал в своём дневнике горькую фразу «Кругом измена, трусость и обман». Так оно и есть. Но царь сам назначил на должности неверных, трусливых, вороватых генералов и министров…

– Вы хотите сказать, что корень зла гнездится именно в элите общества?

– А он всегда гнездится только там! Народ способен на бунт, по-русски бессмысленный и беспощадный, но для этого в него надо долго тыкать палкой.

– А народ предан правящей династии?

– Я такого не говорил…

– Руки с Уолл-стрит дотянулись и туда?

– Банкиры – люди обстоятельные. Ведут свою работу сразу во всех слоях общества. Хаос должен быть повсеместный. Ни одно сословие, ни один класс не должен остаться вне революционного процесса. Главное действующее лицо, финансирующее это дело – Абрам Животовский – крупнейший банкир России, а по совместительству дядя и свёкр интернационалиста Троцкого, он же компаньон Барка и заводчика Путилова, акционер «Русско-Азиатского банка», совладелец «Шведско-Русско-Азиатской компании» вместе с Ашбергом. Именно через этот банк и эту компанию от имени министра финансов Российской империи Барка в 1916 году пошли официальные закупки оружия в США для российской армии, на что моргановский Guaranty Trust выделил 50 млн долларов кредита, три четверти которого сразу же разошлось по частным счетам…

Непенин уронил голову на руки и спрятал лицо в ладонях, а Распутин невозмутимо продолжал.

– Деловым представителем Животовского в США является Соломон Розенблюм, известный также, как офицер британской разведки Сидней Рейли. Офис, где Рейли ведёт деловые операции, находится в Нью-Йорке по адресу Бродвей 120, как и American International Corporation, и Федеральный резервный банк Нью-Йорка. В одном кабинете с Рейли работает некий Вайнштейн, владелец газеты «Новый мир», редактором которой является известный по 1905 году профессиональный революционер Троцкий, а в состав редколлегии входят социалисты Бухарин, Коллонтай, Урицкий, Володарский, Чудновский. В этом же здании располагается и банковская контора Вениамина Свердлова, близкого друга Розенблюма-Рейли и брата другого профессионального революционера Якова Свердлова, также одного из активных боевиков революции 1905 года в Екатеринбурге…

– Гриша! Стой! – прокричала Анна, бросаясь к Непенину, голова которого бессильно упала на вагонный столик…

Глава 14. Бывших разведчиков не бывает

Страшные слова Распутина о мощи и глубине заговора, паутина которого оплела все ростки общества в России и за границей, ранили адмирала, будто гвозди, вбиваемые в голову. Он физически ощущал, как безжалостные факты разрывают плоть, превращают мысли в крутой кипяток, заливающий горючей смесью уши и глаза… Красная пелена опустилась, заслоняя пейзаж за окном. Непенин растворился в этом розовом, вязком тумане. Он взмахнул руками, и устойчивое марево вокруг стало послушно расползаться, как ветхое полотно, а за ним открылся его родной город Петербург. Во время войны адмирал так и не научился называть столицу Петроградом. Невообразимо яркий и контрастный в закатных лучах солнца, просвечивающего сквозь гюйсы и парадную расцветку боевых кораблей на рейде Невы, город лежал перед адмиралом, как на ладони. Солнечные брызги стелились по ледяному покрову, взбирались на снежные крыши и упирались в массивную темно-синюю грозовую тучу, блестящую, будто полированную, неподвижно висевшую над городом Петра и флотом России. Внутри серой мглы происходило движение, её края то раздувались, то обмякали, как если бы в мешке из твердой тягучей материи барахталось невиданное, громадное существо. Вдруг самый низ, обращенный к городу, разорвался, разошёлся рваными краями в разные стороны, и с неба полился ослепительный ярко-красный свет, плотный настолько, что казалось, его можно потрогать руками. Багровый столб уперся в брусчатку на Дворцовой площади, расплавил снег, мостовую, и в образовавшуюся дыру хлынула талая вода. Пурпурный протуберанец ширился, от него по земле потекли в разные стороны извилистые ручейки магмы, от которых поднимались вверх и упирались в небо багровые гейзеры. Городские улицы исчезали за полупрозрачными сполохами, как за ширмами. Неву и стоящие на ней боевые корабли, не снятые с якоря, заволокло стеной тумана… На глазах адмирала красным ливнем смывало всю его жизнь, всё ценное и значимое, а он, оцепенев, ничегошеньки не мог сделать. Глубокая зловещая расщелина разделяла Непенина и столицу империи. Адриан Иванович стоял у края обрыва, а возле ног курился белёсый пар, поднимающийся из чрева земли.

– Говорят, что познать глубину бездны можно лишь прыгнув в нее… – гулко раздался позади адмирала зычный командирский голос, – но я бы не советовал. Внутри нас тоже таится бездна, космос и хаос.

Непенин обернулся. На узком гребне стоял офицер в совершенно незнакомой военной форме. Чёрный, как смоль, кожаный плащ, опоясанный ремнём, венчали малиновые петлицы с лавровой ветвью и золотые генеральские погоны. На фуражке с чёрным околышем и малиновым верхом горела пятиконечная рубиновая звезда, светящаяся изнутри. Непенин пытался, но не мог рассмотреть лицо генерала. Мешал взгляд незнакомца из под козырька фуражки, слепящий, словно солнечный зайчик. Он беспощадно бил по глазам, заставляя щуриться и отворачиваться.

– Вас так огорчил рассказ Григория? – участливо спросил генерал. – Полноте, Адриан Иванович. Ничего нового он не мог вам рассказать… Так, несущественные детали. Вы всё прекрасно знали и раньше. И про взяточничество, и про шкурное кумовство, и про казнокрадство, и жуткую некомпетентность, за которую на фронте платили кровью… Мне ли рассказывать про высокородное чванство, бесившее вас при посещении штабов и великосветских раутов?

– Вы не понимаете! – сокрушённо махнул рукой Непенин, неожиданно присел на удивительно тёплый камень, устало опустив ноги с отвесной скалы. – Эти люди – опора трона! Благороднейшие, древнейшие фамилии! И они в заговоре с гешефтмахерами! Это же конец самодержавию, конец династии, а значит – конец России!

– Да вы, Адриан Иванович, мастер обобщать! – генерал присел рядом с адмиралом, болтая над пропастью ногами, словно сидя на качелях. – Это что же, у вас Россия началась 300 лет назад? А раньше? До Романовых? Неужто не было её-матушки? А куда же тогда деть Юрия Долгорукого и равноапостольного князя Владимира, Александра Невского и Дмитрия Донского? Куда прикажете отправить Минина и Пожарского? Кстати, о последних. Ну-ка, вспомните обстоятельства их подвига! Ведь смута в России началась сразу после громогласных побед русского оружия! Были присоединены Казанское и Астраханское ханства, русские утвердились на Северном Кавказе, открыли пути в Сибирь. На службу к царю перешли донские, терские, волжские, яицкие, днепровские казаки. Государева армия разгромила Ливонский орден, Москве покорилась значительная часть Лифляндии. Русские корабли вышли на просторы Балтики. Русские полки громили литовцев и шведов, а московская дипломатия перессорила их между собой. Огромная татарско-турецкая армия полегла в битве при Молодях. Казалось, Россия вознеслась на вершину славы, не так ли?

Генерал подхватил щебенку и небрежно швырнул её в молочную взвесь. Раздался мокрый шлепок. Камень подскочил, будто упал на что-то твердое, и лишь потом нехотя погрузился в туман.

– Все эти успехи крайне встревожили Европу, и в России один за другим стали возникать боярские заговоры, – продолжил он. – Их нити явственно тянулись за границу, в вечный город к Папскому престолу. За Ватиканом тогда тоже стояли крупнейшие банковские дома Европы: Фуггеры, Медичи, Саккетти, Барберини. На Тридентском соборе латинское духовенство разработало и приняло программу Контрреформации – наступления на иноверцев, спустив с цепи орден иезуитов – первую в мире профессиональную международную спецслужбу. Именно этим «рыцарям плаща и кинжала» сначала удалось убить сына Ивана Грозного, а потом и его самого… Что вскинули брови? Вы тоже учили историю по картине Репина? Это как раз тот случай, когда гениальность художника затмила исторические факты. Ну да Бог с ним. В данном случае важен результат. После филигранной операции, проведенной западными спецслужбами в симбиозе с банкирами, на Руси был совершен дворцовый переворот. Никто и оглянуться не успел, как в столице государства на трон уселся ставленник Запада. Практически все знатные бояре клялись ему в преданности, войска присягали полками, мещане – городами. Грабежи и погромы прокатились по всей Руси, как пожар по сухой траве. Поля не засевали. Трупы с дорог, площадей не убирали, и их доедали одичавшие собаки. Зато Европа рукоплескала! Когда отряды самозванца вступили на русскую землю, в Венеции вышла книга «Повествование о замечательном, почти чудесном завоевании отцовской империи юношей Дмитрием». Она в точности, слово в слово, пересказывала легенду о «спасении царевича», которую озвучивал во всех речах и воззваниях сам Лжедмитрий. В рекордные сроки это сочинение перевели с итальянского языка на немецкий, французский, испанский, латынь и распространили по Европе баснословными для того времени тиражами. А при варшавском дворе в те годы открыто провозглашалось, что Россия должна стать «польским Новым Светом». Покорение русской земли приравнивалось к испанскому завоеванию Америки. Русским отводилась судьба индейцев. Их требовалось перекрещивать и обращать в рабов. У вас аналогии не напрашиваются? Наверняка в то время многим чудилось, что Россия погибла и уже никогда не возродится. А вот поди ж ты!

– Вы очень интересный собеседник…

– Артём Аркадьевич. К вашим услугам.

– Да, спасибо, я запомню… Признаюсь, я действительно всё это знал, и про смуту в XVII веке, и про нынешних небожителей у престола… Но знания не раскрывают мотивы столь самоубийственного поведения высшего сословия, не объясняют желание разрушить свой собственный дом и оказаться без крыши над головой…

– Во все времена проблемы на Руси начинались с желания элиты жить в соответствии с западными стандартами изобилия, без оглядки на отечественные возможности. И при Рюриковичах, и при Романовых. За одно лишь правление Екатерины II затраты дворян и купцов на роскошь выросли в три раза, а впереди маячил XIX век, названный публицистом Меньшиковым «столетием тревожно-быстрого упадка народного благосостояния в России». Вы читали Михаила Осиповича? Очень рекомендую! В 1901 году он писал:

«Желая иметь все те предметы роскоши и комфорта, которые так обычны на Западе, мы вынуждены отдавать ему не только излишки хлеба, но, как Индия, необходимые его запасы. Народ наш хронически недоедает и клонится к вырождению, и всё это для того, чтобы поддержать блеск европеизма, дать возможность небольшому слою идти нога в ногу с Европой».[27]

Понимаете ли, речь идёт об изъятии у народа не только прибавочного, но и доли необходимого продукта, как цены за жизнь части верхушки по стандартам буржуазного Запада. Что такое прибавочный и необходимый продукт, знаете? Нет? О марксистской теории пусть вам Гриша рассказывает. А я сейчас про другое – про роль личности в истории. Так вот, любезный мой адмирал! Судьба с появлением в ней Гриши подарила вам уникальный шанс, а уж воспользуетесь им или нет – зависит только от вас. В любом случае, с Непениным или без него, Россия перетерпит и эту, и любую другую смуту, выживет, возродится, как птица Феникс из пепла, оставляя нам грешным решать – с кем мы? С Отечеством или без него. Причём решение человека быть «без России» самым загадочным образом приводит его в стан врагов России. Выбирайте, Адриан Иванович! Время не ждёт!

Генерал повернулся к Непенину, подмигнул и вдруг, коротко размахнувшись, залепил пощёчину.

Охнув и пошатнувшись от неожиданности, адмирал, наполнившись гневом, вскричал:

– Да что вы себе позволяете, милостивый сударь!..

…И открыл глаза. Он лежал на диване. Вагон мерно покачивался на железнодорожных стыках. Напротив стояла Анна, испуганно вытаращив глаза, а чуть поодаль, у окна, с окровавленным полотенцем через плечо, сидел Распутин.

– Аня, я же говорю, что проводить реанимационные мероприятия и шлёпать по щекам должна именно ты, – широко улыбаясь, заявил Григорий. – Если бы его высокопревосходительство очнулся, увидев перед собой мою физиономию – пришиб бы. Мне и до дуэли дожить не светило. В силу нашего разного социального статуса таковая вообще невозможна…

– Простите, Адриан Иванович, – пролепетала Анна, – я, наверно, перестаралась… Просто вы так долго не приходили в себя.

– Паяц! – проворчал Непенин, обращаясь к Распутину и оглядываясь вокруг. – Стало быть, мне всё это привиделось?

– Нет, всё было всамделишное, – щебетала Аня, сворачивая окровавленную простыню, – у вас случился гипертонический криз и, чтобы не было удара, Гриша… Григорий Ефимович немедленно решил произвести кровопускание, не дожидаясь помощи на ближайшей станции.

– К сожалению, я некоторое время, как доктор, буду недееспособен, – вздохнул Григорий. – Все делала Аня.

Непенин заметил, что правая рука Распутина перебинтована у запястья и висит на перевязи.

– Аня – молодец. Крови не боится. Рука твёрдая. Надрез сделала уверенно. Нас обоих успешно перевязала. А я получил незабываемые впечатления. Не каждый день, знаете ли, дама в моем присутствии охаживает по щекам целого адмирала.

– Ты несносен, – фыркнула Анна.

– Я бы, конечно, предоставил вам возможность еще отдохнуть, но, к сожалению, нам скоро выходить.

– А разве мы не в Петербург? – удивился Непенин, – билеты ведь до конечной.

– Это маленькая уловка на случай, если кто-то телеграфирует из Гельсингфорса, и нас попробуют перехватить на столичном вокзале. Нет, наш пункт назначения – Сестрорецк.

– Сестрорецк? Никак не ожидал. Вы решили посетить тамошний курорт? Так ведь не сезон.

– Курорт – это хорошо. Думаю, вам тоже не повредит, – кивнул Распутин, – но меня в этом райском уголке больше привлекает уединенность, близость к Питеру, возможность добраться до него по морю и по суше, местный оружейный завод и общий знакомый, активно зазывавший нас обоих погостить, когда будет оказия. Вот она и случилась.

– Намекаете на Алексея Ефимовича?

– На него. Нам для дальнейшей работы позарез нужна база в тихом месте, вдали от шума городского, но с хорошим транспортным сообщением. Генерал Вандам озаботился решением этой задачи. Благо, у него после отставки времени свободного было достаточно.

– А вас не смущает, что вы возитесь с отставниками?

– Дорогой вы наш Адриан Иванович, – посерьёзнел Распутин, – разведчиков бывших не бывает.

* * *

Разница между прибытием поезда на столичный вокзал и провинциальный полустанок ощущается не только визуально. Большой город давит, прижимает к земле, заставляет принять его ритм и жёстко ему соответствовать. Выходя на перрон в столице, путешественник сразу ощущает собственную ничтожность. Вокруг столько важных персон, спешащих по неотложным делам! Даже сталкиваясь лоб в лоб с приезжими, они смотрят сквозь них вдаль, за горизонт, и собственная государственная значимость плещется в их глазах, переливается через край, низвергается чем-нибудь уничижительным от издевательски-вежливого «не соблаговолите ли пропустить», нейтрального «посторонись!» до хамского «ну, что растопырился, словно на цистерне из Владивостока приехал, вали с дороги!»… Даже лакеи и те преисполнены чувства особого, столичного достоинства, отчего напоминают индюков, неудачно скрещенных с попугаями. Сбивает с панталыку столичная суета. Мельтешение перед глазами, создаваемое праздными прохожими, повозками, курьерами, уличными торговцами, блюстителями порядка и лицами неясного социального происхождения, рождает стойкое желание забиться куда-нибудь в укромный уголок и переждать, когда этот дурдом хоть немного успокоится.

Совсем другое чувство испытывает человек, выходящий на перрон провинциального полустанка. Здесь даже мухи летают медленнее, а частота, с которой дворник машет метлой, составляет малую толику от активных колебаний его столичного коллеги. Зато у пассажира создаётся благостное духоподъёмное чувство, будто именно его тут ждали-ждали и наконец-то дождались. Как минимум, каждый приехавший становится объектом пристального любопытства, как максимум – мишенью всех известных в этой местности маркетинговых приёмов облегчения его кошелька. Но даже такое внимание всё равно радует, ибо быть в его центре всегда приятно.

Сегодня скромный полустанок Сестрорецка был не по сезону оживлён. В центре расположился духовой оркестр местных пожарных и небольшой, но ладный строй в военных мундирах. Редкие в это время года обитатели городка перешёптывались и подтягивались ближе, гадая, что за важную птицу занесло в их края.

Распутин с Непениным недоумевали, услышав звуки оркестра. Робко выглянув из вагона, они с удивлением оглядели ряд блестящих на солнце касок и духовых инструментов, переглянулись и сделали первый шаг на перрон.

– Ваше высокопревосходительство! – чёткий, натренированный голос профессионального военного прервал марш и заставил оглянуться. – В честь вашего прибытия, а также приезда нашего боевого товарища, почётный караул отряда особого назначения атамана Пунина построен! Исполняющий обязанности командира отряда, отставной штабс-капитан Ставский!..

Глава 15. Другой России у меня для вас нет…

– Здравствуйте, Михаил Афанасьевич! Не ожидал вас здесь увидеть.

Распутин с любопытством разглядывал Булгакова, пока тот осматривал Григория и делал перевязки.

– Да где ж мне ещё быть? Так получилось, что организованный вами походный госпиталь оказался самым близким к Митаве, а я – единственным квалифицированным лекарем при нем. И текли к нам санитарные обозы, пока фронт не укатился на Запад. После всей этой некрасивой истории с судами офицерской чести он стал единственным местом, где лечились пунинцы. Прямо на той мызе у реки Аа нас всех нашёл генерал Вандам и организовал эвакуацию раненых сюда, в Сестрорецк. Не мог же я их оставить без присмотра. Крайне интересно и познавательно было наблюдать прооперированных вами. Методика лечения частично открытой раны впечатляет и требует популяризации, чем я сейчас и занимаюсь – пишу работу для нашей академии…

– А как ваш крестник?

– Яша? Ещё не бегает, но уже порывается. Вам, как своему спасителю, он приготовил сюрприз, но об этом расскажет сам…

– А что за некрасивую историю вы упомянули?

Булгаков присел на стул, поморщился, словно ему предложили вспомнить вчерашнюю пьяную драку.

– Наши охотники захватили штаб 8й германской армии во главе с фон Кирбахом. Но захватили, как оказывается, нечестно, уронив офицерское достоинство…

– Это про переодевание в немецкую форму?

– Именно! По всем полкам прокатилась очень хорошо организованная волна собраний и заочных судов, где возмущенная офицерская общественность клеймила позором недостойные методы, не соответствующие понятиям русского офицерского корпуса. Всё произошло так быстро, массово и слаженно, что даже у нейтральных наблюдателей закралось подозрение о наличии единого сценариста и режиссёра этого действа.

– Стало быть, все фронтовики в едином порыве осудили? – огорчился Распутин.

– Что вы, конечно нет! Дело иногда доходило до дуэлей! Но распоряжение «осудить» пришло с такого верха, – Булгаков перевёл взгляд на потолок, – а штабисты, проводившие собрания, оказались настолько настойчивы, что голоса поддержавших операцию потонули в сонме возгласов «распни его». В результате все офицеры пунинского отряда подали в отставку, и если бы не генерал Вандам…

– … тоже оказавшийся в отставке…

– Да, за отказ принести извинения фон Кирбаху и за публичное оскорбление, нанесенное союзникам в лице майора британской армии… Всё время забываю его фамилию…

– Торнхилл?

– Он самый!

– Майор тоже осуждал неправильные методы ведения войны?

– Наоборот – попытался предложить своё покровительство. Как он сказал, «несправедливо обиженным самодержавием у нас есть что предложить». Намекал на сотрудничество с ним ради изменения ситуации… Вот генерал и не выдержал…

– Понятно. Значит во врагах у нас еще и англичане.

– Совсем нет. Их эмиссар еще раз появлялся здесь совсем недавно. На этот раз шпак статский. Вежливый, учтивый до приторности, рассыпался в комплиментах. А до него наведывались французы. Тоже сочувствуют. Сулят помощь, но предлагают подписать какие-то бумаги…

– А как звали посетителей, не запомнили?

– Британцев даже не видел. А с французами общался. Самый шустрый из них – с немецкой фамилией – капитан Дальберг..

– Как тесен мир…

– Знакомы?

– Не лично, но очень детально… Что хмыкаете, Михаил Афанасьевич?

– Да вот, осматривая ваши раны, убеждаюсь, что вы – человек необычный не только духом, но и телом… Ума не приложу, почему они так медленно заживают. Чистые, не воспалённые… С рукой вам просто повезло. Кожу, как бритвой срезало и ушиб, само собой, а сухожилия целы. Беспокоит?

– На удивление – нет. Уже знаю, что болезненные ощущения пройдут в течении трех дней, а заживление…

– Вот и я о том же… Ну хорошо, будем наблюдать. Я – за вами, а вы – за всем остальным. Очень ждали вас, Григорий Ефимович, очень… Каких только сплетен не наслушались, каких только историй не напридумывали, когда узнали, что вы – тот самый Распутин…

– Надеюсь, в этих историях я был не слишком отрицательным, – хитро подмигнул Григорий.

– Наоборот! После ваших подвигов под Митавой нашлись те, кто видел вас и под Гумбиненом, и под Перемышлем, и даже на Кавказском фронте.

– Какая богатая география!

– Так у нас тут, почитай, две сотни штыков и сабель собралось. Со всех фронтов. После эвакуации прибыло лишь два десятка. Офицеров-пунинцев Вандам собрал, а за ними остальной народ подтянулся – казачки пунинские прибились, сочувствующие из других полков, кто не согласился с такой несправедливостью… Все приехали здоровье поправить, а на самом деле – поддержать друг к другу. Дачи генеральской давно уже не хватает. Размещаются кто как может. Все жаждут дела, ждут чего-то… Чувствуют, что кипит всё вокруг, дрожит земля под ногами, как вулкан просыпается, а что делать – не понимают. Может вы подскажете?

– Две сотни, говорите?

– Да, и все ребята лихие, понюхавшие пороху… Хотел бы пригласить вас, Григорий Ефимович, прогуляться по чудному городу Сестрорецку. Аппетит нагуляем и заодно с народом поговорим. Тут недалеко – ни замёрзнуть, ни утомиться не успеете.

* * *

В начале прошлого века о Сестрорецке могли написать: «городок… с чистенькими улицами и веселыми домами». Три главных района – Канонирский, Дубковский, Новые места – вмещали в себя триста пятьдесят дач, каждая – с обязательным балконом, террасой, небольшим садиком. Три парка – Верхний, Средний и Нижний – создавали тенистый уют и погружали в первозданную природу. В Сестрорецке были свои фишки: если на башенке поднят флаг, значит, хозяин приехал на отдых и приглашает соседей в гости. Политес столичных приёмов игнорировался. В гости ходили запросто, создавая непередаваемый привкус семейного уюта.

Григорий помнил Сестрорецк совсем другим, по студенческим халтуркам на «Скорой помощи» в начале девяностых, когда это был унылый заштатный городишко с обшарпанными многоэтажками, небрежно разбросанными по берегу Финского залива, забивающими своим квадратно-гнездовым уродством весь окрестный ландшафт. Но в 1917 Сестрорецк соответствовал термину «курорт», являя собой своеобразную панацею, убежище от агрессивной городской среды и деструктивных элементов нарождающейся урбанистической субкультуры. Кроме частных дач, свои ведомственные пансионаты на курорте разместили школа Женского Патриотического общества, Общество школьных дач для средних учебных заведений, Сенатская типография, Экспедиция заготовления государственных бумаг… Всех не перечесть. Одно из капитальных зданий санатория «Ермоловка» целиком оккупировал Вандам, заплатив за аренду своё годовое генеральское жалование. Солидное двухэтажное строение с соответствующим названием и духоподъёмной припиской на вывеске «для выздоравливающих и нервных» находилось всего в двух сотнях шагов от приёмной Булгакова и многообещающе манило ароматами из кухни. Но зайдя в холл, Распутин понял, что до ужина доберется не скоро. В помещении, превращенном в своеобразный клуб, было тесно, шумно, дымно, но зато тепло и весело. Григория тут ждали, и судя по пустым чашкам, вазочкам от печенья, бокалам и бутылкам вина, ждали давно. Два десятка пар глаз уставились на него, кто с плохо скрываемым любопытством, кто с недоумением и недоверием, кто-то – изучающе и оценивающе, словно увидев первый раз в жизни. Присутствие Станислава Балаховича, признавшегося под Митавой, что узнал в коллежском асессоре Распутина, свидетельствовало о полном раскрытии инкогнито. Офицеры смотрели на Григория, не понимая, относиться к нему, как к полоумному «святому старцу», про оргии которого и шашни с царской четой писали все газеты, или как к боевому товарищу, возглавившему уничтожение германских застав в битве под Митавой, спасавшего раненых и отчаянно рубившегося на старой мызе с уланами кайзера? Зато среди глаз, устремлённых к нему, не было равнодушных. «Кажется, намечается политинформация „о текущем моменте“», - просёк Григорий.

– Здравия желаю, защитники Отечества! – зычно, как на плацу, выкрикнул он, с удовольствием наблюдая округлившиеся глаза и удивленные брови присутствующих.

Насладившись замешательством среди офицеров и выслушав звучащие вразнобой приветствия, Распутин стряхнул с плеч пальто и вопросительно уставился на Ставского, принявшего на себя роль неформального лидера.

– Чайком напоите, служивые? Или будем на сухую разговаривать?

Народ прорвало. Все разом загомонили, обступив Григория, превратив степенные неторопливые посиделки в пчелиный улей. Каждый хотел пожать руку, похлопать по плечу или просто прикоснуться, убедившись, что он живой человек, а не бестелесный призрак.

– Нам, конечно, приятно слышать такое обращение, – сказал Ставский, когда гул голосов немного утих, и Распутина усадили за стол, – но тут такое дело, Григорий Ефимыч… Не хочет нас Отечество видеть своими защитниками, поэтому мы уже и не служивые…

По залу прокатился гул одобрения.

– А вам, господа, стало быть, особое приглашение нужно, чтобы защищать Отечество? Или оно для вас теперь и не Отечество вовсе? – без тени улыбки спросил Распутин и, не давая разрастись возмущенным возгласам, продолжил. – Мы ведь Россию матушкой величаем не просто так, не для красного словца, а с глубоким практическим смыслом. Вспомните своё детство. Сколько раз нам казалось, что наша мама несправедлива к нам? Разве не случалось, что она действительно наказывала нас, не разобравшись, по навету, просто потому что устала, ошиблась? Кто не наматывал в детстве слёзы на кулак из-за незаслуженных, несправедливых семейных ссор и обид? И что? После этого ваша мама переставала быть родной, единственной? Неужели вы отказывались любить и защищать её? Так и с Отечеством. Оно может быть несправедливо и даже жестоко, но другой России у меня для вас нет. Придётся выбирать – или жить с ней, такой, какая есть, или отречься и перейти в стан нанавистников. На нейтральной полосе не останешься. Так можно было сделать до войны, а сейчас слишком поздно.

Просторный холл гостиницы погрузился в звенящую тишину. Если бы сюда сейчас зашёл человек с плохим зрением, ему бы показалось, что помещение пусто. За окном крупными ватными хлопьями падал снег. Сквозь него мимо сугробов поспешал по своим делам чиновник в шинели с поднятым воротником и летней фуражке. Вдалеке шумел приближающийся поезд, а в санатории «Ермоловка» время остановилось. Звякнула ложечка, упавшая в пустую чашку. Офицеры встрепенулись, начали переглядываться, с задних рядов послышался чей-то настойчивый шёпот, больше похожий на жужжание шмеля.

– Стало быть, мы обречены на защиту престола и Отечества, независимо от того, гладят нас по шёрстке или пинают, как собак шелудивых? Так, Григорий Ефимович? – задал вопрос Ставский, и по реакции окружающих было понятно, что многие с ним согласны.

– Нет, не так, Илларион Михайлович, совсем не так. Никто не лишает нас воли и права выбора. Решения мы всегда принимали и будем принимать сами. Просто все они платные. Не получится и на ёлку влезть, и задницу не оцарапать. Мы не выбираем, у какой матери и на каком конце света появиться, но как только начинаем соображать самостоятельно, должны решить, оставаться там, где родились, или свалить куда подальше, где небо голубее и солнце ярче. Многие так делали, делают и будут делать. Ну а ощущения полного одиночества, неприкаянности, своей собственной чужеродности со слезами в подушку и долгим разглядыванием детских фотографий – это естественная плата за решение быть эмигрантом. Но и противоположный выбор тоже таит риски. – Распутин откинулся на спинку стула, прикрыл глаза и тихо, напевно продекламировал, -

«Страна лесов, страна полей, упадков и расцветов,

Страна сибирских соболей и каторжных поэтов.

Весь мир хранит твои меха, но паче – дух орлиный:

Он знает стоимость стиха и шкурки соболиной.

И только ты, страна полей, предпочитаешь сдуру

Делам своих богатырей их содранную шкуру.»[28]

Григорий сделал паузу, кивнул, поблагодарив за чай. Выпил залпом, аккуратно поставив чашку на предательски звякнувшее блюдце. Офицеры молчали.

– И всё равно – матушка? – тихо спросил поручик Зуев, глядя в окно на заснеженные ели.

– Да, Николай Алексеевич… Очень важно вот что понять – казнит не Отечество, а конкретный чиновник, имеющий имя-фамилию, узурпировавший право вещать и судить от имени всей страны… Самое время вернуться к вашему вопросу о престоле… Царь – он тоже для Отечества, а не Отечество – для царя.

– Питер бурлит, – вставил своё слово Булгаков, – везде ходят слухи, что государя будут скидывать…[29]

– Что нам делать? – запальчиво спросил Зуев, – отправляться защищать того, кто уведомил нас официально, что в таких защитниках не нуждается?

– Вовсе нет, – Распутин отодвинул от себя чашку, – навязывать свою любовь не стоит, это выглядит унизительно. Император – взрослый мальчик, сам должен отвечать за свои действия, назначения и указы… В его руках сосредоточена огромная власть, и если он предпочитает ею не пользоваться, то это его выбор, не надо ему мешать.

Офицеры зашевелились, загалдели…

– Никого не надо спасать насильно, – повысил голос Распутин. – Представьте, что вы вышли к дуэльному барьеру, и тут выбегаю я, весь в белом, начинаю хватать вас за руку, кричать, что это самоубийство, короче – спасать. Как вы ко мне после этого?

Такую аллегорию шуткой можно было назвать с очень большой натяжкой, но из-за общего напряжения, требующего разрядки, легкие смешки неожиданно переросли в громогласный хохот…

– Ой, Григорий Ефимович! – задыхаясь от смеха, держался за живот Ставский, – ой, убили!..

– Да, я бы точно окочурился, если б меня в эту минуту кто-то в белом схватил за руку! – держась за капитана, вытирал слёзы младший Пунин.

– Ну и где же, по-вашему, место защитника Отечества в такой неоднозначной, сложной ситуации, – раздался адмиральский густой бас, и все присутствующие вскочили, отдавая честь адмиралу Непенину и генералу Вандаму, тихонько спустившимся со второго этажа в холл и не выдававшим до сего момента своего присутствия.

– Мешать дуэлянтам – моветон, – продолжил Распутин, встав, – но когда на линии огня или за спиной у одного из них находятся ни в чем не повинные люди, защитник по духу, а не по должности просто обязан спасти их… Если, конечно, спасаемые не склонны к суициду.

– Извольте с этого момента поподробнее, – улыбнулся генерал. – И с прибытием, чёртушка!

Григорий рта не успел открыть, как оказался зажатым в крепких вандамовских объятиях.

– Только лишнего при всех, прошу, не ляпни, – шепнул генерал на ухо, разжимая железный захват.

Распутин присел обратно, обведя ещё раз взглядом всех собравшихся.

– Начну по старинной русской традиции «от печки». Три года назад, в июне 1914-го, до роковых выстрелов в Сараево, когда не была ещё объявлена мобилизация, и армии оставались на зимних квартирах, полковник США Эдвард Мандел Хаус в Вашингтоне вручил президенту Вудро Вильсону доклад, в котором говорилось, что победа Антанты в предстоящей войне «будет означать европейское господство России», чего нельзя допустить ни в коем случае. Но по мнению авторов доклада, победа Германии также нежелательна. Вывод предлагался следующий – Антанта должна победить, но без России.[30] В очередной докладной записке в январе 1917 Хаус написал: «…остальной мир будет жить спокойнее, если вместо огромной Российской империи на континенте будет четыре России. Одна – Сибирь, а остальные – поделенная европейская часть страны…». В этой же записке оговаривается срок вступления США в войну – весна 1917 года…

– А почему именно весна 1917? – переспросил Булгаков, – это как-то связано с нашими планами весеннего наступления?

– Нет, Михаил Афанасьевич, – вздохнул Распутин, – это связано с планами наших западных партнеров – Англии, Франции и Америки, в соответствии с которыми к этому сроку Россия должна прекратить своё существование в качестве самостоятельной, суверенной державы.

Глава 16. Подпольный штаб начинает действовать

– Зря вы на них всё разом вывалили, – тихо произнёс Вандам, глядя, как притихшие и ошалевшие от услышанного офицеры расходятся по своим домам-апартаментам, – это мы в разведке насмотрелись и наслушались ещё во время англо-бурской войны, знаем с кем имеем дело, и что из себя представляет «Сердечное согласие»[31] во главе с британцами… Но простым рубакам с кадетских лет вбивали в голову, что армия – вне политики…

– Как и гардемаринам, – добавил Непенин…

– Ничего, перемелется, – уверенно парировал Распутин, – они взрослые люди, имеют право знать правду. Сегодня мы просто наполнили фактами монарший постулат «У России есть только два союзника – армия и флот.»[32] Задали правильный и естественный вопрос, как главный политический инструмент государства, его вооружённые силы, может быть вне политики. Это лицемерие от Лукавого. Солдаты, а тем паче офицеры должны понимать, что происходит в мире и в России, чтобы не стать слепым орудием в руках международных мошенников и политических авантюристов.

– В таком случае знаний, выплеснутых на них, категорически недостаточно, – возразил Непенин. – Сегодня от вас они узнали, что их предали и хотят уничтожить союзники по коалиции, свои и иностранные гешефтмахеры, депутаты государственной Думы и даже собственные военачальники, попросту – все! Как с этим жить дальше? Не удивлюсь, если кто-то наиболее впечатлительный к утру ляжет виском на ствол револьвера.

– Ну что вы, Адриан Иванович, – возмутился Распутин. – Я даже не планировал оставлять их наедине с этими горькими фактами, потому и предложил собраться сегодня вечером ещё раз, пообещав ответить на насущный вопрос «что делать?». И у меня есть план! Но прежде необходимо осознать масштабы нависшей угрозы, ощутить её дыхание. Обида – совершенно не тот полуфабрикат, из которого можно изготовить что-то удобоваримое, но пока это главный мотив, торчащий из всех щелей. Так не годится. Это – путь в русский бунт. Надо срочно исправлять ситуацию.

– Ну хорошо, убедили, – кивнул Вандам, выслушав страстную речь Распутина. – Тогда поделитесь своими планами с нами, людьми подготовленными и понимающими, с какими мерзавцами мы имеем дело.

– Так ничего не изменилось, – пожал плечами Григорий, – планы диктуются исходными обстоятельствами, а они всё те же, что во время нашей первой встречи, те же, что я озвучил генералу Потапову, исходя из информации, собранной военным ведомством…

– Простите, не присутствовал, – перебил Распутина Вандам.

– Речь шла о всеподданнейшем докладе генералов-квартирмейстеров, представленном в начале 1916 года, где говорится о неизбежности социальных потрясений в случае, если немедленно не национализировать железные дороги, оборонную промышленность, банки, не положить конец воровству Земгора и о необходимости скорейшего выхода из войны под любым благовидным предлогом.

– Слышал, но даже не надеялся, что государь пойдёт на столь радикальные перемены…

– Это суверенное право суверена, простите за каламбур. Я говорил Потапову, что игнорирование обстоятельств не изменяет их, но здорово влияет на последствия…

– Прикажете самовольно взять на себя функции государственного управления? – криво улыбнулся Вандам. – Боюсь, что даже будучи облеченными правительственными полномочиями, мы вряд ли остановим сход лавины.

– Лавину не остановить, – согласился Распутин, – но слегка подредактировать направление её движения вполне можем. Вот смотрите, как выглядит структура заговора…

Распутин положил перед собой чистый лист бумаги и взял в руки карандаш.

– Из Петрограда вся картина не видна. Кажется, что разные люди совершенно случайно испытывают одни и те же чувства, говорят похожие слова, оказываются в нужное время в нужном месте. Не только зрители, но даже присутствующие на сцене актёры не догадываются, что получают инструкции из одного центра. Это становится видно только после получения конфиденциальной финансовой информации – кто, кому, когда и сколько платил.

– Именно за этим вы ездили в Стокгольм?

– И за этим – тоже. В результате анализа денежного и вексельного оборота удалось выявить три пересекающиеся инициативные группы, каждая из которых ориентирована на выполнение отдельной задачи, но в совокупности они создадут необходимые и достаточные условия для государственного переворота…

Распутин нарисовал три пересекающихся круга. В первом размашисто вывел слово «хлеб». Задумавшись, перечеркнул написанное, исправив на «голод».

– Вот это, – ткнул он в слово со зловещим для России значением, – главный таран и основное топливо предстоящих беспорядков. Установленная Особым совещанием по продовольствию в 1915 году суточная норма подвоза и потребления Петрограда составляла 120 вагонов зерна, муки и 50 вагонов фуражных хлебов, исходя из загрузки одного вагона одной тысячей пудов. Однако зимой 1916 года в город поставлялось всего 74 вагона продовольственных хлебов и 32 вагона фуража, что привело к появлению хвостов. В декабре 1917 года поставки сократились до 48 вагонов. А сейчас, в январе 1917 года, – Распутин нарисовал и обвел цифру 20, - суточная норма потребления Петрограда обеспечивается всего на одну шестую.[33] Ситуация премерзкая. В феврале Петроград гарантированно останется без хлеба, его не успеют довезти, перемолоть, испечь, даже если найти ресурсы и начать исправлять ситуацию немедленно.

– Господи! Это же катастрофа… Голодные бунты, – прошептал побелевшими губами Непенин, – Алексей Ефимович, вы что-нибудь знали об этом?

– На совещании генерал-квартирмейстеров не раз поднимался вопрос о неудовлетворительном ходе хлебозаготовок, – нахмурился Вандам, – но что греха таить, такие конкретные, убийственные цифры я не припомню. Может быть, потому что продовольственная проблема не сегодня родилась. Она вороном вьётся над всеми крупными городами – против довоенных времен цены на продукты взлетели в два-три раза, невзирая на частные меры отдельных губернаторов запретить вывоз хлеба из губерний, ввести твердые цены или госзакупки.

– Всё верно, всё правильно, – вздохнул Распутин, – проблема давняя, глаз замылился. Россию варят на медленном огне, как ту лягушку из притчи. А потом, через газеты, выдают на широкую публику убойную статистику. Вот извольте, «Московский листок» от 3 января 1917 года:

«Небезынтересно будет привести маленькую сравнительную таблицу цен на наиболее необходимые предметы в 1915 году и в начале 1917 года. Грибы с 1 р. 60 к. за фунт вздорожали до 5 р. 20 к., масло подсолнечное с 5 р. до 10 р., сахар с 15 к. до 28 к., масло русское топленое с 60 к. до 3 р. 40 к., масло сливочное с 70 к. до 3 р. 40 к., молоко с 9 к. за бутылку до 30 к., говядина русская с 27 к. до 75 к., колбаса с 22 к. до 1 р. 20 к. и т. д. все в том же чудовищном проценте. Где предел этому безудержному вздорожанию? К сожалению, мы не видим предела».

Так вот, если вы поднимете другие газеты за первую неделю января, обнаружите аналогичные статьи практически во всех столичных изданиях. Удивительная согласованность, не находите? И заметьте, ни слова лжи! Всё – чистая правда! И вопрос поставлен справедливо – «доколе?».

Непенин выхватил из рук Распутина газету и впился глазами в текст, шевеля губами вслед прочитанному. Григорий озаглавил еще один кружок, написав крупными буквами «ПАНИКА».

– Давайте постараемся быть объективными, – Вандам побледнел и отчаянно теребил серебряный портсигар, но выражение лица оставалось спокойным и даже каким-то отстранённым. – Осенью 1916 года с треском провалилась продовольственная разверстка, предпринятая министерством земледелия. С мест сообщали, что нет топлива для помола хлеба, отсутствуют хлебные мешки. Развал железнодорожного движения препятствует транспортировке зерна. Взроптало крестьянство. Среди селян царит убеждение, что чем больше задерживать у себя хлеб, тем больше правительство будет увеличивать твердые цены, а земским начальникам не нужно верить, ибо они лишь обманывают народ…

– Да, всё это так, – перебил генерала Распутин, – но хлеб-то есть! Вон, газеты пишут, что в Воронеже скопилось пять с половиной миллионов пудов зерна, но кто-то не позволил его вывезти: отсутствовали вагоны и уголь для паровозов. Более того, зерно невозможно было даже отправить на просушку и помол, а мельницам не хватало топлива. В итоге зерно гниёт. И это лишь в одной губернии!

– Объективные причины, – не сдавался Вандам, – транспортный кризис.

– У каждой катастрофы есть фамилия и должность, – отрезал Распутин, – у данного кризиса – Юрий Владимирович Ломоносов. И служит он товарищем министра путей сообщения. Самой удивительной находкой в Стокгольме для меня оказалось множество счетов за «пустые перевозки», начавшиеся с октября 1916-го.

– Как это «пустые»? – удивился Вандам.

– С санкции Ломоносова огромное количество подвижного состава, практически весь свободный парк, арендуется земгором и различными коммерческими организациями, связанными с Терещенко, Гучковым, Родзянко, но реально ничего не перевозит. Порожняк идёт до Каспия и Владивостока, возвращаясь таким же обратно. В то же самое время, города и фронт задыхаются от нехватки вагонов и паровозов. Эти же вышеперечисленные люди постоянно выступают с обвинениями властей в бездействии, прекрасно осознавая, что первой акцией должен стать немедленный арест и возможно даже расстрел их самих. Паника – неотъемлемая часть организации беспорядков, и думская оппозиция, рука об руку с земгором, раздувает её, как может. Естественно, не бесплатно.

– Похоже на правду, – Вандам, наконец, закурил, окутался синим дымом, как паровоз на полустанке, закашлялся и сквозь кашель вдохнул. – В начале января Охранное отделение нервно констатировало, что настроения в столице тревожные. Не спрашивайте – как, но в середине месяца[34] мне удалось почитать доклад, в котором доподлинно сообщалось, что рост дороговизны и неудачи правительственных мероприятий по борьбе с исчезновением продуктов вызвали перед Рождеством резкую волну недовольства. Население на улицах, в трамваях, в театрах, магазинах в недопустимом, резком тоне открыто ругает все правительственные мероприятия. Недовольство принимает массовый характер, но руководство страны бездействует.

– Мой старый друг, саратовский губернатор Сергей Дмитриевич Тверской, в частном письме высказывает те же тревоги, – поделился Непенин, закуривая вслед за Вандамом. – «Что делается? – писал он. – Точно после 1905 года не прошло 11 лет. Те же персонажи, те же слова, с одной стороны, и тот же паралич власти. На местах опять земцы-дворяне ударились в политику. Опять звонкие резолюции о ненавистном правительстве и т. д. Ну, а дальше что? Дальше опять скажет слово мужичок или, вернее, сделает дело мужичок. Настроение прескверное.»[35]. Нервозность общества повышенная, огромное его большинство настроено против правительства, чего никто и не скрывает. Осуждают новый, принятый курс, говорят, что это поворот назад, но, что было возможно раньше, теперь неприемлемо.[36]

– И всё-таки, – продолжил Вандам с таким же, будто из мрамора выточенным лицом. Лишь кончики пальцев, держащие папиросу, слегка дрожали. – При всём драматизме момента пока не прослеживается прямого влияния заговорщиков на рост недовольства и глухой ропот в народе. В январских донесениях охранки отмечалось, что женщины, матери семей, изнуренные бесконечным стоянием в хвостах у лавок, исстрадавшиеся при виде своих полуголодных и больных детей, пожалуй, сейчас гораздо ближе к революции, чем господа Милюковы, Родзянко и, бесспорно, гораздо опаснее, так как представляют собой склад горючего материала, для которого достаточно одной искры, чтобы вспыхнул пожар.

– В том и проявляется всё скотство наших вельможных карбонариев, что им не требуется лично ни на кого влиять, – не согласился с генералом Распутин, – они создают критические обстоятельства, саботируют работу государственных органов, мешают, а не помогают решать проблемы, будируют недовольство, приближают его, предполагая, что смогут управлять поставленной на дыбы народной массой.

– А вы, стало быть, считаете, что у них не получится?

– Нет, конечно! – уверенно ответил Григорий. – «Узок их круг, страшно далеки они от народа.» Но самое страшное, что все эти родзянки-милюковы-гучковы, при всей их кипучей энергии разрушения, абсолютно не самостоятельны, живут в выдуманном «нашими западными партнерами» мире с убеждением, что можно совершить революцию, не выпуская из рук бокал шампанского. Их сметут может и не сразу, но обязательно. Они никогда не были и не будут своими среди тех, кого подталкивают к бунту.

– Григорий Ефимович обожает говорить загадками, – ехидно произнес Непенин, с интересом разглядывая полученный трилистник. – Не хотите ли сказать, что казнокрадство и мздоимство тоже финансируется из-за рубежа?

– Этого добра у нас своего хватает, Адриан Иванович, – Распутин обломал карандаш и не спеша принялся его затачивать, достав перочинный ножик, – а вот мода демонстрировать, выставлять напоказ дурно пахнущее богатство транслируется и активно подогревается из-за границы. Отечественным казнокрадам и мошенникам западники явно и тайно намекают, что надо делать, как выглядеть, чтобы быть «своим» в их кругу. Поэтому, несмотря на резкий рост цен, в петроградских магазинах моды, у ювелиров и меховщиков – бум продаж шёлка, жемчуга, бриллиантов, мехов. То же самое наблюдается в ресторанах. Все злачные заведения забиты интендантами. Две трети счетов выписывается на имена поставщиков в действующую армию. У Фаберже заказов больше, чем в два предвоенных года. Украденное не скрывается. Им гордятся, выставляют напоказ! И сразу попадают в заложники…

– При всём уважении, вы всё-таки не совсем справедливы, – Вандам возражал чисто из вредности, для поддержания генеральского статуса, ибо не мог стерпеть, чтобы простой мужик владел искусством аналитики лучше, чем он. – Не все интенданты – грабители, и земгор делает много полезного. Я своими глазами видел доверху гружёные вагоны с их маркировкой, отправляющиеся на фронт.

– Ящики! – усмехнулся Распутин.

– Не понял, – удивился Вандам.

– Вы видели ящики с маркировкой земгора, – охотно пояснил Григорий. – Эти ловкачи вместо заводов во исполнение военных подрядов построили фабрику по производству тары и договорились с посторонними производителями упаковывать в неё продукцию. Подрядчикам выгодно – тара им поставляется бесплатно. На ящиках крупными буквами – маркировка земгора. Создаётся впечатление, что практически все фронтовые поставки осуществляет спаситель-земгор. А он попросту упаковывает и перепродаёт.

– Ловко, ничего не скажешь! – покачал головой Непенин.

– Итак, мы подошли к главному, – Распутин заточил карандаш и придвинул ближе листок, – западные, сегодня в основном американские банки, финансируют рост недовольства среди населения, сеют панику в средствах массовой информации, покрывают и поощряют коррупцию, стимулируя вывоз награбленного, предоставляя целый набор конфиденциальных банковских услуг, и одновременно подставляют своих протеже под народный гнев, как демонстративных гедонистов-расточителей…

– И всё-таки последнее не могу взять в толк, – покачал головой Непенин.

Распутин стал «закипать» от нежелания собеседников понимать очевидное.

– На первом этапе нарочитый шик и лоск «хозяев жизни» является дополнительным раздражителем для простых людей, помогает сподвигнуть их на бунт, а на втором, если бунт удастся, точечная ликвидация элитариев автоматически делает банкиров собственниками хранимых ценностей… Впрочем, у них есть тысяча и один способ экспроприации экспроприаторов.

– Вы сказали, что переходите к главному…

– Да, конечно! – внутри третьего массивного круга Распутин написал слово «террор». – С самого начала войны на территории России английская и французская разведки исподволь готовят, вооружают, идеологически обрабатывают группы боевиков, задачей которых является революционная работа «из-за спины бунтующего народа», вооруженные провокации, физическая ликвидация всех, кто пытается навести порядок и препятствовать сползанию страны в анархию. Группы боевиков строго специализированы. Одни должны, затесавшись в толпу, стрелять в полицейских, другие – в облачении полиции – палить по народу. Есть группы, в обязанности которых входит нарушение линий связи, захват узловых станций, блокирование воинских частей. Самые опасные – группы индивидуального террора. В их задачу входит физическая ликвидация наиболее значимых лиц российского государства.

– Государя? – с ужасом, полушёпотом спросил Непенин.

– Простите, если задену ваши верноподданнические чувства, но император сегодня, к глубокому прискорбию, не является наиболее значимым лицом. Я говорю про офицеров и чиновников, способных прекратить беспорядки и остановить анархию, про инженеров и учёных, организаторов производств, про всех, чьими усилиями государство прирастает, становясь сильным и независимым.

Распутин развернул к собеседникам листок с нарисованным трилистником.

– Не имея возможности объять необъятное, свою задачу вижу в нейтрализации именно третьей, террористической группы. На сегодня она насчитывает порядка двух тысяч активных штыков, но, как любой воинский коллектив, зависит от ключевых персон и связей. Мне частично удалось выявить их организационную паутину, а один из штабов в Стокгольме – даже разгромить.

– Да, Григорий Ефимович, информация о неожиданной, скоропостижной самоликвидации группы Ганецкого дошла и до наших пенатов, – впервые за всё время разговора улыбнулся Вандам. – Значит, главной и единственной вашей задачей на ближайшее время будет ликвидация ликвидаторов?

– Главной, но не единственной, – покачал головой Распутин. – Мы при всем желании не сможем предотвратить предстоящие беспорядки, но чуть-чуть подправить движение революционных масс постараемся… Не менее важной задачей считаю создание условий, при которых продолжение войны станет нелогичным и противоестественным. Но нам для этого необходим хоть какой-то «фидбэк» от вашего германского визави полковника Николаи.

* * *

Поредевшая делегация генерального штаба Германии под командованием капитана Кейтеля с самого утра была в сборе. Ждали только полковника Николаи, задержавшегося в посольстве. Офицеры слонялись по тесному холлу гостиницы, в сотый раз пили нестерпимо крепкий кофе и скучали. Унылая зимняя Швеция навевала тоску. Совершенно неожиданные потери личного состава вгоняли в депрессию. Всем хотелось домой, а дальше – хоть в тыл, хоть на фронт, где враг находится строго в определённом направлении, не прячется под партикулярным платьем и не наносит удары исподтишка…

– Господин капитан! – отвлёк Кейтеля от мрачных раздумий голос курьера из посольства, – господин полковник просил передать лично вам это письмо и предупредить, чтобы отправлялись без него. Он вынужден задержаться.

– Хорошо, – Кейтель нехотя принял пухлый конверт и одним движением руки подал команду на выдвижение. Люди зашевелились, разбирая баулы и чемоданы.

– Ну, что еще придумал наш блистательный Вальтер? – задал ожидаемый вопрос стоящий рядом Дёниц.

– Ничего необычного, – пряча пакет в карман, отмахнулся Кейтель, – Николаи, как опытный царедворец, предоставил нам право принести в Берлин дурную весть. Сам же, наверняка, явится, когда сможет сообщить о какой-нибудь оглушительной победе…

* * *

– Ты всё сделал, как я тебя просил, Дитрих? – Николаи стоял, не мигая, около узенького окошка и смотрел на позёмку, заносившую чёрные камни шведского побережья Балтики. – Убедился, что они сели на поезд и уехали?

– Яволь, – бодро доложил ординарец, преданно пожирая глазами начальство, – отбыли вечерним рейсом. Вся группа.

– Это хорошо, – безразлично-бесцветным голосом произнес Николаи, – тогда и нам пора. Паром в Россию отправляется через два часа. Твои документы на столе, ознакомься с ними, выучи свою временную фамилию, чтобы не выглядеть по-дурацки на границе. Ты ведь никогда не был в Петербурге? Это красивый город. Тебе понравится…

Глава 17. Точки над И

В январе темнеет быстро. В Сестрорецке весь день снежило, сугробы намело под крышу – ни проехать, ни пройти. Железнодорожные бригады из сил выбивались, расчищая пути, но поезда все равно задерживались. Замерзшие извозчики, укрыв попонами лошадок, согревались чем Бог послал, и прилегающую к вокзалу территорию оглашали их пьяные крики. К закату электрические лампочки на входе и в холле санатория над эффектной вывеской про нервных и выздоравливающих несколько раз моргнули, словно простуженно чихнув, и окончательно погасли. Старые добрые свечи на массивных канделябрах, заменившие привычное электрическое освещение, высвечивали своим колеблющимся пламенем лишь часть интерьера, оставляя простор фантазии, создавая идеальные условия для неспешной беседы под грог или коньяк. «Сухой закон», введенный в Российской империи, никогда не был особо строг, а в январе 1917 и вовсе превратился в необязательную формальность.

– Удивительное дело, Алексей Ефимович, – Распутин перекатывал по бокалу янтарный напиток, ставший «Армянским» в советское время, а в дореволюционное носивший всемирно известную марку «Шустовский», - везде говорят и пишут, что цивилизация идёт по пути накопления технологий, и в то же время, мы постоянно видим вокруг себя их утрату. Сколько былинных летописей повествуют про медовые напитки, приводившие в детский восторг гостей Древней Руси. И где они? Нет и в помине. Вот так и этот дивный «Шустовский» через полвека выродится в какое-то жалкое подобие, потеряв свой исконный вкус и даже наименование…

– Откуда вы знаете, что будет через полвека? – лицо Вандама, утонувшего в кресле, видно не было, и только рука с бокалом высилась на подлокотнике.

– Назовите это провидением, прорицанием, ещё как-нибудь, но ведь насчёт стоялых медов я прав?

– Прав. Мы действительно на пути к техническому прогрессу что-то теряем. Вполне возможно и то, о чём потом будем горько жалеть. Но разве бывает по-другому? Чтобы что-то обрести, надо чем-то пожертвовать.

– Не знаю. Было бы неплохо, переселяясь в города, не разучиться распознавать птиц по щебету, а взглянув на траву и грибы, уметь отделять съедобные от ядовитых… Технологическая цивилизация – тонкая пленка, нарушить её целостность проще простого. А что после? Представляете себе современный город без отопления, воды, электричества?

– Картинка фантасмагорическая!

– У неё даже название есть – «постапокалипсис»…

– Из разговора с вами у меня складывается ощущение, что вы – пришелец из мира, где уже произошел Армагеддон, и всеми силами пытаетесь предупредить его на этом свете.

– А для этого разве обязательно быть пришельцем? Вот вы, Алексей Ефимович, давным-давно написали: «Хуже вражды с британцами может быть только дружба с ними». Антанты тогда не было и в помине, а ваши слова подтверждаются ежедневно по прошествию десяти лет… Вы тоже пришелец?

– Нет, я просто очень хорошо изучил британцев во время англо-бурской войны…

– Вот вы и ответили на свой вопрос…

– Вам пора воскреснуть при дворе, – сменил тему Вандам и приподнялся в кресле, упираясь взглядом в Распутина, – ваше инкогнито раскрыто, дальнейшее промедление породит ненужные слухи. К тому же…

– Вы хотите, чтобы я рассказал самодержцу всё, что узнал в Швеции?

– Это будет правильно…

– Правильно, но бесполезно, – пробормотал Распутин.

– Что, простите?

– Возможно, вы правы, но сначала хотелось бы закончить здесь. И без вашей помощи мне не справиться.

– Чем могу служить?

– Прошу вас во время моей речи внимательно следить за реакцией собравшихся. Из всех присутствующих надо выделить тех, кто относится к моим словам с наибольшим доверием, а еще лучше – с восторгом и энтузиазмом. Потом сравним результаты наших наблюдений и сделаем выводы.

– Желаете сформировать собственную гвардию?

– Нет, но что-то личное в этом, безусловно, есть. Мне нужны те, кто верит, а не соглашается. Улавливаете разницу?

– Конечно. Хотя общий смысл вашей задумки от меня ускользает. Впрочем, это не так уж и важно…

* * *

Собрание в импровизированном офицерском клубе началось ближе к полуночи.

– Когда мы утром встретились, я увидел людей, обиженных незаслуженной отставкой и мечтающих восстановить справедливость, – начал Распутин. Мгновенно смолкли смешки, гудёж и скрип стульев. – Возможно, вам казалось, что всё дело в конкретном чиновнике-штабисте. Стоит только правильно на него воздействовать, и всё можно будет исправить. Вслед за рассказом о предательстве, сановниках и военачальниках, участвующих в заговоре, к обиде присоединилось отчаяние. Оказалось, что тыловая сволочь не одна! Имя ей – легион! «Как можно кому-то верить, если верить никому нельзя? Что делать, когда вокруг Содом и Гоморра?» – читал я немой вопрос в ваших глазах. Сейчас постараюсь на него ответить. Но беседа получится долгой…

Зима располагает к длинным разговорам про жизнь. А тут еще ночь, метель за окном и люди, привыкшие к артобстрелам и свисту пуль, но весьма далекие от политических перипетий. «Если вы не интересуетесь политикой, это ещё не означает, что политика не интересуется вами». Цитата, которую почему-то любят приписывать Бисмарку, на самом деле принадлежит известному проходимцу, афинянину Периклу. Французский писатель Монталамбер чуть позже уточнил: «Вы можете не заниматься политикой, все равно политика занимается вами». Иначе говоря, «куда ж вы денетесь»! Офицеры, оценив это, пришли в клуб послушать, подумать или просто выпить, чтобы заглушить тревогу, вполне понятную живущим на вулкане и ожидающим его пробуждение. Они сидели тихо, внимали прилежно, а Распутин неторопливо продолжал.

– Каждый из вас существует одновременно в двух мало пересекающихся мирах. Как обычные штатские, вы прогуливаетесь под ручку с дамами по бульварам и набережным, общаетесь с детьми и друзьями, ничем не отличаясь от простых людей, если бы ни военная форма и выправка. Однако есть нечто скрытое от посторонних глаз. Оно начинается во владениях бога войны Марса с окончанием мирной жизни. В этом царстве всё по-другому, даже время, то еле ползёт, невыносимо растягивая секунды, то сжимает их невидимым прессом до зубовного скрежета… Не буду долго перечислять, что хорошо известно каждому фронтовику. Выделю главное отличие военной профессии от мирной. Армия – это люди, готовые по приказу умереть. Никакая другая служба не требует такого самоотречения, а военная прямо обязывает. Причём умирать полагается молодцевато, с удалью. Павшим – памятники с гордыми эпитафиями, выжившим – ордена, почёт, женское восхищение и уважение общества… Так выглядит гражданский консенсус. В идеале. Но иногда механизм ломается, и тогда военных, честно выполняющих свой солдатский долг, вдруг начинают презирать и ненавидеть… В великосветских салонах, университетских аудиториях, один за другим, как кролики из цилиндра фокусника, появляются люди с внимательным, приветливым взглядом, говорящие и пишущие на прекрасном русском языке, логично мыслящие и умело дискутирующие… «Как мне стыдно за наших военных!» – говорят они, морща нос и небрежно оттопыривая мизинец. «Какие они грубые, невоспитанные, жестокие, в отличие от…» Эти «светлоликие» могут быть правыми и левыми, монархистами и социалистами, но все объединены одной мечтой о светлом будущем, в котором не существует России. В самых радужных планах этих образованных интеллигентов нет места взрастившему их Отечеству. Именно из их числа рекрутируются предатели, заговорщики, агенты иностранных разведок и уполномоченные наднациональной закулисы. Для них русская армия – нож у горла. Они – вечные и кровные враги защитников Родины.

– А почему «вечные»?

– Потому что ни вчера на свет родились. Эти «цивилизованные прогрессисты» ещё во время Крымской войны в 1853 писали пасквили о русской армии в «Колокол» Герцену и приходили поглазеть на берег финского залива, как британские корабли обстреливают Кронштадт, шумно радуясь каждому удачному попаданию. Позже, во время русско-японской, в 1905 слали письма японскому императору, поздравляя его с победой при Цусиме и со взятием Порт-Артура.

– А сегодня они посылают поздравления Вильгельму?

– Есть честно призывающие всемерно содействовать поражению России. Но гораздо опаснее те, кто ратует за войну до победного конца, исподволь готовя полное разложение и уничтожение Отечества. Я не буду сейчас митинговать на эту тему. Вот проект приказа № 1. Он будет оглашён заговорщиками в случае удачного государственного переворота. Прочитайте внимательно, не торопясь, а потом продолжим…

– Что случилось, Алексей Ефимович? – прошептал Распутин, выйдя за двери с Вандамом, – почему вы так отчаянно жестикулировали?

– Вы мне говорили о том, что вам нужно из толпы выделить ваших поклонников, но, как мне кажется, совершенно забыли про тех, кто может прямо завтра отправиться с полученной информацией в Охранку. А такие, думаю, в зале тоже есть.

– Благодарю за трогательную заботу о моей персоне, – Григорий искренне улыбнулся встревоженному генералу, – но шила в мешке не утаишь, и глупо шифроваться, забираясь на трибуну. Не беспокойтесь. Ничего принципиально нового жандармское отделение не узнает, а репрессии, боюсь, разворачивать уже будет некогда. Прорвёмся…

Распутин с Вандамом недолго отсутствовали в импровизированном офицерском клубе, а по возвращению обнаружили не сонную обстановку вечернего собрания, а бурлящий котёл страстей в процессе перехода от убеждения к рукоприкладству.

– Да мне плевать на форму обращения. Лишь бы оно было уважительным! – горячо убеждал Балахович раскрасневшегося фон дер Лауница. – Что вас так коробит, господин поручик?

– Меня не коробит, как вы изволили выразиться, обращение, – пыхтел потомственный остзейский барон, – меня задевает и ранит смерть вековых устоев!

– Каких «вековых», поручик? Я вас умоляю! – втолковывал барону шляхтич. – Нынешнему титулованию две сотни лет, а русской армии – больше тысячи…

– Господин поручик, вы на войне часто придерживались сих строгих традиций? – философски размышлял Ставский, – команду «отставить титулование» на фронте я слышал гораздо чаще повеления его придерживаться. А все эти торопливо-произносимые «вашбродь» только коверкают первоначальный смысл слов и обесценивают защищаемые вами традиции.

– Превращать боевую работу в митинг недопустимо, – горячился обычно спокойный и рассудительный Грибель, – согласовывать оперативные планы с солдатскими комитетами – бред больного воображения…

– Так может они не для этого создаются, – пожал плечами Зуев.

– А для чего, позвольте осведомиться? За каптёрщиками следить? Портянки пересчитывать?

– Кстати, было бы неплохо, – хмыкнул Надольский. – Ротная кладовка – место, где бесследно исчезает множество полезных вещей…

– Господа офицеры! Разрешите принять участие в дискуссии, – зычно прогудел Вандам.

Собрание почтительно затихло.

– Григорий Ефимыч, что вы ещё хотели сказать? – обратился генерал к Распутину.

– Проект приказа № 1, - благодарно кивнув, произнес Григорий, – это восхитительный образец решения вопроса борьбы с клопами путем сожжения всего здания. В российской армии есть объективные и серьезные проблемы. Но рушить принцип единоначалия, на который опирается любая армия – значит ломать ей хребет, превращая огромную массу вооруженных людей в неуправляемую толпу. Финал будет предсказуем – обвальное падение дисциплины и боеспособности, а затем постепенный развал всей армии…

Собрание загудело, как пчелиный рой на излёте.

– Но и проигнорировать его невозможно, – вздохнул Григорий.

– Это еще почему? – искренне удивился подобравшийся вплотную к Распутину Зуев.

– Проект приказа – дерьмо, но сам факт его появления говорит о реальных, а не выдуманных проблемах, заваривших крутую революционную кашу. Страна закипела не просто так. Вы сами прекрасно знаете…

– Григорий Ефимыч, не томите, – просительно растягивая слова, произнес Грибель, – про что такое ужасное нам известно? Окопных жалоб у каждого из нас – с три короба. Вы про какую из них?

– Я бы отметил ту, что начинается не в кабинетах вороватых интендантов, а гораздо раньше. Например. Солдату на словах внушают мысли о высоком звании воина, а на оградах парков, скверов и при входе на гуляния он может прочесть «Собак не водить», а рядом – «Нижним чинам вход воспрещается».

– Так было всегда, – пожал плечами фон дер Лауниц.

– Да, – протянул Грибель, – имеет место быть… Я даже как-то не придавал этому значение… Эко ловко вы подметили, Григорий Ефимович…

– Это не я, поручик, – вздохнул Распутин, – а генерал Антон Иванович Деникин.

– Знаем такого, – кивнул Ставский. – Дважды герой Луцка…

– Про возмутительно-пренебрежительное отношение к нижним чинам – понятно, – придвинулся еще ближе Зуев, – и все фронтовики, думаю, согласны. Сорвать эти гнусные вывески недолго. Запретить рукоприкладство. Это всё?

– Нет, конечно. Рукоприкладство отменить недолго… Достаточно разрешить нижним чинам в ответ «давать сдачу»… Нет-нет, не принимайте всерьез, – улыбнулся Григорий, – это у меня такой своеобразный юмор. А как отменить индустриальную отсталость? Каждый, кто воевал, помнит, как осенью 1914-го закончились снаряды, зимой уже не хватало патронов, и даже наши знаменитые мосинские винтовки пришлось заказывать за границей – не хватало заводских мощностей.

– Снарядный голод случился не только в 1914, он нас донимал и в 1915, и даже в 1916-м, – кивнул Ставский, закуривая.

– Тоже не проблема, – пожал плечами Зуев, – настроить заводов, поставить станки…

– А кто будет на них работать, – повернулся к подпоручику Распутин, – лапотное, неграмотное крестьянство, не знающее, с какой стороны к заготовке подойти? Завод – не коровник. Россия – сельская страна, да к тому же, девять из десяти земледельческих домов живут натуральным хозяйством… В XX столетии – натуральное хозяйство! Вы себе это представляете? Каменный век! У нас нет квалифицированной рабочей силы, зато есть сто миллионов экономически пассивных, но очень политически-воинственных селян.

– Что же нашего мужика сделало таким задиристым? – усмехнулся фон дер Лауниц, – неужто оскорбительные таблички у бельведеров?

– В первую очередь – риск быть убитым на войне, смысл и цель которой крестьянин не понимает, – ответил Распутин. – Усугубляет его раздражение нерешенный вопрос о земле, разорительные выкупные платежи и недоимки, долги и подати, вгоняющие землепашцев в нищету. Не случись война – это недовольство ещё долго подспудно тлело бы под личиной благообразности, но сейчас всё готово выплеснуться наружу. Зреет бунт. Высокородные карбонарии надеются его оседлать, зарубежные, им в противовес – организовать взрыв максимально возможной мощности, чтобы разнесло всё вокруг к чертям свинячим.

– То, что на селе – беда, в штабах известно давно, – пыхнул дымом Вандам, – от недокорма рекрутируются доходяги с недостаточным ростом и весом, половина из них впервые пробуют мясо в армии. И земля для крестьян – вопрос наболевший. Спрашивают с надеждой – «правда ли, что за службу надел полагается и списание недоимок».

– Да, – кивнул Распутин, – первый, кто поднимет лозунг «Земля – крестьянам!», получит в деревне 120 миллионов преданных сторонников…

– … не имеющих ни малейшей возможности влиять на государственные решения!

– Не имевших. Правильно говорить в прошедшем времени! Они были бесправны, пока им не дали в руки оружие и не послали умирать за чужие амбиции. «Винтовка рождает власть», и вооруженные крестьяне готовы этой оказией воспользоваться. Не хватает самой малости, незначительного толчка… И начнется черный передел…

– 12 миллионов вчерашних крестьян в окопах и казармах, – задумчиво крутя портсигар, добавил Вандам, – злых, считающих себя обманутыми… Это серьезный политический фактор.

– Решающий, – согласился Распутин. – Вопрос состоит в том, кто и куда поведёт их за собой.

– Метите на место Стеньки Разина?

– У нас без меня разиных и пугачевых – пруд пруди. В одной только Государственной Думе не менее сотни…

– Уфф, у меня уже голова кругом идёт! – схватился за виски младший Пунин. – Казнокрады, предатели, карбонарии, оскорблённые нижние чины, непостроенные заводы, мужички вострые с вилами наперевес… Как это всё в кучку собрать?

– Сложно, но необходимо, чтобы не заплутать в трех революционных соснах. Давайте еще раз пробежимся по тезисам… Случилось так, что к началу 1917 года в богоспасаемом Отечестве накопился воз и маленькая тележка доморощенных проблем, порожденных собственной глупостью, косностью и ленью. Во время войны они обострились до невозможности. Вот тут и проявились, слетелись, как мухи на сладкое, отечественные шататели режима и их англосаксонские покровители. Всем одновременно позарез понадобилась революция. Британцам и французам – чтобы не делить с Россией победу над Германией и Австро-Венгрией, американцам – чтобы прибрать к рукам наши полезные ископаемые, а местным карбонариям, по уши опутанным обязательствами перед западными банками, – чтобы не отвечать за собственные коррупционные художества.

– Вряд ли мы вот так, с кондачка, одолеем правила этой карточной игры, – вздохнул Ставский.

– Согласен, – кивнул Зуев. – Нам бы что попроще, командир, – сказал он и глянул на сослуживцев. – Вы же не просто так перед нами распинаетесь? Какой штаб будем штурмовать?

– Цель есть, – согласился Распутин, – предложения – тоже. А длинно так говорю, чтобы вы действовали осмысленно, а не за компанию или из чувства уважения. Уж больно враг наш силён и хитёр.

– Неужто сильнее фон Кирхбаха, – улыбнулся Грибель.

– Гораздо, Виктор Фёдорович, – серьезно ответил Распутин.

– Тем интереснее, – вскинулся поручик, – а то я, честно говоря, застоялся в этой конюшне…

– Да и все остальные – тоже… – поддакнул Ставский.

Распутин окинул взглядом собрание. Как и ожидалось, после нескольких пересаживаний, ближе стоящие стулья заняли те, с кем он шёл к немецким заставам по льду реки Аа и отбивался от улан на старой мызе у Калнциемса. Остальные малознакомые офицеры кучковались небольшими группами по углам зала и какого-то видимого интереса к его личности не проявляли. «Ну, вот и определились! – промелькнула мысль в голове Григория, – и слава Богу! Чай, не звезда эстрады. Всеобщая популярность в наших делах противопоказана. Будем работать с обстрелянным и проверенным личным составом.»

– Наша диспозиция следующая, – произнес Распутин…

Офицеры, услышав привычные слова, снова собрались и вытянули шеи, выискивая глазами штабную карту… Не нашли… Впились глазами в докладчика.

– В Петрограде уже начались необратимые процессы, – продолжил он. – Перебои с продовольствием ликвидировать мы не в силах, но указать конкретных виновников и места хранения спрятанного хлеба можем и должны.

– А мы знаем? – недоверчиво спросил Грибель.

– Не сомневайтесь, Виктор Федорович. Адреса, явки, фамилии и даже морды лиц спекулянтов будут представлены для ознакомления уже завтра.

– Простите…

– Ничего… Мы также не можем предотвратить массовые беспорядки, но нейтрализуем хотя бы часть ключевых персон, отвечающих за управление толпой, направим её в совершенно неожиданное для мятежников русло.

– А разве толпой можно управлять?

– Стихийный народный гнев – такая же сказка, как и молнии, высекаемые колесницей Зевса, путешествующей по небу. Этот гнев давно научились исподволь готовить, вовремя подавать и правильно направлять. Толпа только кажется безликой и бестолковой. Внутри находятся профессиональные дрессировщики этого многоголового существа. Мы организуем специальную группу, умеющую выделять из общей массы повелителей народной стихии, извлекать их оттуда и даже, при необходимости, занимать их место…

– Хотите превратить нас в полицию? – поморщился фон дер Лауниц.

– Хочу как-то донести до вас, молодой человек, – кинул тяжелый взгляд на барона Распутин, – что современная война – это не только окопы. Вы можете великолепно воевать, держать позиции и даже гнать неприятеля на фронте. Но что вы будете делать, когда рушится тыл, и держава за вашей спиной превращается в груду обломков?

– Извините нас и продолжайте, Григорий Ефимович, – тихо произнес Ставский. – Мы просто должны привыкнуть к совершенно новым обстоятельствам, приспособиться как-то, осознать, что нам до всего есть дело…

– Это вы хорошо сказали, Илларион Михайлович, – ответил Распутин. – Нам до всего есть дело. Если по-другому – проиграем. Сомнут и растопчут. Армия – защитник Отечества, а защищать его приходится по-разному… Я почти закончил. Самая большая работа предстоит по вашему прямому профилю. Мы не сможем предотвратить массовые беспорядки, но сохраним жизнь некоторым ключевым персонам…

– Вы про самодержца и его семью? – воскликнул Пунин.

Распутин запнулся на полуслове. Как бы ни крутили хвостом историки, но готовность защищать престол и монарха, несмотря на все брожения, сидит в офицерском сословии крепко и будет таковой, пока сам государь не отречется от престола… «Словно эскадрон сдал», - вспомнил Григорий слова генерала царской свиты, потрясенного отречением Николая. Олицетворение Отечества с конкретным человеком, будь он царь, генсек или президент – нечто очень русское. И пока нет полноценной авторитетной замены, тему недееспособности правящего дома лучше не поднимать…

– Этим ответственным делом, подпоручик, займутся другие люди. Вам же уготована не менее важная миссия, от которой будет зависеть ближайшее будущее столицы, а может и всей России.

