Бернард Корнуэлл

Побег стрелка Шарпа. Ярость стрелка Шарпа

Bernard Cornwell

SHARPE’S ESCAPE

Copyright © Bernard Cornwell, 2004

SHARPE’S FURY

Copyright © Bernard Cornwell, 2006

Published by arrangement with David Higham Associates Limited and The Van Lear Agency LLC

All rights reserved

© С. Н. Самуйлов, перевод, 2009

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2022

Издательство АЗБУКА®

Побег стрелка Шарпа

«Побег стрелка Шарпа» посвящается СиСи

Часть первая. Главные сооружения линии Торрес-Ведрас

Глава первая

Мистер Шарп пребывал в скверном настроении. Паршивом настроении. По мнению сержанта Харпера, он искал на свою голову неприятностей, а сержант Харпер редко ошибался, когда дело касалось капитана Шарпа. И еще сержант Харпер хорошо знал, что связываться с капитаном, когда тот не в духе, себе дороже, но, с другой стороны, жизнь без риска казалась сержанту Харперу слишком пресной.

— Вижу, сэр, форму вам подлатали, — бодро заметил он.

Шарп пропустил реплику мимо ушей. Они поднимались по голому склону под знойным португальским солнцем. Был сентябрь 1810 года, почти осень, но лето задержалось, и окрестный пейзаж иссыхал под палящими лучами. На вершине холма, примерно в миле от Шарпа, стояло некое каменное сооружение, напоминающее по виду амбар. Рядом с ним пристроилась заброшенная телеграфная станция — деревянная конструкция, поддерживавшая высокую мачту с неподвижными, обвислыми от зноя сигнальными крыльями.

— И стежок на мундире такой аккуратный, — продолжал Харпер беззаботным тоном человека, которому и сам черт не брат. — Сразу видно, не ваша рука. Похоже, женская работа, а? — Последнее предложение заключало в себе вопрос.

Шарп и на этот раз промолчал. Длинная кавалерийская сабля нещадно била его по левому бедру. На плече висела винтовка. Офицеру такое оружие не полагалось, однако Шарп когда-то был рядовым и привык, будучи на войне, иметь под рукой достойный инструмент.

— Не иначе как познакомились с кем-то в Лиссабоне? — не унимался Харпер.

Шарп уже закипал, но еще притворялся глухим. Мундир на нем — как верно подметил Харпер, аккуратно заштопанный — был зеленый, потому что Шарп был стрелком. Точнее, он считал себя стрелком, представителем армейской элиты, одним из тех, кому оказана честь иметь бейкеровскую винтовку и носить темно-зеленую форму вместо красной, но превратности войны таковы, что Шарпа с десятком подчиненных направили к красномундирникам, и теперь он командовал легкой ротой Южного Эссекского полка, которая и тащилась за ним вверх по склону. Большинство солдат были в красных мундирах британской пехоты и вооружены гладкоствольными мушкетами, однако некоторые, как сержант Харпер, сохранили верность старым зеленым курткам и винтовкам.

— Так кто она все-таки такая? — спросил напрямик Харпер, устав ходить вокруг да около.

Теперь не выдержал и Шарп:

— Сержант Харпер, хотите неприятностей, продолжайте.

— Есть, сэр, — ухмыльнулся Харпер.

Уроженцу Ольстера, католику и сержанту, ему не полагалось водить дружбу с англичанином, безбожником и офицером, но он эту самую дружбу водил. Харперу нравился Шарп, и он знал, что нравится Шарпу, тем не менее в данном случае язык все же следовало придержать. Вот почему Харпер не произнес больше ни слова, зато просвистел вступительные ноты известной песенки «Как я хотел бы, чтобы кончилась война».

Память тут же отозвалась, и в голове у Шарпа зазвучали начальные строки: «На лужайке поутру, по жемчужной по росе собрала краса-девица синих цветиков букет». Ну и хитрец же этот Харпер! Шарп невольно рассмеялся, потом выругался и бросил мрачный взгляд на победно ухмыляющегося сержанта.

— Жозефина, — обронил он.

— Мисс Жозефина? Вот так так! И как она?

— Вроде бы хорошо, — туманно ответил Шарп.

— Рад слышать, — без малейшего притворства сказал Харпер. — Так вы, сэр, небось, чай у нее пили?

— Пил, сержант. Пил этот чертов чай.

— Ну конечно, сэр. А как же иначе. — Пройдя несколько шагов молча, Харпер пришел к выводу, что будет нелишним испытать удачу еще разок. — Вы же, сэр, и с мисс Терезой любезничали…

— С мисс Терезой? — повторил Шарп, как будто слышал это имя в первый раз, хотя, по правде говоря, в последние недели он только и думал об этой женщине с жестким, ястребиным лицом. Женщине, которая ушла через границу в Испанию с партизанским отрядом. Бросив исподлобья взгляд на сержанта, он увидел широкую физиономию с застывшим выражением полнейшей невинности. — Да, мне нравится мисс Тереза. — Шарп поймал себя на том, что повысил тон, словно человек, которому есть в чем оправдываться. — Мы, может, и не увидимся больше!

— Однако вам бы хотелось, — безжалостно указал Харпер. — Ведь хотелось бы, да?

— Конечно хотелось бы! И что с того? Да, есть такие девушки, которых хочется увидеть снова, но это не значит, что мужчина должен вести себя как какой-нибудь святой, пока их носит черт знает где. Что, не так?

— Вы правы, сэр, — согласился Харпер. — И я понимаю, почему вам так не хотелось возвращаться. Вы там распивали чаи с мисс Жозефиной, штопали мундир да веселились. Чего уж тут…

— Я не хотел возвращаться, — оборвал его Шарп, — потому что мне обещали месячный отпуск. А дали, чтоб им провалиться, всего неделю!

Харпер, однако, вовсе не собирался рассыпаться в сочувствиях. Да, начальство объявило капитану месячный отпуск в награду за доставленное из вражеского тыла золото, но в этой веселенькой прогулке участвовала вся рота, и никому больше не дали даже дня отдыха. С другой стороны, он понимал и Шарпа — тот уже размечтался, нацелившись провести целый месяц в постели с Жозефиной, и вдруг такой облом — тут бы и епископ полез в бутылку.

— Одну неделю, — буркнул Шарп. — Чертова армия!

Отступив с тропинки, он оглянулся на подтягивавшуюся роту. Откровенно говоря, скверное настроение имело своей причиной не столько усеченный отпуск, сколько кое-что другое, но признаваться в этом Харперу не хотелось. Пройдя взглядом по колонне, он отыскал лейтенанта Слингсби. Проблема заключалась как раз в нем. В этом чертовом лейтенанте, чтоб его, Корнелиусе Слингсби.

Добравшись до Шарпа, солдаты устало присели у тропинки. Благодаря последнему прибывшему из Англии пополнению под началом у него оказались пятьдесят четыре человека, и все эти новички мозолили глаз свежими красными мундирами. У остальных форма давно выгорела под солнцем и пестрела коричневыми заплатками, так что издалека этих воинов можно было легко принять за бродяг. Слингсби, разумеется, уже указал Шарпу на сей факт.

— Новая форма, Шарп, — протявкал он визгливым голосом, — придаст людям бодрости. Заставит подтянуться. И дисциплина улучшится. Нужно обратиться в интендантскую службу.

Чертов придурок, думал Шарп. Новая форма поступит в должный срок, скорее всего зимой, и просить раньше просто бессмысленно. К тому же люди привыкли к старой, в которой чувствуют себя удобно. Как привыкли и к французским кожаным ранцам. У новичков ранцы были британские, фирмы Троттера, с тугими ремнями, которые после долгого марша сжимали ребра не хуже полос раскаленного железа. Французские таких проблем не доставляли.

Спустившись к роте, Шарп приказал новичкам показать фляжки с водой и обнаружил, как и ожидал, что они у всех пустые.

— Дурачье. Воду надо распределять. Пить по глотку. Сержант Рид!

— Сэр? — Сержант Рид, красномундирник и методист, предстал перед капитаном.

— Проследите, чтобы воды больше никому не давали.

— Слушаюсь, сэр. Будет исполнено.

Шарп уже знал, что будет дальше. Распухшее горло, надсадное дыхание, во рту будто пыли насыпали — все знакомо. Что ж, по крайней мере в следующий раз такой глупости не допустят. Он дошел до арьергарда колонны.

— Как видите, никто не отстал, — радостно, как рассчитывающий на заслуженную косточку терьер, похвастал Слингсби. Невысокого роста, прямой как палка, с квадратными плечами, он прямо-таки излучал бодрость и деловитость. — Мы с мистером Айлиффом спуску никому не давали.

Шарп промолчал. Лейтенанта Корнеулиса Слингсби он знал всего неделю и за это время успел проникнуться к нему граничащей с ненавистью неприязнью. Каких-то особенных причин для такой неприязни не было, если не считать причиной то, что все в лейтенанте раздражало его и даже бесило: начиная от плоского, как лопата, затылка, поросячьих, навыкате глаз, черных усов, сизого, с рваными жилками вен носа, короткого, как чих, смеха и важной походки. Возвратившись в роту из Лиссабона, Шарп обнаружил, что Слингсби заменил опытного и надежного лейтенанта Роберта Ноулза, назначенного на должность адъютанта в штаб полка.

— Корнелиус некоторым образом родственник одного почтенного лица, — уклончиво объяснил полковник Уильям Лоуфорд. — Вы с ним поладите.

— Вы так думаете, сэр?

— Он поступил на службу довольно поздно, поэтому до сих пор остается лейтенантом.

— Я вот на службу поступил рано, — сказал Шарп, — и тоже все еще лейтенант. Произведен, разумеется, в капитаны, но остаюсь лейтенантом.

— Ох, Шарп, — раздраженно проворчал Лоуфорд. — Никто лучше меня не осведомлен о ваших заслугах. Если бы появилась вакансия… — Он не договорил. Впрочем, Шарп и без того знал ответ. Его произвели в лейтенанты, что было равносильно чуду для человека, пришедшего в армию безграмотным рядовым, и даже назначили на капитанскую должность, однако при этом фактически оставили в прежнем звании. Стать настоящим капитаном он мог, либо купив патент, либо по прямому производству Лоуфорда, что представлялось маловероятным. — Я ценю вас, — продолжал полковник, — но возлагаю на Корнелиуса большие надежды. Ему тридцать. Или тридцать один. Староват для лейтенанта, зато предприимчив и уже имеет немалый опыт.

Опыт. Прежде чем вступить в полк Южного Эссекса, Слингсби провел какое-то время в 55-м, квартировавшем в Вест-Индии, где благодаря лихорадке и был произведен досрочно в лейтенанты. Покомандовав ротой легкой пехоты, парень возомнил, что постиг все премудрости службы. Службу он, может быть, и знал, но боевого — в отличие от Шарпа — опыта не имел никакого.

— Я хочу, чтобы вы взяли его под свое крыло, — закончил полковник. — Поможете ему, а, Шарп?

В чем Шарп с удовольствием помог бы наглецу, так это сойти пораньше в могилу. Однако подобного рода мысли приходилось скрывать, равно как и острое отвращение, которое он испытывал к выскочке-коротышке с первого же дня.

— Мы с мистером Айлиффом видели там каких-то людей. — Слингсби протянул руку в направлении телеграфной станции. — Человек десять, я бы сказал. И на одном, если не ошибаюсь, синяя форма. Как думаете, там никого не должно быть?

Шарп сильно сомневался, что новичок, лишь недавно прибывший из Англии, успел разглядеть хоть что-то, хотя сам он заприметил всадников еще добрых пятнадцать минут назад и с тех пор все задавался вопросом, кто бы это мог быть, потому что официально станция считалась заброшенной. Обычно там находилось несколько солдат, охранявших флотского мичмана, который, манипулируя развешенными на мачте черными мешочками, передавал сообщения из одного конца Португалии в другой. Потом французы где-то оборвали эту цепочку, и англичане убрались с холмов, позабыв уничтожить именно эту станцию. Оставлять ее в целости лягушатникам не было никакого смысла, а потому рота Шарпа получила простой и недвусмысленный приказ: сжечь телеграф.

— Может, француз? — спросил Слингсби, имея в виду синюю форму.

Судя по тону, он уже рвался в бой и был готов штурмовать холм. Вся его короткая фигура выражала эту готовность.

— Не важно, даже если и лягушатники, — хмуро отозвался Шарп. — Нас все равно больше, чем их. Пошлю наверх мистера Айлиффа — пусть его пристрелит. — (Айлифф обеспокоенно завертел головой. В свои семнадцать он выглядел на четырнадцать, мальчишка, отправленный в армию папашей, не придумавшим, чем еще занять сына.) — Покажите фляжку.

Айлифф испуганно посмотрел на него.

— Она пустая, — признался он и съежился, словно ожидая наказания.

— Слышали, что я сказал солдатам насчет пустых фляг? — спросил Шарп. — Что они дураки. Они, но не вы. Потому что вы офицер. А офицеры дураками не бывают.

— Совершенно верно, — вставил Слингсби и фыркнул.

Он всегда фыркал, когда смеялся, и Шарп с трудом подавил желание перерезать ублюдку глотку.

— Цените воду. — Шарп бросил фляжку Айлиффу. — Сержант Харпер! Вперед!

Подъем на вершину занял еще полчаса. Похожее на сарай строение служило, по-видимому, церковью, поскольку в нише над входом стояла статуя Девы Марии. Телеграфная башня примыкала к церквушке и даже опиралась на ее восточный щипец тяжелой деревянной фермой, которая и несла на себе платформу, с коей мичман передавал загадочные сигналы. Сейчас там никого не было, и сигнальные веревки трепыхались на ветру, колотясь о просмоленную мачту. Выкрашенные в черное мешки успели снять, но веревки, с помощью которых их поднимали и опускали, остались, и с одной из них свисала белая тряпица. Увидев ее, Шарп подумал, что неизвестные на холме вполне могли подавать кому-то сигнал.

Сами эти неизвестные стояли у двери в церковь, и с ними был португальский офицер в синей форме, выцветшей настолько, что издалека она могла показаться голубой, как у французов. Офицер и выступил навстречу Шарпу.

— Майор Феррейра, — представился он на хорошем английском. — А вы?..

— Капитан Шарп.

— И капитан Слингсби, — вставил лейтенант Слингсби, проявивший в желании сопровождать Шарпа такое же упорство, как и в незаконном присвоении еще не полученного звания.

— Командую здесь я, — коротко объяснил Шарп.

— С какой целью вы здесь? — требовательно спросил Феррейра.

Высокий, сухощавый, смуглолицый, с аккуратно подстриженными усиками, он держался надменно и явно старался продемонстрировать свое превосходство, тем не менее Шарп уже различил некоторую неуверенность, которую португальский майор пытался замаскировать резкими манерами. Такое поведение неизменно вызывало у Шарпа желание осадить наглеца, но он поборол соблазн.

— Нам приказано сжечь телеграф.

Феррейра бросил взгляд на поднимающихся на вершину солдат. Заявление Шарпа, похоже, удивило его, но уже в следующее мгновение он скрыл удивление за неубедительной улыбкой.

— Я сделаю это за вас, капитан. Так что не извольте беспокоиться.

— Я сам выполняю то, что мне приказано.

Почувствовав враждебность, Феррейра как-то странно посмотрел на англичанина. Шарпу даже показалось, что португалец не удержится от выговора, однако майор только пожал плечами и ответил коротко:

— Что ж, если настаиваете… Только делайте это побыстрее.

— За нами дело не станет, сэр! — поспешил вмешаться Слингсби. — Ждать нечего. — Он повернулся к Харперу. — Сержант! Выполняйте! И поживее, поживее!

Харпер взглянул на Шарпа, ожидая подтверждения приказа, но Шарп не проронил ни слова, и ирландец подозвал дюжину солдат, тащивших на себе набитые соломой фуражирские сети. Еще шестеро поднесли емкости со скипидаром. Солому свалили у четырех опор телеграфной станции и смочили скипидаром. Феррейра, понаблюдав за ними с минуту, возвратился к людям в штатском, явно обеспокоенным прибытием британцев.

— Готово, сэр! — крикнул Харпер. — Поджигать?

Ответить Шарп не успел — его опередил Слингсби.

— Не тяните, сержант! — бросил он. — Поджигайте!

— Погоди! — рявкнул Шарп.

Слингсби заморгал, смущенный резкостью его тона. Армейский порядок требует, в частности, чтобы офицеры в общении между собой на глазах у подчиненных поддерживали определенный этикет и уж во всяком случае соблюдали вежливость в отношении друг друга, так что Слингсби, нарвавшись на грубость и откровенно неприязненный взгляд Шарпа, даже попятился в недоумении. Лейтенант нахмурился, но промолчал, а Шарп тем временем вскарабкался по лестнице на платформу, возвышавшуюся над холмом по меньшей мере футов на пятнадцать. Три вмятины в полу указывали, где мичман ставил треногу для наблюдения за соседней станцией и получения сообщений. Располагавшуюся севернее станцию уже уничтожили, но, обратив взгляд на юг, Шарп увидел другую башню, стоявшую где-то между британскими позициями и рекой Криш. Он понимал, что оставаться на нейтральной территории ей придется недолго. Армия маршала Массена уже растекалась по Центральной Португалии, и британцам предстояло отступить к недавно возведенным оборонительным линиям у Торрес-Ведрас. План командования заключался в том, чтобы укрыться за новыми фортификационными укреплениями и отдать инициативу французам — пусть расходуют силы в бесплодных атаках.

А чтобы силы эти истощались еще быстрее, британцы и португальцы, отступая, оставляли после себя голые поля и пустые закрома. Склады, амбары, хранилища — опустошалось все. Урожай сжигали на корню, мельницы разрушали, воду в колодцах травили, бросая в них падаль. Населению предлагалось либо уйти со скотом за оборонительные линии Торрес-Ведрас, либо укрыться в горах, которые французы старались обходить стороной. Цель всех этих мер — оставить врагу выжженную землю, на которой он не найдет даже телеграфных веревок.

Развязав одну из веревок, Шарп стащил белый флаг, оказавшийся на поверку большим носовым платком из тонкого материала, с аккуратно вышитыми синими нитками инициалами ПАФ. Феррейра? Он посмотрел вниз — португальский майор наблюдал за ним.

— Ваш? — крикнул Шарп.

— Нет, — откликнулся Феррейра.

— Тогда мой. — Шарп сунул платок в карман — к явному неудовольствию португальца. Интересно, что бы это значило? — Вы бы убрали их, — он указал на привязанных за церковью лошадей, — пока мы не подожгли башню.

— Спасибо, капитан, — холодно поблагодарил Феррейра.

— Ну что, поджигать? — крикнул снизу нетерпеливый Слингсби.

— Сначала я спущусь! — прорычал Шарп.

Оглядевшись еще раз, он заметил вдалеке, к юго-востоку, облачко серо-белого порохового дыма. Шарп достал подзорную трубу, подарок сэра Артура Уэлсли, ныне лорда Веллингтона, положил ее на балюстраду, опустился на колено и направил трубу в сторону подозрительного дымка. Многое рассмотреть не получилось, но и увиденного вполне хватило, чтобы понять главное: французская кавалерия шла в атаку на британский полк, отступавший под прикрытием арьергарда и орудий королевской конной артиллерии. Он даже расслышал глухую пальбу. Повернув трубу к северу, Шарп прошел взглядом по ближайшим холмам, скалам и голым пастбищам. Ничего… ничего… ничего… и вдруг… Что-то мелькнуло. Он присмотрелся.

Кавалерия. Французская кавалерия. Драгуны. Они были еще далеко, примерно в миле от холма, но направлялись определенно к телеграфной станции. В солнечных лучах блеснули пряжки и стремена. Сколько же их? Сорок? Шестьдесят? Сосчитать было невозможно — эскадрон спустился в долину и исчез в тени за камнями. Они, похоже, не спешили. Уж не послали ли захватить телеграфную станцию, которая вполне могла послужить французам, как уже послужила британцам?

— У нас гости, сержант! — крикнул сверху Шарп. Приличия требовали, чтобы он обратился к Слингсби, однако разговаривать с этим человеком сейчас Шарп просто не мог, а потому предпочел оповестить Харпера. — Эскадрон драгун, не меньше. Примерно в миле от нас, но будут здесь через несколько минут. — Он сложил трубу, спустился по лестнице и кивнул ирландцу. — Поджигай.

Смоченная скипидаром солома вспыхнула ярким пламенем, а вот дерево занялось не сразу. С интересом наблюдавшие за этим зрелищем солдаты радостно зашумели, когда огонь пополз наконец вверх, облизывая платформу длинными языками. Шарп прошел к восточному краю холма и посмотрел вниз, но никого не увидел. Может, французы свернули? Может, они рассчитывали захватить башню целой и, увидев, что опоздали, решили вернуться?

К нему подошел Слингсби.

— Не хочу устраивать сцену, — негромко сказал он, — но вы обошлись со мной неподобающим образом. Так разговаривать нельзя.

Шарп промолчал. Он с удовольствием выпустил бы ублюдку кишки.

— Сам бы я стерпел, — по-прежнему не повышая голоса, продолжал лейтенант, — но для солдат это плохой пример. Очень плохой. Подрывает почтение к офицерскому званию.

Шарп знал, что заслужил упрек, однако выслушивать разглагольствования Слингсби не собирался.

— Думаете, они относятся с уважением к офицерскому званию?

— Разумеется. А как же иначе? — Вопрос, похоже, шокировал лейтенанта.

— А вот я никакого почтения не питал, — сказал Шарп. Что это? Уж не пахнуло ли от Слингсби спиртным? Нет, наверное, показалось. — И когда шагал в строю, думал только о том, что все они мерзавцы, которые только хлеб зря едят.

— Шарп! — попытался протестовать Слингсби, но слова так и не слетели с губ, поскольку в этот момент он увидел поднимающихся по склону драгун.

— Их человек пятьдесят или около того, — бросил Шарп. — Идут сюда.

— Может быть, развернуться? — предложил Слингсби, указывая на восточный склон, густо усеянный крупными булыжниками, которые могли бы стать хорошим укрытием для стрелков. Лейтенант вытянулся в струнку и щелкнул каблуками. — Почту за честь лично…

— Какая, к черту, честь… — Шарп качнул головой. — Чистое самоубийство. Уж если драться, то на вершине, а не рассеявшись по склону. Драгунам помахать саблями — одно удовольствие. — Он оглянулся на церковь. Два маленьких, закрытых ставнями окна вполне могли послужить бойницами. — Сколько еще до заката?

— Без десяти минут три часа, — моментально ответил Слингсби.

Шарп задумчиво хмыкнул. В том, что драгуны рискнут атаковать, он сильно сомневался, но если такое и случится, продержаться до заката не составит труда, а с наступлением темноты противник уйдет сам из страха перед партизанами.

— Оставайтесь здесь, — сказал он Слингсби, — наблюдайте за ними и ничего не предпринимайте без моего разрешения. Вы меня поняли?

Слингсби обиженно нахмурился.

— Конечно понял, — ответил он тоном незаслуженно оскорбленного человека.

— Не уводите людей с вершины, — продолжал Шарп. — Это приказ.

С этими словами он повернулся и зашагал к церкви. Интересно, можно ли пробить в этих древних стенах несколько бойниц? Подходящих инструментов, ломов или кувалд, у них не было, но кирпичи выглядели хрупкими, а раствор уже рассыпался.

Дорогу ему преградили майор Феррейра и несколько человек в штатском.

— Дверь заперта, капитан, — сказал португалец.

— Тогда я ее снесу.

— Но это церковь. — Майор укоризненно покачал головой.

— Значит, я сначала ее снесу, а потом помолюсь о прощении. — Шарп попытался пройти, однако Феррейра выставил перед ним руку. Капитан раздраженно посмотрел на него. — Сюда по склону поднимаются французские драгуны. Церковь нужна мне, чтобы защитить своих людей.

— Вы свое дело здесь сделали, — возразил португалец, — так что уходите. — (Шарп не ответил и снова попытался пройти, но теперь перед ним встали уже двое.) — Это приказ, капитан, — стоял на своем Феррейра. — Уходите!

Человек, стоявший на пути Шарпа, сбросил куртку и закатал рукава рубашки, обнажив огромные руки, татуированные зловещего вида якорями. До сих пор капитан не обращал на него внимания, отметив лишь впечатляющие формы, но теперь поднял голову и увидел в глазах верзилы откровенную ненависть. Сложенный, как борец, татуированный, как моряк, португалец без всяких слов давал понять: британцам здесь делать нечего. Звериная физиономия поражала своей уродливостью: тяжелый лоб, здоровенный подбородок, сплющенный нос и глубоко посаженные глазки, в которых не было ничего, кроме желания подраться. Верзила заметно расстроился, когда противник сделал шаг назад.

— Вижу, вы человек благоразумный, — вкрадчиво произнес Феррейра.

— За это меня и ценят, — ответил Шарп и, не поворачивая головы, крикнул: — Сержант Харпер!

Вынырнув из-за угла церкви, ирландец сразу понял, что происходит. Увидев его, громила сжал кулаки. Теперь он напоминал бульдога, который только и ждет, когда же хозяин спустит его с цепи. Впрочем, Харпер знал, как управиться с бешеным псом. На плече у него висело удивительное оружие, изготовленное для королевского флота. Семь полудюймовых стволов стреляли залпом, зачастую не только нанося урон неприятелю, но и ломая плечо стрелку. Признанное слишком мощным, оно тем не менее выглядело едва ли не игрушкой в руках ирландца и смотрело сейчас в грудь человеку, вставшему на пути Шарпа. Курок не был взведен, однако гражданские этого не заметили.

— Есть проблемы, сэр? — с невинным видом спросил Харпер.

Феррейра забеспокоился. Двое или трое из стоявших рядом с ним штатских при появлении ирландца вытащили пистолеты. Защелкали курки. Запахло бедой. Дело могло обернуться кровопролитием, и майор приказал своим людям убрать оружие. Его никто не послушал, однако, когда те же слова повторил татуированный громила, португальцы мгновенно спрятали пистолеты. Отчаянные мерзавцы, напоминавшие Шарпу головорезов, правивших на улицах Восточного Лондона, где прошло его детство, они откровенно боялись своего предводителя. Судя по сломанному носу и шрамам на щеках и лбу, он был уличным бойцом, но при этом человеком небедным, на что указывали дорогая холщовая рубашка, штаны из тонкого сукна и сапоги с золотыми кисточками, сшитые из мягкой кожи. Лет сорока, в расцвете сил, он держался с уверенностью человека, сознающего свое превосходство. Смерив сержанта оценивающим взглядом как потенциального противника, португалец неожиданно улыбнулся, поднял с земли куртку и, отряхнув от пыли, надел.

— То, что в церкви, — произнес он, делая шаг к Шарпу, — моя собственность.

У него был сильный акцент и грубый, словно говорить мешали камни во рту, голос.

— Ты кто? — спросил Шарп.

— Позвольте… — начал Феррейра, но верзила не дал ему закончить:

— Мое имя — Феррагус.

— Сеньор Феррагус. Капитан Шарп. — Майор посмотрел на соотечественника и пожал плечами, как бы показывая, что события вышли из-под его контроля.

Великан сделал еще шаг к Шарпу:

— Ваши дела здесь закончились, капитан. Башни нет, так что можете идти.

Шарп ступил в сторону и, не оглядываясь, направился к церкви. За спиной у него щелкнуло — Харпер взвел курок.

— Поосторожнее, — произнес ирландец, — штука эта ненадежная, бывает — сама стреляет. А если выстрелит, рубашку вам, сэр, сильно попортит.

Похоже, громила двинулся за Шарпом, но сержант охладил его пыл.

Дверь не была заперта. Шарп распахнул ее и остановился на пороге, чтобы глаза привыкли к полумраку после яркого света дня, но потом огляделся, понял, в чем дело, и выругался.

Он ожидал увидеть то, что видел в десятках других церквушек, — голое помещение, но здесь картина была другая. Все пространство занимали сваленные наспех мешки, и только к алтарю вел узкий проход. Выцветший образ Девы Марии украшали листочки с обращениями к небесным силам, оставленные отчаявшимися крестьянами, приходившими сюда в надежде на чудо. Теперь Богоматерь печально взирала на мешки. Шарп вытащил саблю и проткнул первый мешок. Из дырки потекла мука. Такая же белая струйка побежала из второго. Феррагус, видя, что происходит, по-видимому, обратился с претензиями к майору, который неохотно вошел в церковь.

— Мука находится здесь с ведома моего правительства, — сказал майор Феррейра.

— Можете это доказать? — спросил Шарп. — Бумага есть?

— Вас это не касается. Уходите.

— У меня есть приказ, — возразил Шарп. — Каждый обязан выполнять свой приказ. И приказ этот таков: не оставлять французам продовольствия. Никакого.

Он проткнул еще один мешок и повернулся, когда свет заслонила фигура вошедшего в церковь Феррагуса. Великан двинулся по проходу, и Феррейра, чтобы дать ему пройти, прижался к мешкам. Шарп громко кашлянул и шаркнул ногой.

Феррагус протянул руку. На раскрытой ладони лежали монеты. Золотые монеты. Наверное, с дюжину. Они были больше и толще английских гиней и составляли примерно три годовых оклада Шарпа.

— Можем поговорить, — сказал португалец. — Вдвоем. Ты и я.

— Сержант Харпер! — крикнул Шарп. — Что там лягушатники поделывают?

— Остановились, сэр. Ближе не подходят, но и не уходят.

Шарп посмотрел на Феррагуса:

— Вас не удивляет, что здесь появились французы? Может, вы их ждали?

— Я прошу вас уйти. — Феррагус надвинулся на Шарпа. — Вежливо прошу, капитан.

— А если не уйду? Если останусь и выполню приказ? Уничтожу муку? Что тогда, а, сеньор?

Вероятно, верзила не привык, чтобы ему возражали, потому что остаться спокойным ему удалось лишь крайним напряжением воли: лицо напряглось, по телу прошла судорога.

— Если ты не уйдешь, капитан, — проговорил он глухо, — я найду тебя в твоей армии и сделаю так, что ты пожалеешь о сегодняшнем дне.

— Вы мне угрожаете? — изумился Шарп.

Майор Феррейра, стоявший за спиной Феррагуса, попытался вмешаться, но на него уже никто не обращал внимания.

— Возьми деньги, — проговорил Феррагус.