Глава 18. Пять дней спустя. Поезд Сестрорецк-Петербург

Булгаков завороженно, как в цирке за акробатами, наблюдал за преображением Распутина. Снимая строгий костюм и надевая вместо него просторную шелковую рубаху, приклеивая лохматую распутинскую бороду, приглаживая длинноволосый парик, Григорий на глазах превращался в «святого старца». За неопрятным внешним видом вместе с привычным обликом исчезал тот загадочный эскулап и лихой командир, с которым доктор познакомился на Северном фронте на берегах реки Аа в старой мызе у деревни Калнциемс. Изменение было настолько глубоким, что захотелось схватить Распутина за руку, чтобы дорогой образ не исчез, а вместо него не появился сибирский хитрован, ловко пролезший к престолу проворачивать свои темные делишки, не имеющие никакого отношения к государственным интересам.

– Григорий Ефимович, – произнес Булгаков, не сдержавшись и тронув Распутина за рукав, – вы определённо чем-то недовольны, но не говорите – чем. Что происходит? За эти пять дней из толпы отставников-мизантропов вы сколотили боеспособную азартную рать. Я впервые видел господ офицеров с такой жаждой деятельности и смыслом жизни в глазах. До вашего приезда в Сестрорецке царили меланхолия и депрессия.

Распутин прервал кропотливое прикладывание лохматого парика, обернулся к коллеге и внимательно посмотрел на него, оценивая, стоит ли начинать разговор на эту тему.

– Вот скажите, Михаил Афанасьевич, – решился он, – лично для вас Отечество и самодержавие – одно и то же, или эти понятия могут существовать друг без друга?

– Не знаю, не задумывался, – будущий писатель потёр гладко выскобленный подбородок. – Я, как к утреннему моциону, привык к такому положению вещей и даже не представлял, можно ли его разделить на части…

– Вот именно! – со вздохом кивнул Распутин, вернувшись к своему театральному действу. – Все произносят, как заклинание, триединую сущность России – православие, самодержавие, народность, не задумываясь, что более половины подданных империи – вообще не христиане, в народностях у нас сам чёрт ногу сломит, а самодержавие в режиме бешеного принтера штампует негодную элиту, не способную отвечать на вызовы времени…

– О! Еще одно английское словечко! – с довольным видом отметил Булгаков, доставая из кармана блокнот и перелистывая странички, – принтер – это ведь от английского «to print» – печатать? Я за вами неустанно записываю и чувствую себя грибником на заветной этимологической полянке.

– И много насобирали? – неожиданно закашлявшись, спросил Распутин.

– Да с полсотни уже. Уж больно выразительно у вас порой получается. Квест, девайс, фанат, инсайд… Очень удачные находки, я считаю. Когда во время полевых занятий, вы давеча изволили назвать Надольского тинейджером и лузером, он даже не понял, а когда в словарик заглянул, уже поздно было обижаться, – засмеялся доктор.

Распутин покачал головой и отвернулся, делая вид, что всецело сосредоточен на гриме. Пять дней интенсивного инструктажа для формирования сплоченной группы антитеррора, натаскивание офицеров по контртеррористической подготовке, наскоро вбиваемые основы работы спецназа в городской застройке измотали его капитально. Иногда Григорий в эмоциональном порыве терял контроль за своей речью, позволяя современным словам из будущего проникать в нынешнее столетие, несказанно удивляя и радуя этим молодёжную офицерскую аудиторию. А Булгаков… Ну, поди ж ты… Летописец… «Надо, конечно, подбирать выражения хотя бы в его присутствии… А то ведь страшно подумать, во что превратится не написанный роман „Мастер и Маргарита“ с обвесом из новояза,» – подумал он.

– Беда в том, – произнес Григорий, – что человеку жизненно необходимо опираться на какую-то конструкцию, облечённую в словесную формулу. Наш мозг не терпит пустоты. И если оттуда вынуть «православие-самодержавие-народность», но не вложить ничего другого, в этой голове вырастут причудливые цветы сатанизма. Мы на наших вечерних посиделках детально разобрали пороки существующей общественно-политической конструкции, пришли к согласию о необходимости перемен, выявили и описали червоточины заговорщиков-революционеров… Но я ничего не дал взамен, и что получилось? Нынешние обитатели коридоров власти – хреновые. Заговорщики, рвущиеся на их место, ничем не лучше. Куда ж податься? На чем сердце успокоится?

Распутин закончил, наконец, возиться с париком и уселся на кресло в купе. Поставив одну руку на колено, второй подперев подбородок, он в своей крестьянской поддевке превратился в подобие Льва Толстого.

– Знаете, Михаил Афанасьевич, что происходит с человеком, если он не нашел удовлетворения в существующей политической палитре? Не получив требуемое в настоящем, он почти гарантированно скатывается в прошлое…

– А в этом разве есть что-то плохое? – удивился Булгаков. – У нас пруд пруди проповедников, что по городам хороводы водят, призывая вернуться к естественному образу жизни без городских соблазнов и пороков технологической цивилизации. Они же безобидны, как агнцы…

– Это только так кажется. Первым делом, архаика освобождает адептов от регламентирующих поведение человека норм христианской нравственности, навязывает языческие представления мироустройства, порождая совершенно новый голем – языческий национализм. Уход от христианства – это отказ от современного общества, в котором «несть ни эллина, ни иудея», возврат к приоритету родоплеменных связей. Разделение единого человеческого пространства на «богоизбранные» и «рабские» племена создаёт все условия для истребительных войн, превосходящих по жестокости колониальные. В этом, кстати, заключается весь ужасный смысл атеизма – он открывает дорогу к возрождению язычества, за которым на переднем плане олимпийские или древнеславянские Боги, а на заднем дворе – жёсткая иерархия племён, чёткое разделение на своих «юберменьшей» и чужих – «унтерменьшей», иначе говоря, недочеловеков. А представляете, доктор, что это за бомба под Россией с её двумя сотнями народностей?

- «Юберменьши» и «унтерменьши»… Вы перешли на немецкий?

– Германия, опоздавшая к колониальному разделу глобуса, первой ринулась осваивать оккультизм. В середине XIX века немецкие авторы пытались искать истоки своей культуры в древнегерманском мире. Первыми, кстати, это стало практиковать прусское юнкерство. Они увлекались рунами, германскими мифами, языческими богами, обращались к почерпнутой из исландских саг идее Средиземья-Mittgart, якобы родины особого «нордического человека», от которого и произошли германские племена. Позднее к прославлению жизнелюбия и языческой связи с природой обратился социалист Ойген Дюринг. Он не по-детски увлекся солярной символикой и доказывал, что Христос – германский бог Солнца, а Дева Мария – прародительница арийцев, славных германских народов… Чувствуете, какой замах?

– Пока нет, не понимаю. Что тут скверного или опасного?

– Вот тебе раз! – Распутин шлепнул себя по колену с досадой. – Если на земле живут прямые потомки Бога, то кто для них все остальные народы?

– Унтерменьши?

– Именно! Даже не рабы, а нелюди, неполноценные существа, желания, мнение, да и вся жизнь которых не имеют значения.

– Хм… – Булгаков наморщил лоб, – но от наших почитателей Перуна и Велеса я не слышал ничего подобного…

– Это пока, Михаил Афанасьевич! Говоря о чем-то новом, добавляйте слово «пока». Немцы всё делают основательно, научно, фундаментально, в том числе и обоснование национального превосходства, поэтому их действия лучше видны, опасность быстрее диагностируется. А у нас всё традиционно скрыто под толстым слоем эмоций. Но знаменатель один. Языческая архаика невозможна без выделения привилегированных племён, без разделения всего мира на своих и чужих, когда свои превозносятся, а чужие третируются. Вспомните древнего Перикла! Его греческая фаланга, «посланцы Света», сражалась с «исчадием Тьмы» – персами. Сейчас всё может повториться на более высоком технологическом уровне, а значит – с более кровавыми, трагическими последствиями…

– Какой выход?

– Срочно искать адекватную замену формуле «православие, самодержавие, народность», утратившей свою соборную функцию. В России она усложняется тем, что даже среди православных мы имеем два абсолютно чужих друг другу народа. Закрепощение крестьян в конце 16 века вывело громадное большинство населения России из гражданского состояния, а реформы Петра закрепили это расслоение на уровне культуры. Образовалось два народа: два миллиона относительно европеизированных и привилегированных «граждан» – дворян и купцов, для которых Отечество – вся Россия, и десятки миллионов крепостных крестьян, которые, как сказал Радищев, «в законе мертвы», и государство для них ограничивается вотчиной помещика или наделом сельской общины. Проведя неделю в беседах с нашими бравыми офицерами, я с ужасом увидел пропасть, разделяющую их с крестьянским сословием, и мучительно ищу выход, ту самую формулу, способную склеить их воедино. Ищу, но пока не нахожу…

– Так вот для чего вам понадобилась встреча с этим ссыльным? – улыбнулся Булгаков, – а я голову сломал, за каким лешим вы так настойчиво требовали доставить его из Ачинска.

– Откуда известно? – заметно напрягся Распутин.

– Полноте, Григорий Ефимович, – рассмеялся будущий писатель, довольный произведенным впечатлением, – вам ли не знать, что врачам рассказывают гораздо больше, чем обычным людям. Шучу! У меня в кабинете есть телефон, и Алексей Ефимович изволил говорить в моем присутствии с Петроградом… А что, это секретно?

– Не то, чтобы секретно, но не для лишних ушей… Это будет очень важная встреча… Даже важнее, чем в Царском селе…

Глава 19. Царское село

В этот день у императрицы Александры Федоровны всё валилось из рук. Кюветы, пинцеты, зажимы периодически с грохотом падали на кафельный пол. Перевязки не удавались, и она, задумавшись, с раздражением обнаруживала, что механически наматывает бинт на раненого, превращая его в подобие египетской мумии. Тяжелее всего было «держать лицо», не сорваться, не прикрикнуть на врачей, а кротко и аккуратно, день за днем третий год подряд выполнять обязанности сестры милосердия, без отпусков и без всякой надежды на благодарность. Хотя признательность и низкий поклон от раненых она принимала ежедневно, но они так и не переросли во всенародную любовь, как бы она ни старалась.

6 ноября 1914 г. в здании общества Красного Креста императрица Александра Федоровна с великими княжнами Ольгой и Татьяной, успешно выдержав экзамены, получили свидетельства на звание хирургических сестер и приступили к выполнению профессиональных обязанностей в Царскосельском Дворцовом лазарете № 3. Их учителем и непосредственным начальником была Вера Игнатьевна Гедройц, одна из первых женщин-хирургов России и одна из первых женщин в мире, ставшая профессором медицины. Личность легендарная, со своими взглядами на русское самодержавие, суть которых сводилась к неизбежности революционных изменений в стране. Вера Игнатьевна принадлежала к древнему и знатному литовскому княжескому роду Гедройц. Его представители активно участвовали в польских волнениях против Российской империи. Ее дед при подавлении восстания был казнен, а отец Игнатий Игнатьевич Гедройц и родной дядя, лишенные дворянского звания, бежали в Самарскую губернию к друзьям деда. Молодая княжна продолжила революционную деятельность семьи в студенческих кружках, за что была выслана под надзор полиции в имение отца. Прекратила Вера Игнатьевна служение революции, всецело отдавшись медицине, не вследствии внезапной симпатии к существующему строю, а из-за откровенно скотского поведения соратников по революционной борьбе, не стесняющихся под её вывеской преследовать собственные шкурные интересы.

Вначале Гедройц холодно отнеслась к желанию женщин царской семьи стать хирургическими сестрами, зная по опыту, как некоторые светские дамочки, решившие в патриотическом порыве приобрести опыт военных медсестёр, падали в обморок при виде ужасных увечий или брезгливо морщились от тяжелого запаха пота, мочи и гноя. Но через полгода она записала в своем дневнике:

«Мне часто приходилось ездить вместе и при всех осмотрах отмечать серьезное, вдумчивое отношение всех Трех к делу милосердия. Оно было именно глубокое, они не играли в сестер, как это мне приходилось потом неоднократно видеть у многих светских дам, а именно были ими в лучшем значении этого слова».

Что стоило императрице «не выглядеть, а быть», не знал никто, кроме неё самой. Выдёргивать себя из атмосферы дворцовых интриг, сбрасывать раздражение после бесплодных попыток хоть как-то вдохновить на решительные действия своего плюшевого мужа, отрываться от безнадёжно больного сына и появляться на Госпитальной улице Царского Села, где на месте богадельни времен Екатерины II в 1854 году построили каменный трехэтажный госпиталь.[37] Младшие великие княжны Мария и Анастасия прошли домашние курсы медицинских сиделок, помогая матери и сестрам. Вся семья при деле, но душевного спокойствия императрице это не добавляло. Несмотря на чудную морозную погоду, над самодержавной четой собирались незримые грозовые тучи. Она чувствовала их приближение обостренной женской интуицией, но не понимала, что нужно сделать, чтобы предотвратить, обезопасить, отвести угрозу от своей семьи. Атмосфера в городе сгущалась, слухи и клевета на Государыню стали принимать чудовищные размеры, но Никки не придавал им никакого значения, относясь к ним с полным презрением, не замечая грозящей опасности. Александра Фёдоровна тонула в придворных интригах, как в зловонном болоте, наверно поэтому безучастно внимала рассказу единственной своей подруги Анны Вырубовой о том, как к той намедни влетела фрейлина баронесса Дерфельден со словами: «Сегодня мы распускаем слухи на заводах, что Императрица спаивает Государя, и все этому верят».[38] Со временем Александра Фёдоровна стала замечать, что в госпитале, среди крови, вони и страданий, помогая ампутировать конечности, делая перевязки и промывая гноящиеся раны, чувствует себя уютнее, чем на высочайших приёмах, где она вынуждена улыбаться презирающим её и не замечать ненависти, царящей во дворце, словно липкий, холодный туман.

Записка генерала Батюшина, доставленная сегодня в полдень, окончательно выбила её из колеи, но внесла долгожданную светлую ясность в тягучую неопределенность, тянущуюся больше месяца. Распутин жив, здоров и доставлен бравым генералом в Царское село, в скромный домик Вырубовой на углу Церковной и Средней. Его можно увидеть хоть сейчас! Какое счастье! Какая удача! Но как медленно тянется время…

* * *

Домик Анны Вырубовой, ставший своеобразной «папертью власти», как писал управляющий министерством внутренних дел Протопопов, располагался в Царском селе на перекрёстке двух улиц очень удобно, недалеко от госпиталя и от дворца. Попасть в него можно было сразу с двух сторон, незаметно прошмыгнув мимо кустов сирени, превратившихся этой зимой в огромные сугробы с рост человека. Самое ценное, что было в таких визитах – отсутствие утомительных дворцовых политесов и придворного батальона, поэтому многие сановники злоупотребляли гостеприимством бывшей фрейлины в надежде разнюхать что-нибудь полезное или постараться пропихнуть ценную идею собственного приготовления. Александра Федоровна с внезапно прихворавшей Ольгой и лейб-медиком Боткиным затемно добрались до домика Вырубовой. Евгений Сергеевич на дух не переносил Распутина, но не мог допустить, чтобы государыня осталась без какого-либо сопровождения, отказавшись от положенного конвоя.

Дверь в прихожую была не заперта. Неотлучно присутствующего при Вырубовой привратника тоже не оказалось на месте, в сенях темно. Только из гостиной пробивался свет и слышались приглушенные голоса. Боткин, отстранив государыню, сделал шаг вперед, толкнув дверь, и августейшим персонам открылась панорама гостиной с Распутиным центре и сидящими перед ним Вырубовой и Батюшиным. Григорий стоял спиной к входной двери, не сразу заметив вошедших, а императрица обратила внимание на бледные и немного испуганные лица генерала и фрейлины. Эмоции не отменяли этикет придворных, проворно вскочивших и церемонно поклонившихся. Распутин посмотрел через плечо, произнёс абсолютно не характерное для него «Отставить!», резко развернулся всем корпусом и лишь кивком обозначил приветствие, не поклонившись в пояс, как делал это обычно, а остался стоять с прямой спиной.

«Да он никак волосы прибрал…» – отметила про себя Александра Федоровна, обратив внимание на аккуратную прическу, отличавшуюся от привычной.

– Друг мой! – прочувственно произнесла она, протягивая к Григорию руки, – вы живы! Какое счастье!

– Государыня… – Григорий сделал шаг вперед, подхватил кисть императрицы и церемонно прикоснулся губами к перчатке.

Александра Фёдоровна оторопела. Перед ней стоял тот же Распутин, знакомый много лет, но… абсолютно другой. Тяжелая, умасленная, всегда блестевшая и источавшая неприятный запах шевелюра, которую он не считал нужным промывать, в этот раз была приведена в порядок, лишена всяких признаков перхоти, уложена и «oh my God!» пахла каким-то парфюмом. Длинная чёрная борода, представлявшая собой пугающий хаос, сегодня была пострижена, расчесана. Границы растительности на лице, чётко очерченные бритвой, элегантно разделяли заросший подбородок и выбритые щёки без единой ворсиночки. Традиционно грязные руки с ногтями, «украшенными» чёрной каймой, выглядели непривычно опрятно. Более всего поражало то, чего не было – отсутствовал стойкий шлейф зловония, везде сопровождавший «святого старца». Александра Фёдоровна шумно втянула носом воздух, пытаясь поймать привычные запахи. Распутин, смущенно улыбнувшись, воспринял это по-своему.

– Да, простите, – пробормотал он, – запах чуть резковат. Не удержался, увидев рекламу «Тройного одеколона»…

– Что, простите? – пролепетала Александра Федоровна, окончательно выбитая из колеи последней фразой, и беспомощно взглянула на Вырубову, пребывающую, как и Государыня, в крайней степени смущения.

Неловкую паузу прервала великая княжна Ольга, вынырнув из-за маминой спины и бросившись на шею Распутину со всхлипыванием «дорогой друг, как же я рада вас видеть живым и здоровым». Не ожидав такой непосредственности, Григорий отшатнулся, но, опомнившись, улыбнулся, пробормотал что-то ласковое, нежно обхватил девушку за талию и прикоснулся губами ко лбу… Его лицо вдруг посуровело. Он внимательно посмотрел в глаза княжны, одним движением перехватив кисть у запястья.

– Голубушка моя, да ты вся горишь! А ну-ка, пожалуйте сюда, в кресло… Вот так, вытяни ноги, откинь голову на спинку…

Не обращая внимания на окружающих, Григорий нежно, как хрустальную вазу, уложил княжну на глубокую софу, проверил пульс, попросил открыть рот и повернуться к свету…

– Голова болит? А горло? Озноб, боли в мышцах, общее недомогание? Кашель? Насморк?

– Инфлюэнца? – вопросительно пролепетала Ольга, отвечая на отрывистые вопросы Григория.

– Девять из десяти приходится на долю острых респираторных заболеваний, вызываемых различными возбудителями, имеющих схожие симптомы и механизмы развития, – деловито ответил Распутин, ощупывая лимфатические узлы на шее девушки. – На этапе первичной диагностики важно понять, с какой конкретно инфекцией мы имеем дело – вирусной или бактериальной. От этого будет зависеть тактика лечения…

– И какую же тактику его знахарское превосходительство пропишет при лечении вирусов? – в голосе доктора Боткина было столько сарказма, что Александра Федоровна, бессловесно наблюдавшая за происходящим, замерла.

– Укротить коварные вирусы можно с помощью интерферонов, – не отвлекаясь от осмотра княжны, терпеливо ответил Распутин. – Это белки, синтезирующиеся в организме в ответ на вторжение вирусов, повышающие невосприимчивость к заболеванию… Глазам больно на свет смотреть? – снова обратился он к Ольге.

– Да, немножко…

– Какое лечение вы бы сами себе прописали, как медик, ваше высочество, – вздохнул Григорий.

– Вы меня так никогда раньше не называли, – смутилась княжна и бросила короткий взгляд на лейб-медика и императрицу, словно ища подсказку. – В качестве средства против насморка рекомендуют смазывание ноздрей мазью с кокаином или закапывание 2–3 %-ного раствора кокаина в нос, согревающие компрессы, «дымные шары»…

– Какие шары? – удивился Распутин.

– Приспособление для ингаляций, – ответил за княжну лейб-медик, – представляет собой грушу с трубкой, вставляемой в нос. При сжатии груши в легкие поступают испарения фенола – антисептика…

– Ужас, – перебил доктора Григорий, – он же токсичен!

– Кто вам сказал? – возмутился Боткин. – Это испытанное средство авторитетных специалистов, а не какой-то ваш мифический интерферон!

Распутин поднялся и насмешливо посмотрел на Боткина.

– Интерферон реален также, как снег за окном, Евгений Сергеевич. Вырабатывается он клетками организма, атакованными вирусом, но откроют этот полезный белок и его чудесные свойства только через 40 лет, а выделять и использовать научатся и того позже.[39] Поэтому лечение предлагаю более чем консервативное – обильное тёплое питьё с большим количеством витамина «С». Анна Александровна, – Распутин перевел взгляд на Вырубову, – у вас найдётся шиповник, облепиха, черная смородина или хотя бы клюква? Мороженая, сушеная или сохранённая любым другим способом без термической обработки? Нужно растолочь, размочить в теплой воде, не выше сорока градусов, и давать пить как можно чаще… Чтобы не было кисло, можно добавить мёд.

– Так витамин «С» и есть тот самый белок-интерферон? – не успокаивался Боткин.

– Нет, Евгений Сергеевич, – спокойствие Распутина было непробиваемо. – Витамин «С» – это аскорбиновая кислота, а не белок. Является кофактором по меньшей мере восьми ферментативных реакций, участвующих в основных процессах жизнедеятельности организма, включая образование коллагена, предотвращение генетических мутаций и синтез L-карнитина, крайне необходимого человеку.

Распутин прекрасно понимал, что демонстрация эрудиции тут лишняя, но желание поставить на место заносчивого лейб-медика взяло верх, и его несло по океану накопленных человечеством знаний.

– Аскорбиновая кислота присутствует во всех тканях нашего организма, – продолжил он, с удовольствием отмечая изумление Боткина. – В частности, она содержится в эритроцитах и оказывает защитное действие на гемоглобин, препятствуя его окислению, участвует в образовании кортикостероидов, необходимых в любых стрессовых ситуациях – при ожогах, охлаждениях, кровотечениях… Одна из главных функций витамина «С» – защита клеток организма от вредного воздействия недоокисленных продуктов обмена веществ, образующихся не только в процессе жизнедеятельности, но и во время болезни.

Краем глаза Распутин наблюдал, как императрица, слушая его, своего крестьянина-странника, села на софу, по-детски приоткрыв рот. «Боже мой, что я творю», - вопил разум, а естество безостановочно несло его по волнам профессиональной памяти.

– Аскорбиновая кислота обладает выраженным иммуностимулирующим действием. Нейтрофилы – иммунные клетки, одними из первых встречающиеся с вирусами и бактериями, обогащённые аскорбиновой кислотой, значительно усиливают свою способность распознавать и уничтожать чужеродные агенты.

Придворные и августейшие особы смотрели со священным трепетом на неграмотного сибирского мужика, из которого водопадом извергались академические знания.

– Кроме этого, – Григорий выставил перед собой пятерню и начал демонстративно загибать пальцы, – витамин «С» во-первых – участвует в регулировании обмена веществ, положительно влияя на обмен жиров при атеросклерозе, и замедляет его развитие, во-вторых – влияет на свёртываемость крови и обладает противоанемическим действием, а её высочество явно страдает анемией, в третьих – способствует восстановлению повреждённых тканей… Четвёртое – участвует в образовании коллагена, как одной из главных составляющих соединительной ткани… И, наконец, пятое – нормализует проницаемость капилляров, часто страдающих при инфекционных, в частности – простудных заболеваниях.

Распутин продемонстрировал сжатый кулак и пробормотал: «на сегодня, наверно, достаточно…» В гостиной с минуту стояла абсолютная тишина.

– Я нахожусь, будто во сне… – первой опомнилась и подала голос императрица. – Любезный друг мой, Григорий Ефимыч, думаю, нам стоит объясниться, не так ли? Насколько я поняла, с медицинской частью закончено.

– Вы сказали про сон, и я вспомнил еще одно незаконченное дело, – покачал головой Распутин и присел на кресло подле княжны. – Пока ищете снадобье и готовите витаминный коктейль, пациентке требуется отдохнуть… Ольга Николаевна, смотрите мне в глаза и слушайте только мой голос. Вы сейчас расслабитесь и подремлете некоторое время. Вашему молодому организму будет гораздо легче бороться с инфекцией во сне. Спать!

Голова девушки безвольно упала на кровать, глаза закрылись. Распутин встал, поправил свой крестьянский костюм, пригладил бороду, проверяя, всё ли в порядке.

– А теперь можно и поговорить…

Глава 20. Откровение

– Сколько она проспит? – императрица с нежностью и жалостью взглянула на дочку, над которой хлопотала Вырубова.

– Судя по тому, как она устала, для минимального восстановления потребуется не меньше десяти часов, – вполголоса ответил Распутин, – до утра лучше не беспокоить.

– Да, устала, – согласилась Александра Фёдоровна, – мы все устали…

– Вам бы тоже не помешала профилактика, вы всё-таки – контактная персона, а значит риск заболеть весьма высок. Инфекция передается воздушно-капельным путем и развивается стремительно.

Императрица застыла, нахмурилась и задумалась, вспоминая что-то важное.

– Я не то сказал? – осведомился Распутин.

– Нет, всё то, всё правильно, – пробормотала она, двинувшись к выходу. – Надо обязательно вернуться в госпиталь, там осталась Татьяна. Они живут в одной комнате и скорее всего…

Боткин, подхватив одежду, устремился следом.

– Евгений Сергеевич, – повелительным голосом остановила его Александра Федоровна, – прошу остаться с Ольгой. Меня проводит Григорий Ефимович.

Лейб-медик вспыхнул, зыркнул глазами на Григория, но шинель отложил.

– Как прикажете…

Краем глаза Александра Федоровна заметила, как напрягся генерал, собираясь сорваться вслед за ними. Он приподнялся, сделал два шага, но неожиданно остановился, наткнувшись на суровый взгляд старца. Сегодня Батюшин выглядел странно, непривычно пришибленно, растерянно и суетливо…

– Спасибо, – императрица обозначила поклон и взялась за ручку, не дожидаясь, пока кто-то откроет перед ней дверь.

* * *

– Как вы себя чувствуете? Вы не ранены? – торопливо выпалила Александра Фёдоровна, хотя на языке вертелись совсем другие вопросы.

– Ничего особенного для военного времени, – пожал плечами Распутин, не останавливаясь и не поворачивая головы, бережно прижимая к груди небольшой кожаный саквояж, – одно огнестрельное ранение, два ножевых, небольшая контузия… Как у всех…

Бесстрастный тон, каким всё это произносилось, разительно контрастировал с информацией. Александра Федоровна запнулась, и пару минут они шли молча.

– Где нашел и как вас освободил генерал Батюшин? – глядя под ноги, произнесла императрица, старательно обходя замерзшие комья снега. Спросила и снова укорила себя за то, что спрашивает не о том.

– Генерал Батюшин – замечательный исполнитель, – в голосе Григория утренним легким ветерком проскользнула еле заметная ирония. – Чтобы породистый рысак бежал в нужном направлении, кому-то необходимо держать шоры и задавать направление движения… Батюшин предоставит вам подробнейший отчет, где в красках распишет все свои героические поступки. Но Вы совсем о другом хотите спросить, не так ли?

– Я не узнаю вас, друг мой. Создаётся впечатление, что я разговариваю с совершенно незнакомым человеком.

Григорий остановился, повернулся к императрице, чуть наклонился и обжёг её своим пытливым, вопрошающим взглядом.

– Человек – на удивление ленивая и косная зверушка, – задумчиво произнес он, взвешивая каждое слово, – меняется резко и до неузнаваемости только в одном случае, если ему угрожает смертельная опасность. Надеюсь, вы не будете отрицать, что у меня были крайне уважительные причины измениться?

– Вы хотите уверить, что ваши знания в медицине, поразившие доктора Боткина и меня, есть результат смертельной опасности?

– Мы всю жизнь молим Господа о снисхождении на нас благодати, – загадочно продолжал он, – но не представляем, при каких обстоятельствах это может произойти. А когда чудо случается, пугаемся и бежим от него…

– Значит всё это…

– Относитесь к моим новым знаниям именно так, – кивнул Распутин, перехватывая саквояж, – и не спрашивайте, как так вышло. Для меня самого всё произошедшее – непонятно и удивительно.

– Как скажете, – ответила Александра Фёдоровна, опустив глаза, – в конце концов вы живы, а это главное…

– Нет, не это. Собственная жизнь человека важна только в том случае, если он помогает выжить другим. Во всех остальных она может быть бесполезна и даже вредна. Особенно в наше время…

– Да, – согласилась императрица, – сегодня наша жизнь подобна сжатой пружине. Все чего-то ждут, а чего – непонятно. Как будто некое событие должно спустить курок. Всё понесётся, и люди верят, что понесётся не на них…

Императрица остановилась около невзрачного здания, внешне ничем не выдающего свою принадлежность к лечебному учреждению.

– Мы уже пришли, заходите. Таня будет очень рада…

* * *

Если великая княжна Ольга была воплощением женственности и особенной ласковости, то Татьяна, несомненно, представляла другое начало – мужественное и энергичное. Немного выше старшей сестры, но такая же изящная и стройная, она обнаруживала большую твердость и силу во всем. Соответственно характеру, её движения были более чёткими и резкими, взгляд – выразителен и смел. Всегда. Но сегодня случился день исключений. Не подобающие царственному статусу и положению участливого специалиста по уходу за ранеными подрагивающие губы, красный нос и опухшие глаза превратили великую княжну в огорчённого ребёнка.

– Что с тобой, душа моя? – всполошилась Александра Федоровна, увидев в госпитальном коридоре свою дочь, шмыгающую носом, – ты заболела? Тебе нехорошо?

– Со мной всё в порядке, но они так кричат… – всхлипнула августейшая сестра милосердия и, увидев Распутина, вынырнувшего из-за спины императрицы, радостно вскинула брови. – Дорогой друг! Как я рада вас видеть!

– А теперь, – Григорий взял инициативу в свои руки, прикасаясь губами ко лбу Татьяны, – постараемся успокоиться и сообщить, кто кричит и по какому поводу?

– Раненые, – вздохнула княжна, – каждый раз на перевязках. Это так ужасно. И я ничем не могу им помочь. Старые бинты, присохшие к ране, надо обязательно снять и сделать это быстро, чтобы не продлевать мучения… Вот только что закончила перевязку совсем юного корнета… Он так стонал и все время повторял «мама, мамочка», а потом потерял сознание…

– В таком случае у меня есть две хорошие новости, – ободрил Распутин расстроенных женщин. – Первая – вы, слава Богу, здоровы, в отличие от Ольги. Вторая – думаю, мы сможем облегчить солдатские страдания. Где у вас можно помыть руки?

* * *

Распутин прижал к повязке смоченный перекисью тампон, нагнулся к уху солдатика, смотревшего на косматого мужика с плохо скрываемым ужасом, и что-то прошептал.

– Что вы сказали? – округлила глаза Татьяна.

– Ну и слух у вас, сударыня, – смущенно улыбнулся Григорий. – Это анекдот такой непритязательный. Мама-казачка лепит подорожник к ссадине на коленку пацана и приговаривает: «Терпи, казак, атаманом станешь!» Всё это слышит его младшая сестра и через какое-то время казачка видит, как она бинтует куклу, приговаривая: «Терпи коза, а то мамой станешь!»…

Солдат на миг забыл про свои страхи и болячки, прыснув от смеха, императрица отвернулась, а княжна залилась пунцовой краской.

– Ну вот, – не обращая внимания на реакцию окружающих, Распутин начал аккуратно снимать повязку, – после того, как с помощью трехпроцентного раствора перекиси водорода мы увлажнили бинты, их не придется отрывать от раны, и процесс перевязки превратится в менее болезненный. Хотя щипать определенно будет, но это всяко лучше, чем сдирать марлю вместе с кожей. Правильно я говорю, служивый?

Солдат кивнул, закусив губу. Видимо, щипало прилично. Обе августейшие сестры милосердия с благоговейным ужасом смотрели на вскипевшую белую пену, укрывающую рану.

– Вы наблюдаете химическую реакцию высвобождения активного кислорода при контакте пероксида водорода с поврежденной кожей и слизистыми оболочками, – голосом лектора говорил Распутин, обрабатывая рану. – При этом происходит механическое очищение и инактивация органических веществ – протеинов, крови. Жидкость обеззараживает эпидермис, препятствует появлению гноя, тем самым способствует быстрому заживлению. Обладает также гемостатическим эффектом. Поэтому первая помощь при повреждении кожи – обработка пероксидом водорода.

– Где вы достали это чудодейственное средство, дорогой друг? – проявила любопытство императрица.

– Очистил широко применяемый в отбеливании тканей пероксид и снизил его концентрацию в десять раз, – охотно объяснил Григорий.

– Вы обрабатываете рану средством для обесцвечивания тканей? – ужаснулась Александра Федоровна.

– Взаимопроникновение медицины и химической промышленности, особенно военной, весьма разнообразно, – не отрываясь от перевязки, усмехнулся Распутин. – Мощнейшая взрывчатка – нитроглицерин – помогает при болях в сердце, а из урологического лекарства уротропина изготавливается не менее грозная начинка для мин и снарядов – гексоген. Та-а-а-ак…

Распутин отступил на шаг, полюбовавшись творением рук своих – аккуратной повязкой на бритой голове солдата. Из под белоснежной марли сияли довольные глаза раненого, избавленного от мучительной процедуры.

– Ну, что ж! Будет жить долго и счастливо. Кто у нас следующий?

* * *

За окном начиналась вьюга. Ветер хороводом закручивал снежинки, превращая их в длинный шлейф вечернего платья, уходящего подолом в чёрное небо. Позёмка набирала силу, гарцевала по сугробам всё смелее, переходила в стремительный галоп, хлестала по оконным стеклам плеткой-синехвосткой. Из тёмных туч сыпалась ледяная крупа, северный ветер наметал сугробы вокруг Александровского дворца, и без того утопавшего в снегу… В сестринской комнате царскосельского госпиталя сидели два растерянных, озадаченных человека, неподвижно глядя на разбушевавшуюся за окном стихию.

Александра Фёдоровна пыталась побороть страх, внушаемый разительной переменой, случившейся с её Другом. Упование на чудо, склонность к мистике, подпитываемые чувством постоянной тревоги за жизнь наследника, стали в своё время едва ли не главной причиной столь стремительного роста ее доверия к малообразованному мужику из далекой сибирской деревни «Покровская» в Тобольской губернии. Божественная благодать, превратившая грубого, неопрятного сибирского знахаря в образованного медика, владеющего теорией и практикой лечебного дела, ироничного, но не хамоватого, свободно поддерживающего вполне светскую беседу, одновременно радовала и пугала. Императрица пыталась разобраться, какое чувство превалирует.

Распутин же не мог избавиться от несоответствия между тривиальной внешностью усталой, нервной женщины с увядшей кожей и потухшими глазами, и её императорским титулом. Александра Фёдоровна, в девичестве Виктория Алиса Елена Луиза Беатриса Гессен-Дармштадтская, не имела особых отличий, долженствующих проявляться в выражении лица, словах, движениях. Он пытался найти эти признаки принадлежности к небожителям, не находил, отчего смущался и злился пуще прежнего.

– Кто пытался вас убить, Друг мой? – произнесла Александра Фёдоровна еле слышно. За тонкой стеной-перегородкой переодевалась после окончания дежурства великая княжна Татьяна, и мама явно не желала посвящать дочку в брутальные подробности приключений Распутина.

– Те же, кто пытаются убить вас и вашу семью, – также тихо ответил Григорий.

Императрица встрепенулась. В её глазах впервые за этот вечер сверкнули молнии.

– Кто это? – голос её лязгнул, словно сцепка вагонов, – Гучков? Родзянко?

– Нет, – покачал головой Распутин, – думская оппозиция болтлива и слишком труслива для столь решительных действий. Даже когда её одобрительно подталкивают, она всячески увиливает. Когда накануне Рождества великая княгиня Мария Павловна с сыновьями и Викторией Фёдоровной принимала председателя Думы Родзянко, она прямо советовала ему уничтожить вас, но тот отказался, предлагая забыть о разговоре.

– Михень[40]… - горько усмехнулась Александра Фёдоровна, – я почему-то даже не удивлена…

– Но и она тоже не самостоятельна в своих инициативах, – перебил императрицу Распутин. – Лично у вас есть более последовательные и беспощадные враги.

– Неужто Вилли?

– Не угадали…

Распутин встал, подошёл к двери, аккуратно приоткрыл её и посмотрел в коридор. Убедившись, что никого нет, вернулся обратно.

– Смертельный враг, приговоривший вас и всю Россию – симбиоз британской аристократии и американских магнатов, действующих с ведома Виндзоров и в частности – короля Георга Пятого.

Александра Федоровна вздрогнула, словно ударенная током. По бледно-мраморному лицу пробежала короткая судорога. Брови взлетели домиком, кончики губ обрушились вниз, щёки покрылись лихорадочными пятнами. Нервные спазмы волнами прокатились по всему телу, комкая кротко-смиренный образ сестры милосердия. В следующее мгновение спина выпрямилась, а лицо приняло непроницаемо-надменное выражение. Губы вытянулись в струнку.

– Я готова поверить во что угодно, – тихо, с металлом в голосе произнесла Александра Федоровна, – меня легко убедить, что подлец Гучков замыслил теракт, или что Михень подошлёт наёмных убийц. Допускаю, что социалисты могут натравить на нас разъярённую толпу черни… Но я никогда, слышите, никогда не поверю, что наши добрые британские друзья способны замышлять что-то худое. Этого не может быть, потому что не может быть никогда. Вы поняли?

«А вот теперь она – вылитая августейшая особа. – подумал Распутин, глядя на радикально изменившуюся внешность Александры Фёдоровны, – Удивительно, как можно сидеть на простой табуретке, как на троне!» Конечно было бы наивно думать, что любимая внучка королевы Виктории Sunny, выросшая и воспитанная в Англии, будет критически осмысливать действия лондонских родственников. Джентльмены прекрасно знали о трепетном отношении русской императрицы к Англии и всё равно бессовестно раскручивали медийный образ супруги Николая II, как германофилки. Британская элита, потомки пиратов, недалеко ушли от своих предков, бережно сохраняя нравственные критерии и мораль бандитов с большой дороги без чести и совести. А императрица России до последнего своего дня оставалась страстной фанаткой Британии. Даже откровенное предательство англичан не могло поколебать её веру в британское благородство. Бог с ней! Пусть остается наедине со своей неистовой убеждённостью. Он свою задачу выполнил.

– Метель, – чуть надтреснуто произнёс Распутин, – пойду, попрошу, чтобы прислали экипаж. Гулять на таком ветру негоже.

Александра Федоровна не отреагировала на его слова, продолжая сидеть неподвижно и смотреть в окно.

Распутин молча оделся, поклонился, вышел на улицу, подставил лицо под безжалостно хлещущую вьюгу, горько улыбнулся. «Миссия не удалась, но отрицательный результат – тоже результат. Займёмся более важным делом – спасением обычных людей». Он помрачнел, вспомнив заплаканное лицо княжны Татьяны и подернутый болезненным румянцем образ Ольги. «Да, девчонки, родителей не выбирают… Жаль, очень жаль…»

Императрица в это время вспоминала одно из самых ярких событий в своей жизни. Это было еще до войны. Цесаревич Алексей направлялся вместе с отцом в поезде на очередной войсковой смотр. По пути у наследника внезапно началось столь сильное и опасное кровотечение, что было решено немедленно вернуться в Царское село. Находившийся при цесаревиче доктор Жильяр каждые два часа телеграфировал императрице о состоянии сына, которому становилось все хуже. Но за несколько часов до прибытия кровотечение остановилось. Когда состав подошел к перрону, вышедший из вагона Николай II сообщил встречавшей их бледной и измученной тревогой матери, что кровь остановилась. Александра Федоровна тихим и слабым голосом спросила Жильяра, не заметил ли он, в котором часу это произошло. «В шесть часов двадцать минут». «Я знала об этом», -тихо произнесла императрица по-французски и показала телеграмму, полученную от Распутина – «Бог поможет – будет здоров!» Телеграмма была отправлена ровно в 6 часов 20 минут. Для императрицы это не было простым совпадением, поскольку касалось любимого сына. К тому же, подобные совпадения случались не единожды. Поверив в чудодейственную силу Распутина, она уже не могла расстаться с этой верой.[41]

Глава 21. Сталин

Он не любил Петербург, сам не понимал – почему. По сравнению с любым другим городом России – аккуратный и элегантный, уютный и аристократический, утончённо-строгий и помпезный одновременно, Питер с порога предъявлял гостям столицы особые требования к поведению, выражению своих мыслей, чувств и даже к осанке. Город военных и статских мундиров никогда не терпел распущенности, заставляя невольно подтягивать живот и расправлять плечи. Может быть оттого, что в нем с момента создания навеки поселился дух царя бунтаря-реформатора, Петербург, несмотря на все атрибуты столицы империи, всё равно оставался непокорным городом вольнодумцев, баламутов и забияк.

В декабре 1916 года ссыльный революционер Иосиф Джугашвили, известный среди большевиков под псевдонимом Сталин, безжалостно мобилизованный в действующую армию, невзирая на имеющиеся физические дефекты, по этапу направлялся в Красноярск, а затем в Ачинск. Предписание ссыльному по возможности срочно явиться в столицу в распоряжение его высокопревосходительства генерал-квартирмейстера Потапова так удивило местного городничего, что тот целый день потратил на телеграфные запросы и подтверждения. Зато потом проездные документы были оформлены незамедлительно. Дорога заняла почти месяц, и Сталин всё это время ломал голову, какая надобность возникла у царского генералитета в революционере? По прибытии в Петербург, по новому – Петроград, ясности не прибавилось. Туман неизвестности сгустился до молочного, когда из надежных, цепких рук жандармов его передали вежливым, настойчивым молодчикам с офицерской выправкой, в статской одежде, перемещавшимся по городу на шикарной, очень дорогой машине марки «Кадиллак».

– Какая тяжелая! – удивился Сталин, открывая дверь авто.

– Бронированная, – коротко пояснил сопровождающий офицер, пропуская вперед гостя и привычно ныряя на соседнее кресло.

Попетляв в городских предместьях, погрохотав по булыжной мостовой, самодвижущаяся повозка оказалась на Елагином острове, подрулила к одиноко стоящему особняку на берегу Средней Невки и трижды посигналила перед резными воротами.

– Да у них тут целая армия! – второй раз удивился Сталин, осматривая внутренний двор, превращенный в подобие армейского плаца. Чем занимались компактные подразделения, скрытые двухсаженным забором от посторонних глаз, революционер разглядеть не успел, хотя любопытство распирало. Авто подрулило к крыльцу, шустрый малый в бекеше распахнул входную дверь, пригласив зайти внутрь, и глазеть по сторонам стало неприлично.

Огромный актовый зал на втором этаже, полностью занятый широкими основательными столами, наспех сколоченными из грубых досок, и устройствами наподобие чертежных, казался филиалом завода. Всевозможные металлические загогулины непонятного назначения лежали под столешницами на изящном паркете, опирались о стену и стойки, пачкали маслом красивые штофные обои. Очевидно, подобные железяки, аккуратно сложенные по ранжиру и спрятанные под мешковиной, затаились на самих столах. Но разглядеть их также не представлялось возможным. На чертёжных досках красовались наброшенные полотняные накидки, некогда служившие чехлами для диванов и кресел, сдвинутых в дальний угол зала. Стены, вплоть до оконных проёмов, были обложены мешками с чем-то сыпучим. Их приличное количество наличествовало и в коридоре. Единственным откровенно гражданским аксессуаром в спартанской обстановке выделялась массивная телескопическая труба на треноге, смотрящая не вверх, на звезды, а вдаль.

Сгорая от любопытства, революционер приник к тёплому каучуковому окуляру и оказался в роскошном зале с небольшими, круглыми столиками на три персоны, между которыми чопорными пингвинами кружили черно-белые официанты. Протяни руку – дотронешься.

– Императорский петроградский яхт-клуб.

Услышав за спиной негромкий баритон, Сталин выпрямился и живо обернулся, укоряя себя за излишнее любопытство. У двери, держа в руках два дымящихся стакана чая в железнодорожных подстаканниках, стоял чисто выбритый, усатый тип в простой солдатской гимнастёрке без погон, с короткой армейской стрижкой, чуть выступающим вперед упрямым подбородком и удивительно светлыми, голубыми глазами, внимательно разглядывающими собеседника из под густых бровей.

– Уже неделю наблюдаем за плясками чертей. Они там устроили своеобразный штаб, – продолжил вошедший, оглядывая помещение и прикидывая, куда бы водрузить принесенный напиток. – Чудаки, ей богу! Считают, что в шести верстах от Зимнего возможности Охранки снижаются в шесть раз, поэтому можно чувствовать себя в безопасности. На самом деле им уже никто не противостоит – паралич власти достиг апогея.

– С кем я разговариваю? – осведомился революционер. Голос его стал резким и отрывистым, глаза сузились, как у стрелка, смотрящего в прицел винтовки.

– Если не возражаете – горячий чай с дороги, – указал вошедший взглядом на стаканы. Определившись с местом, он направился к стайке кресел в углу зала. – Зовут меня Григорием, а фамилия настолько распространена, что… – он хитро улыбнулся. – Как сказал один весьма известный немецкий барон, в Германии иметь фамилию Мюллер – всё равно, что не иметь никакой. Вот и моя в данном случае не имеет особого значения, ибо… – Распутин поставил стаканы на край стола, – я не собираюсь выведывать у вас явки, пароли, партийные секреты. Наоборот – сам намерен предоставить на безвозмездной основе некоторое количество сведений, ничего не требуя взамен. В моём багаже накопилось много разных слов, иногда даже нецензурных, хотя я честно попытаюсь воздержаться от использования таковых. Вместе они образуют сентенции, повествующие о делах прошедших и предполагаемых, поэтому предлагаю присесть, отдохнуть с дороги и пообщаться.

Григорий еще раз широким жестом пригласил революционера комфортно расположиться в широком сафьяновом кресле, с удовольствием устроившись на соседней софе.

– Вы – не полицейский и не военный. Так не говорят ни те, ни другие. Но облачением нижнего чина вы меня не обманете. Университетское образование бесстыдно лезет из под вашей солдатской гимнастёрки.

– Однако, Иосиф Виссарионович… – Григорий замолчал на несколько секунд, – глаз у вас – алмаз. А если я скажу, что моя фамилия – Распутин, поверите?

Сталин застыл немым изваянием, прищурился, цепко скользнув по фигуре собеседника снизу вверх, впился своими желтыми, тигриными глазами в Григория, невольно заставив его отвести взгляд и потупиться.

– Про царскую семью ходит много сказок, – задумчиво и глуховато, словно про себя, произнес он, наконец, – но эту я считаю самой невероятной.

В зале повисла тягучая, тревожная пауза. Распутину показалось, что он слышит за стеной метроном, хотя это кровь пульсировала в ушах.

– Вы смогли меня удивить, – неспешно продолжил революционер, насладившись театральной паузой, – и я уже готов вас выслушать, хотя еще не готов поверить. О чем будем беседовать?

– О послереволюционном устройстве России, – глядя в глаза Сталину, четко произнес Распутин.

У будущего генералиссимуса радужка была удивительного, редкого цвета, тёмно-коричневая ближе к центру и жёлтая по краям. Благодаря светлому ободку взгляд генсека иногда представлялся тигриным. Глаза, кажущиеся ещё больше из-за оттеняющих угольно-черных бровей, прятались под полуприкрытыми, будто сонными веками, но глядели изучающе и настороженно.

Распутин много раз читал о следах оспы на коже Сталина. Коли так, то они, вероятно, проявлялись настолько незначительно, что сейчас, вглядываясь в это лицо, он ничего подобного не замечал. Зато бросалось в глаза то, чего не было на парадных портретах – какая-то простонародная неотесанность, что-то от домовитого крестьянина-горца, сурового, упорного, терпеливого и осмотрительного. Профиль, будто вылитый с торсом из одного металла, сильно развитая шея, спокойное, твердое лицо, утяжелённое колючими черными усами, соответствовали многочисленным художественным образам, виденным Григорием прежде. Узнаваемость облика будущего Красного императора казалась абсолютной. Но главную, самую выразительную часть лица – пронзительно сверлящий сталинский взгляд, заставлявший потупить любой взор, не мог передать ни один портрет и ни одна кинохроника.

– О каких волнениях вы говорите? – пробуя на вкус крепкий напиток, спросил профессиональный подпольщик, удовлетворенный победой в гляделки. – Пока мы ехали по городу, я не видел на улицах ни баррикад, ни войск…

– Могу добавить, что ваши товарищи из РСДРП(б) тоже не говорят ни о какой революции, – констатировал Распутин, пристально исподлобья поглядывая на будущего «отца народов». – Ленин, выступая на собрании швейцарской рабочей молодежи, заявил: «Мы, старики, может быть, не доживем до решающих битв этой грядущей революции…»[42] Хотя…

Григорий, наконец, оторвался от созерцания человека, ставшего его героем в XX веке, обхватил стакан чая ладонями, шумно вдохнул терпкий аромат.

– Революцию 1905 года Ленин «проспал» и приехал в Россию, когда главные события уже закончились. Общегородскую забастовку и ту планировали и готовили люди, не имеющие отношения к рабочей партии. Может, сейчас он решил не нарушать традицию? – не удержался от язвительности Григорий.

По тому, как злобно исподлобья сверкнули глаза революционера, Распутин понял, что наступил на больную мозоль. В 1917 Ленин для Сталина – кумир. Недосягаемая высота. Человек-пример. Это потом их дорожки начнут понемногу расходиться, вылившись в грандиозный скандал по вопросу территориально-организационного строения СССР.[43] А пока «не замай!»…

– Строго в соответствии с определением Маркса, – постарался смягчить Григорий свои неосторожные слова, – в настоящее время «материальные производительные силы общества пришли в критическое противоречие с существующими производственными отношениями»[44]. Сложившимися порядками недовольны все – политики и чиновники, помещики и фабриканты, рабочие и крестьяне. Что же касается баррикад, стрельбы, насилия, которое Маркс назвал «повивальной бабкой революции», оно давно уже планируется, в частности, вот в этом яхт-клубе.

Распутин выжидательно замер. Брови Сталина чуть дрогнули, взгляд скользнул по устройству для наблюдения за звездами и упал в пол.

– После ссылки я испытываю крайний информационный голод, – тихо произнес революционер, – и никак не могу прокомментировать ваши домыслы.

– Готов утолить его немедленно, – охотно откликнулся Распутин, вытащил из под стола портфель и зашуршал бумагами. – В царском правительстве продолжается забавная судорожная чехарда. В самом конце 1916 года был уволен Трепов. Его преемником назначен князь Николай Дмитриевич Голицын, милейший человек, но совсем не государственный деятель. Сознавая это, он долго умолял Государя отменить его назначение, ссылаясь на свою неподготовленность для роли премьера, но затем, как верноподданный, подчинился и вступил в должность. Главой правительства огромного, воюющего государства стал бессильный и неподготовленный. В этом назначении, как в капле воды, отразился кризис управления…

Григорий заметил, что Сталин погрузился во внимание и автоматически похлопывает карманы свободной рукой в поиске курева. Быстрым движением Распутин извлек из портфеля и протянул собеседнику заранее приготовленную пачку папирос фабрики Самуила Габая «Герцеговина Флор». На этот раз революционер не скрывал удивления, покачал головой, но отказываться не стал и уже через минуту, раскурочив две папиросы и затолкав их в трубку, с удовольствием пустил в потолок душистое облако табачного дыма.

– Что еще интересного? – продолжил тем временем Распутин, копаясь в записках и вырезках. – Император нынче не на фронте, а в Царском Селе. Всемилостивейше изволит принимать поздравления от беззаветно преданных пока еще подданных и заграничных посланников. «Правительственный вестник» благочинно заканчивает заметку о приеме словами: «Его императорскому величеству имели честь быть представленными дипломаты. Их было много. Три часа Большой Царскосельский дворец блестел от мундиров и орденов». На этом радужно-оптимистичные новости заканчиваются. О настроениях в обществе можно судить по редакционной статье газеты Союза русского народа «Русское знамя», в которой прямо говорится: «…Предпринято ли нами что-нибудь такое, чтобы отошедший в вечность старый „несчастный“ 1916 год не вернулся снова, не воплотился в своего юного преемника со всеми прежними горестями и невзгодами, которыми сам он так щедро одарял нас изо дня в день, не зная ни жалости, ни пощады? Ровно ничего не сделано в этом направлении, ничего существенного не предпринято!»

– Может есть что-то более конкретное?

– Есть и такое, – кивнул Распутин. – По данным Ставки на Северном фронте до марта 1917 года были задержаны 56 176 человек. Западный фронт – 13 648, Румынский – 67 845 человек, Юго-Западный – 64 582 дезертира. Цензура мрачно отмечает, что число писем «вредного содержания» с декабря 1916 года по январь 1917 года выросло едва ли не вдвое, с 11 % до 19 %, настроения в армии стремительно ухудшаются, неповиновение начальству и отказ идти в атаку становятся общераспространенным явлением. В тылу – не легче. 2-го декабря 1916-го года был опубликован указ «О разверстке зерновых хлебов и фуража, приобретаемых для потребностей, связанных с обороной». Ответственность за исполнение возложили на земские управы. Так вот, уже сегодня можно констатировать провал этой затеи. Пожалуйста, посмотрите на цифры. Из запланированных 772 млн пудов развёрстано 643, и дефицит в 120 миллионов компенсировать нечем…

– Значит, голод? – задумчиво произнёс Сталин.

– Дефицит хлеба гарантирован, – кивнул Распутин.

– Спасибо за обоснованность и конкретику, – Сталин впервые заметно расслабился, сел глубже в кресло, отложил погасшую трубку. – Вы действительно очень лаконично и доходчиво, с цифрами в руках, без лишней болтовни и эмоций обрисовали суть происходящих событий…

– Это ещё не всё, Иосиф Виссарионович…

– Слушаю вас внимательно.

– Забастовки в столице идут практически непрерывно. 2 января на заводе Лангензипена и на Невском судостроительном – 13 тысяч человек. 9 января, в день двенадцатой годовщины Кровавого воскресенья – больше 200 тысяч рабочих… И далее – по возрастающей – 10-го, 11-го, 12-го, 14-го…

– Отрадно, – Сталин прищурил глаза сквозь дым, – что растет правосознание и активность пролетариата!

– Как же ему не расти, если двойной тариф? – в тон революционеру ответил Распутин.

– Что вы имеете ввиду? – напрягся подпольщик.

– Рабочие, участвующие в стачке, получают двойное жалование, – с нажимом произнес Григорий. – За то, что они не выходят на работу – двойной рабочий тариф…

Собеседники уставились друг на друга.

– Я не располагаю такими сведениями… – прервал Сталин полуминутную паузу.

– Эта информация является самой любопытной и интригующей, – Распутин поднялся со своей софы, – я позволил себе даже нарисовать схему движения денег, вписать ключевые персоны и провести ревизию финансовых потоков, убедившись, что революция для некоторых профессиональных подпольщиков – крайне прибыльное дело, оставляющее по рентабельности торговлю оружием и наркотиками далеко позади…

Глава 22. Предложение

Сталин долго и внимательно изучал банковские проводки Ниа-банка Ашберга, выписки с анонимных кодированных счетов Радека, Воровского, Ганецкого и других представителей зарубежного бюро ЦК, рассматривал схемы движения и обналичивания денег группой Козловского-Суменсон, водил прокуренным пальцем по цифрам и стрелочкам движения капитала из военного бюджета России в американские банки, оттуда – в Швецию, из Швеции – в Петроград. Ему, обеспечивающему насыщение партийной кассы с 1905 года, как никому другому были понятны эти скупые денежные столбики в банковских документах. Он лучше записных философов-теоретиков марксизма мог оценить значимость и убойную силу знаменателей с резолюцией «итого».[45] Это действо тянулось невыносимо долго. Распутин нетерпеливо посматривал на часы. Наконец, будущий генсек отложил записи и закурил очередную папиросу.

– Кому ещё известна эта информация? – спросил он из синеватого облака.

– Известна многим, но мало кому интересна… Пока… – помявшись, ответил Григорий, прикидывая, какие действия Сталина могут последовать за этим вопросом. – Все окрылены предстоящей революцией, рассчитывают, что война всё спишет.

– Вы считаете, они ошибаются?

– Как люди, живущие иллюзиями.

– И что иллюзорного вы находите в головах революционеров?

– Иосиф Виссарионович, зачем вам моё мнение? Мне кажется, оно не так важно…

– Не кокетничайте! Вы сами пообещали снабжать меня сведениями и уж если начали – мне решать, какие из них будут иметь значение, а какие нет…

– Как скажете, – Григорий встал с софы, сделал пару шагов к окну, взглянув на темнеющее небо. – За год до провокации в Сараево, в 1913 году, крупнейшие мировые финансисты создали банк банков – Федеральную резервную систему. На переданных вам финансовых документах в списках доноров мелькают фамилии и названия фирм-учредителей, а в списках получателей – не менее известные фамилии партийных соратников. Какие услуги оплачиваются столь щедро? Банкиры вкладываются в пролетарскую революцию или во что-то другое? Ведь ФРС – это не только кредиты и инвестиции банка. Эта структура позволила согласовать разношёрстные запросы глобальных ростовщиков, консолидировать капитал для финансирования военных закупок и кредитов, сформировать инструмент послевоенного наднационального политического контроля.

– Банк – негодное средство для государственного управления, – недоверчиво покачал головой Сталин.

– Создатель империи Ротшильдов Майер Амшель сказал: «Дайте мне право выпускать и контролировать деньги страны, и мне будет совершенно всё равно, кто издает законы».

– Бравада и бахвальство, – поморщился революционер. – Я помню притчу про осла, гружёного золотом, открывающего двери любой крепости, но в ней нет ни слова о возможности отобрать у него сокровища при наличии решимости и правильной организации. Осёл с золотом ничтожен, если его не охраняет армия, сопоставимая по силам с неприятельской.

– Не буду спорить, – согласился Распутин. – Король Филипп Пятый, уничтоживший средневековых ростовщиков-тамплиеров, продемонстрировал это наглядно и убедительно. Но и финансисты сделали из той трагедии правильные выводы. Теперь они постоянно работают на опережение. Двадцатый век, едва начавшись, демонстрирует их новые возможности. Ростовщики, перессорив монархии, встроились в военно-промышленный комплекс, превратившись в круглосуточный насос по выкачиванию денег из воюющих стран. Но сверхприбыли на военных кредитах складываются не в сундуки швейцарских гномов и не в производственные фонды. Капитализация происходит совершенно новым способом. Транши из имперских бюджетов направляются на создание конфликтов внутри самих империй. Глобалисты активно натравливают друг на друга центральные и провинциальные власти, купцов и банкиров, предпринимателей и рабочих…

– Вы хотите сказать, что без них никаких противоречий между наёмным трудом и капиталом не существует? – прищурившись, спросил Сталин.

– Конечно же существуют! Из классовых, этнических и религиозных противоречий Российской империи можно построить пирамиду Хеопса. Вопрос в том, с какими целями их используют, кто с кем сойдётся в смертельной схватке, и к каким последствиям это противостояние приведет.

Сталин неожиданно для Распутина оказался стоящим вплотную рядом с ним. «Какая, однако, стремительность и бесшумность движений! Вот в ком пропадает диверсант!»- мелькнула шальная мысль в голове. Взгляд упёрся в лицо будущего генсека. Подпольщик смотрел пристально и жёстко, но по-новому, с любопытством. Во всяком случае, ни презрения, ни злобы Григорий не заметил.

– Конфликт между трудом и капиталом тоже может быть управляемым извне и преследовать цели, не имеющие ничего общего с построением справедливого общества, – закончил свою мысль Распутин.

– Значит, революционную ситуацию в России кто-то может использовать в своих геополитических целях? – спросил Сталин, растягивая слова, и словно обращаясь к самому себе, а не к собеседнику. – Кто-то манипулирует революционным движением?

– Именно это происходит в настоящее время, чему есть множество прямых и косвенных доказательств, – кивнул Григорий.

– Продолжайте, – Сталин ощутимо ткнул Распутина пальцем в пуговицу, отвернулся, заложил руку за спину и неторопливо прошелся походкой охотника у звериной лёжки.

– Задолго до 1914 года английская элита и американские банкиры достигли консенсуса о целях предстоящей войны – на планете должна остаться всего одна империя – Британская. Все остальные подлежат расчленению на множество мелких несамостоятельных, максимально ослабленных лимитрофов, погруженных в гражданские войны, межнациональные и межрелигиозные распри, полностью зависящих от внешних рынков. Банкиры таким образом получат возможность экономической экспансии, не ограниченную рубежами бывших империй, а Британия и Америка станут единственным оплотом спокойствия и стабильности, сверкающим градом на холме, местом, куда капиталы и светлые головы бегут от стрельбы, разрухи и нищеты.

– Хищническая натура банкиров и лордов – ни для кого не секрет, – согласился Сталин, – хотя мне кажется, вы преувеличиваете их политические амбиции и возможность использовать для своей цели революционные партии…

Сталин остановился, повернулся всем телом и снова упёрся в собеседника тяжелым взглядом.

– Иосиф Виссарионович, вы помните Манифест ЦК РСДРП(б) об империалистической войне, принятый в Берне в далеком 1914 году? Там говорилось о многом, но на три момента я позволю себе обратить внимание.

Григорий опять порылся в портфеле, выискивая разноцветные закладки, благодаря чему нужный документ нашелся легко и быстро.

– Первое. «Для нас, русских социал-демократов, не может подлежать сомнению, что с точки зрения рабочего класса и трудящихся масс всех народов России наименьшим злом было бы поражение царской монархии, самого реакционного и варварского правительства, угнетающего наибольшее количество наций и наибольшую массу населения Европы и Азии.»

Распутин поднял глаза на Сталина. Революционер кивнул, то ли давая понять, что он в курсе написанного, то ли соглашаясь со сказанным.

– Второе, – продолжил Распутин, – «ближайшим политическим лозунгом социал-демократии Европы должно быть образование республиканских Соединенных Штатов Европы, причём социал-демократы будут разъяснять всю лживость и бессмысленность этого лозунга без революционного низвержения монархий германской, австрийской и русской.» Обратите внимание! В этом серьезном программном документе, где важно не только каждое слово, но и знаки препинания, в качестве мишени перечислены все европейские империи, за исключением самой большой – Британской. По-вашему, это случайность?

Сталин ничего не ответил. Лицо его осталось непроницаемо. Только глаза прищурились чуть больше и желваки под желтоватой кожей перекатились вверх-вниз.

– Манифест заканчивается призывом, повторяемым всю войну, – продолжил Распутин, – «Превращение современной империалистической войны в гражданскую есть единственно правильный пролетарский лозунг…»

– Что вас смущает? Вы же не будете наивно предполагать, что правящие классы без борьбы уступят место под Солнцем? А их сопротивление – это и есть гражданская война.

– Меня смущает, – упрямо гнул свою линию Григорий, – что слова Манифеста РСДРП(б) удивительным образом совпадают с планами английского политического клуба «Мы», представители которого сегодня занимают все ключевые позиции в правительстве Британии, а главный идеолог клуба премьер Ллойд Джордж, известный, как человек язвительный, публично заявляет, что «романовский ковчег, на котором рядом с безвольным капитаном все время околачивается его юродивая жена, никуда не годен. И, как никуда не годный, он развалится под ударами народных выступлений.» «Народных», понимаете, Иосиф Виссарионович! Лидер англичан прямо и откровенно артикулирует, каким образом, чьими руками будет низвержена романовская династия. Это вторая, внешне незаметная взаимосвязь революционных лозунгов с чисто английскими интересами. Третья – категорические требования поражения России. Кроме упомянутого Манифеста, этой теме посвящена отдельная статья Ленина в 1915 году в июльской газете «Социал-демократ». А в феврале того же года в Берне состоялась конференция заграничных секций РСДРП. Там настойчиво звучало: «Победа России влечёт за собой усиление мировой реакции, усиление реакции внутри страны и сопровождается полным порабощением народов в уже захваченных областях. В силу этого поражение России при всех условиях представляется наименьшим злом.» И почти те же слова: «Россия ни в коем случае не должна выйти из войны победителем,» – произносит на совещании у Ллойд Джорджа министр иностранных дел Великобритании Артур Джеймс Бальфур. Вы можете как-то объяснить такие удивительные совпадения?

– Именно совпадения, – отмахнулся Сталин. – Поражение в войне ослабляет правительство, делает его положение неустойчивым и, таким образом, позволяет революционным силам захватить власть.

– Как вы собираетесь захватывать власть в условиях оккупации?

– Почему оккупации?

– А что происходит после поражения одной из сторон в войне? Территорию занимают войска противника, устанавливают свой режим, гораздо более жестокий к любым проявлениям недовольства, образцово-показательно развешивают на фонарях бунтарей… История кишит подобными примерами…

– Поражение собственного правительства в империалистической войне – это позиция всех социал-демократов воюющих сторон…

– Да? – притворно удивился Распутин, – всех? Меморандумы, манифесты, решения социал-демократии России я вижу постоянно. А что говорит социал-демократия остальной Европы?

– Мне неизвестны последние новости из жизни европейских товарищей, – тихо ответил Сталин, и в голосе его впервые за время разговора прорезался кавказский акцент.

– А я вас познакомлю, – откликнулся Распутин. – Социалистические Партии Тройственного союза собрались с той же целью всего один раз в 1915 году, объявив главным врагом российское реакционное самодержавие. С тех пор ничего не поменялось. Я подобрал для вас вырезки из последних левых газет Германии, Англии, Австрии. Никто о поражении своего правительства не заикается. Это невозможно даже на уровне технического исполнения! Как вы это себе представляете? Правительства всех воюющих государств одновременно подписывают капитуляцию? Или по очереди? Перед кем они капитулируют? Само слово «поражение» говорит о том, что где-то есть победивший. Кто он? Кого имеет ввиду товарищ Ленин?

– Вы хотите сказать…

– Я только обращаю ваше внимание на логику… Если есть сторона, проигравшая войну, то автоматически победителем станет тот, с кем она воевала, и никак иначе.

– А в рамках вашей логики вы можете предположить, что революция произойдет одновременно во всех воюющих странах?

– Это невозможно именно в рамках марксизма, – Григорий опять поймал удивленно-изучающий взгляд. – Маркс говорил о том, что сначала революция произойдет в наиболее развитых капиталистических странах, а затем охватит весь мир, так как отсталые страны с феодальным или полуфеодальным строем просто не смогут долго противостоять наиболее богатым государствам с самой сильной экономикой и технически развитыми вооруженными силами. По Марксу, Мировая Революция должна начаться в Англии, Америке, Германии, но никак не в России и без всякого поражения правительства.

– Слушаю вас и не могу понять, – Сталин присел и опять потянулся к папиросной коробке, – вы из тех, кто за войну до победного конца?

– Вовсе нет, – пожал плечами Распутин, – я считаю, что война России навязана. Она не была нужна в 1914 м, не нужна и сейчас. Цель – отобрать у Турции проливы – недостойна и мелка для русского менталитета, непонятна и чужда большинству населения. Но согласитесь, лозунг «Долой войну!» и призыв к поражению – это принципиально разные вещи. А если вспомнить, что в призывах РСДРП(б) речь идет не о прекращении войны, а о превращении её в гражданскую…

– А вы знаете, как можно прекратить войну без капитуляции?

– Войны заканчиваются по-разному. В истории много примеров окончания военных действий по соглашению сторон, без аннексий и контрибуций.

– Но для этого необходимо согласие противной стороны! Оно у вас есть?

– Согласие противной стороны – продукт целенаправленной деятельности. Я над этим постоянно и упорно работаю. Поэтому встречный вопрос: а большевики рассматривали такой вариант? Или партийная концепция предусматривает только поражение России и никаких гвоздей?

Сталин закурил очередную папиросу. Распутин заметил, что весь зал утопает в синеватом мареве, а он совсем не чувствует дискомфорта от табачного дыма. «Вот как меня торкнуло от встречи с вождём, – подумал Григорий, – выплеснулась полугодовая норма адреналина!»

– И всё-таки я хочу еще раз убедиться, что правильно вас понял, – игнорируя заданный ему вопрос, поинтересовался будущий генсек, – поэтому вынужден повторить. Вы стремитесь сохранить существующие порядки?

– Предсмертный стон и причитания насквозь прозападной правящей элиты мне душу не ранят – самоубийцам не помочь, – отрезал Распутин. – Как говорил один популярный политик, заклятый враг России, люди, не способные собрать силы для битвы, должны уйти.[46] Как жители позднего Рима, например. Меня больше заботит будущее России. В борьбе за него применимы нестандартные ходы, неожиданное и смертельное для врага организационное оружие, этакий психоисторический гиперболоид, каким была монастырская колонизация Сергия Радонежского или опричнина Ивана Грозного. Революция сегодня – это закономерность, а не эксцесс. Самая большая опасность, которую я вижу сегодня – замена прозападных монархистов такими же социалистами. Устойчивые родственные пары революционеров и банкиров – Петерс и его тесть Фримен, Троцкий и его дядя Животовский, Яков Свердлов и его брат Вениамин, как бы намекают на такую опасность, ибо свидетельствуют о глубоком проникновении западных финансов в революционное дело, а это вдвойне опасно…

– Почему?

– Незаметно, но неизбежно фининтерн подгребёт под себя коминтерн и сможет диктовать свою волю под красными знамёнами, оперируя революционными лозунгами и даже надев для маскировки промасленный картуз. Тихой сапой ссудный процент, который даже назовут пролетарским, встроится в новую экономическую политику, а он, в свою очередь, инфицирует трупным ядом ростовщичества любые, самые прогрессивные начинания. Это ведь так соблазнительно и рентабельно – делать деньги из денег! Но вместо облегчения эксплуатации защищаемый вами рабочий получит её усиление, а вместо диктатуры пролетариата – диктатуру глобального ссудного процента.

– Трудно вам, господин Распутин, – губы Сталина тронула саркастическая улыбка. – В монархии вы разочаровались, буржуазной демократией не очарованы… В идеалы пролетарской революции тоже не верите?

– Левый проект на сегодняшний день – не панацея, не светлое будущее, а передышка, возможность собраться с силами, – игнорировал Григорий сталинский сарказм. – В самом начале XX века о революционном варианте, как средстве выхода из кризиса, говорил блестящий русский правоконсервативный мыслитель Меньшиков. В знаменитой статье о XIX веке Михаил Осипович писал, что либо в России произойдёт смена энергий (по цензурным соображениям он не мог писать о революции), либо её ждёт судьба колониальной Индии. Поэтому разворот влево – единственный шанс России не стать колонией Великобритании и США…

Сталин еле заметно кивнул, соглашаясь со сказанным.[47]

– Что же касается монархии… – Распутин запнулся, пытаясь правильно сформулировать мысль, – в исторической России централизованная власть – функциональная среда жизни русских, являющаяся фактором не политики, не «надстройки», а цивилизации, «базиса». Поэтому попытки разрушения русской государственности её внешними и внутренними врагами – не столько политическая борьба, сколько подкоп под русское мироустройство, под наш социокультурный тип, курс на выжимание русских из истории. У нас сложные отношения с собственным «центроверхом», который постоянно давит, но одновременно определяет направление движения и смысл существования. Русские могут быть недовольны своим начальством, критиковать его и даже бунтовать, но как только властная пирамида слабеет или оказывается под угрозой разрушения извне, они бросаются укреплять пошатнувшееся государство или, разрушая прогнившее, немедленно воссоздавать на его месте новое, более сильное и жёсткое, адекватное внутренним и внешним вызовам. Так было ни единожды, так будет и в этот раз. Вертикаль власти выстроится, укрепится, будет поддержана рабочими и крестьянскими руками. Патернализм снова восторжествует. А как назовут должность главковерха – князь, царь, президент или генеральный секретарь – не важно.

– Вы тем самым фактически отрицаете прогресс общественных отношений, – заметил Сталин.

– Нисколько! Демонстрирую закономерности его развития через систему переменных и констант. Сильная централизованная власть в России – понятие постоянное, её ограничение неизбежно ведёт к обрезанию страны. Сейчас общественный консенсус заключается в необходимости созвать Учредительное собрание для выбора российской формы правления и утверждения Конституции. Это тупик. Двенадцатилетняя думская говорильня наглядно всем показала, что толпа малознакомых, не понимающих и даже презирающих друг друга людей не может ничего учредить. Кричать с трибуны лозунги – не камушки ворочать. Догадываясь об этом, думцы воровато оглядываются по сторонам, ища нового царя, не скинув старого. Кто это будет – Кромвель, Робеспьер или Наполеон? Лишь бы взял на себя ответственность за перезревшие непопулярные решения.

– Все, перечисленные вами, плохо закончили, – вставил реплику Сталин.

– Согласен, но мне всегда было интересно, если бы Робеспьер узнал о такой судьбе, стал бы он что-то менять в своей жизни? Отказался бы от Комитета Спасения?

– Я вас понял, – улыбнулся Сталин, – не беспокойтесь на этот счет. Большевики не откажутся от борьбы и не сбегут выращивать капусту, даже если впереди будет маячить гильотина.

– Вот поэтому я нашёл именно вас, Иосиф Виссарионович. Офицерам генштаба давно известны планы «наших западных партнеров» по ликвидации России. Разведчики несколько хаотично, но настойчиво ищут на просторах Отечества политические силы, способные противостоять его превращению в англосаксонскую колонию. Ваша партия находится в тени и не обладает легальным политическим багажом, но в условиях обрушения действующих политических институтов это даже плюс, а не минус. Меньше багаж – меньше компрометирующих связей. Благодаря этому, а также братьям Бонч-Бруевичам – революционеру и генералу, мне удалось убедить квартирмейстера Потапова, за которым стоит ряд высокопоставленных военных, пойти на контакт с вами и постараться найти точки соприкосновения. Пока не поздно, пока вас не отодвинули на второй план…

Произнося последние слова, Распутин потянулся за чаем, но краем глаза увидел, как дёрнулось лицо Сталина, вспыхнули глаза, а брови на переносице сомкнулись в ломаную линию.

– Кто? – вырвалось у революционера. Ладонь проскользнула по щетине, словно снимая пальцами судорогу с лица.

– Очень скоро в Петрограде появится известный политический эмигрант Лев Давидович Троцкий, обладающий весьма солидными возможностями для финансирования революции благодаря его взаимной симпатии с международным банковским сообществом. Сейчас он в Нью-Йорке.

– Он даже не член партии…

– Вы считаете это непреодолимым препятствием?

Сталин чуть слышно скрипнул зубами, но быстро успокоился, опустил руки на подлокотники, сжав их так, что затрещала нежная материя.