Кашляя и шаркая ногой, Шарп замаскировал щелчок курка. Винтовка висела у него на правом плече, и дуло почти касалось уха. Опуская руку к курку, он взглянул на монеты, и Феррагус, должно быть решив, что убедил британца, поднес золото поближе. В этот самый момент Шарп посмотрел ему в глаза и спустил курок.

Пуля ударила в крышу, а небольшое помещение наполнилось дымом и эхом выстрела. Шарпа оглушило, а Феррагус на полсекунды отвлекся, и в эти полсекунды Шарп врезал ему коленом в пах, ткнул растопыренными пальцами в глаза и нанес короткий удар правой в кадык. В честной схватке у него не было бы ни малейшего шанса, но Шарп, как и Феррагус, считал честные схватки уделом дураков. Он понимал, что должен свалить противника быстро и вывести его из строя наверняка, чтобы тот пришел в себя не раньше чем через час. И у него все получилось. Верзила согнулся от боли, хватая ртом воздух, и Шарп, оттащив его к алтарю, вернулся к застывшему в ужасе Феррейре.

— Хотите что-то сказать, майор? — спросил он и, когда португалец лишь покачал молча головой, вышел из церкви на солнечный свет. — Лейтенант Слингсби! Что там делают чертовы драгуны?

— Держатся на расстоянии, Шарп, — отозвался лейтенант. — А что там был за выстрел?

— Показал нашему португальскому другу, как работает винтовка. На каком расстоянии они держатся?

— Не меньше полумили. Стоят у подножия холма.

— Не теряйте их из виду, — распорядился Шарп. — И пришлите сюда тридцать человек. Немедленно! Мистер Айлифф! Сержант Макговерн!

Прапорщик Айлифф получил задание вынести из церкви мешки с мукой. Солдаты вытаскивали их, резали и высыпали содержимое на землю. Через несколько минут появился и Феррагус. Он хромал и с трудом держался на ногах. Португальцы заволновались, увидев своего вожака, однако дальше сердитых взглядов дело не пошло: силы были явно не равны и им оставалось только смириться. Отдышавшись, Феррагус обратился к Феррейре, по-видимому, с какими-то претензиями, но тому все же удалось образумить соотечественника, и в конце концов все сели на лошадей и спустились с холма по западному склону.

Удостоверившись, что они уехали, Шарп присоединился к Слингсби. Горевшая у него за спиной телеграфная башня внезапно накренилась и с громким треском рухнула, разбросав во все стороны искры и пыль.

— Где лягушатники?

— В том овраге. — Слингсби указал вниз. — Уже спешились.

Развернув подзорную трубу, Шарп увидел двух прячущихся за камнями солдат в зеленой форме. Один из них, тоже вооруженный подзорной трубой, обернулся и посмотрел вверх. Шарп помахал ему рукой.

— Толку от них здесь никакого, верно?

— Возможно, французы еще собираются атаковать нас, — предположил Слингсби.

— Ну, если только им жить надоело.

Судя по всему, сюда они пожаловали, увидев на башне белый флаг, и теперь, когда флаг исчез, а башня обрушилась, не знали, что делать.

Шарп перевел трубу южнее, туда, где из долины, что лежала у дороги за рекой, все еще поднимался дым. Британский арьергард держался, но без поддержки, и Шарп знал, что они вот-вот отступят, потому что на соседние поля уже легли тяжелые тени наступающих колонн главной французской армии. Перед L’armee de Portugal, как называли ее сами французы, стояла задача: отогнать британцев к Лиссабону, а потом сбросить в море, чтобы еще одна европейская страна встала под трехцветное знамя. Впрочем, в данном случае неприятеля ждал сюрприз: выжженная территория, голод и затем оборонительные линии Торрес-Ведрас.

— Что-нибудь видите? — Слингсби подошел ближе, явно горя желанием посмотреть в подзорную трубу.

— Пили ром? — спросил Шарп, снова ловя в воздухе знакомый запах.

Слингсби сначала задергался, потом решил оскорбиться.

— Протираю лицо, — грубовато ответил он, похлопывая себя по щекам. — От мух…

— От чего?

— Да от мух. На островах все так делают.

— Черт знает что. — Шарп сложил трубу и опустил в карман. — Французы там. — Он вытянул руку в направлении на юго-восток. — Тысячи чертовых лягушатников.

Оставив лейтенанта наблюдать за далекой армией, он вернулся к солдатам, которые, вытянувшись цепью, передавали из церкви мешки с мукой и высыпали содержимое на склоне. Издалека могло показаться, что люди стоят по щиколотку в снегу. Мучная пыль плыла в воздухе, словно пороховой дым, мягко ложилась на землю, собиралась холмиками, а между тем из двери вытаскивали все новые и новые мешки. Шарп уже прикинул, что работа займет около двух часов. Поставив в цепь дополнительно десять стрелков, он отправил еще десяток красномундирников для усиления пикета Слингсби. Не хватало только, чтобы красномундирники начали жаловаться, что вся тяжелая работа падает на них, тогда как стрелкам достаются обязанности полегче. Шарп и сам встал в цепь. Прогоревшие уголья от рухнувшей башни выделялись на белом поле черными пятнами.

Они рассыпали последние мешки, когда подошел Слингсби.

— Драгуны ушли, — доложил он. — Наверное, увидели нас и ретировались.

— Хорошо. — Шарп изо всех сил старался не сорваться на грубость, а потому отошел к сержанту Харперу, который наблюдал за удаляющимися французами. — Ну что, Патрик, не хотят они с нами связываться, а?

— Да, соображают получше, чем тот идиот с переломанным носом. Задали вы ему, а?

— Ублюдок… хотел меня купить.

— Купить? Ох, что за мерзкий мир, — пожаловался Харпер. — А вот я всегда хотел продаться, да никто не предлагает. — Он закинул на плечо семистволку. — Так что они тут делали?

— Ничего хорошего. — Шарп отряхнулся, вытер руки и лишь затем надел мундир, уже перепачканный мукой. — Наш приятель мистер Феррагус намеревался продать муку лягушатникам, а тот чертов майор был с ним заодно.

— Это они вам так сказали?

— Они мне, конечно, ничего не сказали, но подумай сам, что еще они могли здесь делать? Даже повесили белый флаг, подавая знак, что все в порядке. Если бы не мы, эти мерзавцы сбыли бы лягушатникам всю муку и неплохо погрели руки.

— Святые угодники, — проворчал Харпер, качая головой. — Жаль только, что драгуны не пожелали поразвлечься.

— Жаль? Да ради чего ж драться? — удивился Шарп.

— Ну, вы могли бы раздобыть себе лошадь.

— И на кой дьявол мне лошадь?

— Не знаю, а вот только у мистера Слингсби лошадь скоро будет. Сам мне сказал. Говорит, будто коня ему полковник обещал.

— Меня их дела не касаются, — отмахнулся Шарп, но мысль о том, что у Слингсби будет лошадь, уже засела занозой. Лошадь — хотел бы того Шарп или нет — в немалой степени символ положения. Вот же чертов Слингсби, думал он, с тоской всматриваясь в далекие холмы, над которыми повисло опускающееся солнце. — Ладно, пора домой.

— Есть, сэр, — отозвался Харпер.

Сержант прекрасно понимал, отчего мистер Шарп в таком скверном настроении, но сказать этого не мог. Офицеры, они ведь вроде как братья по оружию, а не кровные враги.

В обратный путь выступили уже на закате. За спиной остался белый курящийся холм. Впереди — армия, а за ней французы.

Которые вернулись в Португалию.

Мисс Сара Фрай, которой никогда не нравилась ее фамилия, постучала по столу.

— По-английски. Говорите по-английски, — потребовала она.

Томаш и Мария, соответственно восьми и семи лет, пусть и не выразили радости по этому случаю, все же послушно перешли с родного португальского на английский.

— «У Роберта есть обруч, — прочитал Томаш. — Обруч — красный».

— Когда придут французы? — спросила Мария.

— Французы не придут, — отрезала Сара, — потому что их остановит лорд Веллингтон. Какого цвета обруч, Мария?

— Rouge, — ответила по-французски Мария. — Если французы не придут, то зачем же мы грузим вещи на подводы?

— Мы говорим на французском по вторникам и четвергам, — напомнила Сара, — а сегодня у нас что?

— Среда, — ответил Томаш.

— Продолжай, — сказала Сара, выглядывая из окна во двор, где слуги грузили на подводы мебель.

Французы приближались, и всем было приказано покинуть Коимбру и отправиться на юг, в сторону Лиссабона. Некоторые утверждали, что разговоры о продвижении французов всего лишь слухи, и отказывались уезжать, другие уже уехали. Сара не знала, чему верить, но с удивлением обнаружила, что в глубине души радуется переменам. Третий месяц работала она гувернанткой в доме Феррейры и теперь рассчитывала, что французское вторжение даст предлог отказаться от места, согласие занять которое было ошибкой с ее стороны. Раздумывая о неясном будущем, молодая женщина опомнилась только тогда, когда захихикала Мария. Томаш прочитал, что осел синий, что было уж совершенной чушью, а мисс Сара Фрай не собиралась мириться с такими вольностями. Она призвала озорника к порядку, постучав его по макушке костяшками пальцев:

— Так какого цвета осел?

— Коричневый, — ответил Томаш.

— Коричневый, — согласилась Сара и легонько тюкнула его еще разок. — А ты какой?

— Тупой, — отозвался мальчишка и шепотом добавил: — Cadela.

Слово было ругательное, означало «дрянь», и Томаш произнес его достаточно громко, чтобы заработать наказание построже.

— Не люблю, когда ругаются, — сердито сказала Сара. — И не потерплю грубости. А если не будешь вести себя вежливо, попрошу, чтобы твой отец сам тебя наказал.

Предупреждение подействовало, дети моментально притихли, и в классе воцарилась гнетущая, унылая атмосфера. Томаш кое-как добрался до следующей страницы. Детей в португальских семьях учили английскому и французскому, полагая, что, когда они вырастут, этого будет достаточно, чтобы считаться аристократией. Сару удивляло, что они не занимаются испанским, но, когда она однажды предложила майору включить в программу и этот язык, он едва не взорвался от возмущения. Испанцы, заявил Феррейра, отродье козлов и обезьян, и его дети никогда не осквернят себя мерзкой речью дикарей. Вот почему Томаш и Мария учили только английский и французский, а их гувернанткой была двадцатидвухлетняя англичанка, голубоглазая и светловолосая, которую в настоящее время сильно беспокоило ее будущее.

Отец ее умер, когда дочери исполнилось десять, мать отошла в мир иной год спустя, и Сара росла в доме дяди, который неохотно оплачивал ее учебу, но отказал в каком-либо приданом по достижении племянницей восемнадцати лет. Не имея возможности выйти на брачный рынок, она поступила воспитательницей в семью английского дипломата, отправлявшегося в Лиссабон. Там Сара и познакомилась с женой майора Феррейры, предложившей удвоить плату, если она согласится заняться ее двумя детьми.

— Я хочу, чтобы вы вышколили их, — сказала Беатрис Феррейра.

Так Сара и оказалась в Коимбре.

Томаш и Мария читали по очереди; в гостиной тяжело тикали часы.

— «Конь ворной», — прочитала Мария.

— Вороной, — поправила девочку Сара.

— А что такое «вороной»?

— «Вороной» значит «черный».

— Тогда почему нельзя сказать, что он черный?

— Потому что он вороной. Читай дальше.

— А почему мы не уезжаем? — спросила Мария.

— Об этом вам лучше спросить у отца, — ответила Сара.

Вообще-то, она и сама бы хотела это знать. Судьба Коимбры была предопределена — город достанется французам, — но власти утверждали, что враг не найдет здесь ничего, кроме пустых зданий. Склады, кладовки, лавки — захватчики нигде не найдут ни крошки, их ожидает голод. При всем том, когда Сара выходила с детьми на прогулку, она видела в складах у пристани горы британской провизии. Некоторые богатые семьи покинули город, забрав с собой все, что можно было увезти, но майор Феррейра, похоже, решил подождать до последнего момента. Лучшую мебель, правда, приготовили к отправке, однако сделать последний шаг он не спешил. Перед тем как майор отбыл на север, в войска, Сара сама спросила, почему он не отсылает семью в Лиссабон, но Феррейра лишь посмотрел на нее, явно застигнутый вопросом врасплох, а потом сказал, что ей не о чем беспокоиться.

А она беспокоилась. И одной из причин беспокойства был сам майор Феррейра. Платил он щедро, но к высшему кругу португальского общества не принадлежал. В его роду не было аристократов, предки майора не носили звучных титулов и не владели обширными земельными угодьями. Его отец был простым учителем, получившим нежданное наследство после смерти далекого родственника, и это наследство дало майору возможность жить хорошо, с достатком, но не роскошно. Гувернантку судили не по тому, как она справляется с вверенными ее заботам детьми, а по положению семьи, в которой она работала. Майор Феррейра не имел ни привилегий аристократии, ни дара большого интеллекта, что особенно ценилось в университетском городе. А этот его брат! Матушка Сары — упокой Господь ее душу! — охарактеризовала бы его одним словом: «деревенщина». В семье Феррагус считался черной овцой, блудным сыном, сбежавшим из отчего дома и вернувшимся богатым, но не для того, чтобы успокоиться и осесть, а чтобы терроризировать город, подобно волку, поселившемуся в загоне для коз. Сара боялась Феррагуса, как, впрочем, и все, за исключением майора Феррейры. В городе на Феррагуса посматривали искоса, называли плохим, бесчестным человеком и даже преступником. Разумеется, такое отношение переносилось и на майора, а следовательно, и на гувернантку.

И все-таки уйти из семьи Сара не могла. Как уйти, если нет денег, чтобы оплатить проезд до Англии? И даже если она доберется туда, то как получит новую работу без рекомендаций от прежнего хозяина? Ситуация трудная, но мисс Сара Фрай была не робкого десятка, и ее не пугали ни отсутствие денег и рекомендаций, ни французское вторжение. Она знала, что выберется. Жизнь дана человеку не для страданий. Жизнь — поле для битвы.

— «Лиса — рыжая», — прочитала Мария.

В гостиной тикали часы.

Шарп не понимал эту войну. Отступая на запад, в центральные районы Португалии, полк Южного Эссекса выполнял сейчас роль армейского арьергарда, хотя за ними тащились еще два кавалерийских полка и часть конной артиллерии, в задачу которых входило отражение наскоков передовых подразделений кавалерии противника. Большой активности французы не проявляли, так что полк вполне успевал уничтожать обнаруженные запасы провизии, будь то урожай в поле или скот на лугу. Ничего не оставлять врагу, снова и снова напоминало начальство. И вроде бы все уже должны были быть за оборонительными рубежами Торрес-Ведрас, но при этом в каждой деревне солдаты находили что-то припрятанное: коз в сарае или бочку с оливковым маслом. Животных убивали штыками, трупы сжигали в наскоро выкопанной траншее, масло выливали на землю. Французские армии всегда славились тем, что брали необходимое у местных, не стесняясь прибирать к рукам то, что плохо лежит, вот почему теперь отступающие выметали все до последней крошки.

Пока никаких признаков того, что враг наступает на пятки, заметно не было. Не палили пушки, не звенели, сталкиваясь в короткой схватке, клинки, не скакали раненые кавалеристы. Посматривая то и дело на восток, Шарп замечал иногда проплывающее в небе серое пятно пыли, поднятое солдатскими сапогами, но то могло быть и полуденное марево. Утром он услышал взрыв — звук донесся спереди, из долины, где британские саперы взорвали мост. Солдаты ворчали — им предстояло переходить реку вброд, но точно так же они ворчали бы, если б мост остался, потому что тогда у них не было бы возможности запастись водой.

Командир первого полка полковник Уильям Лоуфорд провел большую часть дня в арьергарде колонны, разъезжая туда-сюда на недавно купленном вороном мерине, которым он очень гордился.

— Отдал Порцию Слингсби, — сообщил полковник Шарпу.

Теперь, глядя на важно гарцующего лейтенанта, посторонний мог подумать, что это он командует ротой. Лоуфорд, должно быть, тоже понимал это, поскольку уже несколько раз высказался в том смысле, что офицеру не подобает ходить пешком.

— Солдаты, Шарп, смотрят на коня и проникаются уважением. Почему бы и вам не купить кобылку? Вы ведь можете себе это позволить?

Что он мог себе позволить, а чего не мог, тем Шарп делиться с полковником не собирался:

— Предпочитаю, сэр, чтобы солдаты смотрели на меня, а не на коня.

— Ну, вы же понимаете, что я имею в виду. — Грубоватый тон капитана нисколько не задел Лоуфорда. — Если хотите, могу порасспрашивать и найти вам что-нибудь подходящее. Майор Пирсон из пушкарей вроде бы собирался продавать одного из своих меринов. Думаю, я смог бы договориться с ним о приемлемой цене.

Шарп промолчал. Он не питал большой симпатии к лошадям, однако его задевало, что какой-то Слингсби, едва появившись в полку, уже раскатывает верхом. Лоуфорд подождал ответа, но, поскольку никакого ответа не последовало, пришпорил коня и проехал на несколько футов вперед.

— Так что думаете, Шарп? — повторил он уже с ноткой нетерпения.

— Думаю? О чем, сэр?

— О Молнии! Это у него кличка такая. Молния. — Полковник потрепал коня по шее. — Хорош, а?

Шарп молча посмотрел на мерина.

— Ну же! — воскликнул Лоуфорд. — Скажите что-нибудь! Разве вы не видите его достоинств?

— У него четыре ноги, — неохотно проворчал Шарп.

— И это все? — Полковник укоризненно покачал головой. — Ох, Шарп. — Он повернулся к Харперу. — А вы что скажете, сержант?

— Он великолепен, сэр, — не кривя душой, ответил ирландец. — Просто великолепен. Случаем, не ирландец?

— Точно! — обрадованно воскликнул Лоуфорд. — Так и есть, ирландец! Из графства Мит. Вижу, сержант, в лошадях вы разбираетесь. — Он ласково погладил коня по ушам. — А как препятствия проходит! Вот бы дома его проверить. — Полковник наклонился к Шарпу и доверительно прошептал: — Должен признаться, обошелся недешево.

— Не сомневаюсь, сэр. Вы передали мое донесение насчет телеграфной станции?

— Да, передал, только в штабе сейчас неразбериха, все заняты, так что, боюсь, из-за нескольких фунтов муки никто беспокоиться не станет. Но вы все правильно сделали.

— Я не о муке думал, сэр, а о майоре Феррейре.

— Не сомневаюсь, что всему есть какое-то объяснение. — Лоуфорд махнул рукой, показывая, что дело не стоит и выеденного яйца, и поскакал вперед.

Шарп проводил его хмурым взглядом. Ему нравился Лоуфорд, которого он знал много лет, еще с Индии, и считал человеком умным, доброжелательным, с единственным, пожалуй, недостатком, заключавшимся в стремлении избегать неприятностей. Не в бою, нет — полковник никогда не уклонялся от стычки с французами, — ему претили разборки среди своих. Будучи по натуре дипломатом, Лоуфорд всегда старался сгладить углы, найти устраивающее всех решение, что проявилось и в данном конкретном случае. Шарпа удивило, что Лоуфорд не выдвинул против португальца никаких обвинений. Полковник жил в мире, где на тявкающего пса не обращали внимания, предпочитая считать, что он спит.

Выкинув из головы недавнюю стычку с Феррейрой, Шарп зашагал дальше, деля мысли между ротой, с одной стороны, и Терезой и Жозефиной — с другой. Он все еще размышлял о них, когда промчавшийся в противоположном направлении всадник развернулся вдруг и подъехал ближе:

— Опять неприятности, Ричард?

Шарп вздрогнул и, подняв голову, увидел беззаботно улыбающегося и явно далекого от тяжких дум майора Хогана.

— Неприятности, сэр? У меня?

— Что-то вы не в духе. Встали не с той ноги?

— Мне обещали месяц отпуска, сэр. Месяц, черт возьми! А дали всего неделю.

— Уверен, вы провели ее с толком.

Хоган был ирландцем и служил в саперах, но, будучи человеком редкой проницательности и наблюдательности, привлек внимание Веллингтона и теперь занимался тем, что собирал всевозможные сведения о противнике. Он отыскивал зерно истины в слухах, которые разносили торговцы, дезертиры и болтуны, проверял сообщения, присланные партизанами, нападавшими на французов по обе стороны от испано-португальской границы, расшифровывал донесения, изъятые у вражеских гонцов и нередко залитые кровью. А еще Хоган был хорошим другом Шарпа.

— Вчера вечером в штаб приходил один джентльмен. — Майор нахмурился, глядя на стрелка сверху вниз. — Подал на вас официальную жалобу. Хотел попасть к самому Веллингтону, но у того и поважнее дел хватает, так что заниматься им пришлось мне. К счастью для вас.

— Джентльмен?

— Называю его так, чтобы не употреблять слово покрепче. Феррагус.

— А, этот ублюдок.

— В чем его, пожалуй, нельзя обвинить, так это в незаконнорожденности.

— И что он сказал?

— Что вы его избили.

— Ну, тогда не соврал.

— Господи, Ричард! — Хоган прищурился. — Вы, кажется, совсем не пострадали. И что, действительно избили?

— Так, приложился, — пожал плечами Шарп. — Он рассказал вам из-за чего?

— Не совсем, но я понял. Этот Феррагус, он и впрямь собирался продать муку французам?

— Около двух тонн. И с ним был португальский офицер.

— Его брат, — уточнил Хоган. — Майор Феррейра.

— Брат?!

— Не похожи, верно? Тем не менее они братья. Педро Феррейра — примерный сын. Ходил в школу. Вступил в армию. Женился на приличной женщине. Уважаемый в городе человек. А братец сбежал из дома и пошел по кривой дорожке. Феррагус — это кличка. Так вроде бы звали легендарного португальского великана, шкуру которого не брал даже меч. Полезное качество. И все же его брат показался куда полезнее. Майор Феррейра делает для португальцев то, что я делаю для Веллингтона, только он, смею полагать, не столь ловок. Но у него есть друзья во французском штабе.

— Друзья? — недоверчиво переспросил Шарп.

— На сторону французов перешло немало португальцев, — объяснил Хоган. — Главным образом идеалисты, считающие, что сражаются за свободу, справедливость, братство и прочую чушь. Феррейра поддерживает с ними связь, что крайне выгодно нам. Что же касается Феррагуса… — Майор поднял голову, наблюдая за кружащим высоко над холмами ястребом. — Этот верзила, Ричард, изрядный мерзавец. Хуже просто не бывает. Знаете, где он выучил английский?

— Откуда мне знать?

— Сбежав из дома, записался матросом на корабль, — пропустив мимо ушей грубоватую реплику Шарпа, продолжал Хоган, — и попал в какую-то передрягу, после чего оказался в королевском флоте. Выучил английский в не самом приличном его варианте, заработал репутацию жестокого кулачного бойца и дезертировал где-то в Вест-Индии. Потом, наверное, попал на невольничий корабль и поднялся из низов. Сейчас называет себя купцом, но я сильно сомневаюсь, что он торгует чем-то разрешенным.

— Рабами?

— Уже нет, но именно на этом и заработал состояние. Перевозил бедолаг с гвинейского побережья в Бразилию. Теперь живет в Коимбре и продолжает как-то делать деньги. Впечатляющий тип, как вам кажется? И не без достоинств.

— Как это?

— Феррейра утверждает, что у его брата связи по всей Португалии и в Западной Испании, что весьма похоже на правду.

— То есть вы его отпустили? Даже не предъявив обвинения в измене.

— В сущности, да, — бесстрастно согласился Хоган. — Две тонны муки — мелочь в общем стратегическом раскладе, а майор Феррейра убедил меня, что его брат на нашей стороне. Короче, я извинился перед нашим великаном, сказал, что вы неотесанный грубиян, заверил, что вам объявят выговор — это, считайте, уже сделано, — и пообещал, что он никогда больше вас не увидит. — Майор сверкнул зубами в улыбке. — Так что дело закрыто.

— Получается, я исполнил долг и оказался в дерьме.

— Что ж, вы, по крайней мере, постигли смысл службы, — беззаботно кивнул Хоган. — Кстати, маршал Массена составил вам компанию.

— Вот как? — удивился Шарп. — А я-то думал, что он наступает, а мы отступаем.

Хоган рассмеялся:

— Перед ним было три дороги, две вполне приличные и одна совершенно разбитая. Так вот Массена умудрился выбрать ту самую, плохую. — (Дорога и впрямь оставляла желать лучшего — две наезженные колеи по обе стороны разделяющей их полоски травы, усеянные камнями, на которых легко ломалось колесо подводы.) — И эта самая дорога ведет прямиком в местечко под названием Буссако.

— Я должен был о нем слышать?

— Весьма неприятное место для того, кто пожелает его атаковать. Наш Пэр собирает там силы в надежде дать мсье Массена по носу. Так что, Ричард, нас ждут большие дела.

Хоган поднял руку, тронул стремена и поскакал вперед, кивнув на ходу ехавшему навстречу майору Форресту.

— В следующей деревне, Ричард, две печи, — сказал Форрест, — и полковник хочет, чтобы ваши парни занялись ими.

Печи представляли собой каменные громадины, в которых местные жители пекли хлеб. Вооружившись топорами, солдаты разнесли их на кусочки и продолжили марш.

Их целью было местечко под названием Буссако.

Глава вторая

Роберт Ноулз и Ричард Шарп стояли на вершине хребта Буссако, наблюдая за тем, как французская армия маршала Массена, стекая полк за полком, батарея за батареей и эскадрон за эскадроном по склонам восточных холмов, заполняет собой долину.

Британские и португальские войска уже заняли громадный хребет, протянувшийся с севера на юг и блокировавший дорогу, по которой французы наступали на Лиссабон. Горный массив возвышался примерно на тысячу футов над окружающей местностью, и его восточный склон, перед которым и оказались французы, отличался большей крутизной, чем западный. Вверх по этому склону, прокладывая извилистый путь между камнями и кустарниками, шли две дороги, причем лучшая из них, отклоняясь на север, тянулась к самой вершине, под которой на выступе притулилась крохотная деревушка. Внизу, в долине, за поблескивающей лентой реки рассыпались еще несколько селений, занять которые и спешили сейчас французы.

С высоты птичьего полета британцы и португальцы видели, как противник, появившись из поросшей леском низины между холмами, проходит мимо ветряной мельницы и поворачивает к югу, чтобы выйти на намеченные позиции. Французы, в свою очередь, задрав голову, могли увидеть на вершине кряжа с десяток наблюдающих за ними неприятельских офицеров. Сама армия, с большей частью ее пушек, была укрыта от французского глаза. Хребет, растянувшийся на десять миль, представлял собой естественное препятствие, и генерал Веллингтон приказал, чтобы солдаты держались подальше от края, дабы не выдать врагу, где самая сильная оборона.

— Нам, можно сказать, крупно повезло, — с чувством заметил Ноулз.

— Повезло? — с совсем другим чувством проворчал Шарп.

— Увидеть такое. — Ноулз сделал широкий жест, включавший в себя и величественный пейзаж, и движущиеся внизу тысячи людей.

Посмотреть и впрямь было на что. Маршировали вольным строем пехотинцы, чьи голубые мундиры бледнели на фоне зеленой долины; освобожденные от строгой дисциплины марша, скакали вдоль реки всадники, взбивая облачка пыли. А колонны все выходили и выходили из низины, словно демонстрируя всю мощь Франции. У мельницы заиграл оркестр, и, хотя расстояние было слишком велико, Шарпу показалось, что он слышит глухие удары большого барабана.

— Целая армия! — восторгался Ноулз. — Жаль, не захватил блокнот, отличная могла бы получиться картина.

— Еще лучше картина, — сказал Шарп, — увидеть, как эти паршивцы полезут на холм и получат свое.

— Думаете, не полезут?

— Думаю, надо быть безумцем, чтобы решиться на такое. — Шарп помолчал, нахмурился и посмотрел на Ноулза. — Нравится в адъютантах? — неожиданно спросил он.

Ноулз заколебался, чувствуя, что разговор принимает опасный оборот, но ротный импонировал ему, и Ноулз, прежде чем стать адъютантом, служил у него лейтенантом.

— Не очень.

— Это всегда была капитанская должность, так зачем ее дали тебе?

— Полковник сказал, что такой опыт пойдет мне на пользу, — сдержанно ответил Ноулз.

— На пользу, — с горечью повторил Шарп. — Не о твоей пользе он печется, Роберт, а хочет отдать мою роту под команду этому хрену. Хочет, чтобы чертов Слингсби сделался капитаном. — (Никаких доказательств в пользу такого вывода у него не было, и ничего такого, что подтверждало бы сию версию, полковник не говорил, однако другого разумного объяснения происходящему не находилось.) — Поэтому он и убрал тебя с дороги, — закончил Шарп, чувствуя, что сказал слишком много, но будучи не в силах побороть затаенную ненависть.

К тому же Ноулз был другом и умел держать язык за зубами.

Лейтенант нахмурился, прихлопнул надоедливую муху и после недолгой паузы покачал головой:

— Я все-таки полагаю, что он искренне хочет тебе помочь.

— Помочь? Мне? Тем, что подсовывает Слингсби?

— У Слингсби есть опыт, Ричард. У меня такого опыта нет.

— Но ты хороший офицер, а он размазня. И вообще, кто он такой?

— Зять, — коротко объяснил Ноулз.

— Да знаю, что зять, но кто он такой?

— Человек, взявший в жены сестру мистера Лоуфорда.

Ноулз упорно не желал ступать на опасную территорию.

— Ну да, больше нам знать не положено, — проворчал Шарп. — Да вот только не больно он похож на парня, которого мистер Лоуфорд выбрал бы своим зятем. Лоску не хватает.

— Родственников не выбирают, — пожал плечами лейтенант. — Уверен, он джентльмен.

— Как же, джентльмен, — проворчал Шарп.

— Должно быть, счастлив, что вырвался из пятьдесят пятого, — продолжал Ноулз, не обращая внимания на враждебный тон капитана. — В полку чуть ли не все офицеры умерли от лихорадки. Здесь намного безопаснее, даже несмотря на этих… — Он кивнул в сторону французов.

— Тогда почему бы ему просто не купить звание?

— Не хватает шести месяцев до выслуги. — Согласно недавно принятому положению, лейтенант не мог купить звание капитана, не прослужив в низшем звании три года. Нововведение уже вызвало сильное недовольство среди богатых офицеров, желавших более быстрого продвижения по служебной лестнице.

— Но почему он пошел так поздно? — спросил Шарп.