– Что могут предложить партии генералы?

– Хлеб и армию.

Опять этот сталинский взгляд… «Иосиф Виссарионович определенно обладает гипнотическими способностями», - подумал Распутин, собрался с духом и сам уставился на революционера.

– Мы составили карту складов с зерном, прикинули, сколько транспорта потребуется для максимально быстрой доставки его в Петроград, спланировали военно-гуманитарную операцию по ликвидации дефицита продовольствия. Можем провести её совместно с вашими боевыми дружинами. Пропагандистский эффект от такой акции превзойдет любые митинги и демонстрации… Партия, спасающая людей от голода, против партий, полирующих трибуны. Как вам такой ход? А генералы могут предложить армию, не желающую стрелять в тех, кто закончит войну, избежав позорной капитуляции.

– А что они попросят взамен? – осторожно спросил Сталин, взглянув на собеседника с интересом и недоверием.

– Отказ от революционных репрессий по отношению к офицерскому составу.

– Их благородия хотят сохранить свои привилегии?

– Только жизнь и человеческое достоинство. Они предлагают воздержаться от истребления людей по сословному признаку по вполне прагматичной причине – террор против фронтовиков, умеющих держать в руках оружие, обязательно обернется кровавой междоусобицей на радость внешним врагам.

– Большевики не признают террор приемлемым способом политической борьбы, – начал революционер, но, встретившись с насмешливым взглядом Григория, переформулировал свою мысль. – Ликвидация классового общества не означает физическое истребление представителей эксплуататорских классов. В случае революции снизу задача будет стоять противоположная – как удержать народные массы от самосуда.

– Армия в умелых руках – универсальный инструмент, в том числе и для предотвращения судов Линча. Её только надо осторожно направить и мотивировать.

– И как вы предполагаете мотивировать разделённую сословными привилегиями, классово неоднородную массу людей в шинелях?

– Война безжалостно сметает кастовые перегородки. И дело совсем не во фронтовой простоте и доступности офицера, месяцами лежавшего вместе с солдатом в мокрых, грязных окопах, питавшегося с ним из одного котла, ложившегося в одну братскую могилу… Среди офицеров начала 1917 года менее пяти процентов имеет хоть какой-то личный капитал, позволяющий отнести их к классу эксплуататоров. До 80 % прапорщиков происходят из крестьян и только 4 % – из дворян.[48] Четыре пятых служивых не имеют вообще никакого дохода, кроме жалованья. Сегодняшняя русская армия только внешне феодально-императорская, а по сути своей вполне рабоче-крестьянская. Осталось убрать анахронизмы в виде совершенно глупых запретов и средневековых наказаний для нижних чинов, сменить приоритеты с защиты престола на защиту всего Отечества. Если же разделить армию на правильных и неправильных, натравить солдат на офицеров, она рухнет и погребёт под собой самые благие помыслы о победном бескровном шествии нового общественного устройства.

– У меня такое впечатление, что о коммунизме вы говорите с нескрываемым сарказмом. Чем он вам не нравится?

– Как символ веры – вполне достойная мечта. Идея построить рай на земле не блещет новизной, но подходит для объединения народных масс на некоторое время… Если всерьез, то куда ж девать первородный грех? Как исчезнет набор страстей человеческих? Лозунг «каждому по потребностям» крайне опасен тем, что любые желания удовлетворить невозможно, а неограниченное потребление разлагает. При отсутствии сдерживающего фактора со стороны государства и религии, остается только самоограничение. Но за счет чего его привить нашему несовершенному человеку? Надеяться, что всё произойдет само собой и волшебным образом изменится после отмены частной собственности? Так в первобытно-общинном строе её не было, а как всё обернулось…

– А какую ближайшую цель вы считаете достойной, если отрицаете саму возможность воспитания человека будущего?

– Очень скромную. Сугубо тактическую. На данном историческом этапе я попытаюсь не дать убить людей, уже попавших в перекрестье прицела. Планирую подпалить хвост желающим разжигать костёр в чужом лесу, но тут уж – как повезёт. Времени для подготовки полноценной операции возмездия крайне мало.

* * *

Сталин вышел из особняка на берегу Средней Невки далеко за полночь. Молчаливый, вежливый водитель доставил его к хмурому доходному дому на 10-й Рождественской, где на шестом этаже располагалась квартира доверенного партийного товарища Сергея Аллилуева. Выйдя из салона на колючий ветер, Иосиф Виссарионович поёжился, взглянул на тёмное небо, покачал головой, вспоминая слова Распутина. «Хвастун! – резюмировал Сталин, – хвост он банкирам подпалит… Как же!» Лёгким шагом будущий генсек зашел в парадное, перебирая в голове неотложные дела завтрашнего дня. В первую очередь надо потребовать финансовый отчёт и запросить из Швейцарии последние речи и статьи Ленина!..

Глава 23. Построенные навечно

Историческое фото – тушение пожара в здании «Эквитебль» по адресу «Бродвей 120, Нью-Йорк зимой 1912».

Нью-Йорк – архипелаг на берегу океанского залива, усеянный сталагмитами небоскребов, как весеннее пахотное поле – булыжниками-валунами. Мать-земля вытолкнула из своего чрева геометрически-правильные конструкции, и они воткнулись в безоблачное небо так основательно, словно стояли здесь вечно. Ничто и никто не может поколебать монументальность этих рукотворных изваяний. Никакая стихия не способна нанести им вред. Куда уж маленькому, слабому человеку! Но он всё равно попробовал.

Янтарные языки пламени лизали черный от копоти камень, суетились в оконных и дверных проёмах, упрямо ползли по карнизам и лестничным маршам наверх, к солнцу. «Мы свои! Мы идем к тебе!» – кричали они светилу. Казалось, топится огромная печь, трещат, дышат знойным пламенем дрова, пожираемые огнём. Гремит железо, будто едут ломовики, и длинные полосы, свешиваясь с телег, задевают за камни мостовой, взвизгивают, как от боли, ревут, гудят. На их какофонию наслаивается злой, шипящий звук, режущий воздух. Это исполинский точильщик, спрятавшись под Бруклинским мостом, очиняет безнадежно тупой клинок.

– Хорошо занялось! – не отрывая глаз от окуляров мощного морского бинокля, произнес поручик Грибель. – Удивительно, что нас никто не остановил, ни разу не проверил и ничего не заподозрил.

– Сам бы не поверил, – подтвердил Зуев. – Стоит надеть рабочую спецовку и повесить на плечо моток кабеля – становишься никому не интересной мебелью. Все тебя видят, но никто не замечает.

- «Айболит» еще ни разу не ошибся в своих наставлениях, – усмехнулся поручик, засовывая бинокль в саквояж и на глазах превращаясь в достопочтенного лютеранского священнослужителя. – Пойдемте, сын мой, у нас сегодня много дел. Ставский только что выволок багаж из этого нечестивого дома. Пора ехать, исповедовать заблудшие души.

Нацепив постные физиономии, офицеры спустились по крутой винтовой лестнице из под шпиля «Церкви трех святых», прошествовали, раскланиваясь, мимо редких в эти часы прихожан, неторопливо уселись в чёрный, как смоль, «форд» и только там от души рассмеялись, радуясь удачному завершению операции. Три последних дня под видом рабочих, ремонтирующих снятое на подставную персону помещение, они таскали в небоскрёб горючую смесь, сварганенную по рецепту Распутина, именуемого не иначе как «Айболит». Он сам выбрал такой псевдоним, понравившийся всему отряду особой важности за необычность, легкость и детскую непосредственность.

Офицерский полуэскадрон, работая в три смены под видом рабочих-электриков, делал закладки специальных кабельных жгутов, вносил в интерьер здания не предусмотренные конструктивные изменения, непрерывно наблюдая за окружающей обстановкой, фиксируя приходящих-уходящих в офисы банкиров и революционеров, ведя свою собственную «амбарную книгу», помечая фамилии обитателей здания «Эквитебль» особыми значками, сортируя их по ценности и пригодности для дальнейшего использования. Сегодня, когда аборигены скучковались на утренних летучках, полыхнуло…

На Бродвее, разделяющем церковь Троицы и горящий небоскрёб, царил полагающийся в таких случаях переполох. Ударяясь о стены здания, вода из пожарных рукавов на морозе моментально замерзала, оседая льдом на подоконниках, эркерах, пожарных лестницах, свисала с навесов мириадами сосулек, щедро лилась на брусчатку, превращая её в сплошной огромный каток. Пожарные повозки, насосы, уличные фонари и случайные автомашины, попав под ледяной душ, оказались покрытыми толстой ледяной коркой и похожими на огромные сказочные зефирины.

– Извозчик! Гони на Большую Морскую в «Кюбу»! – в дверях авто показался широко улыбающийся Ставский, облаченный в форму пожарного.

– Каков улов? – живо поинтересовался Грибель, отодвигаясь от звенящего сосульками сапёра.

– Всего один карась, но очень жирный. Давай побыстрее, а то замёрзнет, и все наши труды с упаковкой – насмарку.

– С какой упаковкой?

– Мы его в ковер замотали, а сверху обернули пожарным рукавом. Но на таком морозе всё равно пробирает быстро. Замешкаемся – не довезём.

* * *

Сидней первый раз пришел в себя от того, что его куда-то волокут. Тело, утрамбованное в плотный кокон из жесткого материала, ломило, а нос невыносимо чесался, но плотно прижатые к туловищу руки не позволяли даже шевельнуть локтями. Память зафиксировала момент, когда он подошел к двери своего кабинета, а та вдруг подпрыгнула, как живая, соскочила с петель и лягнула по-лошадиному, подмяла под себя, навалившись всей своей дубовой массой. Свет померк, и каким-то дальним эхом долетел звук, похожий на взрыв. Сидней попробовал почесать нос о плотный материал, но стоило сильнее в него ткнуться, как голову пронзила острейшая боль, из глаз посыпались желтые искры, и сознание разведчика поспешно нырнуло в спасительное беспамятство.

Второе пробуждение было менее приятным. Сначала нос забил пронзительный запах нашатыря. Голова мотнулась из стороны в сторону, потом глаза распахнулись и зафиксировали в непосредственной близости от себя две довольные физиономии.

– Виктор Фёдорович, клиент готов к общению! – улыбнулась одна из них.

О’Рейли стало примерно понятно, в чьих руках он находится.

– Господа! – с трудом подбирая слова, одеревеневшим языком начал Сидней, – вы совершили противозаконное действие, похитив меня, и по американским законам…

– Моня! Не бесите меня на самом старте нашего знакомства! – произнесла третья голова, появившаяся в фокусе взгляда Сиднея. Человек был похож на студента-очкарика, отличаясь от студиоза недобрым, сухим взглядом и голосом военного, привыкшего командовать. – Какое отношение к законам Америки имеет подданный Российской империи Соломон Розенблюм, сбежавший от судебного преследования в Англию, поступивший на службу к королеве и принявший дурацкий псевдоним О’Рейли? Американским властям известны ваши шашни с королевской разведкой?

– Не ваше собачье дело! – выпалил Сидней, и по тому, как потемнели лица присутствующих, понял, что совершил ошибку.

– Ты крупно влип, Моня, – с тихой угрозой в голосе произнёс очкарик, – тебя хозяева продали за медный грошик. Твои шалости тянут на виселицу, а ты, вместо стремительного и глубокого покаяния, начинаешь ерепениться. Давай сыграем в такую игру. Я поведаю тебе о приключениях одного шустрого одессита-авантюриста, а ты решай сам, когда начнешь говорить вместо меня. Всё, что расскажу я, останется в обвинительном приговоре. Всё, что расскажешь ты, попадет под всемилостивейшую амнистию.

О’Рейли зло зыркнул на собеседника, упершись в холодный блеск очков, дернул привязанные к стулу руки, ощутив, как затянулись узлы на запястьях, и отвернулся, чтобы не выдать отчаяние в глазах, лихорадочно соображая, как поступить в такой нестандартной ситуации.

– Итак, Моня, я начинаю! Слушай внимательно! – злорадно усмехнулся очкарик, раскрывая черную кожаную папку с золотым тиснением. – Опустив причины твоего бегства из России с неудачной инсценировкой суицида, напомню, что в Англию ты попал, спасаясь от французской полиции, поскольку убил курьера анархистов, перевозящего деньги… То есть тебя ищут и французы, и анархисты. Даже не знаю, кто больше…

Очкарик поправил пенсне, перевернул страничку и с выражением продолжил.

– Первое задание английской разведки в Баку на предмет изучения источников финансирования буров в Европе, а также объемов и качества добываемой там нефти, ты, Моня, с треском провалил. Зато познакомился с очаровательной Маргарет Томас, женой состоятельного английского предпринимателя Хью Томаса. Выдав себя за врача, но не имея никакого образования, ты принимаешься лечить заболевшего хозяина дома, путешествуя из спальни доверчивого Хью в спальню его жены. Приготовленные по твоим рецептам эликсиры влияют не столько на ход болезни, сколько на волю пациента, который 4 марта 1898 года изменяет составленное ранее завещание и назначает Маргарет единственной наследницей своего состояния. Через несколько дней Хью Томас умирает якобы от сердечной недостаточности, но мы-то с тобой, Моня, знаем, что это не так. Правда? А самое неприятное, что это знаем не только мы… Отравление британского подданного – это виселица! Может, дальше ты? Нет? Ну хорошо, продолжим!

Очкарик важно, как присяжный поверенный, прокашлялся.

– В 1903 году тебя командировали в русский Порт-Артур, где под видом торговца строительным лесом, ты вошёл в доверие командования русских войск и добыл план укреплений, проданный в дальнейшем японцам. Если будет интерес, ты сможешь познакомиться с мемуарами главы японской общины Порт-Артура Хино Бумпэ, отзывающемся о тебе очень тепло. Увлекательное чтиво! Тянет на пожизненную каторгу!

– Всё, достаточно! – скрипнул зубами Сидней. – Что вы хотите?

– Только удовлетворить любопытство! – расплылся в улыбке очкарик. – Нас интересуют все без исключения посетители вашей конторы с российскими паспортами, а также сделки американцев, особенно Джейкоба Шиффа с банками Абрама Животовского и Вениамина Свердлова. Движение денег из Америки в Старый Свет – явки, пароли, фамилии…

– А почему бы вам не задать вопрос самому Шиффу? – презрительно сплюнул О’Рейли.

– К сожалению, это невозможно, – притворно вздохнул очкарик. – За два часа до пожара по адресу Бродвей 120, по дороге из Принстона в Нью-Йорк автомашина Джейкоба Шиффа взорвалась. Да, представляешь? Такая неприятность! Наш человек совершенно случайно оказался в то время именно в том месте и смог сделать несколько фотографических снимков. Посмотри… К сожалению, от авто мало что осталось – заряд был слишком велик. Но узнать всё равно можно…

– Если я откажусь, сдадите меня местным властям? – не отрывая взгляд от мокрой фотографии, сглотнул Сидней.

– Да, но не так, как ты себе это представляешь, Моня. Тебя возьмёт местная полиция после удачного теракта с такими уликами, что избежать электрического стула будет крайне затруднительно.

– Я могу подумать?

– Да, минуты две…

Соломон-Сидней застонал, плотно сомкнув губы. Надо было принимать решение, составлять план, просчитывать последствия, а на все это не было времени. Если этот очкарик так хорошо знает его прошлое, наверняка он изрядно поковырялся и в настоящем, а значит, «лепить горбатого» вряд ли получится. Придётся чем-то жертвовать…

– Ладно, – глухо сказал одессит-разведчик, – задавайте свои вопросы…

– Одну минуту! – оживился очкарик. – Мы должны подготовить соответствующий реквизит…

– Какой еще реквизит? – вздернул брови Розенблюм-О’Рейли.

– Задний план, свет, грим, – ехидно усмехнулся мучитель. – Хочется оставить о нашей встрече что-то памятное. Мы решили, что кинокамера и параллельная запись звука здорово помогут сохранить для потомков твой голос и физиономию. И не думай отказываться, Моня! У тебя есть шанс стать звездой синематографа! Не упусти его!

* * *

Неделю спустя.

Фамильное поместье Рокфеллеров Kykuit с прекрасным видом на долину Гудзона в этот февральский вечер выглядело мрачным и траурным, несмотря на ясную погоду. Скопление во дворе и парке людей, перемещающихся не спеша по периметру, походило на похоронную процессию. Возможно, из-за плотно занавешенных штор на всех окнах огромного здания или из-за напряженных, сосредоточенных лиц присутствующих, собрание в фамильном дворце самого могущественного человека Америки напоминало траурный ужин.

– Всё в порядке, Дикки? – вполголоса спросил хозяин особняка, приоткрыв тяжелые гардины и воровато выглянув из окна.

– Так точно, сэр, – коротко кивнул рослый малый, – плотность наших агентов позволяет быть полностью уверенным в абсолютной безопасности.

– Вот и хорошо, – кивнул хозяин особняка, отпуская начальника охраны и оборачиваясь к гостям. – Господа! Можно приступать к работе. Я хочу начать с поминальных слов в адрес безвременно ушедших от нас участников нашего сообщества.

Присутствующий стройный ряд черных фраков и белоснежных воротничков послушно поднялся, отодвинув стулья с высокими спинками в рост человека.

– Мы на войне, джентльмены, – повысил голос хозяин, – и как на любой войне, здесь стреляют и умирают. За последние семь дней рука невидимого, а оттого опасного врага вырвала из наших рядов коллег и деловых партнеров, погибших в жутком пожаре на Бродвее, – Джона Огдена Армура, Филиппа Франклина, Джона Грейса – директоров «Нэшнл Сити Бэнк», старшего вице-президента АИК Джорджа Джонсона Болдуина, выпавшего из окна своего офиса, партнёра «Кун, Леб и K°» Отто Кана, неожиданно для всех покончившего жизнь самоубийством, Джейкоба Шиффа и Пьера Дюпона, взорванных в собственных автомашинах. Президент «Нэшнл Сити банка» Френк Вандерлип и директор Федерального резервного банка Нью-Йорка Уильям Вудвард варварски убиты из дальнобойных винтовок… В огне гигантского пожара на Бродвее погиб весь архив и практически весь персонал проекта «Марбург».[49] Всё перечисленное произошло стремительно, никто не успел подготовить меры эффективного противодействия этому разгулу терроризма… Но с сегодняшнего дня всё будет по-другому…

– Не хочет ли сказать наш дорогой друг Джон, что он изобрел доспехи Бога, и мы в полной безопасности? – вздрагивающим голосом процедил со своего места недавний эмигрант, один из самых влиятельных финансистов Пол Варбург.

– Нет, не хочу, – сварливо ответил Рокфеллер. – Но этот особняк окружен тройным кольцом агентов Пинкертона. Внешний периметр располагается в миле отсюда, что полностью исключает применение любого оружия, ранее использованного террористами. Поэтому можно успокоиться, не спеша выработать эффективную стратегию и тактику, исключающую подобные угрозы в будущем…

* * *

Дикки Мак-Кейт, директор охранной службы агентства «Пинкертон», ещё раз пристально обвел взглядом окрестности поместья и отдал бинокль агенту.

– Вроде бы всё спокойно?

– Так точно, сэр! Я вызвал ещё один наряд, чтобы, как стемнеет, удвоить посты, проинспектировать парк, сады и вон те еловые заросли на горке. Дополнительные силы скоро прибудут…

– Какой ельник, Джим? Откуда? На этой горке еще вчера не было никаких ёлок!..

* * *

– Ну что, Коля, разобрался с музейным экспонатом? – Грибель поправил еловые лапы, укрывающие их позицию, подхватил горсть снега, лизнул и снова приник к окулярам.

– Замечательная игрушка, – ответил Зуев, крутя ручки вертикальной наводки, – простая, лёгкая, дальнобойная! Музейщики над ней, как курица над выводком… Еле убедил, что после реставрации будет ещё лучше… Пожалуй, готово. Можно заряжать.

Диковинный шестигранный снаряд, кропотливо снаряженный лично сапёрными руками Иллариона Ставского, легко заполз в казённик орудия Уитворта[50]. Лязгнул массивный затвор. Быстроногий Пунин резво оттащил в сторону наскоро воткнутую в снег ёлку, скрывавшую пушку от посторонних глаз.

– Только я вот о чем все время думаю, – продолжил Зуев, подправляя наводку, – откуда он всё знал?

– Что «всё»?

– Да вообще всё! Кто в каком кабинете сидит, кто чем занимается… Даже про пушку со снарядами в этом Богом забытом городишке…

– Не загружай себе голову этой ерундой, – отмахнулся Грибель, – просто радуйся, что он на нашей стороне…

– Он-то на нашей… А мы сами на какой?

– Отставить разговорчики, поручик! Доложить, как полагается!

– Орудие к стрельбе готово!

– По сатанинскому вертепу илларионовским фугасом – пли!

Февральский морозный вечер раскололся грохотом майского грома. На фасаде фамильного поместья Рокфеллеров расцвёл кровавый цветок.

– Ах, Николай Алексеевич! Ах, молодец! – завопил Грибель, глядя в бинокль, – с первого раза! Прямо в форточку закинул! Давай, заряжай шустрее! По врагам человечества! Беглым! Огонь!

Глава 24. На пороге неизбежного

– Чем кормят русских подданных царские газетчики? – поинтересовался Николаи, с наслаждением закуривая папиросу после чашечки крепчайшего кофе.

- «Русское слово» стращает жителей Петрограда, – охотно откликнулся адъютант, остзейский немец, закончивший до войны ревельский университет. – Пишет:

«Приближение конца измеряется теперь уже не месяцами, а неделями, может быть, днями. Не сегодня завтра мы станем лицом к лицу с всеобщим и повсеместным кризисом всего: хлеба, мяса, рыбы, овощей. Необходим экстренный созыв чрезвычайного продовольственного совещания. Необходимо немедленно всенародно решить, что нам делать. Необходим какой-то патриотический подвиг, иначе мы погибнем!».[51]

– Газетчики призывают к чрезвычайной продовольственной диктатуре? Любопытно. Я-то думал, что только в Германии беда с провизией… Ну, хорошо. А что они пишут про нас?

– Почти ничего, но зато целый разворот про войну в Америке…

– И во что на этот раз вляпались янки?

– На этот раз кто-то полез к ним…

По мере ознакомления с газетной статьёй, Николаи покрывался лихорадочными пятнами. Адъютант, конечно, не мог знать о дружбе начальника с Адольфом фон Павенштедтом, старшим партнером фирмы «Амсинк & Ко», находившейся под контролем корпорации «Америкэн Интернэшнл». Германский посол граф фон Берншторф считал Адольфа одним из наиболее уважаемых, «если не самым уважаемым имперским немцем в Нью-Йорке». Действительно, фон Павенштедт в течение многих лет был главным кассиром германской шпионской сети в этой стране. Судя по количеству пропавших без вести и погибших на Бродвее 120, в офисе фон Павенштедта творился ад. Николаи должен был выяснить быстро и незаметно для окружающих, где находится слишком много знавший человек. Если предположить самое скверное, и он попал в чужие руки, надо срочно обрывать нити, тянущиеся от него к непосредственным участникам германского шпионажа и другой не совсем законной деятельности в США – доктору Альберту, Карлу Хайнену, фон Ринтелену, фон Папену, графу Жаку Минотто, Паулю Боло-Паше и многим-многим другим. «А я в дороге и еду к тому, кто намекал на некоторые неприятности для дельцов с Уолл-стрит… Ничего себе неприятности!»

– Распутин гонит нас по флажкам, – прохрипел Николаи, не слушая адъютанта. – Этот проклятый русский, ничего не сообщая о своих планах, создаёт такие обстоятельства, что, хотим мы этого или нет, просто обязаны действовать в его интересах.

Адъютанты, не понимая, что так взволновало их начальника, вежливо замолчали. Пылкий, заботливый Дитрих бросился к походному саквояжу, и через минуту в руках у Николаи оказалась маленькая складная стопочка с его любимым французским коньяком. Откуда адъютант доставал это сокровище во время войны, оставалось загадкой, а Вальтер не особо интересовался. Достаточно было того, что обжигающе крепкий вишневого цвета напиток действовал лучше любого седативного, проваливаясь влажным огнём в желудок и поднимаясь по венам теплой успокаивающей волной.

– Где мы найдем нашего русского? – поинтересовался адъютант не столько ради любопытства, сколько для перевода разговора в отвлеченную плоскость.

– Его надо искать там, где сегодня вершатся дела империи, в царском дворце, – запрокинув в рот последние капли алкоголя, Николаи протянул стопку помощнику, кивнув в знак благодарности. – Что насчёт дворцового этикета, господа офицеры? И выбросьте эту газету. Хватит на сегодня дурных известий!

* * *

Скомканный в колобок печатный листок, превратившийся в месиво букв и слов, полетел в угол, ударился о край урны и скакнул под шкаф. Уильям Бойс Томпсон посмотрел на свои руки, испачканные типографской краской, брезгливо обтёр их о дорожный пиджак и с силой швырнул на широченную кровать чемодан. «Господи! Господи! Что же делать? Всё бросать и возвращаться? Но как же тогда тут, в России? Все процессы запущены, все силы задействованы! Не остановить!» – стучало набатом в его голове. В дверь гостиничного номера негромко, требовательно постучали.

– Кого там ещё чёрт принёс? – раздраженно прошипел директор ФРС, отпирая замок.

Лицо банкира, выглянувшее из-за двери не успело вытянуться от удивления и широко открыть глаза, когда чья-то массивная ладонь заслонила собой всё пространство, пребольно впечатавшись в нос так, что лязгнули зубы. Тело директора ФРС легко откатилось на несколько метров, дверь закрылась, а над Уильямом склонилась хорошо знакомая физиономия сибирского мужика со всклокоченной бородой и такой же шевелюрой. «Надо сделать вид, что ни слова не понимаю по-русски, – сверкнула спасительная мысль, – и как-то дать знать полиции…»

– Oh my! Look what the dog dug out! – пророкотал нежданный гость и, хорошо прицелившись, пнул лежащего финансиста. У того спёрло дыхание и появилось непреодолимое желание забраться под шкаф или под кровать. Ужас обуял профессионального банкира больше не от боли, а от осознания, что этот сибирский неграмотный мужик общается с ним на правильном английском, хоть и с неприятным, лающим акцентом, но с понятными, сочными, чисто американскими идиомами.

– Какого черта вам надо? – прокряхтел Уильям, пытаясь подняться на ноги.

– Вообще-то, – Распутин слегка прижал банкира коленом, из-за чего тот не смог закончить переход в вертикальное положение и остался стоять в постыдной позе на четвереньках, – придя в гости к ростовщику, полагается просить у него в долг или отсрочку по кредиту. Но у меня сегодня скверное настроение. Будем считать, что я начитался Фёдора нашего Михалыча и явился к вам в образе Раскольникова.

– Спаси… – только и успел крикнуть директор ФРС. Пол с неимоверной скоростью приблизился к лицу, челюсть щёлкнула, прикусив язык, превратив конец фразы в мычание.

– Я не договорил, – невозмутимо продолжил мучитель. – Меня, в отличие от главного героя Достоевского, можно разжалобить, уговорить не доставать топор из широких штанин. Я согласен сохранить вам жизнь и даже какую-то видимость достоинства в обмен на оперативную информацию о контактах на территории России. Меня очень интересуют получатели ваших денег и обещания предоставить таковые, а равно отчеты о расходах на революцию. В частности, на что потрачены сто тысяч долларов, полученные второго января заводчиком Терещенко. С каким результатом? Только не надо говорить, что вы знать не знаете о финансовых операциях петроградского филиала «National City Вank»!

– Но я действительно не знаю их трансакции! – вскричал Томпсон, хлюпая разбитым носом.

– Жаль! – констатировал гость. – Тогда получается, что вы вообще ничего не знаете? Так?

– Так!

– Тогда будем прощаться. Только что созрела историческая необходимость нанести визит вышеупомянутому Терещенко и предложить ему не валять дурака, чтобы не повторить вашу судьбу.

– Какую судьбу? – живо поинтересовался банкир.

– Трагическую, разумеется! Узнав про эпидемию среди коллег на берегах Гудзона, вы так расстроились, что сиганули из окна своего номера, с четвертого этажа гостиницы «Астория». Представляете заголовки газет с фотографией вашей физиономии, расплющенной о питерскую мостовую?!

Распутин скорчил рожу, демонстрируя гипотетическую посмертную маску. Томпсон тихо ругнулся и вдруг почувствовал, как тело отрывается от пола, и его волокут к оконному проёму.

– Погодите! – заверещал финансист, – я же не сказал «нет»!

– Но вы и «да» не сказали, – меланхолично заметил гость, отдёргивая тяжелые портьеры.

– Черт с вами! – переплюнул через губу директор ФРС. – Я расскажу всё, что знаю.

– ОК, – Распутин подтянул к своим глазам окровавленное лицо ростовщика, – дам вам шанс на жизнь, но предупреждаю – я тоже кое-что знаю и буду сравнивать свои данные с вашей информацией. Попытка меня надуть моментально аннулирует наше дружеское соглашение. Go ahead, Томпсон! И не кряхтите! Пора сеять разумное, доброе и вечное, а не то дерьмо, что из вас постоянно вываливается. Кому предназначались американские деньги? Кто и на что их тратил? Где хранятся отчеты о произведенных расходах? Соображайте быстро, у меня мало времени!

* * *

– Уважаемый Александр Гаврилович! – Сталин говорил мягко, совершая плавные движения, но глаза смотрели зло, упрямо, отчего вся его фигура излучала угрозу. – Во всём этом просто необходимо разобраться. Вот, сами посудите, – он небрежно похлопал ладонью по кипе мелко исписанной бумаги. – Ежемесячные взносы членов партии составляют в среднем рубль и пятьдесят копеек, а сама партия насчитывает 25 тысяч человек. То есть в месяц в кассу поступает максимум 38 тысяч рублей. За два месяца нового 1917 года на жалованье работникам ЦК уже официально потрачено 10 тысяч 135 рублей, на орграсходы и канцелярские – 18 тысяч 922 рубля. Заказали типографию для «Правды» за 225 тысяч рублей, для наладки пришлось купить в рассрочку ротационную машину. Только на её установку потратили 15 тысяч. Ещё купили автомобиль за 6850 рублей, уплатили за помещения 3500 рублей. Купили бумаги на 40 тысяч.[52] Что за волшебство, Александр Гаврилович? Я, конечно, понимаю, что большевикам по плечу любые вершины. Но всё же, хотелось получить какие-то внятные пояснения.

Вислые усы Шляпникова дрожали в свете тусклой лампочки, руки лежали на коленях и безжалостно мяли брючную ткань. Взгляд затравленно бегал от глаз вопрошающего на бумаги и обратно.

– Так ведь всё хорошо! – попытался съехать он на притворном бодрячке, – задание ЦК выполнено. Всё подготовлено для улучшения пропаганды и агитации. К апрелю сможем издавать 17 ежедневных газет общим тиражом 320 тысяч экземпляров. В Петрограде и Москве создана Красная гвардия. К лету она будет насчитывать в Питере – 20 тысяч, в Москве – 10 тысяч бойцов.

– Да, я читал, – кивнул Сталин, – красногвардейцы получат 14 рублей в сутки. Только вооружённый пролетариат будет обходится ежемесячно в 12 миллионов 600 тысяч рублей. И это без стоимости оружия. Поэтому, товарищ Шляпников, – вдруг резко, с кавказским акцентом заговорил Сталин, – не заговаривайте мне зубы, они у меня пока не болят. Откуда взялись деньги?

Шляпников перестал портить штаны, застыл и уставился в окно.

– Вам надо задать этот вопрос заграничному ЦК, – бесцветно ответил он и поёжился.

– Зачем же нам беспокоить заграничное ЦК, – усмехнулся Сталин, – если товарищ Шляпников сам недавно вернулся из-за границы? Судя по отчетам, вы были в Америке, 2,5 месяца провели в Нью-Йорке, неоднократно посещали редакцию газеты «Новое время» по адресу Бродвей 120… Правда, в вашем отчете говорится лишь о пятиста долларах, вырученных от продажи книг… Но, возможно, было еще что-то, о чем я не знаю?

– Повторяю, – набычился Шляпников, – вам надо задавать вопросы лично Ленину.

– Я задам, – Сталин пружинисто встал и навис над партийным соратником, – я обязательно задам. Но пока этого не произошло, у тебя, товарищ Шляпников, есть шанс поговорить со мной по душам, как со старым, преданным делу революционером и честно рассказать, на каких условиях они финансируют нашу партию? Что требуют взамен? Ведь бесплатным бывает только сыр в мышеловке, не так ли? Почему они это делают?

– Кто «они»?

– Томпсоны, Морганы, Рокфеллеры, Перкинсы, Райаны, Вандерлипы, Дэвисоны… Что им от нас надо? Какие условия были поставлены? Вы молчите, потому что не знаете или потому что не имеете права говорить?

– А ты откуда знаешь? – со злостью вырвалось у Шляпникова…

– Значит, правда, – констатировал Сталин, и в его глазах засверкал торжествующий салют.

Раздался короткий стук, приоткрылась дверь, и в щелочку просунулось щекастое девичье лицо.

– Иосиф Виссарионович, почта из Стокгольма…

– Подумайте, товарищ Шляпников, не торопитесь, – усмехнулся Сталин, выходя из комнаты. – Только хорошо думайте, чтобы не ошибиться.

Он торопливо вскрыл пакет, пробежался по списку приложенных статей, быстро найдя нужное, стал читать. Шумная квартира погрузилась в тишину, и если бы не ходики на стене, неутомимо отщелкивающие секунды, можно было подумать, что уши заложило непроницаемой ватой.

Сталин прочитал найденный текст медленно, вникая в технические детали, вскинул голову на девушку.

– Как звать тебя, красавица?

– Надя… Надежда, – потупилась дочь хозяина явочной квартиры.

– Какое сегодня число?

– Пока 20-е, через час будет 21-е.

– Это что ж получается… Разговор у нас состоялся 15-го, а Ленин выступал 17-го, – как будто про себя размышлял Сталин. – Скажите, Наденька, может ли человек угадать, что скажет другой человек через два дня, если лично с ним не знаком и находится на расстоянии тысячи верст от него… Не знаете? Вот и я не знаю… А надо бы…

* * *

Гостиница «Астория», несмотря на имидж фешенебельной и гламурной, никогда не претендовала на изящество, имея экстерьер строительного кирпича неправильной формы, небрежно брошенного и забытого у Исаакиевского собора. Перепрофилированная во время Первой мировой в военную, она, наконец, привела в соответствие внешнюю форму и внутреннее содержание – обилие военных мундиров хоть как-то оправдывало неуклюжие внешние очертания, больше напоминающие фортификационное сооружение, нежели гражданский объект.

Среди снующих вверх-вниз офицеров, грохочущих по ступенькам саблями и звенящими шпорами, нацепленными больше для форса, чем в силу необходимости, Распутин в поддевке и шубе выглядел белой вороной среди серо-зеленых воробьев и ругал себя за непредусмотрительность. Пока офицеры отряда особой важности под руки вели размягченного банкира по чёрной лестнице в малую приёмную, а охочий до техники Серега фон дер Лауниц готовил кинокамеры и свет, Григорий решил быстренько проскочить через холл на выход, где его ждал автомобиль для поездки на следующую встречу.

– Григорий Ефимович! Григорий Ефимович! Разрешите на минуточку! – раздалось за спиной, когда до спасительных дверей оставалось буквально несколько шагов.

«Твою ж мать…!» – выразился про себя Распутин, останавливаясь и оборачиваясь всем телом, чтобы быстро и доходчиво пояснить, как ему некогда. Но узнав окликнувшего, Григорий изменил намерение.

– Евгений Сергеевич? – удивленно произнес он, рассматривая запыхавшегося Боткина. – Вот уж не думал – не гадал, что смогу быть вам интересен. Во время нашей последней встречи вы были…, как бы это сказать помягче, не сильно рады моему появлению.

– Да, он самый, – отдышавшись, ответил лейб-медик, – встречал коллегу из Северо-западного фронта, а тут вы… Вот и решил побеспокоить…

– Евгений Сергеевич, – воровато оглядываясь по сторонам, перебил доктора Распутин, – я отвечу на любые ваши вопросы, но сейчас я несколько занят и должен идти.

– Я с вами! Я провожу! – торопливо произнес Боткин. – Даже не думал, что вас будет так трудно найти. В своей квартире вы не появляетесь, ваша семья не в курсе…

– Пойдёмте, – мгновение поколебавшись, кивнул Распутин и направился к выходу. – У меня есть десять минут, и если вы не против, что во во время беседы я буду переодеваться… Следуйте за мной.

Смутившись и не понимая, зачем и как можно переодеваться на улице, доктор прошел за Григорием, недоверчиво остановился перед вороным кадиллаком, удивился, однако виду не подал и послушно залез после приглашения в просторный, обитый бархатом салон.

– Итак, Евгений Сергеевич, – скидывая лисью шубу и купеческую поддёвку, пробубнил Распутин, – я внимательно вас слушаю.

– Наследник болен… – начал было Боткин и открыл рот, увидев, как вслед за одеждой на сиденье падает косматый парик и накладная борода, а поверх кабацкой рубахи его собеседник натягивает полувоенный френч, накидывает шинель и водружает на голову военную фуражку…

– Этого не может быть! – пробормотал Боткин, ощупывая взглядом преображенного Распутина.

– Чего конкретно? – поинтересовался Григорий, застегивая воротник.

– Крестьянина можно побрить, постричь, переодеть… Но это характерное движение, которым вы поправляли фуражку на голове, причем абсолютно автоматически… Этот жест трудно имитировать… Так делают те, кто долго носил мундир…

– Что с наследником, – прервал лейб-медика Распутин.

– Гематома, – моментально переключился Боткин на выполнение служебных обязанностей, – температура, боли. Всё, как обычно… Прослушав вашу экспресс-лекцию про аскорбиновую кислоту, познакомившись с практикой обработки ран, я подумал, что может быть…

– Нет, Евгений Сергеевич, – с сожалением покачал головой Григорий, – ни я, ни кто-либо другой на этой планете не способен излечивать гемофилию, ни сейчас, ни в обозримом будущем. Единственным способом облегчения страданий может быть регулярное переливание здоровой крови с нормальной свертываемостью… Но сегодня эта несложная манипуляция – русская рулетка с двумя патронами в барабане…

– Почему?

– Специалисты уже знают, что кровь делится на группы, но пока не в курсе, что кроме групп существует ещё так называемый резус-фактор…

– Что это за зверь? – от былого высокомерия Боткина не осталось и следа. Он смотрел на Распутина с изумлением и почтением, как турист на статую Будды.

– Это белок, находящийся на поверхности эритроцитов. Примерно у 85 % населения земли эритроциты несут антиген, называемый резус-фактором, о таких людях говорят, что они резус-положительны. Остальная часть населения лишена этого антигена, то есть они – резус-отрицательны. При переливании крови от человека, обладающего антигеном к человеку, не имеющему его, происходит конфликт по резус-фактору. Но если при конфликте по группе крови разрушение эритроцитов происходит сразу, то при конфликте по резус-фактору при первом переливании гемолиза не бывает. Первый контакт с антигеном приводит лишь к сенсибилизации реципиента, его организм вырабатывает специфические антитела, и чувствительность повышается. А вот если антиген попадает в кровь человека с отрицательным резус-фактором повторно, организм начинает реагировать на проникновение чужеродного агента: эритроциты слипаются внутри сосудов и разрушаются. Человек чувствует стеснение в груди, затрудненность дыхания, боли в области поясницы. Понижается артериальное давление, развивается острая почечная недостаточность, гемолитический шок… Рассказываю так подробно, чтобы вы смогли идентифицировать эту проблему при переливании крови в госпиталях. Главной же бедой на сегодня является полное отсутствие возможности выявить носителей указанного антигена и отобрать доноров по этому параметру…

– Мне даже страшно спросить про источник вашей осведомленности, – тихо произнес Боткин, глядя в пол, – но я убедился в правдоподобности ваших предсказаний, поэтому…

– Вы хотите знать, как помочь выжить вашему августейшему пациенту? – перебил врача Распутин, нетерпеливо взглянув на часы. – Мой совет – хватайте в охапку его и девчонок и уезжайте как можно дальше отсюда. Инкогнито. Бегите сами и помогите бежать им. Здесь обеспечить их безопасность невозможно. Слишком много лиц, кровно заинтересованных в уничтожении фамилии, слишком большие деньги стоят на кону и поздно принимать какие-то другие меры.

– Вам надо сказать это государю, – твердо произнес лейб-медик, упершись взглядом в Распутина.

– Зачем? – удивился Григорий, – что нового я добавлю к тому, что знает уже каждая питерская мышь? Царь не ведает, что на него открыта охота? Полно-те! Это было понятно еще с момента знаменитого выстрела из пушки Петропавловской крепости в январе 1905-го…[53]

– Может и знает, но ему не хватает толчка, чтобы решиться на радикальные действия…

– Дорогой Евгений Сергеевич, – Распутин посмотрел на лейб-медика с сочувствием и грустью, – не пытайтесь спасти одержимых суицидом, они всё равно не будут вам благодарны. Сосредоточьтесь на тех, кто может пострадать безвинно. Честное слово – это более продуктивно и богоугодно.

– Вам всё равно придется встретиться с государем, – тихо повторил Боткин.

Глава 25. Незнание опасности ведёт к массовому героизму

На фотографии – кабинет Николая II в Зимнем дворце.

Февраль 1917-го вьюжит, хлещет по лицу холодными ладошками, пробирает до костей сыростью с Финского залива, тащит по низкому небу караваны грязно-серых облаков. На Дворцовой площади – заветрие. Здесь ненастье успокаивается, тяжело вздыхает, как рысак после скачек, сварливо пихается в спину, но уже не пытается свалить с ног. Снег, зависнув над брусчаткой, устало ложится вдоль фронтона Зимнего дворца, выкрашенного в непривычный для глаз современного человека кирпичный оттенок. Царская резиденция кажется необитаемой – светятся лишь несколько окон в её восточном крыле. Дворец, здания Генерального штаба и штаба Гвардейского корпуса выдержаны в единой тональности: красный песчаник цвета запёкшейся крови, без какого-либо выделения колонн или лепнины, созданной позже, в советское время. Угрюмое багровое кольцо. Городовые по углам. Разъезды конно-полицейской стражи.

Дальше за аркой, на Невском проспекте, повеселее. Звенят трамваи маршрута «нумер 5», идущие по линии от Знаменской площади, ныне Восстания, до Дворцовой и далее на Васильевский остров через Николаевский мост, мимо людских толп, заполняющих улицы столицы пугающе и неудержимо, как воды Невы во время наводнения. Лица суровые. Не до смеха. 18 февраля началась стачка на Путиловском. Администрация через 4 дня закрыла завод, тридцать тысяч человек остались без работы. На улицах не только они. Собирается демонстрация женщин-работниц под лозунгами «Хлеба!», «Долой войну!». Меньшевики и эсеры призывают «манифестировать» у Таврического дворца, чтобы выразить доверие и поддержку Государственной думе. Большевики зовут к забастовкам солидарности с путиловцами. На нескольких предприятиях Выборгской и Нарвской заставы начались стачки протеста из-за нехватки продовольствия, хлеба и дороговизны. Улицы заполнили протестующие, любопытные и праздношающиеся.

Всюду грызут семечки! Бабы, дети, парни, солдаты… Этой тупой, опасной болезнью охвачена вся Россия. Беспристрастные историки впоследствии назовут этот период русской революции семеедством. Психиатры обратят внимание на своеобразную «болезнь», изучат ее и отнесут, вероятно, к той же категории нервных расстройств, что и кусание ногтей, тики, непроизвольные гримасы и навязчивые жесты.

Толпа пока не лютует. Никто не хватает барышень за руки, не пытается оскорбить проходящих мимо «буржуев», но взгляды исподлобья, сжатые кулаки и многозначительное сплёвывание под ноги говорят сами за себя. Толпа взвинчена, накалена и достаточно крохотной искорки, чтобы жарко запылало.

Но это всё пока там, за пределами комплекса зданий на Дворцовой площади. Внутри кольца – кажущаяся защищенность, хрупкая безопасность.

Генерал Батюшин вздохнул, с завистью посмотрев на безмятежного Распутина, чувствующего себя совершенно спокойно в плотной людской массе, пока они пробирались к Зимнему.

– Завидую вашему самообладанию.

– Это же народ, Николай Степанович! Тот самый, в любви которому клянутся во всех питерских салонах! Чего ж его бояться? Его понимать надо!

– Устал, – Батюшин отвернулся, – надо уехать! Уехать, чтобы глаза мои не глядели…

– Куда? Как?

– Все равно. Через Белое море, через Владивосток, в Японию, в Китай, к черту на рога, потому что так жить нельзя!

Если бы человек, которому рвут зуб, мог рассуждать и разговаривать, то, возможно, сказал бы то же самое. Генерал говорил с болью, но продолжал жить именно так. Узнав о тайной работе своих ближайших помощников на французскую и английскую разведку, заботе прохвоста Манусевича-Мануйлова лишь о собственном кармане, контрразведчик резко сдал, поник. Из него словно вынули стержень. Именно поэтому сразу согласился на молчание Григория в обмен на полную свободу действий. По-хорошему, уличенных паршивцев надо отправить в отставку или отдать под суд. Но Батюшин помнил, люди с какими титулами и связями хлопотали за каждого из них. Поняв, что скорее выпрут его самого, чем разрешат навести порядок в подведомственной службе, решил не будить лихо, пока оно тихо. Видел, что недолго осталось. Скоро всё поменяется. Не только больные, но и здоровые зубы вырвут вместе с челюстью. Бежать поздно, да и некуда. Нужно пережить революцию до конца.

– Надеюсь, наша договоренность остаётся в силе? – тихо спросил Батюшин, не поднимая глаз на Распутина.

– Не о том думаете, Николай Степанович! Сейчас уже всё равно, кто что кому скажет. Ответ выслушивать придётся другим людям, и вам надо срочно делать выбор – оставаться соучастником, в лучшем случае – свидетелем, или побороться за статус обвинителя или, хотя бы, потерпевшего.

– Но как???

– Напишите публичное выступление, как бы вы готовили отчёт для начальства. Сделайте заявление для прессы и не держитесь так сильно за свое кресло, за свой кабинет, когда вокруг рушатся стены…

* * *

За время своей учёбы в Питере в ревущие 90-е Григорий не раз и не два бывал в залах Эрмитажа 181 и 182. Сегодня, войдя в кабинет Николая II в Зимнем Дворце, он не мог отделаться от чувства, что находится в музее, а царь – ненастоящий, страдающий напыщенной ненатуральной театральностью, скрупулёзно и достоверно созданной художниками мадам Тюссо.

Самодержец всероссийский сидел за рабочим столом и что-то задумчиво черкал в толстой тетради с грубой матерчатой обложкой. Увидев Распутина, встал, подошел к окну и только тогда развернулся всем корпусом к вошедшему.

– Как чувствуете себя, друг мой, – раздался тихий голос Николая II, ровный, мелодичный, но какой-то надтреснутый. – Моя дражайшая супруга, дочки, доктор Боткин и генерал Батюшин сообщили, что вы очень изменились за время пребывания в плену у злоумышленников…

– Ваше Величество! – Григорий решил, что не будет даже пытаться изображать своего однофамильца. – Всем известен ваш нехитрый трюк – разговаривая, встать спиной к свету, чтобы лицо было плохо освещено. Но, как правильно заметили члены семьи и подданные, я действительно изменился и даже против света прекрасно вижу ваше лёгкое смятение, замешанное на простом человеческом любопытстве. Предлагаю ограничить время на политес и сосредоточиться на вопросах. Постараюсь ответить исчерпывающе. Если угодно, могу смотреть куда-нибудь в окно, чтобы не смущать вас.

Николай II, не дослушав тираду до конца, сделал два шага вперед и с любопытством уставился на Григория, не мигая, по-совиному наклонив голову набок.

«Боже мой! Как сверчок на шестке», - подумал Григорий, разглядывая совсем не богатырскую фигуру монарха. Умение держать осанку, что уж греха таить, нивелировало невысокий рост. Но узкие плечи, тонкие кисти и шея, мундир свободного покроя упрямо навевали вердикт – «не орёл».

– Однако, – медленно, задумчиво проговорил самодержец, потёр подбородок кончиками пальцев и повторил, – однако… Алекс предупреждала, но всё равно… Не ожидал…

Царь повернулся к письменному столу, оперся о столешницу руками, опустив голову, словно пытался разглядеть какую-то подсказку на зеленом сукне.

– Вас пытались убить?

– Да. Почитай, уже совсем убили, ваше величество. Я чудом вернулся оттуда..

– И какие же вести, друг мой, вы ОТТУДА принесли? – тихо спросил самодержец.

Распутин взглянул на лопатки, прорезавшиеся через мундир, на тело царя, словно повисшее на собственных руках, будто на столбах, и к нему пришло озарение, как слово из кроссворда: а ведь он догадывается, не может не догадаться… Ему накануне осенью писал впавший в немилость великий князь Николай Михайлович:

«Ты неоднократно выражал твою волю „довести войну до победоносного конца“. Уверен ли ты, что, при настоящих тыловых условиях, это исполнимо? Осведомлен ли ты о внутреннем положении не только внутри империи, но и на окраинах (Сибирь, Туркестан, Кавказ)? Говорят ли тебе всю правду или многое скрывают? Где кроется корень зла?..

Ты находишься накануне эры новых волнений, скажу больше – накануне эры покушений. Поверь мне: если я так напираю на твое собственное освобождение от создавшихся оков, то я это делаю не из личных побуждений, которых у меня нет».

Вторил ему и другой Великий князь, Георгий Михайлович:

«Положительно, у всех заметно беспокойство за тыл, т. е. за внутреннее состояние в России. Прямо говорят, что, если внутри России дела будут идти так, как теперь, то нам никогда не удастся окончить войну победоносно, а если это действительно не удастся, то тогда конец всему.»

Даже Сандро – великий князь Александр Михайлович, претендующий на роль друга, направил царю письмо, не очень логичное и ясное, но убийственное в своих выводах. Начав со слов «масса не революционна», «народ тебя любит», что было кисейной ложью, князь закончил беспощадным: «вопрос ведь в самом бытии России, как великой могущественной державы».

И это родственники! Подданные о приближающейся катастрофе гудели непрерывно, словно рой рассерженных пчёл, начиная со знаменитой записки Дурново.[54] Личный враг императрицы Гучков, и тот повторял великокняжеский вердикт в письме генералу Алексееву: «„Гниющий“ тыл неминуемо развалит фронт, да и всю страну втянет в „невылазное болото“».

Всё это Николай II знал, но вёл себя так, словно никакой угрозы государству Российскому и лично ему не существует. Будучи верховным главнокомандующим, он чаще говорил о прогулках и рыбной ловле, чем о военных действиях. «Его очень интересовало кино. Он с удовольствием обсуждал свою форму британского фельдмаршала – и как ему держать жезл,» – вспоминал Бьюкенен.

«И что он сейчас хочет от меня услышать? Слова поддержки и одобрения этому потрясающему инфантилизму? А вот хрен тебе на всё твоё царское рыло,» – зло подумал Григорий, чувствуя, что заводится и не в силах остановиться.

– Меня попросили задать вопрос, – проговорил он механическим голосом. – Понимаете ли вы по истечении двадцати лет царствования, что означает и каким смыслом наполнено словосочетание «помазанник божий»? Какова земная цель существования императора всероссийского? Какой миссии она подчинена?

Николай II определённо не ожидал такого продолжения разговора. Впервые за время аудиенции его блеклые глаза оживились, заблестели, брови поползли вверх, но наткнулись на невидимое препятствие и рухнули, а вместе с ними на лицо самодержца опять упала завеса вежливой отчужденности.

– Как всякий православный, верующий во единаго Бога Отца, Вседержителя, Творца небу и земли, видимым же всем и невидимым, всецело вверяю тело и душу свою в руки Его и молюсь о ниспослании мне силы узреть волю его и действовать во славу Его, – заученно проговорил царь, осенив себя крестным знамением.

«Вот ведь кукла непрошибаемая, – поморщился Распутин, – вам бы поклоны бить в монастыре на пару с супружницей, а не державой править.»

- «Вселенский опыт говорит,

– прикрыв глаза, продекламировал Григорий вслух, -

что погибают царства

не оттого, что тяжек быт

или страшны мытарства.

А погибают оттого

(и тем больней, чем дольше),

что люди царства своего

не уважают больше."[55]

– И что означают сии трагические вирши? – заметно напрягся император.

– Переход количества в качество, – бросил Распутин в царя еще одно непонятное словосочетание. – Количество упущенных возможностей уничтожить противоречия, мешающие жить, неумолимо меняет качество общества, радикализует его и заставляет искать решение насущных проблем в разрушении собственного государства. Это даже не бунт, а полная ликвидация существующих порядков. И причины – в бездействии высшего политического руководства, не использовавшего шанс изменить…

– Изменить, – сварливо перебил Григория Николай II, – вот и вы, друг мой, произнесли это проклятое слово. Вокруг все обезумели, непрестанно требуя срочных изменений. Любых, лишь бы не так, как вчера. В этой буре всёсокрушающих страстей должен быть кто-то, обладающий хладнокровием, стремящийся сохранять, а не уничтожать. Среди бегущих сломя голову должен быть хоть один, остающийся на месте, способный блюсти традиции…

– Традиции – это хорошо, – согласился Распутин, – но они – не вещь в себе и служат конкретной цели, а если таковая отсутствует, превращаются в окаменелый музейный экспонат. А люди не хотят жить в музее… Никто не против стабильности и спокойствия, но иногда, чтобы просто оставаться на месте, необходимо бежать изо всех сил…[56]

– Куда? Зачем?

– Да хотя бы за тем безжалостным техническим прогрессом, который оставляет России только два варианта существования – построить школы, университеты, заводы, фабрики, дать образование и переселить в города неграмотных крестьян, или стать сырьевой колонией, кормом для Запада, превратившись в рыхлую агломерацию враждующих миньонов. Массовые волнения и революционный хаос – идеальная среда для реализации второго варианта..

– Никаких волнений, никакого хаоса не будет, – взволнованно парировал Николай II, – Протопопов клянётся… Мне обещают…

– Врут, – нахально перебил царя Распутин, – одни – из желания сделать приятное, другие – из-за личного участия в дворцовом заговоре…

– В каком заговоре? – вскинул брови Николай II.

– В настоящее время таковых четыре. Могу предоставить подробное описание каждого, вместе с причинами возникновения и последствиями, на которые рассчитывают заговорщики.

Николай II опустил голову, зашел за стол, рухнул в кресло, бросив руки на столешницу и нервно перебирая пальцами.

– Передайте всё, что у вас есть, Протопопову… Какой смысл вникать в соображения карбонариев? Зачем выяснять все эти причины радикализации общества, как вы выразились…

– Чтобы понять, кто для кого существует – Отечество для царя или царь для Отечества. Кем и ради кого допускается жертвовать, чтобы жертва была оправдана?

– Разве нет возможности обойтись без жертв и мучительного выбора, связанного с ними?

– Есть, но для этого надо уничтожить стену, отделяющую вас от народа, и снова приобрести его доверие, затравленное, расстрелянное и задавленное на Ходынке, в Кровавое воскресенье, на Ленских приисках, в окопах Мировой войны…

Император выпрямился во весь рост и, жёстко глядя на Распутина, спросил:

– Вы мне говорите, что я должен заслужить доверие моего народа. Не следует ли скорее народу заслужить моё доверие?..[57]

– Можно ничего этого не делать, если вас не интересует результат, – поклонился Григорий.

* * *

Аудиенция была прервана. Шагая по длинным коридорам Зимнего, Григорий сдёрнул ставший ненавистным парик и содрал накладную бороду, небрежно скомкал и засунул в карман. Выйдя на Дворцовую площадь, подхватил горсть снега и с наслаждением протёр лицо, чувствуя, как жёсткая снежная крупа превращается во влажный компресс и почти сразу же – в ледяную корку. Сделав несколько шагов по брусчатке, он обернулся назад, скользнув глазами по безжизненным окнам. В одном из них, прислонившись лбом к стеклу, стоял маленький, тщедушный человечек. Неведомая высшая сила затащила его на трон самой большой и самой холодной в мире империи, наделила исключительными полномочиями в эпоху, названную впоследствии временем упущенных возможностей. Он мог стать Великим Реформатором и Великим Строителем, но у него хватало сил и мужества лишь плыть по течению, молиться да уповать на волю божью. Время, доверие, способность на что-то влиять – всё закончилось. Воля божья обычно прислушивается к чаяниям людей, но выполняет их совсем не так, как мы ожидаем. Страстное желание последнего императора России, чтобы все оставили его в покое, осуществится самым трагическим образом. «Бойтесь своих желаний, они могут исполниться!»…

* * *

В арке стояли, переминаясь с ноги на ногу, два человека, фигура одного из них была Распутину хорошо знакома. Он сначала не поверил своим глазам, остановился, присматриваясь. Окончательно узнав, ускорил шаг, бормоча под нос ругательства.

– Вы здорово рискуете, появившись здесь, – сказал Григорий по-французски, – приблизившись к Николаи.

– Надеюсь, это того стоит, и мой риск будет оправдан, – улыбнулся в ответ разведчик. – Никогда не думал, что буду рад вас видеть. Можете не сомневаться, я действительно очень рад. Хочется верить, что это взаимно.

– Даже не надейтесь, – буркнул Распутин, оглядываясь по сторонам и прикидывая, не оставил ли генерал Батюшин кого-нибудь из своих людей, знающих Николаи в лицо. – Предлагаю оперативно сменить место проведения переговоров. Мы тут с вами торчим у всех на виду, как три тополя на Плющихе…

– Что, простите?

– Неважно… Знаете, где лучше всего прятать деревья? В лесу! А людей, соответственно – в толпе. Засим приглашаю вас на февральскую демонстрацию трудящихся. В своей одежде сойдёте за инженера или преподавателя.

Не давая Николаи опомниться, Распутин вытащил его за руку на Невский проспект и запихал в самый центр процессии под красными флагами. Только здесь, еще раз оглянувшись по сторонам и не найдя ничего подозрительного, Распутин спокойно вздохнул, приноровился к скорости движения демонстрантов и зло зыркнул на германского разведчика.

– Ну, и какого черта вы делаете здесь, если более прежнего нужны сейчас в Берлине?

– Кому нужен? – сузил глаза полковник.

– Прежде всего – Германии, – жестко отреагировал Григорий, – все наши усилия в Петрограде будут половинчаты без вашей поддержки.

– Именно за этим я и приехал, – ответил Николаи, озираясь на красные флаги и транспаранты вокруг себя. – Проанализировав расклад сил в окружении моего императора, я понял, что без нейтрализации Варбурга мне не удастся справиться с диктатом Людендорфа и Гинденбурга. Эта троица очень плотно его опекает, заливая в уши елей про последнее усилие, после чего вражеский фронт рухнет. Но если генералы в основном сидят в ставке и видят монарха эпизодически, Варбург находится при нем неотлучно…

– У вас есть план, мистер Фикс? – перебил полковника Распутин.

– Вы это мне? – вскинул брови разведчик.

– Вам, Вальтер, вам. Как вы хотите решить эту проблему, находясь в Петрограде?

– У меня был план, Георг, но, познакомившись с новостями из Америки, я понял, что он явно уступает вашему и по размаху замысла, и по оригинальности исполнения.

– Я просто обязан спросить, а с чего вы решили, что это мой план?

– А я просто обязан ответить что-то невнятное про интуицию и дедукцию. Но лучше многозначительно промолчу…

– Вы мне еще предложите Рейхстаг штурмом брать…

– Разве это не мечта каждого русского?

– Даже не представляете, Вальтер, какой ответ крутится у меня на языке, но я его опущу, ибо в данный момент мы будем решать совсем другую проблему…

Увлеченные диалогом, Николаи с Распутиным и Дитрихом оказались на крошечном пятачке мостовой, окруженные плотным кольцом рабочих, лица которых не предвещали ничего хорошего.

– Не по-нашему балакают, – прошепелявил стоящий напротив здоровяк в треухе.

– Шпики, небось, – выдал с ходу резолюцию разбитной малый в картузе, с горящими на морозе ушами и почерневшими от работы с металлом грубыми руками.

– А мы сейчас их мехом наружу вывернем и посмотрим, что там внутри, – снова заговорил здоровяк, демонстрируя отсутствие переднего зуба.

Кольцо сомкнулось теснее.

– Товарищи! – зычно прокричал Распутин, отчего оцепление вздрогнуло, – произошла ошибка! Мы с товарищем Вальтером и его спутником – свои! Они – социалисты Пруссии, приехали бороться за мир во всем мире! Сегодня пришли поддержать вас, завтра вы поддержите угнетенный пролетариат Германии! Не надо тут насилие задумывать…

– Осади, хлопцы! – из-за спины здоровяка появился пожилой, крепкий мужичок в куцей куртке мастерового, с висячими усами «а-ля Тарас Бульба» и внимательными, смотрящими исподлобья глазами. – Кто его знает, может и правда, германские товарищи поддержать хотят.

Он приблизился, обошел вокруг троицу чужаков и совсем другим тоном, с легкой угрозой обратился к Распутину.

– А ты, господин-хороший, нас на глотку не бери! На тебе не написано, товарищ ты или наоборот. Но одёжка на вас справная, и гутарили вы не по-нашенски, вот хлопцы и проявили пролетарскую бдительность. И правильно сделали… Давайте-ка пройдём в штаб, там разберемся – чьи вы… Если соврали, то не взыщите – со шпиками у нас разговор короткий…

Он усмехнулся в усы, довольный растерянными лицами немцев и, обращаясь к своим подчиненным, коротко скомандовал:

– Аккуратно, но крепко берёте под белы рученьки господ-хороших и ведёте к товарищу Ивановичу. Пусть он разбирается, товарищи они али как. Сбегут – уши пообрываю.

– Россия – сплошное место для подвигов, – пробормотал Григорий, почувствовав на предплечье чьи-то крепкие, ухватистые пальцы.

– Что ты там бормочешь? – поинтересовался здоровяк, выдергивая Распутина и Николаи из толпы демонстрантов.

– Я говорю, – Григорий улыбнулся и чуть подвернул руку, чтобы удобнее было переходить на болевой захват, – незнание опасности ведёт к массовому героизму.

Глава 26. Для успешного противостояния мировому империализму…

От угла Литейного проспекта и улицы Жуковского, носившей до 1902 года название Малой Итальянской, мимо портика с восемью колоннами главного корпуса Мариинской больницы шагала весьма занимательная процессия. В её центре цугом угрюмо брели четверо крепких детинушек в узнаваемом прикиде рабочих – коротких двубортных суконных куртках с отложным воротником. Верхняя одежда добрых молодцев была расстегнута и приспущена на плечи, рукава одного связаны с рукавами другого, отчего дистанция сократилась до вытянутого пальца, и идущие сзади регулярно тыкались передним в спину. Руки были заняты сползающими штанами, лишенными всех средств поддержания оных на поясе.

Шедший рядом с пелетоном крепкий мужичок в лисьей шубе недовольно хмурился, крякал и прикрикивал на четырёхголовую восьминогую гусеницу.

– Держать строй! В кучу не сбиваться! Левой! Левой!..

Процессия выравнивалась, переставала заваливаться набок, и тогда командир негромким голосом продолжал.

– Пролетарского бойца отличает дисциплина, любовь к порядку и готовность в любую минуту встать на защиту завоеваний трудящихся. Для успешного противостояния мировому империализму всё свободное время надо посвящать боевому слаживанию, выработке чувства локтя и умению взаимодействовать в самых сложных, непривычных условиях. Строевая подготовка, умение ходить нога в ногу, подтянутость как нельзя лучше подходят в качестве вводного курса по начальной военной подготовке…

Лицезрели всё это действо двое прилично одетых господ, следовавших на некотором отдалении, да извозчики, неторопливо правящие саночками в центре проспекта. Угольный дым от котельных, дровяной – от множества печей и каминов перекрасил снег на проезжей части в грязно-серый, а гужевой транспорт щедро унавозил. Резкий запах естественной конской жизнедеятельности смешивался с ароматом шкварок и щей близлежащих кухмистерских, создавая непередаваемый букет единения города и деревни.

– Товарищ Григорий, – захныкал самый молодой участник движения, – а можно…

– Отделение, стой! Раз-два! – скомандовал Распутин, поморщился, глядя, как сбивший ногу строй моментально превратился в кучу-малу, и продолжил, обращаясь к задавшему вопрос.

– Можно Машку за ляжку, боец, а в пролетарской армии следует обращаться «разрешите». Как понял?

– Я!.. Есть!.. Понял, – запутался молодец и умоляюще посмотрел в глаза командиру. – Товарищ Григорий, разрешите сказать… Может хотя бы в штаб не надо в таком виде показываться?

Распутин подошел поближе к вопрошавшему, внимательно заглянув ему в глаза.

– Звать-то тебя как, аника-воин?

– Федором кличут…

Распутин вздохнул, улыбнулся не совсем искренне и развел руками, окинув взглядом участников процессии.

– Надо, Федя! Понимаешь? Надо!

* * *

Штаб РСДРП(б) был похож на редакцию в предбанкротном состоянии или на захолустное уездное присутствие, а не на военно-революционную организацию. Никаких суровых постовых с винтовками, с примкнутыми штыками на входе, жужжащих телеграфов и дежурных, кричащих что-то грозное в эбонитовые трубки телефонных аппаратов. Просторное полуподвальное помещение, предоставленное местной старообрядческой общиной, окаймлённое грубыми дощатыми столами, скудное освещение подслеповатых оконцев под самым потолком и несколько человек, торопливо сортирующих листовки, разложенные неровными стопками везде, где только можно их приткнуть. Всё очень скромно. Из респектабельного – лишь отчаянно щелкающая печатная машинка «Ундервуд» и дым дорогого табака «Герцеговина Флор», висевший в воздухе фиолетовым смогом.

– С каждым днем жизнь становится труднее…, - размеренно диктовал Сталин, прикуривая очередную папиросу. – Война, кроме миллионов убитых… несет в себе и другие беды: продовольственный кризис и связанную с ним дороговизну… Довольно терпеть и молчать! Чтобы спастись от надвигающегося голода, вы должны бороться против войны, против всей системы насилия и хищничества.[58]

– Товарищ Иванович![59] – громогласно раздалось от входа одновременно с хлопнувшей дверью, – там наши с демонстрации шпиков привели! Спрашивают, что делать.

– Что делать, что делать, – недовольно пробурчал Сталин, – столько раз инструктировал и всё без толку. Ладно, пойдём – посмотрим, что там за шпики…

– Иосиф Виссарионович, разрешите доложить! – обрушилось на революционера при выходе, пока он щурился, привыкая к дневному свету. – Ячейка боевой организации РСДРП, пытавшаяся задержать меня с гостями, как агентов охранки, надёжно зафиксирована и доставлена в целости и сохранности. По дороге среди товарищей проведена широкая разъяснительная работа о бесполезности лезть с кулаками на танк и о текущем политическом моменте. Народ проникся и готов соответствовать! Доклад закончил!

Сталин поперхнулся дымом, закашлялся, опешив, но быстро оценив всю комичность ситуации, опустил на лицо завесу строгости и сосредоточенности. Неторопливо обошёл «бутерброд» из участников боевой пролетарской группы, встал рядом с Распутиным, задумчиво пыхтя окурком, и спросил обыденно, словно про рыбалку или охоту:

– Ну, и как они вам? Приглянулись? Выйдет из товарищей толк?

– Всё, как в старой песне, – вздохнул Григорий, – «Один студент кирпич носил. Другой зачем-то в яме ползал. Никто вреда не приносил, не говоря уже о пользе…» Но думаю, если поработать вдумчиво, через полгода круглосуточного труда без выходных и перекуров будут вполне соответствовать минимальным требованиям.

– Полагаю, у нас нет столько времени.

– Тогда остаётся привлекать готовых специалистов. Войны, в том числе и классовые, выигрывают профессионалы. Любители годятся только для массовки.

– Я вас понял, – Сталин медленно размял в мелкую пыль окурок, не обращая внимания на тлевший табак, – надеюсь, вы не против, чтобы наши товарищи привели себя в порядок? А вас с гостями приглашаю на чай. Мне показалось, что мы в прошлый раз не договорили…

– Охотно, только разрешите отправить моих гостей отдыхать, а не чай пить. Они как-никак иностранцы, только что из сонной Скандинавии и сразу же оказались в бурлящем водовороте событий. Опасаюсь за их душевное равновесие. А на нашей базе они будут защищены, напоены, накормлены и никуда не денутся…

Сталин молча кивнул. Вальтера Николаи, демонстрирующего всем своим видом неутомимость и готовность участвовать в разговоре, загрузили в роскошные сани вместе с Дитрихом. Распутин расплатился с извозчиком и вслед за Сталиным спустился по заледенелым ступенькам в его штаб.

– Зачем надо было устраивать этот спектакль? – недовольно проворчал революционер.

– Чтобы наглядно продемонстрировать разницу между армией и вооруженным народом. Когда какой-нибудь умник начнет вам рассказывать, что органы правопорядка и профессиональных военных можно безболезненно заменить вооружёнными рабочими, вы вспомните этот эпизод и сможете аргументированно объяснить, почему это мнение глубоко ошибочно.[60]

– Этот пролетариат не был вооружён, – парировал Сталин.

– И слава Богу! – широко перекрестился Григорий. – Оружие в неумелых руках опасно в первую очередь для его носителя. Результат был бы еще плачевнее!

– Царю вы также наглядно демонстрируете ошибки его политики? – усмехнулся будущий генсек, жестом приглашая к столу, где на углу притулился закопченный чайник и жестяные кружки.

– В этом нет необходимости, – пожал плечами Григорий, с удовольствием кладя на язык кусочек колотого сахара. – Вы замечали когда-нибудь, что жених за свадебным столом присутствует исключительно потому, что в бракосочетании участвуют два человека… Так вот, новоиспечённый муж на свадьбе играет такую же роль, что и царь в современной России.

– Да вы, оказывается, ниспровергатель авторитетов и опасный смутьян, – улыбнулся Сталин.

– Что вижу – то пою, – не остался в долгу Распутин. – Смею уверить – именно среди монархистов самый большой процент разочаровавшихся в нынешней династии. Вот, например, идеолог монархического «Русского собрания» профессор Никольский после высочайшей аудиенции в дневнике своем написал:

«…Я думаю, что царя органически нельзя вразумить. Он хуже, чем бездарен! Он – прости меня Боже, – полное ничтожество…».

Не менее жёстко о монархе отзывается самый известный юрист России Анатолий Фёдорович Кони:

«Его взгляд на себя, как на провиденциального помазанника божия, вызывал в нем подчас приливы такой самоуверенности, что ставились им в ничто все советы и предостережения тех немногих честных людей, которые еще обнаруживались в его окружении…».

Даже творческий человек поэт Бальмонт вынес самодержцу приговор. Вот, послушайте:

«Наш царь Мукден, наш царь – Цусима,

Наш царь – кровавое пятно,

Зловонье пороха и дыма,

В котором разуму – темно…»

Распутин запнулся, обратив внимание на испытывающий взгляд революционера, не притронувшегося к чаю.

– Я знаю эти стихи, – кивнул Сталин, – они написаны, если не ошибаюсь, сразу после русско-японской войны. Вся их соль – в последнем куплете, где автор категоричен и беспощаден:

«Он трус, он чувствует с запинкой,

Но будет, час расплаты ждёт.

Кто начал царствовать – Ходынкой,

Тот кончит – встав на эшафот.»

– Да, именно так, – подтвердил Распутин и по выражению лица будущего генсека понял, что вместо правильности цитаты Сталин хочет спросить о точности поэтического предсказания.

– У меня складывается впечатление, – задумчиво произнёс Иосиф Виссарионович, – что вы говорите о настоящем времени, как о прошлом. Рассказываете о событиях вчерашнего дня, словно вспоминаете о давно минувшем… И эти дневниковые записи… Если отбросить абсурдное предположение, что вы тайком проникали в жилища господ Кони, Никольского и заглядывали в их личные бумаги, то либо вы умеете читать потайные мысли, либо каким-то образом получаете информацию из будущего, где эти дневники уже стали музейными экспонатами…

– А какая версия вам больше нравится? – натянуто улыбнулся Распутин, водя пальцем по краю кружки.

– Меня устроит любая, способная принести пользу нашей борьбе, на алтарь которой положено немало жертв.

– А сколько еще предстоит! – невольно вырвалось у Распутина, но он закусил губу, увидев, как революционер вскинул голову и насупил брови.

– Какие разочарования постигли и постигнут господ монархистов, я услышал, – разгладив морщины на лбу, тихо произнес Сталин, превратившись в рыбака, увидевшего поклёвку. – А какие разочарования ждут меня? Нашу партию? Наше дело?

Распутин отставил кружку и потёр уставшие глаза. «А вот теперь, Гриша, очень осторожно, чтобы не наломать дров», - подумал он.

– Начну с того, что ваша партия не едина и состоит из двух частей. Одна хочет справедливой власти в процветающей стране. Вторая страстно желает растворения России в бурных потоках мировой революции, слияния её в единое целое с другими странами в виде земшарной республики, с полной потерей самобытности, с превращением в сообщество единообразных общечеловеков.

– И что в этом плохого? – Сталин приготовился к дискуссии по теории марксизма.

– Это невозможно по разным причинам… Хотя бы по климатическим. Не смогут существовать по единым правилам «и финн, и ныне дикий тунгус, и друг степей калмык». Ритм жизни, окружающая среда, непохожие насущные проблемы, даже время для них течет по-разному. Всевышний, кстати, тоже не терпит однообразия, и человек вряд ли сможет изменить его планы…

– Большевики не верят в Бога, – перебил Распутина Сталин.

– А ему всё равно, верите вы в него или нет. Вера в высшие силы с материалистической точки зрения – признание человеком некоего предела своих возможностей, который сохранится, несмотря на весь технический прогресс.

– Думаю, сама история опровергнет это утверждение, – упрямился революционер.

– Антропоцентричность обязательно приведет к попытке приблизить рассвет командой светилу «Солнце, встать!», после чего неизбежно наступит осознание рамок бытия, – улыбнулся Григорий. – Что же касается мировой революции, то эта идея по указанным выше причинам в момент своего зарождения была обречена на провал. Он будет самым большим разочарованием современных революционеров.

– Самым большим? Значит, будут и малые?

– Куда ж без них? – пожал плечами Григорий. – «Весь мир насилия мы разрушим до основания» – поётся в «Интернационале». Попытка следовать этому правилу таит в себе две угрозы. Первая проявится сразу после завершения процесса разрушения, и окажется, что на руины положили глаз предприимчивые соседи, сохранившие свою государственность. Продолжение куплета – «мы наш, мы новый мир построим» – при наличии по соседству плотоядных хищников может вообще не состояться. Стройка – дело не быстрое, здание светлого будущего надо спроектировать, обеспечить материалами, огородить и охранять от мародёров. А как это делать, если старые институты обеспечения безопасности сломаны? Вторая проблема – люди. Ваши соратники, профессиональные революционеры, посвятившие всю свою жизнь разрушению, за редким исключением, не способны к созиданию. На любой должности они будут делать то, что умеют лучше всего. И в определенный момент придёт понимание, что для физического выживания страны необходима ликвидация ликвидаторов…

– Пролетариат не позволит! – не выдержал Сталин.

– А куда ж он денется с подводной лодки! – съязвил Григорий. – Это будет еще одним вашим разочарованием. Ленин в книге «Что делать?» писал, что рабочие способны ставить только экономические требования. Далее этого их кругозор не распространяется. Так с чего им вдруг начать мыслить политическими категориями? Именно поэтому заводы, отданные в управление пролетариату, будут останавливаться один за другим. Произвести из подручного материала зажигалку, сбыть ее на блошином рынке проще и понятнее, чем налаживать производственную кооперацию, договариваться с заказчиками и поставщиками, учитывать необходимость отчислений в фонды всеобщего благосостояния, на оборону и науку. Даже работа вспомогательного и управленческого персонала рабочему избыточна и непонятна[61]…

– Это потому, что наш рабочий тёмен и забит! – запальчиво возразил Сталин, – но ему на помощь всегда готов прийти более развитый и образованный пролетариат Германии, Франции, Америки…

– Пролетарская солидарность всегда будет отступать перед геополитической целесообразностью. Пролетарий Германии по приказу своей буржуазии с огромным удовольствием как стрелял, так и будет стрелять в своего классового собрата из России. Про солидарность трудящихся он вспомнит только в случае смертельной угрозы своему существованию и то, только на время присутствия такой угрозы.

– А вы пессимист… – натянуто улыбнулся Сталин.

– Пессимист – это хорошо информированный оптимист, – вздохнул Распутин, – вам же нужна не патока, а суровая правда жизни. Так её есть у меня… К тому же, мои слова очень просто проверить экспериментальным путем…

– Вы хотите сказать, что всё зря, и наши усилия тщетны? Революция не нужна? – набычился революционер.

– Нет, не хочу. Революция происходит именно потому, что дальше жить, как прежде, невозможно. Однако лечение лечению – рознь. Вот представьте, что вы – стоматолог, а Россия – ваш пациент с полным ртом гнилых, обломанных зубов. Они болят так, что пациент готов лезть на стенку. У вас есть выбор – вырвать, не разбираясь, все, или аккуратно вылечить то, что можно спасти, удалив лишь самое безнадежное.

– И какие зубы, по-вашему, можно спасти?

– Коренные. Профессиональные. Специалистов, требующих длительной и очень дорогой подготовки. Особенно технических. Это всегда штучный и весьма востребованный товар в любой сфере, будь то инженеры, учёные, военные или полицейские.

– Ищейки?

– Иосиф Виссарионович, для подготовки оперативного сотрудника уголовного розыска нужно от трех до пяти лет в зависимости от специфики. Но без них государство потонет в криминале, и никакой вооруженный пролетариат от этого не спасет. С бандитизмом худо-бедно вооруженные рабочие ещё справятся, хоть и с неоправданно высокими потерями, но с более изощренными уголовными преступлениями – хищением, мошенничеством, мздоимством – нет. Нереально. Или вы относитесь к тем прекраснодушным, полагающим, что все эти пороки пропадут сами собой, стоит только свергнуть самодержавие?

– Нет, я так не считаю, – улыбнулся Сталин. – Большевики не склонны преуменьшать трудности предстоящего государственного строительства. Но армия в ее нынешнем состоянии, как мне кажется, вообще не поддастся никакому лечению и реформированию. Офицерский корпус будет держаться за свои привилегии железной хваткой.

– Да нет уже никаких привилегий, – махнул рукой Распутин, – во всяком случае – на фронте. А в тылу офицерство отягощено таким количеством кастовых условностей, что воспримет освобождение от них как благо. Посудите сами, какой бред! Офицер может сидеть в театре не дальше седьмого ряда партера, причем только в двух императорских театрах – Мариинском и Михайловском. Если он заказывает вино в ресторане, то может выпить один бокал, а платит за целую бутылку. Он не должен торговаться с извозчиком. Там, где обыкновенный человек платит 15 копеек, ему приходится тратить рубль. Он должен делать покупки только в определенных магазинах. Сыр, фрукты и вино – только в Елисеевском, меха – только у Мертенса, драгоценности – у Фаберже, цветы – у Эйлерса. И так далее… Офицерские привилегии – субстанция крайне относительная и весьма обременительная. Это больше похоже на почетное рабство. Но, отнимая их, надо сразу что-то дать взамен. Из Маркса для этого ничего не подходит – старик в упор не видел государство в целом и профессиональную армию – в частности.

– Рабы-золотопогонники – сильно сказано, – улыбнулся Сталин в усы, – хоть и оскорбительно по форме, но верно по содержанию. В таком случае они должны быть счастливы лишь тем, что их освободили от бремени рабства, и не требовать более того.

– Иосиф Виссарионович, вы ведь помните Ветхий завет. Что говорили Моисею Корей, Дафан и Авирон во время бунта вышедших из Египта евреев? «Зачем ты вывел нас из Египта? Мы ведь жили в цивилизованной стране, где было всё – от судебной системы до канализации. Ты говоришь, что мы там были рабами фараона – но теперь мы рабы случайности: нам нечего есть и пить, нам угрожают хищники, нас грабят, насилуют и убивают окрестные дикари. Мы умрём тут; ты вывел нас на смерть. А главное – в чём образ будущего? Ты говоришь, что мы идём в землю обетованную, но пока что мы бесцельно блуждаем по пустыне. Куда мы идём? Каким будет этот твой „израиль“? И будет ли он вообще?». Моисей утопил их в яме с дерьмом, но чтобы ответить на все вопросы, ему пришлось пойти на Синай и вернуться оттуда со скрижалями Завета…

Распутин с наслаждением допил чай, поставил на стол кружку. Взглянув на Сталина, отметил, что его глаза перестали светиться обжигающей желтизной. Черный зрачок утонул в карей радужке… Или, может быть, свет упал на лицо чуть под другим углом…

– Нужен образ будущего, Иосиф Виссарионович, – продолжил Григорий. – Народу хочется понять, как грядущие изменения видят революционеры. Как они будут рушить весь мир насилия, и в кого полетят обломки? Где будет жить население, когда старое здание рухнет, а новое еще не построят? Ведь в этом желании нет ничего неприличного. Я прав?

Сталин встал, прошёлся по помещению так мягко ступая, что не скрипнула ни одна половица.

– Вы читали программу нашей партии?

– Да, и могу биться об заклад – этим не могут похвастаться девять из десяти членов РСДРП, во всяком случае – из числа рабочих.

– Вы жестоки, – Сталин покачал головой, – но не могу не признать – справедливы. Рабочие действительно политически инертны и малообразованны… Но есть мнение, что если дать им больше свободного времени и возможность закончить школу…

– Вы получите таких же политически инертных, но только эрудированных членов общества. Они будут охотно и грамотно костерить начальство, живо интересоваться международными делами, но при попытке заставить конспектировать «Капитал» или изучать программу партии протекут водой сквозь пальцы. И это не от лени. Рабочий – всегда практик. Его не интересует теория, но волнует практическое воплощение. Поэтому программы и планы пролетариату надо предоставлять в виде кратких, как выстрел, и простых, как пять копеек, лозунгов. «Долой войну!», «Даёшь электрификацию деревни!», «Землю – крестьянам, заводы – рабочим!»… Ну и так далее… «Море – морякам, горы – горнякам!»… - продолжил он, грассируя и пародируя ленинский выговор.

– За вами хочется записывать, – улыбнувшись, заметил Сталин. – Такое впечатление, что в вашей голове есть образ справедливого будущего…

– Только в общих чертах.

– Не скромничайте. Будем считать, что партия решила посоветоваться с народом в вашем лице. Что является главным? Какой лозунг может объединить всех подданных империи, включая лелеемую вами армию?

Распутин закинул ногу на ногу, сцепил руки в замок, обхватил колено и, прикрыв глаза, начал говорить медленно, словно диктовал текст машинистке.

– Самодержавие перестало отвечать требованиям времени, когда на высшие должности проникли люди, не готовые нести какую-либо ответственность за результаты своей работы, отрицающие саму возможность таковой.

– Государственная дума требует от царя ответственное правительство… – вставил реплику Сталин.

– Имитация! Чем готовы отвечать за свою работу думские министры?

– А какую меру ответственности вы считаете оправданной и приемлемой?

– Ту, что определил для себя в 1914-м генерал Самсонов после разгрома его армии в Восточной Пруссии…

– Не слишком ли круто? – Сталин вновь мерил шагами помещение. – Кабинет министров – это всё-таки не штаб армии на линии фронта.

– Не фронт, – согласился Распутин, – но людские потери от ошибки или преступного бездействия министров вполне сопоставимы с военными. Поэтому не вижу ни одной причины для снисхождения высшему политическому руководству. «Кому много дано, с того много взыщется» – говорит Евангелие от Луки…

– Министр, готовый в случае ошибки застрелиться, – это слишком радикально даже для профессионального революционера, – покачал головой Сталин.

– В случае ошибки, повлекшей человеческие жертвы, – поправил его Григорий, – готовый к тому, что его могут расстрелять…

– Расстрелять… – машинально повторил Сталин за Распутиным. – Как в вас уживается жестокость к обитателям коридоров власти с христианской апологетикой?

– Человеческая жизнь бесценна, её необходимо беречь. Для того, чтобы простой человек был защищен, чиновник должен чувствовать себя ужом на раскаленной сковородке, видеть над собой дамоклов меч ответственности, готовый снести голову совсем не фигуральным образом…

– А сами? Вы готовы лично соответствовать таким жестким требованиям?

– Так я всё время рассказываю именно про себя.

Сталин остановился, достал из бездонных карманов брюк пачку с папиросами, долго мял одну из них в руках, думая о чем-то и глядя мимо Григория. Наконец, приняв решение, он кивнул своим мыслям, закурил, добавив чада в насквозь прокуренное помещение.

– Хорошо. На таких условиях я готов принимать участие в реализации ваших планов. Вы говорили, что главное сейчас – прекратить войну, защитить ценных специалистов и не допустить голода в Петрограде. Это полностью совпадает с задачами нашей партии на данном этапе. Как вы намерены поступать?

– Я попрошу у вас карту Петрограда и его окрестностей.

Глава 27. Мировая революция в частных примерах

Гарри Беннет, глава «сервисного отдела» Ford, агентства внутренней безопасности компании, просочился в кабинет своего босса с грациозностью слона, крадущегося в посудную лавку. Начинал моряком, потом стал профессиональным боксером, а затем попал к Форду в телохранители, приглянулся и сумел выбиться на самый верх. Получив пост заместителя по особым поручениям, имел право являться без доклада и называть начальника по имени. Плотный, мускулистый, Гарри приводил в священный трепет фордовских секретарей, бухгалтеров и домочадцев: его лицо было покрыто шрамами, в свой рабочий кабинет он приходил под охраной двух бывших уголовников, пресс-папье ему заменял огромный кольт. Менеджером Беннет оказался никаким, зато был предан Форду до самозабвения, и тот благоволил Гарри, прощая пренебрежение любым этикетом и бесконечные скандалы с его участием в Детройте и окрестностях.

– Как? – коротко спросил Форд, не поднимая головы от бумаг.

– Всё в порядке, – отчитался Беннет, садясь в гостевое кресло и с наслаждением вытягивая уставшие ноги, – все векселя погашены, банки претензий не имеют, готовы открыть кредитную линию без каких-либо предварительных условий. Сейчас не до торгов. Акции финансовых организаций стремительно падают в цене, и им позарез нужна демонстрация респектабельного бизнеса с надежными клиентами.

– Стало быть, прав этот русский, утверждая, что добрым словом и револьвером вы можете добиться большего, чем одним только добрым словом.[62]

– Всегда думал аналогично, но не получалось так красиво сформулировать, – криво улыбнулся Гарри, догадываясь, куда клонит босс.

– Если думал, почему не предложил ничего подобного?

– Чтобы устраивать войну в Нью-Йорке и его окрестностях, как они, надо быть полностью отмороженным. А я еще не сошёл с ума… Точнее – сошёл, но не до такой степени.

– Гарри, – усмехнулся Форд, – мне всё равно, какой масти кошка, лишь бы она ловила мышей.

Беннет надул губы и отвернулся. Он не предполагал, что гордиев узел тяжелых, вязких отношений босса с ростовщиками можно так просто и безжалостно разрубить. Взаимная неприязнь банкиров и Форда появилась в 1914 году во время начала Первой мировой войны. Он стал одним из символов движения пацифистов и даже предпринял поездку в Европу, где вместе с единомышленниками пытался убедить враждующих закончить кровопролитие. Обе стороны конфликта высмеяли его инициативу, а раздосадованный Форд вернулся в США, обогащенный пониманием, что из-за каждой горы трупов на фронтах обязательно торчат уши менял Сити и Уолл-стрит. Тогда он в сердцах, но от души высказался при репортёрах: «Достаточно перестрелять, как шакалов, пятьдесят банкирских морд, и все войны прекратятся!»

Банкиры слова Форда услышали, запомнили, затаили обиду и терпеливо заманивали предпринимателя в долговой капкан. К началу 1917 ловушка захлопнулась.[63] При финансовых обязательствах на 58 млн долларов у корпорации Форда оказалось только 20 млн активов. Замаячила перспектива банкротства. Банки соглашались предоставлять кредиты лишь при условии, что автопромышленник откажется от контроля над предприятием в пользу финансистов. Генри на это не пошел, предлагавших сделку разогнал, но сама проблема никуда не делась, нависла над головой, угрожая, мешая дышать. Неожиданно на горизонте появилось это странное, авантюрное, но такое привлекательное предложение из России. Заманчивость состояла в отсрочке или списании долгов перед пятёркой самых наглых банков, при том, что самому Форду и его людям не требовалось нарушать закон и входить в контакт с русской делегацией. Полагалось купить на подставных лиц длинный список различного имущества и составить доверенность на владение на предъявителя сроком до двух недель. Автомашины, рабочая одежда, инструмент, оборудование для горных работ, охотничье дальнобойное оружие… Ничего необычного. Создавалось впечатление, что джентльмены отправляются попытать счастья на золотых приисках. Логику нарушала заявка на пристань с просторным портовым складом, пароход с усиленным ледовым корпусом и крохотный захолустный музей Гражданской войны в Скарборо. «Господи! А этот хлам им зачем?» – удивился Форд тогда…

– Если честно, Генри, я боялся, что банки отзовут своё решение о реструктуризации кредитов, – вздохнул Беннет, отводя глаза, – объявят, что оно является липовым или добытым под угрозой…

– Некому опровергать, – одарил Форд своего помощника совсем не пацифистской улыбкой, – а те, кто остался, сто раз подумают, нужно ли им рисковать и затевать новые судебные дела, когда даже снег горит под ногами.

Беннет передернул плечами и опустил глаза. Его, внешне такого брутального и хладнокровного, до сих пор мучили кошмары от увиденного на развалинах имения Рокфеллеров. Блестящий от оплавленного стекла кусок кирпича ему удалось захватить с собой, как невиданную диковинку.

– Гарри, не дуйся, – усмехнулся Форд, – лучше приходи сегодня на праздничный семейный ланч. Клара приготовила новое печенье с шоколадной стружкой по моему рецепту…

– Кларе – моё почтение, – Беннет моментально спрятал внутрь переживания и расплылся в улыбке, – из её рук я готов вкушать даже яд курары, но только не сейчас. Меня ждут друзья-полицейские, предполагая, что я сделаю работу за них. Благодарю тебя. В следующий раз.

– Как считаешь, – слегка напрягся Форд, – они смогут достать наших русских?

– Исключено, – успокоил босса Гарри, – эти сумасшедшие уже в Швеции…

* * *

В то же время в Стокгольме.

– Александр Львович! – гость церемонно поклонился, – от имени всероссийского военно-революционного комитета мне поручено передать вам конфиденциальное послание особой важности.

Все три подбородка тучного мужчины, сидящего в глубоком плюшевом кресле, разом колыхнулись, приводя в движение желеобразное тело под дорогим сюртуком, за каким-то бесом приталенным, при полном отсутствии талии. Серые глаза на выкате пыхнули азартным пламенем. Рука медленно поднялась и слабым движением пригласила визитёра присесть.

Парвус торопливо разорвал конверт, не замечая лежащий на столе специальный нож, впился в текст, быстро пробегая глазами от начала к концу и обратно, поглядывая исподлобья на статного молодого человека в цивильном костюме.

– Вы знакомы с содержанием?

– В общих чертах, – кивнул гость, – российское бюро РСДРП, партии эсеров и анархистов уведомляют о начавшейся революции, отголоски которой станут зримо заметны в течении ближайших двух недель. Уже сейчас формируется коалиционное левое правительство, где вам предлагается занять должность министра финансов.

– А вы? Чем занимаетесь лично вы? Какова ваша миссия?

– Военное крыло ревкома. Обеспечиваю смычку пролетариата и революционной армейской организации… Наша задача – переход столичного гарнизона на сторону восставших и обеспечение революции оружием. В настоящее время осуществляем закупку снаряжения для рабочих отрядов.

– Похвально, – пробормотал Парвус, – восставшие полки – это именно то, чего нам не хватило в 1905 м… Но я не могу прибыть в Петроград, по известным вам причинам.

– В этом нет срочной необходимости. Ревком просит вас произвести необходимые закупки по прилагаемому списку, погрузить на пароход, приобретенный на ваше имя, и ждать условного сигнала.

– И что это будет за сигнал?

– Отречение Николая II.

И без того выпученные глаза Парвуса чуть не вылезли из орбит.

– Да уж… Вы меня удивили… Как же я отстал от жизни, мотаясь по Европе…

– Каким будет ваш ответ, Александр Львович?

Парвус сделал попытку встать, но лишний вес и волнение надежно придавили его к креслу, поэтому он ограничился энергичным ёрзанием и тяжелыми вздохами.

– Мне надо подумать.

– Думайте, – легко согласился гость, – десять минут. Простите, Александр Львович, но больше – никак. Я-то могу ждать, а революция – нет.

– Да-да, конечно, – понимающе закивал головой Парвус и картинно закрыл лицо ладонями.

Звезда Израиля Лазаревича Гельфанда – Парвуса, уроженца крошечного городка Березино Минской губернии, взошла на революционном горизонте в 1905 году. Он вместе с Троцким принял непосредственное участие в создании Петербургского совета рабочих депутатов. Оба вошли в его Исполнительный комитет, выступали с пламенными речами в Совете и на заводах, были популярны и влиятельны. После ареста в 1906 году, проведя несколько месяцев в Петропавловской крепости, бежал по дороге в ссылку и с тех пор в России не появлялся, всё больше отдаляясь от нее и теряя былое влияние.

С началом Первой мировой войны попытался вернуть себе статус «первого парня на деревне», добившись аудиенции у немецкого посла в Константинополе Ганса фон Вангенгейма, с предложением организовать в России революцию, благодаря которой страна выйдет из войны. Посол, пораженный напором собеседника, доложил о новом агенте в Берлин и предложил Парвусу составить подробный план действий.

Этот план, известный как «Меморандум доктора Гельфанда», являлся пересказом событий 1905 года, в коих Парвус принимал активное участие, но с вольной фантазией на тему победы восстания. В правящих немецких кругах отношение к «Меморандуму» было противоречивым. С одной стороны, Парвус действительно некогда был влиятельным социалистом. Но в Берлине знали, что с некоторых пор он в опале у вчерашних единомышленников. В итоге было решено выделить ему один миллион рублей вместо запрошенных пяти. Однако за них тоже надо отчитываться! Как это сделать при полной изоляции от России и от своих бывших соратников, Парвус не знал. Известные ему кадры отъехали в труднодоступные районы Сибири. Никаких собственных связей с российским подпольем он не имел и как политический деятель в России был давно забыт. Когда назначенная им на январь 1916 года революция не состоялась, и пришлось давать объяснения, Парвус ссылался на неких своих российских агентов, якобы посчитавших необходимым отложить восстание на неопределённое время. Но это только передышка. Решение все равно отсутствовало. И тут такая удача!

– Я согласен, – выпалил революционер, не израсходовав и трети отпущенного на раздумье времени. – Но приобретать корабль на моё имя – не совсем правильно с точки зрения конспирации.

– Прекрасно, – кивнул визитёр, будто заранее знал, какое решение примет Парвус. – В этом портфеле все документы на судно и список всего необходимого для двух полков революционной армии. Следите за газетами. Что же касаемо парохода, – гость пожал плечами, – пока вы находитесь в Швеции – это никому не интересно, а когда случится революция – никакая конспирация не понадобится. Честь имею!

Зуев не спеша вышел из дома, сел в фыркающий автомобиль, кивнул выжидательно глядящему на него Грибелю.

– Всё в порядке, командир. Рыбка наживку заглотила.

– Прекрасно, – улыбнулся поручик, – тогда поторопимся на телеграф, сообщим нашим американским друзьям, что виновник всего нью-йоркского тарарама успешно найден.

* * *

В то же время в Лондоне.

В январе 1917-го года министр иностранных дел могущественной Великобритании лорд Бальфур по поручению премьера правительства империи Ллойд Джорджа отправил лорду Уолтеру Ротшильду письмо, похожее на всеподданнейший доклад о выполненной домашней работе, содержащий «Декларацию Бальфура», где английское правительство обещало способствовать созданию еврейского государства в Палестине и дало согласие допустить Standard Oil на Ближний Восток. Британия согласилась на выполнение всех требований международного банкирского лобби и самого яркого его представителя Джона Рокфеллера, первым просчитавшего, что XX век будет принадлежать владельцам печатных станков и нефтяных месторождений. До поры, до времени всё шло по плану. Но после расстрела имения Kykuit и последующего грандиозного пожара самому Рокфеллеру это было уже не нужно. Его тело, как и останки большего числа гостей, так и не смогли идентифицировать.

Ла́йонел Уо́лтер, 2-й барон Ротшильд, создавший Музей естествознания в своем поместье Тринге в графстве Хартфордшир, впервые с 1892 года закрыл его для посетителей, утроил охрану, официально и неофициально привлек все полицейские силы в округе. Он сидел безвылазно в спешно обустроенных для жилья просторных подвальных помещениях под имением, не принимая никого, кроме особо доверенных лиц, требуя найти врага, так не вовремя нанесшего столь чувствительный удар по всей системе управления изменениями в мире.

Ашберг – в Стокгольме, Томпсон – в Петербурге, Рокфеллеры-Шифы-Морганы – в США… «Они бьют по центрам принятия решений! – бормотал добровольный затворник, раскладывая пасьянс из погибших, покалеченных, сошедших с ума за последние две недели, – они калёным железом выжигают всех, кто имеет хоть какое-то отношение к делам в России! И это ни плюшевый царь и ни его окружение из напыщенных импотентов, там всё плотно засеяно агентами влияния, а наушничество поставлено на широкую коммерческую ногу. Это кто-то другой. Но кто?»

– Джордж Лэнсбери, сэр! – прервал размышления банкира дворецкий.

– Проси, – коротко ответил Ротшильд, торопливо сгребая в ящик стола траурные заметки и фотографии.

Первоначально радикальный либерал, перекрасившись в 1890-х в социалиста, Лэнсбери во время первой Мировой работал редактором «Дейли Геральд» (Daily Herald), придерживаясь категорических пацифистских позиций, что было крайне удобно для организации неформальных контактов среди противников Антанты и для проникновения в революционные организации союзников. Выступая на большой демонстрации на Трафальгарской площади 2 августа 1914 года, Лэнсбери обвинил капитализм в приближающемся конфликте, сказав: «У рабочих всех стран нет разногласий. Их эксплуатируют в мирное время и отправляют на бойню в военное». После этой речи Лэнсбери стал своим среди самых радикальных социалистических партий в Европе, включая эсеров и большевиков в России.

Джордж зашел в подвальное помещение, озираясь на покатые сводчатые потолки, не пытаясь скрыть мучительную работу ума в поисках ответа на вопрос «зачем я ему понадобился».

Ротшильд вышел из-за стола, чем продемонстрировал особое расположение к гостю, подхватил его под локоть, перенаправив в уголок с мягкими креслами и низким журнальным столиком под огромным матерчатым абажуром.

– Спасибо, что откликнулись на мою просьбу, Джордж.

– К вашим услугам, – слегка поклонился Лэнсбери.

– Помнится, в 1907 году мы с вами неплохо сотрудничали, организовав у нас съезд русских социалистов и вдумчиво поработав с их руководством.[64]

Губы редактора «Геральд» тронула лёгкая улыбка.

– Да, сэр, прекрасное было время. Плодотворное. Ваше предложение их лидеру сконцентрироваться на угнетённых национальных окраинах и выставить русских исчадием ада, желающим уничтожить инородцев, на съезде принесло свои результаты – латышские и польские делегаты единодушно проголосовали за большевиков… Но, простите, что заставило вас снова обратить внимание на этих политических хулиганов? Они не имеют никакого веса в современной России.

– Буду с вами откровенен, Джордж. Меня беспокоит самостоятельная и крайне агрессивная игра неизвестной, а поэтому опасной политической силы. Эти, как вы изволили выразиться, политические хулиганы никогда не брезговали террором, хотя публично его отрицают. Так получилось, что они временно оказались вне зоны нашего внимания… Вам под прикрытием газетной должности надлежит немедленно отправиться в Россию и на месте выяснить, кто развязал против нас тайную войну…

– Разобраться и доложить?

– Нет. Найти и ликвидировать. Вам будут предоставлены самые широкие полномочия и данные наших спящих агентов среди революционеров и в рядах нынешней власти. Действовать придется автономно. Предполагаю, что официальная британская агентура нейтрализована или находится под плотным контролем.

– Даже посол Бьюкенен?

– Он – в первую очередь. Сомневаюсь, что вы вообще застанете его живым.

– Простите, но хотелось бы знать…

– Если всё сделаете быстро и правильно, по возвращении вас будет ждать министерское кресло и титул баронета Великобритании.

Глава 28. Обратная сторона медали

17 января 1917 года из шотландского Обан в порт Романов, позже переименованный в Мурманск, на крейсере «Kildonan Castle» отправилась представительная делегация союзников по Антанте. Неформальным безусловным лидером международного дипломатического табуна являлся Альфред Милнер – «великий колониальный проконсул», любимый ученик учредителя тайной организации «Круглый стол» Сесила Родса, представитель Ротшильда и партнер лорда Бальфура, страстно мечтающий колонизировать Россию, превратив её во вторую Индию. Кроме Милнера, в британскую группу входило еще шесть генералов, в том числе эксперт по финансовым вопросам лорд Ревелсток и эксперт по вопросам вооружения сэр Уолтер Лейтон. В состав французской части делегации во главе с министром колоний Думергом вошли два генерала, один из них весьма известный – Ноэль де Кастельно, в итальянскую – сеньор Шалойя, маркиз Карлотти и генерал Руджиери. Всего в объединенной делегации было представлено более 40 человек, имеющих опыт работы в доминионах. Россия обещала стать очень большой колонией.

Цель переговоров – координация военных усилий и согласование поставок вооружения. Необъявленной, главной задачей визита являлся генеральный смотр заговорщиков-компрадоров, готовых ради личного приглашения в «белые сахибы» кинуть к ногам представителей западной цивилизации «эту варварскую страну».

Проявляя чудеса сноровки и гибкости спины, отталкивая друг друга локтями, наушничия и интригуя, великие князья России, штабные генералы русской армии, думские лидеры кадетов и октябристов через британского посла Бьюкенена и напрямую убеждали англичан в собственной преданности, обещали революционные изменения в случае прихода к власти, клялись обеспечить лучшие условия существования «нашим западным партнерам» на подмандатной территории, божились закрыть глаза на разграбление и способствовать разорению Отечества иностранными корпорациями, предоставить иммунитет частным лицам от любых преследований «большого брата». Неприкасаемый статус Бога, естественный для англосаксов в британских колониях, должен был стать основой социальной пирамиды «обновленной демократической России».

Высокая делегация надеялась определить, на кого следует сделать главную ставку, а кого пустить в пристяжные, кто из легиона национальных предателей больше всего подходит на роль выставочного правящего «петрушки», определить дату и дать отмашку на начало переворота, как пристроить остальных, чтобы от обиды не вредили и фрондировали. Дел – невпроворот.

Сразу по прибытии в порт Романов гости ужаснулись: присланное из Англии вооружение, доставляемое с огромным риском через минные поля, под угрозой нападения германских рейдеров и подводных лодок, мокло под дождем и снегом. «Тысячи тонн снаряжения были свалены в доках и на набережной, и не чувствовалось никакой надежды, что их вскоре отправят дальше…» – написал в своем дневнике Милнер, забыв добавить, что это было дело рук тех, кто ел с ладони британцев последние три года.

Специальный поезд, на котором делегацию везли в Петроград, шел не спеша, с чувством, с толком, с расстановкой, позволяя по дороге произвести рекогносцировку и военную топографию местности. Путешествие заняло три дня. Прибыли в столицу утром 29 января, детально распределив роли, согласовав планы работы и примерно вычислив предполагаемый результат.

31 января Николай II принял в Царском Селе всю делегацию. Милнер вручил царю два письма от ГеоргаV, а для вдовствующей императрицы Марии Федоровны – письмо от ее сестры Александры, жены английского монарха. Еще через два дня проконсул получил личную аудиенцию и обедал с императором и императрицей. После этой встречи Милнер сказал Вильсону, второму по положению члену британской делегации: «Император и императрица, хотя держались очень любезно, но совершенно отчетливо дали понять, что не потерпят никакого обсуждения российской внутренней политики».

Николай II и Александра Фёдоровна не подозревали, что никто из англосаксов с не собирается что-либо с ними обсуждать. Венценосные особы были осмотрены, «взвешены», признаны негодными и списаны. Осталось только грамотно утилизировать.

Конференция союзников открылась 01 февраля в Круглом зале Мариинского дворца. Работа продолжалась три недели, до 21 февраля – ровно столько, чтобы успеть встретиться со всеми туземными заговорщиками, согласовать с ними план и ход переворота, проинспектировать готовность провокаторов и боевых террористических групп, условиться об оперативной связи и действиях в непредвиденной ситуации.

Генерал Вильсон и сопровождающие его офицеры разведки за это время посетили в Пскове ставку генерала Рузского, заехали в Минск к генералу Эверту. Затем вместе с Милнером прокатились в Москву, проинспектировали революџионные настроения купечества и чиновничества. Ключевой встречей была беседа с князем Львовым. «Высокие европейские лица» вручили потомку Рюрика «ярлык на княжение», согласившись признать его главой «народного правительства» после свержения «кровавого душителя свободы и демократии Николая II».

Памятуя о трагедии миссии Китченера, отъезд делегации держали в секрете. Всем пришлось пожертвовать своими ботинками, оставив их у дверей гостиничных номеров, чтобы создать впечатление, будто их владельцы еще квартируют. Обратно в порт Романов поезд шёл быстрее, утомленные делегаты устали друг от друга и сидели в своих купе, желая как можно быстрее покинуть страну, только что подожжённую по их великодержавному повелению. Из купе все без лишних проволочек быстро перегрузились в каюты крейсера и снова затихли, прислушиваясь к дрожащему от нетерпения чреву корабля и плеску холодных зимних волн за бортом.

Милнер снял верхнюю одежду, заказал кофе и положил на куцый столик «Отчет о миссии в Россию», открыл первую часть – «Заметки о политической ситуации», начинающуюся с главного вывода: «Правда заключается в том, что широкие задачи и цели союзников в войне несовместимы с идеями, лежащими в основе системы управления в России. Наиболее правильным и логичным, с точки зрения британских интересов, будет следующая форма правления в этих северных колониях»…[65]

Резкие, отрывистые команды, прозвучавшие снаружи рядом с иллюминатором и топот ног по трапам отвлекли проконсула от чтения документа, заставили отложить его и подойти к иллюминатору. Он прилип к круглому кусочку черного северного неба и скорее почувствовал, чем увидел, как около борта крейсера, идущего самым малым ходом, взвился многометровый гейзер, а по корпусу трижды ударили гигантским молотом.

Получив сразу три смертельные раны, корабль охнул, извергнув пар из разорванных котлов, застонал ломающимися шпангоутами, изогнулся и завалился набок, как падает на землю бизон, пораженный крупной картечью охотника. Ледяная вода Баренцева моря аккуратно и цепко обняла рваную броню своими чёрными руками, не оставив пассажирам ни единого шанса на спасение.

– Убрать перископ! Боцман! Ныряем на тридцать, – коротко скомандовал Мессер, складывая отполированные ручки прибора, и добавил, обращаясь к Непенину, – всё в порядке, Адриан Иванович.

– Теперь следует озаботиться нашим алиби, – подкрутил адмирал висячие усы.

– Не извольте беспокоиться, – Мессер заговорщицки улыбнулся. – На ходовые испытания вышли невооруженными, топлива взяли в обрез… Нашу встречу с каким-то американским пароходом можно считать случайной. Да кто его видел? И вообще, нас здесь нет!..

* * *

В это же время в Петрограде.

Вплоть до начала XX века в этой части города ютились остатки полей и огородов, расположенных сразу за дальней оградой Новодевичьего кладбища. Здесь, на участке № 11, в правой стороне Черниговской улицы, по соседству с мыловаренным заводом Жукова, купец 1-й гильдии и потомственный почётный гражданин Иван Сергеевич Растеряев открыл своё дело. К 1917-му году растеряевские склады стали столичной достопримечательностью, солидными и внушительными по объёму переваливаемых грузов и по удобству доставки товаров до покупателя. С одной стороны к складам подходили железнодорожные пути, с другой – примыкала ветка грузовых городских трамваев. В дополнение к погрузке-разгрузке с приёмом товаров на ответственное хранение, склады Растеряева предоставляли комплекс сопутствующих услуг, включая получение и отправку грузов по всей сети железных дорог России, а также посредничество в получении ссуд в банках Петрограда под залог товаров на складах Растеряева. Позже эти склады назовут Бадаевскими. В историю они попадут, как зловещий символ голодающего Ленинграда. Но в 1917 – это успешное частное прибыльное предприятие, куда торопился после очередной встречи с послом Британии Бьюкененом один из главных кассиров февральского заговора.

Страстный балетоман и меценат, владелец роскошной 127- метровой яхты, самой большой по тем временам, и второго по величине синего бриллианта в 43 карата, Михаил Терещенко обладал баснословным личным состоянием – 70 млн золотых рублей.

На первый взгляд, царское самодержавие ничем ему лично не мешало и ни в чём не препятствовало, за исключением одного очень важного «но»: несмотря на свои миллионы, Терещенко и подобные ему банкиры, промышленники и крупные торговцы не могли получить в России власть. А Терещенко вожделел власти, как прыщавый гимназист – недоступную приму-балерину с рекламной афиши. Для тридцатилетнего мужчины это была не аллегория. Он настойчиво подкатывал к Матильде Кшесинской, но та принципиально отдавала предпочтение исключительно царской семье, порождая у молодого миллионщика жуткий комплекс социальной неполноценности, к которой примешивалась изрядная толика национальной. Так тоже бывает. При всей своей интегрированности в дела Российской империи, малороссийский купец Терещенко был одним из тех, кто разделял мнение, что «москали зъилы наше сало». Зарабатывая в России миллионы, он искренне ненавидел эту страну и желал её скорейшего перехода под полный контроль «цивилизованной Европы». Наверно, именно поэтому дочь английского посла писала о нем: «Он олицетворяет не Россию революционеров-нигилистов, не распущенных аристократов, а ту прекрасную, единую Россию, с которой всегда будет мое сердце».

Любовь англосаксов дорого обойдётся несостоявшемуся самостийнику. Всего через несколько лет после эмиграции «цивилизованные европейцы» отсудят у него и яхту, и виллу в Каннах, и все, что осталось за пределами России, пустив по миру, в буквальном смысле слова. Но это будет позже, а с началом Первой мировой войны Терещенко становится товарищем председателя Центрального и главой Киевского военно-промышленного комитетов. В его руках всё военное обеспечение Юго-Западного фронта. Сколько было присвоено щирым снабженцем, сколько солдатской крови обращено в звонкую монету – история умалчивает. Девиз «воруй, пока молодой!» так упоительно нёс Мишу по волнам больших банковских афёр, что к 1917-му перед миллионщиком во весь рост встал неприятный факт – если не снести действующую власть, она рано или поздно снесёт прибыльный интендантский бизнес вместе с головой. Попадётся въедливый ревизор, пойдет по цепочке и… Любое мало-мальски независимое расследование деятельности киевского военно-промышленного комитета гарантированно закончится для купца виселицей.

Эти грустные обстоятельства сделали Михаила Ивановича столь горячим революционером, что он заявил своему личному другу Керенскому: «если бы в России нашлись силы, готовые сокрушить самодержавие, я смог бы оплатить смену власти в одиночку.» Дело было в сентябре 1916 года, а 1 ноября депутат от кадетов Павел Милюков с думской трибуны произнёс спич, обличавший премьера Штюрмера вкупе с императрицей Александрой Фёдоровной в государственной измене и подготовке сепаратного мира с Германией. Связка «труда» и капитала заработала.

Малороссийский олигарх, пользуясь бессрочными беспроцентными кредитами щедрых американских банкиров, достойно оплачивал лояльность депутатов и газетных редакторов, высокопоставленных военных и представителей императорского дома. К февралю 1917 года либеральный блок кадетов и октябристов контролировал всю Государственную думу, большую часть прессы, а также влиятельные общественные организации, такие как Всероссийский земский союз и Центральный военно-промышленный комитет. Ряды заговорщиков пополнили фабрикант Павел Рябушинский, председатель Госдумы Михаил Родзянко, министр иностранных дел Сергей Сазонов. Штаб-квартира заговора открыто переехала в посольство Британии, а посол Бьюкенен, не таясь, давал туземцам советы, больше похожие на приказы, рассказывая, как ловчее организовать волнение масс, взбаламутить и напугать общественность, вывести на улицы людей и сковырнуть ненавистное самодержавие.

На растеряевские склады Терещенко отправился по распоряжению посла Британии лично – проконтролировать отправку доставленного в Петроград хлеба подальше от города, рассредоточить его запасы на станциях и полустанках между Москвой и столицей. Агитаторы, хотя правильнее назвать их провокаторами, пустили слух, что хлеба в городе нет, выдавать будут не больше фунта на нос. Фунт – 400 граммов. Вроде бы немало даже для бедных, ведь в домах была еще каша, картошка, квашеная капуста, соленья-варенья. Но народ понимал, что фунтовая норма – начало голода, а в России его издавна боялись… Люди слухам поверили. Осталось подкрепить страх демонстрацией пустых складов. Тогда загомонят сотни, потом – тысячи, ощетинится весь Петроград. «Для зарождения паники нужен только критический минимум слухов, – подбадривал посол Бьюкенен олигарха. – Только от одного сообщения, что будут продавать по фунту в день на человека, рабочие окраины запаникуют больше, чем от всей предыдущей революционной пропаганды.»

На хлебных складах этой ночью было не протолкнуться.

– Где взял работников? – глазами указал Терещенко на быстро снующих, как муравьи, грузчиков.

– Отовсюду, – пожал плечами управляющий, – заводы стоят, народ дурью мается. Днем дрыхнут или по митингам шатаются, а ночью можно и подзаработать. Платите вы щедро, да и приварок мучной как нельзя кстати… Своими силами мы бы и за неделю не управились…

– Добро, – кивнул промышленник, проходя в контору, – давай показывай, сколько чего погрузили, куда отправили…

– И нам тоже покажите, – неожиданно потребовал какой-то мужичок в картузе мастерового и шикарной дорогой кожаной куртке, густо посыпанной мучной пудрой, и бесцеремонно протиснулся между охранниками Терещенко.

– Да как ты смеешь, морда! – возопил управляющий и вдруг на полуслове замолк, словно кто-то выключил звук. Он застыл немым изваянием, тихо и грузно сползая на пол, словно устал и решил прямо здесь отдохнуть.

Самого момента удара Терещенко не заметил, встретившись с глазами незваного гостя, и ему показалось, что он очень хорошо знает этот глубокий, ясный взгляд, только помнит его совсем другим – сальным и кротким. Промышленник повёл бровью, и от дверей к возмутителю хозяйского спокойствия рванулись оба охранника. Их суммарный вес в три раза превосходил массу нарушителя, а размер кулаков превышал его голову. Исход схватки казался предрешенным. Терещенко открыл рот, чтобы сказать что-нибудь обидное, но так и застыл, заметив, что гость не пытается увернуться и избежать контакта с его мордоворотами. Он смотрел сквозь заводчика и противно ухмылялся, расправив плечи, никак не реагируя на то, что мощная рука одного из охранников обхватывает его сзади, зажимая горло в сгибе локтя. А потом глаза незваного гостя вспыхнули, он сделал короткое скручивающее движение корпусом, приседая на одно колено. Локоть смачно врезался в пах охранника, отчего тот подпрыгнул и буквально завис в воздухе на мгновение. Схватив здоровяка за предплечье и кисть руки коварный визитёр с силой дёрнул его вперед, заботливо подставив плечо. Оторвавшись от земли и пролетев пару шагов в метре над полом, охранник врезался в Терещенко, сбив его с ног и навалившись на босса всей своей массой.

Второй охранник, передвигаясь по инерции вслед за первым, шумно выдохнул, «поймав» голенью удар сапогом, потерял равновесие и способность опираться на правую ногу. Сделав по инерции два семенящих шага, приземлился на своего коллегу, добавив тому неприятных ощущений этого вечера.

– Кто вы такой, черт вас побери! Я вызову полицию! – вскричал Терещенко, барахтаясь под своими амбалами.

– Это какую полицию? – насмешливо спросил гость, – которую вы со своими подельниками решили разгромить и вырезать на следующей неделе? Ну, вызывайте! Им будет крайне интересно узнать о вашем трепетном участии в их судьбе.

– Что вам нужно? – Терещенко, наконец, выбрался из-под скулящих и завывающих тел.

– Доверенность на управление хлебными запасами и чистосердечное признание, – не меняя выражения лица, ответил гость, – с цифрами и фамилиями. Сразу скажу, что нам известно настолько много, что вы вряд ли удивите нас новостями. Просто хочется получить информацию из первых рук, без маклеров и сутенеров.

Говоря это, гость спокойно, по деловому подошел к поднявшемуся на карачки управляющему и коротким быстром ударом в шею отправил его в глубокий нокаут, заставив промышленника вздрогнуть.

– Вы – разбойник! Тать с большой дороги! Ничего вы от меня не получите!

– Ответ неверный, – гость подошел к Терещенко, охлопал его карманы, быстро выдернул «браунинг», схватил за грудки и одним движением посадил на конторский стул. – Речь идет только о том, насколько видоизменённым вы согласитесь сотрудничать. Не более того…

Гость приблизил к заводчику свои ледяные глаза, обдав горячим дыханием, зафиксировал на лице сардоническую улыбку и бросил отрывистую команду кому-то в коридор:

– Потапов! Полевой телефон! Живо!..

* * *

Сталин с Распутиным вышли из заводоуправления через час, держа в руках доверенность от имени Терещенко на управление всеми хлебными активами. Бледного, трясущегося заводчика и его управляющего пунинский спецназ засунул в тарантас и увёз на базу. Будущий генсек не спеша закурил, глядя, как скрывается за поворотом автомашина, как рабочие перемещают мешки с зерном обратно из вагонов на склад. В тусклом свете фонарей на рукавах тужурок еле выделялись кумачовые повязки.

– Спасибо, Иосиф Виссарионович, – поблагодарил его Распутин, – если бы не ваши гвардейцы, у нас бы ноги разъехались. Разгружать такую прорву хлеба…

– Одно дело делаем, – философски прокомментировал Сталин и продолжил, не глядя на собеседника. – Большевики отрицают допросы с пристрастием, пытки и другие пережитки царского самодержавия даже по отношению к классовому врагу. Неужто нельзя было как-то по-другому?

Григорий удивленно посмотрел на Сталина и, грустно вздохнув, виновато улыбнулся на все тридцать два.

– Ну какие же это пытки, Иосиф Виссарионович? Это, скорее, демонстрационный ролик тех адовых мук, на которые обрекают себя несчастные, нарушая заповеди библейские «Не убий», «Не укради». На душеспасительные беседы времени у нас нет, а грамота, позволяющая послать за хлебом рабочие отряды – есть. Это – главное. Всё остальное – второстепенно.

– В нашей партии меня считают циничным рационалистом, – Сталин бросил на землю и затоптал окурок, – но вижу, что я – пылкий эмоциональный юноша, в сравнении с вами.

– Это ненадолго, – вздохнул Распутин. – Революция и жизнь после нее быстро избавят вас от неоправданных иллюзий и избыточного гуманизма. А пока – командуйте, Иосиф Виссарионович! Отправляйте продотряды по выявленным адресам. Петрограду нужен хлеб и организация, способная взвалить на себя бремя борьбы с анархией и развалом государства…

– А вы?

– А мне предстоит вечер встречи с иностранными друзьями. Хочу потренироваться в английском произношении и правильном употреблении «simple», «perfect» и «perfect continuous». А потом – на станцию Дно, что в двух сотнях вёрст от Питера.

– Там тоже хлеб?

– Туда перемещается центр отечественного законотворчества. Хочу взять автографы у исторических персон, пока их подписи хоть что-нибудь значат.

Глава 29. Монархическая

9 января 1917 года обергофмаршал двора Вильгельма II фрайхер фон Рейшах увидел в замке Плесе одиноко сидевшего в холле рейхсканцлера Германии Теобальда фон Бетман-Гольвега. Выглядел он абсолютно разбитым и постаревшим, а на смятенный вопрос «потерпели ли мы поражение» ответил:

– Наступает конец Германии. В течение часа я выступал против подводной войны, которая вовлечет в европейский конфликт Соединенные Штаты. Это будет слишком много для нас. Когда я закончил, адмирал фон Хольцендорф вскочил на ноги и сказал: «Я даю гарантию как морской офицер, что ни один американец не высадится на континенте».

– Вы должны уйти в отставку, – прокомментировал Рейшах.

– Не сейчас. Я не хочу сеять раздор именно в тот момент, – возразил канцлер, – когда Германия играет своей последней картой.[66]

После бодрого и оптимистичного заявления Хохзеефлотте, поддержанного Варбургом, заверившего императора, что экономика Британии рухнет за месяц, Вильгельм II отбросил сомнения и повелел подводникам «выступить со всей энергией» против любых кораблей, идущих в воды союзников, начиная с 1 февраля 1917 года. Командующий подводным флотом Бауэр объяснил командирам подводных лодок, что их действия заставят Англию заключить мир и тем самым решат исход всей войны.

В первый же месяц подводными лодками было потоплено судов общим тоннажем почти в восемьсот тысяч тонн против четырёхсот за январь. Но обещанного краха экономики Британии не произошло. Вместо этого случилось дополнительное непосильное обременение Германии – Антанта наложила аресты на грузы, идущие в нейтральные страны, откуда II Рейх приобретал продукты питания. В результате таких санкций Швеция не только не могла больше снабжать Германию, но и сама начала испытывать недостаток продовольствия, а в Германии голод стал ощущаться ещё острее.

Спустя почти месяц напряжения последних сил империи, фрайхер фон Рейшах присутствовал на докладе начальника военной разведки Вальтера Николаи его величеству, и с каждым произнесенным словом чувствовал, как его волосы на голове становятся дыбом и холодеют руки. Впрочем, одного взгляда на Вильгельма было достаточно, чтобы понять, что он испытывает нечто подобное.

Свой доклад Николаи начал издалека – с описания событий, произошедших в 1913 году за океаном, там, где на Американском континенте появилась Федеральная Резервная система – всемирный банк банков. Крупнейшими акционерами этой мировой фабрики по производству денег из воздуха стали корпорации Ротшильдов в Лондоне и Париже, Сейф-Банк Израиля Мозеса в Италии, финансовые конторы Варбурга в Амстердаме и Гамбурге, теснейшим образом связанные с кредитными организациями Леманн, Кун&Лёеб, Голдман Сакс, Чейз Манхэттен банк Рокфеллера в Нью-Йорке. 23 декабря 1913 года вопрос о создании ФРС США был решен, а через полгода началась Первая мировая война, и именно из этого денежного спрута сотнями ручейков и рек кредитные деньги полились в экономику воюющих стран, принося баснословные прибыли ростовщикам и подчиняя себе логику намерений правителей, требующих воевать до полного истощения, до последнего солдата, до момента, когда страны будут выжаты досуха, обескровлены, опутаны долгами так, чтобы никто из них не мог противиться последующему разделению и полному порабощению финансовым интернационалом. Рассказывая об этом, полковник доставал из своего бездонного портфеля и раскладывал перед кайзером копии банковских выписок, счетов, векселей, недвусмысленно свидетельствующих – Германская империя стала полноценным донором международных трофейщиков, представитель которых – Макс Варбург – всё время находился рядом, под боком, и казался таким своим, преданным и надёжным подданным…

Не жалея самолюбия императора, Вальтер Николаи беспощадно и подробно рассказывал, как его и всех остальных монархов заставили плясать под чужую дудку, дёргая в нужное время за верёвочки тщеславия и эгоизма, как марионеток. А ведь никто ничего не скрывал. О своих планах банкиры рассказывали подробно и громогласно.

В январе 1914 года в Париже польский националист Пилсудский, находящийся на содержании Ротшильда, сделал доклад, в котором говорил, что в ближайшем будущем произойдёт конфликт между Россией и Австро-Венгрией из-за Балкан. В результате возникнет общеевропейская война, в которой от объединенных сил англосаксов сначала потерпит поражение Россия, а затем Германия и Австро-Венгрия.

Банкиры тщательно готовились и скрупулёзно планировали всемирную бойню.

Само начало войны, талантливо срежиссированное и насильно втиснутое в повестку дня воюющих государств, достойно пера Шиллера, начиная с убийства эрц-герцога Фердинанда Гаврилой Принципом, наймитом организации «Чёрная рука». Свои «33 сребреника» они получили от фининтерна через революционера-интернационалиста Троцкого, близкого друга казначея террористов Владимира Гачиновича.

– Бедный Франц, – сплетя пальцы в замок, театрально произнес Вильгельм II, – он был таким горячим противником этой войны, и пал первым…

– Не он один, – добавил Николаи, – во Франции убили Жан Жореса, в России тяжело ранили Распутина. Агенты фининтерна расчищали дорогу к войне любым способом, в том числе и таким.

– Теперь, я, кажется, понимаю логику массовой гибели банкиров в последний месяц, – бесстрастно прокомментировал кайзер, – за всё приходится платить… Продолжайте, полковник.

– Сразу же после выстрела в Сараево фининтерн начал манипулятивную игру в Вене, Лондоне и Петербурге. Купленные им британские политики и пресса однозначно выступили за Австро-Венгрию, создавая впечатление у Франца Иосифа, что английское общественное мнение на его стороне. В России, при активной помощи посла Франции Палеолога и Великобритании Бьюкенена, агентуре фининтерна предписывалось обеспечить жёсткую позицию Петербурга по отношению к Вене.

– А в самой Великобритании? Неужели все поголовно были в сговоре с банкирами?

– Нет! Финансисты прекрасно понимали, что в Англии мало кто хочет войны. И в то время, когда министр иностранных дел Эдуард Грей сделал всё, чтобы убедить вас, Ваше Величество, в британском нейтралитете…

– Да, я помню, – кивнул кайзер, – Грей постоянно говорил о возможной войне, как конфликте четырёх, автоматически исключая Великобританию из числа его участников. Британские журналисты и парламентарии писали о Германии и Австро-Венгрии в спокойном тоне… Поэтому я был уверен, что столкновение между Австро-Венгрией и Сербией не выйдет за локальные рамки и не станет серьёзным.

– Многие члены Кабинета министров Великобритании, если не большинство, были тогда против войны, – продолжил Николаи, и шайка финансистов-интернационалистов должна была обойти, переиграть их, навязать свою волю, поэтому решилась на политическое мошенничество. Не имея разрешения и не поставив кабинет в известность, Черчилль начал мобилизацию флота, премьер-министр Асквит отправил Холдейна в военное министерство для мобилизации армии, а Грей заверил Поля Камбона, что Великобритания защитит Францию от агрессии и в его присутствии отправил жёсткий ультиматум Германии, зная то, чего не знали другие политики, а именно, что немецкое вторжение в Бельгию в ответ на действия Франции уже началось, и никакие ультиматумы его не остановят.

Вильгельм отвернулся к окну, чтобы скрыть судорогу, исказившую лицо. Он прекрасно помнил тот день 4 августа 1914 года, когда Георг V объявил войну его империи. Это стало неожиданностью и ударом по самолюбию кайзера, своеобразной чёрной меткой. Его переиграли. Слушая британского посла, он явственно представил ухмыляющуюся физиономию Георга, этого потомка пиратов, склонившегося к его лицу, вращающего своими отвратительными навыкате глазами и шептавшего с нескрываемым торжеством: «Дело сделано, Вилли! Теперь ты можешь сколько угодно топать ногами в ярости, изрыгать проклятья в адрес подлых торгашей, – ловушка захлопнулась, Германия оказалась в состоянии войны на два фронта с тремя ведущими европейскими державами.»

– А что Россия? – спросил кайзер, не оборачиваясь, чтобы не выдать судорожное подёргивание щеки.

– Николай II решил вмешаться в австро-сербский конфликт 25 июля 1914 года после того, как его убедили – если он не поможет сербам, патриотическая общественность добьётся его свержения. В этот день он привел российскую армию в «боевую готовность». А 28 июля Австро-Венгрия официально объявила войну Сербии. И тем не менее, Николай II 29 июля 1914 года направил телеграмму вам, Ваше Величество, с предложением «передать австро-сербский вопрос на Гаагскую конференцию»… Но вы на неё не ответили…

– Да, – кивнул кайзер, – меня убедили… – Он осёкся на половине фразы, вспомнив, кто и при каких обстоятельствах отговорил его от переговоров с Россией. Однако Вальтер Николаи и так всё понял…

– Тот же человек, Ваше Величество, организовал 30 июля в Берлине отдельный выпуск официоза Lokal Anzeiger, в котором сообщалось о мобилизации германской армии и флота. Телеграмма посла России Свербеева с этим известием была отправлена в Петербург через несколько минут, а спустя четверть часа уже лежала на столе царя.

– Да, я помню эту досадную ошибку. Виновные были наказаны, русские предупреждены о недоразумении…

– Так точно. Свербеева вызвал к телефону министр иностранных дел фон Ягофф и официально опроверг известия о германской мобилизации. Это сообщение посол передал также по телеграфу без всякого замедления. Но на сей раз телеграмма вообще не дошла до русского монарха. Министр иностранных дел России Сазонов сразу же доложил царю о первой телеграмме посла, ни словом не обмолвившись о второй, и царь подписал указ о всеобщей мобилизации…

– Я послал Никки личную телеграмму! – хрустнул костяшками пальцев кайзер.

– И Николай II отменил мобилизацию…

Кайзер вскинул на полковника удивленные глаза.

– Утром 29 июля начальник Генерального штаба Янушкевич вручил Добровольскому подписанный Николаем II указ об объявлении общей мобилизации, – пояснил разведчик, – а вечером, когда на телеграфе все уже было подготовлено к рассылке сообщений в войска, последовал телефонный звонок царя с отменой указа. Посол Британии попросил влиятельного царского министра Кривошеина убедить царя в ошибочности последнего решения. Николай II, однако, отказал ему в приеме и не захотел принимать даже военного министра.

– Я ничего не знал об этом, – Вильгелм II перевёл взгляд с Николаи на гофмаршала и обратно, ища у них поддержки. – Я ничего не знал про отмену русскими мобилизации, – повторил он отрывисто, словно желая этим криком вернуть обратно тот роковой июльский день…

– Так точно, Ваше Величество, – кивнул Николаи, – и вас, и русского царя квалифицированно, нагло дезинформировали.

Кайзер, припадая на больную ногу, обошёл стол, тяжело опустился в кресло, положив руки на столешницу, где было тесно от копий финансовых документов, свидетельских показаний, фотографий и схем. Вместо направления армейских ударов красными и синими стрелами были расцвечены денежные потоки между хорошо известными Вильгельму II фамилиями.

– Продолжайте, полковник…

Николаи снова заговорил, и каждое слово кайзер ощущал, как камень, кинутый в его огород – про тотальную подводную войну, главной задачей которой являлось вовсе не принуждение Британии к капитуляции, а провокация американцев с целью заставить их вступить в войну. Если этого недостаточно, в марте янки опубликуют заготовленное письмо, якобы перехваченное, а на самом деле специально написанное германским статс-секретарём Артуром Циммерманом президенту Мексики с предложением напасть на Соединенные Штаты и с просьбой к Японии расторгнуть союз с Антантой. Из этой истории снова торчат уши Макса Варбурга.

– Довольно! – вскрикнул кайзер, не в силах слушать разведчика.

Вильгельм II был обескуражен. К возможному предательству кого-либо из подданных и к сотрудничеству оного с вражеской державой он был готов. Это неприятно, но возможно. На войне, как на войне. Но как быть, когда твой придворный работает не на другое государство, а на частную финансовую контору, и результат его предательства даже более разрушителен и непредсказуем, а наказание за такое преступление отсутствует в уголовном законе.

– Что мы сейчас можем сделать? – хрипло спросил кайзер, потонув в приступе кашля, – что можно исправить?

– Вот тут, – Николаи протянул Вильгельму II пакет, – план вывода из войны России, также находящейся под ударом банкирской шайки. Без аннексий и контрибуций.

– Какой ещё план без аннексий и контрибуций? – кайзер досадливо поморщился. – Наши войска стоят в трехстах километрах от Петербурга! Сколько бравых сынов Германии отдали свои жизни за это!

– Ваше Величество, – лицо Николаи осталось бесстрастным и решительным, – если этого не сделать, если не превратить восточный фронт в мирный тыл, к кровавой плате добавится наша капитуляция и ваша корона! Ни через месяц, ни через два экономика Британии не рухнет. Ознакомьтесь с докладом адмирала Джеллико Георгу V. До ноября остров будет держаться даже в полной блокаде. До ноября, Ваше Величество! А в апреле в войну вступит Америка. И какое утешение принесут нам завоевания на Востоке при физической невозможности сражаться на Западе?

Кайзер справился с душившим его приступом кашля и откинул голову на высокую спинку кресла.

– Хорошо… Я ознакомлюсь с вашим планом… Я напишу… Нет, я лучше позвоню Никки…

– Боюсь, Ваше Величество, что письмо или звонки Николаю II будут малопродуктивны… Договариваться придётся уже с другими людьми…

Вильгельм II забыл про свой кашель и, не мигая, воззрился на полковника, широко раскрыв удивленные глаза.

– Никки лишился короны? Вам известны подробности? Откуда?

– Это произойдёт со дня на день. Подробности известны в деталях. Я только что из Петербурга…

– Эти детали тоже есть в вашем плане?

– Это есть в моем специальном конфиденциальном докладе, предназначенном лично для вас, Ваше Величество…

Кайзер спрятал лицо в ладони, положив локти на столешницу поверх бумаг.

– Бедный, бедный Никки! Представляю, как он сейчас страдает…

* * *

Из личных дневников.

Запись, сделанная Николаем II 23-го февраля. Четверг.

«Проснулся в Смоленске в 9 1/2 утра. Было холодно, ясно и ветрено. Читал все свободное время французскую книгу о завоевании Галлии Юлием Цезарем. Приехал в Могилев в три часа пополудни. Был встречен генералом Алексеевым и штабом. Провел час времени с ним. Пусто показалось в доме без Алексея. Обедал со всеми иностранцами и нашими. Вечером писал и пил общий чай.»

Император Николай возвратился в ставку после двухмесячного отсутствия. Его радовало в Могилеве всё – отдаленность от министерских запросов, повседневные, почти ритуальные обязанности, устоявшийся быт и прогулки.

«Мой мозг отдыхает здесь, где нет ни министров, ни беспокойных вопросов, заставляющих думать,» – написал он в тот вечер жене.

Этим же вечером великие княжны доверяли дневникам свои мысли.

Из записей Татьяны Николаевны:

«…Была операция под местным наркозом Грамовичу, вырезали пулю из груди. Подавала инструменты… Перевязывала Прокошеева 14-го Финляндского полка, рана грудной клетки, рана щеки и глаза. Перевязывала потом Иванова, Мелик-Адамова, Таубе, Малыгина…».

Из дневника Ольги Николаевны:

«…У меня Микертумов 16-го гренадерского Мингрельского полка, ранен в руку. Гайнулин – 4-го стрелкового Кавказского полка, тоже в руку. Лютенко 202-го Гурийского полка, резали грудь. Кусок кости вынули под хлороформом. Татьяниному Арутинову 1-го стрелкового Кавказского полка, вынули из щеки-шеи шрапнель, вышедшую через левый глаз…».

Пожелав детям спокойной ночи, своему мужу написала письмо императрица Александра Федоровна. На английском. Именно этот язык считала она своим родным, на нем общались супруги в кругу семьи.

«Что будет после того, как закончится эта великая война? Будет ли пробуждение и возрождение во всем, будут ли еще идеалы, станут ли люди чище и поэтичнее, или они останутся сухими материалистами, так много хотелось бы знать. Эти страшные страдания, которые перетерпел весь мир, должны очистить сердца и умы, и застоявшиеся мозги, и спящие души; ах, если бы можно было только мудро направить все в правильное и плодотворное русло»…

За окнами Александровского дворца в Царском селе бушевала вьюга. Её завывания скрадывали первые раскаты Февральской революции. На фронте братались русские и немецкие солдаты, а в тылу неистовствовала патриотическая кампания по обличению германофильства: «Судить царицу-немку!», «Долой распутинскую шайку шпионов!»

Глава 30. Зло, преступившее границы души

В любой организации есть хотя бы один человек, понимающий, что происходит на самом деле. Вот его-то и надо уволить в первую очередь! В царской России незаменимых специалистов было немного. Но именно из их числа рекрутировались подвижники, готовые работать в любых условиях, лишь бы реализовать свои профессиональные таланты. Среди них вышестоящим начальством любовно отбирались кандидаты на роль козлов отпущения. Выбранные торжественно и публично предаваемые анафеме, они театрально изгонялись, чтобы потом заместившие их лица под покровом ночи могли воровато прийти домой к изгою с глазами нашкодившей собаки и спросить: «Иваныч, а как вообще эта хрень работает?»

Одним из безжалостно третируемых инженеров-самородков был Эдуард Брониславович Кригер-Войновский, назначенный управляющим министерством путей сообщения в декабре 1916 года. Кригер-Войновский не слыл чиновником-бюрократом, настойчиво избегал политики. Идеальная биография – не был, не состоял, не участвовал… В наши дни такого высококвалифицированного специалиста в области техники и технологии, превосходно подготовленного инженера назвали бы технократом. Наблюдая деградацию железнодорожных перевозок и понимая последствия паралича отечественного транспорта, он предложил на время хлебного кризиса централизовать и перевести железные дороги России в режим ручного управления, сократить или вовсе прекратить пассажирские перевозки и за счет высвобождения подвижного состава, разгрузки путей сообщения решить проблему «пробок» на железных дорогах для военных и хлебных эшелонов. Три тысячи пятьсот вагонов с зерном, безнадежно застрявшие в южных губерниях, в соответствии с планом Эдуарда Брониславовича, в середине февраля могли прибыть на Север и Северо-запад страны, но наткнулись на нерукотворное препятствие, не предусмотренное планом управляющего.

Камнем преткновения стал не менее активный человек Юрий Владимирович Ломоносов, заботливо и своевременно подсаженный к чересчур резвому министру в начале 1917 года заместителем. Его недюжинной воли и энергии хватало на внешне несовместимые занятия. Научную работу и управление кафедрой киевского политехнического института Юрий Владимирович прекрасно совмещал с участием в боевой технической группе РСДРП под руководством Красина, защиту докторской диссертации – с посильным личным вкладом в революцию 1905 года. Дворянское происхождение и прекрасная русская фамилия в голове Ломоносова органично сплетались с беззаветной любовью к Англии, куда он заблаговременно отправил на постоянное место жительства свою семью под гарантии получения британского подданства в случае точного исполнения поручений лондонских эмиссаров. В первый же месяц своего пребывания на новой должности Юрий Владимирович изобретательно растащил подвижной состав российских железных дорог по разным направлениям и регионам. Паровозы в большинстве своём оказались в азиатской части империи, а то, на чем они работают – уголь или дрова – в европейской. В этих условиях приходилось из оставшегося тягового ресурса выделять дефицитные машины и гнать их с углем и ремонтными бригадами на юго-восток, инспектировать, обслуживать, собирать в сцепки, перегонять в места назначения и сдавать поездным бригадам. А время, топливо и моторесурс неумолимо таяли. На станциях, тупиках и полустанках южных губерний томились хлебные эшелоны, в неприспособленных условиях лежало мясо, попадающее в паёк многим новобранцам из крестьян только в армии. Союзники, прибывшие в Петроград на конференцию, Ломоносова заметили, похвалили, но наградили и одарили других. Это было обидно. Московскому голове Челнокову англичане вручили британский орден Подвязки. Он первым публично ударил в набат: «хлеба в Москве осталось на пять дней!» Правительство одернуло паникера, но телеграмма попала в газеты. А цель в этом и состояла. Слово – не воробей, вылетело – не поймаешь, особенно, когда издания на корню скуплены правильными людьми, своевременно и умело сыпящими соль на раны паникующего населения.

«Русское Слово» от 18 января: «…На Алтайской железной дороге, между Бийском и Семипалатинском, скопилось четыре миллиона пудов мяса. Мясо сложено под открытым небом и от порчи его сберегают только стоящие морозы. С наступлением оттепели все это громадное количество мяса неизбежно начнет гнить».

«Русское Слово» от 27 января: «Сибирские пути сообщения решительно не могут справиться с вывозом мяса. Кроме Алтайской дороги, крупные залежи мяса скопились на новой Ачинско-Минусинской дороге…»

«Русская Воля» от 7 февраля: «По имеющимся… сведениям на рельсах южных дорог и вообще земледельческой России стоит около 35000 вагонов, груженных хлебом.»

С дисциплиной и разумной инициативой у Юрия Владимировича всегда был полный порядок, поэтому он даже намеком не выдал своё разочарование. Похвалу за послушание и новые инструкции Ломоносов получил лично от сэра Альфреда Милнера. Английская делегация отбыла 21 февраля, а на следующий день в полдень Николай II выехал в Могилев, где срочно понадобился своему начальнику генштаба. Едва затих стук колес царского поезда, заговор вступил в силу. Сценарий, согласованный до мелочей и утвержденный на многочисленных совещаниях, дождался реализации. Ломоносов отвечал, как бы сегодня сказали, за логистику: где блокировать царский поезд, как привести его в расположение войск Северного фронта генерала Рузского, а там уж Николай Владимирович разберется с самодержцем. Сообщив Бьюкенену, как быстро и незаметно он сможет добраться до Пскова, используя лесозаготовительные узкоколейки, Юрий Владимирович отдыхал перед дорогой, сидя пассивным слушателем на совещании заговорщиков в посольстве Британии[67], лениво потягивая шотландский виски, рисуя на бумаге загогулины, напоминающие кривошипно-шатунный механизм паровоза, вполуха слушая перебранку посла Британии с Путиловым.

– Алексей Иванович, – выговаривал Бьюкенен олигарху тихо и мягко, зеленея при этом от злости, – жадность приведёт вас совсем не туда, куда вы так стремитесь. У нас были конкретные договоренности. Потрудитесь их выполнять! Рабочие ваших заводов – главный запал тщательно подготовленной бомбы. Поэтому ни о каком отступлении от первоначальных планов не может быть и речи.

Путилов, краснея, старательно подбирая английские слова, а потому медленно и зловеще цедил в ответ сквозь зубы.

– Так я как раз и говорю, милейший, именно про конкретные договорённости! Мои заводы стоят уже неделю. А это, позволю вам напомнить, – 160 предприятий и трестов оборонного значения! Мне было обещано, что за каждый день стачки я получу известную компенсацию. И где? Где, я вас спрашиваю?

– Вы прекрасно осведомлены, Алексей Иванович, – Бьюкенен перешёл на шёпот, – о причинах наших временных финансовых затруднений. Но это не повод что-либо менять или сворачивать.

– Ошибаетесь! – Путилов вскочил на ноги, задрал голову так, что казалось, его бородка клинышком сейчас проткнёт лорда насквозь, – я могу немедленно вернуться в заводоуправление и подписать все требования бастующих! Уже завтра рабочие встанут к станкам! Что или кто помешает мне это сделать?

Бьюкенен медленно встал, а на его застывшем лице вдруг появилась мелкая, как рябь в пруду, гадливая улыбка.

– Никто! – согласился он и сделал шаг навстречу олигарху, – но рабочие, возвращаясь со смены, смогут неожиданно узнать из вечерних газет, что владелец завода Путилов не выплачивал зарплату, потому что его собственный Русско-азиатский банк по его же распоряжению не профинансировал производство вовремя. А потом рабочие расскажут въедливым газетчикам, как заводоуправление лично рекомендовало им объявить стачку. С флагами, с плакатами, со сжатыми кулаками, но не против хозяина, а против царя…

Бьюкенен сделал ещё шаг навстречу заводчику и тот, наткнувшись на стоящее сзади кресло, упал филейной частью на мягкие подушки. Посол Великобритании навис над олигархом и железным тоном произнёс, будто вбил гвоздь в темечко Путилова:

– Патриотическая общественность узнает, как фронт умывался кровью из-за нехватки снарядов и пушек, а путиловские станки замирали на время, пока хозяин думал, на сколько процентов поднять зарплаты рабочим. Сорванные поставки, завышенные цены, подкуп ревизоров… Всё документировано. Никто не забыт, и ничто не забыто! Союзник России по Антанте – правительство Великобритании, узнав о таком коварстве, немедленно арестует на лондонской бирже ценные бумаги вашего холдинга «The Russian General Oil Corporation», сосредоточившего в своих руках контрольные пакеты акций почти всех российских нефтепромышленных компаний. Банки Сити и Уолл-стрит расторгнут соглашения на обслуживание счетов и предъявят к оплате векселя, введя рестрикции на операции всех организаций, хоть как-то связанных с вами. На следующее утро после столь смелого поступка вы проснётесь голым и босым, а в дверь вашего дома на Мытнинской набережной постучит генерал-прокурор Добровольский… Вы готовы к такому крутому изменению судьбы, Алексей Иванович? – елейно закончил Бьюкенен.

По пунцовому лицу Путилова побежали белые пятна, он попытался вскочить на ноги, но рухнул обратно в кресло, наткнувшись на плечо лорда. Посол Великобритании, наклонив голову, прошипел на ухо олигарха по-русски:

– Слушай меня внимательно, туземный мусор! Ты будешь поступать, как мы предпишем, говорить, что мы продиктуем и делать это только тогда, когда соизволим отдать соответствующую команду. Всё остальное время ты будешь преданно смотреть мне в глаза и громко поддакивать. Спорить со мной, проявлять недовольство или более того – не подчиняться – недоступная роскошь для аборигена, будь он хоть трижды миллионер. Я доходчиво изъясняюсь?

Путилов испуганно скользнул взглядом по сторонам – проверить, не наблюдает ли кто за ним, есть ли свидетели его позора. Кажется, все заняты своими делами, никто ничего не заметил. Председатель Думы Родзянко, председатель Военно-промышленного комитета Гучков, князь Львов, кадетский вождь Милюков, бывший министр иностранных дел Сазонов, генерал Поливанов что-то оживленно обсуждают за соседним столом. Товарищ министра путей сообщения Ломоносов уснул в мягком кресле. В трех шагах примостился посол Франции, но он что-то торопливо пишет в блокнот и полностью поглощён этим занятием…

Проводив русского заводчика долгим тяжелым взглядом, французский дипломат Морис Палеолог ехидно улыбнулся и продолжил заносить в дневник свои мысли:

«По культуре и развитию, французы и русские стоят на принципиально разном уровне. Россия одна из самых отсталых стран в свете: из ста восьмидесяти миллионов жителей сто пятьдесят миллионов неграмотных. Сравните с этой невежественной и бессознательной массой нашу армию: все наши солдаты с образованием; в первых рядах бьются молодые силы, проявившие себя в искусстве, в науке, люди талантливые и утонченные; это сливки и цвет человечества.»[68]

Ах, эти утонченные, изысканные французы! Какой слог! Какая непосредственность! «Увидеть Париж и умереть!» – восторженная аристократическая формула стала мрачной действительностью для десяти тысяч русских солдат из сорокатысячного экспедиционного корпуса царской армии, сражавшегося за Францию в Шампани и Арденнах. Особо отличилась русская инфантерия под Реймсом, не допустив прорыва немецких дивизий в направлении Парижа. Русскими костями устлана земля под Верденом. А эстет и бонвиван Жорж Морис Палеолог в это время капризно морщит носик и пальчиком небрежно указывает «этим русским варварам» на их место в конюшне. И он не одинок! Тысячи иностранных акционеров петроградских банков, среди которых преобладали свободолюбивые французы, неистово приветствовали в чужой воюющей стране вольницу печати, стачек, манифестаций, дезертирства, беспощадно подавляемую в своем доме. Им подпевала дипломатическая рать и компрадоры российской столицы, имя которым – легион!

Соратники Путилова по нелегкому, но доходному делу – перекладыванию национального достояния Отечества в частные карманы – под патриотические лозунги нагло вывозили за бесценок то немногое, что давали воюющей стране недра и земля, ежегодно удваивали свой капитал, беспроблемно кочевали из Ниццы в Петроград и обратно, несмотря на близость фронта. К 1917 году они объединились в три самодеятельные организации – земский и городской союзы и Центральный военно-промышленный комитет. По состоянию на 1 февраля эта гоп-компания получила от военного министерства заказы и финансирование на двести сорок два миллиона рублей, а выполнила только на восемьдесят. Причины такого потрясающего частно-государственного партнерства в оборонной сфере объяснял «земгусар» князь Трубецкой:

«Бесконтрольное швыряние денег и покупки, не считаясь ни с какими ценами, создавали большие искушения для иных слабых душ. С другой стороны, подрядчики, чуя возможность огромной наживы, искушали взятками некоторых работников закупочного аппарата.»