Если Слингсби тридцать, то лейтенантом он стал не раньше двадцати семи, а к этому возрасту большинство уже ходят в майорах. Многие офицеры, как, например, Айлифф, поступали на службу, еще не достигнув двадцати.

— Полагаю… — начал Ноулз, потом покраснел и сменил тему: — Новые части. — Он кивнул в сторону проходящего у мельницы полка в неестественно ярких голубых мундирах. — Говорят, император прислал подкрепление в Испанию. Французам сейчас не с кем драться. Австрийцы вышли из войны. Пруссаки ничего не предпринимают. Так что у Бони только мы и остались.

Шарпа рассуждения Ноулза по поводу стратегии Бонапарта не интересовали.

— Что ты полагаешь?

— Ничего. Я уж и так сказал лишнее…

— Ничего ты такого не сказал! — Шарп ждал. Ноулз молчал. — Знаешь, Роберт, мне так и хочется перерезать твою тощую глотку тупым ножом.

Лейтенант улыбнулся:

— Не стоит так говорить.

— Ты меня знаешь, Роберт. Я никому ничего не скажу. Чтоб мне провалиться на этом месте. Так что выкладывай, пока я тебе ноги не оторвал.

— Ладно. Полагаю, сестра мистера Лоуфорда попала в неприятное положение. Нагуляла ребенка, а замуж выйти не успела.

— Я тут ни при чем, — быстро вставил Шарп.

— Конечно, речь не о тебе, — успокоил капитана Ноулз.

Иногда Шарп совсем не понимал шуток.

— Так, значит, Слингсби призвали, чтобы замять скандал?

— Вот именно. Он, конечно, как говорится, не из верхнего ящика, но семья вполне приемлемая. Его отец — приходской священник где-то в Эссексе, они небогаты, поэтому Лоуфорды и наградили Слингсби комиссией в пятьдесят пятый с обещанием перевести в Южный Эссекский, как только откроется вакансия. Она и открылась после смерти бедняги Херролда.

— Херролда?

— Из третьей роты. Прибыл в понедельник, подхватил лихорадку во вторник, а к пятнице уже умер.

— То есть, — сказал Шарп, наблюдая за тем, как французы тащат пушку по берегу реки, — план в том, чтобы продвинуть Слингсби побыстрее. Чтобы сделать из него достойного мужа для бабы, которая не научилась держать колени вместе.

— Я бы так не сказал, — возмутился Ноулз, однако, помолчав, кивнул. — А впрочем, так оно и есть. Но Лоуфорда можно понять. В конце концов, Слингсби оказал семье услугу, и они стараются рассчитаться.

— За мой счет, — буркнул Шарп.

— Не говори ерунды, Ричард.

— А зачем еще его сюда притащили? Убирают тебя, дают этому ублюдку коня и надеются, что меня убьют французы. — Он замолчал, но не потому, что сболтнул лишнее, а потому, что увидел приближающегося Патрика Харпера.

Заметив Ноулза, сержант обрадовался:

— А мы без вас скучаем, сэр.

— Могу сказать то же самое, — с улыбкой ответил лейтенант. — Как дела?

— Пока дышу, сэр, а остальное не в счет. — Харпер повернулся и посмотрел вниз. — Вы только посмотрите — жить им, что ли, надоело.

— Сюда не полезут, — сказал Шарп. — Будут другую дорогу искать.

Тем не менее никаких признаков того, что французы готовы воспользоваться этим добрым советом, пока не наблюдалось. Голубые полки маршировали в том же направлении, за ними, поднимая колесами столбы пыли, ползли артиллерийские батареи. Несколько французских офицеров поднялись на вершину отрога к востоку от хребта и через подзорные трубы рассматривали португальцев и британцев, расположившихся в том месте, где горный кряж пересекала вторая дорога. Пролегая севернее первой, она проходила зигзагом вверх, сначала через заросли кустарников, потом по виноградникам, растянувшимся чуть ниже пристроившейся на склоне деревушки. Именно эта дорога и вела к Лиссабону, куда, во исполнение приказов императора, французам и надлежало выйти, чтобы вышвырнуть британцев из Португалии, овладев, таким образом, всей береговой линией континентальной Европы.

Лейтенант Слингсби, в вычищенном мундире и с сияющими бляхами и пуговицами, подъехал к боевым товарищам, дабы предложить им свое мнение о неприятеле, и Шарп, не в силах выносить присутствие конкурента, отошел в сторону. Внизу французы рубили деревья — то ли для костров, то ли для временных убежищ. Сбегавшие с дальних холмов ручьи и речушки соединялись в большую реку, которая несла свои воды дальше на юг, к реке Мондегу, огибавшей южную оконечность хребта. Берега реки уже превратились в месиво — по ним возили пушки, по ним проходила кавалерия, сюда после долгого марша приводили на водопой офицерских коней.

Прибывающие французские силы распределялись по двум пунктам сосредоточения. Одна часть полков располагалась вокруг деревни, от которой лучшая из дорог начинала свой путь к северной оконечности хребта; другая же сосредоточилась в двух милях к югу от первой, возле второй деревни, из которой к вершине хребта уходила тропа, доступная лишь вьючным лошадям и пешим путникам. Подводы по ней не ездили, местами тропа терялась в кустарнике, но она все же показывала французам, что маршрут есть. Установленные по обе стороны от деревни орудия смотрели именно на нее, готовые в любой момент расчистить путь наступающей пехоте.

За спиной у Шарпа застучали топоры, зашумели падающие деревья. По приказу лорда Веллингтона каждый полк выделил по одной роте для прокладки вдоль хребта тыловой дороги, что позволило бы в случае необходимости быстро перебрасывать войска с одного участка на другой. Солдаты валили деревья, вырубали кусты, убирали камни и выравнивали землю, чтобы обеспечить доставку пушек к любой опасной точке. Работа предстояла огромная и, как подозревал Шарп, напрасная, поскольку французы — в этом он не сомневался — еще не настолько спятили, чтобы идти напролом, через хребет.

Хотя некоторые уже демонстрировали безрассудство. С десяток офицеров, желая получше рассмотреть неприятельские позиции, поднимались на отходящий от основного массива отрог. Будучи вполовину ниже хребта, он представлял собой платформу, на которой войска могли бы сосредоточиться перед штурмом, а потому британские и португальские пушкари спешно наводили на него орудия. Как только французы приблизились к перемычке, соединявшей отрог с хребтом, одна из пушек выстрелила. Тысячи птиц с тревожными криками поднялись с деревьев. Ветерок подхватил и понес к востоку грязно-белое облачко. Ядро, оставляя за собой тонкий хвост порохового дыма, описало дугу и взорвалось в нескольких шагах от французских всадников. Одна из лошадей в панике метнулась в сторону, другие остались на месте. Французы, развернув подзорные трубы, уставились на противника вверху.

Еще два орудия ударили залпом, и эхо отскочило от восточных холмов. Одно из орудий было, по-видимому, гаубицей, потому что дымок горящего фитиля поднялся высоко в небо. На сей раз взрыв отбросил в сторону лошадь, а на сухой, бледной траве расцвело пятнышко крови. Глядя в трубу, Шарп видел, как француз вскочил на ноги, отряхнулся, вытащил пистолет и, приставив к голове животного, избавил его от дальнейших мучений. Потом снял седло, уздечку и чепрак и поспешил вернуться в лагерь.

Тем временем все больше и больше французов, как пеших, так и конных, поднимались на отрог. Идти туда, куда бьют пушки, подставлять себя под ядра казалось безумием, и все равно десятки любопытных перебирались через речушку и карабкались по склону только для того, чтобы поглазеть на британцев и португальцев. Пушки продолжали палить. Это не было стаккато битвы, одиночные выстрелы звучали разрозненно, потому что артиллеристы экспериментировали с зарядами и длиной запала. Положишь слишком много пороху, и ядро перелетит отрог и упадет где-нибудь у ручья. Отрежешь слишком длинный запал, и оно, попрыгав, еще долго будет пыхтеть, прежде чем взорвется, не причинив успевшему укрыться неприятелю никакого вреда. Каждый взрыв отмечало грязное облачко дыма, на удивление крохотное, но Шарп видел, как разлетаются во все стороны смертоносные осколки.

Тем не менее ни лошади, ни люди больше не пострадали. Французы рассеялись, а снаряды упрямо падали между группками людей, выглядевших со стороны такими же беззаботными и беспечными, как отдыхающие в каком-нибудь парке. Они стояли и смотрели на хребет, пытаясь, очевидно, определить слабые места в обороне противника, хотя, как представлялось Шарпу, все должны были бы понимать, что сильнее укреплены участки, прилегающие к двум дорогам. Еще с десяток кавалеристов, одни в зеленом, другие в голубом, пересекли речку и поскакали вверх по отлогому склону. В лучах солнца блестели ножны, стремена и уздечки. Французы как будто играли с неприятельскими пушкарями в кошки-мышки. У него на глазах ядро бухнулось рядом с группкой пехотинцев, но, когда дым рассеялся, они все стояли, как и прежде, и даже, как показалось Шарпу, смеялись. Конечно, думал со злостью он, уверены, что они лучшие. Показывают, что им на все наплевать, что они выстоят под любым огнем.

И надо признать, такая уверенность действовала обороняющимся на нервы.

В конце концов нервы у кого-то не выдержали, и на вершине появился полк одетых в коричневые мундиры португальских стрелков. Растянувшись двойной цепью, португальцы двинулись вниз в направлении отрога. Сохраняя дистанцию между шеренгами примерно в пятьдесят шагов, растянувшись широким фронтом, они как будто показывали всем, как именно должен наступать стрелковый полк. Другие шли в бой плотным строем, плечом к плечу, но стрелки, выдвинутые обычно вперед, придерживались иной тактики. Их задача заключалась в том, чтобы уничтожить вражеских вольтижеров и перестрелять как можно больше офицеров, чтобы, когда армии сойдутся, плотная шеренга против массивной колонны, неприятель уже остался без командиров. Стрелки редко смыкали ряды. Они сражались в непосредственной близости от противника, где даже небольшая кучка становится легкой мишенью для артиллеристов, и обычно делились на пары: один стреляет и перезаряжает, а второй прикрывает.

Французы отнеслись к надвигающейся угрозе спокойно, не выказав ни суеты, ни даже волнения. Не стали они выдвигать и своих стрелков. Ядра по-прежнему пролетали над склоном, эхо взрывов гуляло между восточными холмами, а солдаты далеко внизу устраивали бивуаки, не обращая ни малейшего внимания на назревающую драму. И только десяток кавалеристов, увидев в рассеянных стрелках легкую добычу, понеслись к отрогу.

Вообще-то, кавалеристы должны были порубить стрелков как капусту. Пехотинцу-одиночке нечего противопоставить быстрому всаднику, и французы, одну половину которых составляли гусары, а другую драгуны, уже обнажили клинки, предвкушая легкую тренировку на беспомощных людях. Португальцы были вооружены мушкетами и винтовками, но имели право только на один выстрел — времени на перезарядку уже не оставалось, а разряженный мушкет — плохая защита от длинной сабли драгуна. Французы рассчитывали зайти неприятелю во фланг и уже приближались к четверым пешим португальцам, однако склон оказался слишком крутым для лошадей, которые замедлили ход. Преимущество кавалерии — скорость, а хребет лишил французов этого преимущества. Первый выстрел… дымок над травой… и вот уже лошадь спотыкается и падает на землю. Еще два выстрела, и французы, осознав опасность положения, развернулись и помчались вниз. Оставшийся без коня гусар, бросив ценное снаряжение, последовал за ними под восторженные крики победителей.

— Не уверен, что у касадоров был на это приказ, — раздался голос за спиной у Шарпа. Обернувшись, капитан увидел майора Хогана. — Привет, Ричард. Что-то вид у тебя не больно счастливый. — Он протянул руку к подзорной трубе.

— Касадоры?

— Охотники. Так португальцы называют своих стрелков. — Хоган перевел взгляд на склон. — Звучит неплохо, не правда ли? Охотники. Получше, чем «зеленые мундиры».

— Я все-таки останусь зеленым мундиром, — сказал Шарп.

Хоган внимательно наблюдал за касадорами. Те открыли огонь по французам, заставив неприятеля отступить. Португальцы не спешили идти дальше, понимая, что там их смогут атаковать кавалеристы, и довольствуясь достигнутым успехом. Еще две пушки отправили снаряды в сторону врага.

— Пэр будет очень недоволен, — покачал головой Хоган. — Не любит, когда артиллеристы впустую расходуют снаряды. Толку никакого, только показывают, где стоят наши батареи. — Он перевел подзорную трубу на долину и некоторое время рассматривал укрепления за рекой. — По нашим расчетам, у мсье Массена шестьдесят тысяч человек и примерно сотня орудий.

— А у нас, сэр?

— Пятьдесят тысяч и шестьдесят орудий. — Хоган вернул Шарпу трубу. — И половина — португальцы.

Что-то в его тоне зацепило внимание Шарпа.

— Это плохо? — спросил он.

— Посмотрим. — Он постучал ногой по земле. — Зато у нас есть вот это.

Шарп кивнул в сторону касадоров, которые уже развернулись и теперь возвращались на вершину хребта.

— По-моему, бойкие ребята.

— Только вот будут ли они такими же бойкими под огнем, — заметил Хоган.

— Похоже, это мы узнаем нескоро. Здесь лягушатники атаковать не станут. Они ж не сумасшедшие.

— Я бы на их месте наступать по склону определенно не стал, — согласился Хоган. — Думаю, еще на денек задержатся, оглядятся, а потом уйдут.

— Вернутся в Испанию?

— Конечно же нет! Просто пока еще не знают, что здесь есть другая дорога, в обход. — Майор указал на север. — Рано или поздно они о ней проведают и поймут, что драться с нами здесь вовсе не обязательно. Жаль. Мы бы им нос утерли. И сцена подходящая. Впрочем, может, еще и попробуют. Французы считают, что португальцы жидковаты в коленках, а раз так, то и попытаться не грех.

— А португальцы и впрямь жидковаты? — поинтересовался Шарп.

Еще одно ядро, упав на отрог, оставило после себя обожженную траву и пару дымящихся клочков земли. Французы, покрасовавшись перед неприятелем, вернулись на позиции.

— Насчет португальцев узнаем, если французы решатся напасть, — мрачно сказал Хоган и тут же улыбнулся. — Придете сегодня на ужин?

— Сегодня? — удивился Шарп.

— С Лоуфордом я уже поговорил, и он согласен отпустить вас, если французы не полезут. В шесть часов, Ричард. В монастыре. Знаете где?

— Нет, сэр.

— Пойдете на север. Увидите высокую каменную стену. Найдете в ней брешь, пройдете через рощицу до тропинки. Дальше по ней, пока не увидите крыши. Нас будет трое.

— Трое? — Шарп нахмурился, заподозрив неладное.

— Да, трое. Вы, я и майор Феррейра.

— Феррейра! — воскликнул Шарп. — И с какой же стати нам надо ужинать с этим слизняком?

Хоган вздохнул:

— Вам не приходило в голову, Ричард, что те две тонны муки могли быть взяткой? Платой за весьма ценную информацию?

— Вы так считаете?

— Так утверждает Феррейра. Верю ли я ему? Не знаю. Но в любом случае, Ричард, он сожалеет о случившемся и хочет наладить отношения. Идея с ужином его, и должен сказать, я считаю, он поступил как порядочный человек. — Не заметив признаков воодушевления, майор вздохнул. — Ну же, Ричард, подумайте сами, к чему нам ссориться с союзниками?

— Ни к чему, верно?

— Итак, в шесть часов, — твердо сказал Хоган. — И постарайтесь сделать вид, что вам приятно его общество. — Ирландец улыбнулся и зашагал прочь, к группе офицеров, определявших расположение полков.

Оставшись один, Шарп пожалел, что не придумал подходящего предлога, чтобы отвертеться от ужина. Дело было не в Хогане, а в португальце, которого капитан уже зачислил в предатели. На душе стало совсем погано. Он сидел на траве, тупо глядя перед собой, туда, где ветер шуршал в кустах, под которыми шестидесятитысячная армия собиралась с силами, чтобы взять хребет Буссако.

Остаток дня Шарп провел за сверкой ротных документов, в чем ему помогал ротный писарь Клейтон, имевший неприятную привычку читать вслух то, что пишет.

— «Исайя Танг… умер», — пробормотал он себе под нос, после чего подул на чернила. — А у него вдова осталась, сэр?

— Не думаю.

— Я потому спрашиваю, сэр, что мы задолжали ему четыре шиллинга и шесть полупенни.

— Запиши в ротный фонд.

— Если бы мы их еще и получили, — мрачно заметил Клейтон.

В ротный фонд поступали деньги, недополученные убитыми и умершими. Набиралось немного, и тратили их на бренди или отдавали ротным женам в качестве платы за стирку. Некоторые из этих жен уже были здесь и, присоединившись к десяткам других гражданских, с любопытством наблюдали за французами. Вообще-то, всем штатским было приказано отправиться на юг, к Лиссабону, под защиту оборонительной линии Торрес-Ведрас, но многие остались, не вняв распоряжениям властей, о чем свидетельствовало присутствие на хребте десятков португальцев. Некоторые из зрителей принесли хлеб, сыр и вино и теперь сидели группками за нехитрой трапезой, обмениваясь впечатлениями и указывая на французов. Шарп заметил среди них и с десяток монахов, причем босоногих.

— А почему они не носят обуви? — поинтересовался Клейтон.

— Кто их знает.

Клейтон неодобрительно посмотрел на монаха, присоединившегося к одной из небольших компаний.

— Dejeuner a la fourchette, — фыркнул он.

— Де… жу… чего? — не понял Шарп.

— Обед с вилкой, — пояснил писарь, служивший некогда лакеем в большом доме и знавший немало любопытных и чудных фактов из жизни мелкопоместного дворянства. — Это у них так называется, сэр, у господ. Когда не хотят сильно тратиться, то дают гостям еду и вилку — гуляйте, мол, по садику, нюхайте цветочки. То-то смеху… — Он бросил недовольный взгляд на монахов. — Чертовы паписты… Им что, обуть нечего?

Вообще-то, люди в сутанах были братьями ордена Босоногих кармелитов, и двое из них с самым серьезным видом рассматривали девятифунтовую пушку.

— Вы бы посмотрели, сэр, что у них в самом монастыре творится, — продолжал Клейтон. — Алтарь в одной часовне покрыт деревянными сиськами.

Шарп удивленно посмотрел на писаря:

— Чем покрыт?

— Деревянными сиськами, сэр. И так раскрашены, что от настоящих и не отличишь. С сосками и всем прочим. Я там был сегодня, и мне часовой показал. Глазам своим не поверил! Наверное, все дело в том, что до настоящих эту братию не допускают, так они обходятся чем могут. Дальше что будем смотреть, сэр?

— Сделай-ка ты мне лучше чашку чая, — ответил Шарп.

Чай он пил на вершине хребта. Никаких приготовлений к наступлению со стороны французов не наблюдалось. Численность войска заметно увеличилась к концу дня, так что местность буквально кишела солдатами, заполнившими едва ли не все пространство между деревнями. Ближе к хребту артиллеристы складывали ядра у только что установленных батарей. Месторасположение батарей указывало, где именно французы будут атаковать — если вообще будут, — и Шарп уже сделал вывод, что его полк, скорее всего, окажется чуть в стороне от главного удара, целью которого будет южная дорога, уже заваленная деревьями, дабы не дать противнику втащить пушки на вершину. Еще больше орудий группировалось вблизи дороги у северной оконечности хребта. Скорее всего, французы планировали нанести два удара, и Шарп уже знал, как это будет выглядеть: огромные колонны, наступающие под барабанный бой в расчете сокрушить своей мощью англо-португальскую оборону. Зрелище, что и говорить, впечатляющее, и не имеющие опыта войска вполне могли поддаться панике. Шарп посмотрел налево, туда, где расположились офицеры португальских полков. Выдержат ли они? В последние месяцы португальская армия подверглась реорганизации, но страна переживала третье вторжение за три года, и пока никто еще не мог сказать, что за это время она покрыла себя славой.

В конце дня провели строевой смотр, а потом Шарп отправился на ужин. Пройдя сотню шагов, он увидел высокую каменную стену, за которой покачивались высокие деревья. Для облегчения прохода солдаты проделали в ней несколько брешей, и Шарп, протиснувшись в одну из них, оказался в лесу. После недолгих поисков он обнаружил ведущую вниз тропинку, вдоль которой стояли, на равном расстоянии одно от другого, непонятного назначения кирпичные строения, каждое размером с садовый сарайчик. Шарп, остановившись, заглянул через зарешеченную дверь первого. В тесном помещении стояли большие глиняные статуи, изображавшие столпившихся вокруг полуголого мужчины женщин. Присмотревшись, Шарп увидел терновый венок и понял, что мужчина не кто иной, как Иисус, а сами строения, должно быть, есть часть монастыря. Статуй было много, причем самых разных, и кое-где компанию им составляли коленопреклоненные женщины в платках. В одной каморке симпатичная девушка, склонив голову, слушала пылкую речь португальского офицера, который смущенно замолчал, заметив проходящего мимо чужака, но снова обрушил на беднягу ураган красноречия, как только Шарп скрылся из виду.

К самому монастырю вели каменные ступеньки. У входа росла древняя скрюченная олива, к веткам которой были привязаны с полдюжины лошадей. Два красномундирника несли караульную службу. На Шарпа они не обратили внимания, и он, нырнув под арку, оказался в сумрачном коридоре с дверями по обе стороны, покрытыми плотным слоем пробки. Заглянув в первую, капитан увидел полкового костоправа в рубашке с засученными рукавами. Тот точил скальпель.

— Готов обслужить, — бодро приветствовал он Шарпа.

— Не сегодня, сэр. Вы не знаете, где найти майора Хогана?

— В конце коридора, последняя дверь справа.

Ужин никому не доставил удовольствия. Сидели в маленькой келье, обитой пробкой по случаю приближения холодов. Ели рагу из козлятины, бобы, грубый хлеб и сыр. Вина было много. Хоган изо всех сил старался завязать и поддержать разговор, но Шарпу нечего было сказать майору Феррейре, который, в свою очередь, ни словом не упомянул о стычке на холме, где Шарп спалил телеграфную башню. Португалец предпочел завести рассказ о Бразилии, где он одно время командовал фортом в каком-то поселении.

— Прекрасные женщины! — воскликнул Феррейра. — Лучше я не видел. Самые прекрасные в мире!

— Включая рабынь? — спросил Шарп.

Хоган, поняв, что он хочет повернуть разговор на брата майора, закатил глаза.

— Рабыни — самые восхитительные! И такие послушные.

— Ну, выбирать-то особенно не приходится, — хмуро заметил Шарп. — Вряд ли ваш брат давал им много воли, а?

Хоган попытался вмешаться, но Феррейра остановил его движением руки:

— Мой брат? Что вы хотите этим сказать, мистер Шарп?

— Он ведь торговал рабами?

— Мой брат много чем занимался. В детстве его били за то, что он не был набожным, как того хотелось бы учившим нас монахам. Набожным он так и не стал. Отец бил его, потому что он не желал читать его книжки, но битье не помогло — он так и не проникся любовью к чтению. Ему больше нравилось носиться с детьми наших слуг. В конце концов нашей матери это надоело, и она, не в силах больше терпеть его проказы, отправила его в монастырь Санту-Эшпириту. Там из него тоже пытались выбить непослушание и дерзость, но мой брат сбежал. Ему тогда было тринадцать. Он вернулся через шестнадцать лет. Богатый и уверенный в себе. И уже никому, мистер Шарп, не позволено поднимать на него руку.

— Однако ж я его побил.

— Ричард! — Хоган укоризненно покачал головой.

Не обращая внимания на Хогана, Феррейра уставился на Шарпа через стол.

— Мой брат этого не забыл, — негромко произнес он.

— Но ведь все уже улажено, — вмешался Хоган. — Произошло недоразумение. Принесены извинения. Попробуйте-ка вот этот сыр. — Он пододвинул португальцу тарелку и повернулся к Шарпу. — Мы с майором сегодня допрашивали дезертиров.

— Французов?

— Господи, конечно нет. Португальцев. — Хоган объяснил, что после падения Алмейды десятки солдат размещавшегося в крепости гарнизона вступили в созданный французами Португальский легион. — Похоже, они поступили так только для того, чтобы оказаться поближе к нам и дезертировать. Только сегодня вечером пришло более тридцати человек. И все говорят одно и то же: французы атакуют утром.

— Вы им верите?

— Думаю, они говорят то, что знают. Но знают ли они правду? Так или иначе, приказ был готовиться к выступлению утром. Разумеется, никто не в курсе, какое решение примет Массена завтра.

— Мсье Массена, — язвительно усмехнулся Феррейра, — слишком занят любовницей, чтобы думать о сражении.

— Любовницей? — спросил Шарп.

— Его любовнице, мадемуазель Генриетте Лебертон, всего лишь восемнадцать, — объяснил Хоган. — Самому же Массена… сколько? Пятьдесят один? Нет, пятьдесят два. Ничто не отвлекает старика лучше, чем свежая женская плоть. Так что мадемуазель Лебертон — наш ценнейший союзник. Правительству его величества следовало бы платить ей жалованье. Например, гинею за ночь, а?

После обеда Феррейра настоял на том, чтобы показать британцам тот самый алтарь с деревянными грудями, который произвел столь глубокое впечатление на Клейтона. С десяток свечей освещали странные предметы, дюжины других уже сгорели и расплылись восковыми лужами.

— Женщины приносят эти груди, чтобы исцелиться от болезней, — объяснил Феррейра. — Женских болезней. — Он зевнул, достал из кармашка жилета часы и покачал головой. — Мне пора возвращаться. Думаю, стоит лечь пораньше. Противник может атаковать на рассвете.

— Будем надеяться, — сказал Хоган.

Феррейра перекрестился, склонил голову перед алтарем и ушел. Когда звук его шагов стих в конце коридора, Шарп повернулся к майору:

— Ну и на кой черт это все понадобилось?

— Что понадобилось?

— Ужин!

— Он всего лишь демонстрировал дружелюбие. Хотел показать, что не держит зла. Что обид не осталось.

— Он также сказал, что его брат ничего не забыл.

— Не забыл, но ему дали понять, что конфликт следует считать исчерпанным. Это и вас касается.

— Не верю я им. Ни одному, ни другому, — бросил Шарп и отступил в сторону, потому что дверь распахнулась и в маленькое помещение ввалилась веселая толпа британских офицеров.

И только один был не в форме. Лорд Веллингтон скользнул взглядом по капитану, но, кажется, не узнал его и обратился к Хогану:

— Пришли помолиться, майор?

— Нет, милорд, просто показываю капитану Шарпу местные достопримечательности.

— Сомневаюсь, что мистера Шарпа заинтересуют копии, — сказал Веллингтон. — Думаю, он видел настоящих побольше каждого из нас, а? — Генерал произнес это добродушно, но чуткое ухо уловило бы насмешливую нотку. — Слышал, мистер Шарп, вы тут отличились три дня назад. Выполнили свой долг, не так ли?

Шарп растерялся, смущенный сначала внезапной переменой тона, а потом и заявлением, прозвучавшим несколько странно на фоне недавних упреков Хогана.

— Надеюсь, милорд, — осторожно ответил он.

— Нельзя оставлять французам продовольствие. — Генерал повернулся к деревянным грудям на алтаре. — И я хотел бы, чтобы все твердо себе это уяснили. — Последние слова прозвучали достаточно резко, чтобы офицеры подтянулись и посерьезнели. Но уже в следующую секунду Веллингтон улыбнулся и кивнул в сторону алтаря. — Не вполне представляю такую экспозицию в соборе Святого Павла, а вы, Хоган?

— Полагаю, милорд, они бы немного его оживили.

— И то верно. Надо будет попросить декана подумать над этим вопросом. — Он отрывисто, по-лошадиному, хохотнул и снова повернулся к Хогану. — От Транта новости есть?

— Нет, милорд.

— Будем надеяться, что это уже хорошие новости. — Генерал кивнул майору, снова проигнорировав Шарпа, и вышел из комнаты. Гости последовали за ним.

— Что еще за Трант? — спросил Шарп.

— Тут неподалеку есть объездная дорога. Мы выставили там конный часовой пост, усиленный несколькими португальцами. Старший — полковник Трант. У него строгий приказ — немедленно известить нас, если заметит неприятеля, но пока вестей нет. Может быть, Массена просто не знает об этой дороге. Если он думает, что единственная дорога на Лиссабон проходит через этот холм, то ему ничего не остается, как идти на штурм. Похоже, все указывает на то, что он атакует.

— И возможно, на рассвете, — добавил Шарп, — так что надо хоть немного поспать. — Он ухмыльнулся. — Так что, кто из нас был прав насчет Феррагуса?

Хоган усмехнулся в ответ:

— Знаете, Ричард, джентльмену не пристало так злорадствовать.

— Но откуда Веллингтон узнал?

— Думаю, Феррейра нажаловался. Он, правда, сказал, что ни к кому не обращался, но… — Хоган пожал плечами.

— Этому мерзавцу доверять нельзя. У вас есть парни для грязных дел. Пусть бы прирезали его потихоньку.

— Для такого грязного дела у меня только один кандидат, — вздохнул Хоган, — но и ему пора спать. Так что спокойной ночи, Ричард.

Было еще не поздно, наверное около девяти, но небо уже потемнело, и температура резко упала. Западный ветер принес холодок с далекого моря, между деревьями несмело поднимался туман. Шарп возвращался по знакомой тропинке мимо каменных будок с чудными статуями. Большая часть армии стояла на хребте, оставшиеся расположились вокруг монастыря, и свет их костров еще просачивался в лесок, постепенно слабея по мере того, как Шарп поднимался выше. Его громадная тень, прыгавшая поначалу по стволам, растворилась в темноте. На вершине разводить костры не разрешалось — Веллингтон не хотел, чтобы французы определили места концентрации сил противника. Впрочем, на взгляд Шарпа, они и без того уже все выяснили. Туман сгущался. Из-за окружавшей монастырь стены доносилось пение, но самыми громкими звуками оставались его собственные шаги по выстланной иголками тропе. Вот и последняя из кирпичных будок. Неверный огонек свечи призрачно мерцал за серой пеленой тумана. Заметив коленопреклоненного монаха, Шарп хотел было поздороваться, но потом решил не отвлекать человека от молитвы. Он уже прошел мимо, когда монах резко повернулся, прыгнул и схватил Шарпа за ногу, чуть ниже левого колена. В тот же миг из-за будки выскочили еще двое, и один врезал дубинкой ему в живот. Капитан тяжело рухнул на землю, повернулся, пытаясь вытащить саблю, однако двое нападавших схватили его за руки и затащили в святилище. Места из-за статуй было мало, и один из них отбросил несколько свечей. Другой выхватил из ножен саблю Шарпа и отшвырнул на тропинку. Тем временем монах сдвинул закрывавший лицо капюшон.