Осенью 1916, по инициативе председателя Совета министров Штюрмера, проправительственная газета «Русское слово» обнародовала информацию, что Земгор и военно-промышленные комитеты существуют исключительно за счёт государственной казны. Самодержец сей факт проигнорировал, а полунемца Штюрмера оперативно обвинили в работе на Германию и вытолкали в отставку. В Государственной думе этих мародёров крышевал крикливый и влиятельный Прогрессивный блок. Его ядро – кадеты во главе с Павлом Милюковым и партия крупных собственников «Союз 17 октября» – были в доле изначально. Политические лидеры смогли заручиться поддержкой ряда высокопоставленных военных, земгусары «занесли доляну», и коррупционный банкет продолжился. Параллельно шла активная политическая работа. Дальновидные думские напёрсточники – кадеты и октябристы, опасаясь повторения эксцесса Штюрмера, не уставали сетовать, что царские министры не в состоянии выиграть войну, и только самодеятельные организации смогут исправить положение. Сменяя друг друга на думской трибуне, трофейщики призывали к созданию «правительства народного доверия», всецело сотрудничающего с ними и подотчетного «народу», то есть Государственной думе. Более радикальные князь Львов и свеженагражденный кавалер британского ордена Подвязки Челноков, присутствуя на сессии «Прогрессивного блока», выразили мнение, что Россия при существующем режиме не добьется победы и что спасение страны – в революции…

Ни Львов с Челноковым, ни Милюков с Гучковым, ни Ломоносов с Путиловым не догадывались, что являются участниками типового сценария, постоянно разыгрываемого англосаксами в колонизируемых странах. 2000 лет назад китайский полководец-философ Сунь Цзы написал подробную инструкцию для желающих достичь победы, не сражаясь на поле боя:

«…Разлагайте все хорошее, что имеется в стране вашего противника. Вовлекайте видных представителей вашего противника в преступные предприятия. Подрывайте их престиж и выставляйте в нужный момент на позор общественности. Используйте сотрудничество также самых подлых и гнусных людей. Разжигайте ссоры и столкновения среди граждан вражеской стороны. Подстрекайте молодежь против стариков. Мешайте всеми средствами деятельности правительства… Будьте щедры на предложения и подарки для покупки информации и сообщников. Вообще не экономьте ни на деньгах, ни на обещаниях, так как они приносят богатые дивиденды…»

Глава 31. Deadline-линия смерти

Казанский собор не похож на православный храм ни внутри, ни снаружи. Совмещая черты греческого акрополя и римского амфитеатра, он таит в своей архитектуре что-то языческое. Нефы, уходящие колоннадами вдаль и вверх, в темный, теряющийся в сумраке свод, навевают сходство с тем длинным тоннелем, о котором рассказывают побывавшие в состоянии клинической смерти.

– Почему вы назначили встречу именно здесь? – спросил Батюшин, скользя взглядом по мрачному внутреннему убранству.

Распутин вздохнул и размашисто перекрестился. Не объяснять же царскому генералу, что когда-то в курсантской юности это место было одним из его любимых в Ленинграде. Здесь назначали встречи с друзьями, поскольку даже в непогоду очень удобно было поджидать друг друга под соборными сводами, надежно укрывающими от проливного питерского дождя, а в дни, когда солнышко прогоняло зимнюю хандру, нравилось сидеть на скамейках сквера, расположенного подле храма, подставляя свои бледные лица первым ласковым лучам.

– Мы с вами разгадываем чужие тайны, Николай Степанович, – прошептал он, вручая генералу восковую свечу, – а для настроя на нужный лад Казанский собор подходит лучше вашей канцелярии. Это здание буквально соткано из загадок. Вы когда-нибудь обращали внимание на то, что его купол создан из особого кованого железа? Построен храм ещё до войны с Наполеоном, а технология производства такого материала появилась только спустя полвека после завершения строительства. Вторая загадка – шедевр архитектуры возведён под руководством Андрея Воронихина – крепостного, едва получившего двухлетнее архитектурное образование и не имеющего практического опыта самостоятельного строительства. Сложнейшая конструкция из двух рядов железных рёбер, поддерживающих купол и крест на крыше, построена до разработки метода статического расчёта стержневых конструкций. Воронихин и слов-то таких не знал, но смог «на глазок» возвести диво дивное… Разве это не чудо – такое проникновение сквозь время?

– Никогда не задумывался…

– Вот именно, – Распутин взял под локоть генерала и направился с ним к тускло мерцающим лампадам, бросающим длинные мистические сполохи на лики святых. – Не знать, не замечать и не задумываться – это три кита, на которых зиждется власть тех, кто заметил, задумался и обратил полученные знания в свою пользу. Знаете, когда вольные каменщики сделали первый шаг к своему могуществу? Располагаясь табором у строящихся храмов, они фиксировали и анализировали не только процесс строительства, но и поведение народа, приходящего спастись и утешиться. Научившись подмечать то, что другие по разным причинам считали несущественным, масоны три столетия крутили монархами, династиями и целыми империями, как хотели. Кстати, почему над входом в православный столичный храм установлено масонское всевидящее око, вы тоже не задумывались?

Батюшин смотрел на Распутина широко раскрытыми глазами. В них плескался страх.

– Полноте, Николай Степанович, – улыбнулся Григорий, – ваши юношеские увлечения тайными обществами в настоящее время никого не волнуют и компроматом не являются. Мне точно нет никакого смысла копаться в ваших домашних сундуках хотя бы потому, что страх – очень ненадежный инструмент управления, скоропортящийся, да к тому же обоюдоострый. Испуганный человек опасен прежде всего для источника угрозы, так как постоянно будет стремиться от него избавиться. Это же элементарно.

– А какой же инструмент управления людьми, как вы изволили выразиться, вам кажется справедливым? – выдавил из себя генерал, шумно сглотнув.

– Надежда! Она главный и единственный двигатель всего земного… Доказано наукой! Во время жестокого эксперимента в одном американском университете[69] исследователь поместил крыс в бассейн с водой, чтобы проверить, как долго они могут держаться на плаву. В среднем зверушки изнемогали и тонули через 15 минут. Но прямо перед тем, как они сдавались, исследователь вынимал их, сушил, давал отдохнуть и возвращал в воду. Что вы думаете, как долго крысы продержались в следующем раунде? Еще 15 минут? Десять? Пять? Крепче держите свечку, милейший Николай Степанович! Шестьдесят часов!.. Надежду следует сделать официальным национальным символом, ибо она пронизывает всю нашу жизнь и присутствует даже в мелочах. Вот, например, этот собор. Вы видели по бокам от главной колоннады два пустых постамента? Согласно проекту, там должны расположиться бронзовые фигуры архангелов, но пока пьедесталы пустуют. Люди рассказывают, что архангелы пожелают занять свои места, когда в России воцарится мудрый, справедливый и честный правитель. Народ говорит не «если», а «когда». Надеется и верит! Разве это не прекрасно?

Внимательно оглядев оцепеневшего генерала, поругав себя за перебор информации, вываленной на голову неподготовленного хроноаборигена, Распутин кашлянул, привлекая внимание собеседника и ровным, холодным голосом предложил более приземленное объяснение:

– Церковь – идеальное место для подобных встреч. Удобно, не привлекает внимания. Мало ли кто решил пообщаться с Всевышним и встретил за этим богоугодным занятием другого богомольца. Но давайте перейдем к делу…

– Ваши сведения полностью подтвердились, – выйдя из состояния грогги и кивнув, яростно зашептал генерал, – солдат подкупают прямо у казарм[70], натравливают на жандармов, требуют, чтобы шли защищать население от полицейского произвола, хотя дело обстоит совсем наоборот – городовых самих впору брать под защиту. Да и силы не равны. Вся городская полиция – три тысячи человек, гарнизон – сто семьдесят тысяч, состоящий по большей части из резервистов и призывников второй волны, в основном крестьян, растерянных, распропагандированных, злых на правительство…

– … и очень хорошо вооружённых, – закончил за генерала Распутин. – Семимиллионная русская армия располагает двенадцатью тысячами пулеметов на пяти фронтах, а в 170-тысячном Петроградском гарнизоне, не нюхавшем пороха, их больше трех тысяч, четверть от фронтового наряда.

– Как же сподобилось такое? – свечка в руке генерал задрожала, расплавленный воск капал на пальцы.

– Каким образом их распределяли между фронтом и тылом, это вопрос к генералу Алексееву, начальнику генштаба. Главнокомандующий Николай II так и не разглядел в своем подчиненном руководителя военного заговора, – вздохнул Распутин, забирая из кулака Батюшина дрожащий огонёк и ставя перед образом Николая Угодника, – но меня больше занимает другой вопрос, как же все это проспали знаменитые генералы русского сыска Заварзин, Васильев, Спиридович, Глобачев и лично вы?

Батюшин зябко поёжился и опустил голову.

– За всеми думскими оппозиционерами уже полгода как установлено негласное наблюдение. Но армия всегда оставалась на особом положении, не допускающем контроля извне.

– Хорошо, пусть так. А что говорят филёры, ведущие наблюдение за теми, кто не находится на особом положении?

– Полицейские донесения последних трёх недель писаны, как под копирку: к иностранному гражданину N пришло больше гостей, чем ушло от него. Столько-то осталось ночевать и даже квартировать.

– Ну, это как раз понятно. Заговорщики боятся арестов, потому и перебрались на жительство к союзникам… Они просто еще не знают, что репрессии никому ничем не помогут…

– Надо собрать силы в кулак…

– Именно об этом я и хотел нижайше просить вас, уважаемый Николай Степанович. Возьмите на себя столь неблагодарный труд, перешагните через ведомственные барьеры, поговорите, с кем успеете. Надо спасать сотрудников аппарата по борьбе с уголовной преступностью и городовых. По ним будет нанесен первый удар. Оперативников лучше собрать в здании полицейского архива, городовых сконцентрировать в ближайших к участках тюрьмах. Сделать это необходимо сразу, как только военные объявят, что берут на себя ответственность за поддержание порядка в городе. Ждём уполномоченных делегатов связи из сформированных гарнизонов по известному вам адресу, сможем помочь оружием, патронами, медикаментами и продовольствием, наладим взаимодействие. Главное – выдержать первый удар штурмовых групп, потом будет легче…

– Господи, какие страсти вы рассказываете. Слушаю и поверить не могу. Может, обойдётся?

– Дорогой вы мой контрразведчик, вспомните наше общение за последний месяц. Я хоть раз вам соврал?

Батюшин молча покачал головой.

– Тогда давайте поторопимся, – продолжил Распутин, – времени осталось в обрез. С полудня 25 февраля всюду одновременно начнётся разгром полицейских участков. Скрываться дома бесполезно, у нападающих есть адреса не только жандармов, но и их родни. Не успевших бежать убьют… Точный срок полицейским можете не называть, все равно не поверят, просто держите его в голове, как дедлайн…

– Линия смерти, – автоматически перевел Батюшин, – хорошо сказано, к месту. Господи, прости нас грешных!

– Аминь…

* * *

Распутин вышел на свежий воздух, когда смеркалось. Мимо Казанского собора неслись в саночках на Большую Конюшенную к «Медведю» весёлые компании. Великолепное заведение, как и знаменитый московский «Яр», принадлежало Алексею Акимовичу Судакову – бывшему буфетному мальчику родом из Ярославля. Столичная ночная жизнь бурлила: к полночи у «Медведя» гульба достигнет апогея и не утихнет часов до трёх.

– Товарищ полковник!..

Звонкий голос заставил погружённого в своим мысли Распутина вздрогнуть и поскользнуться на утоптанном снеге. Колесом покатилась в сугроб фуражка. Еле удержав равновесие, Григорий обернулся, инстинктивно подгибая ноги в коленях и группируясь. Хрупкая женская фигурка, стоящая в неровном желтом круге света уличного фонаря, казалась невесомой, бесплотной, неземной, и только легкий пар дыхания, поднимающийся над каракулевой шляпкой, убеждал в реальности образа.

– Аня? Как ты меня нашла? Хотя, задавать такой вопрос королеве внешней разведки неприлично.

– Скажите, товарищ полковник, а в XXI веке дамы ждут кавалеров посреди ночи на пустой улице? – не отвечая на вопрос, вскинула голову женщина. – Вынуждена спросить, потому что у нас с тобой это входит в традицию. Не находишь?

Григорий подхватил тонкие пальчики в замшевых перчатках, бережно потянулся к ним губами. Анна смотрела на него снизу вверх вопрошающим взглядом, таким пронзительным и тревожным, что у Распутина противно заныло под ложечкой, и мурашки побежали по спине.

– Аня, что случилось?

– Не могу больше сидеть в этой студии. Все сюжеты мы уже отсняли, смонтировали, а копии делать можно и без меня.

– Что тебя беспокоит?

Анна повернулась и неторопливо, мелким шагом пошла вдоль ограды, отдаляясь от фонаря и погружаясь в сумерки, как в океан. Григорий ускорил шаг, догнал, аккуратно взял Ревельскую под руку, боясь спугнуть, потянул на себя.

– Ты сегодня спас кого-нибудь? – спросила она тихо, будто ветер позёмкой прошелестел.

– Не знаю… Может быть… Время покажет… А что?

– Сидя за монтажным столом, я убирала из киноленты бракованный кусок. Вырезала, склеила, просмотрела… Поразилась, насколько просто можно вычеркнуть образ. Был человек в кадре, чик-чик, и нет его… А фильм продолжается, как не бывало. И мне вдруг стало страшно. Пока я тут вожусь с киноплёнкой, кто-то могущественный махнет монтажными ножницами… Чик-чик, и я тебя больше не увижу… Ты ведь никогда не говорил, что будет, когда твоя миссия завершится…

– Не говорил, но думаю об этом постоянно… Не знаю… Иногда мне кажется, что ничего уже не произойдёт, всё случившееся – сон, наваждение, эксцесс мироздания, а я – игрушка в его руках, которой позабавились, забросили в старый шкаф и не вспомнят, словно нет никакой разницы, что я сделаю и как. Ведь с точки зрения здравого смысла не может быть никакого путешествия во времени, да и времени, как четвёртого измерения пространства, не существует. Вместо него – звучащая панорама, последовательность звуков и образов. Однажды возникнув, они уже не в состоянии исчезнуть… Оказавшись в начале этого века, не изменить того, что произошло со мной в XXI, хотя будущее еще не наступило… Вот такой парадокс…

– Хочешь обратно?

– Ещё месяц назад я бы радостно закивал. Каждое утро, просыпаясь, слышал шум машин за окном, рэп, доносящийся от соседей, треньканье мобильного телефона в кармане куртки, а когда открывал глаза, понимал, что это сон, и жутко страдал… А потом встретил тебя, и ловлю себя на мысли, что не хочу туда, где нет твоих глаз, твоего смеха и обещанного вечера за семейным самоваром…

Суровое лицо Анны прояснилось. Она рассмеялась, словно сбрасывая напряжение.

– Так нечестно! Ты сам запер меня в этой треклятой студии, где я денно и нощно ваяю пропагандистские агитки.

– Тебе не нравится?

– Это, конечно, интересно, но совсем не то, чем я хотела бы заниматься.

– В чем же тогда ты видишь своё призвание?

– Спасать людей! Только на войне я поняла, насколько уникальна каждая конкретная жизнь! Человек может коснуться дна, он даже может на этом дне остаться, но в любом из этих случаев будет безмерно богат, имея возможность обладать своей собственной судьбой. Ведь в самом человеке кроется целый мир, вселенная. Спасти её – то же самое, что вернуть на небо падающую звезду… Михаил Афанасьевич рассказал, какие чудеса ты творил за операционным столом…

– Ах вот ты про что… А Булгаков не говорил, что ради спасения пациента врач иногда просто обязан причинить ему боль? Или про мучительный выбор – чем следует пожертвовать, чтобы спасти то, что ещё возможно?

Анна остановилась, обожгла Григория взглядом исподлобья.

– Мне кажется, что это удел не только врачей. Мучительный выбор жертвы во имя спасения – разве не про это мы только что беседовали?

Григорий не ответил. Молча они прошли по деревянному настилу, мимо суровых грифонов, поддерживающих пролёты Банковского моста. Февральский вечер, как в шубу, кутался в лиловые сумерки. Бледные отсветы редких фонарей отражались на синих волнах снега, устлавшего лёд Екатерининского канала, а над ними уже зажглось созвездие Ориона. Великий пастух небес всё больше заваливался на запад, напоминая, что, несмотря на снега и стужу, время зимы подошло к концу.

Анна остановилась, смахнула снег с позолоченных лап мифического существа и повернулась к Григорию.

– Пока мы беседовали, меня вдруг осенило… Ты говорил, что твоя любимая детская книжка – «Алиса в стране чудес». Помнишь, как писал Кэрролл: «Не грусти. Рано или поздно все станет понятно, все станет на свои места и выстроится в единую красивую схему, как кружева. Станет понятно, зачем все было нужно, потому что все будет правильно.» Это очень точно. «Fais ce que dois, advienne, que pourra».[71] А если вдруг случится то, чего больше всего боюсь… Я обязательно найду тебя… И мне не страшно, что придётся разрезать время, чтобы сделать шаг. Ты только верь – я сохраню для тебя лучшее, не смотря на боль, оставившую следы когтей прошлого в твоей душе.

Глава 32. Циничная, безжалостная демократия

Поразительно, как мало значения 23–25 февраля 1917 года придавалось вскипевшим улицам. Забастовки, митинги с демонстрациями, пение революционных песен и спорадическое мелькание в толпах красных флагов – все это считалось само собой разумеющимся и не способным оказать влияние на ход политических событий. Дума не упоминала волнения и манифестации в своих дебатах, как будто их не было. Кабинет министров, собравшийся на заседание 24 февраля, не обмолвился о них ни словом. Министры считали уличные протесты делом полиции, а не вопросом политики. Даже петроградские революционеры-интеллектуалы, напрямую не участвовавшие в подпольной деятельности, не понимали, что происходит. Мстиславский-Масловский, старый эсер, опубликовавший ранее учебник по уличным боям для революционных группировок, а затем поступивший на службу библиотекарем в Академию Генштаба – вот до какой степени доходила терпимость «кровавого авторитарного режима»! – написал позже в своих мемуарах: «Долгожданная революция захватила нас врасплох, как неразумных девственниц из Евангелия.»

В суицидальной спячке пребывали аристократия и императорский двор, живший в своём изолированном мирке, не связанном с окружающей средой, с каждым часом становящейся всё более токсичной.

«Никогда не поверю, что возможна революция, – доверительно сообщила императрица Александра Фёдоровна своей близкой подруге Юлии Александровне фон Ден, когда улицы уже бурлили и пенились, – ведь еще вчера все заявляли, что ее не должно быть! Крестьяне любят нас, они обожают Алексея. Я уверена, что беспорядки происходят лишь в Петрограде!»

Из письма императрицы Александры Федоровны Николаю II 25 февраля 1917 года:

«Стачки и беспорядки в городе более чем вызывающи. Это хулиганское движение, мальчишки и девчонки бегают и кричат, что у них нет хлеба, просто для того, чтобы создать возбуждение, и рабочие, которые мешают другим работать. Если бы погода была очень холодная, они все, вероятно, сидели бы по домам. Но это все пройдет и успокоится, если только Дума будет хорошо вести себя. Худших речей не печатают, но я думаю, что за антидинастические речи необходимо немедленно и очень строго наказывать, тем более что теперь военное время. Забастовщикам надо прямо сказать, чтобы они не устраивали стачек, иначе будут посылать их на фронт или строго наказывать.»

Неспособность услышать предупреждения, увидеть знаки на стене – синдром Кассандры, в той или иной степени поражает всех, находящихся на вершине пирамиды власти, но более всего оказавшихся там по воле случая, как последний император России Николай II. Небожителям чудится, что существующее положение дел – вечное, незыблемое, определенное высшими силами и не может быть изменено ничтожными, незаметными людишками, похожими с высоты положения элиты на мелких букашек у их ног.

Древнее заблуждение сильных мира сего – пренебрегать «маленьким человеком», считать его ничтожным, зависимым, слабым, глупым, неспособным на поступки. Каждый отдельный верноподданный никакой угрозы власть имущим не представляет. Но когда ручейки этих скромных, забитых нуждой и заботами людей сливаются в реки демонстраций, озёра митингов, когда аккуратная профессиональная рука заботливо управляет, раскачивает колебания толпы, добиваясь резонанса с дирижёрской палочкой, «маленькие люди» превращаются в неукротимое и беспощадное стихийное бедствие, сметающее на своём пути вековые государства.

Историки, глядя на буйство народного волеизъявления расширенными от ужаса глазами, ставят ошибочный диагноз: «Волна смертей и насилия, захлестнувшая революционные массы, ни от кого не зависела. Она пришла будто сама собой и смыла всё благодушие, все радужные перспективы всеобщего счастья.» Настоящие кричащие лозунги «чумного» года «Бей!», «Дави!», «Круши!» никто не чертал на полотнищах. Но неписаные, они оказались ужасной истиной, откровением в первую очередь для интеллигенции, домогавшейся революции с подростковой настойчивостью. А ведь всё начиналось с мирного требования хлеба для семей защитников Родины. Святое дело, совершенно не претендовавшее на потрясение основ. Большинство протестующих надеялось, что к успеху можно прийти мирным путем. Народ, мир, труд – что здесь плохого? Только хорошее.

Свобода. Земля. Обновление. Этого страстно хотели практически все. Строчка из гимна Французской революции стала лозунгом, желанным образцом. Но 24 февраля на демонстрациях рядом с привычными «Хлеба!» и «Нет войне!» везде и сразу замелькало «Долой самодержавие!»…

* * *

– Вот смотрите, Николай Михайлович, – прошептал Григорий, передавая генералу массивный морской бинокль, – отсюда прекрасно всё видно.

Потапов поудобнее устроился в проёме чердачного окна, приник к теплым окулярам, направив оптику на близлежащую площадь, запруженную народом.

– Видите красные башлыки и кубанки с малиновым верхом? Нетипичная одежда для пролетариата. Это и есть те самые «красные шапочки», заводящие людей и координирующие между собой управление людской массой. Они должны выделяться среди серой толпы, чтобы привлекать внимание окружающих и постоянно видеть, что делают другие активисты. Располагаются обычно на равных друг от друга расстояниях по принципу сот, как точки сочленения, направляя жужжащий улей «рабочих пчёл» в нужном направлении.

– Что они кричат? Отсюда не слышно.

– Как правило, что-нибудь ободряющее: «молодцы», «вы можете», «вы сделаете это» – ничего лишнего, только фиксация на уверенности в своих силах и благоприятном исходе. Люди жаждут оптимизма, тянутся к тем, кто излучает его, интуитивно симпатизируют и доверяют. Стать своим для незнакомцев – первый необходимый шаг профессиональных манипуляторов. Потом очень коротко – призыв к действию и опять духоподъёмные лозунги. Никаких посторонних слов, только логическая цепочка, побуждающая и убеждающая, что люди хотят, могут, сделают.

– Умно придумано, основательно, – цокнул языком генерал, водя биноклем. – Я насчитал восемь красноголовых. Это все, что есть?

– Конечно, нет! «Красные шапочки» работают в окружении «серых волков» – своих телохранителей. Они располагаются звездой вокруг ведущего – пятерка, боевой кулак.

– Как их отличить от простых митингующих?

– «Волков» видно сразу. Они обычно смотрят вокруг «красной шапочки», по периметру охраняемого объекта, практически не обращают внимания на сам митинг и на ораторов.

– И никаких отличительных знаков?

– Привлекать внимание к себе им нежелательно, поэтому они всегда в серых, нейтральных, не бросающихся в глаза одеждах, чтобы, в случае чего, раствориться в толпе.

– Телохранители бросают своих подопечных?

– При реальной опасности «красные шапочки» тоже снимают свои головные уборы и прячутся среди людей, но всегда могут вынырнуть и продолжить координацию действий, управление настроением и движением толпы.

– А если дело дойдет до стычки с полицией?

– В прямые столкновения с ними «шапочки» и «волки» не вступают, это в их обязанности не входит. Есть другие ребята, грозно называемые вепрями или быками. Их специализация – начинать погромы, учинять насилие, затевать свары с полицией, быть на острие атаки. Вступают в дело, когда «красноголовые» разогреют толпу и подведут к нужному объекту. Опытный взгляд их сразу выделит в толпе не по внешним отличительным признакам, а по специфическому поведению, даже когда они молчат. Пять секунд наблюдения, и становится ясно, кто из революционеров готов за демократию убиться, а кто – убивать.

– Глядя на современных демократов, проникаешься уважением к тиранам, – произнёс генерал Потапов, не отрываясь от бинокля. – Надеюсь, вас не затруднит пояснить источник столь глубоких познаний организации уличных беспорядков. Согласитесь, этот вопрос вполне уместен.

– Во Франции, – начал было Распутин и осёкся, но отступать было некуда, – мне пришлось очень тесно общаться с мастерами этого дела «жёлтыми жилетами» и пару раз участвовать в их мероприятиях.

Разведчик на удивление спокойно отнёсся к информации о путешествиях простого сибирского мужика за границу, его интересовало другое.

– Это анархисты или социалисты? Никогда не слышал такое название.

– Они просто не любят правительство.

– Кто из перечисленных зачинщиков вам кажется наиболее опасным? – Потапов вернулся к предмету разговора.

– Те, кого я еще не назвал. «Невидимые стрелки», специалисты по отстрелу «жертвенных козлов и баранов», почти по-Библейски – сакральных жертв, чтобы «навесить» на власть их кровь, создать ореол мучеников и подготовить всю остальную толпу к неминуемой кровавой развязке. Просто так, ни с того ни с сего, первыми начинать стрельбу не готовы даже подготовленные «быки». Невидимые стрелки помогают собравшимся переступить порог ада, поднять народ на смертную схватку против угнетателей. Они – провокаторы реальной бойни. После окончания работы стрелков на первый план опять выходят «красноголовые» с гневными речами о преступности власти, фиксируют внимание на жертвах, завершают короткую речь криком «Убийцы!», разгоняют гнев толпы до состояния раскаленного металла. За ними выступают быки, нанося удар с криками «Месть!». И понеслась… В смысле – весенний, бурный поток понёсся в половодье…

– Никогда еще не слышал, чтобы революцию описывали столь механистически, – передернул плечами Потапов. – Вы говорите о страшных вещах столь цинично, словно о покраске забора или плетении лаптей. В вашем рассказе даже библейская сакральная жертва преподнесена, как нечто обыденное, вроде пирога к чаю.

– А как надо? Восторженно и романтично? Зловеще и загадочно? – усмехнулся Распутин. – Обычно этим грешат сами революционеры, не замечая противоречия между декларированием марксизма, как сугубо материалистического учения, и сказочной идеалистической формой его описания. Революция – серьёзное военно-политическое и административно-хозяйственное мероприятие с детальным планированием, подробными инструкциями, заготовленными тезисами, проверенными лозунгами, с боевым слаживанием, разведкой, распределением обязанностей и ответственности между исполнителями. Даже число убитых замышляется организаторами в строго определенном количестве, ни больше, ни меньше, чтобы ничего не подозревающая толпа не разбежалась в ужасе, и её ненависть достигла апогея в нужное время в нужном месте. Только тогда есть шанс на успех, особенно у такой немногочисленной группы, задействованной в Петрограде, имеющей в своих рядах от силы три сотни активных бойцов. Но за счет великолепной подготовки, дисциплины, организации и связи она стоит всего столичного жандармско-полицейского корпуса и, возможно, превосходит его. Порядок бьёт класс.

– Это выражение тоже из Франции? – спросил Потапов, снова заглядывая в бинокль.

– Нет, это – наше, отечественное. Просто непопулярное. Сегодня мода на большие, слабо обученные, плохо вооруженные, бестолковые батальоны.

– Надо обязательно изловить этих красноголовых товарищей и вдумчиво побеседовать с ними, – проигнорировал Потапов последнюю реплику Григория.

– Тогда стоит поторопиться, Николай Михайлович. – Среднее звено, связующее верхи и низы, впоследствии тихо убирается. По-разному. И концы в воду. Кто что сделал, кто начинал, кто дал приказ – искать бесполезно. «Прокладку» убирают, все физические улики подчищаются по ходу спектакля. Да и что нового вам могут рассказать исполнители? Они знают, что говорить. Обучены слушать толпу и манипулировать её эмоциями. Гораздо интереснее и информативнее члены полевого координационного центра и связанные со штабным центром, расположенным, по всем признакам, в английском посольстве.

– Насчёт посольства, надеюсь, договорились? – строго произнес генерал, блеснув торопливо водруженным на нос пенсне, – больше никакой самодеятельности! Это счастье, что мы вас перехватили … Лучше расскажите, зачем нам с вами здесь дышать чердачной пылью и почему многоуважаемый Алексей Ефимович сияет, словно кадет. Только ради того, чтобы показать, как ловко организованы массовые волнения? Не верю! Что вы задумали?

– Операцию «Рокировка», - улыбнулся Григорий, – единовременную стремительную замену красноголовых со всем их выводком на агентов, специально подготовленных генералом Вандамом. Если получится, перехватим и поведем подготовленную, заряженную нашими врагами толпу совсем в другую сторону. Но для постановки такого спектакля, раз вы не даёте мне нанести визит сэру Джорджу Бьюкенену, необходима ваша помощь.

– К англичанам вы тоже направлялись за содействием?

– Хотел понять, каким образом мятежники получат доступ к арсеналам, и постараться заблокировать массовую раздачу оружия населению… Хотя бы отсрочить…

– Считайте, что эту задачу я лично принял к исполнению и взял под свой контроль. Надеюсь, вы не сомневаетесь в моей заинтересованности не допустить стрельбу на столичных улицах?

– Даже если бы сомневался, это ничего не изменит.

– Правильно мыслите, Григорий Ефимович. Британцев не трогайте – спугнёте. Здесь мы сами с усами. Что планируете делать?

– Есть непреодолимое желание проехаться до Пскова.

– Зачем? – напрягся Потапов.

– Посетить Спасо-Преображенский Мирожский монастырь. Настоятель давно приглашал.

– Ну вот и славно, вот и поезжайте, – облегченно выдохнул генерал, – а мы тут и без вас справимся, будьте уверены…

* * *

Появление в своей епархии очередного журналиста сэр Джордж Бьюкенен воспринял, как охотник – внезапный подход любопытного родственника, не вовремя интересующегося теорией охоты.

– Пустите, – изобразив на лице гримасу скорби и раздражения, переплюнул через губу главный заговорщик Всея Руси, торопливо сгребая со стола отчеты боевых групп и перестраивая в голове ход действий. План придется менять, потеряв пару часов на общение с прессой метрополии.

Тёзка посла Великобритании зашёл в кабинет уверенно, по-хозяйски, совсем иначе, нежели недавно в убежище барона Ротшильда. Проигнорировав дежурные приветствия хозяина кабинета, подошёл к рабочему столу и молча положил на зелёное сукно перстень с незамысловатой, но очень понятной анаграммой.

Проглотив окончание приветственной фразы, Бьюкенен застыл на секунду, привыкая к новому статусу гостя и, расплывшись в радушной улыбке, пригласил присесть в кресло под портретом Его Величества. Сэр Джордж прекрасно знал негласный британский табель о рангах, понимая разницу между высокопоставленным посланником короля и представителем Лондонского Сити – государства в государстве, куда монарх самой большой в мире империи может войти только в сопровождении лорда-мэра. Крошечное, всего в одну квадратную милю надгосударственное образование в центре Лондона, подчеркивало свой особый статус почти незаметно для окружающих, но весомо. Собственное правительство, своя полиция, даже девиз Сити: Domine dirige nos – «Направляй нас, Господи!» – ни словом не намекали на подчиненность его служителей британской короне. Зато обитатели Букингемского дворца каждый свой чих согласовывали с представителями Сити – всемогущими транснациональными корпорациями, имеющими возможность в любой момент оставить остров без своего присутствия и без штанов.

– Чем могу быть полезен? – коротко и деловито спросил Бьюкенен, аккуратно присаживаясь на край кресла и ломая голову, что ждать от такого неожиданного визитера в самый разгар операции по приведению к покорности «русских варваров».

– Отправляясь сюда, я был предупрежден, что могу не застать вас в живых, – не стал щадить дипломата Лэнсбери, – и я искренне рад, что опасения моего босса не подтвердились.

– Откуда такая тревога? – удивленно спросил Бьюкенен, чувствуя, как предательски дрогнул голос, а щеку свело нервным тиком.

– Вот видите, – заботливо произнес редактор «Дейли Геральд», всматриваясь в изменившееся лицо посла, – вы и сами прекрасно понимаете, что эхо взрывов и выстрелов в Нью-Йорке в любую минуту может докатиться и сюда. Поэтому не будем терять ни минуты. Я проведу у вас столько времени, сколько необходимо для стандартного интервью. После моего посещения вы продолжите так же активно принимать гостей, наносить визиты. Ваше поведение, слова, стиль жизни не должны измениться ни на йоту с одним небольшим, незаметным для внешних глаз отличием – штаб управления изменениями в этой дремучей стране переместится вместе со мной из посольства в другое место.

– Я вас понял, – произнес Бьюкенен упавшим голосом, – вы отстраняете меня от операции, но оставляете в Петрограде, как наживку.

– Вы долго жили в России, сэр Джордж, и стали слишком мнительны, – с холодным, непроницаемым лицом парировал Лэнсбери. – Я отвожу от вас невидимую угрозу, вызывая огонь на себя.

Бьюкенен обозначил поклон, хотя во взгляде его сквозило февральское недоверие.

– Хорошо, я вас введу в курс дел немедленно. Их не так много, как кажется. Чем я еще могу помочь?

– Меня интересуют все операции за последний месяц, закончившиеся неудачей по любым причинам, неожиданные потери наших агентов, обстоятельства, показавшиеся подозрительными.

– Это не сложно. Несмотря на интенсивную работу, всего два раза мы теряли наших сотрудников. Первый раз – во время неудачной попытки ликвидации Распутина. Тогда при загадочных обстоятельствах были убиты два наших специальных высокопоставленных агента. Второй раз были убиты три соглядатая, следившие за адмиралом Непениным.

– Эти два происшествия могут быть связаны?

– С трудом себе это представляю. Незнакомые друг с другом агенты, разные задания, даже география…

– И всё же, я попросил бы в кратчайшие сроки составить подробный отчет, не упуская мелочей. Обычно именно они таят в себе разгадку…

– Сегодня к полуночи всё будет исполнено. Что-то ещё?

– Русские ведут наблюдение за посольством и вашей личной резиденцией?

– Ничего необычного – жандармы, полиция… Охранное отделение фиксирует мои контакты, не более того.

– Эту информацию тоже придётся проверить… И последнее. У вас есть оперативная связь с революционными партиями?

– С наиболее влиятельными…

– Что вы можете сказать о социал-демократах?

– Вас интересуют бесконечно малые величины?[72]

– Считайте это личным.

– Почти всё местное руководство РСДРП арестовано в начале января. Заграничное бюро на происходящие события влияние не оказывает. Работа партии парализована. Можно, конечно, постараться найти тех, кто остался на свободе…

– Достаточно, если вы публично обозначите свой интерес к ним. Остальное сделаю я сам.

– Как прикажете…

– Что на улицах? Как ведёт себя чернь?

– Вполне управляемо. Русские – как большие дети, несмотря на дикость…

– Не обольщайтесь их наивностью. Это лишь маска. Под ней – византийское коварство и жестокость древних гуннов.

– Мне кажется, вы преувеличиваете…

– Скорее преуменьшаю. С царём, надеюсь, никаких проблем не будет?

– Я уже докладывал… В окружении русского монарха не осталось ни одного лично преданного ему человека, способного на активное, организованное сопротивление. Николай II оказался чрезвычайно падок на правильно оформленные, вовремя преподнесенные слухи и сам удалил от себя всех, кто мог бы помешать нашим планам.

– Дай-то Бог. Правильное решение отличается от неправильного тем, что впоследствии не удивляет. Надеюсь, что изумление станет естественным состоянием аборигенов в ближайшее время, а нас минует чаша сия…

Глава 33. Революция начинается

– Ой, лышенько! – охнула Аграфена и бросилась к проснувшемуся от грохота, закричавшему Мишутке.

Гордей Фомич скрипнул зубами и запрокинул голову, больно стукнувшись затылком о стенку.

– Всё! Те, кто колотит снаружи по двери, услышали и не уйдут.

Безотрадную догадку городового подтвердила новая серия ударов по ставням и торжествующий голос из-под окна:

– Да тут они! Притаились токмо, гады! А ну, выходь, кровопийца!

Полицейский горько усмехнулся в усы: «Вот и попал ты в кровопийцы, Гордей! И ведь не грабил, не убивал, мзду не брал, лихоимством рук не испачкал.»

В деревне Мамаевщине Новгородской губернии, откуда был родом Гордей Фомич, «городовых» шутливо причисляли к нечистой силе, мол, в лесу живет леший, в воде – водяной, в доме – домовой, а в городе – городовой. Но чтобы кровопийцами называть – такого не было…

– Аграфена, хватай детей, в кладовку и сидеть там тихо, пока не уйдут ироды, – по военному скомандовал Гордей жене, хотя прекрасно понимал – не пронесет, не тот настрой у налетчиков… Они не добычи – крови жаждут. Ах, как же он прогадал, не послушался вчера партикулярно облачённого офицерика, так настойчиво предлагавшего не испытывать судьбу, вместе с семьей брать пожитки и отправляться на постой в ближайшую тюрьму. То ли офицер ему не понравился, то ли «семья» и «тюрьма» в голове городового никак не стыковались… Скорее всего, он не мог поверить, чтобы вот так просто, ни с того, ни с сего его пришли убивать совершенно незнакомые люди. Все, кто знал Гордея, слова дурного ни в глаза, ни за глаза сказать не могли. Не поверил, стало быть, городовой армеуту, а зря…

– Гордей Иванович! Не таись! – прозвучал до боли знакомый голос.

– Фролка, ты что ли, сукин сын? – откликнулся полицейский.

– Угадал, Гордей Иванович, – радостно прозвенело под окошком, – а я думал – не признаешь, кого в цугундер давеча определил.

– У меня, Фрол, работа – таких, как ты, шельм, в околоток таскать, – усмехнулся Гордей и аккуратно, чтобы не было слышно снаружи, достал из потертой кобуры старенький, потерявший воронение наган.

– Ты открой дверь, Гордей Иванович, – голос прозвучал с угрозой, – погутарим, побалакаем, да и выясним по-свойски, кто из нас шельма, а кто туз бубновый…

– По-свойски с тобой волк тамбовский разговаривать будет, а я предлагаю подобру-поздорову своих подельников собрать, восвояси умотать, да и спрятаться понадёжнее, авось и пронесёт. Ты ж не за идею, не за энту самую революцию. Ты же за свою шкуру мстить пришёл, гопник лиговский.[73]

– Ах ты, барбос шелудивый![74] – собеседник за окном начал терять терпение. – А ну открывай! Хуже будет!

– Знаю, что будет, потому и не открываю, – усмехнулся Гордей, проверив наличие патронов в барабане.

– Посторонись, – загудел кто-то басовито за окном, и хлипкая дверь содрогнулась, перекосившись от удара.

Сверху за шиворот посыпалась штукатурка. Гордей одним движением поднялся на ноги, выставил мушку на уровень, где должны были находиться головы незваных гостей, подумал и приподнял ствол немного выше. «Не хочу брать грех на душу!» В глубине сознания всё ещё не верил, что его пришли убивать. Надеялся, что своей решительностью отпугнёт лихих людей, сгрудившихся за дверью.

«Бах! Бах!» – гулко разнеслось по квартире. Взвизгнула жена. Мишутка ещё больше разошёлся, и даже старшая, стойкая и не по-девичьи храбрая Настёна начала громко всхлипывать. Налётчики ссыпались с крыльца, загомонили меж собой матерно, потом затихли… Ушли? Нет, двое остались караулить. Их тени падали на лежалый снег траурными лентами. Гордей присел рядом с дверью, оперся спиной о наличник, закрыл глаза. Надо прийти в себя, подумать, как незаметно выбраться из собственного дома, превратившегося в западню…

Всего два года назад он, бравый унтер, оклемавшись после ранения под Танненбергом, подал высочайшее прошение на работу в полиции и выдержал вступительные экзамены, от которых кипел и плавился мозг.

Кандидаты на должность городовых должны были ответить без запинки на любой из восьмидесяти вопросов, связанных с полицейским делом. Следовало твердо знать, «…что каждому городовому необходимо, чтобы оправдать свое назначение» и что ему воспрещается на посту; что делать, услышав продолжительный свисток, и в каких случаях можно бесплатно взять извозчика. Порядок зажигания фонарей и езды по улицам, ремонта домов и вывоза нечистот, «забора нищих» и перевозки мяса, правила наблюдения за порядком на улице, за газетчиками и разносчиками, за питейными заведениями и публичными домами – это и многое другое городовой был обязан держать в голове. Как действовать на пожаре и при наводнении, «…если заметит человека, выходящего из какого-нибудь дома с узлом в ночное время», «…если в квартире кто-либо повесится», «…если на посту его появится бешеная собака и кому-нибудь причинит покусы».

Не менее объёмная Инструкция городовым насчитывала 96 параграфов и начиналась с того, что обязывала полицейских «…вести себя всегда прилично своему званию», строго запрещала «…входить в форме без служебной надобности в питейные и трактирные заведения», а также «…принимать от обывателей какие бы то ни было подарки деньгами или вещами». Предписывалось заботиться о «добром имени и чести своего звания», соблюдать личную нравственность, а также предотвращать «непристойные поступки». Завершался руководящий документ предписанием «…не допускать постилки соломы у домов, где есть больные, без разрешения…».

Дорожное движение тоже заботило полицейских. Согласно Инструкции, постовой следил за тем, чтобы подводы «…держались правой стороны и объезжали городовых». Что же касается грозного слова «запишу», то говоря современным языком, оно означало составление протокола о нарушении правил дорожного движения.

После экзамена – торжественное построение и присвоение первого чиновничьего титула. Гордей стоял правофланговым, косясь на своих новых коллег, ибо не был обижен ростом и статью. Набирали городовых из отставных солдат, драгун и егерей, поголовно из простого народа – рабочих, крестьян, очень редко – из представителей интеллигенции или обедневшей мелкой буржуазии. С этой минуты они все вместе переходили в другое сословие. Событие волнующее и торжественное. Согласно «Табели о рангах», городовой соответствовал низшему – четырнадцатому. Но для вчерашнего простого солдата это было несомненное повышение, соответствующее мичману на флоте, корнету в кавалерии, хорунжию у казаков, прапорщику в пехоте…

Из кладовки выглянула Аграфена, показала свой любопытный носик дочка. Сынишка затих, убаюканный мамой и старшей сестрой. Гордей, ни слова не говоря, нетерпеливо махнул рукой, и обе головы послушно спрятались. На улице пока тихо, но это вряд ли надолго. Скоро опять начнется. Он закрыл глаза и снова перед ним понеслись воспоминания недавнего прошлого…

Служба городового – не сахар. Постовой с гвардейской выправкой радовал начальственный глаз, поэтому неудивительно, что его ставили на самом виду, а менее представительных коллег задвигали на второй план. На посту приходилось стоять в три смены по шесть часов. Если требовалось отлучиться, постовой вызывал двух дворников: одного оставить вместо себя, а другого послать в участок с объяснением причины ухода с поста.

Сменившийся от службы не освобождался. Следующие шесть часов он числился «подчаском». В этом качестве его могли определить на дежурство при участке или послать в наряд, приказать конвоировать арестантов или снова заступить на пост, чтобы подменить заболевшего товарища. В лучшем варианте, городовой, не получивший никакого назначения, был обязан безотлучно находиться дома на случай экстренной необходимости. При пожаре, например, городовые спешили на место происшествия для организации оцепления и охраны имущества погорельцев.

И за всё это – сто пятьдесят рублей в год. Невеликие деньги, почти в два раза меньше, чем у низшего городского чиновника Российской империи. Городовые жили несколько лучше рабочих, но положение их было таким же бедственным, повышение цен и дефицит били по их семьям ничуть не меньше пролетарских.

Государство экономило не только на зарплатах. Снаряжение городовых тоже не отличалось высоким качеством. Для городской полиции закупались самые дешевые сабли. Всем полагались казённые револьверы, но их не хватало, и многие носили пустую кобуру. Что было у каждого стража порядка, так это свисток! «Полезнейший» инструмент в борьбе с преступниками…

Отсутствие необходимого правоохранителям снаряжения начальство заменяло душеспасительными беседами. Для того чтобы полицейские периодически освежали приобретенные знания, а также для разъяснения вновь издаваемых распоряжений, Санкт-Петербургский градоначальник генерал-майор Драчевский счел необходимым проведение занятий с околоточными надзирателями и городовыми аж два раза в неделю, разумеется, в свободное от службы время, где лично зачитывал Устав Благочиния для полиции от 8 апреля 1782 года, подписанный и обнародованный Екатериной II. Особо нравились градоначальнику «Правила добронравия»:

«1) не чини ближнему, чего сам терпеть не хочешь;

2) не токмо ближнему не твори лиха, но твари ему добро колико можешь;

3) буде кто сотворил обиду личную, или в имении или добром звании, да удовлетворит по возможности;

4) в добром помогите друг другу, веди слепого, дай кровлю невинному, напои жаждущего;

5) сжалься над утопающим, протяни руку помощи падающему;

6) блажен кто и скот милует, буде скотина и злодея твоего споткнется – подыми ее;

7) с пути сошедшему указывай путь.»

Каждый раз генерал начинал свою лекцию с этих богоугодных постулатов, а заканчивал анафемой на головы анархистов, социалистов-революционеров и прочих карбонариев, предупреждая полицейских об их кровожадности. Но жизнь не всегда совпадала с предостережениями начальства, и первую кровь городового Гордей увидел совсем по другой, не революционной причине.

Получив офицерские погоны, корнет Марченко и князь Вачнадзе возвращались на лихачах из ресторана. Произведение в офицеры было отмечено обильным возлиянием. Не в силах сдержать переполнявшую их радость, юноши оглашали спящие улицы громким пением, пока на углу Владимиро-Долгоруковской улицы и Чухлинского переулка оно не прервалось окриком городового, велевшего прекратить безобразие.

– Не знаешь, с кем говоришь, невежа?! – моментально взбеленились «певцы», когда сквозь алкогольный туман до них дошло, что их, настоящих офицеров, поучает какой-то полицейский, да к тому же нижний чин.

– Виноват, ваше благородие! – отдал честь городовой. – А только будьте добры не нарушать тишину – не полагается по закону!

Городовой 1-го разряда Василий Кулешов из своих прожитых сорока семи лет двадцать отстоял на посту, поэтому знал назубок: «На обязанность полиции возлагается смотреть, чтобы по улицам и переулкам пьяных не было, и чтобы те, которые по улицам и переулкам кричат и песни поют, ночью в неуказанные часы ходят и в пьяном виде шатаются, были забираемы и отсылаемы под стражу». Каких бы благородных кровей ни был ночной гуляка, а нарушать «общественную тишину» никому не позволено. На то она и ночь, чтобы люди отдыхали без помех. По летнему времени окна у всех открыты, поэтому любой шум может нарушить покой обывателей.

Однако вежливость постового привела к обратному результату. Офицеры, почувствовав себя окончательно оскорбленными, соскочили с пролетки и накинулись на городового с кулаками. Позже, на суде, свидетели утверждали, что от зуботычин Кулешов неоднократно падал на землю, но каждый раз поднимался и, прикладывая руку к козырьку фуражки, неизменно повторял: «Драться не полагается».

Дворники и ночные сторожа свидетельствовали, что офицеры, окончательно войдя в раж, выхватили сабли, и корнет Марченко заправски рубанул городового, даже не пытавшегося защититься или уклониться от удара. Кулешов упал, истекая кровью. Ему пытались оказать медицинскую помощь, но по дороге в больницу он скончался…

Военный суд признал обоих офицеров виновными в буйстве. Корнету Марченко при «увеличивающих вину обстоятельствах» определили четыре месяца ареста с последующими ограничениями прав по службе. Подпоручика князя Вачнадзе приговорили к двум месяцам пребывания на гауптвахте. Гражданский иск вдовы о выплате содержания на пятерых детей, оставшихся сиротами, был отклонен.[75]

С тех пор Гордей относился ко всем офицерам с тайной, устойчивой антипатией, оттого и не поверил предупреждению одного из них. И вот как случилось…

– Эвона как мы их! – раздался торжествующий голос с улицы, и в доме отчетливо запахло керосином.

«Палить собираются, ироды! – мелькнуло в голове Гордея. – Это ж они, стервецы, весь дом сожгут вместе с постояльцами!» Вскочив на ноги, он резким движением отбросил засов и, взведя револьвер, шагнул в городскую предрассветную темноту.

* * *

Невысокий, ладно сложенный интеллигентный господин в шикарной бобровой шубе с широкими отворотами и шапке-татарке, подбитой овчиной, ни дать, ни взять – купец первой гильдии, брезгливо переступил лежащее посередине проезда тело и быстрым шагом подошёл к здоровяку в малахае, орудующему у костра неправильной продолговатой формы. Морщась от настырного запаха палёного мяса, с силой ткнул его в спину, чуть не отправив в огонь, и спросил, задыхаясь от гнева:

– Извольте ответствовать, что за аутодафе вы тут устроили? Почему так долго возитесь?

– Дык ён почал по нам из револьверта палить, вот робята и озлобились, – огрызнулся здоровяк, мотнув головой в сторону костра, где в сизых сполохах угадывалось человеческое тело.

– Тупицы! – прошипел «купец», - мясники! У нас еще больше пятнадцати адресов, а они тут святую инквизицию изображают… Доложить о потерях!

– Фролку – наповал, ещё двое пораненых. Нам бы подмогу, барин! У меня только трое осталось…

Респектабельный господин, не отвечая, открыл гроссбух, поискал глазами номер дома, сделал пометку напротив нужного адреса, отметив краем глаза внезапное, очень интенсивное движение со стороны проспекта. Сверкнула выстрелами темнота, слитно грохнул залп, повалив здоровяка в снег, словно сноп. Один из его подчиненных взвизгнул и ломанулся к открытой двери, а потом кто-то невидимой рукой шваркнул господина в шубе дубиной по ноге и по макушке, погрузив мир во мрак.

* * *

– Ну что тут у нас, Александр Семёнович? – молодцеватый офицер в штатском, с кавалерийской выправкой и внешностью – высокими сапогами, бекешей, гусарскими усами, сбитой на затылок папахой – нагнулся над таким же, как он, военным, только безусым и одетым во всё чёрное – кубанку, кожаную куртку, галифе.

– Не успели, четверть часа не хватило, – с горечью констатировал собеседник. – Городового сожгли живьём, привязали к кушетке, облили керосином… Жену и девочку зарезали, грудничку просто раздавили каблуком череп…[76]

– Остался кто живой из душегубов? – скрипнул зубами Балахович.

– Вот этот, – мотнул головой подпоручик Надольский, указывая на разметавшееся по драной шубе тело, – ногу прострелили, черепушку царапнули, но шевелится, сволочь, дышит.

На крыльце из чёрного зева опустевшего жилища появилась согнутая пополам фигура, нырнула в сугроб с гортанными звуками, забилась в конвульсиях. Кавалерист подошёл к содрогающемуся в рвотных спазмах телу, присел, подхватил на перчатку горсть снега, протер лицо молодого рабочего, приданного на усиление, а фактически на обучение боевой организацией РСДРП(б).

– Смотри-смотри, Федя, это тоже революция. А ты думал, какая она? Всем свободы, пряников, и чтобы никто не ушёл обиженным? Нет, товарищ Фёдор. Такая революция бывает только в книжках. А в нашем грубом, несовершенном мире она обязательно измажется в грязи и крови. Невинных, погибших и обездоленных будет в разы больше, чем виноватых.

– Откуда вы знаете? – прохрипел, захлёбываясь, молодой дружинник.

– Рассказывал один хороший человек. Подробно и обстоятельно… И всё, о чём он предупреждал, сейчас сбывается в точности…

Балахович подошел к лежащему обладателю дорогой шубы, перевернул его на спину, терпеливо дождался, когда прекратится стон.

– Я ранен! Меня надо доставить к врачу! Срочно!

– Вот сейчас ответишь на пару вопросов и поедем. Кто таков? По чьему приказу творите самосуд? Где находится штаб всего этого непотребства?

– Вы делаете ошибку! Революцию не остановить!..

– Я и не собираюсь. А вот останавливать насильников и убийц сам Господь велел.

– Да у них тут целая бухгалтерия, – присвистнул стоящий сзади Александр Надольский, подобрав гроссбух и подсвечивая фонариком графлёные листы, – адреса, фамилии, приметы, даже семьи и друзья перечислены в особой графе. Хорошо подготовились!

– Ну так как, господин хороший, будем отвечать на вопросы, или оставить вас тут наедине с рассерженными обывателями? Скоро они опомнятся, осмелеют, выйдут на улицу, обнаружат вас и результат вашей революционной деятельности…

– Лучше пристрелите…

– Точно? – Балахович вытащил револьвер, взвёл курок.

Лежащий на земле революционер с внешностью купца первой гильдии зажмурился.

– Знаешь что, Станислав Никодимыч, – Надольский положил руку на оружие поручика, – не будем спешить выполнять пожелание этого упыря, – сделаем наоборот. Увезём, спрячем и пусть с ним Айболит разбирается. Он и не таких лечил. Чувствую, что эта птица может интересные песни петь, если к ней подход найти.

– А ты, пожалуй, прав, Александр Семёнович, – не без сожаления спрятал револьвер Балахович. – Грузите это революционное сокровище и отправляйте на базу. А нам пора снимать посты и оттягиваться к шверпунктам. Скоро начнётся…

Глава 34. Железная рука

На фоне лохматого февральского неба, лижущего шершавым языком трубы питерских доходных домов, Литовский замок, перестроенный в тюрьму почти сто лет назад, выглядел диковинным зверем, примостившимся у пересечения Мойки и Крюкова канала. Словно два кошачьих глаза, на центральной полукруглой башне оранжевым светом горели узкие крепостные окна, высокие сугробы выстлались по брусчатке гигантскими узловатыми лапами, а у макушки, словно хвост мифического чудовища, шевелились по ветру хлопья печного дыма, неестественно белого в предрассветной мгле.

Как старый рыбацкий якорь – сетями, замок был окутан мистическими преданиями. Среди карточных игроков существовало поверье – удача посетит лишь тех, кто играет вблизи жилища палача, а по легенде, заплечных дел мастер обитал именно в Литовском замке. Возможно поэтому, а скорее всего – по воле случая, городские шулеры облюбовали два игральных притона вблизи замка, в доходных домах на углу Тюремного переулка и Офицерской улицы.

Другое пугающее предание связывали с установленными на крыше тюремной церкви скульптурами ангелов, несущих кресты. По рассказам посвященных в тайну, один из них покидал свой «пост» и обходил тюрьму. Арестанты знали: тот, в чью дверь ангел постучится, будет казнен. Скульптуры ангелов были установлены таким образом, что заключённым, впервые выходившим во двор, казалось, будто небесный посланник едва выдерживает тяжесть креста. Сидельцы верили – когда он уронит свою ношу, узники будут освобождены.

В ночь с 27 на 28 февраля таинственный облик старинного здания окаймляли десятки костров, абсолютно необитаемых и безлюдных, а потому неестественно зловещих, разожжённых по периметру на удалении сотни шагов. Кто их разжёг и для какой цели – не ведали даже вездесущие дворники. Погода была морозная, февральский питерский ветер продувал даже самую надёжную одёжку, и к этим источникам тепла стягивались штурмовые отряды и сочувствующие лица.

– Станислав Никодимыч, смотри-смотри! – почему-то шёпотом возбужденно шептал Надольский, стоя у самого парапета круглой башни. – Сработало! Летят на огонёк, словно мотыльки! Ай да Айболит, ай да голова!

Из предрассветного сумрака, окутавшего замок, подсвеченные кострами улицы просматривались прекрасно, зато стоящим у яркого огня невозможно было увидеть, что творится в помещениях и на крыше здания, соблюдающего почти идеальную светомаскировку.

– Резервисты, – презрительно хмыкнул стоящий рядом Балахович, – непуганые, необстрелянные. Как говорит Айболит – массовка. А где наши клиенты – отсюда не разглядеть. Давай команду засаде – пусть начинают. Мы подождём.

Одно из окон круглой башни несколько раз мигнуло и погасло. Два подтянутых, крепких господина, сидевших в игорном зале в здании напротив, синхронно поднялись, откланялись и торопливо спустились по парадной лестнице. Приняв у швейцара шляпы, трости и объемный саквояж, вышли на свежий воздух, свернули в ближайшую подворотню и через минуту вышли из нее преображенными в солдатских шинелях и лохматых папахах, неотличимые от сотен других служивых, понемногу заполняющих улицы.

– Знаешь, Лёха! – негромко бубнил в спину младшему Пунину фон дер Лауниц, продираясь сквозь уплотняющуюся людскую массу, – всю войну меня преследовала внутренняя неудовлетворенность. Эта проклятая необходимость убивать совершенно незнакомых людей, не сделавших лично мне ничего плохого… Даже в отставку хотел подавать, сославшись на пошатнувшуюся психику, пока Айболит не показал в болотах под Ригой, как можно бить противника, не превращаясь в мясника…

– А тебя не смущает, Серега, что за это искусство нас и турнули из армии без прошения и мундира? – общаясь с боевым товарищем, Пунин не забывал внимательно всматриваться в лица митингующих. – И что это за чистоплюйство? Мы пошли на войну, чтобы убивать!

– Нет, Лёшка! – голос фон дер Лауница окреп и приобрел металлический оттенок, – мы пошли на войну, чтобы одержать верх над противником! А победить можно по-разному! Усеять поле трупами или уколоть шпагой в сердце дракона. Результат один, но мне почему-то по нраву второй вариант… Вот, например, сегодня… Что стоило поставить на крыше пять пулеметов и нафаршировать свинцом всех, собравшихся на площади? Но мы этого не делаем, не превращаем нашу работу в скотобойню, ходим, ищем зачинщиков… А когда найдём…

– Считай, уже нашли, – поднял руку Пунин и остановился, упёршись взглядом в приметную крепкую фигуру в кожаной тужурке и железнодорожной фуражке. Мужчина никаким боком не походил ни на студента, ни на машиниста. Есть в облике профессионального военного мелкие, но выразительные детали, вылезающие из любой гражданской упаковки – осанка, выработанная многочасовой строевой подготовкой, искусный хват оружия, тщательно подогнанная обувь и одежда, не терпящая штатской неряшливости, особенный взгляд, постоянно оценивающий расстояние до цели и наиболее эффективный способ поражения оной. По этим деталям подпоручик безошибочно узнал в толпе штурмовиков, а они точно так же идентифицировали его и лихорадочно пытались определить – свой или чужой. Времени для действий по заранее утвержденному плану – разведать, доложить, получить дальнейшие инструкции – не оставалось.

– Товарищи! – взвился и зазвенел над толпой молодой, но закаленный на фронте голос Сергея фон дер Лауница, взобравшегося на парапет набережной и отчаянно размахивающего красной повязкой, как флагом, – от имени боевой организации Российской социал-демократической партии большевиков приветствую вас, а в вашем лице – весь революционный гарнизон Петрограда! Ура!

Напряженные лица штурмовиков разгладились. В головах сложилась мозаика из доступной информации о наличии среди большевиков боевых офицеров и появлении их вблизи тюрьмы, где томились революционеры-подпольщики. Они прекратили созерцать воодушевленное серёгино лицо и вернулись к своей работе – рекогносцировке местности перед штурмом.

– Враги вокруг нас! – вещал тем временем с парапета фон дер Лауниц, – наша боевая организация выяснила, что совсем недалеко, в одном квартале отсюда, на винных складах купца Чепушилина «фараоны» устроили засаду и готовы в любой момент нанести удар!

При упоминании винных складов массы всколыхнулись, забурлили, потянулись к оратору, утроив внимание.

– Предлагаю немедленно пойти туда и вычистить всю реакционную сволочь, чтобы никто не мог ударить нам в спину и помешать освобождению томящихся в застенках товарищей!

Многоголовая толпа загомонила, массы перешли в движение. Папахи, фуражки и картузы образовали водовороты, выбрасывающие центробежной силой хвосты в близлежащие улицы и переулки.

– За мной товарищи! Ура! – Серега соскочил с парапета и бросился в голову стихийно образующейся колонны.

– Ни дать, ни взять – генерал Моро, – усмехнулся Пунин вслед пробегающему другу, – только белого скакуна не хватает…

– Оставляю тебе непьющих, – крикнул на ходу фон дер Лауниц, припустив что есть мочи вслед мятущимся от нетерпения революционным массам.

– Спасибо тебе, Серёжа, душевный ты человек, – пробормотал Пунин, прячась за плотным людским потоком от пристального взгляда штурмовиков, сворачивая за афишную тумбу и нащупывая под шинелью тяжёлую ребристую рубашку ручной гранаты.

* * *

Двухэтажное здание полицейского архива по набережной Екатерининского канала № 103 в это же время подверглось нападению силами малочисленными, но более мотивированными и подготовленными. Никаких долгих сборов и митингов. Никаких демонстрантов и толпы зевак. Малые штурмовые группы неслышно продвигались вдоль подковообразного канала, занимая здания напротив архива. Они брали на прицел окна и двери, готовились по команде взломать замки, ворваться внутрь к вожделенным полицейским картотекам и уголовным делам, компрометирующим криминальную шпану, нацепившую красные повязки, и планирующую продолжить гоп-стоп на другом, высоком политическом уровне. Все роли расписаны заранее. Планы здания, размещение хранилищ изучены и распределены между участниками штурма. Охраной из четырех пожилых сторожей можно пренебречь. Командир штурмовой группы с тонкими острыми усиками на холёном лице одобрительно улыбается и командует с заметным французским акцентом, грассируя и переходя на грудные регистры, чтобы не сорвать голос. – Вперёд! Атака! Давай-давай! Бистро!

Не успела затихнуть команда на штурм, как набережная волшебным образом преобразилась. Ночь превратилась в день. С неба упали и заскакали по снегу разноцветные комки огня, другая их часть взмыла к тучам, заливая близлежащий квартал бледно-мертвенным светом. Под самой крышей соседних с архивом зданий зажглись мощные корабельные прожекторы, перекрестившись перед входом в архив, слепя и не давая поднять глаз. Одновременно с фейерверком, синхронно, как швейные машинки, заработали станковые пулеметы, выкашивая перекрестным огнем с крыш соседних зданий всё пространство перед полицейским управлением.

– Засада! Бежим! – раздался первый панический крик, пресеченный пулеметной очередью.

Сгрудившаяся под входным козырьком штурмовая партия, решившая пробиться внутрь здания и избежать свинцового дождя, рассеялась после взрывов нескольких гранат, брошенных из окон второго этажа.

Короткий бой, как удар клинка, закончился за пару минут. Ещё догорали на проезжей части сигнальные ракеты, бились в конвульсиях умирающие штурмовики, а их командира уже скрутили и волокли в полицейское управление два плечистых казака без погонов и знаков различия.

– Отпустите немедленно! Вы не имеете права! Я – дипломат! Французский подданный!

– А ну-ка, Никитич, подними француза!

Взгляд пленника уткнулся в пенсне, обладатель коего, не похожий на полицейского или простолюдина, с интересом разглядывал потрёпанную, но гонористую добычу.

– Кто таков? Что здесь делаете?

– Помощник атташе, капитан французской армии Дальберг! С кем имею честь?

– Отставной поручик Грибель, к вашим услугам. И что в пять утра у архива полицейского управления России делает французская разведка?

– С чего вы взяли? Да как вы смеете!.. Вы обязаны немедленно сообщить!..

– Вам, капитан, тошно станет от широты моих полномочий, если вы ознакомитесь с ними подробнее, – перебил Грибель пунцового француза. – Я, безусловно, сообщу, кому следует, но сейчас просто не имею права отпустить столь высокопоставленную особу гулять по ночному Петрограду. Как видите, в городе неспокойно. Никитич – определи господина дипломата в отдельную комнату для гостей с надежными решетками на окнах и засовом на дверях снаружи. Отдыхайте, капитан, утро вечера мудренее. Честь имею!

* * *

В эту ночь скромная квартира управляющего издательством «Жизнь и знание», члена редколлегии газеты «Правда» Владимира Дмитриевича Бонч-Бруевича на Херсонской улице по плотности генералов на квадратный метр превзошла Ставку верховного главнокомандования. Его брат, генерал-майор, начальник Псковского гарнизона, удобно разместился в кресле под оранжевым торшером, двое его коллег – начальник эвакуационного и по заведованию военнопленными отдела ГУГШ генерал Потапов и помощник начальника штаба Верховного главнокомандующего генерал Клембовский – оккупировали кресла у крошечного игрального столика с коньяком и немудрёной закуской. Высокопоставленные офицеры внимательно слушали ещё одного генерала – революционного. Михаил Сергеевич Кедров, потомок старинного рода, записанного в 6-ю книгу русского дворянства, являлся непререкаемым авторитетом российской секции РСДРП(б), имея статус лица, особо приближенного к безусловному лидеру партии – Владимиру Ильичу Ленину. На партийных вечеринках в Швейцарии Кедров, развлекая вождя игрой на фортепиано, как губка впитывал чеканные постулаты Ленина о государстве и революции, мог наизусть цитировать его статьи на немецком и русском языках, но своей непримиримостью и радикализмом превосходил самого Ильича и большинство его соратников.

– Уважаемый Николай Михайлович, – обращаясь к Потапову, мягко и настойчиво говорил генерал подполья, – я вынужден бросить все свои дела на Кавказском фронте и срочно добираться в столицу, чтобы ещё раз повторить то, о чем мы с вами уже договаривались. Нельзя мешать революции! Не стоит препятствовать законному, священному праву угнетенных трудящихся расправляться с палачами и сатрапами, даже если эта инициатива исходит не от нашей организации.

– Так мы и не препятствуем, – пожал плечами Потапов и выжидательно посмотрел на Клембовского. – Правда, трудящимися в этом деле и не пахнет. По данным разведки, ликвидацией жандармов и… других контрреволюционных персон занимаются специальные диверсионные группы неизвестного происхождения и подчинения, состоящие из боевиков, имеющих фронтовой опыт, и уголовников, хорошо ориентирующихся в городе…

– Это абсолютно неважно! – перебил генерала Кедров. – Полное и решительное разрушение государственных институтов самодержавия – архиважное и ответственное дело. Мы готовы объединиться даже с дьяволом, если он соизволит принять участие в революции. Помогать, а не препятствовать… И вдруг появляются какие-то офицерские отряды монархистов, защищающие жандармов, организуется упорное очаговое сопротивление…

– В любом случае, наши армейские службы не имеют к этому никакого отношения, – быстро парировал генерал Бонч-Бруевич…

– Насколько мне известно, упомянутые офицеры не находятся на действительной военной службе и никаким образом не могут быть отнесены к монархистам. Задачу они решают не политическую, а гуманитарную, спасая жизни обычных городовых, в 99 случаях из 100 – выходцев из крестьян и рабочих, – добавил генерал Клембовский.

– Все, сочувствующие нашей партии, обязаны оказывать содействие любому человеку или организации, ставящей перед собой цель физической ликвидации существующего строя, неотъемлемой частью коего являются жандармы и полицейские! – отчеканил Кедров, словно с трибуны.

– Но, Михаил Сергеевич! – попытался возразить Потапов, – большевики ведь не проповедуют террор, в отличии от эсеров..

– Как вы не понимаете, – не дал договорить генералу революционер, – это же другое! Совсем другое! Ещё в 1901 году Ленин написал:

«Принципиально мы никогда не отказывались и не можем отказываться от террора. Это – одно из военных действий, которое может быть вполне пригодно и даже необходимо в известный момент сражения».[77]

А после погибшей, но не забытой революции 1905 года, добавил:

«Начинать нападения, при благоприятных условиях, не только право, но прямая обязанность всякого революционера. Убийство шпионов, полицейских, жандармов, взрывы полицейских участков, освобождение арестованных, отнятие правительственных денежных средств для обращения их на нужды восстания, – такие операции уже ведутся везде, где разгорается восстание.[78]

Социал-демократия должна признать и принять в свою тактику этот массовый террор, разумеется, организуя и контролируя его. мы должны звонить во все колокола о необходимости смелого наступления и нападения с оружием в руках, о необходимости истребления при этом начальствующих лиц и самой энергичной борьбы за колеблющееся войско… Наступление на врага должно быть самое энергичное; нападение, а не защита, должно стать лозунгом масс, беспощадное истребление врага – станет их задачей».[79]

– Кхм, – закашлялся Клембовский. – Однако мы в некотором роде и есть начальствующие лица… И что, нас тоже необходимо того…?

– Владислав Наполеонович, – Кедров недовольно поморщился, – прекратите фарисействовать, а то мы с вами докатимся до «открытия», что в руководстве социал-демократической рабочей партии практически отсутствуют рабочие, зато полным полно дворян. Мы же умные, культурные, образованные люди и прекрасно понимаем, что пролетариат – инструмент для смены правящих элит. Мы можем сколь угодно обещать рабочим включить их в органы народного управления, убеждать, что именно они являются гегемоном, но реальные властные рычаги после революции будут совсем у других людей – подготовленных, закаленных профессиональных революционеров, вооруженных передовой научной теорией марксизма-ленинизма, никому неподотчётных и неподсудных. Кстати – именно об этом подробно и обстоятельно писал Ленин в своей фундаментальной работе «Что делать?».

– Следовательно, обещание установить диктатуру пролетариата – обман? – вздёрнув бровь, спросил Потапов.

– Нет, конечно, – добродушно ответил Кедров, – политическая хитрость в другом. Диктатуру устанавливают не для защиты завоеваний революции. Наоборот! Революцию устраивают, чтобы установить диктатуру.[80] А пролетариат – злой и неграмотный, решительный и доверчивый – идеальный класс, позволяющий от его имени проводить любые социальные эксперименты! И не надо чистоплюйствовать. Тирания – необходимое условие коренного преобразования общества. Именно поэтому оправдан и даже полезен политический террор, включая уничтожение полицейских, жандармов, чиновников, безжалостная ликвидация непокорных и несогласных, то есть контрреволюционеров. Народ, избалованный ленивым, инфантильным самодержавием, должен почувствовать – пришел хозяин, и теперь всё будет, как надо – правильно! Белинский писал Боткину: «Люди так глупы, что их насильно надо вести к счастью. Да и что кровь тысячей в сравнении с унижением и страданием миллионов». Так вот, это он писал про нас! Революция не делается в белых перчатках, она безжалостна к угнетателям и их клевретам, а у вас даже Распутин, это исчадие ада, до сих пор ходит по земле!

– Он уехал из Петрограда, мы проследили.

– Он никуда не должен был уезжать!

– Разведка не занимается политическими убийствами.

– Не кокетничайте, вам не идёт. Я знаю, с каким заданием вы посылали своего агента …

– Ротмистра обнаружили застреленным на полустанке недалеко от Сестрорецка вместе с двумя убитыми соглядатаями, работающими на британскую разведку…

– Вы хотите сказать, что Распутин мог один уничтожить трёх офицеров?

– Его кто-то прикрывает…

– Ладно. Забудем! Что мы будем танцевать па-де-де вокруг одного очень мерзкого человека? Решается судьба страны, а может и всей цивилизации…

– Его прикрывает ваш человек, – взял слово Клембовский. – Фамилия Джугашвили вам о чём-то говорит?

– Коба? – удивился Кедров. – Хотя… Последнее время он ведёт себя очень странно… Я списывал это на усталость, необходимость прийти в себя после ссылки… На нервную обстановку вокруг… Хорошо, я разберусь с этим, а вас прошу о помощи совсем в другом деле, не предусматривающем тайные операции плаща и кинжала. Дело в том, что после неожиданной трагической гибели товарища Шляпникова я остался без связи с нашими американскими и британскими союзниками, а сейчас назрела историческая необходимость согласовать с ними дальнейшие действия…

– А Распутин?

– Никуда не денется. Займемся им в общем порядке после свержения самодержавия.

___________________

Историческая справка:

1. Генерал Клембовский приветствовал как Февральскую, так и Октябрьскую революцию. Однако своим среди революционеров так и не стал. Весной и летом 1918 года находился в тюрьме в качестве заложника советской власти. Затем был освобожден и принят на службу в РККА. С мая 1920 года – член Особого совещания при Главкоме РККА под председательством своего бывшего командира А.А.Брусилова. 30 июня 1920 года был арестован чекистами в штабном вагоне. Умер в Бутырке после 14-дневной голодовки. Обвинение Клембовскому за год пребывания в тюрьме так и не было предъявлено.

2. Михаил Сергеевич Кедров с 1918 года по приказу наркомвоенмора Троцкого назначен командующим Северным фронтом. На военном поприще не преуспел, был переведен на службу в ВЧК, где нашёл себя, как непримиримый и радикальный борец с контрреволюцией. Первый заместитель начальника Иностранного отдела ГУГБ НКВД СССР Борис Берман вспоминал: «Мне показалось, что Кедров помешался. Если б вы послушали, как он допрашивает своих арестованных, без всякой логики и смысла, – вы бы решили, что его надо гнать из следователей. Но некоторых он раскалывает быстрее, чем самые лучшие специалисты. Странно, – похоже, он имеет какую-то власть над ними…».

М. С. Кедров был арестован 4 апреля 1939 года, расстрелян 1 ноября 1941 г. Место захоронения неизвестно.

Глава 35. Есть такая партия!

Снос царской власти, казавшейся ещё вчера незыблемой, в феврале 1917 происходил по тому же сценарию, что в 21 м веке окрестят «цветной революцией». Журналисты будущего назвали бы события тех дней революцией Красных Бантов. Кумачовые потоки залили столицу Российской империи! Яркая ткань украшала студенческие и солдатские шинели, шубы и бекеши, папахи и картузы, трепетала на штыках и в гривах лошадей. Красные пятна в сером февральском Питере выглядели празднично, нарядно, слегка напоминая кровь… Восторженная публика воспринимала их, как освобождение от тоскливого быта, военных тягот, личных неурядиц. Этот революционный атрибут, как символ обновления и надежды на лучшее, принадлежности к сражающимся за всё хорошее против всего плохого, в те дни носили все. Смело можно заключить, что революция Красных Бантов получилась скоропостижной, всеобщей и всеобъемлющей.