Это был Феррагус. Высокий, плотный, здоровенный, он казался еще больше из-за распиравшей его злобы. Шарп попытался подняться, но один из подручных Феррагуса пнул стрелка в плечо.

— Ты мне задолжал, — прохрипел Феррагус. — Много-много денег. Хочешь сейчас рассчитаться?

Шарп молчал. Ему было нужно какое-то оружие. В кармане лежал складной нож, но он знал, что не успеет его достать и уж тем более раскрыть.

— Сколько у тебя при себе? — спросил Феррагус. Шарп не ответил. — Или предпочитаешь драться? — продолжал португалец. — На кулаках, а, капитан? Один на один?

Шарп ответил коротким проклятием. Громила улыбнулся, сказал что-то своим подручным по-португальски, и те принялись обрабатывать лежащего капитана. Шарп спрятал лицо и подтянул колени, защищая живот. Он уже догадался, что будет дальше: отделают так, что шевельнуться не сможешь, и оставят на милость Феррагусу. Исполнению плана, однако, мешала теснота заполненного статуями помещения. Шарп попытался схватить одного из португальцев за ногу, но получил пинок в лицо и завалился на коленопреклоненную статую Марии Магдалины. Глиняное колено треснуло и раскололось, а в руке Шарпа оказался осколок в фут длиной и с заостренным концом. Он ткнул самодельным оружием в ближайшего врага, целя в пах, тот увернулся, и острие скользнуло по бедру. Португалец хрюкнул от боли. Шарп поднялся и, наклонив голову, боднул раненого в живот. Второй португалец саданул ему кулаком в нос и влепил коленом по ребрам, однако капитан успел выбросить руку с глиняным кинжалом, и скулу громилы прочертила кровавая полоса. В следующий момент удар в затылок отправил его в нокдаун, и Шарп рухнул на колени Иисусу. Феррагус выгнал помощников из святилища, освобождая пространство для маневра. От хука в висок зазвенело в голове. Шарп обхватил Сына Божьего за шею и резко оттолкнул. Глиняная голова отвалилась. Португалец провел короткий боковой слева, но Шарп уклонился, вскочил и впечатал голову вместе с терновым венцом в мерзкую физиономию. Орудие развалилось на части, острые края оставили на щеках великана глубокие порезы. Феррагус попятился. Шарп прорвался к выходу, рассчитывая найти саблю, и тут за дверью на него набросились сразу двое. Он ухитрился вывернуться, получил пинок в живот, согнулся, хватая ртом воздух, и упал.

Феррагус, вывалившись наружу, приказал поднять англичанина.

— Ты даже не можешь драться. Ты слаб.

Град ударов обрушился на капитана, коротких, резких, плотных. Со стороны могло показаться, что в них нет силы, но Шарпу казалось, его лягает конь. Феррагус начал с живота, потом обработал ребра и раскроил щеку. Во рту появился вкус крови. Он пытался вырваться, но португальцы держали крепко. Сознание то уходило, то возвращалось. Кулак смял горло, и Шарп захрипел. Громила рассмеялся:

— Брат сказал, чтобы я не убивал тебя, но почему бы и не убить? Кто тебя хватится? — Он плюнул капитану в лицо и приказал подручным отойти. — Что ж, посмотрим, как умеет драться англичанин.

Португальцы опустили руки и отступили. Шарп пошатнулся, сплюнул кровь, моргнул. Саблю было не достать, и даже если бы он дотянулся до нее, у него, наверное, не хватило бы сил поднять ее. Феррагус улыбнулся, видя его слабость, и шагнул вперед. Шарпа повело в сторону, он вытянул руку, удерживая равновесие, и наткнулся пальцами на камень. Не сознавая, что делает, он сжал его и, когда Феррагус ударил, инстинктивно вскинул руку. Кулак врезался в камень. Что-то хрустнуло. Португалец сморщился от боли, отступил и удивленно посмотрел на разбитые в кровь костяшки. Шарп попытался перейти в наступление, но его толкнули в грудь.

— Ну, теперь ты покойник! — прошипел Феррагус.

Боль только укрепила его в желании забить англичанина до смерти. Начал он с того, что нацелился Шарпу в пах, но тот ухитрился подставить бедро. Португалец приготовился повторить попытку, и тут за спиной у него появился свет.

— Что здесь происходит? — прогремел чей-то голос. — Всем стоять!

Два или три человека бежали по тропинке. Должно быть, они услышали что-то, но ничего не видели из-за темноты и тумана. Феррагус дожидаться их не стал. Он сделал знак своим людям, и три португальца, бросив жертву, исчезли за деревьями. Шарп свернулся на земле, стараясь выдавить боль из ребер и живота. Кровь шла из носа, пузырилась на губах. Рядом возник фонарь.

— Сэр? — спросил сержант с синими кантами профоса, армейского полицейского.

— Я в порядке, — прохрипел Шарп.

— Что случилось?

— Воры. Кто такие, не знаю. Просто воры. Черт… Помогите мне подняться.

Двое подняли его. Сержант подобрал саблю и кивер:

— Сколько их было?

— Трое. Ублюдки… удрали…

— Вам надо показаться врачу, сэр. — Сержант моргнул, подняв фонарь к лицу Шарпа. — У вас…

— Нет. — Капитан вложил саблю в ножны, натянул кивер на разбитую голову и прислонился к стене. — Все в порядке.

— Если хотите, мы отведем вас к монастырю.

— Нет. Я иду в роту.

Шарп поблагодарил своих спасителей, пожелал им спокойной ночи, постоял еще немного, восстанавливая силы, доковылял до стены и побрел в расположение роты. Полковник Лоуфорд поставил палатку рядом с новой дорогой, проложенной вдоль хребта. Клапан был откинут, в пламени свечи поблескивали серебро и хрусталь. Услышав оклик часового и невнятный ответ капитана, Лоуфорд приподнялся со стула и громко крикнул:

— Шарп, это вы?

Пройти мимо, притворившись глухим, не было никакой возможности, поэтому Шарп после секундного колебания повернул к палатке командира:

— Так точно, сэр.

— Проходите. Выпейте бренди.

Лоуфорд был не один, компанию ему составляли майоры Форрест и Лерой и лейтенант Слингсби. Все сидели в шинелях — вместе с последним светом дня ушла и жара, а наступившая ночь принесла с собой даже не осеннюю прохладу, а настоящий зимний холод.

Форрест подвинулся, освобождая место на служивших скамейкой деревянных ящиках из-под боеприпасов, и удивленно уставился на Шарпа:

— Что это с вами?

— Споткнулся, сэр. Споткнулся и упал. — Голос прозвучал глухо, и Шарп, отвернувшись, сплюнул сгусток крови.

— Споткнулись? — Лоуфорд смотрел на капитана с нескрываемым ужасом. — У вас нос разбит.

— Сейчас уже лучше, сэр.

Шарп шмыгнул носом и, вспомнив про белый платок, снятый с башни телеграфной станции, вытащил его из кармана. Пачкать столь изысканную вещь кровью было жаль, но он все же утерся, моргнув при этом от боли и заметив глубокую царапину на правой руке, оставленную, наверное, глиняным кинжалом.

— Так, значит, споткнулись? — эхом полковнику повторил Лерой.

— Тропинку плохо видно, сэр.

— И под глазом синяк, — заметил Лоуфорд.

— Если будете плохо себя чувствовать, капитан, — встрял Слингсби, — я с удовольствием возьму на себя командование ротой. — Лейтенант раскраснелся и вспотел — похоже, немало залил за воротник. Выжидающе посмотрев на полковника, он нервно хохотнул и добавил: — Почту за честь, сэр.

Шарп пронзил наглеца убийственным взглядом.

— Ничего, бывало и хуже, — холодно заметил он, — например когда мы с сержантом Харпером французского «орла» захватили.

Слингсби фыркнул, явно задетый враждебным тоном капитана, а другие офицеры смущенно опустили глаза.

Лоуфорд попытался смягчить ситуацию.

— Выпейте-ка бренди, Шарп, — предложил он и, наполнив стакан из графина, подтолкнул его через стол. — Как майор Хоган?

Сидеть было тяжело. Болело все тело. Ребра горели, как воткнутые в грудь полоски раскаленного железа. Шарп не сразу понял вопрос и ответил только после паузы:

— Он спокоен, сэр.

— Да, хорошо бы все так и было. А Пэр? Вы его видели?

— Пэр? — спросил, слегка запнувшись, Слингсби и, проглотив остатки бренди, тут же налил себе еще.

— Лорд Веллингтон, — объяснил Лоуфорд. — Вы его видели, Шарп?

— Видел, сэр.

— Надеюсь, заверили в моем почтении?

— Конечно, сэр, — соврал Шарп и поневоле добавил к одной лжи другую: — Он тоже просил передать вам привет.

— Как любезно с его стороны. — Полковник заулыбался. — И что же? Тоже думает, что французы полезут завтра?

— Генерал ничего не сказал, сэр.

— Может, их туман остановит, — заметил майор Лерой, выглядывая из палатки.

— Или, наоборот, ободрит, — возразил Форрест. — В тумане нашим артиллеристам труднее целиться.

Лерой снова посмотрел на Шарпа:

— Не думаете, что надо показаться врачу?

— Нет, сэр, — соврал Шарп. Ребра нестерпимо болели, голова раскалывалась, да вдобавок ко всему еще и верхний зуб зашатался. Боль собралась в животе, ныло бедро, терзала злость. Он заставил себя переменить тему: — Майор Хоган полагает, что французы ударят утром.

— Значит, нам надо быть наготове, — отозвался Лоуфорд, намекая, что пора расходиться. Офицеры, поняв намек, поднялись и, поблагодарив полковника, стали выходить. Лоуфорд взял Шарпа за руку. — Вы не задержитесь на минутку?

Слингсби, явно хвативший лишнего, допил остававшееся в стакане бренди, щелкнул каблуками.

— Спасибо, Уильям, — сказал он, подчеркивая особые отношения с полковником.

— Спокойной ночи, Корнелиус. — Подождав, пока гости выйдут и скроются в тумане, Лоуфорд повернулся к Шарпу. — Слингсби немного перебрал. С другой стороны, накануне первого боя человеку не помешает укрепить дух. Садитесь, капитан, садитесь. Выпейте еще. — Он тоже взял стакан. — Вы действительно упали? Выглядите так, словно побывали на войне.

— Темень, сэр. Просмотрел ступеньку и… вот…

— Надо быть внимательнее, Шарп. — Лоуфорд наклонился к свече, чтобы прикурить сигару. — Похолодало, да? — Он подождал ответа, но Шарп упорно молчал, и полковник вздохнул. — Хотел поговорить с вами… — он затянулся, выпустил струю дыма, — о новых офицерах. Как Айлифф? По-моему, неплох, а?

— Он еще только прапорщик, сэр. Продержится годик, может, и подрастет.

— Мы все когда-то были прапорщиками, а посмотрите, какие могучие дубы вырастают из крохотных желудей.

— Он еще слишком маленький желудь.

— Его отец, Шарп, мой друг. У него ферма и несколько акров возле Бенфлита. Просил присмотреть за сыном.

— Я за ним присмотрю, сэр.

— Не сомневаюсь. — Лоуфорд попыхтел сигарой. — А как насчет Корнелиуса?

— Корнелиуса? — переспросил Шарп, затягивая время, чтобы обдумать ответ.

Он прополоскал рот бренди, сплюнул, потом выпил. Стало вроде бы полегче.

— Да, как дела у Корнелиуса? Надеюсь, пришелся ко двору?

— Ему еще много чему надо научиться, — осторожно сказал Шарп.

— Конечно надо. Конечно. Но я хотел, чтобы он был именно при вас.

— Почему, сэр?

— Почему? — Прямой вопрос застиг Лоуфорда врасплох, но уже в следующий момент полковник помахал сигарой, как бы говоря, что ответ очевиден. — Думаю, он отличный парень. К тому же, буду откровенен с вами, Шарп, я не уверен, что Ноулз обладает необходимыми для стрелкового командира качествами.

— Он хороший офицер, — не согласился Шарп и покачал головой, о чем тут же пожалел — боль от ребер ударила прямо в сердце.

— Несомненно, несомненно! — торопливо уверил его Лоуфорд. — И характер замечательный. Но стрелки ведь ребята ушлые, верно? Вы — выжлятники! Я хочу, чтобы легкая рота была отважной, дерзкой, наглой! Агрессивной! Умной! Чтобы люди на лету все ловили! — Перечисление необходимых стрелку качеств сопровождалось ударами кулаком по столу, отчего стаканы и приборы каждый раз подскакивали и дребезжали. Впрочем, поняв, очевидно, что ум плохо сочетается с наглостью и агрессивностью, Лоуфорд остановился. Секунду-другую он молчал, подыскивая какое-то более подходящее слово, затем продолжил, так его и не найдя: — На мой взгляд, у Корнелиуса все эти качества есть, и я рассчитываю, что вы их в нем проявите. — Полковник снова взял паузу, но реакции Шарпа не последовало, и он заметно растерялся. — Суть дела в том… В общем, ему кажется, что вы его недолюбливаете.

— Так многие считают, — проворчал Шарп.

— Неужели? — Лоуфорд изобразил удивление. — Хотя… наверное, да. Не все ведь знают вас так хорошо, как я. — Он затянулся. — А вы скучаете по Индии?

— Индия… — Вопрос мог содержать в себе подвох, и Шарп осторожничал. Когда-то, когда Лоуфорд был еще лейтенантом, а он сам рядовым, они вместе служили в Индии. — Вообще-то, мне там нравилось.

— В Индии немало полков, где требуются опытные офицеры, — как бы между прочим заметил Лоуфорд, и Шарп понял — его предали. Слова полковника могли означать только одно: от него хотят избавиться. Он промолчал, а Лоуфорд как будто и не заметил, что сказал что-то обидное. — Значит, я могу уверить Корнелиуса, что все в порядке?

— Так точно, сэр, — подтвердил Шарп и поднялся. — Мне надо идти, сэр. Хочу проверить пикеты.

— Конечно, ступайте и проверьте, — не скрывая разочарования исходом разговора, бросил Лоуфорд. — Нам нужно почаще общаться.

Шарп натянул помятый кивер и вышел из палатки в туманную ночь. Перебравшись через вершину, он стал спускаться по восточному склону. Далеко внизу растянулись размазанной цепочкой огни французского лагеря. Пусть приходят, думал он. Пусть лезут. Его распирало от злости, и злость эта требовала выхода. Не убил Феррагуса, так отвести бы душу на лягушатниках. За спиной послышались шаги, но Шарп не обернулся:

— Что нового, Патрик?

— А что с вами, сэр? — Харпер, должно быть, увидел капитана у палатки Лоуфорда и последовал за ним оттуда.

— Чертов Феррагус. С ним были еще двое.

— Хотели вас убить?

Шарп качнул головой:

— И им это почти удалось. Если бы не профосы…

— Профосы! А я-то ломал голову, зачем они нужны! И как мистер Феррагус?

— Я ему врезал, но слабо. Он меня отделал. Сильно отделал.

— А полковнику что сказали?

— Что упал.

— Тогда я так ребятам и объясню, когда они увидят утром, что вы краше, чем всегда. И уж завтра мистера Феррагуса мы не пропустим. Думаете, вернется?

— Нет, удрал.

— Ничего, мы его найдем, сэр. Обязательно разыщем.

— Только не завтра. Завтра будем заняты. Майор Хоган считает, что лягушатники полезут утром.

С этой приятной мыслью они и сели у палатки, слушая доносящееся со стороны невидимого в темноте лагеря пение. Где-то гавкнул пес, его тут же поддержали десятки других, что вызвало сердитые окрики. Постепенно лай утих, собачонки унялись, и только одна продолжала надрываться, пока кто-то не принял решительные меры. Сухой треск мушкета или пистолета — и тишина.

— Давно пора, — пробормотал Харпер.

Шарп молчал, глядя на расплывающиеся в тумане пятнышки далеких костров.

— Так что будем делать с мистером Феррагусом? — спросил сержант. — Не спускать же такое с рук?

— Если проиграем завтра, — ответил Шарп, — то отступать будем через Коимбру. Он там живет.

— Тогда мы его там и найдем, — кивнул Харпер. — И воздадим по заслугам. А если победим? Куда тогда?

— Бог его знает. — Шарп кивнул в сторону скрытой туманом долины с тысячью огоньков. — Наверное, пойдем за этими гадами в Испанию. Будем там драться.

И драться, и драться, и драться. Месяц за месяцем, год за годом, до скончания времен. Но начнется это завтра с того, что шестьдесят тысяч французов попытаются взять хребет.

Завтра.

Маршал Ней, заместитель командующего французской армией, пришел к выводу, что на хребте собрались все неприятельские силы. Костров не было, ничто не выдавало их присутствия, но Нею это и не требовалось. Он знал, что они там. Солдатское чутье. Затаились. Приготовились. Только и ждут, что французы полезут вверх — навстречу смерти. А почему бы и не доставить им такое удовольствие? Бросить вперед «орлов», и пусть порубят этих мерзавцев на рагу. К сожалению, сам Ней такое решение принять не мог, а потому он вызвал адъютанта, капитана Д’Эсменара, и приказал разыскать маршала Массена.

— Скажите его высочеству, что противник к закланию готов. Пусть возвращается побыстрее. Пора воевать.

Капитану Д’Эсменару предстоял путь длиной в двадцать миль. Сопровождаемый двумя сотнями драгун, он достиг городка Тондела уже после наступления темноты. Над входом в дом, где разместился маршал, трепетало трехцветное знамя. Шесть часовых застыли у крыльца с мушкетами, примкнутые штыки которых отражали свет жаровни, силившейся отогнать внезапно нагрянувший холод.

Взбежав по ступенькам, Д’Эсменар постучал в дверь.

Тишина.

Он постучал еще раз. На этот раз за дверью послышался отчетливый женский смех, за которым последовал звонкий хлопок ладонью по тугой плоти. И снова смех.

— Кто там? — отозвался Массена.

— Донесение от маршала Нея, ваше высочество.

Маршал Андре Массена был герцогом Риволи и князем Эслингским.

— От Нея?

— Противник остановился. Они на хребте.

Женщина пискнула.

— Противник что?

— Остановился! — прокричал через дверь капитан. — Маршал полагает, что вам нужно вернуться.

В долине под хребтом Массена провел считаные минуты и, высказавшись в том смысле, что неприятель не остановится и сражаться не будет, спешно ускакал в Тонделу. Женщина сказала что-то… шлепок… хихиканье…

— Маршал Ней считает, ваше высочество, что они предлагают сразиться, — добавил адъютант.

— А вы кто? — спросил Массена.

— Капитан Д’Эсменар, ваше высочество.

— Служите у Нея?

— Так точно.

— Вы поужинали, Д’Эсменар?

— Никак нет, ваше высочество.

— Тогда идите в столовую и скажите моему повару, чтобы накормил вас. Я скоро буду.

— Слушаюсь.

Д’Эсменар затаил дыхание и приник к двери. Он услышал сопение, вздох… пружины кровати ритмично заскрипели.

— Вы еще здесь, капитан?! — прокричал князь Эслингский.

Д’Эсменар крадучись спустился по предательским ступенькам, приспосабливая шаги к ритму скрипящих пружин.

Потом он съел холодного цыпленка.

Потом ждал.

Педро и Луиш Феррейры всегда были близки. Луиш, старший, бунтарь по натуре, здоровяк, отличался большей сообразительностью, и если бы его не изгнали из семьи, если бы не отослали к монахам, которые били его и издевались над ним, если бы он сам не удрал из Коимбры, чтобы посмотреть мир, то вполне мог бы получить образование и стать ученым, хотя, надо признать, такой вариант в случае с Луишем представлялся маловероятным. Громадный, воинственный, задиристый, безразличный к чувствам окружающих, он предпочел другую судьбу и стал в результате Феррагусом. Он бороздил моря, убивал людей в Африке, Европе и Америке, видел, как акулы пожирают умирающих рабов, выброшенных за борт у бразильского берега, а потом вернулся домой, пришел к младшему брату, и они, такие разные, но такие близкие, обнялись. Они были братьями. Феррагус вернулся не с пустыми руками и мог бы без проблем открыть собственное дело и приобрести любую недвижимость в родном городе, однако Педро настоял, чтобы он пользовался его домом как своим собственным.

— Мой дом — твой дом, — заявил майор Феррейра, и хотя его супруга, возможно, имела на сей счет другое мнение, протестовать она не осмелилась.

Феррагус редко останавливался у брата, но в тот день, когда две армии сошлись лицом к лицу у Буссако, и после того, как Педро помог заманить капитана Шарпа в ловушку возле монастыря, он пообещал брату, что вернется в Коимбру и присмотрит за домом до прояснения ситуации. Горожан призывали покинуть город и укрыться в Лиссабоне, однако если французов остановят, то и бежать не придется. К тому же независимо от хода кампании на улицах уже было неспокойно, так что оставлять свои дома никому не хотелось. Богатый и видный особняк Феррейры, купленный еще за деньги от свалившегося на отца наследства, несомненно, привлек бы любителей поживиться чужим, если бы там не появился со своими людьми Феррагус, отправившийся в Коимбру сразу после неудачного нападения на наглеца-англичанина.

Дорога от хребта Буссако до города составляла меньше двадцати миль, но темнота и туман сдерживали путников, так что, когда они проскакали мимо величественных зданий университета, небо на востоке уже посветлело. Скрипнули ворота конюшни. Феррагус спешился, оставил лошадь и торопливо прошел в кухню, где погрузил раненую руку в чан с холодной водой. Нет, проклятый англичанин должен заплатить за это. Жизнью. Да, мерзавец должен сдохнуть. Вытирая кровь на щеках и скуле влажной тряпицей, Феррагус размышлял о несправедливости жизни. Неосторожное движение причинило боль, и он скривился, хотя эта боль не шла в сравнение с той неутихающей, пульсирующей, глубокой болью в пахе, что не позволяла забыть о схватке в святилище. В следующий раз, пообещал себе Феррагус, они будут драться на кулаках, и тогда ничто не помешает ему убить капитана, как он убивал других, изуродовать, превратить в окровавленное, хнычущее, жалкое существо. Шарп должен умереть. Феррагус поклялся в этом, и он знал: если не выполнит клятву, люди начнут считать, что он уже не тот, что он слабеет, теряет хватку.

Да, он уже не тот. Силы не те. Об этом позаботилась война. Многие из его жертв покинули Коимбру и ее окрестности и нашли убежище в Лиссабоне. Феррагус не сомневался, что положение рано или поздно поправится, да и острой нужды в деньгах пока не ощущалось. Он был богат, но ему нравилось, когда деньги работали, проходили через его руки, потому что не доверял банкам. Феррагусу нравилась земля, и большая часть составленного на работорговле состояния была вложена в виноградники, фермы, дома и мастерские. Ему принадлежали все бордели в Коимбре, и редкий студент местного университета жил в доме, принадлежащем кому-то другому. Да, Феррагус был богат, его богатство превосходило все детские мечты, но ведь денег никогда не бывает много. Феррагус любил деньги. Жаждал их. Лелеял их. Мечтал о них.

Он еще раз вытер подбородок и увидел, что с полотенца капает розовая вода. Капитан Шарп! Феррагус произнес имя вслух, ощущая боль во рту. Посмотрел на разбитую руку. Какие-то косточки, наверное, треснули, но он мог шевелить пальцами, так что все было не так уж плохо. Дверь в кухню вдруг отворилась. Феррагус обернулся и увидел гувернантку мисс Фрай, в ночной рубашке и шерстяном халате. В руке у нее была свеча. Увидев его, она вздрогнула, а узнав, повернулась, собираясь уйти:

— Извините, сеньор.

— Входите, — проворчал он.

Сара предпочла бы вернуться, но, услышав во дворе цокот копыт, подумала, что, может быть, майор Феррейра привез какие-то новости о французском наступлении.

— Вы ранены.

— Упал с лошади. А вы почему встали?

— Приготовить чай. Я приготавливаю его каждое утро. — Она взяла с полки чайник. — Позвольте спросить, сеньор, нет ли у вас новостей о французах.

— Французы — свиньи, и это все, что вам надо о них знать, так что готовьте свой чай и не забудьте про меня.

Сара поставила свечу, открыла плиту и бросила на угли щепки для растопки. Когда пламя занялось, она подложила дров. Дом уже просыпался, по коридорам, открывая ставни и шурша метлами, ходили слуги, однако в кухню никто не заглядывал. Сара подошла с чайником к чану с водой, но остановилась в нерешительности, заметив кровь.

— Принесу свежей из колодца, — сказала она.

Феррагус проводил ее взглядом. Мисс Сара Фрай символизировала все устремления его брата. Для майора Феррейры и его супруги английская гувернантка была достоянием столь же ценным, как прекрасный фарфор, хрустальные люстры или золоченая мебель. Сара служила подтверждением их хорошего вкуса, но Феррагус считал, что брат мог бы потратить деньги с куда большей пользой. Кто она такая? Типичная англичанка, заносчивая и холодная. И в кого она превратит Томаша и Марию? В маленькие самодовольные копии себя самой? Томашу вовсе ни к чему ни манеры, ни английский — мальчишка должен уметь постоять за себя. А Мария? Манерам ее могла бы и мать научить. Главное для женщины — красота, а все остальное не важно. Так думал Феррагус, что, впрочем, не помешало ему с самого начала заметить, что мисс Фрай — хорошенькая. И не просто хорошенькая, а красивая. С белой кожей, светлыми волосами, голубоглазая, высокая, элегантная.

— Сколько вам лет? — спросил он, когда она вернулась в кухню.

— А вас это касается, сеньор?

Феррагус улыбнулся:

— Мой брат прислал меня сюда защищать вас всех. Надо же мне знать, кого я защищаю.

— Мне двадцать два, сеньор.

Сара опустила на плиту железный чайник, поставила рядом заварочный, чтобы фарфор нагрелся, и сняла жестянку с чаем. Больше делать было нечего, но она не любила сидеть без дела и, чтобы скоротать время, взялась чистить столовые приборы.

— Как Томаш и Мария, хорошо справляются? — осведомился у нее за спиной Феррагус.

— Когда стараются, — коротко ответила Сара.

— Томаш говорит, что вы его бьете.

— Конечно. Я ведь его гувернантка.

— Но Марию же вы не бьете.

— Мария не сквернословит, а я не люблю, когда при мне сквернословят.

— Томаш станет мужчиной, так что ему придется ругаться.

— В таком случае он научится этому от вас, сеньор, — заявила Сара, поворачиваясь и глядя ему в глаза. — А я учу его не выражаться таким образом в присутствии дам. Если он усвоит хотя бы это, значит от меня уже есть какая-то польза.

Феррагус фыркнул. Удивительно, она смотрела на него, не выказывая ни малейшего страха. Другие слуги в доме брата отводили глаза и прятались по углам, когда он проходил мимо, но эта англичанка вела себя дерзко. И все же она красива… Он поймал себя на том, что любуется четкой линией ее шеи, нарушенной выбившейся прядью золотистых волос. Какая же у нее белая кожа… такая нежная…

— Вы учите их еще и французскому. Зачем?

— Так желает супруга майора, потому что французский — язык дипломатии. Владение этим языком обязательный атрибут дворянина.

Феррагус снова фыркнул, выражая свое отношение к дворянству, потом пожал плечами:

— Язык по крайней мере пригодится, когда придут французы.

— Если французы придут, нас здесь быть уже не должно. Разве правительство не приказало всем уходить?

Феррагус пошевелил правой рукой и моргнул от боли.

— Ну, может быть, они и не придут. Если проиграют сражение.

— Сражение?

— Да. Ваш лорд Веллингтон сейчас в Буссако. Надеется, что французы его атакуют.

— Только бы атаковали. Я молюсь об этом, потому что он разобьет их.

— Возможно. А может, ваш лорд Веллингтон сделает то же самое, что сделал сэр Джон Мур при Ла-Корунье. Сразится, победит и сбежит.

Сара шмыгнула носом:

— Os ingleses por mar.

Англичане — для моря. В Португалии все придерживались этого мнения. Британцы — оппортунисты. Они ищут побед, но избегают возможных поражений. Приходят, воюют, но не остаются до конца. Os ingleses por mar.

Сара и сама боялась, что он прав, но признавать этого не желала.

— Вы сказали, что брат послал вас защищать нас? — спросила она, меняя тему.

— Да. Он сюда приехать не может. Должен оставаться с армией.

— Тогда мне придется полагаться на вас. Если французы придут, я не смогу здесь остаться.

— Не сможете остаться?

— Конечно нет. Я же англичанка.

— Я защищу вас, мисс Фрай.

— Рада слышать. — Она отвернулась, чтобы снять чайник.

Стерва, подумал Феррагус. Самодовольная английская стерва.

— Мне не наливайте, — сказал он и вышел из кухни.

И в этот момент откуда-то издалека донесся едва слышный звук, похожий на раскат грома. Звук этот то нарастал, то уходил, потом возвращался и постепенно усиливался. В рамах начали трястись стекла. Выглянув в окно, Сара увидела туман и поняла, что это не гром.

Это французы.

Пришел рассвет, и в Буссако заговорили пушки.

Глава третья

Шарпу не спалось. Сыро, холодно и больно. Ушибленные ребра превращались в ножи, стоило лишь немного повернуться, а когда он поднялся в предрассветном мраке после недолгого забытья, боль настоятельно потребовала снова лечь. Шарп ощупал ребра — что, если там не просто ушибы, а переломы? Правый глаз заплыл и наполовину закрылся.

— Проснулись, сэр? — раздался голос неподалеку.

— Умер, — ответил Шарп.

— Может, чая, сэр? — предложил Мэтью Додд, стрелок его роты, произведенный в капралы, пока Шарп был в отпуске.

Нашивку Додду дал Ноулз, и Шарп одобрил это решение.

— Спасибо, Мэтью.

Он наклонился, чтобы собрать для костра сырых веток и щепок, и поморщился от боли. Додд уже высек искру и теперь дул на разгоравшееся пламя.

— А что, костер разводить можно? — спросил капрал.

— Вчера вечером было нельзя, но в таком тумане кто его заметит? К тому же мне нужен чай, так что не сомневайся. —

Шарп подбросил в огонь свои ветки и выпрямился, слушая, как шипят и потрескивают новые язычки. Додд налил воды в чайник и бросил щепотку чайных листьев. Шарп добавил немного из своих запасов. Огонь разгорался.

— Сырое утро, — сказал Додд.

— Чертов туман, — пробормотал Шарп.

— Скоро смена.

Додд поставил чайник на огонь.

— Наверное, еще и полтретьего нет, — заметил Шарп.

Кое-где загорались огоньки, солдаты раскладывали костры, проступавшие в тумане желтоватыми пятнами, но большая часть армии еще спала. Шарп выставил пикеты на краю восточного склона, тем не менее проверять их не спешил.

— Сержант Харпер сказал, что вы вроде бы упали, сэр, — сказал Додд, поглядывая на разбитое лицо капитана.

— Да, поскользнулся на ступеньке. Опасная штука эти ступеньки. Особенно в темноте, когда скользко.

— У нас дома так Секстон разбился. — Додд пошевелил дрова, и взметнувшиеся языки выхватили из тьмы его сухощавые черты. — Полез на колокольню привязать новую веревку к большому колоколу и поскользнулся. Разбился насмерть. Поговаривали, будто кто-то его подтолкнул, потому что, мол, его женушка миловалась с другим.

— С тобой, Мэтью?

— Мистер Шарп! — воскликнул обиженно Додд. — Конечно нет!

Вода закипела быстро. Шарп зачерпнул чая жестяной кружкой и, поблагодарив капрала, направился к склону, в сторону французов. Спускаться он не стал, но нашел у дороги кряж, выступавший наподобие бастиона и протянувшийся на сотню шагов. Заканчивался кряж холмиком, где между булыжниками и полагалось находиться караульным. Подходя, капитан нарочно задел камень, чтобы дать о себе знать.

— Кто там? — Ответ последовал мгновенно, но иного Шарп и не ожидал, поскольку службу нес сержант Рид.

— Капитан Шарп.

— Пароль, — строго потребовал Рид.

— Глоток горячего чая, сержант, если не застрелите.

Рид не давал спуску, когда речь шла о соблюдении установленного порядка, однако даже педанта можно убедить сделать послабление, предложив вместо пароля чая.

— Пароль, сэр, Джессика, — укоризненно сказал он.

— Полковничья жена, а? Мистер Слингсби забыл меня предупредить. — Он передал Риду кружку. — Все тихо?

— Тихо, сэр. Ни звука.

Из темноты выступил прапорщик Айлифф. Формально старшим пикета был он, но по действующей процедуре все свои действия ему полагалось согласовывать с сержантом. Подойдя ближе, прапорщик изумленно уставился на Шарпа.

— Доброе утро, мистер Айлифф.

— Сэр!.. — испуганно выдавил мальчишка.

— Спокойно?

— Думаю, что да, сэр.

Айлифф никак не мог оторвать взгляд от капитанского лица. Не вполне понимая, что могло так изменить личность командира, он в то же время не решался спросить напрямую.

Восточный склон уходил вниз и терялся в темноте и тумане. Шарп опустился на корточки, моргнув от боли в ребрах, закрыл глаза и прислушался. Вверху, над ним, переговаривались солдаты, звякал чайник, потрескивал бодро оживающий костер. Лошадь ударила копытом о землю. Заплакал младенец. Все эти звуки его не касались. Он рассчитывал услышать что-то снизу, но там было тихо.

— До рассвета не полезут, — сказал Шарп.

В темноте французы просто не нашли бы дорогу наверх.

— А вы думаете, сэр, что полезут? — осторожно спросил Рид.

— Так говорят перебежчики. Как порох?

— При таком тумане? Нет, сэр, я бы на него не рассчитывал. — Рид нахмурился. — А вы ушиблись, сэр?

— Упал на ступеньках. Проявил неосторожность. Вы прочистите оружие на подъеме, а я предупрежу полк.

Шесть человек пикета несли службу с заряженными мушкетами и винтовками. За несколько часов порох вполне мог отсыреть и не загореться. На рассвете, перед побудкой, караульные засыплют свежего пороху и произведут по выстрелу, чтобы избавиться от старого заряда. Если не предупредить полк, люди могут подумать, что выстрелы оповещают об атаке неприятеля.

— Не усните здесь, — добавил он.

— Сэр, нас сменят после подъема? — поинтересовался Рид.

— Пару часов перехватите. Но прежде чем ложиться, поточите штыки.

— Думаете… — начал прапорщик Айлифф, однако закончить вопрос не успел.

— Чего ждать, того никто не знает, — ответил тем не менее Шарп, — но с тупым штыком в бой не ходят, мистер Айлифф. Покажите вашу саблю.

Айлифф, как и подобает офицеру стрелковой роты, носил легкую кавалерийскую саблю. Она была старая, купленная, наверное, задешево еще дома, с потемневшей гардой и потертой кожей на рукояти. Прапорщик подал оружие Шарпу, и тот провел пальцем сверху вниз по изогнутому клинку — сначала по острию, потом по тыльной стороне.

— В полумиле отсюда стоят португальские драгуны. Как посветлеет, сходите к ним, найдите кузнеца, дайте ему шиллинг и попросите наточить как следует. Этой саблей вы и кошку не освежуете.

Он вернул парнишке его клинок и вытащил свой.

Вместо легкой кавалерийской сабли Шарп носил кавалерийский палаш, длинный, прямой клинок, плохо сбалансированный и слишком тяжелый, зато надежный инструмент в сильной, мужской руке. Лезвие еще не затупилось, а вот острие не мешало бы поправить. На такие вещи, считал Шарп, денег жалеть не стоит.

Вернувшись в лагерь, он зачерпнул еще кружку чая, однако выпить не успел — трубач протрубил «подъем». Сигнал прозвучал глухо, потому что пришел из долины, где стояли французы, но уже через несколько мгновений ему ответили десятки горнов вдоль хребта.

— Подъем! Подъем! — прокричал майор Лерой и, увидев в тумане капитана, помахал рукой. — Доброе утро, Шарп! Чертовски холодно, а? Куда только подевалось лето!

— Я велел караульным разрядить мушкеты, сэр.

— Хорошо, буду иметь в виду. — Он зевнул. — Что это у вас? Чай?

— Я думал, сэр, американцы не пьют чая.

— Лояльные американцы пьют. — (Семья Лероя сбежала из Америки после победы тринадцати мятежных колоний.) — А вот бунтовщики, те поят чаем рыбу. — Он взял у Шарпа кружку, отпил глоток и скривился. — Фу! Вы что, сахаром не пользуетесь?

— Никогда.

Лерой попробовал еще и покачал головой:

— Боже, вкус, как у теплой конской мочи. — Тем не менее он осушил кружку до дна. — Привет, парни! Веселей! Строимся!

Сержант Харпер уже повел своих людей на смену караулу Рида. Из тумана донеслись выстрелы — дозорные пальнули в воздух. Лейтенант Слингсби, хотя и хватил лишнего накануне, выглядел свежо и держался бодрячком, как будто собирался нести службу у Виндзорского замка. Выйдя из палатки, он одернул мундир, поправил ножны и зашагал в сторону пикета.

— Вы почему меня не подождали? — крикнул он вслед Харперу.

— Это я сказал ему идти, — вмешался Шарп.

Слингсби обернулся. В выпученных глазах мелькнуло удивление.

— Доброе утро, Шарп! — Голос лейтенанта звучал до неприличия жизнерадостно. — Ну и ну! Изрядный же у вас фонарь! Надо было вчера приложить сырой бифштекс. Бифштекс! — Наверное, собственный совет показался Слингсби забавным, потому что он коротко хохотнул. — Как себя чувствуете? Надеюсь, лучше?

— Лучше б я сдох, — проворчал Шарп и отвернулся.

Полк уже выстраивался в шеренгу на вершине хребта. Стоять так ему предстояло долго — на случай внезапной атаки французов. Шарп, заняв место во главе роты, бросил взгляд на шеренгу, и на душе вдруг потеплело. Почти шестьсот человек, набранные из деревушек Южного Эссекса, Лондона и даже Ирландии, в большинстве своем воры, пьяницы, убийцы и дураки, но выкованные армией в солдат. Эти люди знали слабости друг друга, смеялись над шутками товарищей и считали свой полк лучшим в мире. Они, может быть, не были такими свирепыми, как коннахтские рейнджеры, расположившиеся левее, или такими модниками, как стоявшие севернее гвардейцы, тем не менее надежности, стойкости, гордости за себя и уверенности в своих силах им было не занимать.

По шеренге четвертой роты прокатились смешки, и Шарп понял — Хорас Пирс отпустил очередную шуточку.

— Разговорчики в строю! — прикрикнул он и тут же пожалел, что открыл рот, — боль напомнила о себе.

Правый фланг полка составляла португальская часть, а уже за ней находилась батарея португальских шестифунтовых орудий. Шарп считал их бесполезными, однако знал, что на позициях немало и девятифунтовиков, которые могли намесить немало каши. Туман таял, и шестифунтовики проступали все отчетливее, а когда капитан повернулся к северу, то увидел, что белая завеса над деревьями за монастырем тончает и расползается.

Они простояли почти час, а французы так и не двинулись с места. Небо расчистилось, но долина все еще лежала под мглистой пеленой, похожая на огромную белую реку. Полковник Лоуфорд проехал на Молнии перед строем, останавливаясь перед каждой ротой.

— Поработаем, как всегда. Репутация у нас есть, добавим блеска! Выполним свой долг и покажем французам, что не они самые лучшие!

Прежде чем отъехать от легкой роты, он улыбнулся ее капитану:

— Позавтракаете со мной, Шарп?

— Есть, сэр.

— Молодец. — В полумиле к северу протрубил горн, и Лоуфорд повернулся к майору Форресту. — Думаю, можно расслабиться. Пусть люди передохнут.

Майор кивнул.

Половина осталась в строю, другой позволили разойтись: приготовить чая, перекусить, облегчиться, но при этом не уходить дальше новой дороги и не терять из виду полк. В случае атаки на возвращение в строй давалось полминуты. Две солдатские жены у костра точили штыки, посмеиваясь над шуточками стрелка Хэгмена. Неподалеку молился сменившийся с караула сержант Рид. Опустившись на одно колено, он держал руку на мушкете. Стрелок Харрис, утверждавший, что не верит ни в какого бога, проверял, на месте ли кроличья лапка. Прапорщик Айлифф пытался укрыться за палаткой полковника — парня выворачивало наизнанку.

— Мистер Айлифф! — окликнул его Шарп.

— Сэр. — Прапорщик опасливо подошел к нему. На небритом подбородке повисли желтоватые ниточки рвоты.

— Возьмите вот это. — Притворившись, что ничего не заметил, Шарп вытащил палаш и два шиллинга. У бедняги, скорее всего, не было ни пенни, так что заплатить за себя он не мог. — Найдите португальского кузнеца и пусть заточит как следует. Чтобы я мог им бриться. Все, ступайте. И возвращайтесь побыстрее.

Возле палатки Лоуфорда, обнажившись до пояса, брился Роберт Ноулз. Белые, как молоко, грудь и спина резко контрастировали с темным, как старое дерево, лицом.

— Вам бы надо отпустить усы, — посоветовал Шарп.

— Что вы такое говорите. — Ноулз заглянул в зеркало, приставленное к чашке с водой. — Мой дядя носил усы, так он обанкротился. Как самочувствие?

— Хуже некуда.

Ноулз отвел руку с бритвой от намыленной щеки и посмотрел на капитана:

— Да вы и выглядите не лучше. Проходите, Ричард, полковник вас ждет.

Шарп подумал, что ему бы тоже не мешало побриться, но представил, как будет водить лезвием по разбитой скуле, и решил, что дело потерпит до конца дня. Хотя к вечеру физиономия будет черной, как порох. Он нырнул в палатку.

Полковник Лоуфорд сидел за накрытым тонкой скатертью складным столиком.

— Вареные яйца, Шарп. Люблю, знаете ли, вареные яйца. Но только когда сварены должным образом. Садитесь. Хлеб еще не зачерствел. Как ваши раны?

— Почти не чувствую, сэр.

— Молодец. — Полковник зачерпнул ложечкой сваренное всмятку яйцо, отправил в рот и удовлетворенно кивнул. — Туман поднимается. Как думаете, французы пойдут?

— Майор Хоган считает, что пойдут.

— Что ж, наше дело — исполнять долг. Да и для полка хорошая практика, верно? Пострелять по настоящим целям! Это кофе, Шарп. Очень хороший кофе. Угощайтесь.

Других приборов на столе не было, и Шарп понял, что приглашен в единственном числе. Он налил кофе, взял яйцо и кусочек хлеба и молча принялся за еду, чувствуя себя крайне неуютно. Он знал Лоуфорда более десяти лет, однако сказать сейчас ничего не мог. Некоторые, вроде Хогана или майора Форреста, могли трепаться часами и никогда не уставали от разговоров. Оставь их в толпе чужаков, и они будут болтать как сороки. Шарп же в компании всегда молчал, как будто язык проглотил. Впрочем, Лоуфорд, похоже, ничего не имел против. За едой он читал четырехнедельной давности «Таймс».

— Боже…

— Что такое, сэр?

— Том Дайтон умер. Бедняга. Здесь сказано, в преклонном возрасте. По-моему, ему было около семидесяти.

— Я его не знал, сэр.

— У него была земля в Суррее. Отличный парень. Женился в свое время на дочери Кэллоуэя. Весьма разумно. — Он сложил газету и бросил ее на стол. — Хотите почитать?

— Хотелось бы, сэр.

— Так берите.

Читать Шарп не собирался, но газета могла пригодиться. Он разбил скорлупу на верхушке яйца и взял ложечку.

— Значит, вы полагаете, что французы полезут? — с натужной сердечностью спросил Лоуфорд, очевидно уже запамятовав, что задавал этот самый вопрос несколькими минутами раньше.

Шарп уловил нервозность в голосе полковника. И что бы это могло значить?

— Думаю, сэр, нам надо исходить из того, что полезут.

— Совершенно верно. Совершенно верно. Готовиться, как говорится, к худшему и надеяться на лучшее, так? Да-да, будем готовиться. — Лоуфорд намазал маслом хлеб. — Исходить из того, что драка неизбежна. Веллингтон и Массена сыграют в Короля Крепости, а? Но вряд ли день будет уж очень трудный, как думаете?

Из-за чего полковник так нервничает? Из-за предстоящего сражения? Вряд ли. Лоуфорд не раз бывал в серьезных заварушках и знал, чего ожидать. Тем не менее Шарп решил ободрить командира:

— Лягушатников недооценивать нельзя, сэр. И лезть они будут, несмотря ни на что. Но больших трудностей не будет. Подъем их задержит, так что мы всех перестреляем.

— Я придерживаюсь того же мнения. — Лоуфорд ослепительно улыбнулся капитану. — Подъем их задержит, и мы всех перестреляем. В общем, лисица пошла, след взят, лошадь под нами отличная и все идет как по маслу.

— Мы должны победить, сэр, если вы это имеете в виду. И если португальцы будут хорошо драться.

— Ах да, португальцы. О них я как-то не подумал. Но вроде бы парни боевые. Берите еще яйцо.

— В меня уже больше не лезет, сэр.

— Уверены? Что ж, а вот я не могу отказаться от хорошо сваренного яйца. Мой отец, да упокоит Господь его душу, верил, что у дверей рая нас всех встречает ангел с двумя вареными яйцами на серебряной тарелочке. Надеюсь, его так и встретили. — Шарп решил, что сказать на это нечего, а потому промолчал. Полковник же, аккуратно срезав верхушку, посыпал ее солью и подцепил ложечкой. — Дело вот в чем, — продолжил он, но уже без прежней уверенности. — Если все пойдет, как мы рассчитываем… если ничего непредвиденного не случится… В общем, я хотел бы устроить полку хорошую проверку. Опыт, как вы знаете, приходит только в бою.

— Проверку нам французы устроят, сэр.

— Да? — удивился Лоуфорд.

— Каждый раз, когда мы деремся с ними, они устраивают нам проверку, сэр. А мы набираемся опыта.

— А, вот оно что! Понимаю. — Полковник доел яйцо, промокнул губы салфеткой. — Я имею в виду настоящий опыт, Шарп. Такой опыт, который пойдет на пользу всему полку. Глядя со стороны, ничему не научишься, так ведь? Надо самому все попробовать. Вы со мной согласны?

— Конечно, сэр.

— Так вот что я решил. — Лоуфорд больше не смотрел на Шарпа — все его внимание заняло выеденное яйцо. — Командование легкой ротой сегодня возьмет на себя Корнелиус. Нет, роту он не принимает, не думайте, но я хочу, чтобы парень расправил крылья. Хочу проверить, чего он стоит, понимаете? И если ничего особенного не произойдет, сегодня много крови не прольется. — Он отложил ложечку и взглянул наконец на Шарпа. Шарп молчал. Он кипел от злости. Его унизили. И он ничего не мог поделать. Протестовать? Что толку? Полковник принял решение, а станешь возражать — только упрется еще сильнее. — А вы, Шарп… — Худшее осталось позади, и Лоуфорд позволил себе улыбнуться. — Думаю, вам нужно отдохнуть. Да еще это вчерашнее происшествие… Выглядите вы не лучшим образом. Так что пусть Корнелиус покажет нам, что умеет, а? А вы возьмете его лошадь и останетесь при мне. Что скажете?

— Я так скажу, — не удержался Шарп, — что ротой должен командовать лучший.

— Если я последую вашему совету, то никогда не узнаю, на что способен Корнелиус. Нет, Шарп, дадим ему шанс. Вы себя уже проявили, вам доказывать нечего. — Полковник с надеждой посмотрел на капитана, ожидая его одобрения, но тот снова ничего не сказал.

Шарп чувствовал себя так, словно земля вдруг ушла из-под ног.

И в этот момент в долине ударило орудие.

Снаряд с визгом промчался сквозь туман, вырвался на солнечный свет уже над хребтом — черный шар на фоне чистого неба, — описал дугу над войском и упал возле новой дороги, соединявшей теперь британские и португальские части. Снаряд взорвался после первого отскока, не причинив никому ни малейшего вреда, и лишь один крохотный осколок уже на излете царапнул палатку Лоуфорда. Туго натянутый серый брезент вздрогнул.

— Пора, Шарп, — сказал Лоуфорд и отшвырнул салфетку.

Французы начали.

Тридцать три французских полка, выстроенные четырьмя колоннами, двинулись через речку вверх по дальнему, все еще укрытому густым туманом склону. Они составили первую атакующую группу. Вторая только формировалась; двадцать два ее полка объединились в две еще более внушительные колонны, которым предстояло наступать по обеим сторонам лучшей из дорог, что вела к северному краю хребта. Перед третьей, меньшей из колонн, ставилась задача развить и закрепить успех первых двух. Вместе обе атакующие группы образовывали нечто вроде молота и наковальни. Первая, пройдя вдоль худшей из дорог до низкого участка хребта, захватит вершину и повернет на север, нанося удар по частям противника, сдерживающим наступление второй группы. Наблюдая за построением этой второй группы, маршал Массена уже представлял, как побегут в панике англичане и португальцы. Побегут, бросая оружие и ранцы, сметая на своем пути все, что мешает бегству. И вот тогда он выпустит кавалерию — через северную оконечность хребта, вслед за отступающими. Маршал поймал себя на том, что постукивает пальцами по луке седла в такт пробивающимся через туман глухим ударам барабанов. Эти барабаны гнали вперед первую штурмовую группу.

— Сколько? — спросил он адъютанта.

— Без четверти шесть, сир.

— Вам не кажется, что туман расходится? — Массена нацелил на склон свой единственный глаз. Второго его лишил император — несчастье случилось на охоте, — и с тех пор он носил повязку.

— Возможно, — с сомнением ответил адъютант.

Сегодня, думал Массена, он будет спать в монастыре по ту сторону хребта. Пошлет драгун, чтобы доставили из Тонделы Генриетту, из постели которой его бесцеремонно вырвали накануне. Маршал улыбнулся, вспомнив, как она тянула к нему белые руки, когда он одевался. Поспать удалось пару часов, не больше, а встать пришлось рано. Утро выдалось холодное, сырое, туманное, но туман на стороне французов. Он скроет наступающие по склону войска, а когда англичане и французы увидят их, будет уже поздно. Стоит только его «орлам» достигнуть вершины, и исход сражения решен. К полудню все закончится, а через пару дней в Париже зазвонят колокола, оповещая всех об очередном триумфе «орлов». Интересно, какие еще почести ожидают его? Он уже стал князем Эслингским, но к вечеру, возможно, заслужит и более почетный титул. Император в таких делах не скупится и от него, Массена, ожидает великих свершений. Остальная Европа притихла, склоненная к повиновению мощью Франции, поэтому император и смог прислать в Испанию подкрепления, составившие новую португальскую армию, вверенную ныне Массена. В Париже ждут, что Лиссабон будет взят к листопаду. Ему нужна скорая и решительная победа. Здесь и сегодня. И тогда остатки неприятельских сил побегут до самого Лиссабона.

— Вы точно знаете, что за хребтом есть монастырь? — обратился маршал к одному из своих португальских адъютантов, воевавшему на стороне Франции, потому что Франция, по его мнению, воплощала собой разум, свободу, рационализм и прогресс.

— Монастырь есть, сир.

— Спать будем там, — объявил Массена и устремил взгляд на другого адъютанта. — Пусть два эскадрона будут готовы доставить мадемуазель Лебертон из Тонделы.

Позаботившись о собственном комфорте, маршал пришпорил коня, подъехал к реке, остановился и прислушался. Южнее ударила пушка, извещая о выступлении первой группы, и, как только эхо выстрела затихло, до него долетел ритмичный бой барабанов — четыре южные колонны начали подъем по склону. Это был голос победы. Голос идущих в сражение «орлов».

На то, чтобы построить четыре колонны, ушло более двух часов. Солдат поднимали в темноте, а сигнал побудки дали часом позже, чтобы обмануть англичан, заставив их поверить, что французы еще спят. Сержанты поджигали факелы, и люди подстраивались к ним, рота за ротой, но все равно дело продвигалось не так быстро, как ожидалось. Из-за тумана многие, проснувшись, не могли сразу сориентироваться. Офицеры раздавали приказания, сержанты орали, заталкивали людей в строй, и кое-кто с перепугу занял не свое место. Таких приходилось вытаскивать и гнать в нужный строй, порой наподдавая прикладом. И все же в конце концов все тридцать три полка были собраны в четыре колонны на лужайках у реки.

В этих четырех колоннах было восемнадцать тысяч человек. Если бы они выстроились в три шеренги — обычное для французов построение, — то растянулись бы на две мили, но сейчас их спрессовали в четыре плотные колонны. Две более крупные возглавляли наступление, две помельче шли за ними, готовые при первой возможности пойти в прорыв. Передние шеренги передовых колонн состояли из восьмидесяти человек, еще восемьдесят шеренг двигались за ними, и эти громадные блоки представляли собой мощные тараны, плотные квадраты пехоты, призванные сокрушить оборону противника, продавить ее силой инерции.

— Теснее! Держать строй! — закричали сержанты, как только колонны достигли склона.

Сила колонны в ее плотности. Чтобы быть подобием боевой машины, каждый должен идти в ногу, плечом к плечу, и задние должны давить на передних, гнать их на вражеские пушки. Идущие в первой шеренге фактически обречены на смерть, так же как и те, что за ними, во второй и третьей, но сила инерции несет эту огромную массу вперед, через своих убитых, к неприятельским линиям, и вот там уже начинается настоящая рубка. Барабанщики в середине колонн отбивают четкий ритм марша, замирая на мгновение, чтобы тысячи людей выдохнули привычным рефреном «Vive l’Empereur!».

Впрочем, рефрен этот звучал все реже — начался подъем. Склон был крутой, подъем отнимал силы, солдаты сбивались с ритма, отставали. Туман еще висел, кусты и поваленные деревья разбивали строй, шеренги соединялись не сразу, и разрозненные группки в одиночку брели сквозь мглистую завесу — вперед, вверх, навстречу неизвестности. Не достигнув еще и середины склона, передовые колонны рассыпались на кучки усталых людей. Офицеры, обнажив сабли, метались между этими кучками, призывая солдат вернуться в строй, прибавить шагу, но крики звучали с разных сторон, внося неразбериху, заставляя одних идти влево, а других вправо, путаясь, мешая друг другу. Барабанщики, следуя за разрозненными группками, тоже устали, и барабаны били все медленнее и невпопад.

Далеко впереди колонн, двигаясь рассеянным строем, карабкались к свету французские стрелки. Чем ближе к вершине, тем реже становился туман. На каждую колонну приходилось примерно по шестьсот вольтижеров, задача которых состояла в том, чтобы отогнать британских и португальских стрелков, выдавить их за вершину хребта и потом вести огонь по позициям обороняющихся, с тем чтобы ослабить их перед главным ударом.

Над расстроенными колоннами, невидимые в тумане, парили «орлы». «Орлы» Наполеона, французские штандарты, сияющие золоченые фигурки на древках. К двум из них были привязаны трехцветные полотнища, но большинство полков сняли флаги и отправили на хранение во Францию, больше полагаясь на новые знаки доблести, императорских «орлов».

— Подтянуться к «орлу»! — прокричал кто-то из офицеров.

Усталые солдаты попытались восстановить строй, и тут вверху застучали первые выстрелы — это стрелки вступили в бой. Внизу, в долине, грохнула пушка, за ней другая, и вот уже две французские батареи стали бить наугад, в туман, надеясь, что их снаряды проредят оборонительные линии на вершине хребта.

— Господи! — воскликнул полковник Лоуфорд, узрев вырвавшуюся из тумана на склоне тучу французских стрелков.

Противник имел явное численное преимущество над несколькими ротами британской и португальской легкой пехоты, однако касадоры и зеленые мундиры опередили вольтижеров, первыми открыв огонь. Белые дымки взметнулись над склоном. Французские шеренги дрогнули, подались назад, потом вольтижеры опустились на одно колено и вскинули мушкеты. Залп расколол утро, добавив к туману порохового дыма, и Шарп увидел, как упали два красномундирника и португалец. Союзники выстрелили еще раз, но вольтижеров было слишком много, их мушкеты били, казалось, беспрерывно, и солдаты в красных, зеленых и коричневых мундирах отступали. Французы наступали короткими перебежками, и на каждого из обороняющихся приходилось по двое атакующих. Было ясно, что они побеждают в этом первом столкновении.

Рота под командованием лейтенанта Слингсби, развернувшись впереди полка, оказалась теперь на фланге французского наступления. Прямо перед ними был голый склон, справа — вольтижеры. Рота могла бы ударить неприятелю во фланг, но приказа не последовало, а потом французский офицер осознал опасность и приказал двум своим ротам отогнать британцев.

— Отходите, — пробормотал Шарп. Сидя верхом на Порции, лошади Слингсби, он имел прекрасную возможность наблюдать за происходящим. — Назад! — сказал капитан уже громче, за что удостоился недовольного взгляда Лоуфорда.

К этому времени Слингсби и сам понял, чем грозит промедление, и восемь раз свистнул в свисток. Сигнал означал, что стрелки должны отойти вверх по склону в сторону полка. Приказ был правильный, Шарп и сам отдал бы такой же, но тут у Слингсби закипела кровь. Не желая отступать так рано и уступать таким образом в первой же схватке, он, вместо того чтобы исполнить свою же команду и подняться вверх, побежал поперек склона.

Рота уже двинулась к вершине, но, увидев, что лейтенант остался внизу, остановилась в нерешительности.

— Стреляйте! — крикнул Шарп. — Не толпитесь! Живей!

Ядро ударилось о камень у его правой ноги и срикошетило в небо. Хэгмен подстрелил французского офицера, а Харрис уложил сержанта, упавшего лицом вниз в кусты, но французы продолжали наступать, и Слингсби понемногу отходил, однако, вместо того чтобы занять позицию между противником и своим полком, оказался у неприятеля на фланге. Первым ситуацию просчитал французский офицер, направивший вольтижеров в образовавшуюся брешь, чтобы ударить обороняющимся во фланг. С вершины хребта пальнула пушка. Ядро улетело в туман за вольтижерами.

— Должно быть, увидели что-то, — сказал Лоуфорд, похлопывая по шее испуганного внезапным треском шестифунтовика коня. — Слышите барабаны?

— Слышу, — отозвался Шарп. Звук был знакомый, pas de charge, поступь идущих в наступление «орлов». — Старые штаны.

— Почему их так называют?

— Есть такая песенка, сэр.

— Стоит послушать?

— Только не в моем исполнении, сэр. Нет способностей.

Лоуфорд улыбнулся, хотя никакого желания слушать солдатские куплеты у него и не было. Сняв треуголку, он провел ладонью по волосам. Хоть бы поскорее все закончилось. Вольтижеры уже не наступали, но стрелять продолжали, рассчитывая по мере возможности ослабить неприятеля до подхода колонны.

— Их главные силы должны быть где-то неподалеку.

Шарп наблюдал за Слингсби, который, после того как французы отвернули, как будто немного растерялся. Действовал он совсем даже неплохо. Как и вся рота, включая прапорщика Айлиффа, который еще недавно, когда возвращал Шарпу заточенный палаш, казался бледным и неуверенным. Сейчас же он сохранил свое место в строю, а большего от него и не требовалось. Рота нанесла врагу некоторый урон, однако противник ушел, и Слингсби следовало бы подняться повыше и развернуть стрелков по всему фронту полка, но тут из тумана выступили первые колонны.

Поначалу это были просто темные тени, и Шарп не сразу понял, что такое перед ним, поскольку колонна уже не была плотной массой, а состояла из разрозненных групп выплывающих из белесой мги людей. Еще две пушки ударили с хребта, снаряды разорвались в передних рядах, и пелену тумана забрызгало кровью, но люди все шли и шли и, выходя на свет, спешили стать в строй, восстановить колонну, и пушки, переключившись на картечь, вырывали из голубых рядов огромные куски.

Слингсби оставался на фланге, но, увидев колонну, дал приказ открыть огонь. Французские офицеры мгновенно оценили ситуацию, и несколько десятков человек бросились вверх, чтобы отрезать легкую роту.

— Ну же! — громко сказал Шарп, и на этот раз на лице Лоуфорда не отразилось ничего, кроме озабоченности, однако Слингсби сам увидел опасность и подал команду отступать.