Если внимательно проанализировать процесс курощения плюшевого Никки, никакой принципиальной разницы с низвержением «сатрапов» Милошевича, Хусейна, Каддафи не найдёте. Всё начиналось попытками подружиться с англосаксами, продолжилось очень похожими управляемыми массовыми волнениями в столицах, а финиш… Впрочем, в феврале ещё ничего не закончилось, и Джордж Лэнсбери, главный редактор «Дейли Геральд», чрезвычайный полномочный представитель лондонского Сити, с нескрываемым удовольствием наблюдал, как толпы покорно подчиняются заголовкам в средствах массовой информации, проявляя чудеса управляемости там, где любой публичный политик потерпел бы позорное фиаско.

28 февраля стало ясно, что поднятое цунами не остановить, и некоторые досадные огрехи никак не повлияют на конечный результат. Отдельные штрихи, как тёмные пятна на поверхности Солнца, омрачали парадную картину торжества гибкой, мягкой силы над косным неповоротливым государственным аппаратом. Нюансы. Оттенки красного. В другое время Джордж не придал бы им значения, но его сегодняшняя миссия в Петербург заключалась именно в том, чтобы подмечать провалы и шероховатости, анализировать их, постараться определить источник помех и ликвидировать. Тогда сэр Лайонел Ротшильд по достоинству оценит старания Лэнсбери, вознаградив их с королевской щедростью, в том числе и руками самого короля.

Досадные огрехи в атмосфере общей эйфории не замечались восторженными обывателями, поглощёнными liberté, égalité, fraternité. А для Джорджа Лэнсбери они – как песок в глазах.

Не удалось разгромить тюрьмы и выпустить заключённых с помпой, пожарами, красными флагами над поверженными узилищами и последующим подключением уголовников к бесшабашным тотальным погромам. «Кресты» и Литовский замок отбились, использовав один и тот же нечестный приём, сманив большую часть собравшейся толпы перспективой разграбления винных складов, разгромив и рассеяв оставшихся без прикрытия боевиков. Серьёзно пострадали обе специальные штурмовые группы. Потрёпанные, они всё же смогли организованно отступить. Смельчаки, решившие пойти на штурм полицейского архива, сгинули полностью. Можно было перегруппироваться и повторить акцию, но чертиком из табакерки выскочил грузин-большевик, обошёл со своей дружиной места заключения и вывел всех политических, оставив уголовников в острогах и лишив таким образом революцию самых радикальных и брутальных активистов. Зато авторитет РСДРП(б) и лично товарища Сталина взлетел до небес, затмив разом все левые партии. А это не было учтено никакими планами!

Несомненные успехи на всех направлениях борьбы с царским режимом смазывались отсутствием значимой, правильной сакральной жертвы. Она обязательно должна появиться ради аршинных заметок в вечерней прессе, пышных похорон мучеников и следующей серии статей, заранее подготовленной для передачи в тираж. Но ничего хоть отдаленно похожего на «Кровавое воскресенье» организовать так и не удалось. На Знаменской площади, где собрались все ведущие репортеры крупнейших газет, ожидаемое масштабное кровопролитие превратилось в конфуз. Кто-то выдал солдатам «варёные» патроны, и вместо разящих залпов зеваки услышали холостые щелчки, а в объективы фотокамер попали беспомощные растерянные лица гвардейцев при виде стремительно накатывающей толпы демонстрантов.[81] Волынский полк, изрядно помятый и отпущенный в казарму под обещание не покидать её в ближайшие пять дней, смотал удочки под свист и улюлюканье митингующих, выместив обиду на начальнике, капитане Лашкевиче, и призвавшем бунтовать унтере Кирпичникове. И тот, и другой числятся без вести пропавшими.

С правильной, своевременной жертвой у сценаристов революции Красных Бантов пока не сложилось, зато опять получилось у Сталина, организовавшего похороны погибшей семьи городового и произнёсшего перед рабочими проникновенную речь о недопустимости самосуда над полицейскими.

– Пролетарская революция – это не тать, – говорил большевик притихшей толпе, – она не должна врываться по ночам в мирные дома и убивать ни в чем неповинных домочадцев. Пролетариат не воюет с детьми, даже если это дети классовых врагов. Городовой – тот же бесправный наёмный работник, выполняющий предписания работодателя, как рабочий, вытачивающий деталь по чертежам конструктора. Хотите, чтобы он делал что-то другое – предложите ему новые чертежи, поставьте иные задачи. Но убивать-то зачем? Что это породит, кроме страха и злобы с одной стороны, безнаказанности и вседозволенности – с другой? Какое светлое будущее можно построить на костях невинных?

Прогрессивная общественность ожидаемо вскинулась, яростно обличая полицию во всех смертных грехах и предлагая лишить «псов царского режима» всяческих человеческих прав. Но после похорон убитых детей эти заявления выглядели настолько людоедскими, что их не разместили даже радикальные газеты. Других мер, кроме злобного шипения, никто не предпринял. По заводам и фабрикам прокатилась волна митингов, забил фонтан резолюций, и на следующий день городовые вышли на работу вместе с пролетарскими патрулями. Полицейскую форму тоже украшали красные банты, что не лезло ни в какие ворота. Развод производил лично генерал Волков, спасённый рабочим патрулём, когда его, 70-летнего старика выволокли из здания губернского жандармского управления и устроили показательный суд линча.

Джордж прочитал донесения, сделал пометки на городской карте, подчеркнул фамилию Сталин, поставив возле неё три жирных вопроса. «Новая фигура на шахматной доске, неизвестная и опасная», - пробормотал он, не спеша оделся и вышел на свежий воздух.

Город притих, прислушиваясь к собственному бурлящему чреву, внешне ничем не выдавая волнение и страх. Революционная ситуация застыла в хрупком и нервном паритете. Полиция, не имея сил и воли для противодействия, не мешала разорять то, что не удалось отстоять в первую ночь, восставшие не лезли туда, где чувствовали непреклонную решимость не подчиняться уличной вольнице. Винные склады пали. Арсенал, Петропавловка, Кресты и Литовский замок, куда были стянута вся городская полиция, отбились. На тротуаре валялись сбитые вывески с надписями «Поставщик двора». Городовой на углу и патруль у костра, сложенного из деревянных двуглавых орлов, украшавших обувной магазин «Г.Вейсъ». Тут же, на Б.Конюшенной нумер 17, афишная тумба с рекламой, будто из другой жизни: «Сплендид‑палас – сегодня артистка Франции Габриэль Робин в драме „Уснула страсть, прошла любовь“. Пассаж – „Ночная бабочка“ – в главной роли знаменитая артистка Италии красавица Лидия Борелли! Небывалая роскошь постановки. Богатые туалеты. Последние моды Парижа. Приглашается публика из восставшего революционного народа.»

Неторопливо, с достоинством процокала казачья сотня. На втором этаже фешенебельного доходного дома нервно задёрнулась занавеска. В тот же день Татьяна Мельник-Боткина, дочь лейб-медика, сделала запись в своём дневнике:

«…Происходящее было жутким. Солдаты с криками грабили лавки и магазины, начиная всегда там, где были вино и водка. Уже с раннего утра солдаты были совершенно пьяны. Неужели это были те же самые люди, которыми мы восхищались несколько месяцев тому назад? Теперь это была банда воров, оборванных, нахальных зверей. <…>

Внезапно мы увидели казаков из личного эскорта Его Величества. Они проехали мимо, великолепные, как всегда, только на их шапках, на красивой форме и на гривах коней – всюду были красные кокарды и красные банты! Они проезжали мимо, улыбаясь пестрой толпе. Я была возмущена. Они, право же, заслуживали виселицы. Бесконечное доверие и необычайный комфорт, которым они пользовались на Царской службе, – как за один день все это можно было забыть!?»

После первой сшибки наступила оперативная пауза. Все ждали встречного хода противной стороны. Никто не хотел рисковать и отдавать инициативу. На окраинах появились первые баррикады, рабочие захватывали предприятия. В стачке уже участвовало около трёхсот тысяч человек. Политики привычно отделывались меморандумами и резолюциями.

Председатель Госдумы Михаил Родзянко отправил царю телеграмму, в которой назвал происходящее анархией, но не получил от него никакого ответа.

Председатель Совета министров Николай Голицын объявил о приостановлении до апреля работы обеих палат парламента – Госсовета и Госдумы. Родзянко отправил царю еще одну телеграмму с требованием немедленно приостановить действие указа и сформировать новое правительство, однако ответа на нее тоже не получил.

Анна Родзянко, жена председателя Государственной думы, прокомментировала поведение самодержца в своём дневнике:

«Теперь ясно, что не одна Александра Фёдоровна виновата во всем, он как русский царь ещё более преступен».

Из записей Николая II:

«В 10 часов пошёл к обедне. Доклад кончился вовремя. Завтракало много народа и все наличные иностранцы. Написал Аликс и поехал по Бобруйскому шоссе к часовне, где погулял. Погода была ясная и морозная. После чая читал и принял сенатора Трегубова до обеда. Вечером поиграл в домино.»

* * *

На Шпалерной, где начинаются строения Таврического дворца, оживленно и людно. Смешанная толпа, разделяясь на группы, толкалась на мостовой и тротуарах. Ближе ко входу во дворец – разнокалиберные, серые от грязи автомобили, вооруженные люди, штатские и военные. Непривычно много женщин. Кокетливые каракулевые пилотки соседствовали с грубыми шерстяными платками. Над всем этим действом – густой базарный крик и беспорядок. Охотников приказывать больше, чем желающих повиноваться.

Все залы, коридоры и комнаты Таврического дворца с его ослепительно белыми стенами и колоннами, хрустальными люстрами и блестящим паркетом заполнили вооруженные рабочие и солдаты. Михаил Кольцов, свидетель тех событий, писал:

«Внезапный хаос пересоздания взмыл этот старинный дом, расширил, увеличил, сделал его громадным, как при родах, вместил в него революцию, всю Россию. Екатерининский зал стал казармой, военным плацем, митинговой аудиторией, больницей, спальней, театром, колыбелью новой страны. Под ногами хрустел алебастр, отколотый от стен, валялись пулеметные ленты, бумажки, тряпки. Тысячи ног месили этот мусор, передвигаясь в путаной, радостной, никому не ясной суете…»

В огромном вестибюле и прилегающем зале, слабо освещённом и прокуренном, тесно от посетителей. Все «свои» – депутаты, имевшие вид хозяев дома, несколько шокированных бесчинствами незваных гостей. Оставив верхнюю одежду у швейцаров, они выделялись блестящими манишками, мрачными рясами и степенными армяками, но были в меньшинстве. Дворец заполняло постороннее население в тужурках и рабочих картузах, в военных шинелях и папахах. Солдаты, студенты, рабочие сбивались в кучи, растекались по залам, как овцы без пастуха. Пастыря пока не было.

– Какого чёрта они здесь делают?? – главный думский Родзянко кипел, как самовар.

– На заводы по телефону пришел приказ явиться представителям производств в Таврический в семь вечера на заседание Петроградского Совета рабочих депутатов, – подсуетился недавно освобожденный из тюрьмы ветеран рабочего движения Хрусталёв-Носарь.

– Что такое? Кто собирает?

– Кто-то от Гучкова. Точнее ничего не знаю.[82]

– Что наплел этот пройдоха?

– Рабочие фабрик и заводов, а также восставшие войска выбирают своих представителей во Временное революционное правительство…

– И от каких партий выдвигаются кандидаты?

– Вы видели, кто вышел сейчас на улицы? Те, кто о партиях ни черта не слышал… Их может повести за собой кто хочет.

– Вы понимаете что происходит? Понимаете чем это нам всем грозит? – картинно закатил глаза к небу лидер кадетов Милюков.

– Вот и разъяснили бы избирателям, что творится, – ответил с нескрываемой усмешкой думскому ветерану человек с подозрительно знакомым лицом в надвинутой на глаза смушковой шапке.

– Простите, не имею чести знать, – отрывисто произнёс Милюков, давая понять всем своим видом, что не считает место и время подходящими для дискуссий.

Незнакомец повернулся, и кадетский вождь вспомнил, где он видел этот профиль.

– Полноте, Павел Николаевич! Вы столько раз участвовали в совещаниях британского посольства, что могли бы уже понять – англичане никогда не складывают все яйца в одну корзину и не оставляют на хозяйстве безальтернативных управляющих. Вам, конечно, хотелось бы единолично распоряжаться судьбой Отечества, но у союзников другие планы на сей счёт, поэтому, помимо вашего думского временного комитета, они одобрили параллельный орган власти, акцептовав проект Керенского-Гучкова. Создавая временный думский комитет и Петросовет, организуя двоевластие, они сразу же закладывают конфликт между вами. Divide et impera! Ничего нового.

– Ваше высокопревосходительство, господин адмирал, – зашипел, как потревоженная гадюка, Милюков, – а вам не кажется, что вы сильно рискуете, столь фривольно распоряжаясь конфиденциальной информацией?

– Не сильнее, чем на мостике под огнем германских линкоров, – парировал Непенин, исподлобья взирая на тревожного депутата. – Впрочем, вы с сотоварищами можете испытать меня на прочность. В вестибюле ожидает делегация моряков Балтфлота. Выскажите им свои предложения и оцените реакцию…

– Победа восстания означает, что через несколько часов в руках Советов окажется если не вся государственная власть, то большая наличная реальная сила в государстве или, по крайней мере, в Петербурге, – громко, чтобы все слышали, произнес с непонятным воодушевлением давно отошедший от революционных дел, но неровно дышащий на власть, депутат госдумы Николай Суханов. – С капитуляцией царизма именно Совет окажется хозяином положения. При таких условиях народные требования неизбежно будут развернуты до своих крайних пределов.[83]

– Попытка удержать претензии снизу в каких-то границах довольно рискованна, она может дискредитировать нас в глазах народа, – Родзянко беспомощно обвёл взглядом присутствующих, ища у них поддержки.

Депутаты послушно опустили глаза долу…

Народ на первое заседание Петроградского Совета всё прибывал. Скромные рабочие и солдаты постепенно разбавлялись купцами, чиновниками, депутатами и интеллигентской публикой, надеявшейся на получение «исторических ролей». Быть представителем победоносного революционного пролетариата вдруг стало лестно и выгодно.

Совет расположился в трех комнатах бюджетной комиссии. Во главе стола «официальные» лица – Скобелев[84] и Керенский. Меньшевики столпились вокруг недоумевающей фигуры Чхеидзе, от которого в ответ на все вопросы доносились обрывки одних и тех же фраз: «Я не знаю, господа… Я ничего не знаю…»

Комнаты давно набились до отказа, а заседание всё не начиналось. Соратник Керенского депутат Соколов бегал, распоряжался, рассаживал, разъясняя присутствующим авторитетно, но без видимых на то оснований, кто какой имеет голос, а у кого его вовсе нет.

Слово взял Скобелев.

– Товарищи! Старая власть падает… Но она еще сопротивляется… Сегодня на заседании Государственной думы создан Временный комитет… В него вошли наши товарищи – Чхеидзе и Керенский…

По рядам пошел гомон. Думские фракции меньшевиков и эсеров давно не являлись авторитетом среди рабочих и солдат.

– Президиум Думы еще колеблется: они не решаются взять власть в свои руки… Мы оказываем давление. Имейте в виду, товарищи, разрушить старое государство гораздо легче, чем устроить новое. Очень трудно составить новое правительство! Очень! Это может затянуться… день‑другой. Имейте терпение.

По мере того, как Скобелев говорил, шум и недовольные крики нарастали. Ситуация выходила из под контроля.

– Товарищи! Экстренное сообщение! – неожиданным фальцетом взорвался Керенский.

Зал замер.

– В городе начинается полная анархия. Тысячи солдат не желают возвращаться в казармы, где их может ожидать ловушка… Они не имеют ни крова, ни хлеба. Сегодня ночью им – революционным борцам – негде спать. Они распылены по городу и, будучи голодными, могут пойти на крайности – стать источником буйств и грабежей.

– Так надо накормить их и собрать сюда, в Таврический. Места хватит… – от самых дверей раздался низкий грудной голос с кавказским акцентом.

– Правильно! Вот голос народа! – подхватил Керенский. – Вот чем должен заниматься Совет, а не распрями! Исполком создал продовольственную комиссию. Во главе ее стоят известнейшие экономисты – наши товарищи Громан и Франкорусский. Вот они, – и он указал на «известнейших» экономистов, которых никто не знал и в глаза не видел.

– Далее, – воодушевился Керенский, – Совет должен организовать охрану города и оборону революции. Исполком создал военную комиссию, в которую вошли я и наши товарищи революционеры – подполковник военной академии Мстиславский и лейтенант флота Филипповский.

– Погодите-погодите, товарищ депутат, – раздался тот же глуховатый кавказский голос, – зачем так торопиться? Вы сказали, что ваши товарищи экономисты решат продовольственный кризис? Похвально! Можно узнать каким образом?

– Давайте не будем отнимать хлеб у специалистов, – попытался отбрехаться Керенский, – мы уверены…

– Так поделитесь своей уверенностью, – в голосе оппонента послышалась насмешка, – или разрешите заслушать предложения ваших товарищей. Что они собираются делать, как решать проблему?

– Считаю это несущественным… – занервничал Керенский.

– Да? – удивился обладатель всё того же голоса, – давайте проголосуем! – и, обращаясь к аудитории, объявил чуть громче, – кто, как и товарищ Керенский, считает конкретный план решения хлебного вопроса в Петрограде несущественным?

Ни одной руки не поднялось. По рядам побежали неуверенные смешки, настолько лицо Керенского выглядело смущенным и озадаченным. Сталин оторвался от дверного косяка, на который опирался во время дискуссии и, не торопясь, пошёл к президиуму, сопровождаемый любопытствущими взглядами.

– Защита революции своевременна и оправдана, – произнёс он чётко, приблизившись к Керенскому почти вплотную. – Для многих присутствующих это буквально вопрос жизни и смерти, а посему, позвольте узнать, какими военными силами располагают представленные нам подполковник Мстиславский и лейтенант Филипповский?

Глаза Керенского налились кровью. Он хватал воздух ртом, пытаясь сказать что-то резкое, но голос предательски осёкся, и из заслуженного эсера вырвался неприличный птичий клёкот.

– Позвольте! – оттолкнув своего коллегу, подскочил к Сталину Чхеидзе, – а вы? Что вы предлагаете? Критиковать у нас все горазды!

– Считаю, – Сталин сразу развернулся лицом к аудитории, – что в первую очередь Совет должен ясно и четко озвучить свою позицию по важнейшим для всей страны вопросам – войне и хлебу. Народ необходимо накормить, войну – закончить!

Последняя фраза, произнесенная Сталиным особенно громко, неожиданно для думских депутатов потонула в овациях.

– Популизм! – прорезался фальцетом голос Керенского, – пустословие! Нет и быть не может готовых решений для проблем, зревших десятилетия! Требуется долгая, кропотливая работа… Нет партии, способной…

– …есть, – перебил Керенского Сталин, – есть такая партия…

* * *

Из дневника Николая II:

«Лег спать под утро, так как долго говорил с Н.И.Ивановым, которого посылаю с войсками водворить порядок. Ушел из Могилева в 5 утра. Спал до 10 часов. Когда проснулся, погода была морозная, солнечная. В окно видел, как на какой‑то станции идущий на фронт полк встретил наш поезд гимном и громким „ура!“. Бог даст, беспорядки в столице, которые, как я слышал, происходят от роты выздоравливающих, скоро будут прекращены… Дивная погода. 7 градусов мороза».

Глава 36. Неучтённый фактор. Реклама

С момента появления Сталина в зале произошли еле заметные, непонятные неподготовленному глазу изменения. Так же кучковались по профессиональной и политической принадлежности завсегдатаи и гости Таврического дворца, так же бродили неприкаянные, создавая водовороты и течения, но среди них гвоздиками вросли в паркет крепкие молодые мужчины, разделив весь периметр зала на правильные геометрические фигуры так, что каждый уголок и лицо находились под присмотром. Они почти не обращали внимание на оратора, непрерывно скользя цепким взглядом по лицам присутствующих, держа правую руку за отворотом одинаковых кожаных курток – традиционной одежды автомобилистов и лётчиков. Такие же кожанки встали рядом со Сталиным, создав зримую естественную преграду между ним и беспорядочными людскими потоками.

– Угроза голода испокон веков висела дамокловым мечом над населением земли русской, – глуховатый сталинский голос звучал басовым барабаном под сводами Таврического дворца.

Колыхнулись и застыли неподвижно примкнутые штыки на солдатских винтовках. Если бы дело было летом, в спертом, влажном воздухе, нагретом дыханием сотен людей, был бы слышен полет мухи.

– Испугать голодом нашего человека проще всего. Пожара, вражеского нашествия, весеннего паводка, сносящего мосты и заставляющего ночевать на крыше, не боится он так, как слухов, что завтра в доме не окажется самой простой, непритязательной краюхи хлеба со щепоткой соли. Те, кто под Новый 1917 год организовал в двухмиллионном городе дефицит продовольствия, заслуживают самой строгой, высшей меры социальной защиты…

Зал одобрительно зашумел. Самые рьяные, перекрикивая толпу, предлагали свои собственные варианты расправы над извергами. В петлю гадов!.. Расстрелять!.. Неча на них патроны тратить – утопить в Неве, и дело с концом!.. Сталин выждал, пока крикуны выдохнутся и негромко продолжил, совсем не так, как кричали на митингах записные ораторы.

– Предлагаю от имени Совета создать специальную комиссию, способную расследовать эту постыдную провокацию, направленную против трудящихся, а также трибунал, готовый провести слушания и вынести справедливый приговор всем участникам аферы.

На этот раз крики не стихали гораздо дольше. Назывались конкретные фамилии, предлагался скорый и однозначный суд военного трибунала. Самые активные хотели приступить к слушаниям немедленно. Не шумели только думские депутаты. По бледному лицу Милюкова разливался нездоровый румянец, пальцы судорожно мяли перчатки. Исчезновение занимающегося хлебом Михаила Терещенко обрело зловещий оттенок.

– Временному комитету необходимо безотлагательно взять власть в свои руки, – горячий шёпот Родзянко вывел Милюкова из состояния грогги, – иначе нам грозит полная анархия… Власть возьмут эти, – он кивнул на Сталина, – Совет депутатов.

– Если министры сбежали, то кто‑то же должен их заменить, – одними губами ответил Милюков. – Ведь сбежали? Да или нет?

– Сбежали… Где находится председатель совета министров, неизвестно. Его невозможно разыскать. Недавно расстались, а найти нигде не могу. И министра внутренних дел… Никого нет. Кончено!

– Ну, если кончено, так вы и заменяйте, Михаил Владимирович, – шикнул Милюков на Родзянко. – Положение ясно. Может быть два исхода: всё обойдется, государь назначит новое правительство – мы ему и сдадим власть… А не обойдется – так если мы не подберем, подсуетятся другие, те, кто выбрал каких‑то мерзавцев на заводах… Берите бразды правления! Ведь, черт их возьми, как нам быть, если императорское правительство сбежало, что с собаками не сыщешь!..

Думские политики, 12 лет силились скинуть царских ставленников, а когда это случилось, неожиданно растерялись.

– Михаил Владимирович, – обратился к Родзянко стоящий чуть позади член Государственной думы полковник Энгельгардт, – мне кажется, сейчас самое главное – армия. Необходимо это взбунтовавшееся солдатское стадо взять в руки. Там уже работает военная комиссия Совета. Если мы…

– Товарищи! – прорвался сквозь шум голос Сталина, – мы, конечно, покараем виновных. Никто не уйдёт от справедливого возмездия. Каждый получит по заслугам. Но наказание не наполнит хлебные лавки! А это надо сделать срочно! Люди хотят кушать каждый день!

Зал погрузился в тягучее безмолвное молчание. Накормить огромный город в феврале во время войны – легко сказать. А как сделать?

– Какая еще комиссия? – зашипел на Энгельгарда Родзянко. – Я назначаю вас комендантом Таврического дворца и комендантом Петрограда. Где эта комиссия?

– В 42‑й комнате. Закрылись, никого к себе не пускают…

– А ну, пойдем‑ка туда! И немедленно дайте мне на подпись приказ о возвращении солдат в казармы и беспрекословном их подчинении офицерам. Стадо должно быть в стойле.

Повинуясь Родзянко, несколько человек разом развернулись и направились к выходу, не замечая, что люди в кожанках тоже пришли в движение. Один из них коротко кивнул и показал глазами на удаляющихся депутатов, несколько человек вышли из строя и последовали за думской делегацией. Оставшиеся перегруппировались и снова застыли в напряженном ожидании.

– Мы знаем, где прячут хлеб господа магнаты и поддерживающие их депутаты государственной думы, – после театральной паузы добил Сталин аудиторию, тяжело глядя в спину Милюкову, отчего тот внезапно споткнулся и чертыхнулся, – нам нужна помощь военных и железнодорожников. Хлеб возьмем под охрану и организуем доставку. На полустанках вокруг столицы рассредоточен месячный продовольственный запас Петрограда. Надо его национализировать и доставить в город. Предлагаю организовать добровольческие продотряды, наделить их полномочиями и отправить по известным адресам. Записаться в добровольцы можно в соседней комнате.

Толпа пришла в движение, смешалась, зашумела, потянулась на выход, как вдруг над ней взметнулся Керенский, бешено вращая глазами.

– Арестуйте его! Это – провокатор! – взлетев на стул, завопил он, показывая пальцем на Сталина, – он хочет выманить из Петрограда революционных солдат и матросов, чтобы потопить революцию в крови! Ушедших расстреляют в поле из пулеметов! Оставшихся в городе порубят шашками казаки! Не дайте вас обмануть! Защищайте революцию! Защищайте Думу!

Делегаты остановились и загудели. Актерской, легко воспламеняющейся и самой себе импонирующей натуре Керенского была нанесена звонкая, обидная пощёчина. С утра он парил над толпой, видя себя на белом коне. Соратники по ложе «Великий Восток» – шурин подполковник Барановский и два генерала ГУГШ Якубович и Туманов – переправляли к нему за советом группы вооруженных людей, уточняющих – что да как делать, как «защищать свободу», кого схватить? Керенский был «тем, кто приказывает». Его внешность изменилась, тон стал отрывистым и повелительным, движения быстрыми…

Конечно же Александр Фёдорович не мог допустить, чтобы кто-то непонятный, неизвестный на глазах у всего народа нагло крал ЕГО власть. Он слишком много потратил на её обретение в прямом и в переносном смысле, от многого отказался, ещё большим поступился, чтобы молча созерцать, как какой-то мужлан, лениво посматривая в глаза, выбивает стул, на который он еще даже не успел толком присесть.

Подбадриваемый французскими соратниками по масонской ложе, 14 февраля 1917 года Александр Федорович сжёг все мосты, заявив в Думе:

«Исторической задачей русского народа в настоящий момент является задача уничтожения средневекового режима немедленно, во что бы то ни стало… Как можно законными средствами бороться с теми, кто сам закон превратил в оружие издевательства над народом? С нарушителями закона есть только один путь борьбы – физического их устранения».

Председательствующий Родзянко прервал выступление Керенского вопросом, что тот имеет в виду. Ответ последовал незамедлительно: «Я имею в виду то, что совершил Брут во времена Древнего Рима».[85]

После такого заявления ни о каком возврате к прошлой жизни, ни о каких компромиссах не только с действующей властью, но и с думскими союзниками не могло быть и речи. Только вперед и вверх! Попадание на властный олимп может спасти от расправы за публичное желание повторить сомнительный подвиг римского заговорщика. Всё шло, как по маслу! Царское правительство разбежалось! Полиция и жандармерия бездействовали! Путь к власти открылся и так манил!.. И тут этот грузинский большевик! Снести! Растоптать! Керенский «закусил удила» и пошёл в последний, решительный бой, надеясь на ораторское искусство и поддержку сочувствующих генералов. Вот сейчас они отдадут приказ своим адъютантам, и те выведут грузина из зала под белы рученьки…

– Товарищ Керенский! – нисколько не испугался истерики депутата Сталин, а подобрался ближе, стрельнул исподлобья глазами, и только усилившийся акцент выдавал скрываемое волнение, – как практикующий адвокат, понимающий, что обвинение необходимо чем-то доказать, вы, наверняка, озаботились какими-то документами и свидетельствами, подтверждающими ваши слова?

– Какие ещё доказательства?! – взвился Александр Федорович и осекся, увидев, как у него за спиной крепкие парни стремительно окружают и разоружают его воинскую свиту.

– Спокойно, Ваше благородие, – тихо, но с угрозой выговаривал казак в лохматой папахе, деловито обыскивая стоящего ближе к нему Барановского, – и не надо на меня так зыркать. Мы давеча германский штаб армии в штыки брали, так что к грозным взглядам привыкшие…

– Это чёрт знает что! – бормотал генерал Якубович, отдавая браунинг, – вы ответите за самоуправство!

– Что говорит про самоуправство офицер, нарушивший воинскую присягу? – в притворном удивлении насмешливо вскинул брови Сталин. – Господин Керенский, как присяжный поверенный, объясните генералу, что полагается за участие в антиправительственном заговоре в соответствии с уголовным уложением Российской империи.

– А судьи кто? – патетически воскликнул Керенский, понимая, что абсолютно всё идёт не по плану.

– А вот они! Все тут! – Сталин обвёл рукой рабочую и солдатскую массовку, застывшую в нерешительности, ослеплённую фейерверком событий, – и они ждут хоть какого-то обоснования предъявленных вами обвинений. Ну же, Александр Фёдорович! Проявите не только ораторское, но и юридическое искусство! Пора!

– Доказательств нет! – прошипел сквозь зубы Керенский, – однако…

– А у меня есть! – перебил его Сталин и поднял над головой листки с машинописным текстом, – прошу публично зачитать!

Керенский всего на несколько секунд задержался с ответом, намереваясь сформулировать свою мысль максимально хлёстко и обидно, как вдруг совсем юный корнет начал звонким, громким голосом декламировать текст. Александр Федорович ощутил подступающую к горлу дурноту.

- «Я, помощник военного атташе посольства Франции, капитан Дальберг, в присутствии свидетелей, находясь в здравом уме и твердой памяти, добровольно и без принуждения заявляю, что лично в присутствии нижеперечисленных господ, передал депутату Думы мсье Керенскому от моего руководства условия признания его министром юстиции, а при определённых обстоятельствах – главой демократического правительства свободной России. В данные условия, кроме главного обязательства продолжать войну с Германией до победного конца, включены требования по хаотизации государства, для чего необходимо: первое – освободить из тюрем уголовников с вовлечением их в революционную работу, второе – распустить корпус полиции, жандармерии и контрразведки с объявлением их деятельности преступной, третье – исключить риск разгрома революции армией, для чего резко снизить авторитет консервативного монархического офицерского корпуса, ликвидировав единоначалие…»

Зал охнул. Присутствующие офицеры, ничуть не монархисты, обвешанные красными бантами и ленточками, вытаращили глаза и застыли, как пораженные молнией. Вяло сопротивляющаяся свита Керенского прекратила возиться и воззрилась на него, словно на беса, скинувшего земную личину и представшего в своем исконном облике.

- «Для выполнения последнего условия мсье Керенскому был выдан проект соответствующего приказа по войскам», - продолжил звонкоголосый корнет.

– Нет никакого приказа, – свиньёй на бойне заверещал без пяти минут министр юстиции Временного правительства, – нет и не было никогда! Ложь! Поклёп!

– Товарищ Соколов! – глаза Сталина обратились к другу и соратнику Керенского по масонской ложе, тихонько пробиравшемуся к выходу, – будьте так любезны, проект приказа по армии!

Ни слова не говоря, масон метнулся к выходу, с ходу нарвался на чей-то железный кулак, подпрыгнул, задохнулся от неожиданности и рухнул на грязный, заплеванный пол в кучу мусора и окурков.

– Товарищ Соколов, – с хищной участьливостью произнёс Сталин, – что же вы так неосторожно? Тут тесно, а вы вдруг решили побегать… Отдайте документ и отправляйтесь на все четыре стороны…

– Он на французском! – выдавил революционер из себя первое, что пришло в ушибленную и гудящую от сотрясения голову, но закусил губу от осознания, что только усугубил своё положение.

– Ничего, разберемся…

Под смешки окружающих, осторожно встав на четвереньки, Соколов медленно поднялся и упёрся взглядом в появившегося рядом с ним генерала с бородкой клинышком на широком татарском лице, не обещавшем масону ничего хорошего.

– Генерал Батюшин, контрразведка, – представился обладатель сурового взгляда, наслаждаясь бледным видом Соколова, – давайте сюда документ, Николай Дмитриевич. Зачем он вам теперь?

Трясущимися руками Соколов достал из внутреннего кармана аккуратно сложенный листок. Батюшин быстрым движением выхватил драгоценный экземпляр, пробежал глазами по тексту, коротко кивнул стоящему рядом Непенину. – Он самый. Мсье Палеолог лично ручку приложить изволили-с, узнаю его почерк.

– Я могу идти? – с тайной надеждой, тщательно скрывая стук зубов, – спросил генерала Соколов.

– Зачем же торопиться? – с сарказмом улыбнулся Батюшин, – только познакомились и сразу идти! А посидеть на дорожку?

У Соколова подкосились ноги, и в тот же момент заботливые крепкие руки подхватили тщедушное тело франкомасона, основательно встряхнули и крепко зажали между двумя рослыми гренадёрами.

– Не пойму я вас, золотую молодёжь, – пряча проект приказа № 1 и брезгливо оглядывая Соколова, произнес Батюшин. – Папа Ваш – протоиерей, придворный священнослужитель, духовник царской семьи, неужто не мог внести в голову сына ничего патриотического… Хотя бы то, что невместно решать семейные проблемы, привлекая в качестве союзника чужого татя?

– Это кто чужой? – криво улыбнулся Соколов, – французы? Самая культурная и справедливая нация в Европе? Родина великих ученых и поэтов? Не-е-ет, ваше высокопревосходительство! Французы как раз свои! А чужое – это безобразное, расхристанное, ленивое, погрязшее в пьянстве и рабстве так называемое Отечество! Батюшку моего вспомнили? А я вам скажу. Когда возвращался из царской резиденции, он места себе не находил, метался по комнате всю ночь, руки заламывал и повторял, как оглашенный – «Здесь уже ничего не исправить! Господь, жги!»… Этой клоаке даже великие поэты говорили «прощай, немытая Россия!»…

– Лермонтов не писал эти строки, господин Соколов, – вздохнул Батюшин, – их авторство приписали ему «добрые люди». Впрочем, сейчас это неважно. Давайте на выход! И вас, Александр Фёдорович, по-о-опрошу!

Застывший как сфинкс Керенский, услышав своё имя, попытался выдавить улыбку, тряхнул головой, отгоняя розовую пелену с глаз, и рухнул в спасительный обморок…

Падение яркого трибуна, оказавшегося калифом на час, никто не заметил. Присутствующие солдаты и офицеры, услышав про какой-то приказ, касающийся их лично, плотным кольцом обступили Сталина, требуя ответа на самый злободневный после хлеба вопрос – о долгожданном мире и многомиллионной солдатской массе, пропитанной революцией, об армии, разлагающейся под давлением бытовых тягот, классовых противоречий и бессмысленной для солдат мировой бойни.

Глава 37. Армию в обиду не дадим!

Военный атташе при русской армии полковник Нокс в конце 1916 года послал в Лондон обстоятельную оценку потерь и военных возможностей России:

«В войне убито уже более миллиона русских солдат. Еще два миллиона находятся в плену. Полмиллиона раненых заполняют госпитали. Полтора миллиона либо в долгосрочном отпуске, либо освобождены от несения воинской службы. Миллион солдат дезертировал. За время войны в России успело смениться три Верховных Главнокомандующих, несколько раз менялись командующие всех пяти фронтов и четырнадцати армий. С начала войны в пехотных частях сменилось от 300 до 500 % офицеров…»

Сосредоточившись на численных показателях, полковник обошел вниманием моральную составляющую, не описал боевой дух армии, а там дела обстояли ещё плачевнее.

Как писал генерал Деникин,

«народ подымался на войну покорно, но без всякого воодушевления и без ясного сознания необходимости великой жертвы. Его психология не подымалась до восприятия отвлеченных национальных догматов. „Вооруженный народ“, каким была, по существу, армия, воодушевлялся победой, падал духом при поражении; плохо уяснял себе необходимость перехода Карпат, борьбу на Стыри и Припяти»…

От себя добавлю, что крестьянин ещё меньше понимал, за каким бесом сдались ему Босфор и Дарданеллы. Великое отступление 1915 года с ежемесячными потерями более двухсот тысяч человек похоронило кадровый офицерский состав и солдатское доверие к военному начальству. Вместо патриотизма в войсках поселилась бесконечная физическая и моральная усталость с частой сменой настроений, как колебания питерской погоды, – то робкие надежды, то беспросветная жуть.

Особенно взрывоопасно проявлялась коллективная депрессия в запасных батальонах Петроградского гарнизона численностью до 160 тысяч человек. Секретное совещание в Ставке в начале 1917 года констатировало:

«Укомплектование людьми в ближайшие месяцы подавать на фронт в потребном числе нельзя, ибо во всех запасных частях происходят брожения».

На флоте и береговых службах – то же самое. Генерал-губернатор Кронштадта Вирен писал в Главный морской штаб в сентябре 1916:

«Крепость – форменный пороховой погреб. Мы судим матросов, уличённых в преступлениях, ссылаем, расстреливаем их, но это не достигает цели. Восемьдесят тысяч под суд не отдашь!»

Сталин, как и все профессиональные революционеры, был воспитан своей средой обитания, если ни в презрении, то в холодном пренебрежении к офицерскому корпусу. Разложение царской армии всячески приветствовал. Выражение «весь мир насилья мы разрушим» относил целиком и полностью к служивому сословию. Армейская глыба казалась ему одной большой угрозой, висящей над головой революционных масс. И только слова этого неизвестного загадочного человека, притворяющегося сибирским мужиком Распутиным, заронили зерна сомнений в стройную картину грядущих изменений, заставили революционера посмотреть на армию в другом свете.

– Монархические настроения армии – миф, – уверенно рассуждал «святой старец» Григорий, – весьма поверхностный вывод, базирующийся на тяготении военных к сильной личности во главе войск, кстати, вполне понятном. Военачальник-размазня и соплежуй – гарантированная гибель подчиненных ему подразделений. Человек со стальной волей и твёрдым пониманием, куда и зачем он идёт сам и ведёт других – вот идеал командира для каждого военного человека и армии. А уж как этот человек называется – самодержец всея Великой, Белой и Малой или генеральный секретарь – не имеет никакого значения…, - на этом месте Распутин осёкся, зыркнул на собеседника и сделал непонятную Сталину паузу. – Родословная руководителя – последнее, что интересует военных. Наполеон – совсем не королевских кровей, но стал самым известным и почитаемым во Франции лидером нации… В России – то же самое. Патернализм русского народа практичен до цинизма. Он крайне спокойно относится к разным глупостям, типа закона о престолонаследии, но всегда ищет и старается прильнуть к тому, кто возьмёт на себя неблагодарное бремя ответственности за принятие судьбоносных решений.

Сталин, привыкший оперировать марксистскими понятиями и, в соответствии с ними, разбирать армию на классовые составляющие, испытал жуткий дискомфорт от непривычных обобщений и аналогий. Представить себе воинство как некий пролетарский инструмент плотника-столяра ему сразу не удалось, но пример Наполеона вписался убедительно. Действительно, выскочка без рода и племени за счет своего личного обаяния и сумасшедшей энергии заставил служить себе старую королевскую армию, не ломая её и не разбирая на антагонистические части.

– Сейчас, в феврале 1917, - говорил Григорий, блестя сумасшедшими глазами, – видя беспомощность и некомпетентность царской власти, вся многомиллионная масса людей в шинелях, привыкшая подчиняться приказам и жить по уставу, почувствует себя брошенной и никому не нужной. Как телок, потерявший привычное стойло, она будет рада приткнуться к любому, кто предложит внятные ориентиры вместо утерянных, попытается наполнить жизнь новым смыслом. Военная служба – это, в сущности, готовность умереть за других, но надо честно ответить на вопрос – ради чего. Если ваши предложения совпадут с солдатскими чаяниями и офицерскими представлениями о долге – ничего не придётся разрушать, вы получите готовую силовую структуру, не сопоставимую по мощи ни с каким революционным, необученным и необстрелянным пролетариатом, пусть и вооружённым.

Агитацию и пропаганду Сталин пропустил мимо ушей, а практическую часть намотал на ус. Ему, испытавшему на личном опыте, каково это – создать маломальски боеспособный отряд – больше всего понравилась идея приобрести контроль хотя бы над малой частью готовой армии, что резко повысит выживаемость самой революции и его, Кобы, статус среди однопартийцев, борьба с которыми за место под Солнцем предстояла нешуточная. Заграничное бюро ЦК, видя себя интеллектуальной элитой, откровенно манкировало работающими в России товарищами, считая их необразованными и скверными организаторами. Бодаться эрудицией с поднаторевшими в диспутах книжными вождями Сталин не собирался. Наличие подконтрольной вооруженной силы моментально переворачивало шахматную доску и делало его незаменимой, востребованной и самодостаточной фигурой в партийной обойме. Игра стоила свеч. Вооруженные силы надо брать себе!

Сталину удалось провести несколько дней в отряде особой важности, познакомиться с боевой, пропахшей порохом молодежью, увидеть, как грамотно они сооружали засаду у полицейского архива, лично пообщаться и понять, какое непаханное поле представляет собой политически дремучая, но отчаянно смелая офицерская среда, хотя жатвенная машина смерти десятки раз прошла над их непреклонными головушками. Таким только грамотно поставить цель и не путаться под ногами на поле боя. Их выгнали в отставку, а они всё равно воюют, не падают духом и просят об одном: «не мешайте нам сохранить горсточку солдат, они еще пригодятся России». Геройство без рисовки, страдание без жалоб, терпение без конца, самопожертвование без позы, патриотизм без фразы – вот солдат, каким его не знали революционеры. Средний русский офицер аполитичен, но национален. Именно он способен построить новую армию, а не учёные дрозды, насвистывающие одну и ту же фальшивую партийную песенку.

Глядя на задорные, молодые, обожжённые войной лица, Сталин долго составлял речь, которая могла бы вдохновить их и сделать союзниками. Зачеркивал, писал заново, недовольно морщился. Так и не закончил, отложил на потом и вынужден выступать экспромтом.

– Пусть не обижаются на меня присутствующие здесь представители мирных профессий, – Сталин осторожно пробовал настроение аудитории после зубодробительной информации от французского дипломата. – Сегодня мы будем говорить об армии. Для этого есть веские причины. Война держит наш народ за горло своей костлявой рукой, и эти объятия смерти необходимо разорвать чем быстрее, тем лучше. Военные силы России за три года до дна испили горькую чашу несправедливости, и я сейчас не буду отделять солдат от офицеров, хотя это очень модно среди моих соратников-революционеров. Золото погон в окопах не заметно. Там на всех одна грязь, одна вошь. Кадровые офицеры, стараясь личным примером доблести, бесстрашия и самоотверженности воодушевить подчиненных, умирают первыми. Смерть под вражеским огнём объединяет. Поэтому буду говорить про то, что волнует каждого фронтовика, от рядового до генерала.

Часть зала, та, что в папахах, фуражках и шинелях, застыла, прислушиваясь. Остальные, чуть приостановившись и не найдя в словах оратора ничего, касающегося их лично, продолжили свой хоровод.

– Побывавшим на передовой, – продолжил Сталин, не обращая внимания на возню штатских лиц, – знакомо чувство бессилия, когда на десять вражеских выстрелов ты можешь ответить одним, а то и вынужден показывать снарядам врага кукиш, потому что нет боеприпаса. Не хватает оружия и обмундирования, автомобилей и лошадей, самых обычных повозок и фуража, врачей и лекарств. Россия планировала иметь годовой запас 76-миллиметровых снарядов по тысяче штук на орудие, а оказалось, что этого хватает лишь на две недели боёв. Запас винтовок войска исчерпали за три месяца, боеприпасы кончились к декабрю 1914 года. И никто за это не ответил! – на последних словах Сталин особо акцентировал внимание.

Переглянулись немногие, понимающие, о чем идет речь. Им было известно, что закупками пушек в Российской армии руководят не генерал-квартирмейстеры, а балерина Кшесинская и ставший её ручным пуделем великий князь Сергей Михайлович, занимавший пост главного инспектора артиллерии.

– На полях сражений погибли и остались калеками миллионы солдат и офицеров нашей армии, – продолжал Сталин, – своими жизнями и здоровьем оплатили они миллионные прибыли купцов и заводчиков, присосавшихся к военным заказам. Из каждых пяти рублей три умело разворованы и бездарно разбазарены под причитания, что денег не хватает в том числе на самое необходимое. Всего с 1 августа 1914 года Россия потратила на войну пятьдесят миллиардов золотых рублей, и можете сами посчитать, сколько из них бесследно разошлись по частным карманам!

Зал загудел. Белые манишки в правом углу презрительно скривили губы. Они уже столько раз с думской трибуны слышали стенания о воровстве и мздоимстве, что обрели устойчивый иммунитет на душещипательные рассказы о шалостях с военным бюджетом.

– Проблема России не в том, что она не способна накормить бедных, а в том, что богатые никак не нажрутся! И воюющая армия страдает от этого в первую очередь. Она оказалась Золушкой на празднике жизни интендантов и земгусаров, живущих руководствуясь девизом маркизы Помпадур – после нас хоть потоп! Не к ночи упомянутый земгор получил в свое распоряжение четверть миллиарда полновесных рублей, а поставил продукции только на восемьдесят миллионов. Частные военно-промышленные комитеты Гучкова с начала «снарядного голода» на своё содержание откусили от бюджета не меньше, а результат нулевой!

Сухие цифры с таким количеством нулей особо впечатлили студенческо-профессорскую и офицерскую аудиторию. Придя в Таврический дворец твёрдыми сторонниками кадетов и октябристов, они всё внимательнее, с нарастающей симпатией прислушивались к словам абсолютно неизвестного кавказца. Не было в то время никого, кто бы на митингах пользовался магией цифр. Сталин, наслушавшись Распутина, делал это первым и заслуженно пожинал плоды первопроходца.

– Полвека назад Салтыков-Щедрин, в ответ на вопрос «как дела в России», ответил: «Воруют!». 50 лет спустя его коллега, известный писатель и издатель журнала «Столица и усадьба» Владимир Пименович Крымов получил баснословный подряд и отправился в Америку закупать грузовые «Паккарды» для русской армии. Свои посреднические услуги оценил в 750 тысяч долларов – это два с половиной миллиона золотых рублей. Неплохое жалование за трёхмесячную командировку. Не находите? В Россию господин Крымов не возвратился.

Зал разъярился, став колючим, как ёж. Даже представить себе такую сумму большинство было не в состоянии. Стать дважды миллионщиком за три месяца мог только жулик – в этом не сомневался никто из присутствующих. А Сталин продолжал подкидывать примеры в разгорающийся костёр.

– Нижегородский «Общественный комитет», получив из казны на благотворительные цели 312 000 рублей, выдал беженцам три тысячи, а остальные деньги израсходовал на зарплату служащим комитета. Но эти расходы все же удалось документально подтвердить. А вот выяснить, куда делись сорок миллионов рублей, полученных оттуда же столичным обществом «Северопомощь», так и не удалось по причине отсутствия какой-либо отчетности. Деньги растворились, словно кусок сахара в стакане кипятка. Знаете, сколько это? На ломовую подводу не поместятся!

Впечатленный образным примером зал то гудел по-пчелиному, то ухал подобно ночному филину, представляя себе телеги и сани, доверху груженые ассигнациями и червонцами. Караваны тянулись из монетного двора в усадьбы и поместья, растворялись в сизой дымке за пограничными столбами.

– Вот послушайте, что пишет Михаил Константинович Лемке, журналист при царской Ставке в Могилёве, по убеждениям – монархист. – Сталин заглянул в свою шпаргалку.

«Когда бываешь в Петрограде, Москве, вообще в тылу, видишь, что вся страна ворует… Все воруют, все грабят, все хищничают… Аппетитам торговцев и промышленников нет границ… Торгово-промышленный класс… крепко объединился и разоряет страну, как дикарь…»

И что мы видим сегодня, товарищи? Мы наблюдаем, как те, кто ворует миллионы и присваивает миллиарды – комитет Гучкова, земгор Львова – рвутся к власти. Разогнав вороватое и ленивое царское правительство, они шустро занимают теплые министерские кресла. Вы представляете себе, как они науправляют? Что будет с армией, на крови которой все последние три года создавались миллионные состояния? Что будет с Отечеством?

Зал ответил звериным рёвом: «Не дадим!», «Не позволим!». Над папахами взметнулись штыки. Депутаты Госдумы в правом углу зала съёжились и стали меньше в размерах, желая просочиться сквозь щелочки, чтобы не стать объектом приложения гнева собравшихся.

– Я спрашиваю у всех военных, независимо от звания и должности: нормально ли такое положение дел, можно ли с этими людьми договариваться, и кто должен усмирить их дикие аппетиты? – сыпал вопросами Сталин. – У царской власти на них управы нет![86]

Подождав, когда стихнут очередные крики возмущения, и согласно кивнув, Сталин, словно фокусник, достал еще одну бумагу.

– Французский министр Тома во время визита в Россию, когда председатель Государственной Думы попросил его откровенно указать на главные слабые места в организации снабжения армии, ответил: «Россия должна быть чрезвычайно богата и очень уверена в своих силах, чтобы позволять себе роскошь иметь правительство, подобное вашему, где премьер-министр является бедствием, а военный министр – катастрофой». Подведу итог: власть оказалась не способна ни предотвратить вселенское побоище, ни подготовиться к нему, ни исправить свои довоенные ошибки. Это полностью признают и царские генералы. По словам одного из них Николая Головина, «осуществить надлежащую организацию тыла можно было только при условии издания Закона о всеобщей промышленной повинности. Государство, считающее себя вправе требовать от своих граждан жертвы кровью и жизнью, конечно, имеет ещё большее право требовать от своих граждан, оставшихся в тылу, жертв личным трудом и имуществом. Однако сделано это не было. Совет министров трижды отклонил законопроект о мобилизации заводов, работающих на оборону». – Сталин сделал небольшую паузу. – Товарищи солдаты и офицеры! Мы будем ждать, когда новый, псевдо революционный Совет министров Львова, Гучкова и Родзянко отклонит его в четвертый раз, или сделаем что-то сами?

Галдёж поднялся такой, что не разобрать слов стоящих рядом. Послушав с минуту излияние эмоций, Сталин покачал головой, поднял руку, призывая к порядку, а потом заложил два пальца в рот и оглушительно по-разбойничьи свистнул. Своды Таврического дворца многократно отразили столь оригинальный приём ведения заседания. Удивлённая массовка замолкла, и над головами снова неспешно потёк глуховатый сталинский голос.

– По словам Энгельса, армия – организованное объединение вооружённых людей, содержащееся государством в целях наступательной или оборонительной войны. Именно людей, а не бессловесных, бездушных винтиков в механизме удовлетворения чужих амбиций и корысти. Мы уважаем и всячески поддерживаем право военнослужащих на выражение собственного мнения, заявляя публично и громко: «Армию в обиду не дадим!»

Овации, достойные примы-балерины, громовыми раскатами потрясли нарядные стены дворца. Эхо добралось до противоположного крыла, где ютилась государственная Дума, всеми позабытая и заброшенная. Воодушевленный такой поддержкой, Сталин решил брать быка за рога.

– Продолжать войну в условиях предательства союзников, участвующих в антиправительственном заговоре и наносящих удар в спину России, когда тыл ворует, как не в себя, пряча наворованное в банках Англии и Америки, считаю преступлением против армии. Прошу у депутатов мандат на начало немедленных переговоров о заключении мира без аннексий и контрибуций. Кто «За» – прошу голосовать!

Лозунг «Долой войну!» на глазах заполнивших зал военных приобрёл зримые черты. Забрезжила возможность возвращения к мирной жизни! Естественно, что резолюцию поддержали практически единогласно. Следом за ней, на одном дыхании прошло постановление о расследовании злоупотреблений при формировании и исполнении военных заказов. Под суровыми взглядами из под папах и фуражек, штатские согласились сформировать комиссию исключительно из георгиевских кавалеров, отдав предпочтение покалеченным в боевых действиях, имеющим двойную заинтересованность. Аналогичным образом была сформирована комиссия по охране общественного порядка, а когда дело дошло до чрезвычайно болезненной хлебной, появились первые протесты.

– Господа! Что же такое получается? – возмутился благообразный дядечка академического вида, апеллируя к присутствующим, – новая революционная власть будет состоять сплошь из увечных солдат?

– Из ветеранов, – поправил профессора Сталин, – из георгиевских кавалеров, доказавших свой патриотизм на поле боя, проливших кровь, отдавших за Отечество своё здоровье. Вы считаете это недостаточным цензом для занятия государственных постов?

– Может вы и в Думу собираетесь делегировать калек? – насмешливо спросил стоящий рядом с профессором его коллега.

– А что вы имеет против таких депутатов?

– Они же ни в чём не разбираются!

– У России есть опыт формирования законодательного собрания исключительно из высоколобых интеллектуалов, обладающих глубокими академическими познаниями и практическим опытом, – парировал Сталин, подпустив в голос сарказма. – И знаете, я не очень впечатлён результатом. И не только я! Все самые вопиющие злоупотребления, самые дерзкие случаи казнокрадства произошли с их молчаливого согласия и при непосредственном участии…

По залу впервые за вечер пошли смешки. То тут, то там раздавались обидные словечки про бессовестных яйцеголовых, паразитирующих на народной шее.

– А чтобы они разбирались, – Сталин не оставлял в покое обиженных интеллигентов, – мы пригласим вас научить их всему, что знаете сами. Заметьте, не бесплатно! Тогда все будут на своих местах. Вы, простите, что преподаёте?

– Я – метеоролог!

– Не думаю, что эта профессия будет актуальна для рассмотрения нормативных актов, но я тоже не профессионал в законотворчестве, поэтому предлагаю оставить вопрос открытым. А сегодня в воюющей стране, при полном отсутствии союзников…

– Вину их ещё надо доказать!

– Именно этим мы и займемся немедленно, как только техники поставят экран и установят аппаратуру. Всех присутствующих приглашаю на просмотр весьма увлекательного фильма.

Глава 38. Туше

Ближе к вечеру царское правительство собралось на свое последнее заседание и отправило телеграмму Николаю II, сообщив, что больше не в состоянии справиться с создавшимся положением, предложило себя распустить и назначить председателем «лицо, пользующееся общим доверием». Царские министры откровенно кивали на Думу, как бы говоря самодержцу – «тебе туда!».

Временный комитет телеграфировал о критической ситуации в столице, доведшей народные массы до отчаяния и заставившей войска присоединиться к ним. Царю предлагалось «решительно изменить внутреннюю политику» и утвердить состав нового кабинета министров, «ответственного», как тогда говорилось. Никакой ответственностью там, конечно, и не пахло. Речь шла о том, что государственные чиновники будут отчитываться исключительно перед Родзянко, Гучковым и их гоп-компанией. Не дожидаясь ответа от Николая II, в полном соответствии с планом, утвержденным английским послом Бьюкененом, товарищ царского министра Ломоносов от имени Временного комитета Думы успел разослать по всей стране сообщения, что он берет под полный контроль всю железнодорожную сеть в империи. Начальник царского военного штаба генерал Алексеев, изначально собиравшийся перехватить управление, получив шифровку от начальника английской миссии при русской армии, отказался от своего решения. Более того, он изменил риторику своих сообщений другим главнокомандующим, уйдя от описания хаоса и анархии в столице. В своем послании генералу Иванову, направленному царем для наведения порядка в Петрограде, Алексеев написал, что Временный комитет взял ситуацию в столице под контроль, и в его услугах по подавлению мятежа не нуждаются. Врал изобретательно и нагло.

А в это время, вдали от чиновничьего произвола и тревожных судьбоносных событий, в корне меняющих государственное устройство России, на просторах Северо-Запада империи болтался, как мусор в проруби, Божиею поспешествующею милостию император и самодержец Всероссийский, Московский, Киевский, Владимирский, Новгородский… и так далее…

Поезд Николая II не сумел добраться до Царского Села – в районе Малой Вишеры царю сообщили, что соседние станции находятся в руках бунтующих. Император развернул поезд и отправился в Псков, где располагался штаб Северного фронта. Там он получил телеграмму от Алексеева с извещением о беспорядках в Петрограде, с призывом избежать силового решения проблемы и в кратчайшие сроки «поставить во главе правительства лицо, которому бы верила Россия, и поручить ему образовать кабинет». С аналогичными предложениями в личной беседе с царем выступил главнокомандующий Северным фронтом Рузский.

Растеряв всю реальную власть, бездарно разбазарив царский авторитет, Николай II, почему-то именно в этот момент раскапризничался и упёрся, до последнего отказываясь учреждать «ответственное» перед Думой правительство, обосновывая это нежеланием отвечать за решения, на принятие которых он не сможет повлиять. Можно подумать, что раньше царь на что-то влиял и за что-то отвечал. Ближе к концу дня от генерала Алексеева, твёрдо решившего свергать Николая II дистанционно, пришла еще одна телеграмма, содержавшая проект манифеста. Если убрать верноподданические кружева, генералитет предъявлял самодержцу ультиматум – «делай, как велят, или пожалеешь»! Лишившись поддержки начальника собственного штаба, оценив праздник непослушания в столице и среди военачальников, царь отправил телеграмму генералу Иванову с просьбой отказаться от вооруженного подавления мятежа и приостановить продвижение войск к Петрограду, дескать, может само рассосётся..

Временный комитет Думы, подталкиваемый и пинаемый английскими союзниками, не дождавшись никакой реакции самодержца, срочно начал обсуждать состав нового временного правительства с целью объявить политическую амнистию, гарантировать населению основные свободы и готовить выборы в Учредительное собрание, чтобы определить будущую жизнь новой России, поставив крест на самодержавии.

Той же ночью без всякого согласования с Думой и Петросоветом, перешедшим под полный контроль Сталина, без какого-либо участия арестованных депутатов Соколова и Керенского, без видимости коллегиального обсуждения проекта, по столице был развешан «Приказ № 1», упраздняющий единоначалие, передающий все руководство в воинских частях солдатским комитетам, лишающий офицеров любых полномочий по месту службы. Появившись ниоткуда, приказ был отпечатан на хорошей бумаге и содержал все необходимые реквизиты наличествующих органов власти, включая подписи завизировавших его лиц. Профессионал в вопросах хаотизации туземцев, Джордж Лэнсбери логично решил – не пропадать же добру! И кто там будет потом разбираться? Главное – лишить любые государственные органы этой варварской страны хоть какой-то силовой опоры, посеять хаос, организовать разброд и шатания. Необходимо разделить, чтобы потом властвовать!

Из дневника Николая II:

«Ночью повернули с М.Вишеры назад, т. к. Любань и Тосно оказались занятыми восставшими. Поехали на Валдай, Дно и Псков, где остановился на ночь. Видел Рузского. Он, Данилов и Саввич обедали. Гатчина и Луга тоже оказались занятыми. Стыд и позор! Доехать до Царского не удалось. А мысли и чувства все время там! Как бедной Аликс должно быть тягостно одной переживать все эти события! Помоги нам Господь!»

* * *

1 марта в 23:30 Рузский через своего начальника штаба попросил Родзянко переговорить по прямому проводу «по крайне неотложному и ответственному вопросу». Просьба передавалась через штаб Петроградского военного округа, имевшего прямой провод со Псковом и одновременно с председателем Думы в Таврическом дворце. Петроград, несмотря на понукание Рузского, выходить на связь не спешил. Только поздней ночью в 3.30 Родзянко ответил, и с этой минуты телеграфные аппараты Хьюза пахали на расплав, сыпя «смс-ки» в обе стороны.[87]

– Рузский: Михаил Владимирович, чрезвычайная серьёзность обстановки требует искренности.

– Родзянко: Николай Владимирович, могли бы и не напоминать.

– Рузский: Почему вы отменили свой приезд в Псков?

– Родзянко: Очевидно, ни его величество, ни вы не представляете, что здесь происходит. К нам пришла одна из самых страшных революций, и с ней нелегко совладать. В последние два с половиной года каждый раз, когда представлял свой верноподданнический доклад, я не уставал предупреждать царя о буре, которая обрушится на нас, если не будут сделаны без промедления уступки, призванные удовлетворить страну. Должен сообщить вам, что с самого начала беспорядков власти в лице министров устранились от событий и не предприняли каких-либо превентивных мер; между войсками и толпами немедленно началось братание; солдаты не стреляли, но шествовали по улицам под приветственные возгласы. Временный роспуск сессии законодательных учреждений добавил горючего в пламя. И постепенно анархия выросла до таких масштабов, что у Государственной думы и у меня не осталось иной альтернативы, кроме как овладеть массовым движением и возглавить его для того, чтобы обуздать подобную анархию, которая при господствующей тенденции к распаду угрожает государству крахом…

– Рузский: Михаил Владимирович, я же просил только правду!

– Родзянко: Да, простите, забылся! Чёрт знает что! Нас тут всех чуть не поубивала почувствовавшая свою власть толпа. До ночи прятался в подвале среди старой мебели. Только сейчас всё утихло… Смог выбраться…

– Рузский: Свою задачу я выполнил. Его Величество изволил сутки упираться, но после телеграммы «Старика» размяк и согласился выдать вам мандат на формирование кабинета, ответственного перед законодательными палатами.

– Родзянко: Мне?

– Рузский: Разве не вы домогались этого права столько лет?

– Родзянко: Мне лично ничего не надо!

– Рузский: Михаил Владимирович, я же просил вас не врать! Вы не на думской трибуне!

– Родзянко: Прошу прощения, Николай Владимирович! Такие нервы, такие переживания… Чувствую себя отвратительно.

– Рузский: Да что у вас там происходит, чёрт возьми?

– Родзянко: Человеческие страсти настолько воспламенились, что обуздать их едва ли возможно. В Петросовете всё пошло совсем не так, как планировали наши английские друзья. Совершенно неожиданно там взяли верх горлопаны-большевики во главе с бандитом Сталиным. Он упёк в Петропавловскую крепость весь кабинет министров и всех членов Временного комитета, присутствовавших на заседании. Очень опасаюсь, что меня ждет та же судьба. Агитация ведётся против всех, кто умерен и сдержан в своих требованиях.

– Рузский: Моя информация о происходящем в Петрограде несколько отличается от того, что вы изволили изложить. Но не суть. Чем могу помочь?

– Родзянко: Считаю необходимым сообщить вам: того, что вы достигли в переговорах с его величеством, недостаточно, и династический вопрос требует немедленного решения.

– Рузский: Изъясняйтесь короче и яснее, чёрт бы вас побрал!

– Родзянко: Ненависть к династии достигла крайних пределов, но все, с кем я говорил, когда выходил на улицу пообщаться с людьми и солдатами, полны решимости довести войну до победного конца и не отдаваться на милость немцев.

– Рузский: Михаил Владимирович! Как же с вами сложно! Не путайте божий дар с яичницей! Вопрос продолжения войны – одно, восстановление спокойствия в стране – другое. В настоящее время меня волнуют подробности предлагаемого решения династического вопроса.

Наступила тяжёлая пауза. Телеграфный аппарат прекратил свою пулемётную дробь. Колесо вхолостую мололо разогретый воздух. Генерал Рузский, кусая губы, нервно мерил шагами помещение телеграфной станции, косясь на бумажную ленту. Понимал, что сейчас решается судьба всей империи, и он находится в эпицентре событий. Можно возвыситься, но велик шанс сгореть, как спичка, в огне революции.[88]

Наконец, чудо инженерной мысли ожило.

– Родзянко: Николай Владимирович, вы – наш наконечник копья, авангард демократии и прогресса! На вас возлагается миссия, достойная пера Монтескье и Макиавелли. Надеюсь, мне не надо объяснять, сколько широко раскрытых глаз смотрит на вас с надеждой?

– Рузский: Михаил Владимирович! Если бы вы стояли сейчас рядом со мной, я бы вас пристрелил за пустопорожнее многословие. Что я должен сделать?

– Родзянко: Вы должны склонить его величество к отречению.

– Рузский: Это лично ваша инициатива?

– Родзянко: Вы как будто с Луны свалились. Все салоны Петербурга обсуждают такую возможность два последних года. Не делайте вид, что не знаете, будто этот исход считается лучшим выходом из создавшегося положения.

– Рузский: Но что скажут наши союзники?

– Родзянко: Они сами настаивают на этом. К вам в штаб под видом американского журналиста выехал их представитель с особыми секретными полномочиями и с согласованным текстом отречения. В качестве верительной грамоты он подарит вам книгу с автографом североамериканского президента Вудро Вильсона.

– Рузский: Он поможет мне в переговорах с его величеством?

– Родзянко: Он поможет вам быстро и незаметно скрыться, если наша миссия провалится, и придётся спасаться бегством.

– Рузский: Всё так шатко и неопределённо?

– Родзянко: Наоборот. Все командующие фронтами поддержат ваше предложение. «Старик» уже провёл необходимые переговоры. Эвакуация – обычная мера предосторожности. Мы должны заботиться о таких патриотах России, как вы!

– Рузский: Спаси и сохрани! Отбой связи.

– Родзянко: Удачи, Михаил Владимирович!

* * *

На следующее утро, твёрдо чеканя шаг, генерал Рузский направлялся к Николаю II, имея на руках ответы на телеграмму Алексеева всех трёх генерал-адъютантов – великого князя Николая Николаевича, Брусилова и Эверта. Послания, сформулированные в выражениях покорности и лояльности государю, сводились к поддержке немедленного отречения.

Великий князь:

«Как верноподданный, я считаю, что в соответствии с моей присягой на верность и таким же состоянием духа, должен умолять на коленях Ваше Императорское Величество спасти Россию и ее наследника, лично хорошо зная Ваши чувства священной любви к России и к нему. Перекрестившись, передайте ему Ваше наследство».

Брусилов:

«Прошу передать императору мое верноподданническое прошение, основанное на моей преданности и любви к Отечеству и царскому трону… чтобы он отказался от престола в пользу Его светлости наследника, цесаревича, при регентстве великого князя Михаила Александровича».

Эверт:

«…Бесконечно преданный Вашему Величеству подданный умоляет Ваше Величество принять, ради спасения Отечества и династии, решение в соответствии с декларацией председателя Государственной думы, сообщенной генерал-адъютанту Рузскому, как единственное решение, которое может, очевидно, положить конец революции и спасти Россию от ужасов анархии».

* * *

На соседнем полустанке в скромном помещении станционного смотрителя кипела оживлённая работа. Хмурые, сосредоточенные техники демонтировали, грузили на повозки и увозили установленные ранее, нигде не учтённые и не предусмотренные никакими инструкциями аппараты телеграфной связи, убирали врезку и восстанавливали целостность кабеля, замкнутого прошлой ночью на партизанский ретранслятор. У окна, любуясь на восходящий красный диск Солнца, окрашивающий покатую снежную равнину в рубиновый цвет, потирая покрасневшие от бессонницы глаза, два человека цедили сквозь зубы опостылевший крепкий чай и вполголоса обменивались короткими репликами.

– Григорий Ефимович, – Ставский смотрел в глаза Распутину так внимательно, словно хотел проникнуть в глубины сознания, – я могу понять и объяснить мотивы всех участников нынешней смуты, кроме ваших…

Штабс-капитан сделал большой глоток, покраснел, согнулся и закашлялся…

– Ну-ну, – Григорий покровительственно похлопал офицера по спине. – Не волнуйтесь вы так, Илларион Михайлович. Всё просто и объяснимо.

– Только не для моего ума. Получив информацию о заговоре, вы обязаны, как честный подданный, доложить о нём…

– Кому? Все генералы и начальники так или иначе вовлечены.

– Лично государю…

– А он в курсе..

– Безумие…

– Есть немного, – согласился Григорий. – Правители часто впадают в странную, необъяснимую каталепсию, доверяя свою судьбу тем, кто первым ударит в спину. Синдром привязанности к Бруту – родимое пятно сильных мира сего.

– Не принимая никаких мер к сохранению в целости престола, вы, тем не менее, занимаете более чем активную позицию, рискуете, поднимаете и увлекаете за собой массу людей. Сохранение жизни невинных – дело, конечно, благородное, но его недостаточно, чтобы объяснить…

– Договаривайте, Илларион Михайлович.

– Как вы дошли до жизни такой?

– Требование представить правду, только правду и ничего кроме правды иногда приводит к очень неожиданному результату.

– Не понял…

– Поясню на примере восточной притчи. Один человек всю жизнь искал истину но никак не мог найти, исходив множество земель, побывав в разных частях света. Однажды он пришел в одну маленькую восточную страну, о которой почти никто не знал, и случайно набрел на заброшенный храм. Тамошний жрец сказал ему, что именно здесь, в этом храме, прячется сама Правда. Странник не поверил ему, но жрец уверял, что так оно и есть, и подвел к большой статуе с наброшенным на неё плотным черным покрывалом. «Вот, – сказал жрец, – она перед тобой, сама Правда.» Тогда путешественник протянул руку, сдернул покрывало и увидел перед собой ужасное, омерзительное лицо, отшатнувшись в испуге. «Что это? – спросил он. – Неужели это и есть Правда?» И тогда Правда ответила ему тихо: «Да. Это я.» «Но какая же ты страшная, – воскликнул странник. – Страшнее тебя нет никого. Как же я о тебе расскажу людям?» «А ты солги, – посоветовала Правда, – и тебе все поверят.»

– Я не робкого десятка, – задумчиво протянул Ставский, – но этой притчей вы меня напугали.

– Извините, не хотел, – пожал плечами Григорий, – могу только подтвердить, что моя цель – спасти ваши жизни и жизни других людей, попавших в этот клокочущий вулкан войн и революций. И это – правда… Не вся… Остальное пусть пока останется под покрывалом. Не журитесь, Илларион Михайлович! Нам предстоит сегодня важная миссия! Мы, в ранге союзников господ Родзянко и Рузского, представляем самую могущественную империю – финансовую, поэтому должны выглядеть и вести себя соответственно! Договорились?

– Туше!..

Глава 39. Отречение

Переговоры царя с Рузским 2 марта тянулись с перерывами до поздней ночи. Наблюдавшая за ними придворная камарилья застыла в сладостном ожидании близкого конца самодержавной тирании. Начальник императорского конвоя граф Граббе, любимый флигель-адъютант Саблин, гофмейстер императрицы граф Апраксин, начальник походной канцелярии Нарышкин «смазали лыжи» и, находясь на низком старте, готовились присягать новой власти. Революционность свитских представителей именитых фамилий базировалась не на желании справедливости или природной тяге к свободе, равенству и братству, а исключительно на шкурном интересе, вовлеченности в бизнес на военных поставках и понимании – такие широкие и глубокие коррупционные следы замазать не удастся, поэтому надо валить систему! А ведь эти люди стояли к трону ближе всех! Когда императрица Александра Федоровна прибыла в Россию, она написала графине Ранцау, фрейлине своей сестры принцессы Ирен: «Моего мужа отовсюду окружают лицемерие и лживость. Чувствую, что здесь нет никого, кто мог бы быть его действительной опорой.»

Будем справедливы, не все придворные оказались кончеными подлецами, поэтому помянем поимённо разделивших с самодержцем его судьбу. Граф Павел Бенкендорф и его жена Мария Сергеевна, князь Василий Долгоруков, Анна Вырубова, Лили фон Ден, фрейлины баронесса Софья Буксгевден и графиня Анастасия Гендрикова, доктора Евгений Боткин и Владимир Деревенко, учителя Пьер Жильяр и Екатерина Шнейдер, оставшись в меньшинстве, наблюдали за происходящим в немом ужасе и с тайной надеждой на чудо, случится которому, увы, было не суждено. В один из перерывов, в унылой обстановке за ужином, когда политика не обсуждалась, Рузский перемолвился с встревоженными придворными верноподданной партии и шокировал их своими откровениями: дескать, он не раз предупреждал царя в отношении того курса, который приняла его политика, и теперь воленс-ноленс, ничего не остается, как отдаться на милость победителю. На презрительно брошенное в спину «Иуда!» Рузский даже не обернулся. Да и о чем ему было спорить с особами, приближенными к императору, находящимися в статусе заложников.

* * *

Генерал-квартирмейстер Лукомский приложил к морозному стеклу основание кулака, подождал, пока оттает изморозь, коснулся стекла подушечками пальцев – получился детский след. Полюбовался на рисунок, перехватил взгляд стоящего рядом генерала Данилова, исполняющего обязанности начальника штаба Северного фронта.

– Не поверите, Юрий Никифорович, волнуюсь как гимназист, но надеюсь, что Рузскому с Божьей помощью удастся склонить государя к правильному решению.

– Я не был бы столь оптимистичен, – Данилов не спеша закурил, отгоняя ладонью облако дыма, – многое зависит от революционной динамики, её внешних проявлений…

– Да, согласен. Надеюсь, в столице всё идёт по плану…

– Господа, – раздался из глубины салона противный голос надоевшего всем американского газетчика, – обсуждая народные волнения в Петрограде, вы напоминаете пассажиров «Титаника», озабоченных состоянием айсберга.

Генералы переглянулись и одновременно скривились, как от кислого лимона. Они бы с превеликим удовольствием вышвырнули эту язву из свитского вагона, но Рузский лично притащил его с собой, приказал любить и жаловать, поэтому приходилось терпеть. Лопотал журналист бойко, с завидной даже для русских людей орфоэпией, с еле заметным акцентом, лишь изредка вставляя английские слова. Но когда открывал рот, вёл такие неуместные речи, хоть святых выноси.

– Я услышал в ваших словах сарказм, – проворковал Лукомский максимально благожелательно, но с налётом раздражительности. – Хочу заверить, что стереотип о русских генштабистах, как реакционерах и держимордах, не имеет под собой никакого основания. Как самые образованные в армии, мы представляем наиболее прогрессивную часть русского общества, мечтающую присоединиться к передовым европейским демократиям.

– Весьма похвально, – слегка поклонился наглый америкашка, – наслышан. Неумолимое влечение к западной цивилизации среди прогрессивной части русского общества настолько велико, что многие представители правящей элиты отправляются туда, обгоняя Отечество, приобретают real estate, открывают счета в иностранных банках и переводят на них серьёзные access в размере жалования за пятьдесят или даже сто лет беспорочной службы.

Лицо Лукомского вытянулось и побагровело. Еле сдержав гневный вопрос «на что вы намекаете», застрявший комом в горле, генерал старательно гасил бушующие эмоции, чертыхаясь про себя и воровато оглядываясь по сторонам, не заметил ли кто из окружающих вспышку его гнева. Однако америкашка уже потерял к нему интерес и обращался к Данилову.

– Ваше высокопревосходительство! А вы не боитесь, что столь ожидаемая революция вдруг сделает fire и откажется от ваших услуг, не поверив столь прогрессивным взглядам?

– Если бы вы знали русские пословицы так же хорошо, как изучили русский язык, – снисходительно усмехнулся Данилов, – вы бы запомнили народную мудрость: «Коней на переправе не меняют».

– О да, – кивнул американец, – подобные пословицы есть и у других народов. У коренных индейских племён Техаса, например, она звучит несколько иначе: «Коней на переправе не меняют, а ослов – можно и нужно!»

Открытые рты генералов не успели исторгнуть достойный ответ на возмутительную иностранную дерзость, как дверь в приёмную отворилась, и на пороге собственной персоной появился главнокомандующий армиями западного фронта генерал Рузский. Нервно натягивая перчатки и глядя поверх запотевших очков, он прошествовал мимо вытянувшихся в струнку офицеров, подойдя вплотную к «американцу».

– Мистер Кеннеди, я обещал дать вам интервью. Сейчас самое подходящее время. Пройдёмте в мой штабной вагон – там нам никто не помешает. Господа, – Рузский поднял глаза на генералов, – прошу прощения. Разрешите откланяться. Дела!

* * *

Пропустив гостя вперёд, тщательно закрыв за ним дверь, Рузский, смахнул с лица любезную улыбку, без прелюдий и увертюр прошёлся по «американцу», как танк по вражеским окопам.

– Мы не получаем от ваших коллег никакой помощи почти месяц. Вынуждены импровизировать. Может хотя бы проясните ситуацию? Что у британцев происходит? Полковник Нокс разводит руками и предлагает изыскивать внутренние резервы. Какие к черту внутренние резервы, если вы сами настаивали на их размещении в ваших банках? Дворцовый переворот – это, знаете ли, не очень дешёвое мероприятие! Его нельзя организовать, оперируя обещаниями. Колеблющихся и сомневающихся надо постоянно укреплять презренным металлом.

Не имея возможности перейти на начальственный рык, Рузский шипел и подсвистывал, рождая устойчивую ассоциацию с маневровым паровозом. В голове у Распутина при виде этой «паровозной топки» с ножками крутилось четверостишие:

«Паровоз на сердце вам наехал

И, как есть, теперь на нём стоит…

Жизнь – не деньги и не нить успеха,

Неизвестно, кто в ней победит…»[89]

«Чешет, как по рельсам! – с долей восхищения думал Гриша, слушая генеральские эскапады. – Ну ты смотри, как плетёт кружева из ругательств и ни одного матерного! Эх, такого бы преподавателя художественной словесности – в каждое общевойсковое училище, чтобы курсанты понимали, как правильно вести разъяснительные беседы с личным составом. Но про деньги – это здорово. Очень вовремя. А я голову ломал, как всучить ему чёртову взятку…»

– Ваше высокопревосходительство! – вклинился Гриша в непрерывную лавину генеральского возмущения, – желание помочь революционно настроенному генералитету – одна из главных причин, заставивших меня совершить не самое безопасное путешествие.

Произнося последние слова, Распутин водрузил на стол аккуратный кожаный саквояж, конфискованный на вилле товарища Ганецкого.

– Что это? – прервал Рузский свой яростный спич, заинтересованно оглядывая дорожную сумку.

– Без малого – миллион в рублях, долларах, фунтах и банковских векселях.

– И это всё ваше?

– Нет, это – ваше. Ничего моего в этом мире нет…

– Я мзды не беру, – гордо заявил Рузский, аккуратно убирая саквояж под стол…

– Знаю-знаю, – кивнул Распутин, – вам за Державу обидно…

– Точно так-с! Простите, мистер Кеннеди, мне очень знакома ваша внешность. Где мы могли встречаться?

– Мир полон похожих людей, практически двойников. Скорее всего, с кем-то из них вы меня путаете. Нет, встречаться раньше мы не могли. Разве что в Северной Каролине. Вы бывали в Америке?

– Только за этим вы совершили столь долгое и утомительное путешествие? – кивнул Рузский на спрятанный саквояж.

– Нет, – покачал головой Распутин, – моя миссия заключается в наблюдении за трансфером власти, посильной помощи вам в этом трудном деле и эвакуации, если что-то пойдёт не так.

– То есть вы – мой ангел-хранитель.

– Спасибо за комплимент. Меня чаще называют демоном-искусителем.

– В нашем суматошном, противоречивом мире одно второго не исключает. Что-то ещё?

– Совершеннейший пустяк – пожелание о включении в текст отречения вот этих условий…

Рузский, прежде чем взять протянутую бумагу, аккуратно протёр стекла и глубже насадил на нос тонкую дужку очков, осторожно, словно это была крапива или терновник, принял листок, вчитался, поднял брови и исподлобья бросил взгляд на собеседника.

– Хм… Вам не кажется это слишком… смелым.

– Настало такое время. Предполагаю, при включении в текст перечисленных условий у самодержца станет меньше возражений по существу предлагаемой, как бы поточнее выразиться, сделки… А ведь именно это – наша конечная цель, не так ли? Или вы намерены дискутировать с царем на этой Богом забытой станции до лета?

– С Родзянко согласовано?

– Зачем?

– Вы меня удивляете.

– Во время революции согласовывать что-либо нужно с теми, кто имеет возможность подкрепить свою точку зрения военной силой. Сколько у Родзянко батальонов?

Рузский вида не подал, но по легкой усмешке было заметно, что генерал польщён. Думские политики и высокие сановники относились к армии, как к разовому резиновому изделию, отводя ей сугубо утилитарную роль «иди сюда – подай – пошёл прочь». Дурацкий постулат «армия вне политики» странным образом зомбировал господ, рвущихся к власти, заставляя смотреть на вооруженную, самую главную политическую силу любого государства свысока и с откровенным пренебрежением. А тут генерал встретил абсолютно логичную и комплементарную точку зрения – прав тот, у кого больше батальонов. Помня это, вставить шпильку заносчивым думцам, сославшись на рекомендации союзников – что может быть приятнее?

– Хорошо, мистер Кеннеди, я постараюсь включить в текст отречения ваши условия. Но ничего не обещаю. Государь непредсказуем и капризен, как дитя.

– Нет проблем, мистер Рузский. Нас устроит любой результат, в том числе отрицательный.

– Даже так?

– А что тут удивительного? С точки зрения максимизации прибыли нам могут быть одинаково полезны как новое, демократическое, пока еще слабое и неуверенное в себе правительство, так и самодержец, напуганный вами до смерти, лишенный привычной поддержки, а потому готовый на любые компромиссы и уступки, лишь бы этот кошмар не повторился…

Рузского передернуло от таких откровений. Конечно, он – не мальчик и прекрасно понимал шкурные мотивы британцев, французов и американцев. Но в приличных домах не принято называть задницу задницей, даже если она на самом видном месте. А тут – так по-деревенски грубо! Нет, всё-таки американцы – дикари. Никакого светского лоска.

– Через четверть часа я должен быть у его величества. Желаете присутствовать?

– В каком качестве, простите? Нет-нет, считаю, что этот раунд мне лучше провести в тени. Присутствие прессы, тем более иностранной, на столь интимном мероприятии может непредсказуемо повлиять на царское поведение. А зачем нам лишние проблемы?

– Да, лишние заботы нам ни к чему. Не знаем, как с этими справиться. Пожелайте мне удачи.

– Спасибо, что не просите благословить…

– Это тоже не помешало бы!

– Тогда «ни пуха, ни пера»!

– Идите к чёрту, мистер! И так на душе кошки скребут, а тут еще вы со своим знанием русских пословиц.

– Marry first, and love will follow…

– А это ещё что?

– Стерпится-слюбится.

* * *

Божиею поспешествующею милостию император и самодержец Всероссийский держал перед собой бланк телеграфного сообщения, словно гадюку, в который раз пытаясь сосредоточиться и прочитать текст отречения от начала до конца. Буквы прыгали, расплывались, смысл прочитанного ускользал, мозг отчаянно работал, продираясь сквозь частокол эмоций, бушевавших в голове царя, словно проснувшийся вулкан. Чего было больше в этих чувствах? Тоски? Обиды? Досады за неправильно принятые решения? Всё вместе. Но больше всего главнокомандующего угнетали одиночество и пугающая неопределённость.

В действующей армии Николай II был страшно и трагически непопулярен. По воспоминаниям Деникина, один из думских депутатов-социалистов, приглашённый посетить армию, был настолько поражён свободой, с которой офицеры в столовых и клубах говорили о «гнусной деятельности правительства и распутстве при дворе», что решил: его хотят спровоцировать. В начале января 1917 года генерал Крымов на встрече с депутатами Думы предложил заточить императрицу в один из монастырей, напомнив слова Брусилова: «Если придётся выбирать между царём и Россией, я выберу Россию».

Царь отмахнулся от этой вопиющей нелояльности, списал на временные трудности. Решил, что разберётся со всеми карбонариями после войны. В этом же месяце председателя Думы Родзянко вызвала великая княгиня Мария Павловна, возглавлявшая императорскую Академию художеств, и предложила примерно то же самое. А лидер «октябристов» Гучков демонстративно вынашивал план захвата царского поезда между Ставкой и Царским Селом, чтобы вынудить царя отречься от престола. В конце декабря 1916 года Сандро – великий князь Александр Михайлович – предупреждал царя: революцию следует ожидать не позднее весны 1917-го. Николая II удивила такая фантастическая осведомленность, но он опять всё спустил на тормозах. Множество тревожной информации царь пропускал мимо ушей, не желая ворошить навоз в авгиевых придворных конюшнях. Решил не обострять, потерпеть. Дотерпелся…

Монарх ухитрился потерять поддержку даже полностью зависимой от него Русской Православной Церкви. 27 февраля 1917 года, когда на сторону восставших стали переходить войска столичного гарнизона, обер-прокурор Раев предложил Синоду осудить революционное движение. Синод отклонил это предложение, ответив, что еще неизвестно, откуда идет измена.[90]

«Везде ложь, измена и предательство» – вертелось в голове настойчивой каруселью всего одна фраза, когда глаза читали на бланке:

Господу Богу угодно было ниспослать России новое тяжкое испытание…

Судьба России, честь геройской нашей армии, благо народа, все будущее дорогого нашего Отечества требуют…

…Признали мы за благо отречься от престола государства Российского и сложить с себя верховную власть…

«Да что тут читать дальше!» – с досадой подумал Николай II, подвинул поближе походную чернильницу. Аккуратно обмакнул перо. Примерился, как разместить подпись на краешке забитого текстом бланка. Кинул взгляд на красную строку чуть выше и в последней прочитанной фразе зацепился за слова «на следующих условиях…»

Словосочетание звучало протокольно, чужеродно, непривычно выбивалось из общего пафосного стиля послания… «На каких-таких условиях?» – прошептал царь, откладывая перо, собирая в комок всю силу воли для внимательного прочтения обнаруженной закладки.

– Господа! – кинул он не отрываясь от листка, чувствуя, как печёт затылок пристальный взгляд Рузского и Данилова, – подождите четверть часа в приёмной, мне надо сосредоточиться. Я вас приглашу.

Чуть слышно скрипнув зубами от досады, Рузский поклонился и с достоинством вышел из царского кабинета. Николай II проводил его тяжелым взглядом и вновь обратился к чтению.

«В эти решительные дни в жизни России почли мы долгом совести облегчить народу нашему тесное единение и сплочение всех сил народных для скорейшего достижения победы и в согласии с Государственной думою признали мы за благо отречься от престола государства Российского и сложить с себя верховную власть на следующих условиях:

1. Вся полнота власти передаётся ответственному правительству, принявшему на себя обязательство завершить военные действия без территориальных потерь и отвечающему за свои решения перед народом России и перед самим Богом всем своим состоянием и самой жизнью.

2. Армии предписывается всемерно поддерживать правительство, выполняющее свои обещания и беспощадно пресекать любые попытки ввести в заблуждение или обмануть народ умышленно или вследствии неудовлетворительной компетентности министров и чиновников.

3. Капитулу георгиевских кавалеров, воинам, доказавшим на поле боя своё мужество и патриотизм, вручается обязанность быть третейским судьёй между народом и правительством, решения которого будут окончательными и не подлежащими отмене, если за них проголосует две трети орденоносцев.»

Без пяти минут отставной царь Романов положил бланк и задумался. «Ересь, конечно! – возникла в голове первая мысль, – с такой формулировкой отречение посчитают недействительным… А может это и хорошо?» Николай II понимал, что живым и царствующим его отсюда никто не выпустит. Ни для того заговорщики гнали его по флажкам в псковскую глушь, как охотники – зайца. А подписать такое отречение, подложив всем гучковым, милюковым и родзянко огромную вонючую свинью, заставить их взвалить на свои плечи неподъёмную ответственность… «Как там написано – „всем своим состоянием и самой жизнью“, да еще поручить армии присматривать за этими проходимцами. Почему бы и нет?»

Николай II размашисто расписался на бланке, встал, поправил мундир и громко произнес:

– Господа офицеры! Прошу зайти! Я готов!..

Глава 40. Последние слова

Последние слова царя потонули в радостном гудеже и яростном пыхтении. Видавший виды коломенский паровозик-четырёхпарка втаскивал на соседний путь коротенький состав в три вагона. Быстро проскользнувшие окна первого класса не позволили рассмотреть лица пассажиров, внимательно разглядывающих поезд Российской империи № 1. Лязгнув сцепками и натужно пропищав тормозами, состав застыл в полусотне шагов от царского вагона. Появившийся на подножке плотный мужчина с короткой аккуратной бородой и зачёсанными назад жёсткими седыми волосами жадно вдохнул мартовский воздух, небрежно нахлобучил каракулевую шапку и бросил властным голосом через плечо кому-то, скрытому в глубине тамбура: «Сидеть тихо, не высовываться! Ждать!» Он медленно спустился на перрон и, прихрамывая, направился к ожидавшему его офицеру.

Следом за первым пассажиром в дверном проёме появился ещё один персонаж, карикатурно напоминавший первого – сухощавый, лопоухий, с глазами навыкате и нелепыми топорщащимися усами, будто сделанными из пакли и торопливо приклеенными к лицу. Он бодро спрыгнул на перрон, поскользнулся, схватился за поручни, засучил ногами по снегу, через несколько секунд борьбы с земным притяжением восстановил равновесие и вприпрыжку пустился вслед за своим попутчиком.

– Господин Гучков? Господин Шульгин? – вежливо осведомился флигель-адъютант, – следуйте за мной, государь примет вас немедленно.

Переглянувшись, думские активисты послушно потопали вслед за величаво плывущим офицером, поражаясь отсутствию на перроне привычной в таких случаях суеты. Одинокие часовые у вагонов, пара фигур в голове состава, и всё.

– Запустение и тлен, – пробормотал Гучков, оглядывая тёмные, безжизненные окна царского поезда. Ему, личному врагу императора и императрицы, принадлежала инициатива этой неожиданной поездки. Ненавистник всех Романовых, Александр Иванович точно так же не любил массовые сборища и народные волнения. Его богатый опыт участия в политике, берущий начало с англо-бурской войны, настаивал на интригах и комбинациях в тиши кабинетов, а не на площадях. Увиденное на улицах Петрограда и в залах Таврического дворца наполнило Гучкова мрачными предчувствиями. Придя на совещание Временного Комитета Думы, он застал растерянную толпу депутатов, таких смелых на трибуне, любящих порассуждать о чаяниях простого народа и похвалиться близостью к нему. После встречи и общения с реальными рабочими и солдатами все эти высоколобые умники превратились в скопище мышей, ищущих, под каким бы веником затихариться. Александр Иванович народа не боялся. Ночью, пока Родзянко коротал время в подвале среди старой мебели, Гучков вёл переговоры между думским и Исполнительным Комитетом Петроградского Совета относительно формирования правительства и опубликования совместного призыва к «революционным массам». Детально разглядел кукиш, продемонстрированный грубияном Сталиным в ответ на все предложения о сотрудничестве, твердо решил ехать в Псков – вынудить царя передать власть его партии и решить вопрос с командующим Северным фронтом о формировании правительства. Полдня заняли консультации с британцами. В 1900 году, воюя за буров, Гучков был ранен и загремел в плен, попав в объятия высокопрофессиональной английской разведки Альфреда Милнера. С тех пор он настойчиво продвигал интересы Туманного Альбиона в стенах Государственной Думы и в околополитических столичных салонах.

Британцы предложение Гучкова приняли, но только в общих чертах. Неожиданно настояли на назначении премьер-министром князя Львова – лидера конкурирующего земгора. Вручили проект манифеста об отречении и второй экземпляр с готовой, поддельной, но качественно выполненной царской подписью. Придали два десятка хмурых, по-волчьи глядящих прибалтов, из которых по-русски говорили только командир и его ординарец. Предложили с самодержцем не церемониться, вплоть до ликвидации на месте. Время начало обратный отсчёт, действовать приходилось быстро и жёстко. Из множества нестандартных оставили два варианта действий. В случае согласия императора на отречение от престола, он после подписания манифеста должен быть доставлен в Царское Село и там официально подтвердить своё решение. Если же император отказывается, то отречение должно всё равно состояться путём объявления заранее подготовленного фальшивого манифеста. Таким образом, Россия будет поставлена перед свершившимся фактом.[91] Во втором случае жизнью Николая II предполагалось пренебречь, как несущественной. Навязали в попутчики Шульгина, в котором Гучков сразу же заподозрил соглядатая. На Варшавском вокзале в Петрограде в готовности стоял поезд на тот случай, если Родзянко решит поехать к императору, но воспользовались им и пустились в путь два думских делегата. На Гучкова в эти часы молились многие. Его передвижения отслеживали по минутам, передавая информацию из рук в руки, как горячую картофелину. Все надеялись, что решительный Александр Иванович победно завершит затянувшийся водевиль с отречением, сформирует правительство, способное успокоить массы, и выполнит, наконец, взятые на себя обязательства прикрыть тлеющие хвосты коррумпированных чиновников и генералов, не забыв про интересы «наших западных партнеров».

В 16 ч 30 мин 2 марта генерал Ю.Н.Данилов телеграммой сообщил генералу М.В.Алексееву:

«Около 19 часов сегодня Его Величество примет члена Государственного Совета Гучкова и члена Государственной Думы Шульгина, выехавших экстренным поездом из Петрограда».

В 17 ч 43 мин генерал В.Н.Клембовский направил генералу М.И.Эбелову телеграмму, в которой сообщал:

«Государь Император находится в Пскове, куда выехали к нему экстренным поездом из Петрограда уполномоченные Государственной Думы Гучков и Шульгин. Это всё можно объявить в печати».

В 18 ч 18 мин генерал Янушкевич оттарабанил в Петроград, что для встречи дорогих гостей всё готово!

Поезд был задержан в Луге, где пришлось вести переговоры с местным революционным комитетом. Замучились, перенервничали и опоздали почти на два часа. Им не дали оправиться от нелегкого пути, повели прямо к царю. Однако уже в приёмной Гучков понял, что планы меняются. Растерянный Рузский ожидал их у стола флигель-адъютанта и без всяких политесов быстро сунул Гучкову телеграфный бланк, будто тот жёг генералу пальцы.

– Вот! Только что подписал в трёх экземплярах. Просил до ужина не беспокоить.

Гучков перевел дух – всё же вести переговоры с самодержцем пусть и при поддержке заговорщиков, уговаривать его совершить политическое самоубийство – удовольствие сомнительное. Он поклонился, спрятал в карман драгоценную бумагу и вернулся в свой вагон, забыв про хромоту и шагая так быстро, что ведомому Шульгину пришлось бежать трусцой.

Предупредительный железнодорожник с офицерской выправкой уведомил думцев, что колею надо освободить для воинского эшелона, и их состав будет перемещён на полчаса в тупичок. Рассеянно кивнув, Гучков залез в вагон, посмотрел на проползающий мимо перрон, присел к дорожному столику, не снимая верхней одежды, и погрузился в чтение.

– Что за…? – вскричал он почти одновременно с Шульгиным, прочитав условия отречения.

Гучков вскочил и начал нервно вышагивать по тесному купе. Шульгин ещё и ещё раз перечитывал манифест, силясь понять, каким образом можно нивелировать последствия такого оригинального царского решения.

– Всем через полчаса быть готовыми! – громко скомандовал Гучков штурмовикам в коридор. – Всё, Василий Витальевич, светские беседы кончились, теперь заговорит оружие!

«Всё» наступило гораздо раньше, буквально через несколько секунд. Казалось, прямо в буксах, осмотренных внимательным железнодорожником с офицерской выправкой, начался быстротекущий физико-химический процесс со значительным выделением энергии в небольшом объёме за короткий промежуток времени. Щебенка, выбитая с насыпи, картечью вжикнула в разные стороны. Вагон подпрыгнул на рельсах, как косуля, застигнутая врасплох на водопое, сгорбился в воздухе, согнувшись пополам, рухнул обратно на грешную землю, ломаясь сам и ломая всех, находившихся в нем. Паровозик, на секунду встав на дыбы, как ретивый конь, с размаху грохнулся обратно на рельсы, ткнулся рылом в приземлившиеся обломки, навалился на них всем своим стальным туловищем, размазывая по шпалам и насыпи то, что секунду назад было вагоном первого класса, пронзительно завопил, истекая паром. От разбитых керосинок слабо пыхнул огонь и пошёл заниматься, прогуливаясь по горючим обломкам.

– Главное – поставить себе цель, чтобы было на что издалека любоваться, – глядя с ближайшего пригорка на железнодорожный апокалипсис, задумчиво произнёс Распутин. – Илларион Михайлович, а вы со взрывчаткой, кажется, переборщили.

– В самый раз, Григорий Ефимович, – зло прищурился сапёр, меняя холодную железнодорожную фуражку на привычную тёплую папаху, – меньше нельзя. Скорость – никакая, отделались бы легким испугом, демоны.

– Ладно, оставим кесарю кесарево. Пора! Нас заждались в Петрограде. Знать не знал, что отсюда до столицы можно добраться по лесозаготовительным узкоколейкам.

– Век живи – век учись!

– Уважаете Сенеку?

– Хороший философ, – улыбнулся Ставский. – А вот денег жалко. Так взять и подарить… Нет, чтобы на хорошее дело использовать, фильм снять добрый, чтобы душа пела, а не эти ужасы, что наша студия выпускает.

– Ищите во всем положительное, Илларион Михайлович, – приобнял штабс-капитана за плечи Распутин.

– И что же хорошего – выбросить миллион на ветер?

– Если у вас нет денег, то разлука с Родиной вам не грозит.

– Логично…

* * *

Тонущая в коротком мартовском вечере железнодорожная станция стряхнула с себя сон, разноголосо загомонила, осветившись огнями переносных фонарей. Замелькали серые офицерские шинели и чёрные куртки железнодорожников. Панические вопли гражданских штафирок причудливо сплелись с короткими отрывистыми военными командами. Вокруг царского вагона в подобие каре сбились, ощетинились штыками конвойцы. Штабные суслики бестолково толкались по перрону и станционным постройкам, хрустели битым стеклом, выкрикивали бестолковые распоряжения и фонтанировали версиями одна глупее другой.

– Немцы прорвали фронт!

– Мятежники захватили шестидюймовки!

– В тендере прятали взрывчатку – сдетонировала!

Рузский, как и положено командующему фронтом, пришёл в себя первым. Не тратя времени на наведение порядка и выяснение причиненного ущерба бывшему самодержцу, он опрометью бросился к станции, птицей влетел в комнату связистов.

– Петроград! Родзянко! Срочно!

– Здравствуйте, Николай Владимирович, – встал со стула скромно сидящий в уголке помещения Батюшин.

– Добрый вечер, Николай Степанович, – коротко кивнул контрразведчику Рузский, – хотя какой он к чёрту добрый, видите что творится!.. Простите, дела!

– Да-да, конечно, – понимающе ответил Батюшин, чинно садясь обратно. – Надеюсь, не выгоните вон, хотя у нас здесь тоже почти улица, – кивнул он на высаженное взрывной волной окно, торопливо закрытое чьей-то шинелью.

Рузский пожал плечами, всем своим видом выражая непонимание, что тут делать столичному гостю, хотел что-то сказать, но телеграф затарахтел, плюясь бумажной лентой. Дежурный связист доложил «Родзянко у аппарата!», и генерал сосредоточился на разговоре, забыв о контрразведчике.

– Михаил Владимирович! Беда! – диктовал Рузский связисту. – По неизвестной причине взлетел на воздух поезд с Гучковым и Шульгиным! Скорее всего, оба погибли. Солдаты разбирают обломки, но надежды мало. Куда-то пропал посланный вами американец. Подозреваю, что он тоже находился в вагоне с думскими представителями. У Гучкова на руках остался документ чрезвычайной важности. Надеюсь, вы понимаете, о чем я. Но у меня сохранился дубликат. С кем мне его передать в Петроград?

На несколько минут в комнате связи воцарилась тишина, прерываемая только монотонным жужжанием аппарата Хьюза и заполошными паническими криками за окнами. Наконец застучало печатное устройство, поползла неспешно телеграфная лента. Рузский выхватил её, не дождавшись окончания приёма-передачи, бегло пробежался по тексту. Побледнел, рванул воротник мундира так, что отлетел в сторону крючок, жалобно звякнув.

– … «Никакого американца я к вами не посылал», - Батюшин прочитал конец сообщения через плечо Рузского, незаметно подойдя со спины. – Николай Владимирович, что за американец, простите за профессиональное любопытство?

– Нет! – не отрывая глаз от телеграфной ленты, словно желая найти между строк совсем другие слова, пробормотал Рузский. – Он был так убедителен… И пароль…

– Какой пароль? – живо поинтересовался Батюшин. – Простите, Николай Владимирович, вы меня интригуете…

– Да какого чёрта! – пришёл в себя Рузский и метнул исподлобья молнии в сторону надоедливого контрразведчика. – Ваше какое дело, сударь?

– Ээээ, не скажите, – медовым голосом возразил Батюшин. – Если мы говорим о человеке, вручившем вам взятку в размере миллиона рублей за всемерное содействие иностранным разведочным службам в деле сокрушения Отечества, это как раз самое что ни на есть моё дело!

– Что вы себе позволяете?! Да я вас!.. В порошок!

Дернувшиеся руки генерала вдруг завязли в железной хватке вцепившихся в него сзади рослых, плечистых агентов в штатском, а в комнате связистов вдруг стало непривычно тесно от нахлынувшего народа.

– Изъяли саквояжик? – поинтересовался Батюшин у вошедшего помощника, – всё в порядке? С соблюдением всех процессуальных норм, надеюсь?

На стол перед Рузским молча водрузили до боли знакомую дорожную сумку.

– Ну-с, – продолжил контрразведчик, обращаясь к генералу, – ваши вещички? Можете не отвечать. Не обязательно. Сейчас проверим отпечатки пальцев на ручке, сравним с вашими и всё выясним…

– Не надо! – хрипло бросил Рузский, оглядываясь, куда бы присесть.

Батюшин подал знак глазами. За спиной у командующего Северным фронтом скрипнул стул.

– Присядьте, Николай Владимирович, – участливо произнес контрразведчик, – переведите дух, соберитесь с мыслями и рассказывайте. Подробно. Только ради всех святых, постарайтесь, чтобы изложенные вами факты не расходились со сведениями, полученными мной от шведского банкира Улофа Ашберга, директора американской федеральной резервной системы Уильяма Бойс Томпсона и одного словоохотливого французского капитана Дальберга, имеющих честь знать вас лично. Ваши английские друзья далеко, а я – совсем рядом, поэтому давайте не спеша, помолясь, приступим…

* * *

Джордж Лэнсбери, внимательно слушая своих агентов, торопливо наносил контрольные точки на карту города. Со времени первого доклада их количество возросло до сотни. Места, где аккуратно фиксировались происшествия, не укладывающиеся в первоначальные планы государственного переворота, украшались схемой передвижения лиц, подозреваемых в нарушении повестки дня, с таким трудом подготовленной и реализуемой. Неделя кропотливой работы, круглосуточных наблюдений и полуночных бдений понемногу давали свои плоды. Стрелки и извилистые линии сходились на одной неприметной усадьбе на берегу Средней Невки на Елагином острове.

– Теперь мы знаем, где у медведя лёжка! – удовлетворённо улыбнулся резидент Сити. – Снимайте наших людей со всех постов, собирайте, кого сможете. Сезон охоты на косолапого объявляю открытым!

– А как же Сталин?

– Это уже не наша забота, – лениво отмахнулся Лэнсбери, – со дня на день из Нью-Йорка прибывает шустрый малый Лейба Бронштейн, известный в России, как Лев Троцкий. Он возьмёт на себя партию большевиков и образцово-показательно поставит её в наше стойло. А моя задача – убрать досадные и непонятные препятствия, цепляющиеся потными варварскими ручонками за эту восточную деспотию, несправедливо разлёгшуюся на природных богатствах, принадлежащих по праву сильного настоящим хозяевам этой планеты – англосаксам.

Глава 41. Важные встречи

Худой, тщедушный, невзрачного вида брюнет в форменном поношенном сюртуке и черных очках, сидя в глубоком кресле-качалке возле разлапистого торшера, читал известие об отречении Николая II. Недоверчиво трогал напечатанные буквы, надеясь, что они осыпятся осенними листьями от лёгкого прикосновения, сгинут, как наваждение, как дурной сон, а под ними откроется нечто безобидное – объявление о предложении докучливого торговца или о театральной премьере. Сообщение короткое, без подробностей. Отрёкся за себя и наследника. Конец монархии.

Он встал со стула и несколько минут молча ходил по комнате. «Православие, самодержавие, народность, – крутилась в голове формула государственности России, предложенная министром народного просвещения в правительстве Николая Первого графом Сергеем Семёновичем Уваровым. – Можно ли удержаться в равновесии Отечеству, лишенному одной опоры из трех? По всем законам физики – нет!»

Сергей Васильевич Зубатов – один из немногих искренних защитников самодержавия, первым осознавший опасность социального расслоения общества, пренебрежения чаяниями простого народа, игнорирования тлеющих углей народного недовольства, способный при этом на вменяемую, продуктивную деятельность. Будучи начальником самого контрреволюционного органа Российской империи – Охранного отделения, Зубатов писал в докладах министру внутренних дел и императору всероссийскому:

«Русский образованный слой в течение 200 лет привык к тому, чтобы учиться у Запада. Поэтому в России трудно рассчитывать на хороших и полезных руководителей из интеллигенции, которые, как правило, занимаются революционной пропагандой или либеральной деятельностью. Необходимо развивать умственную самостоятельность рабочих и избирать руководителей из их собственной среды. Развивать образование рабочих следует для того, чтобы постепенно возникла народная интеллигенция, которая по своему уровню не уступала бы в образовании высшим классам, но тесно была бы связана с рабочей средой. Нужно заботиться не только о светском образовании, но и о духовном развитии рабочих».

И, пожалуй, главное:

«Полное и наибольшее улучшение быта каждого класса, в том числе и рабочего, возможно лишь в той мере, в какой он занимает твердое место среди существующего строя, становясь одним из органов этого строя. Цель борьбы за рабочее дело – материальная независимость рабочих и равные для них права с другими сословиями, превращение рабочего класса в государственно признанный и регулированный класс».

В словах руководителя охранки звучало эхо цеховых ганзейских вольностей и привилегий, ставящих мастеровых на один уровень с купечеством и священством. Проповедуя столь почтительное отношение к «черни», Зубатов попал между молотом и наковальней. Революционеры возненавидели его за то, что «зубатовщина» может лишить их массовой поддержки. Предприниматели не приняли Зубатова за то, что в конфликтах он поддерживал не их, а рабочих. А во власти зубатовская затея слишком многим казалась опасным заигрыванием с революцией.

Сергея Васильевича с треском и позором изгнали со службы перед революцией 1905 года. В последнем докладе директору Департамента полиции Зубатов признался: «Моя служба в буквальном смысле была царская, а окончилась она такою черною обидою, о какой еще не всякий в своей жизни слыхал».

После своей отставки, когда улеглись эмоции, он записал в дневнике:

«Продолжительная и бессменная служебная деятельность, с массою людских встреч и предложений, привела меня к убеждению, что вся политическая борьба носит какое-то печальное, но тяжелое недоразумение, не замечаемое борющимися сторонами. Люди отчасти не могут, а отчасти не хотят понять друг друга и в силу этого тузят один другого без милосердия. Между тем и с той, и с другой стороны в большинстве встречаются прекрасные личности. Начиная с 1897 года пытался я найти почву для примирения. Для этого я сам беседовал с арестованными, изучал их, дружился с ними, докладывал о результатах своих сношений с ними верхам, ломал с ведома последних целые дела, взывал к реформам, доказывая выгодность всего этого и с полицейской точки зрения, и с личной точки зрения тех, „кому вольготно, весело живется на Руси“. Выйдя на волю, освобожденные из-под стражи глубокомысленно объясняли мои действия „заигрыванием“, провокаторством, а консервативный элемент видел в них „гениальничание“, отрыжку революции».

С тех пор прошло 14 лет. Царя и всю Россию настигла расплата за пренебрежение к его предупреждениям.

«Монархия пала, вслед за ней падёт Россия, – прошептал бывший жандарм пересохшими губами, – а зачем мне этот мир без неё?»

Торопливо пройдя в темный кабинет, Зубатов на ощупь открыл верхний ящик стола. В руку привычно легла рукоятка армейского нагана. Сергей Васильевич удивился, насколько она холодная, ледяная. Ладонь мгновенно сковала судорога. Показалось, что кожу подёрнуло инеем. «Жаль, что на семейном кладбище места для меня не найдется», - подумал бывший сыщик, приставив ствол к виску и нажимая на курок…[92]

* * *

Холостой щелчок отозвался в ушах громовым раскатом. Дёрнув головой, Зубатов стиснул зубы и надавил на спусковой крючок ещё раз. С набатным звоном провернулся барабан. Боёк, подчиняясь приказу, с размаху ударил по капсюлю. Опять ничего!..

– Простите, Сергей Васильевич, если я вмешиваюсь не в своё дело, – раздался из неосвещенного угла глухой, хрипловатый голос, – но на свете так много людей, желающих отправить вас на тот свет, что просто неразумно оказывать им в этом деле столь любезную услугу.

Выставив перед собой оружие, Зубатов от неожиданности присел и пригнулся.

– Кто там? – охрипшим от волнения голосом окликнул он темноту. – Как вы здесь оказались?

– Простите за вторжение. Ваш первый этаж и хлипкие оконные рамы не представляют из себя серьезной преграды, – в голосе невидимого собеседника послышался легкий флер самодовольства. – Я вытащил патроны из вашего оружия, но обещаю вернуть их и не мешать завершить начатое, если мы не договоримся.

– О чем мы должны договориться? Почему вас заинтересовала моя скромная персона? Только не говорите, что разрядили мой наган исключительно из-за беспокойства о моей жизни.

– Можете не верить, но так оно и есть. Мне пообещали, что вы, получив известие об отречении, обязательно захотите поупражняться с револьвером, и не обманули.

– Мистика какая-то.

– Согласен, но это не единственная причина, по которой мне захотелось с вами познакомиться.

– Что еще?

– В 1903 году вы общались с арестованным рабочим Прудниковым и сказали ему:

«Мне до боли бывает тяжело видеть, когда рабочий, придя к нам, чиновникам, просит о чем-либо, гнется перед нами чуть ли не в три погибели. Несчастный, жалкий, слепой человек! Не ты перед нами, а мы перед тобой должны гнуть спину. Ведь всем своим существованием, всем довольством жизни мы обязаны тебе, твоему неустанному труду. Могу ли я ему сказать это? Разумеется, нет. Вот почему я и уверен, что лучшее существование рабочего придет к нему вместе с ростом его самосознания.»[93]

– Я уже и забыл про это…

– А он запомнил…

– Это он вас послал?

– Нет, меня вообще трудно послать. Мне предложили обратить внимание на вас в ответ на мои сетования о совершенно неприличном дефиците толковых администраторов среди революционеров.

– Вы предлагаете приколоть красный бант и пойти на пролетарскую демонстрацию?

– Ничего плохого не вижу в демонстрациях трудящихся, но нет. Я предлагаю реализовать ваши идеи, положенные под сукно царской властью. При Петросовете образована Чрезвычайная Комиссия для борьбы с контрреволюцией и саботажем, вот там и могут пригодиться ваше понимание интересов рабочего человека и готовность принуждать коммерсантов не терять человеческий облик в погоне за прибылью.

– Боюсь, что мне не хватит вашего революционного задора…

– За это и за общее руководство ЧК будет отвечать другой человек, добрый и интеллигентный, некто Дзержинский, сын мелкопоместного польского шляхтича.

– Хм… Знаю такого. Но он, мне помнится, в 1916 году приговорен к 6 годам каторги…

– Да и отбывал наказание в Бутырской тюрьме в Москве, откуда сегодня мною был освобождён…

– Прекрасный кандидат на должность главного якобинца.

– Не надо сарказма, Сергей Васильевич! История ваших отношений с респектабельным главой МВД господином Плеве тоже напоминает коллизию Конвента и Сен Жюста.

– А вы умеете делать больно, – скрипнул зубами сыщик.

– Исключительно в терапевтических целях, чтобы напомнить, от чего нельзя зарекаться на Руси.

– Я понял… Как еще могут пригодиться мои навыки?

– Для строительства более справедливого общества. Хотите перечислю по пунктам?

– Извольте.

Зубатов присел на краешек стула, почувствовав, как подкашиваются ноги, а тело бьёт крупная дрожь. Он положил пистолет на место, включил настольную лампу и смог внимательно рассмотреть собеседника. Ничего особого. Плотное телосложение, смуглое, уставшее лицо с заметными рябинками. Узкий лоб. Большой нос, характерный для представителей Кавказа, длинные, малоподвижные руки. Из привлекательного в нежданном госте были только глаза – прищуренные, утопленные в глубоких глазницах, отражающие свет лампы, оттого кажущиеся светящимися изнутри.

– Я вас не знаю.

– Немудрено.

– Не хотите представиться?

– Считаю преждевременным. Если вы не сочтёте моё предложение достойным и предпочтёте дружбу с вашим пистолетом, то мои представления не понадобятся.

– А если я соглашусь, но не оправдаю ваших ожиданий?

– Тогда вас придётся расстрелять, – буднично пожал плечами визитёр. – Россия исчерпала лимит безответственных чиновников на сто лет вперёд и не может позволить себе бесконечную чехарду назначенцев, не несущих никакой ответственности за свою работу…

– Весьма заманчиво. И какая разница в таком случае между расстрелом и самоубийством?

– Огромная! Самоубийство – акт отчаявшегося одиночки, усиливающий депрессию общества. Не несёт никакой полезной нагрузки. Расстрел же имеет огромное воспитательное значение. Он демонстрирует готовность общества на жертвы ради достижения поставленных целей.

– Звучит оптимистично и жизнеутверждающе. Какие у вас цели, коль вы готовы на такие жертвы? Хотя – к чёрту лозунги! Что собираетесь сделать конкретно?

– Национализировать крупную земельную собственность и обратить земельную ренту на покрытие государственных расходов, – начал загибать пальцы нежданный гость, – установить высокий прогрессивный налог, фактически запрещающий сверхдоходы. Отменить право наследования титулов, званий, капитала, приносящего пассивный доход.

– Хм-м, – кашлянул, перебив гостя, Зубатов, – если вы цитируете Манифест коммунистической партии Маркса-Энгельса, то следующим пунктом должна быть конфискация имущества всех эмигрантов и мятежников.

– Абсолютно точно. Причём, мы намерены распространить репрессии на участников заговора против самодержавия…

Даже не пытаясь скрыть удивление, Зубатов наморщил лоб и приоткрыл рот, переваривая услышанное.

– Всё логично, – продолжил гость. – Работая на западный финансовый олигархат, заговорщики поддерживали не отечественные интересы. Они – враги любой власти в России, хоть монархической, хоть социалистической. А зачем новой демократической республике агенты иностранного влияния?

– Удивили…

– Одно из направлений расследования ЧК – причины подозрительных поражений русской армии. И начнем мы, пожалуй, с выяснения обстоятельств гибели армии Самсонова и неприкрытого саботажа в обеспечении войск крупнокалиберной артиллерией.

– Ясно! Вернемся к вашим планам. – Зубатов вскочил на ноги и начал нервно прохаживаться по кабинету. – Далее, насколько я помню текст Манифеста, следует монополизация денежной эмиссии и кредита в одних руках…

– И централизация всего транспорта в руках государства, – дополнил гость.

– Увеличение числа государственных фабрик, орудий производства, расчистка под пашню и улучшение земель по общему плану, – на память процитировал Манифест Зубатов.

– Одинаковая обязательность труда для всех, – вновь продолжил визитёр.

– Соединение земледелия с промышленностью, содействие постепенному устранению различия между городом и деревней…

– Насколько я помню, речь шла о «противоположности между городом и деревней», - поправил гость.

– В издании 1848 года – да, – блеснул эрудицией Зубатов, – но в издании 1872 года и в последующих немецких изданиях слово «противоположности» было заменено словом «различия», а в английском издании 1888 г. вместо слов «содействие постепенному устранению различия между городом и деревней» напечатано: «постепенное устранение различия между городом и деревней путем более равномерного распределения населения по всей стране».

– Впечатлён вашей начитанностью и аккуратностью в обращении с первоисточниками, – удовлетворенно кивнул гость. – Революция в землепользовании для России – единственный шанс вырвать отечественную деревню из тисков голода и нужды. Речь идёт ни много, ни мало о грандиозном плане преобразования природы.[94] Но и последний пункт Манифеста – общественное и бесплатное воспитание всех детей, устранение фабричного труда детей в современной его форме – не менее важно и также будет задачей Чрезвычайной Комиссии.

– Широко замахнулись, товарищ…

– Сталин.

– А-а-а-а, так это вы произвели фурор в Таврическом дворце! Наслышан-наслышан. Ваши амбиции преобразователя природы наткнутся на бешеное сопротивление всех слоёв общества. Мне страшно представить, сколь огромную диктаторскую энергию потребуется противопоставить отечественной косности и лени, чтобы реализовать хотя бы десятую часть задуманного. Поднять на дыбы наше сонное царство… Красиво, дерзко, но увы – мало реалистично.

– Предложите стреляться заодно с вами, чтобы не мучиться? – улыбка Сталина была похожа на оскал. – Да, Россия слаба и разобщена, поражена коррупцией, обложена кредитами, фактически – колония Запада… Кому-то всё равно придётся чистить эти авгиевы конюшни. Но если очень страшно, всегда можно спрятаться за спасительный суицид…

– Вы считаете, что я праздную труса? – вскинулся Зубатов.

– Считаю, Сергей Васильевич, что стрелять себе в голову солдат имеет право только во исполнение приказа. Во всех остальных случаях – это один из способов дезертирства. К сожалению, я вынужден вас оставить – опаздываю на очень важную встречу. А вы подумайте над моими словами и предложениями. Быть может, тогда пригодится не только первый, но и остальные шесть патронов вашего револьвера.

* * *

Из специального вагона на очищенный от снега, вымощенный старинным камнем московский перрон выскочил худощавый, сухопарый брюнет невысокого роста с резкими чертами лица. Копна чёрной, вьющейся шевелюры, высокий лоб, усталое холёное лицо… Молодой человек был щегольски одет. Распахнутое чёрное кашемировое пальто иностранного покроя, небрежно наброшенное на плечи – что для молодого организма лёгкая прохлада? Без головного убора. Наглухо застегнутая белая рубашка с высоким, кокетливым воротником. Чёрные брюки и лакированные туфли. Пенсне… Шагал размашисто, по-хозяйски, лениво оглядывая сонную Первопрестольную.

На выходе из вагона ему услужливо пытался подать руку какой-то важный железнодорожный чин, грузный и статный. Но молодой человек не обратил на него внимания, даже не отмахнулся. Так, не заметил – и всё. Он давно не подавал руки не представленным, не интересным людям, тем более – фигурам малозначащим.

Скромный, тихий мальчик примерного поведения, революционную деятельность Яша Свердлов начал 15 лет назад на Урале, где у него не было ни родственников, ни знакомых, зато существовали интересы международной англосаксонской группировки Лесли Уркварта и Герберта Гувера – производство рафинированной меди на Кыштымских заводах, добыча и разработка полиметаллических руд в Таналыко-Баймакском горном округе, Баймакские золотые прииски.[95]

Там, на Урале, накануне революции 1905 года Свердлов создал организацию под названием «Боевой отряд народного вооружения», ставшую одной из самых кровавых террористических боевых групп в царской России XX века. С этого момента отечественные буржуи – конкуренты англосаксонского картеля Уркварта-Гувера – на своей шее почувствовали железную хватку симбиоза местных революционеров с иностранным капиталом, стремительно выпадая из числа тех, «кому на Руси жить хорошо», а их обесцененные активы живо перекупались и присваивались «правильными буржуями» из числа «наших западных партнёров».

«Отчаянные уркаганы, – писал Эдгар Хлысталов, – с бубновыми тузами на спине опасались тщедушного очкарика Свердлова. Он оскорблений не прощал. На сохранившемся фотоснимке Свердлов сидит в тюремной камере на нарах впереди „воров в законе“, сложив по воровской традиции ноги по-турецки».

«Правильному и справедливому» перераспределению капитала мешала правоохранительная система. Полицейские, вовремя не сообразившие, на чьи проделки нужно закрывать глаза, в первую очередь подлежали «суровому пролетарскому осуждению». Один из отмороженных беспредельщиков из дружины Свердлова Пётр Ермаков в 1907 году убил городового и отрезал ему голову; другой боевик интеллигентного мальчика Яши – Илюша Глухарь, широко улыбаясь и подходя вплотную к ничего не подозревающим «царским сатрапам», убивал полицейских с особым «изяществом» – выстрелом между глаз. Бригада Свердлова уверенно переносила классовую борьбу в семью, моделируя гражданскую войну в микромасштабе. Революционер Смирнов, заподозрив жену в том, что она его может выдать, собственноручно расстрелял супругу, чем заслужил особую похвалу от начальника за революционную бдительность.

Все 15 лет Свердлов действовал самостоятельно, не опираясь ни на какие большевистские структуры, которых на Урале в то время фактически не было. Но содержание такой боевой группы – занятие дорогое. Оружие, взрывчатка, явки, документы – всё требовало немалых денег. Кроме накладных расходов, боевики имели весьма неплохое «подспорье». Как писал один из них Подшивалов, каждый дружинник получал ежемесячно 150 рублей – жалование гвардейского капитана.

Всё это время кассиром революционной деятельности Якова Свердлова и его связным с Уолл-стрит являлся родной брат Вениамин – американский банкир, личный друг Джейкоба Шиффа. Наличные пересылались в Россию из Америки при посредничестве Максима Горького, снующего челноком в 1905–1907 годах из России в США и обратно, официально собиравшего деньги на помощь русским революционерам.

Свою связь с американскими финансистами Свердлов даже не считал нужным скрывать. После организации ФРС Яков восторженно писал сестре: «Теперь лишь слепые могут не видеть или же те, кто умышленно не хочет видеть, как вырастает сила, которой предстоит играть главную роль в последнем действии трагедии. И так много прекрасного в росте этой силы, так много бодрости придает этот рост, что право же, хорошо жить на свете».

«Полтора десятка лет до 1917 года Свердлов работал в России. Ему не довелось побывать ни на одном партийном съезде, хотя он и был работником всероссийского масштаба. Работа его до революции была незримой. Это был именно тот повседневный труд, который исподволь готовил революцию», – восторженно писал о нем Луначарский.

Историк и публицист Петр Мультатули заявляет более прямо:

«По нашему глубокому убеждению, Свердлов был представителем интересов тайного заграничного сообщества или сообществ, чьи структура и роль в русской революции до конца не известны. В своей деятельности Свердлов руководствовался в первую очередь не интересами большевистского правительства, а интересами тех сил, которые поставили его у власти».

Именно эти силы оторвали Яшу Свердлова от текущих дел, повелев быстро и жёстко поставить на место зарвавшегося грузина, обеспечить плавный трансфер партийной власти в руки прибывающего из Америки резидента ФРС Льва Троцкого.

Сталин назначил встречу у паровозного депо. Яша, скользя по утоптанном снегу, царапая лакированные штиблеты о камни и огрызки металла, был вынужден угрюмо пробираться к стоящему особняком зданию, обещая убить своего бывшего ссыльного соседа за эту непотребную экскурсию. Четверо его гренадёров гуськом топали следом, почтительно отстав на десять шагов от босса.

Сталин ждал революционного соратника на пустыре, прислонившись к телеграфному столбу, с наслаждением попыхивая изогнутой вишнёвой трубкой.

– Коба! Что ты творишь! – не дойдя до Сталина, «наехал» на него Свердлов, – кто тебе разрешил пороть отсебятину и делать какие-то заявления, идущие вразрез с линией партии? Для тебя заграничное бюро ЦК – не указ? Партийная дисциплина – пустой звук? Что ты себе позволяешь?

– Чем же недовольно заграничное бюро ЦК? Почему они не решились связаться со мной через тебя, Яша? – Сталин не шелохнулся, не сделал ни единого движения навстречу Свердлову, плотнее засунув руки в карманы и глядя соратнику в район переносицы.

– Что это за заигрывание с царскими держимордами? – Свердлов подошёл вплотную и зловеще зашептал, – что это за золотопогонное офицерство, союзное пролетариату? Всех – под нож! Разрушить старый, прогнивший мир! Не оставить камня на камне! Что тут неясно?

– Многое, – Сталин повернул к Свердлову свои рысьи глаза. – Как мы без квалифицированных сыщиков будем держать в руках преступность? Каким образом справимся с армией, не имея обученных офицеров, среди которых девять из десяти – вчерашние крестьяне? Как запустим завод без инженеров?

– Какая армия? Какой завод?! – Свердлов повысил голос. – Нам выпала честь зажечь огонь мировой революции, рядом с которой всё упомянутое – пыль на сапогах. История выбрала нас, она не простит расхлябанности и миндальничания! Ни у кого не должно быть ни малейших колебаний, ни малейшей нерешительности в применении массового террора и расстрелов… Всех бывших жандармов, подозрительных полицейских и офицеров…[96] Государство – орудие эксплуатации угнетенного класса! Энгельс говорит, что, беря государственную власть, пролетариат «тем самым уничтожает государство как государство». Мысль Маркса состоит в том, что рабочий класс должен разбить, сломать «готовую государственную машину», а не ограничиваться простым ее захватом. Наша армия и полиция – это поголовно вооружённый пролетариат, а не старорежимная плесень![97]…

– Позавчера, – перебил Свердлова Сталин, – вооружённый пролетариат расстрелял начальника Северо-западной железной дороги камергера Валуева и ещё двух инженеров. Разогнал дежурную смену железнодорожников. Погрузился в эшелон и поехал… до первого семафора…Три вагона сошли с рельсов, четырнадцать погибших. А вчера разгромил винные склады на Плющихе и упился до бессознательного состояния. Отравившихся и замерзших – более полусотни. Месяц такой революции и некого будет ставить к станкам.

– Это не более чем досадные издержки, – отмахнулся Свердлов, – эксцесс исполнителя. Как давно ты начал жалеть камергеров, Коба?

– Когда мне наглядно продемонстрировали, чем отличается профессионал от любителя, и убедили, что мировая революция – неосуществимая мечта, а строительство социализма в отдельной стране – вполне воплощаемая реальность. Но для этого нам нужны хорошие специалисты на каждом рабочем месте. Их завозить надо, а не изводить, а у тебя – целый список инженеров на ликвидацию!..

– Откуда знаешь про список?!!

– Значит есть такой! Будем считать – угадал… Отдай мне его, Яша, тебе же спокойнее будет!

– Коба, – Свердлов оглянулся за спину, коротким кивком головы подал знак своим боевикам, – ты же знаешь правила. После такого разговора я не могу просто так тебя отпустить.

– Понимаю, Яша, – с сильным акцентом произнес Сталин, делая шаг в сторону. – Жаль, очень жаль.

Он выбил трубку о столб – мерный стук далеко разнесся в морозном воздухе – сунул её в карман, увидев, как стремительно реагируя на условный сигнал, вниз летит рука командира засады, сверкают вспышки выстрелов отделения бекасников, и грузными кулями валятся на мартовский снег его партийные соратники, честно и с энтузиазмом работающие на иностранных буржуев.

– А вы замечали, чем больше уверенность в своей правоте, тем дальше может удаляться истина? – поинтересовался Сталин у подбежавшего помощника. – Нет-нет, философствовать будем потом. Оформите, пожалуйста, всё так, словно отважный пролетарский отряд погиб в неравном бою с контрреволюцией. И товарищ Свердлов нам еще очень пригодится вечно живым. Революция уже выросла из пелёнок, встала на ножки, а в наших рядах еще никто не канонизирован. Непорядок..

___________________

Историческая справка:

Сталин в тридцатые годы, не переставая публично восхищаться большевиком Свердловым, почти под ноль зачистил всех его соратников и родственников. Под расстрелы пошли Бокий, Петерс, Лацис, Уншлихт, Белобородов, Теодорович, Крыленко, Бела Кун, Петровский, Чуцкаев, Герцман, Сосновский, Яковлев, Кедров, Сафаров, Голощекин… Были расстреляны родной брат Беньямин, троюродный брат Генрих Ягода, племянники Леопольд и Ида Авербах. Практически все, кто остался в живых, были уволены с занимаемых должностей или переведены на другую работу.

Глава 42. Есть такая профессия…

Тёмное здание разведки на Воскресенской набережной 28 подслеповато щурилось одиноким освещённым окном на Литейный мост, и было в этом взгляде что-то наивно-беспомощное, как у очень пожилого, немощного человека, бессильно наблюдающего за неумолимо надвигающейся стихией, понимающего – предотвратить её и укрыться понадёжнее невозможно.

Примерно так же чувствовали себя генералы, молча сидевшие в кабинете Потапова после сеанса синематографа, бьющего рекорды популярности за прошедшие сутки после отречения Николая II. Полсотни передвижных проекторов, разбросанных по всей столице, от заката до рассвета крутили короткие фильмы, ярко рассказывая про шашни политического закулисья, закончившиеся падением династии. Публике, охочей до сплетен про гламурные похождения и семейные скандалы элиты, предложили заглянуть в святая святых – кошельки небожителей, узнать много нового про их содержимое. Народ впечатлился.

Интимные финансовые подробности жизни царского окружения, военного начальства, оппозиционного купечества, прочих обитателей светских салонов и клубов причудливо сплетались с интересами британских и американских банков, иностранных разведок и промышленников, превращаясь в горы денег для всех перечисленных лиц и горы трупов – для Отечества. Абсолютный медийный эффект и пропагандистский успех нового, необычного способа доведения информации до глаз и ушей населения привёл к всплеску народного энтузиазма. Толпы быстро растекались по городу громить особняки и квартиры «героев» киногазеты. Горячее желание «пустить петуха под стреху» христопродавцев периодически натыкалось на оперативно растянутые вдоль фасадов транспаранты «Конфисковано в пользу революции», «Здесь будет школа для детей малоимущих», «Здесь будет рабочий клуб» и усиленные солдатско-пролетарские посты. Там, где их не было, высаживали стёкла, взламывали двери, и над ночным Петроградом разгоралось зарево пожаров. Полностью предотвратить погромы и мародёрство не удалось.

– Какой бы плакат повесить на Зимний дворец, чтобы спасти от трофейщиков? – всматриваясь в темноту, нарушил молчание помощник начальника штаба Верховного главнокомандующего генерал Клембовский.

- «Владельцы отечества в опасности», - зло пошутил Потапов.

– Вполне соответствует историческому моменту, – Клембовский, поддавшись чёрной меланхолии, не принял шутку. – Посмотрите, как всё любопытно случилось. Наши неистовые сотрясатели основ столько лет с думских трибун и университетских кафедр призывали «не оставить камня на камне» и «снести до основания». Глядя с благоговением на Францию и Британию, писали поздравительные письма микадо во время русско-японской войны. Первыми нацепили красные банты в феврале. Вышли на улицу, слившись в едином порыве с простым народом… Приветствовали и соответствовали. Вдруг оказалось, что возвращаться им некуда. Дума распущена, университеты закрыты, дома разграблены, прислуга сама пустила в дом «вострых» мужичков, ибо настало их время. И ведь никто, ни один человек среди наших интеллигентных вольтерианцев не смог предугадать, что во время революции его личный мирок никогда больше не будет прежним, с услужливой гувернанткой и предупредительным лакеем. Они думали, что рушат чужой мир, а оказалось – разносят по кирпичику собственный.

– Мне почему-то их не жаль, – произнёс генерал Едрихин, сменивший французский псевдоним «Вандам» на свою исконную фамилию. – Глядя на современных демократов, проникаешься симпатией к диктаторам.

– Бог с ними, – Клембовский уселся в кресло и достал портсигар. – Обидно, что империя рушится из-за пошлого мздоимства, а не ввиду непреодолимой силы вражеского нашествия.

– Проблемы начинаются не тогда, когда чиновники воруют и берут взятки, – возразил Потапов, – а когда они больше ничего не умеют, кроме как воровать и брать взятки.

– Чиновники – это не государь, – заметил Клембовский.

– Уважаемый Владислав Наполеонович, позвольте напомнить содержание разговора начальника главного артиллерийского управления генерала Маниковского с самим императором. Николай II изволил сделать Алексею Алексеевичу замечание: «На вас жалуются, что вы стесняете самодеятельность общества при снабжении армии». Маниковский возразил: «Ваше величество, они и без того наживаются на поставке на 300 %, а бывали случаи, что получали даже более 1000 % барыша». Государь раздраженно махнул рукой: «Ну и пусть наживаются, лишь бы не воровали». Маниковский ещё пытался возражать: «Ваше величество, но это хуже воровства, это открытый грабеж». Но государь был непреклонен: «Все-таки не нужно раздражать общественное мнение».[98] Мы с вами только что узнали, в чьи карманы попала эта прибыль… Поэтому я не могу согласиться с вашим намёком на то, что царь – хороший, а бояре – плохие.

– Всегда уважал Алексея Алексеевича, – сменил тему Клембовский, – за смелость, энергию и прямоту. Когда я его спросил, что даёт ему силы не робеть при высочайших докладах и смело возражать государю, он рассказал мне притчу про Диогена. Во время скромного обеда к мудрецу подошёл другой философ, фаворит царя Аристипп, живший безбедно. «Научись угождать власти, и ты будешь есть не только чечевицу,» – сказал Аристипп. «Научись есть чечевицу, и тебе не придётся заискивать перед властью,» – ответил Диоген.

– Маниковский увлечён идеей Сталина о формировании армии нового типа, – вмешался в разговор Едрихин. – После распространения в войсках пресловутого приказа о выборности командиров и подчинении их солдатским комитетам, Петросовет предложил всем военным определиться – как жить дальше. Если в соответствии с этим приказом, тогда отставка, и милости просим в территориальную революционную милицию, где выборность и самоуправление по примеру казацкого круга вполне допустимы и естественны. А кадровая армия должна сохранить всё лучшее, что накопила за столетия, в том числе единоначалие, но возродить суворовское уважение к нижним чинам. Вот Алексей Алексеевич и занимается формированием частей на добровольческой основе, где, как сказал товарищ Сталин, «офицер должен быть примером подвижничества и патриотизма», руководствуясь правилом «делай, как я», а не «делай, как я сказал».

– В постановление Петросовета за подписью Сталина вместе с отменой титулования и запретом телесных наказаний из «Полкового учреждения» генералиссимуса[99] вписаны суворовские принципы обращения с солдатами, – кивнул Потапов.

– Браво! – Клембовский одобрительно кивнул, – давно пора. Не должен солдат смотреть на офицера, как каторжник на цепь, а офицер на солдата – как на вошь. А то сентенции Янушкевича, к нашему стыду, овладели штабными умами в Ставке.

– Какие сентенции, простите? – поинтересовался Едрихин.

– Владислав Наполеонович имеет ввиду личное письмо князя Кудашева Сазонову из Ставки, написанное в разгар отступления армии в 1915 году, – охотно пояснил Потапов. – Начальник Генерального Штаба генерал Янушкевич развивал перед Кудашевым идею, что «для остановки наступления Германии правительству необходимо призвать под ружье сразу полтора миллиона человек, чтобы одна часть людей, призываемая в первую очередь, для пополнения выбывших, обречена была вследствие своей необученности верной погибели. Но дала бы время остальным поучиться… Сперва вольются в строй 300.000 человек, которые и лягут костьми в первый же месяц. Через месяц появятся 300.000 человек слабо обученных, получивших месячное образование. Их заменят солдаты с 2-х месячным образованием и так далее. Так что материал солдатский будет все время улучшаться».

– Дикость! – прокомментировал Едрихин.

– Людоедство, – согласился Потапов. – Тем не менее, Янушкевич, не имея никакого боевого опыта, не зная ни одного театра военных действий, был назначен высочайшим указом на должность начальника штаба Верховного Главнокомандующего великого князя Николая Николаевича, при котором подвизается до сих пор.

– Держу пари, – Клембовский глубоко затянулся и выпустил в потолок «паровозный» столб дыма, – что добровольцами на фронте останутся тысяч двести, не больше.

– Да хоть двадцать, и то будет благо, – махнул рукой Потапов, – старая армия все равно фактически развалилась, вы это знаете не хуже меня. Нужно сохранить ядро, скелет… А мясо нарастёт, дайте время…

– Я-то дам, а вот даст ли нам его Вильгельм II…

Тяжелые шаги по лестнице заставили генералов подскочить и встревоженно оглянуться на дверь.

– Желаю здравствовать! – отряхивая снег с фуражки, в помещение черно-белым королевским пингвином ввалился Непенин, воздев к потолку листки телеграфных бланков. – Только что передали из Шпитгамна. На заседании правительства в Лондоне Ллойд Джордж, докладывая об отречении государя, заявил: «Одна из целей войны достигнута!»… Представляете?! Всё, как он предсказал, слово в слово!

– Англия – родина лицемеров, – буркнул Едрихин, – русских там будут хвалить только за то, что умерли. Иммануил Кант писал в стародавние времена:

«Для своих земляков англичанин создаёт огромные благотворительные учреждения, которых нет ни у одного народа. Но чужестранец, которого судьба забросила на английскую почву и который попал в большую нужду, всегда может умереть на навозной куче, так как он не англичанин, т. е. не человек»[100]

Мы для них – мусор, господа, от крестьянина до царя. Надо рвать отношения с этой империей зла немедленно! Хуже войны с англичанами может быть только дружба с ними!

– Вкус их блюд и вид их женщин сделали британцев лучшими моряками в истории и катастрофически испортили их манеры, – меланхолично заметил Клембовский. – Промышленная революция начертала на их родовых гербах девиз «Бизнес, несмотря ни на что». Стоит ли сразу бить горшки?

– Военный союз с такими партнёрами становится всё более сомнительным и опасным, – задумчиво произнес Потапов, – хотя я не представляю, как нам без них, в одиночку справиться с германцем.

– А это – вторая новость! – Непенин потряс листками. – Кайзер согласился на перемирие. Делегация уже выехала из Берлина. Мирные переговоры состоятся в Брест-Литовске!

– А вот это, господа, уже по нашу душу! – Потапов удовлетворенно потёр ладони и обратился к Клембовскому. – Владислав Наполеонович, пора определяться! Мы с кем?…

– А вы, Николай Михайлович, насколько я понял, уже определились? – прищурился Клембовский.

– Так точно! – по уставу ответил Потапов. – Быть руководителем России, бороться с англосаксами и остаться при этом в живых – очень сложное искусство. Поэтому я намерен подать рапорт в новую армию Сталина. А вы?

– Экий вы торопыга! Может не стоит пороть горячку? Все-таки мы в одних окопах сидели бок о бок с англичанами почти три года, а вы им уже войну объявляете. Разумнее дать возможность объясниться, предоставить, так сказать, второй шанс…

– Простите, Владислав Наполеонович, – вмешался Едрихин, – иногда давать второй шанс значит подарить еще одну пулю тому, кто первый раз в вас не попал, потому что промахнулся.

– Тогда разрешите следующую коллизию, – Клембовский подошёл к Потапову вплотную. – Мы, по настоятельной просьбе генерала Бонч-Бруевича и его революционного брата, совсем недавно приняли решение о содействии большевикам. Как вы знаете, им благоволят и наши союзники. Однако в последние несколько дней мы наблюдаем резкое размежевание в руководстве партии, неожиданное выдвижение на первый план малоизвестного революционера Сталина и резкое недовольство его активностью заграничным бюро. Дело идет к открытому конфликту. На чью сторону в таком случае мы должны встать?

– На сторону России, – вздохнул Потапов. – Партии пусть разбираются со своими внутренними делами без нас. У них своя работа, а у нас своя – Родину защищать!

* * *

– Каков наглец, а! Мерзавец! Так беспардонно и грубо! – депутат Государственной Думы от партии кадетов, обычно степенный и представительный Андрей Иванович Шингарёв метался по опустевшей казарме Волынского полка, как лев в клетке. Сюда доставили всю Думу почти в полном составе.

– Не понимаю, чем вы недовольны, – пробуя рукой продавленную кровать, меланхолично отозвался меньшевик Чхеидзе, – все присутствующие проголосовали за войну до победного конца. Сталин объявил, что каждому, желающему продолжать военные действия, он даст возможность лично участвовать в этом процессе. Как видите, обещание своё выполняет. Солдаты ехать на фронт не желают, – он обвёл рукой пустую казарму, – учебные роты распущены по домам, а наша с вами задача – заменить их, показать личным примером с оружием в руках, как надо любить Отечество.

– Не паясничайте, сударь! – от возмущения Шингарёв «дал петуха», - каждый должен быть на своём месте! Мы – управлять, крестьяне – пахать, солдаты – умирать, и никак не наоборот!

– Это почему ещё? – Чхеидзе насмешливо посмотрел на своего думского коллегу, выпрямился, став сразу на голову выше, и, спрятав руки за спину, боднул кадета грудью. – Кто вам выдал доверенность на право посылать других на смерть, заседая в светлых залах и ночуя в теплой постели?

– Вы так ничего и не поняли! – пришел на помощь кадету Родзянко. – Одевшись в шинели и взяв в руки винтовки, мы принесем гораздо меньше пользы, чем в зале заседаний. Надеюсь, вы не будете отрицать, что творящееся вокруг безобразие грозит гибелью не только нам, но и всему государству! То, что мы наблюдаем, называется анархией. Её срочно необходимо обуздать новым революционным законодательством. Мы сможем заменить солдат на фронте, а вот смогут ли они заменить нас? Надо спасать Отечество…

– Еще бы! – Чхеидзе, изобразив строевой шаг, подошёл к председателю Думы вплотную. – Господину Родзянко есть что спасать. Поезжайте, к примеру, в Екатеринославскую губернию. Там тысячи десятин черноземной земли, товарищи! Чья, вы спросите, это земля? Председателя Родзянко, ответят вам. Спросите тогда еще в Новгородской и Смоленской губерниях: чьи это богатые поместья и несметные леса? Председателя Думы Родзянко. А чьи это огромные винокуренные заводы? Чей большой завод поставляет на всю нашу многомиллионную армию березовые ложа для солдатских винтовок по бешеным ценам? Вам ответят – председателя Государственной думы Родзянко! Ну, скажите мне, товарищи, почему же тогда не повоевать председателю Думы Родзянко до победного конца?

– Идите к черту, Чхеидзе! – вспыхнул, как порох Родзянко. – Мне не жалко для Отечества нажитого непосильным трудом, пусть забирают!..

– И заберут, не сомневайтесь! Покопаются напоследок в ваших военных заказах и конфискуют!

– А вы как будто рады случившемуся, – проскрипел презрительно Шингарев.

– О да! – Чхеидзе ехидно улыбнулся. – Видеть, как с ваших физиономий слетает печать величия, когда на выходе из зала заседаний вас встречает военный патруль и препровождает в казарму, чтобы вы делом смогли доказать свои громкие слова – ни с чем не сравнимое удовольствие!

– Мы просто опоздали, – Шингарёв устало опустился на грубый солдатский табурет. – Бунт можно было раздавить ещё на прошлой неделе, ибо весь этот «революционный народ» думает только об одном – как бы не идти на фронт. Сражаться они бы не стали, вмиг разбежались бы. Мы могли им сказать, что Петроградский гарнизон распускается по домам… Надо было мерами исключительной жестокости привести солдат к повиновению, выбросить весь сброд из Таврического, восстановить обычный порядок жизни и поставить правительство не «доверием страны облеченного», а опирающееся на войска…

– Вот и попробовали бы, – иронически бросил Милюков.

– Я хочу видеть эту безумную авантюру, – заметил Чхеидзе. – Как только получите в руки оружие, сразу поднимайте солдатский бунт против большевика Сталина… Или вы рассчитываете, что вам на плечи повесят офицерские погоны, чтобы претендовать на лавры последователя декабристов?…

– Не будьте так строги к Андрею Ивановичу, – обратился к Чхеидзе Милюков, – он такой же патриот, как и те, кто кормит вшей в окопах, просто… испуганный…

* * *

Охраняющий думских новобранцев гардемарин Николай Реден, слушая вполуха перепалку интеллигентов, позже записал в дневнике впечатления прошедшего дня:

«Россия, которую мы любили, разваливалась на куски у нас на глазах. Люди, которые, как мы надеялись, будут указывать нам путь, повернулись против нас и смотрели на нас не как на будущих лидеров, а как на паразитов. Правительство страны, которому мы присягали на верность, теряло свою значимость. Мы стремились найти способ прекращения пагубного процесса распада, но никто не хотел взять на себя ответственность возглавить нашу борьбу.

В поисках решения курсанты самоутверждались в мелочах. Если революционные солдаты в потрёпанных шинелях олицетворяли общий беспорядок, то курсанты, уходившие в увольнение, обращали особое внимание на безупречный вид своей формы. Следили за тем, чтобы на белоснежных лайковых перчатках не было ни единого пятнышка, чтобы медные пуговицы сверкали как можно ярче.

Неуважение к власти приняло всеобщий характер, всюду царила распущенность. В противовес этому курсанты соблюдали дисциплину, которая была строже, чем обычно, поскольку шла от внутреннего убеждения. Дух неподчинения черпает удовлетворение в пренебрежении уставом. Воспитанники старших курсов в этом смысле тиранили своих младших коллег, хотя в обычное время подобные случаи в училище были редкими. За то когда мы встречали офицеров вне училища, то отдавали честь с преувеличенным старанием и лихостью.

Отдельные попытки противодействовать напору анархии не давали серьёзных результатов. Вместо того, чтобы служить примером для масс, они лишь вызывали их ярость. Солдаты, для которых распущенность стала символом свободы, презирали нашу подчеркнутую военную выправку. Мы выглядели на фоне царившего беспорядка белыми воронами и, хотя чувствовали, что лишь способствуем обострению противостояния, всё-таки упорствовали, потому что никто не направлял нашу энергию в нужное русло».[101]

За пределами дневника курсант оставил свои впечатления, произведенные на него свежим плакатом, замеченным при входе в казармы учебной роты. На нём крупными буквами был набран адрес формируемой новой армии для новой России, время приёма рапортов добровольцев. Наискосок по всему полю шла надпись, запавшая гардемарину в душу, внушающая робкий оптимизм и призрачную надежду, что всё будет хорошо: «Есть такая профессия – Родину защищать!»

___________________

Историческая справка:

Генерал Маниковский – В 1918 г. добровольно вступил в РККА: начальник Артиллерийского управления, начальник Управления снабжений РККА. Во многом именно ему Красная армия была обязана организацией системы снабжения боеприпасами. В январе 1920 г. во время командировки в Туркестан погиб при крушении поезда.

Генерал Клембовский – В мае 1918 года добровольно вступил в Красную армию, участвовал в работе Военно-исторической комиссии по изучению опыта Первой мировой войны (с августа 1918 года), на которую возлагалась задача по описанию боевых действий и выработке практических рекомендаций. В 1920 году член Особого совещания при Главкоме РККА, затем на преподавательской работе. В июне 1921 году был арестован по обвинению в ошибках, приведших к поражению Красной армии в советско-польской войне; умер в Лубянской внутренней тюрьме после 14-дневной голодовки.

Генерал Потапов – После Февральской революции 1917 г. был определен председателем Военной комиссии при Временном комитете Государственной думы. На этом посту он проявил себя военным руководителем, лояльным к новой власти, и в апреле 1917 г. был назначен генерал-квартирмейстером ГУГШ, где по должности возглавлял всю разведывательную службу и контрразведку русской армии. Генерал-лейтенант Потапов стал одним из первых представителей высшего военного командования, который пошел на сотрудничество с большевиками. В ноябре 1917 г. Потапов был назначен на должность начальника Генерального штаба, на которой он находился до 8 мая 1918 г. Являлся одним из главных фигурантов успешно проведенной в 1922–1925 гг. органами ГПУ операции «Трест» – ложной монархической организации в России, в ходе которой играл роль руководителя военного отдела организации и дезинформировал руководителей Русского общевоинского союза (РОВС) относительно антисоветских настроений в верхушке РККА.

Генерал Едрихин (Вандам) – Во время развала армии выехал в Эстонию и проживал под Ревелем в имении своего друга генерала графа П.М.Стенбока, где оставался во время занятия Эстонии германскими войсками. В октябре 1918 возглавлял формирование Северной армии в Пскове, в октябре-ноябре 1918 – командир Отдельного Псковского добровольческого корпуса. В эмиграции жил в Эстонии, был членом Георгиевского объединения и Союза взаимопомощи бывших военных. Изданные книги: Наше положение. СПб, 1912., Величайшее из искусств. Обзор современного международного положения при свете высшей стратегии. СПб, 1913., Геополитика и геостратегия. М., 2002., Неуслышанные пророки грядущих войн. М., 2004.

Глава 43. Схватка

Волна атакующих, словно прибой, наткнувшийся на бетонный мол, разбилась на отдельные ручейки, с шумом и стоном откатилась в темноту, оставляя за собой черные кляксы тел, лежащих на снегу, неестественно синем в лунном свете. Поручик Надольский с силой оторвал сведенные судорогой пальцы от теплых и скользких ручек разгоряченного «Максима». От кожуха пулемета валил пар, поднимаясь вверх белой тонкой струйкой, хорошо заметной на фоне темно-синего неба.

«Демаскирует, – с раздражением подумал поручик, но тело словно закутали в плотную непроницаемую ткань – ни встать, ни пошевелиться. – Сколько же мы тут воюем?»