Это было не то отступление, которым можно гордиться, солдаты и не думали отстреливаться, отходить организованным порядком — каждый просто спасал свою шкуру. Двое или трое из стоявших дальше по склону рванули вниз, рассчитывая укрыться в тумане, но остальные вскарабкались на вершину, и Слингсби приказал растянуться в цепь перед полком.

— Поздно, — негромко проговорил Лоуфорд. — Поздно, черт возьми. Майор Форрест! Отзовите стрелков.

Услышав горн, запыхавшаяся рота заняла свое место на левом фланге. Вольтижеры, ликвидировав угрозу, перенесли огонь на полк, и пули засвистели над головой Шарпа — противник, как всегда, бил по конным офицерам, собравшимся у полкового знамени. В четвертой роте кто-то упал.

— Сомкнуть ряды! — проорал сержант, и назначенный замыкающим капрал вытащил раненого из строя.

— Уберите его в тыл, — бросил Лоуфорд и, понаблюдав за выползающей из тумана громадной людской массой, повернулся к полку. — Приготовиться!

Почти шесть сотен солдат взвели курки. Вольтижеры, зная, что последует за этим, поспешили усилить огонь. Тяжелое желтое полотнище полкового знамени задергалось от пуль. Еще двое получили по пуле, и один закричал от боли.

— Плотнее! — закричал капрал. — Сомкнуть ряды!

— Хватить орать, дружок! — рыкнул на него сержант Уиллетс из пятой роты.

До колонны еще оставалось около двухсот шагов, но теперь она была на виду. Вольтижеры находились ближе, примерно в сотне шагов, и они продолжали наступать — стреляли, перезаряжали, шли вперед, опускались на колено и снова стреляли. Слингсби выставил вперед несколько человек с задачей бить по офицерам и сержантам, но ни остановить, ни даже замедлить такую атаку им было не по силам. Сделать это могли только красномундирники.

— Цельтесь ниже! — крикнул Лоуфорд. — Не растрачивайте попусту казенный свинец! Берите ниже! — Он проехал вдоль строя, повторяя везде одно и то же. — Цельтесь ниже! Помните, чему вас учили!

Колонна между тем составлялась, ряды теснились, уплотнялись, словно каждый искал защиты в близости с соседом. Девятифунтовый снаряд прожег в ней громадную брешь, оставив за собой длинную дорожку крови. Барабанщики добавили. Бросив взгляд влево, Шарп увидел, что коннахтские рейнджеры прижались к полку слева, добавив своего свинца. Пуля ободрала кончик левого уха его коня и задела рукав. Капитан уже видел лица наступающих французов, усы, раскрытые в прославляющем императора крике рты. Еще один заряженный картечью девятифунтовый снаряд прорвал их ряды, забрызгав шеренги красным, но они переступили через убитых и раненых и снова сомкнулись. Блеснули грозно выставленные штыки. Снова ударили пушки, и французы, поняв, что слева от них артиллерии нет, отклонились в эту сторону, туда, где справа от Южного Эссекса стоял португальский полк.

— Подставляются, — сказал Лоуфорд, наблюдая за маневром противника, подставляющего под удар правый фланг. — Думаю, Шарп, от такого приглашения не отказываются, а? Полк! — Он набрал воздуху. — Полк… вперед!

Южный Эссекский продвинулся вперед всего на двадцать шагов, но этот маневр так напугал вольтижеров, что те поспешили присоединиться к колонне, наступающей теперь вверх и поперек склона.

— Приготовиться!

Почти шесть сотен мушкетов уперлись прикладом в плечо.

— Огонь!

Облако вонючего дыма раскатилось перед полком, и шестьсот прикладов ударили в землю. Солдаты вогнали новые пули.

— Повзводно! — крикнул офицерам Лоуфорд и, стащив треуголку, вытер лоб.

Было еще прохладно, ветер дул с Атлантики, но полковник уже вспотел.

Шарп услышал треск португальских мушкетов, а потом Южный Эссекский продемонстрировал свое мастерство. Стреляли полуротами от центра, и казалось, что огонь не стихает, что пулям нет конца, но люди всего лишь выполняли свою работу, делали то, что умели, что усвоили за часы тренировок: стреляли. Заряжали и стреляли снова. Противника скрыл дым. Шарп проехал вправо, чтобы никто не мог обвинить его во вмешательстве в управление легкой ротой.

— Бери ниже! — покрикивал он. — Бери ниже!

Пуль из дыма вылетало немного, но и те шли вверх. Неопытные солдаты почти всегда стреляют слишком высоко, а поднимающихся по склону французов еще подгоняли мушкеты и пушки. В рядах противника началась паника, доказательством которой стали два вылетевших из дыма шомпола — солдаты просто забыли их вытащить. Остановившись возле гренадерской роты, Шарп некоторое время наблюдал за тем, как работают португальцы, и пришел к выводу, что они ничем не уступают любому красномундирному полку.

Огонь защитников хребта стал еще губительнее, когда в дело вступили прославленные коннахтские рейнджеры. И тем не менее французы держались. Внешние ряды и шеренги несли огромные потери, однако внутренняя масса жила, и ее сила несла колонну все выше и выше. Строй уже распадался, но единство сохранялось, а вместе с ним сохранялась и способность двигаться и переносить убийственные удары сверху. И все-таки чем ближе к вершине, тем больше разваливалась колонна, разрываемая снарядами и картечью, и теперь уже отдельные группы перебирались через кучки погибших и раненых. Шарп слышал крики подгонявших солдат офицеров и сержантов, слышал отчаянный треск барабанов, в соперничество с которыми вступили британские музыканты, заигравшие «Парни из Халика».

— Не самая подходящая вещь! — крикнул майор Форрест, подъезжая к Шарпу. — Как-никак мы не в лощине.

— Вы ранены.

— Пустяк, царапина. — Форрест взглянул на пробитый пулей рукав. — Как португальцы?

— Хороши!

— Полковник уже спрашивал, куда вы подевались.

— Уж не подумал ли, что я вернулся в роту? — невесело усмехнулся Шарп.

— Ну, перестаньте, — укорил его Форрест.

Неуклюже развернувшись, Шарп подъехал к Лоуфорду.

— Не поддаются! Вот мерзавцы, а! — возмущенно встретил его полковник. Порыв ветра слегка разогнал дым, и он, наклонившись, попытался разглядеть, что происходит на склоне, но увидел только упрямо шагающих французов. — Может, штыки их убедят, а? Ей-богу, я готов попробовать. А вы как полагаете?

— Еще пару залпов?

На склоне усиливался хаос. Колонна окончательно распалась на дезорганизованные группы, которые брели вверх, стреляли, останавливались. Группы поменьше прибивались к тем, что побольше. Сумятицы добавляла французская артиллерия. Неприятель, должно быть, подтащил к подножию хребта гаубицы и палил наугад в туман; снаряды перелетали вершину и рвались в тылу, пугая женщин и лошадей, разрывая палатки и разбрасывая кострища. Небольшой отряд вольтижеров занял выступ, на котором Шарп накануне выставлял пикет.

— Надо бы их скинуть, — сказал он.

— Потом! Сейчас не до них, — прокричал Лоуфорд, — но и оставлять их там тоже нельзя! — Он вытянул руку в направлении окутанных дымом французов и глубоко вдохнул. — Примкнуть штыки! Примкнуть штыки!

Полковник Уоллес, командир 88-го, подумал, должно быть, о том же, потому что ирландцы перестали вдруг стрелять, а делали они это только тогда, когда пристегивали семнадцатидюймовые штыки. Паузу заполнил лязг железа о железо. Французы воспользовались затишьем, чтобы предпринять еще один натиск. Их погнали вперед офицеры, сержанты и барабаны. Качнулись и пришли в движение «орлы». Передние ряды достигли убитых и раненых вольтижеров, и наступающие уверили себя, что победа близка, что требуется совсем немного, еще одно усилие, и тонкая цепь обороняющихся вот-вот порвется.

— Полк! — прокричал Лоуфорд. — Вперед!

Пушки добавили дыму, заодно забросав склон горящими кусочками пыжей. Французы сомкнули ряды. Шарп услышал вдруг стоны раненых. Враг ударил справа, но Южный Эссекский уже покатил вперед, и капитан пришпорил коня. Португальцы, видя, что красномундирники перешли в атаку, поддержали союзников.

И атака удалась. Французы оказались неподготовленными, они даже не успели перезарядить мушкеты, и противники сошлись в штыки. Металл ударил о металл, скрежет заполнил воздух наравне с проклятиями и воплями, мертвая сталь пронзала живую плоть.

— Держать строй! Держать строй! — проревел какой-то сержант, но кое-где строй уже распался из-за того, что половина роты атаковала одну цель, а другая половина — другую.

Два француза, вырвавшись из схватки, побежали вверх. Шарп развернул коня и выхватил саблю. Французы, услышав грозный звук, обернулись, бросили мушкеты и раскинули руки. Шарп указал им направление на полковые знамена, где собирали пленных. Один покорно побрел вверх по склону, а вот другой вдруг наклонился, схватил брошенный мушкет и рванул вниз. Шарп не стал его преследовать. «Орлы», не выдержав натиска, уже отступали, все больше французов, видя это, следовали их примеру. Союзническая артиллерия прекратила огонь, чтобы не бить по своим, но французская продолжала палить, и Шарп, взглянув направо, увидел появившуюся на склоне вторую колонну.

Между тем первая французская атака окончательно захлебнулась. Передние шеренги не могли отступить, потому что на них давили сзади, и несли тяжелые потери от перешедших в наступление британцев и португальцев, но потом задние устремились за «орлами» вниз, давление ослабло, и остатки колонны покатились по склону. Солдаты перепрыгивали через своих убитых и раненых, а красномундирники и португальцы не давали им остановиться. Какой-то гренадер ударил француза штыком в спину, потом добавил, когда тот упал, и ткнул не пожелавшего сдохнуть врага еще раз. Большой барабан с нарисованным «орлом» катился между телами, а мальчишка-барабанщик с оторванной снарядом рукой сжался под кустом. Преследователи пробежали мимо.

— Назад! — сердито скомандовал Лоуфорд. — Назад! — Его то ли не слышали, то ли не желали слушать — победители просто хотели убивать. Полковник посмотрел на Шарпа. — Остановите их! Верните!

Остановить столь хаотичный порыв было нелегко, но капитан послушно тронул бока чужой лошадки, которая так резво рванула вниз, что всадник едва не вылетел из седла. Он потянул поводья и услышал, как рядом просвистела пуля. Стреляли вольтижеры, занявшие тот самый холмик. Лошадка снова сорвалась в галоп, Шарп едва успел вцепиться в луку седла, и тут глупое животное споткнулось, и он почувствовал, что летит. Ноги, к счастью, выскочили из стремян, и он приземлился ниже по склону, грохнулся на землю, прокатился с десяток ярдов и врезался в камень. Уверенный, что сломал с десяток костей, капитан попробовал подняться и обнаружил, что отделался ушибами. От Феррагуса досталось больше, но падение с коня разбудило уснувшую боль. Шарп решил было, что лошадь нарвалась на пулю, однако, нагнувшись за саблей, увидел, что она преспокойно трусит вверх без сколь-либо заметных повреждений, если не считать ободранного уха. Прокляв чертову тварь, Шарп махнул на нее рукой и, подобрав палаш и винтовку, пошел вниз.

Кроме красномундирников, на склоне было немало ирландцев из 88-го, занятых обычным делом — проверкой карманов убитых. Те, кто не знал Шарпа, недовольно ворчали, ругались и даже бросали недвусмысленные предостерегающие взгляды. Шарп с ними не связывался. Если в армии и был полк, способный позаботиться о себе сам, то это Коннахтский. Спускаясь ниже, он кричал солдатам, чтобы возвращались, но многие уже почти скрылись в тумане, и Шарп, пытаясь докричаться до них, сам приблизился к опасной границе и остановился, лишь когда увидел поднимающиеся из долины две французские колонны. Одна, как он уже знал, находилась где-то у вершины хребта, но эти две представляли собой свежие, а потому куда более грозные силы.

— Южный Эссекский! — Когда-то, в бытность Шарпа сержантом, его голос разносился на полгорода, но сейчас достичь былой мощи мешали разбитые ребра. — Южный Эссекский! Назад! Назад!

Ядро бухнуло о землю в пяти шагах от него, подпрыгнуло и взорвалось шипящим дымом. Два осколка просвистели так близко, что капитан ощутил на лице их жар. Французские пушки стояли у подножия холма и били по преследующему разбитую колонну противнику.

— Южный Эссекский! — взревел Шарп, и на сей раз его услышали.

Красномундирники остановились и потянулись вверх. Слингсби, с обнаженной саблей в руке, тоже наблюдал за новыми колоннами, но, услышав Шарпа, сунул ее в ножны и взялся подгонять роту. Харпер, увидев капитана, повернул к нему. Семистволку сержант забросил за спину, а в руке ирландец держал винтовку с красным от крови двадцатитрехдюймовым штыком. Остальные, осознав новую опасность со стороны наступающих французских колонн, поспешили за Харпером.

Убедившись, что рота подчинилась приказу, Шарп и сам повернул назад. Французские снаряды и ядра продолжали вгрызаться в склон, но расходовать боеприпасы, ведя огонь по рассеянным целям, дело пустое. Одно ядро покатилось вниз, заставив Харпера подпрыгнуть.

— Задали мы им, сэр, — ухмыльнулся сержант.

— Надо было оставаться наверху.

— Да, далековато убежали. — Харпер посмотрел вверх и удивленно покачал головой. — Мистер Слингсби… — нерешительно добавил он после паузы и замолчал.

— Мистер Слингсби что?

— Сказал, что вы нездоровы, сэр, что командовать будет он.

— Лживый ублюдок, — бросил Шарп, не слишком заботясь о том, слышат его другие или нет.

— Так что, командует он? — бесстрастно спросил Харпер.

— Полковник сказал, что мистеру Слингсби надо дать шанс.

— Вот он его и получил.

— С ротой должен быть я.

— Но был он. Парни все живы. Кроме Додда.

— Что с Мэттью? Убит?

— Не знаю. Просто его нигде не видно. Я присматривал за ребятами, но его не заметил. Может, уже вернулся.

— Я его тоже не видел.

Они остановились и пересчитали роту по головам. Все были на месте, кроме капрала Додда.

Слингсби поспешил к Шарпу.

— Принесли приказ, Шарп? — резко спросил он.

— Приказ один — побыстрее вернуться на позиции.

— Поторопитесь! — крикнул Слингсби и снова повернулся к Шарпу. — Хорошо поработали!

— Да?

— Обошли вольтижеров с фланга. Честное слово! Было на что посмотреть!

— Неужели?

— Жаль, вы не видели. — Слингсби прямо-таки захлебывался от гордости. — Проскочили мимо, зашли с фланга и ударили!

Шарп мог бы охладить его пыл несколькими комментариями, однако предпочел промолчать. Харпер, наклонившись, вытер штык об убитого француза и быстро обшарил его карманы. Догнав Шарпа, сержант предложил ему половину круга колбасы:

— Вы же любите французскую, сэр.

Шарп сунул трофей в карман, приберегая к обеду. У ног упала пуля, и капитан посмотрел в сторону занятого неприятелем холмика:

— Жаль, они его захватили.

— Нас не касается, — пожал плечами Слингсби. — Надо же, обойти с фланга! Ну и задали ж мы им!

Харпер скосил глаз на Шарпа и отвернулся, сдерживая усмешку. Британские и португальские орудия уже били по второй колонне, которая выходила к вершине. Две свежие, обе меньше первых двух, поднимались следом. Еще одна пуля, посланная с захваченного вольтижерами холма, вжикнула над головой, и Шарп принял в сторону.

— Моя лошадь еще у вас? — спросил Слингсби.

— Не здесь, — ответил Шарп, и Харпер издал звук, как будто поперхнулся.

— Вы что-то сказали, сержант? — Слингсби строго взглянул на ирландца.

— Дым, сэр, — ответил Харпер. — Попал в горло. Я ведь, сэр, в детстве был хилым. И все из-за дыма в доме. Матушка, упокой ее Господь, даже выгоняла спать во двор. Пока волки не пожаловали.

— Волки? — насторожился Слингсби.

— Да, сэр. Три здоровенные зверюги. И языки у них были такие, как ваш мундир, сэр. Сильно напугали. С тех пор спал только в доме. Бывало, кашлял всю ночь. Так что, сэр, это все из-за дыма.

— У вас что же, и трубы не было? — фыркнул Слингсби.

— Не додумались, сэр, — тоном деревенского дурачка ответил Харпер, и Шарп не удержался и рассмеялся, за что удостоился неприязненного взгляда от новоявленного капитана.

Оглядевшись еще раз, Шарп заметил прапорщика Айлиффа с обнаженной саблей, на острие которой застыла кровь.

— Отличная работа, мистер Айлифф, — одобрительно сказал он.

— Он сам на меня наткнулся, сэр, — неожиданно бодро ответил паренек. — Такой здоровый!

— Сержант, — пояснил Харпер. — Собирался проткнуть мистера Айлиффа.

— Верно!

— Но мистер Айлифф, сэр, так ловко от него ушел! Как белка. А потом и сам угостил лягушатника сталью. Хороший получился удар, мистер Айлифф, — похвалил Харпер, и прапорщик густо покраснел.

Шарп попытался вспомнить, когда сам в первый раз побывал в серьезной драчке, сталь на сталь, но поскольку рос он в Лондоне, то и привык к жестокости с малых лет. Другое дело мистер Айлифф, сын обедневшего эссекского джентльмена. Разумеется, для парня сегодняшний бой стал откровением. И надо признать, юнец не оплошал. Капитан улыбнулся:

— Так скольких уложили, мистер Айлифф? Неужели только одного?

— Только одного, сэр.

— А вы ведь офицер. Вам положено по паре в день!

Все рассмеялись. Айлифф довольно приосанился.

— Хватит трепаться! — Слингсби вспомнил, что ротой командует он. — Шире шаг!

Полковые знамена Южного Эссекского двинулись в южную сторону; полк спешил туда, где шел бой со второй колонной, и стрелки взяли наискосок. Французы прекратили бомбардировать склон и перенесли огонь на вершину хребта. Тлеющие фитили оставляли в небе над ротой дымчатые змейки. Шум сражения усиливался, треск мушкетов сливался с барабанным боем и воинственными криками.

Проводив роту до вершины, Шарп неохотно отправился на поиски Лоуфорда. Туман, упавший было на дно долины, снова сгущался, накрывая плотными хлопьями две небольшие колонны и раскатываясь дальше к югу, туда, где шла еще одна колонна. Она была первой и потому поднималась медленнее. Дорога, вдоль которой двигалась колонна, помогала ориентироваться в тумане, скрывавшем француза от неприятеля, так что к вершине первые шеренги вышли организованно, сохранив строй. Восемь тысяч человек, подгоняемые ста шестьюдесятью тремя барабанщиками, приблизились к цели и остановились, наткнувшись на плотный огонь.

Наверху их ждали 74-й шотландский полк и португальская бригада, на правом фланге которой разместились две батареи девятифунтовых орудий. Пушки ударили первыми, забросав наступающих ядрами и картечью и залив кровью чахлые кусты, а за ними открыли огонь шотландцы. Их поддержали португальцы, и колонна, подобно быку, смущенному напавшими со всех сторон терьерами, застыла на месте. Колонна против шеренги. Численное преимущество было на стороне первой, но вторая всегда имеет преимущество огневое. В колонне стрелять могут только первые ряды, в шеренге применение мушкету находил каждый. Град пуль окрасил французский строй в красное, но этот строй держался. Вольтижеры, отогнав британских и португальских стрелков, рассыпались вдоль фронта, а за их спинами офицеры гнали вперед солдат, барабанщики выбивали pas de charge, однако тем, кто стоял впереди, недоставало сил преодолеть свинцовый заслон. Они, правда, отвечали, но слабо, неуверенно, а между тем ряды их съеживались и рвались. Да тут еще и португальская артиллерия получила подкрепление. Новые орудия вытащили на позиции, развернули, лошадей выпрягли и отвели подальше, а пушкари принялись забрасывать неприятеля картечью. Вскоре левый угол колонны напоминал скотобойню. Развороченные тела, кровь, кричащие от боли раненые… Пушки били и били, безжалостно и неутомимо молотя и обжигая плотную человеческую массу. Каждое ядро опускали в жерло на веревочной петле, чтобы не скатилось вниз, и горящие обрывки веревок вертелись в воздухе, словно исполняли безумный огненный танец. Обороняющиеся получали подкрепление с южного участка по проложенной в тылу дороге, и подходящие части, пристраиваясь к южному флангу, усиливали огневую мощь союзников.

Не в силах продвинуться выше, колонна начала смещаться к северу. Обнаружив за португальской бригадой свободное место, французские офицеры погнали солдат вправо, а рота вольтижеров поспешила вверх, рассчитывая занять плацдарм.

Первым этот маневр колонны заметил полковник Лоуфорд.

— Мистер Слингсби! — крикнул он. — Разверните роту! Отбросьте мерзавцев! Полк — направо!

Лоуфорд рассчитывал прикрыть брешь, и перед Слингсби стояла задача не допустить на свободное место неприятельских стрелков. Шарп, взгромоздившись на чужого коня, пойманного стараниями майора Форреста, держался вблизи полковника и считал «орлов» над громадной колонной. Пока ему удалось насчитать пятнадцать. Шум стоял — трещали, как сухие колючки, мушкеты, громыхали пушки, им вторило эхо. Дым стелился над туманом, успевшим подняться почти до вершины хребта. Время от времени клубящиеся белые громадины вздрагивали, когда их пронзало французское или британское ядро. Склон устилали тела в голубых мундирах. Какой-то бедолага полз вниз, волоча разбитую ногу. Возле одного из убитых, не желая покидать хозяина, вертелась с надсадным лаем собачонка. Французский офицер сидел на земле, закрыв руками окровавленное лицо. Наконец на фоне глухого уханья орудий отчетливо прозвучал треск винтовок, и Шарп понял — его рота вступила в бой. Смотреть туда он не хотел, но и не смотреть не мог. Рота дралась хорошо. Застав вольтижеров врасплох, стрелки уже свалили двух офицеров, и теперь за дело взялись мушкеты.

Слингсби, придерживая ножны, чтобы не бились о камни, расхаживал за строем, бросая команды, и Шарп снова испытал приступ ненависти к этому человеку. Ублюдок нацелился на его место, и все потому, что стал полковничьим шурином. Ненависть поднималась в нем, как желчь, и, слыша ее шепот, Шарп снял с плеча винтовку и взвел курок. Приклад уперся в плечо. Лошадь переступила с ноги на ногу, и Шарп рыкнул на нее.

Он прицелился Слингсби в спину. В низ спины. Туда, где поблескивали две начищенные медные пуговицы. Сейчас он выстрелит. И никто ничего не узнает. Сто шагов — для винтовки убойное расстояние. Шарп представил, как пуля ударит в спину, как дернется Слингсби, как свалится на землю вместе со своей драгоценной саблей, как задрожит тело, пытаясь сохранить ускользающую жизнь. Мерзкий слизняк. Ублюдок. Палец лег на спусковой крючок. На него никто не смотрел, все наблюдали за уходящей в сторону колонной, а если кто и смотрел, то видел лишь офицера, целящегося в вольтижера. Шарпу и раньше доводилось убивать, и Слингсби не будет последним. Его вдруг передернуло от ненависти, и палец сам собой рванул спусковой крючок. Отдача ударила в плечо, лошадь дернулась…

Пролетев над четвертой ротой, пуля на дюйм разминулась с левой рукой Слингсби, срикошетила от камня и угодила под самый подбородок какому-то вольтижеру. Француз каким-то образом оказался рядом с лейтенантом, и пуля Шарпа, выбив из него фонтанчик крови, бросила тело на землю.

— Боже мой, Ричард! Прекрасный выстрел! — Майор Лерой покачал головой. — Лягушатник едва не подстрелил Слингсби. Я за ним наблюдал, но на такое не решился бы.

— Я тоже… наблюдал, сэр, — соврал Шарп.

— Никогда ничего подобного не видел! Да еще с лошади! Вы видели, полковник?

— Что такое, Лерой?

— Шарп только что спас жизнь Слингсби. Снял француза одним выстрелом! Черт!

Шарп повесил винтовку на плечо, даже не потрудившись перезарядить. Ему вдруг стало стыдно. Пусть лейтенант выскочка, пусть наглец, но ведь он не сделал ему ничего плохого. Не Слингсби виноват, что его смех, присутствие и сама наружность раздражают кого-то. Шарп вдруг понял, что подвел самого себя, что поступил недостойно и мерзко, и даже незаслуженная похвала Лоуфорда не добавила ему настроения. Он отвернулся. На деревянном столе у палатки костоправа двое держали раненого гренадера, и кровь брызгала во все стороны из-под снующей туда-сюда пилы. Неподалеку раненый и две женщины, все с мушкетами, охраняли горстку пленных французов. Мальчонка играл со штыком. Монахи вели груженных бочонками с водой мулов. По новой дороге маршировал португальский полк, дополненный пятью ротами красномундирной пехоты. Там же, поднимая клубы пыли, скакал всадник с донесением от одного генерала к другому. Игравший со штыком мальчонка выругался, когда лошадь пронеслась слишком близко. Женщины засмеялись. Монахи оставили пару бочонков в тылу Южного Эссекского и двинулись дальше, к португальской бригаде.

Шарп снова повернулся и увидел, что колонна остановилась. Место, куда они шли, заняли британцы, и французы вроде бы готовились растянуться плотной шеренгой, чтобы вступить с противником в перестрелку. Наступление захлебнулось, и никакие барабанщики уже не могли его оживить.

— Сюда бы пару пушек, — сказал Шарп и, повернувшись влево, увидел, что Южный Эссекский, двинувшись на перехват колонны, оставил огромную брешь между собой и коннахтскими рейнджерами и эта брешь быстро заполняется вольтижерами, которые устремились туда с того самого злосчастного, всеми забытого скалистого холмика, куда они отступили раньше.

Налетевший ветер разогнал туман, и Шарп увидел кое-что еще: брешь спешили заполнить не только вольтижеры, но и две маленькие французские колонны. Скрытые туманом, они остались без внимания со стороны британских и португальских артиллеристов и теперь подбирались к вершине хребта. Их «орлы» блестели на солнце, до победы было рукой подать, и на их пути оставались только трава и пустота.

Шарп понял — это катастрофа.

Глава четвертая

Странно, но именно в то утро, когда пушки открыли огонь, от которого в Коимбре задрожали стекла в окнах, посуда и люстры, Феррагус сообщил собравшейся по его требованию прислуге, уже приготовившейся отправиться на юг, к Лиссабону, что никто никуда не едет и все остаются в городе.

Беатрис Феррейра, всегда боявшаяся своего деверя, перекрестилась.

— Но почему? — спросила она.

— Вы это слышите? — Феррагус кивнул в ту сторону, откуда доносились звуки канонады, напоминавшие непрерывные раскаты далекого грома. — Наша армия и англичане сейчас сражаются с французами. Мой брат считает, что врага еще можно остановить. Если он прав, если мы одержим верх, то французы не придут.

— Слава Господу и святым Его, — проговорила Беатрис Феррейра, и слуги согласно закивали.

— А если они все-таки придут? — Вопрос исходил от Сары Фрай.

Феррагус нахмурился. Какая наглость! Впрочем, чего еще ждать от кичливой англичанки, которая не знает, когда можно говорить, а когда лучше помолчать.

— Если они придут, — раздраженно ответил он, — то мы узнаем об этом заранее, потому что наша армия будет отступать через Коимбру. И тогда мы уйдем вместе с ней. Но пока, до получения новостей, остаемся. — Он коротко кивнул, давая понять, что закончил, и слуги один за другим потянулись из комнаты.

Феррагусу не нравилось в доме брата. Слишком много помещений, слишком много вещей, оставшихся от родителей, слишком много роскоши. Его собственная комната располагалась в нижней части города, над борделем, и в ней не было ничего, кроме кровати, стола и стула. Но Феррагус пообещал брату, что присмотрит за домом и семьей, и обещание распространялось не только на день сражения. Если лорд Веллингтон не удержит хребет Буссако, то как он будет защищать лежащий на равнине Лиссабон? Разбитая армия вряд ли сумеет противостоять одержавшим победу французам, так что поражение при Буссако будет означать неизбежное падение Лиссабона. Os ingleses por mar. Брат пытался рассеять его опасения, убеждал, что англичане выстоят, однако в глубине души Феррагус знал — союзники ненадежны и рано или поздно сядут на корабли и вернутся домой. И в таком случае какой смысл встречать победителей в Лиссабоне? Не лучше ли остаться здесь, в своем городе. Не полагаясь на удачу, он уже планировал, как будет выживать в новом мире, в котором вся Португалия окажется под властью Франции.

Феррейра предупреждал его о подобном варианте развития событий, и тонны муки, уничтоженной у телеграфной башни Шарпом, должны были стать сигналом французам, знаком того, что с ним, Феррагусом, можно и нужно иметь дело. Мука играла роль страховки. Феррагус не питал теплых чувств к захватчикам и вовсе не хотел их присутствия в Португалии, но исходил из того, что лучше быть партнером победителей, чем жертвой. Богатому человеку есть что терять, и, если французы предложат протекцию, он сможет сохранить богатство. Если же выступить против или даже просто сбежать в Лиссабон, можно лишиться всего. Он понимал, что чем-то придется пожертвовать, однако сотрудничество давало надежду на сохранение состояния. Расчет строился исключительно на здравом смысле, и сейчас, сидя в кабинете брата и прислушиваясь к далекой пальбе, Феррагус думал, что вариант с отъездом в Лиссабон был ошибкой с самого начала. Если союзники победят, французы никак не придут в город, если же они проиграют, в любом случае потеряно будет все. Следовательно, лучше всего остаться рядом с тем, что у тебя есть, и защищать свое.

Ключевую роль в плане Феррагуса играл старший брат. Педро Феррейра, человек уважаемый, штабной офицер, сохранил связи с теми португальскими офицерами, которые перешли на сторону французов. Именно через него Феррагус и предложил противнику то, в чем он нуждался более всего: продовольствие. На его складе хранился немалый запас продуктов: пресных лепешек, соленой говядины и трески и многого другого. А еще масло для ламп, сапожная кожа, ткани, подковы и гвозди. Французы, конечно, предпочли бы забрать все это бесплатно, но Феррагус уже придумал, как заставить их заплатить. Выжить можно только так.