Атака на базу отряда особой важности на Елагином острове началась, как только оперативные группы разъехались с кинопередвижками давать «на бис» очередной ночной сеанс острой политической сатиры, и в помещениях остался лишь его сильно прореженный эскадрон… Меньше двух десятков человек… Нападавшие, видимо, долго наблюдали и хорошо это знали. К делу подошли основательно. Перед нападением обрезали все линии связи, тихо сняли часового на входе и перемахнули через забор. Если бы не идея Айболита с минами-растяжками, наверняка задавили бы караул умением и числом. Но нашла коса на камень, а атакующие – на натянутые по снегу бечевки с гроздьями ручных гранат. Ахнуло так знатно, что стекла вылетели в усадьбе и в соседних домах. Все оказавшиеся во внутреннем дворике боевики полегли сразу. Вторая волна остановилась, замешкалась, и этой минуты было достаточно, чтобы Надольский с ординарцем взлетели на крышу угловой башенки, стилизованной под средневековый донжон, и привели к бою станковый пулемёт.

– Да сколько же вас здесь! – удивился поручик, увидев ровные цепи на льду Средней Невки, и повёл тупоносым «Максимом», нажимая на гашетку.

Особенность ночного боя в его инфернальной мистике. Сноп огня, вырывающийся из ствола, слепит глаза, сбивает прицел, и ты уже не видишь ничего, кроме пляшущего пламени на расстоянии вытянутой руки. Потом различаешь загорающиеся и гаснущие где-то далеко светлячки и понимаешь – это они посылают к тебе противно жужжащий над головой свинец, звякающий по щитку, откалывающий кусочки штукатурки, брызгающий в лицо ледяным крошевом. Ты направляешь туда ствол, стараешься попасть по этим вредным насекомым, выдавая очередь за очередью, пока не погаснут, а потом переводишь огонь на соседние. И так без конца. «Только бы хватило патронов! Только бы хватило!..»

– Иваныч, ленту!

– Есть!

Сдернуть пулемет с парапета, торопливо откинуть крышку кожуха, натолкать в раскаленный зев снег, моментально превращающийся в пар, водрузить обратно, оглохнув, не обращая внимания на «вжик-вжик» и лишь запоздало пригнуться, присесть, когда папаха, как живая, вдруг слетит с головы, уносясь чёрной птицей назад и вниз…

– Иваныч, подавай!

И снова дикие гонки со «светлячками» – кто первый успеет доставить нужное количество остроконечных смертей в точку встречи с врагом, кто перевесит свинцом, передавит огнём. Потом каким-то шестым чувством приходит понимание, что противник дрогнул, остановился, попятился, сейчас побежит. И ты добавляешь огонька. Пулемёт, словно почувствовав военную удачу, послушно плюётся длинными очередями, работает на расплав ствола, а потом щелкает вхолостую боёк, обессиленно выпадает из приемного механизма опустошённая брезентовая лента, и наваливается оглушительная, пугающая тишина…

– Иваныч, что у нас с огневым припасом? Иваныч!..

Поручик осторожно скосил глаза назад. Верный ординарец, прошедший с Надольским два фронта, лежал ничком среди пустых коробок из под пулеметных лент, приложившись щекой к холодному настилу.

– Иваныч!.. Слышишь меня? Да как же так?…

Подняться на ноги не смог. Виски пронзила раскаленная игла, парапет качнулся и больно ударил по подбородку. Поручик перевернулся на спину и тихо застонал от бессилия. В зеве винтовой лестницы появилась гибкая, почти невесомая тень и бросилась к офицеру, на ходу сдёргивая с плеча фельдшерскую сумку.

– Лежите спокойно, не вставайте, у вас всё лицо в крови…

– А я думал, это пот…

– И пот тоже, но задело вас сильно. Пуля чуть скальп не сняла… Сейчас перевяжу…

– Кто вы? Как вас зовут?

– Ольга…

– Откуда вы здесь?

– Мы приехали утром, когда вы еще не заступили в караул. Анечка пообещала показать студию… И вот, задержались…

– Когда началась стрельба – испугались?

– Нет. Скорее – когда прекратилась… Подумали, что остались одни, совсем без защиты… Вот я и бросилась к вам.

– Вы – отчаянно смелый человек, Оля… И перевязку делаете ловко…

– Я работаю в госпитале. За два года столько всего… Могу даже с закрытыми глазами.

– Мне надо вниз, срочно послать за помощью… Еще одну такую атаку не выдержим…

– Там Анечка… Анна Генриховна уже командует. Скоро придет и все расскажет…

– Если там Ревельская, тогда я спокоен…

Поручик полюбовался сосредоточенным лицом сестры милосердия. Она закусила губу от усердия и очаровательно хмурила брови, накладывая очередной виток бинта.

– Оля, взгляните, пожалуйста, что за шум?

– Митингуют солдаты, студенты, рабочие, – вздохнула спасительница и устало опустила руки. – Перевязала. Как вы себя чувствуете?

– Александр… Саша… Простите, поручик Надольский, в отставке.

– Ну какой же вы отставник, Александр, – Ольга очаровательно улыбнулась, – не говорите так. Вы как раз в строю.

Надольский прикрыл глаза. Голова кружилась всё сильнее.

– Не понимаю, почему они так? – с обидой произнес он. – Мы же сделали, всё чтобы было меньше крови, чтобы никто не пострадал… И вдруг такая ненависть… Не знаю.

– Я знаю – почему, – грустно улыбнулась Ольга. – Когда была маленькой, мы с папА на Пасху ездили в Лавру. Я помню прекрасную погоду, радостные лица и мы в открытой бричке. Вдоль дороги стоят, машут руками и что-то кричат вслед босоногие крестьянские дети – наши ровесники, а мы с сестрой бросаем им конфеты… Леденцы падают прямо в дорожную пыль и дети их подбирают… А сейчас эти конфеты взошли и заколосились ненавистью… Мы, сами того не желая, их посеяли, нам их и пожинать…

* * *

– Насколько я понял, вы образцово-показательно обгадились, и мне срочно надо спасать вашу тощую задницу от возмездия обитателей Сити?

Джордж Лэнсбери никому из англичан и тем более туземцам не простил бы такие грубые, обидные слова в свой адрес, но этот случай был особым. Он действительно ошибся, понадеявшись на внезапность и отправив в лобовую атаку на вражеский штаб на Елагином острове своих лучших людей, остывающих на морозе за забором этой проклятой усадьбы и на льду Средней Невки. Вторая причина тоже была уважительной. Говоривший был представителем не менее могущественного, чем сам Лэнсбери, американского банкирского сообщества, и звали этого хама – Лев Троцкий. «Небольшого роста, сухощавый, чернявый, некрасивый в бросающейся в глаза чрезвычайной степени. Желтоватая кожа лица. Клювообразный нос над жидкими усиками с опущенными книзу концами. Небольшие, пронзительные чёрные глаза. Давно не стриженные, неопрятные, всклокоченные чёрные волосы. Широкие скулы, чрезмерно растягивающие тяжёлый, низкий подбородок. Длинный, узкий обрез большого рта с тонкими губами. И – непостижимая странность! Необычайно развитые лобные кости над висками, дающие иллюзию зачатка рогов. Эти рогоподобные выпуклости, большие уши и небольшая козлиная бородка придавали … человеку поразительное сходство с чёртом. Одет он был в потертый сюртучишко. Крахмальный воротничок рубашки был сильно заношен. Плечи и рукава сюртука засыпаны перхотью с головы. Штанишки мятые, сильно раздавшиеся у колен, рассыпавшиеся в концах мелкой бахромкой. И не отвечавший этой внешности, приятный мелодичный голос»[102], произносящий в адрес англичанина обидные, но всё же справедливые слова. Кто такой Лэнсбери теперь – полководец, лишившийся своей армии?

– Считаю, что перед лицом общего врага мы могли бы воздержаться от взаимных оскорблений, – гнусавил посланник всесильных Ротшильдов.

Троцкий сделал небрежный жест пухлой, белой рукой с наманикюренными ногтями, выражающий тщеславие и дерзость, насмешливо произнеся:

– Кто из нас выпрашивает помощь, расписавшись в собственной некомпетентности? Вы или я?

– Считаю ваше заявление о моей некомпетентности излишне скоропалительным, – набычился Лэнсбери.

– Можно было бы устроить интеллектуальный диспут, но я не могу сражаться с безоружным, – продолжил унижать англичанина Троцкий, – поэтому предлагаю закончить нашу беседу, ибо имею стойкое ощущение, что мы находимся на разных полюсах мыслительной деятельности. Я не собираюсь бросать в атаку своих людей по вашей прихоти. Во первых – у них совершенно другая подготовка, во вторых – их очень мало, и они на вес золота. Я не просто так их подбирал, потратил много времени и средств, чтобы главный свой козырь бездарно положить под пулеметами.[103]

– Что вы хотите?

– Ваше чистосердечное признание – почему вы вцепились, как английский бульдожка, в этот неприметный дом? Что в нем такого ценного?

– Это тайный штаб контрреволюции, крайне эффективный и опасный.

Лицо Троцкого презрительно скривилось.

– Знаете, Джордж! Наверно, мне пора. Прощайте…

– Подождите, черт вас возьми! Есть еще один важный момент…

– Хорошо. Я дам вам второй шанс… Говорите, мистер Лэнсбери, и постарайтесь быть максимально убедительным.

– Сегодня утром туда привезли детей Николая II.

Англичанин увидел, как посланник американских банкиров превратился в единый энергетический сгусток, а его глаза, излучавшие скуку и насмешку несколько секунд назад, хищно сузились.

– Любопытно… – Троцкий заложил руки за спину, прошелся, пружиня шаг, по кабинету англичанина, – это совершенно меняет дело… Пожалуй, я возьмусь вытащить вас из нужника, куда вы изволили провалиться.

– А что вы намерены предпринять?

– Вы сказали, что ваши люди действовали из-за спины и под прикрытием митингующей толпы. Мне нужна трибуна, машина и динамит. И только попробуйте сказать, что чего-либо из перечисленного у вас нет.

* * *

Распутин со Ставским вернулись в Питер за полночь. Совсем недавно шумная деловая столица империи, где гламурная жизнь ночами не утихала, преобразилась кардинально и напоминала Григорию иллюстрацию к популярной игре XXI века, где ведущий периодически объявлял: «Город засыпает – просыпается мафия!» Мародеры и грабители – первый признак смены власти и массовых беспорядков. Все люди делятся на две части. Первая – те, кому взять чужое не дают нравственные принципы, хранящиеся в глубинах сознания, и сразу заметные при ослаблении внешних, законодательных и общественных ограничений. Вторая – те, кого в рамках приличий и законов держат исключительно полиция и риск получить сдачи. В смутные времена они – самая благодатная публика для рекрутирования в банды любителей лёгкой наживы.

Петроград в первых числах марта напоминал осажденный преступностью город. Несмотря на принятые меры – не допустить массового исхода уголовников из тюрем, криминальные тараканы быстро размножились и стремительно расползлись по улицам. Усиленные патрули, круглосуточно фланирующие по городу, заставляли на несколько минут притаиться и замереть. Но как только они удалялись из виду, раздавался звон разбитых стекол, скрип и скрежет вскрываемых фомками дверей, приглушенные стоны и отчаянные крики обывателей. Особенно вольготно чувствовали себя уголовники рядом с массовыми мероприятиями. Круглосуточные митинги – непременный атрибут революционной ночной жизни – привлекали их огромным количеством праздных зевак, регулярными погромами и возможностью быстро затеряться в толпе в случае чего-то непредвиденного.

Одно из таких мероприятий преградило путь Распутину и Ставскому, когда до базы оставалось меньше версты. От стандартных митингов оно отличалось похоронно-панихидным содержанием – у небрежно набросанных ящиков, используемых в качестве трибуны, на тротуаре было уложено не меньше десяти тел, а все речи сводились к стандартному в таких случаях – «Не забудем! Не простим!»

– Что тут произошло? – поинтересовался Распутин у солдата, откровенно скучающего и ковыряющего носком сапога мерзлый снег.

– Дык буржуи засели в господском доме на Елагином, – охотно ответствовал служивый, – а они вон, – кивнул он в сторону упокоенных, – пытались их выкурить, сунулись с кондачка, да не вышло. Вот ждем, когда пушкари прибудут, пока «антиллигенция» речи разговаривает…

– Ну-с, что будем делать, капитан? – жарким шепотом спросил Ставского Распутин, когда они подались назад и оказались вне возбужденной толпы.

– Пробиваться к нашим!

– А смысл? Кого мы спасём? Пушки раскатают усадьбу по кирпичику что с нами, что без нас.

– Идти за помощью, собирать по городу отряд!

– И сколько для этого понадобится времени? Прибудем к пепелищу…

– А какие мысли у вас?

– Перехватить артиллерию по дороге.

– По какой дороге? Их тут с десяток! И как? Засада на две персоны – не слишком ли самонадеянно?

– Дорог, конечно, хватает, но не все они ведут к ближайшим артиллерийским подразделениям. И кто сказал о засаде?

– Тьфу ты, Григорий Ефимович! Никак не привыкну к вашим bizarrerie (фр. – чудачествам).

– Главное, чтобы не привыкли враги. Давайте пойдём, поинтересуемся у солдатиков, каких конкретно пушкарей ждут эти карбонарии, и организуем торжественную встречу!

* * *

Троцкий был гениален в своём ощущении настроений толпы. Он кожей чувствовал её страхи и чаяния, умел на ходу подстраиваться под капризы и управлять ими. Как профессиональный жиголо, играющий незамысловатую мелодию на струнах «исстрадавшейся души мадам Грицацуевой», Троцкий с чувством собственного превосходства охмурял и соблазнял роящиеся у его ног массы, предлагая простые решения самых сложных проблем. Если бы слушавшие его мечтали завести слонов, Троцкий, не колеблясь, пообещал бы организовать их доставку в каждую семью в первый же четверг после дождика. Он извергал на аудиторию Ниагару непонятных слов, но даже в этом был привлекателен. Универсальной отмычкой к толпе являлся революционный рецепт от всех бед: надо убить всех плохих, и тогда останутся одни хорошие! Из этого лозунга элементарно выводился другой – кто остался жив, тот и хороший! Дешево и сердито.

Вдоволь наизмывавшись над англичанином, Лев Давыдыч поспешил к интересующему его объекту, увидев там всё необходимое для быстрого самоутверждения в качестве народного лидера – заведомо слабого противника, разогретую толпу, почуявшую кровь, и знакомое состояние шатания, где первый, громко прокричавший «вперед! к победе!», и будет Главным Полководцем. Ему нужно было время для эффектного завершения неудачной операции Лэнсбери. Пока он заряжает энергией массы, его помощники нашинкуют динамитом внешне неприметное авто, подгонят его к усадьбе. «Бух!» и он станет уникальной личностью в истории – руководителем физической ликвидации самодержавия, а заодно повяжет кровью русских полуварваров с революцией. А кровь всегда скрепляла лучше самых распрекрасных декретов!

– Восстание народных масс не нуждается в оправдании, – забравшись на трибуну из ящиков, укреплял колеблющихся Лев Давыдович. – То, что произошло – это восстание, а не заговор. Мы открыто ковали волю масс на восстание… Тем, кто отсюда ушел и кто выступает с предложениями примирения, мы должны сказать: вы – жалкие единицы, вы – банкроты, ваша роль сыграна. И отправляйтесь туда, где вам отныне надлежит быть: в сорную корзину истории.[104]

Троцкий заметил, как у самого края площади, запруженной людьми, остановилась упряжка с трехдюймовкой, и двое солдат начали готовить орудие к бою. Всё логично. Ехать дальше – попасть под пулеметный огонь. Стрелять можно прямо отсюда, с закрытой позиции.

– Вам следует знать, что наш террор примет очень сильные формы по примеру великих французских революционеров. Врагов наших будет ждать гильотина, а не только тюрьма, – продолжал заводить толпу Троцкий, наблюдая, как медленно переваливаясь по колдобинам, к злосчастной усадьбе направляется правильно снаряженное авто, а артиллерист, подошедший было к трибуне, со всех ног бежит обратно к пушке, что-то крича своему сослуживцу…

* * *

Распутин сначала застыл, не веря своим глазам, потом подошёл поближе, всмотрелся. Рассвет уже вступал в свои права, и недавно скрытые черты стали явными и четкими. Не узнать «демона революции» было невозможно. Дальше сработали инстинкты.

– Орудие к бою! – крикнул он издалека Ставскому, а подбежав почти вплотную, добавил, задыхаясь и блестя глазами, – наводи на трибуну!.. Фугасом!

Глава 44. Развязка

Первыми опасность почувствовали «абреки и кунаки» товарища Троцкого, стоящие лицом к толпе и заметившие подозрительные манёвры пушечки. Лев Давыдович замолчал и удивленно посмотрел на хобот трехдюймовки, медленно поворачивающейся в его сторону. Он привстал на цыпочки и вытянул шею, словно хотел заглянуть в черную дырочку на кончике ствола и полюбопытствовать, вылетит ли оттуда птичка.

Пронзительный, кашляющий лай орудия, похожий на краткое нецензурное ругательство, хриплый взрыв там, где только что стоял оратор, а через секунды в разные стороны полетели доски, мусор, всё это произвело на митингующих неизгладимое впечатление. Ни у кого, включая революционных боевиков, не появилось ни малейшего желания немедленно бежать и обезвреживать источник опасности. К тому же, никто не понял причины странного поведения артиллеристов. Умысел? Несчастный случай? Косорукость и алкоголизм? Пока все эти вопросы оставались без ответа, обнаружилась острая потребность лежать и не отсвечивать, а ещё лучше – при возможности включить пятую передачу и отбыть на безопасное расстояние от взбесившейся пушки.

Тридцать секунд, необходимых, чтобы прийти в себя и попытаться оказать сопротивление, Распутин использовал для преодоления дистанции от орудия до залёгших, но не готовых к бою опричников Троцкого. «Как удачно! Они сегодня нацепили на рукава аж по две повязки, чтобы быстрее различать своих в толпе! Прекрасно! Не придется выискивать среди зевак. Хотя в такое время суток случайных немного. В основном собрались идейные. Одни пришли громить и убивать, другие – поживиться на руинах…»

– Руки за голову! Лицом вниз!..

Маузер в руке злобно лает, выплёвывая огонь в сторону непонятливого и суетливого, потянувшегося в карман за пистолетом. Визг, оханье, но народ, оценив серьёзность намерений и не понимая, сколько нападающих покусились на их демократические права, послушно утыкается носом в снег.

– Оружие на землю! Доставать двумя пальцами! Остальным – не шевелиться!

Ещё один беспокойный резко вскочил на одно колено и успел выхватить револьвер. «Нет, не в этот раз! С дыркой во лбу много не постреляешь.»

– Да как вы смеете?

Ещё один выстрел. Не до дискуссий…

– У кого еще есть вопросы?

Боевики, лишенные привычной системы координат, переведенные из вертикали в горизонталь, упёршись лицом в проезжую часть, превратились из монолитного революционного ядра, из хозяев уличного протеста в разрозненные индивидуальности, пытающиеся несинхронно и неубедительно огрызнуться. Потеряв при взрыве снаряда и последующей стремительной атаке половину личного состава, не выдержали и поплыли.

– Всем с нарукавными повязками встать! Руки за голову!

Дальше – проще. Шапку натянуть на глаза, верхнюю одежду приспустить с плеч на локти, ремни, пуговицы, подтяжки штанов – долой. Руки должны быть заняты. Усадить в кружок плотнее. Остальные митингующие тихо расползаются – ну и Бог с ними.

– Михаил Илларионович, вот с этих шестерых – глаз не спускать!

Место разрыва трехдюймового снаряда на белом снеге выделялось черным пятном с опалинами. Телохранители Троцкого полегли там же, где стояли. Никого не подпускали к своему боссу, поэтому случайных жертв удалось избежать. Только человека, в которого целились Распутин и Ставский, на месте не оказалось.

– Да где же он? Куда подевался Лев Давыдович? Его что, на молекулы разметало? – с досадой произнёс Григорий, обшаривая глазами пятачок, где совсем недавно громоздилась самодельная трибуна. Он ещё раз внимательно ощупал взглядом обломки тары и огрызки тряпья, поднял глаза на усадьбу, превратившуюся для него в жильё и штаб. На фоне светлеющего неба хорошо выделялась декоративная башенка, возвышающаяся над всем остальным строением, и на ней еле различимые фигурки, отчаянно машущие руками. От Елагинского дворца показалась длинная кавалькада повозок и машин – с ночных киносеансов возвращались основные силы отряда…

– Ну наконец-то, успели! – облегченно выдохнул Распутин, тяжело опустился на стопку шпал, непонятно как попавших на улицу с полным отсутствием трамваев, на мгновенье прикрыв глаза. Только сейчас он понял, как устал от всей этой неподъёмной и неблагодарной работы – из болота тащить бегемота. Соотечественники начала XX века относились к чужой, да и к своей жизни настолько просто и воздушно, что спасать их становилось как-то даже неуместно и стыдно. «Что с человеком ни делай – он упорно ползёт на кладбище,»- вспомнилась цитата известного одесского юмориста. Однако хватит раскисать. Пора!

Григорий резко поднялся, с удовольствием потянулся, предвкушая несколько часов в теплой постели, не качающейся на стыках рельсов, еще раз взглянул на Елагин остров и замер, затаив дыхание. Черная керосинка, пыхтя несовершенным двигателем, подбиралась к усадьбе со стороны реки, и направление движения не оставляло сомнений – еще несколько «па» вокруг сугробов, и она упрется в ту часть забора, за которым в нескольких шагах высится та самая башенка.

«Ехали медведи на велосипеде, а за ними кот задом наперед,»- шептал он за каким-то бесом пришедший на память стишок Чуковского, забыв всё на свете и с надеждой глядя на отрядную колонну, неторопливо приближающуюся к базе… «А за ними раки на хромой собаке. Волки на кобыле. Львы в автомобиле…» – продолжал Григорий считалочку, заметив кузявый автомобильчик, отчаянно борющийся со скользкой дорогой. Машинка пустила в небо сизую струю дыма, и Распутин перешёл с быстрой ходьбы на бег, понимая, что доберётся до усадьбы, когда авто благополучно протаранит забор… «На что они рассчитывают? В салон влезет 4 человека. Маловато для штурмовой группы…» Думал, а ноги несли всё быстрее и быстрее. Что-то зловещее чудилось в облике неуклюжего автотаракана, какая-то непонятная угроза… «Вдруг из подворотни страшный великан, рыжий и усатый Та-ра-кан!»

С последними слова стишка, автомобиль с треском проломил дощатый забор и со звуком пробки, вылетевшей из бутылки с шампанским, впечатался в стену дома. С минуту ничего не происходило, и Распутин, преодолевший половину Невки, понадеялся, что красная лампочка тревоги, мигающая перед его внутренним оком, на этот раз работает вхолостую. Вдруг из машины как куль вывалился растрепанный, окровавленный паренек в студенческой шинели, неловко вскочил на ноги и бросился прочь от дома – прямо к Распутину.

Они бежали навстречу друг другу, и по мере движения Григорий догадался, почему так торопится этот студент, и что должно произойти в ближайшие секунды.

– Не-е-е-ет! – закричал он изо всех сил, прибавляя ходу и молясь, чтобы предчувствие его обмануло. И словно отзываясь на его крик, автомобильчик на глазах начал превращаться в мультяшный трансформер. Сначала он поднялся на дыбы, распахнул двери и раскрыл капот-клюв, превращаясь в железную птицу, затем из всех щелочек полился нестерпимо яркий свет, и лёд под Григорием содрогнулся так, будто начался весенний паводок.

Белый дым, перевитый нитями недогоревшей взрывчатки, взметнулся в небо, поглотил всё здание целиком. Распутин не видел, как заваливается набок и рушится декоративный донжон, а весь дом проседает, хрустя сочленениями и стряхивая черепицу. Григорий орал так, что не слышал грохот взрыва, зато видел, как из стремительно набегающего сумрачного облака, обгоняя дым, вылетают автомобильные колёса, и одно из них, отскакивая ото льда, настигает студента, подкидывая бегущего в воздух, разворачивает, закручивает по часовой стрелке, не меняя направление, пролетает над головой Распутина, разбрызгивая ошмётки резины.

Автоматически пригнувшись, Григорий сделал ещё несколько шагов вперед, скосив глаза на революционного террориста. Неудачник лежал на спине, слабо суча ногами. На бледном лице огромными блюдцами выделялись глаза, глядящие на Распутина с испугом и надеждой. Неестественно выгнутая рука выпросталась из рукава шинели, грубая рубаха на глазах пропитывалась кровью.

Григорий сделал шаг к окутанной дымом и пылью усадьбе, но вдруг развернулся, скрипнул зубами и присел рядом с раненым. Надорвал рукав, поморщился от увиденного – открытый перелом, истекает кровью… Дальше всё на автомате, отработано сотни раз – снять и подложить под голову студента свою куртку, перетянуть раненую руку, сетуя, что не на чем написать время наложения жгута.

– Как тебя зовут, последыш народовольцев, – спросил Распутин, заметив, что взгляд студента становится осмысленным.

– Володя, – с трудом сквозь зубы произнес революционер, и губы его исказила гримаса боли и ужаса.

– Держись, Володя, сейчас будем выбираться…

Распутин распрямился, прикидывая, к какому берегу Средней Невки сподручнее дотащить студента. Вдруг раздался знакомый свистящий звук. Возле ног замёрзшая река вздрогнула, пошла трещинами, огромный кусок льда встал на дыбы, показал свою подводную, жёлто-зелёную окраску, освободив поток воды, выплеснувшейся из образовавшейся полыньи высоко вверх, а затем шумно опустившейся обратно, увлекая за собой людей, оказавшихся на её пути.

* * *

Лев Давидович Троцкий торжествующе улыбнулся и небрежно смахнул со щеки прилипшую гречишную шелуху. Почуяв опасность, «лучший большевик»[105] «рыбкой» нырнул с трибуны в сваленные рядом мешки. Они спасли его от неизбежных травм, а рухнувшая сверху крышка ящика приняла на себя изрядную часть взрывной волны и заслонила от прибывшего с инспекцией Распутина.

– Вот как надо стрелять, штабс-капитан! – насмешливо обратился он к связанному Ставскому. – Так и только так мы будем расправляться с врагами революции! Безжалостно! Без буржуазного слюнтяйства! – обвёл он горящими глазами своих боевиков, среди которых нашлись выпускники Михайловской артиллерийской академии. – Нам выпала великая честь построить первое глобальное государство – земшарную республику под руководством профессиональных революционеров, и мы выполним свой долг – железной рукой загоним человечество к счастью! Ура, товарищи!..

* * *

Григорий понял, что уходит под воду и задержал дыхание, напрягая мышцы и готовясь к ледяному холоду, однако вместо этого внезапно почувствовал тепло, а потом жар, сухой, концентрированный, шершавый, словно песок. Казалось, кожа лица сморщилась, волосы встали дыбом и потрескивали, словно наэлектризованные. Он приподнял веки и увидел то, что никак не могло оказаться на дне реки – языки пламени, заслоняющие всё впереди, тянущиеся к его рукам, словно живые, стелющиеся над головой, нестерпимо жаркие, гибкие, изящные, но такие опасные, что Распутин сначала инстинктивно отдернул руки, а потом изловчился и изо всех сил пнул кроваво-жёлтый отросток. Нога провалилась, словно в желе, но вся жгучая стена отпрянула, а огненный потолок приблизился, выпустив несколько протуберанцев, один из которых, как гигантский удав, обвил туловище, сомкнувшись на шее. Задыхаясь, Распутин попытался укусить щупальцы, замолотил по ним руками, рванулся назад и понял, что кто-то помогает, тянет его за ноги. Страшный огонь стал тускнеть, хиреть и полностью схлопнулся, как развёртка старого телевизора.

– Уф-ф-ф, успел, – генерал Миронов обессиленно повалился на землю рядом с Распутиным, раскинув руки, словно пытаясь обнять твердь.

– Что это было? Геенна огненная? – судорожно сглотнув, спросил Григорий.

– Твоё представление о ней. Сила ума. Полёт фантазии. Но воображение у тебя богатое, бескомпромиссное, могло засосать по-настоящему.

– Куда?

– В новую, сконструированную тобой действительность.

– Я могу что-то конструировать?

– Ты до сих пор не можешь поверить, что слова «созданный по образу и подобию» предполагают не только внешнюю схожесть, но и набор уникальных способностей… Зря!..

Распутин поднял голову и осмотрелся. Они снова, как в самом начале его командировки в прошлое, находились с Мироновым на дымящемся, медленно остывающем поле боя. В дымке вязли косые солнечные лучи, застилающие изрытое воронками пространство. Но в отличии от прошлого раза, солнечный диск не закатывался, а поднимался из-за горизонта. Всё остальное было тем же, словно и не прошло три таких богатых на события земных месяца. Изломанная военная техника, больше похожая на бесформенные кучи металла, колючими холмами громоздилась между полузасыпанными окопами и вдавленными в землю блиндажами. Обрубки обугленных деревьев, покрытые пеплом, как пальцы великана, погребенного под мёртвой землёй, беззвучно тянулись к небу, жалуясь на взбесившихся «хомо-сапиенсов»…

– Что всё это значит? – прохрипел Григорий, опираясь на локоть и чувствуя, как к горлу подкатывает безмолвный протест.

– Это значит, курсант, – ответил генерал, не приподнимая головы и не открывая глаз, – что командировка завершена, епитимья закончилась. Говоря армейским языком, ты выполнил поставленную задачу…

– Чью же душу я спас? – язвительно спросил Григорий. – Этого прыщавого студента, террориста-самоучку?

– Свою, курсант! Только свою! Ничью другую душу ты спасти не в состоянии.

– Не понял…

– А что тут непонятного? Убийц на Руси издревле называли душегубами. Злодей мог умертвить тело жертвы, но душа ведь бессмертна… Ты не задумывался, почему наши воцерковленные и богобоязненные предки так именовали преступников?

– Отнимая чужую жизнь, человек губит свою собственную бессмертную душу?

– Молодец, курсант! Давай зачетку – ставлю пять! Умышленное убийство, совершенное вне пределов необходимой обороны, а равно неоказание помощи – самый распространенный способ продажи души рогатому. Удовольствие лишить жизни других компенсируется отказом от собственного вечного бытия, с передачей его под полный контроль Лукавого. С этого момента человек сам себе не принадлежит, всеми поступками его управляет преисподняя.

Распутин встал на ноги, повёл плечами, прислушиваясь к собственным чувствам. Перед глазами появился последний стоп-кадр дома, скрывающегося в дыму, где находилась его Аня…

– Артём Аркадьевич, могу ли я поменять зачётку на право вернуться сейчас туда, к ней…

Миронов положил свою тяжелую руку на плечо Распутина.

– Ты не в магазине модной одежды, Гриша. Примерить, поносить, сдать обратно, поменять на более удачное… Так это не работает… Никто из живущих никогда не получал желаемое в таком виде, в каком себе нафантазировал. Всё будет, как ты захочешь, но совсем не так, как себе представляешь. Это не удачная фигура речи, не модный афоризм, а незыблемый строгий закон бытия.

– Зачем мне вечная жизнь с её горечью потерь и терзаниями от пережитого.

– К сожалению, именно страдания, неудовлетворенность собой и окружающей действительностью – необходимое условие эволюции. Только чем-то очень недовольный человек способен на решительные и даже отчаянные поступки по преобразованию окружающего мира…

– А счастливый человек на это не способен?

– Именно так. Ты разве сам не замечал, что счастье никогда не являлось движущей силой прогресса? Только в качестве цели, чаще всего недоступной, оно способно быть стимулом.

– Как же мне надоела эта гонка по вертикали. Как я хочу, чтобы меня просто оставили в покое.

– Ты точно этого желаешь? Вечный покой – твоя мечта? Можешь не отвечать, слова ничего не стоят. Зачем сотрясать воздух, когда есть возможность доказать желание делом. Ты просил шанс сделать бывшее не бывшим – ты его получишь. Дальше решай сам. Твоя воля – закон для всех, даже для Него…

Послесловие

Полковник Распутин только что прилетел в столицу, и торопился к семье. Спеша навстречу пешеходам, среди которых мелькала курточка дочки и коляска внука, он с содроганием сердца, как в замедленном кино, наблюдал смертельный танец летящего на всей скорости спорткара. Не доезжая метров двадцати до «зебры», Lamborghini вильнул тюнингованным задом, двинул «плечом» стальную змею, разодрал правый бок, гася «первую космическую» скорость, встретился с колесом впереди стоящего «КАМАЗа» и, отрикошетив от него, перелетел через всю встречную полосу, приземлившись возле полковника. Затормозив каким-то неимоверным усилием, Григорий всё же крепко приложился к металлическому кузову, едва не перекатившись через низкий силуэт.

В разбитом спорткаре что-то шипело и потрескивало. Над капотом вился сизый дымок, а к запаху перегретого двигателя добавился резкий бензиновый. Повернувшись, полковник рывком дернул водительскую дверь. Послушно подавшись, она на удивление легко открылась и поползла вверх, обнажая салон, заснеженный содержимым разорванных подушек безопасности. На водительском сиденье, разметав длинные волосы, полулежала совсем молодая девчонка не старше двадцати пяти лет с безумными глазами. Она подняла голову, взглянула на полковника расширенными зрачками и глупо улыбнулась, нечаянно икнув. Пытаясь освободиться от мешающей подушки безопасности, владелица автомашины нараспев изрекла:

– Позвоните моему папе – генералу Бамбуровскому. Он всё чики-пуки уладит, а вас, – ее улыбка стала ещё шире, – обязательно наградят, если поторопитесь…

Ощутив труднопреодолимый рвотный позыв, Григорий нагнулся над великосветской наркоманкой, пытаясь отстегнуть ремень безопасности, и яростно прошипел на ухо, не сдерживая эмоций:

– Заткнись, визжалка стоеросовая, а то придушу и скажу, что так и было!..

Отпрянув от Распутина, насколько было возможно, будучи зафиксированной в кресле, Бамбуровская уставилась немигающим взглядом на полковника и, возможно, нашла в его глазах нечто такое, что заставило съёжиться и замереть…

– Кто Вы? – выдохнула виновница ДТП.

– Смерть твоя, – в тон ей ответил Григорий, борясь с заевшим механизмом.

Девушка коротко охнула, и тело бриллиантового отпрыска личного врага Распутина бессильно обмякло, повиснув на ремне безопасности.

– Да чтоб тебя!.. Ласты склеишь со страха, – выругался полковник.

Наконец, замок смилостивился, звонко щёлкнул, освобождая от своих пут хозяйку, и Распутин смог вытащить из машины потерявшую сознание, ватную тушку Бамбуровской. Окинул взглядом покорёженный спорткар и напрягся – что-то не понравилось Григорию в этой убитой в хлам машине. Непонятная угроза исходила от тонких струек дыма, сочившихся из-под рваного капота. Он точно знал, что испытывал такие же чувства, видя кабриолет, протаранивший забор и стену усадьбы на Елагином острове.

«Гриша! У тебя паранойя!» – смеялся внутренний голос. Но руки-ноги его не слушали и, подхватив под мышки наркоманку, волокли в сторону от помятого кузова.

БДАМС! – резкий металлический звук ударил по ушам, а вспышка яркого света – по глазам. Последнее, что запомнил Распутин – летящее, как из пращи, колесо и собственную судорожную попытку уклониться от встречи с ним…

* * *

Сознание возвращалось медленно, словно нехотя. Сначала проступили очертания огромного, пластикового окна, приоткрытого на проветривание, потом приглушенный свет настольной лампы у прикроватной тумбочки и лицо, склонившееся над книгой, такое знакомое и родное…

– Душенка? – прошептал Григорий, задыхаясь от волнения, – это ты?

Навстречу его взгляду взлетели брови-стрелочки, распахнулись огромные глазищи, тонкие пальчики прикрыли по-детски пухлые губы.

– Папка! Очнулся!

– Любушка, девочка моя! Вылитая мать!

Взвизгнув, дочка бросилась на грудь Григорию, отчего у полковника перехватило дыхание, пошли красные круги перед глазами, и вырвался сдавленный стон.

– Ой, прости-прости! – Любица отпрянула. Опять прикрыла ладошкой рот, глаза расширились на этот раз от испуга. – Я от радости совсем с ума сошла! У тебя же ребра сломаны, контузия и всякое-другое по-мелочи…

– Ничего, нормально, – Распутин восстановил дыхание, красная пелена разъехалась, как театральный занавес. За спиной дочки проступили больничные стены и хитрое реанимационное оборудование. – Господи! Как же вы похожи…

– Папка! – на глазах Любицы выступили слёзы, – мы все очень переволновались за тебя, когда взорвался автомобиль…

– Взорвался?..

– Да! Потом туда сапёры приезжали, эксперты… Говорят – заряд маленький, но очень хитро заложен, активировался при торможении… Я сначала ничего не поняла! Машина выскочила на тротуар, летит прямо на нас. Спереди и сзади люди орут, визжат, а я стою с коляской посередине этого апокалипсиса, как дура, и не понимаю, что происходит. И тут меня кто-то ка-а-ак дёрнет, голова чуть не отвалилась… Лечу, падаю, как в замедленном кино, думаю, только бы коляску не выпустить, а в ушах колокольный звон и шёпот…

– Какой шёпот?

– Женский, ободряющий – «всё будет хорошо». Представляешь?! Мне показалось тогда, что со мной сама Богородица разговаривает… И через мгновение по тому месту, где мы только что стояли, пронеслась машина, едва не задев коляску. Чудо, не иначе…

– Чудо, – согласился Распутин, замирая и прокручивая в уме сказанное дочкой.

– А потом как ахнет!.. Видно кому-то сильно насолила эта девица…

– Бамбуровская?

– Кажется да, я не запомнила. У неё вообще всё ОК. Живее всех живых! На тебя заявление накатала! Сказала, что ты хотел её убить и изнасиловать, причем именно в таком порядке…

Любица ойкнула, заметив бледность и испарину, выступившую на лбу у отца, замолкла, с тревогой оглянулась по сторонам и нажала на красную кнопку в изголовье кровати.

– Сколько я здесь провалялся?

– Сутки и ещё шесть часов, – вздохнула дочка, – мы боялись за твою голову, была опасность… Да какая разница… Ты пришёл в себя, и теперь всё будет хорошо, правда?

– Ты всё время говоришь «мы». Миша тоже здесь?

– Нет, – Любица сдвинула брови, краешки губ опустились, и всё лицо моментально приобрело скорбное, жалобное выражение, – он в командировке…

Она снова оглянулась по сторонам, на этот раз воровато, наклонилась пониже и таинственно зашептала:

– Мне не говорят, где он, но я знаю. Видела один раз мельком, по телевизору, в Киеве, среди этих свидомых нацистов, в их форме… Отпустил бороду, как моджахед, не бреется, но меня-то не обманешь…

– Значит, Миша тоже… Как отец?

– Скорее, как ты. – Она посмотрела в окно и вздохнула, – что же делать, если у нас вся семья – штирлицы.

– А кто тогда «мы»? – настаивал Распутин.

– Я и Аня, мой ангел-спаситель. Это она меня из-под машины вытащила …

– Аня?

– Анна Генриховна, с вашего позволения, – раздался такой знакомый голос, и Распутины оба одновременно повернули головы к входной двери. – Здравствуйте, товарищ полковник… Честно говоря, сегодня вы выглядите гораздо лучше и привлекательнее, чем во время нашей первой встречи…

– А вы знакомы? – от природы большие глаза Любицы сделались такими огромными, что затмили собой худенькое личико.

– Любушка, – не сводя глаз с Григория, проворковала Ревельская, – сходи, подыши свежим воздухом, выпей чашечку кофе. Будем считать, я приняла у тебя дежурство. С врачом договорилась. Обещаю быть заботливой и предупредительной.

Любица внимательно посмотрела на Анну, на её строгое и в то же время чувственное лицо, увидела чуть подрагивающую руку, поправляющую безупречную причёску, особый, «липкий» взгляд, который может понять и оценить только женщина, перевела глаза на неподвижное, словно у сфинкса, лицо Распутина, заглянула в его бездонные зрачки, понимающе улыбнулась и коротко кивнула. Пожав безвольно лежащую поверх одеяла руку отца, она наклонилась ближе к подушке, словно поправляя её, и прошептала заговорщицки:

– Папка! А ты, оказывается, у меня не только штирлиц, но и… Как мне повезло… И тебе, кстати, тоже, – закончила Любица, стрельнув глазами на Анну.

Негромко щелкнула входная дверь. Аня подошла поближе к Григорию, присела на больничную табуретку, где только что сидела его дочка, долгим взглядом обволокла лицо Распутина, не проронившего ни слова.

– Ну что, товарищ полковник, история повторяется? Всё как тогда, в 1917 м, в крошечном домике на окраине Стокгольма?

Григорий молча кивнул, вздрогнул, когда на его руку сверху легла узкая ладонь Анны, теплая и слегка дрожащая, словно женщину бил озноб…

– Не хватает только фунтовой свечи у окна и пианино «Шидмайер», - выдавил из себя Распутин, не отрывая глаз от Ревельской, боясь, что стоит ему отвернуться или моргнуть, и видение пропадет, растает в сумраке больничной палаты.

– Не только, – Анна улыбнулась и опустила голову, чтобы не выдать озорные искорки серых глаз, – в тот вечер ты рассматривал мою фигуру более бесцеремонно…

– И ты меня тогда образцово-показательно отчитала… Сказала, что я ранен не в голову, а посему нечего тут…

– Ну, сейчас этот недостаток устранён, – она рукой скользнула по забинтованной голове Григория.

– Господи, сколько же времени прошло…

– Как говорил Эйнштейн, всё относительно…

– Возможно ли такое?

– Твоими молитвами, дорогой… Ну и моими, совсем чуть-чуть… Что ты так смотришь?

– Не ожидал такого грандиозного подарка на дембель…

– Дембель?

– Отставка. Увольнение в запас.

– После того, как ты разворошил осиное гнездо, так разозлил демонов, что они полезли из всех щелей, как тараканы?! Нет, полковник Распутин. Генерал Миронов просил передать, что никакой отставки не предвидится. Всё только начинается!..

Примечания

1

Рудольф Гесс входил в круг ближайших соратников Гитлера. В 3-м Рейхе заместитель фюрера в НСДАП и рейхсминистр (1933–1941). В 1941 году в одиночку совершил перелёт в Великобританию с целью убедить британцев заключить мир с нацистской Германией, но потерпел неудачу со своей «миссией», был арестован британскими властями и пребывал в плену до окончания войны. 17 августа 1987 года 93-летний Рудольф Гесс по официальной версии покончил с собой, повесившись в своей тюремной камере в Шпандау на кабеле электроудлинителя, закреплённого на оконной ручке. В декабре 1916 года лейтенант Рудольф Гесс вместе с немецкими войсками вступил в захваченный Бухарест. 25 декабря 1916 года был назначен командиром взвода 10-й штурмовой роты 18-го баварского резервного пехотного полка.

2

Рагнар Рафаэль Окерлунд, родившийся 2 декабря 1883 г. в небольшом приморском городке Ловиса, расположенном на берегу Финского залива примерно в 100 км к востоку от Хельсинки. Его отец, Ансельм Окерлунд, был потомственный морской капитан. При крещении ребенка в лютеранской церкви в качестве крёстных отцов выступали четверо друзей отца – все морские капитаны.

Известно, что в 1904 г. он изучал экономику в любекской школе экономики в Германии, а в 1905 г. совершенствовал свой английский язык в Лондоне. В 1906–1907 гг. работал в гельсингфорском отделении «Северного акционерного банка для торговли и промышленно-сти» (Nordiska Aktiebank).

В 1910–1914 гг. служил штурманским офицером на судах действующего флота на Тихом океане: сначала на канонерской лодке «Манджур», а затем – на крейсере «Аскольд». В августе 1914 г. получил назначение в Петроград. Там его оставили в Морском генеральном штабе как подходящего для работы в разведке офицера, к тому же, в совершенстве владеющего скандинавскими и финским языками. О том, что Окерлунд также «практически и теоретически знает английский и немецкий языки» указывалось в аттестации на него ещё в 1910 г.

В начале 1917 Окерлунд уже «занимал в Особом делопроизводстве должность обер-офицера высшего оклада и самостоятельно вёл дело агентурной разведки на Балтийском театре, активно участвовал в создании агентурной сети в странах Балтийского ТВД, периодически совершая инспекционные поездки в этот регион, проводя контрольные встречи с агентурой».

В ноябре 1918 Окерлунд, оказавшийся на территории Советской России, был арестован ВЧК и предстал наряду с другими обвиняемыми по «Делу Морского генерального штаба» «перед Верховным трибуналом при Всероссийском Центральном Исполнительном комитете», который заседал 8-12 апреля 1919 г. По приговору Верховного трибунала «по делу Морского штаба»: Р. А. Окерлунд, А. К. Абрамович и А. Д. Иванов признаны виновными в шпионаже и приговорены к расстрелу. – (картотека Тотрова Ю. Х)

3

Дунин-Борковский, Михаил Иосифович. С 1906 г. в военно-морской разведке. В 1909 г. возглавил агентурную разведку. С 1914 г. до февраля 1919 г. возглавлял Особое делопроизводство МГШ. В связи с «делом Генмора» Верховным революционным трибуналом ВЦИК 30.04.1919 г. «признан виновным в недостаточном наблюдении за своими подчиненными, последствием чего были шпионские сношения его подчиненных с заграничными агентами Антанты при бессознательном его пособничестве» и приговорен к изоляции в концентрационном лагере до окончания гражданской войны. Содержался в Ивановском концлагере (Москва, бывший Ивановский монастырь), затем на исправительных работах в Саратове. Освобожден по амнистии 01.05. 1920 г. Служил в штабе командующего морскими силами республики. Уволен из РККФ 25.07.1922. В 1923–1924 гг. – безработный. В 1924–1929 гг. работал в Русско-Канадско-Американском пассажирском агентстве на должности статистика. С 1929 г. на пенсии. (Там же)

4

Бульотка представляет собой металлическую ёмкость с крышкой на подставке, снабжённую ручкой и носиком, как у чайника, или же сливным краником, как у самовара. По своему назначению бульотка несколько напоминает самовар, но в отличие от него обычно не имеет внутреннего очага, а обогревается расположенной снизу горелкой (спиртовкой). (Изображение – смотрите доп. материалы)

5

Книга Елены Молоховец «Советы хозяйке» 1861 года издания https://sheba.spb.ru/za/molohovec-1861.htm

6

«Весенний вальс» Шопена https://www.youtube.com/watch?v=ShTJXwB16EA

7

Karl Dönitz (Карл Дёниц) – В реальной истории командующий подводным флотом (1939–1943), главнокомандующий военно-морским флотом нацистской Германии (1943–1945), глава государства и главнокомандующий вооружёнными силами нацистской Германии с 30 апреля по 23 мая 1945 года. В декабре 1916 года Oberleutnant zur See Карл Дёниц в Германи проходит курс офицера-подводника и затем служит вахтенным офицером на U-39.

8

Wilhelm Bodewin Johann Gustav Keitel (Ви́льгельм Бо́девин Йо́ханн Гу́став Ке́йтель) – в реальной истории – начальник штаба Верховного командования вермахта (1938–1945). В марте 1915 года капитан Вильгельм Кейтель был причислен к корпусу Генерального штаба.

9

Замена генерала Шуваева на генерала Беляева на посту военного министра в январе 1917 – абсолютно реальный исторический факт.

10

В конце 1917 года перевозка войск из Америки во Францию составила до 50 тыс. солдат в месяц, в мае 1918 года она равнялась 245 тыс. человек, в июле – более 305 тыс. человек.

11

«Основы XIX века» нем. Die Grundlagen des neunzehnten Jahrhunderts, 1899 https://librusec.pro/b/511148. Американские приверженцы нордической школы провозгласили Чемберлена величайшим зодчим нордической теории. О книге Чемберлена «Основы XIX столетия» высоко отзывался Л. Н. Толстой: «…книга Чамберлена очень хороша.» Из письма Л. Н. Толстого к Э. Р. Стамо от 14.12.1907 // ПСС в 90 тт. Т. 77. С. 258

12

Томпсон в январе 1917 года приехал в Россию и безвылазно находился в Петербурге, принимая активное участие в февральских и в октябрьских событиях. Покинув Россию, посетил Англию и представил премьер-министру Ллойд Джорджу меморандум, в котором были такие слова: «Россия вскоре станет величайшим военным трофеем, который когда-либо знал мир».

13

Книга «Curriculum vitae», глава 25. Непоправимое. (https://author.today/work/144167)

14

Там же, глава 23. Возвращение.

15

Главный герой имеет в виду регрессивную гипнотерапию – направление в медицине, продолжающее традиции таких ученых, как Пьер Жане и Йозеф Брейер, основанную на поиске вытесненных травматических воспоминаний в памяти пациента.

16

Среди директоров AIC был и Джордж Герберт Уокер, дед Джорджа Ге́рберта Уо́кера Буша – 41-го президента США.

17

Все газетные цитаты взяты из академических оцифрованных архивов

https://gpa.eastview.com/crl/irn/?l=ru

https://www.shpl.ru/readers/helpful_links/internet-resursy_po_periodicheskoj_pechati/gazety/dorevolyucionnye_gazety/

18

Правила светской жизни и этикета. Хороший тон. Сборник советов и наставлений. Сост. Юрьев и Владимирский. Выпущено в 1896 году в Типо-Литографии А. Якобсон, Санкт-Петербург.

19

По воспоминаниям жены Куусинена, их семья «в голодном 1922 г. могла себе ни в чем не отказывать. „Ежегодно мы получали от бесклассового общества новую машину, разумеется бесплатно, имели квартиру, дачу, шофера, домашнюю прислугу – тоже совершенно бесплатно… Продукты отпускались вне очереди и в неограниченном количестве. В конце месяца в книжечках проставлялся штамп – „ОПЛАЧЕНО“, поэтому экономка считала, что мы оплачиваем расходы“. В это же время рядовому гражданину приобрести для ребенка 100 грамм масла можно было один раз в месяц, выстояв огромную очередь».

20

Айво Куусинен описывает, как консильери выдавал средства на поездку в Лондон жене агента Коминтерна Пеккала: «Отто вынул из жилетного кармана 4 больших бриллианта, и сказал: „Каждый стоит 4 тысячи… На дорожные расходы“».

21

Семья Куусиненов и сегодня – зажиточная и преуспевающая. Дочь Куусинена Герда после Второй мировой войны даже успела поработать министром в правительстве Финляндии. Сейчас потомство Куусинена входит в финскую элиту и преспокойно занимается самыми различными делами в финских верхах.

22

Детали политической деятельности Куусинена в этот период установить трудно. Дело в том, что все бумаги местной социал-демократии за 1913–1917 год «утрачены». Вот такая беда случилась с политическим течением, славящимся своим пристрастием к канцелярщине.

23

Участие Куусинена в интригах внутри партийного руководства, приведших в конце концов к развалу СССР, велико и неоспоримо. Вот – самая лёгкая из всех публикаций на эту тему – https://forum-msk.org/material/kompromat/1865979.html?

24

В дни февральской революции именно помощник министра Ломоносов загнал поезд Николая II вместо Царского Села к заговорщикам во Псков, за что сохранил свой пост и при Временном правительстве, и при большевиках. Позже поучаствует в отмывке государственного золотого запаса через банк Ашберга.

25

За операцию по перекачке русского золота в Англию в 1929 году Пётр Барк награждён английским орденом и возведён в рыцарское достоинство королём Англии. В 1935 году принял английское подданство и получил титул баронета.

26

Подлинные слова начальника Главного артиллерийского управления генерала А. А. Маниковского, написанные в его дневнике за полгода до Февральской революции.

27

Цитата из статьи «Кончина века». Автор – Михаи́л О́сипович Ме́ньшиков – гидрограф, журналист, публицист и общественный деятель. Сотрудник газет «Неделя», «Новое Время» и ряда других изданий. Издатель-редактор журнала «Письма к ближним». Один из идеологов Всероссийского национального союза, Союза по борьбе с детской смертностью. Первый русский литератор, расстрелянный большевиками.

Удивительный факт: и русского поэта Николая Гумилёва, и русского публициста Михаила Меньшикова обрёк на казнь один и тот же человек, чекист Якобсон. Загадочная личность – неизвестно откуда появился, неизвестно куда исчез (на самом деле расстрелян в 1940 году).

28

Николай Панченко. 1949 год.

29

Многочисленные мемуары очевидцев событий февраля 1917 пестрят воспоминаниями о том, что разговоры о предстоящем свержении царя ходили по улицам и салонам Петрограда еще с осени 1916 года.

30

Время и содержание докладов полковника Хау Вудро Вильсону – исторический, невыдуманный автором факт.

31

Антанта – от франц. Entente, Entente cordiale – сердечное согласие)

32

«У России есть только два союзника – её армия и флот» – крылатое выражение, предположительно принадлежавшее российскому императору Александру III.

33

Этот и другие документы, процитированные в главе – РГИА. Ф. 457. Оп. 1. Д. 892..

34

Упомянутый доклад датирован 19 января 1917 года.

35

Приведён текст подлинного письма губернатора Саратова С.Д. Тверского

36

Из рапорта начальника Казанского жандармского управления 8 января 1917 г.

37

Это здание и сегодня служит людям как городская больница № 38 им. Н.А.Семашко.

38

С.К.Буксгевден «Жизнь и трагедия Александры Федоровны, Императрицы России. Воспоминания фрейлины в трех книгах».

Фрейлина Анна Вырубова, также прошедшая курсы сестер милосердия у В.И. Гедройц писала: «Я видела Императрицу России в операционной госпиталя: то она держала вату с эфиром, то подавала стерильные инструменты хирургу. Она была неутомима и делала свою работу со смирением, как все те, кто посвятил свою жизнь служению Богу. Семнадцатилетняя Татьяна была почти так же искусна и неутомима, как и мать, и жаловалась только, если по молодости ее освобождали от наиболее тяжелых операций…».

39

Интерферон открыт в 1957 г. Айзексом и Линденманном (A. Isaacs, J. Lindenmanu), которые нашли, что клетки, инфицированные вирусом гриппа, начинают вырабатывать и выделять особый белок, препятствующий размножению вирусов в клетках.

40

Мария Павловна, в семейном кругу – «Михень», Великая княгиня, вдова Великого князя Владимира Александровича, урожденная принцесса Мекленбург-Шверинская, мать Кирилла Владимировича, прозванного в эмиграции «царем Кирюхой». Участвовала в великокняжеском заговоре. Действительно предлагала убить Александру Федоровну. Указанный разговор с Родзянко произошел утром 24 декабря 1916 года.

41

«Воспоминания об императрице Александре Федоровне». – Париж, 1928. Автор – граф Владимир Эдуардович Шуленбург, полковник, начальник дома призрения имени императрицы Александры Федоровны для увечных воинов, ранее офицер лейб-гвардии, заведующий санитарным поездом имени Наследника Алексея Николаевича.

42

Доклад о революции 1905 года был прочитан В.И.Лениным в цюрихском Народном доме на немецком языке 9 (22) января 1917 года.

43

Ленин вдрызг разругался со Сталиным, подготовившим «Проект резолюции о взаимоотношениях РСФСР с независимыми республиками», где предложил:

«Признать целесообразным формальное вступление независимых Советских республик: Украины, Белоруссии, Азербайджана, Грузии и Армении в состав РСФСР…»

Апогеем скандала стало известное письмо Ленина «К вопросу о национальностях или об „автономизации“», где он клеймил Сталина, как «держиморду всероссийского масштаба». В результате горячей полемики победила ленинская модель построения СССР из полностью самостоятельных национальных стран, имеющих все собственные атрибуты государственного управления.

44

К.Маркс «К критике политической экономии».

45

В книге А.Островского «Кто стоял за спиной Сталина?» на основе архивных документов анализируется деятельность Сталина в период с 1898 г. по март 1917 г. И на основании изученного архивного материала автор приходит к выводу, что «одним из вопросов, входившим в компетенцию И.В.Сталина как члена ЦК РСДРП (б), являлся вопрос о финансах». Один из грузинских революционеров Г.Уратадзе, лично знакомый со Сталиным и даже в молодости сидевший с ним в тюрьме в одной камере, утверждает, что Сталин «был главным финансистом российского большевистского центра».

46

Из речи А.Гитлера в мюнхенской пивной 8 ноября 1939 года.

47

В июле 1917 И.В.Сталин в обращении к рабочим Петрограда заявил, что либо в России будет советская республика (революция, левый проект), либо страна станет колонией Великобритании и США. Правый Меньшиков и левый Сталин совпали.

48

Н.Н.Головин «Военные усилия России в мировой войне.» Париж, 1939.

49

Проект (клуб, план) «Марбург» – создан в 1903 г. в Нью-Йорке в тесном симбиозе революционеров, глашатаев мировой революции и банкиров, мечтающих о глобальном мире без границ. Его авторами были социалисты Л.Стеффенс, У.Инглиш, банкиры М.Хиллквит, Ч.Э.Рассел, Р.Уик, Э.Карнеги, П.Варбург, Г.Гувер. Из этой гремучей смеси, симбиоза революционеров и банкиров в итоге выросло движение «Интернационал». По замечанию Н.А.Нарочницкой, «это ничто иное, как мессианская идея Кромвеля и его хилиастов, а также идея большинства протестантских сект и кальвинистских церквей в Америке». Группа банкиров, олицетворяющих мировую финансовую элиту, была абсолютно космополитичной, интернационалистской по своей сущности, нацеленной на экспорт идеи либерального мироустройства посредством мировой революции. По большому счету, эти элиты не имели национального и идеологического характера. Они не были ни американскими, ни социалистическими, ни даже капиталистическими. Скорее, их можно назвать поборниками жесткого глобального госуправления из единого центра.

Агентом влияния и полномочным представителем этого движения в России был Лев Троцкий. Он не был ни прорусским, ни прогерманским, ни просоюзническим политическим деятелем. Троцкий активно выступал с позиций проекта «Марбург» за мировую революцию, т. е. как интернационалист. Именно в это время у социалистов, большевиков и мирового транснационального капитала была существенная общая идейная платформа – интернационализм. «Я уезжал в Европу с чувством человека, который только одним глазом заглянул внутрь кузницы, где будет выковываться судьба человечества» (Троцкий Л.Д. Моя жизнь. М., 1990.)

Правый либерализм всегда активно использовал троцкизм как внешний инструмент воздействия на внутриполитическую ситуацию в России. Именно троцкистские взгляды лежали в основе хрущевской «оттепели» и горбачевской «перестройки». В наши дни ничего не изменилось. Цель глобализаторов-интернационалистов жива и активно продолжает реализовываться. Ее предельно откровенно излагает Джон Д.Рокфеллер в своей работе «Вторая американская революция». Основная идея книги – забота об «общественном благе» через призму защиты индивидуальных прав. Термин «общественное благо» характеризуется Рокфеллером исключительно в протестантском ключе, как средство и предлог для самовозвеличивания круга избранных. Этот же «круг избранных» – самодостаточная, стоящая над обществом и законом организация профессиональных революционеров, прописан и в ленинской доктрине пролетарской революции, впервые обозначенной в 1903 году в книге «Что делать?» и горячо поддерживаемой Троцким всю его сознательную жизнь.

50

Орудие времен гражданской войны. За точность считалось оружием снайперов.

ТТХ пушки Уитворта:

Калибр: 2,75 дюйма (70 мм).

Материал ствола: железо и сталь.

Длина ствола: 104 дюйма (264 см).

Вес ствола 1.092 фунта (495 кг).

Заряд пороха: 1,75 фунта (0,79 кг).

Вес снаряда: 13 фунтов (5,2 кг).

Дальность стрельбы при угле возвышения 5°: 2800 м (2560 м).

51

Статья из газеты «Русское слово» от 5(18) января 1917-го.

52

Следственное дело большевиков. Сборник документов в 2-х книгах. Большевистская печать. Краткие исторические очерки. 1894–1917 гг. М., 1962. Попова С.С. Между двумя переворотами. Документальные свидетельства о событиях лета 1917.

53

6 января 1905 года на Водосвятие, на Иордане у Зимнего Дворца при салюте из орудий от Петропавловской крепости одно орудие оказалось заряженным картечью, и картечь ударила по окнам дворца, где находилось духовенство, свита Государя и сам Николай II. После этого события царь отменил свое решение остаться в столице встретить шествие рабочих и в тот же день уехал из Петербурга, оставив столицу на своего дядю – Великого князя Владимира Александровича. У организаторов «Кровавого воскресения» оказались развязаны руки.

54

13 февраля 1914 года министром внутренних дел Петром Николаевичем Дурново был представлен всеподданнейший доклад, предостерегающий от союза с Британией и войны с Германией. https://www.stoletie.ru/voyna_1914/prorochestvo_petra_durnovo_765.htm

«Не стоит даже говорить о том, что случится, если война окончится для нас неудачно. Финансово-экономические последствия поражения не поддаются ни учету, ни даже предвидению и, без сомнения, отразятся полным развалом всего нашего народного хозяйства. Но даже победа сулит нам крайне неблагоприятные финансовые перспективы…»

55

Булат Окуджава 1968.

56

Перефраз цитаты Льюиса Кэролла.

57

Такой разговор состоялся, и такие слова были произнесены царём во время аудиенции послу Британии Бьюкенену в январе 1917-го в пересказе свидетеля – посла Франции Палеолога.

58

Одна из прокламаций, изданных в тот период Петербургским комитетом большевиков под названием «К пролетариату Петербурга».

59

Одна из партийных кличек Сталина.

60

В ноябре 1917 Ленин опубликовал фундаментальный труд «Государство и революция», где отчаянно пропагандировал снесение до основания всех царских институтов, ликвидацию полиции и армии с заменой их вооруженными рабочими. «Все граждане превращаются здесь в служащих по найму у государства, каковым являются вооруженные рабочие». Жизнь камня на камне не оставила от этих фантазий, а красную гвардию (то самое государство вооруженных рабочих) пришлось срочно расформировывать, вливая в возрожденные армейские структуры, а кое-где даже воевать с ней. Позже, пряча этот постыдный крах ленинской идеи, партийная историография назовет бои против красногвардейцев с применением артиллерии подавлением кулацких восстаний. Восставшие кулаки в городах в 1918 м? НЕ ВЕРЮ!

61

В книге «Император из стали» (https://author.today/work/73583) я более подробно, на основании исторических документов, описал процесс развала предприятий после их передачи в управление трудовым коллективам в 1918 м году. Вторая неудачная попытка отдать предприятия в руки рабочих состоялась в 1986–1990 м, начиная с выборов директоров трудовыми коллективами и заканчивая раздачей приватизационных сертификатов.

62

Эта фраза принадлежит американскому комику Ирвину Кори, хотя приписывают ее Аль Капоне.

63

Критическая ситуация в корпорации Форда сложилась не в 1917, а в 1921 году. Но по сути и цифрам – всё так и было.

64

Благодаря Джорджу Лэнсбери в 1907 году состоялся V съезд Росси́йской социа́л-демократи́ческой рабо́чей па́ртии, более известный как Лондонский съезд РСДРП. Бюджет съезда составил 120 тысяч рублей (для сравнения – годовое великокняжеское содержание – 200 тысяч). Организаторы оплатили делегатам съезда дорогу, а во время пребывания в Лондоне выдавались деньги на расходы из расчёта по 2 шиллинга в день.

65

Отрывок из реального отчета Мильнера после поездки в Россию.

66

Из мемуаров фон Рейшаха, опубликованных в книге Уткина «Забытая трагедия».

67

На допросе 13 июля 1939 г. в НКВД известный масон В.А.Оболенский сообщил, что он после разговора с Гучковым ясно понял: «Англия была вместе с заговорщиками. Английский посол сэр Джордж Бьюкенен принимал участие в этом движении, многие совещания проходили у него.»

68

Из мемуаров Мориса Палеолога «Россия предреволюционная».

69

Распутин рассказывает про эксперимент доктора Курта Рихтера в Гарварде в 1950-х годах.

70

Генерал Морис Жанен, бывший начальник французской военной миссии при царской Ставке, еще в 1927 году публично заявил, что английские агенты в Петрограде раздавали солдатам по 25 рублей за выход из казарм и неподчинение своим командирам. Много позже, после смерти генерала в 1946 году, был опубликован его дневник. Это уже не на публику – вот запись от 7 апреля 1917 года: «Революция руководилась англичанами и конкретно лордом Мильнером и сэром Бьюкененом».

71

Делай, что должно и будь, что будет.(Марк Аврелий)

72

На февраль 1917 в Петроградской парторганизации – 2000 членов партии, уплачивающих членские взносы. Самой крупной была Нарвская районная организация – 800 человек, Выборгская – около 500 чел., Василеостровская – 300 чел., в военной организации – около 150 человек. Невероятно скромно по сравнению с другими партиями в России.

73

Термин «гопник» происходит от названия «Городское общество призора» или «Городское общежитие пролетариата», сокращённо – ГОП. Это общество появилось в конце XIX века и располагалось в здании современной гостиницы «Октябрьская» на Лиговском проспекте в Санкт-Петербурге. В ГОП доставляли беспризорников и подростков, которые занимались грабежами и хулиганством – на перевоспитание.

74

«Барбос» или «Фараон» – общепринятое криминалом прозвище городовых.

75

Исторически достоверный случай, описанный в книге «Повседневная жизнь Москвы. Очерки городского быта начала XX века». Авторы: Владимир Руга, Андрей Кокорев.

76

Этот и другие дикие примеры расправ над полицейскими и жандармами в феврале 1917 описаны в книге Владимиром Хутаревым-Гарнишевским «Противостояние. Спецслужбы, армия и власть накануне падения Российской империи».

77

Ленин В. И. С чего начать? // Полное собрание сочинений: в 55 т. / В. И. Ленин; Ин-т марксизма-ленинизма при ЦК КПСС – 5-е изд. – М.: Гос. изд-во полит. лит., 1967. – Т. 5. http://leninvi.com/t05/pXVII

78

Статья В.И. Ленина «Задачи отрядов революционной армии» об организации вооруженных отрядов и тактике их действий. [3 (16) октября 1905 г.].[Российский государственный архив социально-политической истории Ф. 2. Оп. 1. Д. 2125. Л. 1-Зоб. Подлинник. Автограф.] http://leninvi.com/t11/p342

79

Статьи В.И. Ленина «Уроки московского восстания» и «Тактические колебания», опубликованные в газете «Пролетарий». 29 августа (11 сентября) 1906 г. [Российский государственный архив социально-политической истории Ф. 2. Оп.3. Д. 817. Типографский экз.] http://uaio.ru/vil/13.htm

80

Цитата из книги «Правила жизни Джорджа Оруэлла», журнал Эсквайр (Esquire)

81

В реальной истории произошло несколько столкновений с полицией и войсками. Самый кровавый инцидент имел место на Знаменской площади, где рота лейб-гвардии Волынского полка открыла огонь по демонстрантам. Только здесь было 40 убитых и 40 раненых.

82

Непосредственным предшественником Петроградского совета явилась Рабочая группа Центрального военно-промышленного комитета (ЦВПК) под руководством Гучкова.

83

Собственные слова Николая Суханова, сказанные Родзянко и Милюкову в день формирования Петросовета. Из авторской книги Суханова «Записки о революции». Первое собрание Петросовета реконструировано во многом на основании его мемуаров.

84

Скобелев Матвей Иванович – близкий друг и соратник Л.Д.Троцкого, работал в его венской газете «Правда», один из лидеров эсеро-меньшевистского блока Петроградского совета и I Съезда Советов рабочих и солдатских депутатов, министр труда Временного правительства России. После Октябрьской революции член РКП(б), сотрудник Наркомата внешней торговли РСФСР, член Главного концессионного комитета СССР и председатель Концессионной комиссии РСФСР, сотрудник Всесоюзного радиокомитета. Расстрелян 29 июля 1938.

85

Описание Керенского в феврале 1917 позаимствовано у Суханова. Слова, сказанные Керенским в думе 14 февраля 1917 – исторически достоверные.

86

Цифры военного бюджета и злоупотреблений, конкретные примеры воровства НЕ являются выдумкой автора. Факты почерпнуты из мемуаров барона Врангеля, генерала Деникина «Очерки русской смуты», генерала Маниковского «Снабжение русской армии», книги А.Л.Сидорова «Финансовое положение России в годы Первой мировой войны», Н.Н.Яковлева «1 августа 1914» (1974).

87

Разговор по телеграфу Рузского с Родзянко реконструирован максимально близко к реальному, состоявшемуся в указанное время.

88

Генерал Рузский был казнён большевиками в сентябре 1918 в Пятигорске. Перед расстрелом сам рыл себе могилу.

Современники в большинстве своем относительно невысоко оценивали Рузского как военачальника. Квинтэссенцией подобной характеристики можно привести слова А.А.Керсновского, опиравшегося в своей работе на мнения русской эмиграции и личные свидетельства участников Первой мировой войны, многие из которых воевали под началом Рузского:

«Стоит ли упоминать о Польской кампании генерала Рузского в сентябре-ноябре 1914 года? О срыве им Варшавского маневра Ставки и Юго-Западного фронта? О лодзинском позоре? О бессмысленном нагромождении войск где-то в Литве, в 10-й армии, когда судьба кампании решалась на левом берегу Вислы, где на счету был каждый батальон? И, наконец, о непостижимых стратегическому и просто человеческому уму бессмысленных зимних бойнях на Бзуре, Равке, у Болимова, Боржимова и Воли Шидловской?»

89

Станислав Прохоренко.

90

Церковь в февральской революции отличилась еще трижды:

4 марта 1917 г., в ответ на предоставление «свободы от губительной опеки государства», члены Синода выразили «искреннюю радость по поводу наступления новой эры в жизни церкви».

6 марта 1917 г. председатель Синода митрополит Владимир разослал епархиям распоряжение о том, что моления надо возносить за Богохранимую державу российскую и благоверное Временное правительство – еще до отречения Великого князя Михаила.

9 марта 1917 г. Синод выпустил обращение к народу: «Свершилась воля Божия, Россия вступила на путь новой государственной жизни».

То есть считать Николая II «святым» Русская Православная церковь в 1917 г. категорически отказывалась.

91

Описание вариантов действий Гучкова и Шульгина при отречении Николая II – из книги воспоминаний «Последний очевидец»

92

Зубатов застрелился 15 марта 1917 года, молча выслушав известие об отказе Михаила принять корону брата.

93

Прудников. Из воспоминаний о Зубатове. Источник: «Путь к Октябрю», вып. 1, 1923 г.

94

Сталинский план преобразования природы – не имеющая аналогов в мировой практике пятнадцатилетняя программа научного регулирования природы, разработанная на основе трудов русских агрономов, был оформлен постановлением Совета Министров СССР и ЦК ВКП (б) от 20 октября 1948 года «О плане полезащитных лесонасаждений, внедрения травопольных севооборотов, строительства прудов и водоемов для обеспечения высоких устойчивых урожаев в степных и лесостепных районах Европейской части СССР».

95

Джон Лесли Уркварт – британский резидент под прикрытием. За вклад в организацию революции 1905 года в России, в июне 1906 года в Лондоне Уркварт из рук короля Эдварда VII получил медаль Альберта 1-го класса (за всю историю было всего 45 награждений), соответствующую кресту Виктории – высшей военной награде за храбрость и героизм.

Ге́рберт Кларк Гу́вер (Herbert Clark Hoover) -31-й президент США от Республиканской партии. В честь Герберта Гувера получила название Плотина Гувера и астероид (932) Гуверия.

96

Продиктованная Свердловым 24 января 1919 года Директива Оргбюро ЦК РКП(б)

97

Из работы Ленина «Государство и революция».

98

Из книги «Николай II. Святой или кровавый?» Александр Колпакиди, Геннадий Потапов.

99

«Ежели кто из новоопределённых в роту имеет какой порок, яко то: склонен к пьянству или иному злому обращению, неприличному честному солдату, то стараетца оного увещеваниями, потом умеренными наказаниями от того отвращать. Умеренное военное наказание, смешенное с ясным и кратким истолкованием погрешности, более тронет честолюбивого солдата, нежели жестокость, приводящая оного в отчаяние.» – Александр Васильевич Суворов «Полковое учреждение», 1763-68, Глава IV. О воинском послушании, распорядке и должностях.

100

Соч. в 6 тт., т.6, с. 567. – М.: Мысль. 1966

101

Из книги «Сквозь ад русской революции. Воспоминания гардемарина.»

102

Внешность Троцкого – из книги В.Б.Лопухина. Записки бывшего директора департамента министерства иностранных дел. СПб

103

Курцио Малапарте утверждает, что собственная боевая группа Троцкого состояла из 2000 лично преданных ему человек, прекрасно подготовленных и сыгравших ключевую роль в Октябрьской революции.

104

Троцкий – из обращения к конституционным демократам (кадетам), декабрь 1917 года.

105

1 (11) ноября 1917 года на заседании Петроградского комитета РСДРП(б) по вопросу об «однородном социалистическом правительстве» Ленин называет Троцкого «лучшим большевиком» («Троцкий давно сказал, что объединение [между большевиками и меньшевиками] невозможно. Троцкий это понял, и с тех пор не было лучшего большевика»)

Content

Сергей Васильев
Распутин наш. 1917

Глава 1. 15 января 1917 года. 900 вёрст от Петрограда

Глава 2. 17 января 1917. 600 вёрст от Петрограда

Глава 3. Этой же ночью в одном из пригородов Стокгольма

Глава 4. Рекогносцировка

Глава 5. В клубе джентльменов

Глава 6. Путешествие в будущее

Глава 7. БДСМ

Глава 8. Диспут

Глава 9. Шведская живопись. «Лисья охота» и «Охота на лис»

Глава 10. Ад пуст. Все черти здесь…

Глава 11. 500 вёрст до Петрограда

Глава 12. Гельсингфорс. Неотложные дела

Глава 13. На задворках Российской империи

Глава 14. Бывших разведчиков не бывает

Глава 15. Другой России у меня для вас нет…

Глава 16. Подпольный штаб начинает действовать

Глава 17. Точки над И

Глава 18. Пять дней спустя. Поезд Сестрорецк-Петербург

Глава 19. Царское село

Глава 20. Откровение

Глава 21. Сталин

Глава 22. Предложение

Глава 23. Построенные навечно

Глава 24. На пороге неизбежного

Глава 25. Незнание опасности ведёт к массовому героизму

Глава 26. Для успешного противостояния мировому империализму…

Глава 27. Мировая революция в частных примерах

Глава 28. Обратная сторона медали

Глава 29. Монархическая

Глава 30. Зло, преступившее границы души

Глава 31. Deadline-линия смерти

Глава 32. Циничная, безжалостная демократия

Глава 33. Революция начинается

Глава 34. Железная рука

Глава 35. Есть такая партия!

Глава 36. Неучтённый фактор. Реклама

Глава 37. Армию в обиду не дадим!

Глава 38. Туше

Глава 39. Отречение

Глава 40. Последние слова

Глава 41. Важные встречи

Глава 42. Есть такая профессия…

Глава 43. Схватка

Глава 44. Развязка

Послесловие

Примечания