Он открыл дверь, кликнул служанку и послал ее за мисс Фрай.

— Не могу писать, — объяснил он, когда англичанка пришла, и в подтверждение своих слов показал разбитые пальцы. Вообще-то, писать он мог, хотя суставы распухли и пальцы сгибались плохо, но ему нужна была Сара. — Вы будете писать вместо меня, так что садитесь к столу.

Саре не понравился приказной тон, тем не менее она послушно села за стол, положила перед собой лист бумаги, придвинула чернильницу и взяла перо. В комнате стоял запах сигарного дыма. Канонада продолжалась — словно гроза в соседнем графстве.

— Письмо будет моему брату. — Сара вздрогнула от раскатистого голоса. Феррагус встал у нее за спиной, и она ощущала его давящее присутствие. — Напишите, что здесь, в Коимбре, все хорошо.

Сара обмакнула перо в чернила и начала писать. Перо скрипело.

— Напишите, что дело чести осталось неурегулированным. Что человек, о котором идет речь, сбежал.

— Только это, сеньор?

— Да, этого достаточно. — Чертов Шарп, подумал Феррагус. Уничтожил запасы муки. Сорвал сделку. Французы рассчитывали на него. И что они теперь подумают? Что на него нельзя положиться. Из-за проклятого стрелка у них с братом возникла проблема. Положение нужно исправлять. Как? Предложить им что-то еще? Но стоит ли? Может быть, французы и не придут? — Напишите, что мне надо знать его мнение насчет исхода сражения.

Сара писала. Она еще раз обмакнула перо и замерла — пальцы Феррагуса коснулись ее шеи. Секунду Сара сидела совершенно неподвижно, потом бросила перо:

— Сеньор, вы трогаете меня.

— И что?

— Прекратите! Или хотите, чтобы я позвала жену хозяина?

Феррагус усмехнулся, тем не менее руку убрал.

— Возьмите перо, мисс Фрай, и пишите дальше. Сообщите моему брату, что я молюсь за нашу победу.

Сара написала. Лицо ее горело, но не от смущения, а от злости. Как он смеет дотрагиваться до нее! Нажим получился слишком сильный, и на бумаге осталось несколько капелек.

— Напишите, — гремел у нее над головой грубый голос, — что, если враг не будет остановлен, мне придется принять решение, которое мы обсуждали. Напишите, что он должен обеспечить защиту.

— Защиту от чего, сеньор? — сдержанно спросила Сара.

— Он поймет, о чем речь, — нетерпеливо бросил Феррагус. — Ваше дело писать.

Слушая поскрипывание пера, он ощущал ее гнев. Какая гордячка. Бедность и гордость — опасное сочетание. Феррагус видел в Саре вызов. Большинство женщин боялись его, и Феррагусу это нравилось, но эта, похоже, считала, что если она англичанка, то ей ничего не грозит. С каким удовольствием он увидел бы, как уверенность в ее глазах сменяется ужасом, как страх растапливает холодность. Будет сопротивляться, подумал Феррагус, так оно даже и лучше. Может, взять ее прямо сейчас, здесь, на столе? Он представил, как она будет биться и визжать, когда он задерет платье, представил белое тело под ним, но ужасная боль в паху после удара Шарпа напомнила о себе, и Феррагус понял, что может не довести до конца начатое. К тому же лучше выбрать более удобный момент, когда невестки не будет дома. Через пару дней он отнимет у чертовой стервы ее английскую гордость и утрет ею свою задницу.

— Прочитайте, что написали.

Сара едва слышно прочитала письмо. Феррагус одобрительно кивнул и распорядился поставить свое имя и печать.

— Возьмите вот это. — Он протянул ей печать, прижав которую к воску Сара увидела изображение обнаженной женщины. Справедливо решив, что Феррагус хочет смутить ее, она сделала вид, что ничего не заметила. — Можете идти, — холодно добавил португалец, — но пришлите ко мне Мигеля.

Мигель был человеком проверенным, и именно ему Феррагус поручил доставить письмо по назначению.

— Отыщешь моего брата, передашь это и дождешься ответа, — проинструктировал он слугу.

Следующие несколько дней грозили опасностями. Есть вероятность лишиться денег, а то и с жизнью расстаться. Но если сделать все с умом, да если еще и удача подыграет, то можно сорвать неплохой куш.

А заодно заполучить и мисс Фрай. Которая не имела к делу никакого отношения. Феррагус понимал, что она лишь отвлекает его от цели, а отвлекаться в такой момент чревато неприятностями. С другой стороны, жизнь без приключений теряет смысл. И еще Шарп. Феррагус усмехнулся — судьба подкинула ему сразу двух англичан. Что ж, он рассчитается с обоими. Только Саре он сохранит жизнь, а вот капитану Шарпу придется умереть.

Все зависит от удачи и его хитрости.

Стратегия была проста. Колонна должна выйти на хребет, повернуть на север и пробиться к вершине. Британцы и португальцы, развернувшись ей навстречу, попадут под удар второго атакующего кулака в северном конце хребта. Стиснутые с двух сторон, войска Веллингтона дрогнут и побегут, и кавалерия погонит их до самой Коимбры. А после взятия Коимбры Массена откроется прямой путь на Лиссабон.

Потом падет Лиссабон. Британский флот уйдет из Тежу, и уже другие французские части предпримут наступление на север, займут Порту и закроют для англичан еще одну крупную гавань. Португалия склонится перед мощью Франции, остатки неприятельской армии сдадутся в плен, а разгромившие ее войска захватят Кадис и растопчут разрозненные испанские силы на юге. И тогда перед Британией встанет выбор: либо просить мира, либо вести затяжную и бесперспективную войну. Франция же, добившись умиротворения в Португалии и Испании, сможет повернуть свои армии в любую сторону, направить их в любую страну, каковую император пожелает приобщить к благам французской цивилизации. Действительно, все очень просто — надо лишь выйти на хребет Буссако.

И они вышли. Две небольшие колонны, всего лишь семь полков на двоих, меньше четырех тысяч штыков, но они взошли на самый верх, к солнцу, и перед ними лежали дымящиеся пепелища британских лагерей. Снизу подпирали другие, а единственным препятствием оставался португальский полк, маршировавший на север по новой дороге, проложенной по другую сторону хребта. Португальцы об опасности не подозревали, шли маршевым строем, и французы встретили их плотным мушкетным залпом. Прежде чем первые успели опомниться, нападающие, увидев свой шанс, начали разворачиваться в шеренгу. Скрытые в середине колонны стрелки выступили вперед, практически к новой дороге, и открыли огонь по флангу португальцев. Находившиеся неподалеку женщины, подхватив детей, бросились прочь.

Португальцы отступили. Командир попытался развернуть полк в боевой строй, но тут французский генерал на сером жеребце приказал своим солдатам пристегнуть штыки:

— En avant! En avant!

Отчаянно ударили барабаны; французы рванули вперед, а португальцы, еще не закончив маневр, запаниковали — их передовые шеренги уже ломались под огнем противника. Задние роты сумели сохранить строй и попытались, стреляя через своих товарищей, остановить атаку врага.

— О господи… — прошептал Лоуфорд, увидев французов на хребте. Вид у полковника был растерянный, и неудивительно — битва оборачивалась поражением. Неприятельская колонна заняла позиции, на которых только что стоял его полк. Лоуфорд наблюдал разгром, равнозначный позору и бесчестью для него лично. Французский генерал — что это генерал, Шарп заключил из того, что позолоты на голубом мундире было не меньше, чем на платье какой-нибудь популярной шлюхи из Ковент-Гардена, — уже праздновал победу, нацепив треуголку на кончик сабли. — Боже!

— Развернуться, — негромко сказал Шарп, не глядя на полковника и как будто разговаривая с собой, — и развернуть их.

Лоуфорд не подал виду, что услышал совет. Он смотрел на развертывающееся на его глазах ужасное действо, на падающих под пулями португальцев. На сей раз французы били противника его же оружием: обойдя союзную колонну с фланга, они методично расстреливали несчастных португальцев. Голубые мундиры не успели перестроиться в три шеренги, но сейчас с задачей справлялся и более глубокий строй.

— Вызывайте стрелков, — бросил Лоуфорд Форресту, обеспокоенно взглянув на Шарпа.

Лицо капитана сохраняло бесстрастное выражение. Он дал совет, совет не вполне ортодоксальный, а принимать его или нет — дело тех, кто выше чином. Португальцы уже бежали; одни искали спасения на дальнем склоне хребта, но большинство подались назад, к идущему за ними полуполку красномундирников. Французы получили пространство для маневра и возможность атаковать оставшийся без прикрытия левый фланг британского полка.

— Быстрее, — сказал Шарп, может быть, недостаточно громко, чтобы его услышали.

— Полк! — крикнул Лоуфорд, перекрывая треск мушкетов. — Полк! Кругом!

Секунду или две никто не двигался. Приказ был настолько странный, настолько неожиданный, что солдаты просто не поверили ушам. Первыми опомнились офицеры.

— Кругом! Веселей!

Обе шеренги повернулись. Задняя стала передней, и обе оказались спиной к склону и к остановившейся неприятельской колонне, продолжавшей вести огонь по оборонительным позициям союзников.

— Полк! Девятая рота на месте! Остальные — шагом… марш!

Наступил момент истины. Полк поворачивался наподобие огромной двери, узкой, всего лишь в две шеренги, и не на плацу, а на каменистом хребте. Солдаты переступали через своих убитых и раненых товарищей, через потухшие костры и камни, сохраняя строй под огнем противника, и они знали, что когда выполнят маневр — если, конечно, выполнят, — то встанут лицом к лицу с новой французской колонной.

Почувствовав опасность, французы приостановили наступление и перенесли весь огонь на марширующих британцев, дав португальцам столь необходимую передышку.

— Выровняться по девятой роте! — крикнул Лоуфорд. — Командиры! Огонь из позиции!

Девятая рота, бывшая раньше левым флангом полка и ставшая теперь правым, потому что именно она играла роль дверной петли, закончила поворот первой. Весь маневр занял у нее считаные секунды, и вот уже ее капитан Джеймс Хупер отдал приказ заряжать. Легкая рота, стоящая обычно рядом с девятой, оказалась на самом краю разворачивающейся цепи и едва успевала за остальными.

— Вперед, мистер Слингсби, вперед! — кричал полковник. — Не отставайте! Выдвигайтесь, черт возьми, вперед!

— Девятая рота! — проревел Хупер. — Огонь!

— Восьмая рота! — раздалось неподалеку. — Огонь!

Самые дальние роты торопились за соседями; солдаты спотыкались, открывая на ходу патронные коробки. Кто-то пошатнулся, вскинул руки и упал на спину, встретив грудью пулю. Лоуфорд, сорвавшись с места, проскакал за бегущими. Пули свистели рядом — это ближайшие к британцам вольтижеры стреляли по офицерам. Легкая рота, которую при маневре частично вынесло на склон, открыла огонь последней, и французы, осознав вдруг, что британцы обошли их с фланга, засуетились, пытаясь перестроиться в три шеренги. Генерал на белом коне пронесся за фронтом атаки. Между тем на вершину начали подниматься разрозненные остатки первой колонны. Разобравшись, что к чему, они присоединялись к семи полкам, что прорвали британскую линию обороны. Барабанщики снова ударили в барабаны, над строем закачались «орлы».

— Полк! — Лоуфорд привстал на стременах. — Полуротно! От центра! Огонь!

Португальцы, рассыпавшиеся было под огнем вольтижеров, подтягивались к эссексцам. К левому флангу пристраивались красномундирники. Заткнуть брешь спешили полки с тихого южного участка, но Лоуфорд хотел сделать все сам.

— Огонь!

За время довольно неуклюжего маневра на гребне хребта полк Южного Эссекса потерял, должно быть, с десяток человек, но теперь он развернулся в боевой порядок и мог делать то, чему был обучен. Стрелять и заряжать. Это — главный навык.

— Огонь!

Приклад ударял в разбитое плечо, и солдат, не раздумывая, хватал новый патрон, рвал бумагу почерневшими зубами, засыпал порох, забивал пулю, убирал шомпол и вскидывал мушкет. А между тем вокруг свистели пули, и свинец с противным чваканьем входил в плоть, разрывая мышцы и ломая кости, или раскалывал приклад, или пронзал навылет кивер.

— Сомкнуть строй! Теснее! — проносилось над шеренгой, и это означало, что еще кто-то убит или ранен.

Пальба не прекращалась ни на секунду. Мушкеты палили и палили, и каждый выстрел напоминал треск ломающейся сухой палочки, только звучал громче и резче. Стреляли наугад. Англичане не видели французов, и французы не видели англичан, потому что пороховой дым скрыл гребень холма еще надежнее, чем утренний туман. У всех пересохло во рту. Жутко хотелось пить. Люди рвали зубами плотную бумагу, и селитра засыхала на языке и в горле, а сплюнуть ее было нечем.

— Огонь!

И мушкеты выплевывали пламя, и облако порохового дыма вспыхивало, и позади задней шеренги стучали копыта, и где-то далеко музыканты наяривали «Гренадерский марш», но никто его не слышал, потому что каждый спешил выхватить новый патрон, зарядить чертов мушкет и выстрелить.

Люди в строю были разные: воры и убийцы, пьяницы и насильники. Никто из них, поступая на службу, не руководствовался любовью к родине и к королю. Они пришли в армию потому, что были пьяны, когда в деревню занесло сержанта-вербовщика, или потому, что магистрат поставил их перед выбором — стать в строй или отправиться на виселицу, или потому, что соседская девчонка понесла и хотела выскочить замуж, или потому, что они по природной глупости поверили сказкам вербовщика, или просто потому, что армия дала пинту рому и трехразовую кормежку, а большинство из них никогда не ели досыта. Их били плетью по приказу офицеров, которых не били никогда, потому что они были джентльменами. Их обзывали чертовыми недоумками и вешали без суда за украденную курицу. Дома, в Англии, мирные граждане переходили на другую сторону улицы, чтобы не встречаться с выпущенным из барака служивым. Их не обслуживали в тавернах. Им платили жалкие гроши, штрафовали за каждую потерянную мелочь, а те скудные пенни, что оставались все-таки в их карманах, обычно проигрывались в кости. Это были прожженные жулики и мерзавцы, жестокие, как псы, и грубые, как свиньи, но у них было два качества.

Гордость.

И бесценная способность вести залповый огонь. Они стреляли быстрее любой другой армии в мире. На тех, кто стоял перед красномундирниками, обрушивался свинцовый град. Оказаться у них на пути означало смерть, и семь французских полков, стоявшие сейчас перед ними, переступили порог смерти — свинцовый град косил их, рвал в клочья, сметал с лица земли. Один против семерых, но французы так и не успели перестроиться и теперь сбивались в плотную колонну, ища спасения за спиной друг друга, и пули безжалостно терзали эту массу, а боевой порядок эссексцев увеличивался за счет подходивших британских и португальских полков. Когда же с севера подошли коннахтские рейнджеры, французы оказались между двумя противниками, каждый из которых хотел и умел убивать. Этих людей не просто учили обращению с мушкетом — им вдалбливали этот навык ежедневной многочасовой практикой, так что они делали с ним все, что угодно, и в любом состоянии, пьяными или с завязанными глазами. Их называли мясниками в красных мундирах, и они хорошо знали свое ремесло.

— Вы что-нибудь видите, Ричард? — прокричал Лоуфорд, пытаясь рассмотреть хоть что-то за пеленой дыма.

— Они не устоят, сэр.

Порыв ветра на мгновение приоткрыл завесу, и Шарп успел оценить обстановку.

— Ударим в штыки?

— Рано.

Шарп видел, что французы несут тяжелые потери. Только его полк посылал в сторону неприятеля около полутора тысяч пуль в минуту, а ведь теперь с флангов по врагу били еще четыре или пять полков. Дым сгущался, окружая французов, которые упрямо оставались на вершине. Не в первый уже раз Шарп подивился той стойкости, с которой колонна противника переносит смертоносный огонь. Она, казалось, содрогалась от ударов, но не отступала, а лишь съеживалась по мере того, как внешние ряды умирали и падали на землю под хлесткими залпами британцев и португальцев.

Стук копыт за спиной на секунду отвлек Шарпа от сражения. Странный всадник, крупный мужчина в потрепанной черной шинели, с огрызком сигары в пожелтевших зубах и с грязным ночным колпаком с кисточкой на голове, появился в тылу полка. Единственным свидетельством высокого ранга этого чудака была следовавшая за ним свита из полудюжины адъютантов. Бросив взгляд на погибающих французов и понаблюдав за красномундирниками, он вынул окурок, брезгливо посмотрел на него и смачно сплюнул.

— У вас в полку, должно быть, есть валлийцы, Лоуфорд.

Полковник удивленно обернулся и торопливо козырнул:

— Сэр!

— Так что, есть валлийцы?

— Уверен, что есть, сэр.

— Хороши, черт бы их подрал! — Всадник кивнул. Это был сэр Томас Пиктон, генерал, командовавший войсками северной части хребта. — Видел, что вы сделали, Лоуфорд. Надо же додуматься, развернуться кругом! И это под огнем! Я было подумал, ну, рехнулся полковник. Но вышло хорошо. Чертовски хорошо. Горжусь вами. В вас, должно быть, валлийская кровь. Кстати, свежая сигара найдется?

— Нет, сэр.

— Нет? Тогда какой от вас толк…

Коротко кивнув, генерал ускакал, сопровождаемый свитой офицеров, подтянутым видом словно нарочно подчеркивавших затрапезный наряд своего хозяина.

Ободренный похвалой, Лоуфорд подтянулся в седле, повернулся в сторону французов и увидел, что они наконец дрогнули.

Майор Лерой, стоявший неподалеку от полковника и слышавший весь разговор, подъехал к Шарпу.

— Пиктон нами доволен, — сказал он, вытаскивая пистолет. — Доволен настолько, что даже предположил у Лоуфорда валлийскую кровь. — Шарп рассмеялся. Лерой прицелился и выстрелил в сторону колонны. — Знаете, Шарп, я в молодости, бывало, палил по енотам.

Шарп заметил, что у солдата в четвертой роте мушкет дал осечку. Скорее всего, раскололся кремень, решил он и, достав из кармана запасной, окликнул стрелка по имени:

— Лови! — (Камень пролетел над задней шеренгой и упал в протянутую руку.) — А что такое енот?

— Лохматый такой зверь. Пользы от него никакой. Наверное, Господь его для того и создал, чтобы служить мальчишкам мишенью. Меня вот что интересует, почему лягушатники все еще стоят?

— Сейчас побегут.

— Ну, если сейчас, то, пожалуй, могут прихватить с собой и вашу роту. — Лерой вытянул руку, указывая на склон и предлагая Шарпу самому убедиться в справедливости его слов.

Повернув Порцию, Шарп проскакал в конец шеренги и сразу увидел, что Слингсби отвел роту к северу, вниз по склону, откуда стрелки и вели теперь огонь по левому флангу французов. Еще несколько человек били вниз, сдерживая подтягивавшееся к колонне малочисленное подкрепление. Похоже, Слингсби решил показать себя героем. Неужели он всерьез рассчитывает отрезать колонну силами одной роты? И тут Шарп понял, что, как только французы дрогнут и побегут, спасаясь от кровавой мясорубки, людской поток просто сметет его роту со склона, как ветер сметает шелуху. Словно в подтверждение его опасений с противоположной стороны хребта ударила пушка. Снаряд разорвался у головы колонны, ударив по ней градом картечи. Казалось, сам дьявол метнул пригоршню свинцовых шариков. Время истекло, и Шарп, пришпорив лошадь, устремился вниз.

— В строй! — кричал он. — Всем в строй! Быстро!

Услышав голос капитана, Слингсби недовольно оглянулся:

— Отступать нельзя! Мы их держим!

Шарп соскочил с лошади и бросил поводья лейтенанту:

— Возвращайтесь в полк! Это приказ! Живо!

— Но…

— Выполняйте! — взревел сержантским голосом Шарп.

Слингсби неохотно сел в седло, и Шарп повернулся к своим людям:

— Строиться!

И тут французы не выдержали.

Они продержались дольше, чем мог потребовать от них любой генерал. Они захватили высоту, и в какой-то момент показалось, что победа уже на их стороне, но они не получили нужного подкрепления, а британцы и португальцы сумели перестроиться, выйти им во фланг и погасить наступательный порыв залповым огнем. Никакая армия в мире не устояла бы под такими ударами, однако французы держались до тех пор, пока одной доблести оказалось недостаточно и пока верх не взяло желание выжить. На глазах у Шарпа вершину накрыла сокрушительная волна голубых мундиров, и тогда он и его люди побежали. Слингсби успел оторваться; пришпорив коня, он устремился в направлении роты Джеймса Хупера. Тем, кто стоял на левом фланге цепи, опасность не угрожала, но большинство стрелков не успели уклониться от накатившей сверху лавины.

— Ко мне! — проревел Шарп. — В каре!

Маневр был отчаянный, к такому прибегают в критические моменты, например против несущейся на всем скаку кавалерии, но он удался. Человек тридцать или сорок сбежались к капитану, построились в каре и, повернувшись лицом к врагу, выставили штыки.

— Отходим к югу, парни, — спокойно сказал Шарп. — Подальше от них.

Харпер сбросил с плеча семистволку. Поток голубых мундиров разделился, обтекая ощетинившуюся штыками кучку красномундирников и стрелков, но каре, повинуясь капитану, все равно понемногу, ярд за ярдом, сдвигалось в сторону, пытаясь уйти с пути низвергшейся с хребта лавины. Какой-то француз, не заметив англичан, с разбегу налетел на выставленный штык Перкинса и повис на нем, пока парень не спустил курок: бедолагу снесло с лезвия в брызгах крови.

— Спокойно, ребята.

Не успел Шарп сказать это, как на каре налетел генерал на белом коне и с обнаженной саблей. Встреча с неприятелем застала его врасплох, и он инстинктивно выставил саблю, готовясь проткнуть первого же противника, но тут Харпер спустил курок вместе еще с тремя или четырьмя стрелками, и голова лошади и всадник за ней исчезли за фонтаном крови. Оба рухнули, и животное покатилось вниз по склону. Всадник с пулей во лбу распростерся у ног стрелков.

— Да это ж генерал! — удивленно воскликнул Перкинс.

— Спокойно, — повторил Шарп. — Отходим влево.

Река голубых мундиров проносилась мимо. Французы мчались вниз, перепрыгивая через трупы, думая только о том, как спастись от разящего свинца. Союзники прекратили преследование и, остановившись у склона, поторапливали отстающих выстрелами в спину. Несколько пуль просвистели у Шарпа над головой.

— Разойдись! — крикнул он, и строй рассыпался.

Солдаты побежали вверх.

— Да, едва успели, — заметил Харпер.

— И как вас, черт возьми, сюда занесло.

Харпер огляделся, проверяя, не остался ли кто внизу:

— Перкинс! Какого дьявола! Что у тебя там?

— Генерал, сержант, — отозвался Перкинс.

Втащив вверх по склону тело убитого француза, он опустился на колени и принялся шарить по карманам.

— Оставь тело в покое! — прогремел рядом голос Слингсби. Лейтенант оставил лошадь наверху и теперь пешком возвращался к роте. — Пристроиться к девятой роте! Я сказал тебе оставить покойника! — заорал он на Перкинса, который сделал вид, что не слышит лейтенанта. — Сержант Хакфилд, мне нужно имя этого солдата!

— Перкинс! — перебил его Шарп. — Обыщите тело как следует. Лейтенант!

Слингсби уставился на Шарпа широко открытыми глазами:

— Сэр?

— Идемте со мной. — Шарп отошел в сторонку и, убедившись, что их не слышат, повернулся к Слингсби. Копившийся последние дни гнев вырвался наконец наружу. — Слушай меня, чертов придурок. Ты едва не угробил всю роту. Понимаешь? Ты едва не угробил их всех! И они это знают. Так что заткни свой поганый рот и не открывай, пока не научишься воевать.

— Ваш тон оскорбителен, Шарп! — попытался протестовать Слингсби.

— Понимай как знаешь.

— На сей раз я сделаю исключение, — глядя в сторону, процедил Слингсби. — Такому, как вы, меня не оскорбить.

Шарп улыбнулся, и улыбка эта была не очень приятная.

— Такому, как я? А ты знаешь, кто я? Нет? Так я тебе скажу. Я — убийца. Я убиваю людей без малого тридцать лет. Хочешь дуэль? Я не против. Сабля, пистолет, нож? Выбирай любое оружие, Слингсби. Только скажи мне где и когда. Но до тех пор держи свой поганый рот на замке. Все, проваливай. — Он повернулся к лейтенанту спиной и подошел к Перкинсу, который уже почти раздел мертвого генерала догола. — Ну, что нашел?

— Деньги, сэр. — Перкинс бросил взгляд в сторону Слингсби и снова посмотрел на капитана. — И еще ножны.

Он показал обтянутые синим бархатом ножны с маленькой золотой буквой «Н».

— Скорее всего, дешевка, — сказал Шарп, — но в таких делах никогда не угадаешь. Половину оставь себе, другую половину раздели на всех.

Французы убрались со склона, за исключением убитых и раненых. И лишь на скалистом холме осталась рота вольтижеров, к которым подтянулась часть беглецов из остатков разбитой колонны. Большинство же уцелевших, удалившись на безопасное расстояние, остановились и теперь смотрели вверх. В долину не спустился никто. Туман внизу совершенно рассеялся, так что французские пушкари могли без помех бить по склону. Британские и португальские стрелки, не обращая внимания на разрывы, спускались, чтобы выставить кордон пикетов, но Шарп, не получив распоряжений ни от Лоуфорда, ни от кого-либо еще, повел роту к тому самому холму, на котором закрепились вольтижеры.

— А ну-ка парни, сделайте так, чтобы они попрятались.

Вооруженные винтовками, стрелки открыли огонь, ответить на который французы не могли — их мушкеты не обладали такой дальнобойностью. Тем временем Шарп, развернув подзорную трубу, внимательно осмотрел ближайшие склоны, отыскивая среди голубых мундиров зеленый. Однако никаких следов капрала Додда он не обнаружил.

Оставив несколько человек тренироваться в стрельбе по мишеням, Шарп отодвинул красномундирников, чтобы те не привлекли внимания французских пушкарей. Остальные британские части тоже убрались со склона, но растянувшиеся вдоль него пикетчики охлаждали пыл потрепанной вражеской пехоты, служа напоминанием о том, какой прием ждет их, если они решатся повторить попытку. Пытаться никто не стал, и орудия постепенно смолкли. Ветер уносил последние клочья дыма.

Прошло немного времени, и пушки заработали снова, но уже в другом месте, примерно в миле к северу. Сначала било одно орудие, потом огонь открыла целая батарея. Французы готовили новый удар.

Лейтенант Слингсби так и не присоединился к роте, предпочтя уйти в полк. Шарпу было наплевать. Он сидел на холмике, наблюдал за французами и ждал.

— Это письмо, — говорил Феррагус, расхаживая за спиной сидящей у стола Сары, — сеньору Верци. — (Половицы поскрипывали у него под ногами. Стекла в окнах подрагивали от звуков далекой канонады. Поглядывая на улицу, Сара видела в конце ее реку Мондегу.) — Напомните сеньору Верци, что он в долгу передо мной.

Перо царапало бумагу. Когда ее вызвали в кабинет, Сара повязала на шею шарф, скрывший полоску кожи между волосами и высоким расшитым воротом голубого платья.

— Напишите, что он может рассчитаться по долгам, оказав мне услугу. Мне нужны места на одном из его кораблей. Пусть предоставит каюту для жены моего брата, детей и слуг.

— Не так быстро, сеньор. — Сара обмакнула перо в чернила и продолжала писать. — «Для жены моего брата, детей и слуг», — прочитала она, закончив предложение.

— Я намерен отправить семью и слуг в Лиссабон и прошу… нет, требую, чтобы сеньор Верци подыскал для них подходящее судно.

— Подходящее судно, — повторила Сара.

— Если французы придут в Лиссабон, — продолжал Феррагус, — судно должно доставить их на Азоры и дожидаться там, пока они не смогут вернуться. Напишите, что он должен быть готов принять жену моего брата в течение трех дней по получении сего письма. — Он сделал паузу. — И еще. Добавьте вот что. Я уверен, что сеньор Верци отнесется к жене моего брата и всем остальным так, как если бы они были его родственниками. — Да, подумал Феррагус, Верци лучше принять их должным образом, если не хочет собирать свои кишки в каком-нибудь грязном переулке Лиссабона. Он остановился и посмотрел на Сару. Девушка ощущала его взгляд, и он чувствовал ее негодование. Феррагуса это забавляло. — Прочтите все письмо.

Пока Сара читала, Феррагус смотрел в окно. Верци сделает все как надо, не посмеет отказать, а значит, если французы все же придут, невестка и дети брата будут далеко отсюда. И тогда им ничто не грозит. Ни насилия, ни убийства. А что насилия и убийства будут, в этом Феррагус не сомневался. Потом все успокоится, французы утолят аппетит, и семья сможет вернуться.

— Вы думаете, сеньор, что французы придут? — спросила Сара, дочитав письмо.

— Не знаю, придут они или нет, но я знаю, что готовым нужно быть ко всему. Если французы придут, семья брата будет в безопасности. Если они не придут, то необходимость в услугах сеньора Верци отпадет.

Сара посыпала песок на бумагу.

— И долго мы пробудем на Азорах?

Феррагус улыбнулся про себя. Он вовсе не планировал отправлять англичанку на Азоры, однако и сообщать ей об этом не спешил.

— Столько, сколько понадобится.

— Может, французы и не придут, — с надеждой сказала Сара, и, словно в ответ, стихшая ненадолго канонада возобновилась с новой силой.

Феррагус подал ей печать.

— Французы завоевали всю Европу. Сейчас только мы еще воюем с ними. Их армии в Испании получили стотысячное подкрепление. Сколько у них солдат к югу от Пиренеев? Тысяч триста? Неужели вы всерьез полагаете, что мы в состоянии одолеть такую силу? Если они победят сегодня, их будет еще больше.

Он отправил трех гонцов. Дорога до Лиссабона опасности не представляла, а вот в самом городе, если верить слухам, уже начались беспорядки. Многие жители столицы поверили широко распространяемым утверждениям, что англичане собираются эвакуироваться из Португалии и оставить страну французам, и это вызвало волнения. В таких условиях принятые меры предосторожности вовсе не казались чрезмерными. И едва посланцы отправились в путь, как ему сообщили о новой беде: прибывший к складу с продовольствием фейтор требует, чтобы все запасы были уничтожены.

Феррагус надел широкий пояс с ножом, сунул в карман пистолет и вышел из дому. Высыпавшие на улицы горожане с тревогой вслушивались в доносящиеся издалека выстрелы, словно могли по ним определить, как складывается сражение у Буссако. Перед Феррагусом расступались; мужчины почтительно снимали шляпы. Два священника, погружавшие на тележку церковные ценности, увидев его, перекрестились. Феррагус в ответ показал пальцами дьявольские рожки и сплюнул на мостовую.

— В прошлом году я дал этой церкви тысячу винтенсов, — сказал он своим людям. Деньги были немалые, около сотни английских фунтов. — Священники похожи на баб. Чем больше им даешь, тем сильнее они тебя ненавидят.

— Так не давайте, — сказал кто-то.

— Мы даем церкви, чтобы попасть в рай. Женщине даем, чтобы взять. И тоже попасть в рай. Правда, ненадолго.

Феррагус свернул в узкий переулок и, толкнув тяжелую дверь, оказался в полутемном помещении склада. Свет едва просачивался через крохотные, запылившиеся оконца под крышей. Его встретило злобное кошачье шипение. Этих тварей было здесь столько, что и не сосчитать, и держали их специально против крыс. По ночам в темном складе разворачивались кровавые сражения, голодные крысы дрались с котами, но последние всегда побеждали и таким образом защищали бочонки с сухарями, мешки с мукой, ячменем и кукурузой, жестянки с рисом, фляги с оливковым маслом, ящики с соленой треской и говядиной. Продовольствия, находящегося здесь, армии Массена хватило бы до Лиссабона, а табака было столько, что войско перхало бы до самого Парижа. Феррагус наклонился и протянул руку к громадному одноглазому коту, несшему на себе следы сотен сражений. Кот зашипел и оскалил зубы, но притих, когда человек погладил его по спине. Феррагус повернулся к двум своим людям, стоявшим рядом с фейтором, нацепившим зеленую перевязь в знак того, что он исполняет здесь свои обязанности.

— В чем дело?

Фейтор был главным в городе кладовщиком, назначенным правительством для обеспечения продовольствием португальской армии. В каждом более или менее значительном городе имелся свой фейтор, подчинявшийся непосредственно продовольственному ведомству в Лиссабоне. В Коимбре этот пост занимал средних лет полный мужчина по имени Рафаэль Пиреш. Увидев Феррагуса, он стащил с головы шляпу и, похоже, приготовился опуститься на колено.

— Сеньор Пиреш, — дружески приветствовал его Феррагус. — Как жена? Дети? Надеюсь, здоровы?

— Хвала Господу, сеньор, все здоровы.

— Они еще здесь? Вы не отослали их на юг?

— Уехали вчера. У меня сестра в Бемпосте. — Бемпоста, небольшое местечко возле Лиссабона, вряд ли могла привлечь внимание французов.

— Вам повезло. Значит, им не придется голодать на улицах Лиссабона, а? Так что же привело вас сюда?

Пиреш замялся, теребя в руках шляпу:

— У меня приказ, сеньор.

— Приказ?

Фейтор сделал жест в сторону сваленных у стены мешков:

— Это все подлежит уничтожению, сеньор. Все.

— Вот как? И чей же это приказ?

— Капитан-майора.

— А вы подчиняетесь ему?

— Он лично распорядился.

Капитан-майор был военным губернатором Коимбры и прилегающих к городу районов. Он отвечал за набор и подготовку новобранцев, ordenanca, «вооруженных жителей», которые могли пополнить армию в случае приближения неприятеля. На него же возлагалась обязанность обеспечивать исполнение правительственных декретов.

— И что вы будете со всем этим делать? — спросил Феррагус. — Съедите?

— Капитан-майор пришлет сюда своих людей.

— Сюда? — В голосе Феррагуса отчетливо зазвучали угрожающие нотки.

Фейтор сокрушенно вздохнул.

— У них все мои документы, — объяснил он. — Им известно, что вы закупали продовольствие. Этого не скроешь. Вы потратили много денег, сеньор. Мне приказано найти все.

— И?..

— И уничтожить. — Пиреш развел руками и, словно желая показать, что он бессилен против высших сил, добавил: — Таково требование англичан.

— Англичан. — Феррагус усмехнулся. — Os ingleses por mar! — Пиреш вздрогнул от крика, но Феррагус уже успокоился. Англичане — не проблема. Проблема — Пиреш. — Так вы говорите, что капитан-майор забрал ваши бумаги?

— Да.

— Но ему неизвестно, где хранится продовольствие?

— В документах лишь указано, сколько продовольствия имеется в городе и в чьем владении.

— То есть у него есть мое имя и список складов?

— Неполный список, сеньор. — Пиреш обвел взглядом собранные припасы, удивляясь, как одному человеку удалось собрать так много. — Он знает лишь, что у вас есть запасы продовольствия. От меня требуется гарантия их уничтожения.

— Ну так дайте ему такую гарантию.

— Он не удовлетворится одним лишь моим словом, сеньор, и пришлет своих людей для проверки. И мне придется привести их сюда.

— Значит, вы не знаете, на каких складах хранится продовольствие?

— Я обязан лично проверить все склады в городе. Сегодня, сеньор. До вечера. — Пиреш пожал плечами. — Я пришел предупредить вас.

— Я же плачу вам, Пиреш. Плачу за то, чтобы вы сохранили мои запасы и не позволили забрать их по грабительской цене для нужд армии. И теперь вы собираетесь привести сюда людей, чтобы все уничтожить?

— Может быть, вы перевезете продовольствие в другое место? — с надеждой в голосе предложил Пиреш.

— Перевезти? — сорвался Феррагус. — Как? Как мне все это перевезти? Посоветуйте. Потребуется сотня человек и двадцать подвод.

Фейтор снова лишь развел руками.

Феррагус посмотрел на него сверху вниз:

— Вы пришли предупредить меня, что собираетесь привести сюда солдат, так? И вы хотите, чтобы я не держал на вас зла, так?

— Я же не по своей воле, сеньор! — взмолился Пиреш. — От меня требуют. И если сюда не придут наши, то явятся англичане.

— Os ingleses por mar, — фыркнул презрительно Феррагус и левой рукой ударил чиновника в лицо.

Удар был быстрый и сильный, прямой джеб, сломавший фейтору нос и заставивший его покачнуться. За первым тут же последовал второй — правой, раненой рукой в живот. Бить правой было больно, но Феррагус лишь стиснул зубы, потому что именно так должен поступать мужчина. Боль нужно терпеть. Не можешь выносить боль — не дерись. Прижав Пиреша к стене склада, Феррагус принялся методично его обрабатывать, нанося удары обеими руками, с короткого расстояния, но с огромной силой. Кулаки словно превратились в молоты, они ломали ребра и челюсти. Кровь запачкала рукава, однако Феррагус не обращал на это внимания, как не обращал внимания на боль в руке и паху. Он делал то, что любил и умел делать, и оттого вкладывал в каждый удар все больше и больше силы. Жалобные крики и вопли жертвы стихли, на губах вспухли розовые пузыри — это сломанные ребра пробили легкое. Такое по силам не каждому — убить человека голыми руками. Не задушить, а забить насмерть.

Пиреш вжался в стену. Его было не узнать — лицо превратилось в кровавое месиво, глаза закрылись, сломанный нос распух, несколько зубов выбито, губы рассечены, грудь раздавлена. И все же он ухитрялся стоять. Голова еще поворачивалась из стороны в сторону, словно несчастный пытался рассмотреть что-то заплывшими глазами, а потом сокрушительный удар пришелся в подбородок, кость сухо треснула, и фейтор со стоном повалился на пол.

— Поднимите его, — распорядился Феррагус, сбрасывая куртку и рубашку.

Двое подручных подхватили Пиреша под руки и поставили на ноги. Феррагус подошел вплотную и снова принялся за дело. Он бил без замаха, коротко, но сильно, точно. Сначала живот. Потом грудь. Голова болталась, словно у марионетки с оборванными струнами, с губ стекала смешанная с кровью слюна. Наконец из перебитого горла вырвалось хриплое бульканье, и тело обмякло. Феррагус ударил еще раз и отступил.

— Бросьте его в подвал. И разрежьте брюхо.

— Разрезать?.. — переспросил один из подручных, думая, что ослышался.

— Надо же и крысам чем-то питаться.

Он подошел к Мигелю, который подал тряпку. Феррагус вытер кровь с разукрашенных татуировками рук и груди. На обоих предплечьях были изображены якоря, на груди — три русалки, плечи обвивали змеи. Рисунок на спине изображал идущий под всеми парусами военный корабль с британским флагом на корме. Феррагус натянул рубашку и проводил взглядом тело, которое сбросили в подвал. Один труп там уже был. И тоже со вспоротым животом. Тот человек хотел выдать Феррагуса властям. Теперь путь предателя выбрал еще один, но и у него ничего не получилось.

Он вышел из склада и запер дверь. Если французы не придут, запасы легко будет продать на законных основаниях и с неплохой прибылью. Если же они придут, то прибыль может быть огромной. Все решится в ближайшие часы. Феррагус перекрестился и отправился в таверну — как-никак он убил человека, и его мучила жажда.

Никаких призывов из полка не поступало, что устраивало Шарпа как нельзя лучше. Он остался с ротой у холма, на котором укрылось около сотни французских пехотинцев. Лягушатники сидели тихо и не высовывались, опасаясь винтовочного огня. Будь у Шарпа побольше людей, он выбил бы противника с холма, поскольку их присутствие там могло подтолкнуть французов еще к одной попытке захватить плацдарм на вершине хребта, тем более что примерно в миле к северу как раз разворачивалось новое наступление. Шарп сам пробрался наверх — пара пролетевших над головой пуль его не напугали, поскольку расстояние не позволяло вольтижерам рассчитывать на меткий выстрел из мушкета, — и, развернув подзорную трубу, некоторое время наблюдал за огромными колоннами, ползущими по дороге, которая вела к приютившейся у северной оконечности хребта деревушке. Увидел он и ветряную мельницу со снятыми крыльями и разобранной механикой, и башню, возле которой стояли несколько всадников. Других войск не было. Издалека французские колонны казались темными пятнами на фоне светлого склона. Рассмотреть картину более детально мешали клубы серо-белого дыма — это британские и португальские батареи били по неприятелю с хребта.

— Сэр! Мистер Шарп! — окликнул его сержант Харпер.

Шарп сложил трубу и оглянулся. К ним приближались две роты касадоров, которым, очевидно, и приказали очистить от неприятеля холм. В качестве поддержки им придали два девятифунтовых орудия, однако шансов это не прибавляло. Португальцев было примерно столько же, сколько и французов, но последние укрывались за валунами, так что на легкий штурм рассчитывать не приходилось.

— Не хотелось бы, чтобы вы попали под огонь, когда они начнут палить, — объяснил Харпер, кивая в сторону пушек.

— Спасибо за заботу, Патрик.

— Если с вами что-то случится, сэр, роту возьмет Слингсби.

Сержант, похоже, даже не заметил, что отозвался о лейтенанте без должного почтения.

— А тебе бы этого не хотелось?

— Я из Донегола, сэр, и готов смириться со всем, что посылает нам Всевышний.

— Он прислал тебе меня.

— Неисповедимы пути Господни, — вставил сидевший неподалеку Харрис.

Касадоры остановились шагах в пятидесяти от британцев. Шарп как будто и не замечал их. Вместо этого он еще раз спросил, видел ли кто Додда. Мистер Айлифф нервно закивал:

— Я видел, как он убегал, сэр.

— Когда?

— Ну, когда нас едва не отрезали. Мчался вниз по склону. Как заяц.

Это совпадало с тем, что говорил Картер, напарник Додда. Когда ситуация осложнилась и вольтижеры были уже близко, Додд выбрал самый быстрый выход, рванув вниз. Картеру же удалось подняться наверх, причем он, можно сказать, легко отделался — пуля попала в ранец, что только придало ему резвости. Скорее всего, думал Шарп, Додд появится позднее. Он был сельский парень, хорошо ориентировался на местности и мог легко обойти французов и подняться на хребет где-нибудь в южной его части. Помочь ему Шарп не мог, оставалось только ждать.

— Мы что, будем помогать этим португальцам? — спросил Харпер.

— Ну уж нет, — ответил Шарп. — Разве что они пришлют сюда целый полк.

— Кто-то уже идет, — предупредил Харпер, кивая в сторону подтянутого португальского офицера, который направлялся к роте.

Форма на нем была коричневая с черным кантом, кивер украшал черный плюмаж. На боку у офицера висела тяжелая кавалерийская сабля, на плече — что удивительно — винтовка. Шарп знал только одного офицера, вооруженного подобным образом, — себя самого, а потому испытал к незнакомцу неприязненное чувство, но от ревности не осталось и следа, когда португалец сорвал с головы свою высокую barretina и широко улыбнулся.

— Боже! — пробормотал капитан.

— Нет, нет, это всего лишь я. — Хорхе Виченте, с которым Шарп виделся в последний раз где-то под Порту, протянул руку. — Мистер Шарп.

— Хорхе!

— Теперь уже капитан Виченте. — Хорхе обнял Шарпа и, к великому смущению последнего, расцеловал друга в обе щеки. — А вы, Ричард, никак уже майор, а?

— Черта с два. Таким, как я, повышения не дают. Боятся испортить репутацию армии. Как вы?

— Я — как это у вас говорят? — преуспеваю. Но… — Виченте нахмурился. — Что у вас с лицом? Ранены?

— Упал со ступеньки.

— Надо быть осторожнее, — с самым серьезным видом посоветовал португальский капитан и тут же снова улыбнулся. — Сержант Харпер! Рад вас видеть!

— Только без поцелуев, сэр. Я — ирландец.

Виченте поздоровался с другими — еще совсем недавно они вместе преследовали армию Сульта вдоль северной границы — и снова повернулся к Шарпу:

— У меня приказ — выбить лягушатников из-за тех камней. — Он указал в сторону холма, на котором укрылись французы.

— Мысль хорошая, да вот только сил у тебя маловато.

— Два португальца равны одному французу, — беззаботно ответил Виченте. — Может быть, окажете нам честь?

— Да уж, черт возьми, — уклонился от прямого ответа Шарп и указал на бейкеровскую винтовку за плечом друга. — Зачем только вы ее таскаете?

— Подражаю вам, — откровенно ответил португалец. — К тому же я сейчас капитан роты atirador… как это… снайперов. У нас винтовки, у других рот — мушкеты. Когда стали формировать стрелковые полки, меня перевели из восемнадцатого. Так что, атакуем?

— А вы как думаете?

Виченте неуверенно улыбнулся. В армии он был меньше двух лет, до этого работал стряпчим и, когда они с Шарпом познакомились, о войне не знал практически ничего. Возможно, он так и остался бы наивным простаком, но Шарп угадал в новом знакомом прирожденного солдата, смелого и решительного, не дурака. Тем не менее Виченте и сейчас нервничал, боясь оплошать перед тем, кто научил его всему. Взглянув на Шарпа, он повернулся в сторону французов:

— Долго они не продержатся.

— Могут и продержаться, — не согласился Шарп. — К тому же их там по крайней мере человек сто. А нас сколько? Сто тридцать? Будь моя воля, я послал бы целый полк.

— Полковник приказал мне выбить их оттуда.

— А он знает, что делает?

— Он англичанин, — сухо ответил Виченте.

Португальская армия недавно была реорганизована, и за последние восемнадцать месяцев в ней появилось немало британских офицеров, привлеченных перспективой хорошей оплаты и быстрого продвижения по службе.

— И все-таки я бы прислал побольше людей.

Ответить португалец не успел — помешал внезапный топот копыт и зычный голос:

— Не тяните, Виченте! Что вы медлите? Вперед, на лягушатников. Исполняйте, капитан! А вы, черт возьми, кто такой?

Последний вопрос был обращен к Шарпу и исходил от всадника, с трудом удерживавшего на месте нетерпеливого жеребца. Голос выдавал в нем англичанина, хотя форма была коричневая, португальская, за исключением треуголки с двумя золотыми кисточками.

— Шарп, сэр.

— Из девяносто пятого?

— Южный Эссекс, сэр.

— А, толпа мужиков. Это вы потеряли знамя пару лет назад?

— Мы вернули его под Талаверой, — резко ответил Шарп. Бесцеремонные манеры соотечественника выводили его из себя.

— Вот как? — Большего интереса всадник не проявил.

Вытащив маленькую трубу, он направил ее в сторону холма, не обращая внимания на мушкетные выстрелы. Выпущенные с большого расстояния пули долетали, растеряв убойную силу.

— Позвольте представить, — сказал Виченте, — полковник Роджерс-Джонс. Мой командир.

— Приказавший вам, капитан, согнать лягушатников с той кочки. А вот приказа стоять и трепаться я вам не давал, не так ли?

— Я лишь спросил совета у капитана Шарпа, сэр.

— А он в состоянии что-то предложить? — удивился полковник.

— Он захватил французского «орла», — сказал Виченте.

— Но наверное, не стоял при этом, чеша в затылке. — Роджерс-Джонс сложил трубу. — Скажу артиллеристам, чтобы открыли огонь, а вы наступайте. Шарп, помогите ему, — беззаботно добавил он. — Выбейте их оттуда, Виченте, и останьтесь там — чтобы лягушатники не вздумали вернуться.

Он развернул коня и ускакал.

— Черт, — пробормотал Шарп. — Он хоть знает, сколько их там?

— Тем не менее приказ есть приказ, — уныло сказал Виченте.

Шарп снял с плеча винтовку и зарядил ее.

— Хотите совет?

— Конечно.

— Выдвинем наших стрелков. Они развернутся и откроют огонь. Не дадут лягушатникам высунуться. Остальные наши парни станут за ними шеренгой. С пристегнутыми штыками. Атакуем тремя ротами. Будем надеяться, что ваш чертов полковник останется доволен.

— Наши парни? — Из ответа Шарпа португалец уловил только два эти слова.

— Ну не в одиночку же вам умирать. А то еще заблудитесь, пытаясь найти жемчужные врата рая. — Шарп посмотрел на север. Орудийный дым сгущался. Французы приближались к деревне. В следующий момент первый из девятифунтовиков ударил по холму. — Ну что ж, приступим.

Не слишком умно, подумал Шарп, но война есть война. Он взвел курок. Пора воевать.

Глава пятая

Деревенька Сула, приютившаяся на восточном склоне холма, неподалеку от того места, где его пересекала северная дорога, в полной мере подходила под определение «захолустье». Скученные домишки, кучи навоза… Долгое время здесь даже не было церкви, так что для соборования умирающего приходилось привозить священника из Моуры, деревни у подножия хребта, либо приглашать монаха из монастыря. Но зачастую призванный служитель опаздывал, и несчастные уходили в мир иной без отпущения грехов, из-за чего местные жители не без гордости сетовали на частые нашествия духов и привидений.

В четверг, двадцать седьмого сентября тысяча восемьсот десятого года, деревня подверглась нашествию ратного воинства. Именно сюда нагрянул весь первый полк 95-го стрелкового полка, а вместе с ним появился и третий полк касадоров, многие из которых имели на вооружении бейкеровские винтовки. В результате две наступающие колонны французов были встречены огнем более тысячи стрелков в зеленых и коричневых мундирах. Французы не уступали союзникам в численности, но вооружены были мушкетами, так что именно они первыми умирали в маленьких, огражденных невысокими изгородями загончиках для скота и в террасами спускающихся от деревни виноградниках. В неумолчный треск винтовок и мушкетов вплетались басовые ноты артиллерии, швыряющей через головы португальских и британских стрелков ядра и начиненные картечью снаряды.

Идущим в колонне французским офицерам казалось, что противостоят им только стрелки и артиллерия. Орудия стояли на уступе над деревней, чуть ниже линии горизонта, и возле пушек расположилась группа всадников, наблюдавших за происходящим из-за мельничной башни. Пушки били по наступающим, разрывая плотные ряды, однако две батареи не могли помешать огромным колоннам. Всадники никакой опасности не представляли, их было всего четверо или пятеро, и все в треуголках, а потому французам и казалось, что на их пути только артиллерия и стрелки. И это означало, что победа близка, потому что красномундирников поблизости не наблюдалось, а следовательно, никто не мог встретить их адским залповым огнем. Барабанщики отбивали pas de charge, солдаты устрашающе кричали: «Vive l’Empereur!» Одна колонна разделилась, обходя скалистый выступ, а когда соединилась на дороге, в первых рядах взорвались сразу два снаряда. С десяток человек разбросало по сторонам, дорога ненадолго окрасилась красным, и сержанты оттащили убитых и раненых, чтобы те не мешали идущим за ними. Звуки перестрелки усилились — это вольтижеры сблизились с противником и открыли огонь из мушкетов. Над склоном поплыл дым. «Vive l’Empereur!» — закричали французы в ответ на первые потери. Пуля ударила в «орла», отколов край крыла, офицер со стоном опустился на землю. Вольтижеры прижались к колонне, и маршал Ней, возглавлявший это наступление, распорядился развернуть впереди еще две роты, чтобы загнать британских стрелков и португальских касадоров на хребет.

Барабанщики отбивали монотонный ритм. Начиненный шрапнелью снаряд разорвался в воздухе над правой колонной, и барабаны на мгновение умолкли — сразу дюжина мальчишек повалились с ног, а идущих за ними забрызгало кровью.

— Сомкнуть ряды! — прокричал сержант, и снаряд грохнул у него за спиной.

Кивер взмыл в воздух и тяжело грохнулся на землю, потому что в нем осталась половина головы. Парнишка-барабанщик с перебитыми ногами и вспоротым осколком животом сидел, из последних сил колотя палочками, и проходящие мимо трепали его по голове, желая удачи и оставляя умирать в винограднике.

Впереди колонны разворачивались новые французские стрелки, и офицеры торопили солдат — быстрее, вверх, туда, где укрылись ненавистные зеленые куртки. Бейкеровская винтовка — страшная штука, только вот стреляет медленно. Чтобы достичь точности, пулю нужно обернуть кусочком промасленной кожи, потом загнать в ствол, а это требует времени. Мушкет стреляет втрое быстрее. Время можно сократить, отказавшись от кожи, но тогда пуля теряет сцепление с нарезанными внутри ствола спиральными бороздками, и точность теряется. Получив подкрепление, вольтижеры усилили натиск, затем в сражение вступил весь 1-й полк португальских касадоров, потом французы бросили еще три пехотные роты. Дыму стало больше, пуль тоже, и союзники отошли. Стрелок с пробитыми легкими повис на колышках, поддерживающих виноградную лозу, и вольтижер, заколов его штыком, принялся выворачивать у убитого карманы. Сержант оттащил солдата от тела:

— Сначала сделай дело! Вперед!

Французы теснили противника, поливая его свинцом, и касадоры со стрелками отступили в деревню, где укрылись за низенькими каменными стенами, ведя огонь из окон жалких домишек, с крыш которых осыпалась разбитая черепица. Вольтижеры наступали, ободряя друг друга криками, указывая на цели.

— Sauterelle! Sauterelle! — завопил сержант, тыча мушкетом в сторону стрелка из 95-го.

«Саранчой» они называли британских солдат в зеленых куртках, этих неуловимых, подвижных и ловких стрелков, возникающих из ниоткуда, жалящих и тут же исчезающих, чтобы ужалить снова. Десяток мушкетов пальнули в мишень, которая пропала в переулке, скрывшись за градом битой черепицы.

Французы уже вышли к восточной окраине деревушки и, перебегая небольшими группами от дома к дому, нещадно палили по возникающим в дыму теням. Путь им преградила баррикада из тележек, вспыхнувшая вдруг клубами порохового дыма. Трое упали, но остальные добежали до препятствия, стреляя на ходу. Разорвавшийся в воздухе снаряд уложил еще двоих, обрушив заодно крышу ближайшего дома. Одну подводу оттащили, и вольтижеры устремились в брешь. Из окон и дверей по ним ударили винтовки и мушкеты. Солдаты разбежались, перескакивая через ограды и навозные кучи. Снаряды британские, португальские и французские рвались между домами, снося стены, забивая узкие улочки дымом и разлетающимися со свистом осколками металла и черепицы. И все же численное преимущество было за вольтижерами, а винтовки в близком бою уступали мушкетам. Голубые мундиры давили, жали, теснили, а зеленые и коричневые отходили или погибали. Баррикаду разобрали. Колонна уже приближалась к деревне, и вольтижеры зачищали последние дома. Какой-то касадор, оказавшись в тупике, бросился на французов с мушкетом и, орудуя им как дубинкой, успел свалить двоих, прежде чем третий проткнул его штыком. Жители ушли из села, и французы спешили забрать то немногое, что хозяева позабыли в спешке. Двое схватились из-за деревянного ведерка, не стоившего и су, и погибли от пуль расстрелявших их через окно каcадоров.

Над хребтом уже повисли облака тошнотворного пушечного дыма, когда колонна вступила в село. Снаряды еще рвали передние шеренги, но строй смыкался, и французы маршировали дальше под барабанный бой, прерываемый лишь раскатистым «Vive l’Empereur!». Крик этот долетал и до маршала Массена, оставшегося в долине с артиллеристами, забрасывавшими снарядами вершину хребта.

Менее чем в полумиле от деревни, на уступе, находилась ветряная мельница. Вытеснив остатки стрелков из Сулы, вольтижеры заставили их отступать по открытой местности. Одна колонна обошла село стороной, преодолев две каменные стены и разбросав несколько загородок, но другая промаршировала через деревню. Здесь уже горело с десяток крыш, деревянные перекрытия которых занялись от упавших на них снарядов. Еще один снаряд разорвался на главной улице, разметав по сторонам дюжину солдат и забрызгав белые стены домов кровью.

— Сомкнуться! — кричали сержанты. — Сомкнуться!

Эхо барабанов отскакивало от замызганных стен, а до британцев на хребте уже отчетливо доносилось восторженное «Vive l’Empereur!». Вольтижеры приближались, и было их так много, что мушкетный огонь не уступал по плотности залповому. Британские и португальские стрелки рассеялись, ушли к северу, растворились в леске, венчавшем крутой подъем, и перед французами не осталось никого и ничего, кроме выступа с мельницей и горстки всадников. Пули плющились уже о стены башни. Наплывающий от расположенной поблизости артиллерийской батареи дым затягивал всадников, среди которых был и маленький, черноволосый, смуглолицый человек с насупленными бровями. Седло, в котором он сидел, казалось слишком большим для щуплой фигуры. На французов мужчина взирал с негодованием, словно одно только присутствие их здесь считал оскорбительным для себя. Пули проносились возле него, а он как будто не замечал их. Адъютант, встревоженный плотностью неприятельского огня, хотел было предложить ему отступить на несколько шагов, но благоразумно воздержался от совета, который Боб Кроуфорд счел бы намеком на слабость.

Колонны ступили на открытую местность под выступом, а на вольтижеров обрушился град картечи, буквально вбивший в землю сухую траву. Один за другим снаряды вгрызались в землю, каждый выкашивал с десяток французов, и офицеры приказали своим людям прижаться к колоннам. Они свое дело сделали, отогнали британских и португальских стрелков, и победа была уже близка, она ждала на вершине хребта, и путь к ней преграждали две батареи и кучка всадников.

Так думали французы. Но за выступом, где параллельно хребту проходила тропинка, лежало невидимое снизу мертвое пространство, где затаились два полка, 43-й и 52-й. Это были полки легкой пехоты, 43-й — из Монмаунтшира и 52-й — из Оксфордшира, и они считали себя лучшими из лучших. Иметь такое мнение у них было полное право, заслуженное жестокой муштрой под руководством маленького черноволосого человека, с недовольным видом взирающего на идущих к мельнице французов. Пушкарь, получивший по ребрам французским ядром, отлетел от девятифунтовика, харкая кровью, и подоспевший сержант оттащил его от колеса и сам загнал снаряд в жерло:

— Огонь!

Махина подпрыгнула, отскочила, ковырнув лафетом землю, и выплюнула с облаком дыма снаряд, набитый мушкетными пулями, обрушившимися на головы французов.

— Сомкнуть ряды! — прокричали французские сержанты, и раненые, оставляя на прибитой траве кровавый след, поползли к деревне, чтобы спрятаться от осколков за каменными стенами.

Но никакой картечи не хватило бы, чтобы остановить колонны: уж слишком они были велики. Оставляя раненых и убитых, они упрямо двигались к цели, и затаившиеся красномундирники слышали уже и барабанный бой, и крики воодушевленной пехоты, и визг проносящихся над головами пуль. Они ждали, понимая по нарастающему шуму, что Черный Боб подпускает врага поближе. Они ждали не боя на расстоянии мушкетного выстрела, а бойни, внезапной и ошеломляющей, и этот миг настал, когда пушкари одной из британских батарей, получив порцию свинца от передней шеренги левой колонны, побросали орудия и пустились наутек. Наступила тишина. Странная тишина. Ненастоящая, конечно, потому что барабаны продолжали бить и голубые мундиры изрыгали свои победные крики, но все же тишина, потому что пушки вдруг умолкли, одни — потому, что их бросили, другие — потому, что их не успели зарядить.

И тогда французы, которых терзали, валили, крушили проклятые ядра и рвала на части ненавистная картечь, поняли — батарея брошена. С радостными воплями полезли они через камни, чтобы дотронуться до горячих пушек, а офицеры орали, требуя идти дальше. Пушками можно будет заняться потом, а сейчас самое важное достичь вершины и завоевать Португалию. Далеко внизу маршал Массена думал о том, найдет ли Генриетта в монастыре приличную кровать, и каким титулом одарит его император, и отыщется ли что-нибудь съедобное в захваченных британских пайках. А о чем еще думать, когда армия в шаге от победы?

И тогда Черный Боб набрал в грудь воздуху…

— Вперед! — крикнул Шарп. Собрав стрелков, как британских, так и португальских, он отвел их на отрог, откуда они могли вести прицельный огонь по притаившимся за камнями вольтижерам. — Веселей! — Опустившись на колено, капитан выстрелил, но результат скрыл от него клуб дыма. — Вперед! Вперед!

Если атака и удастся, то только за счет быстроты, вот почему Шарп подгонял стрелков, за которыми цепью в две шеренги шла красномундирная пехота. Помогали и пушкари. Одно орудие било картечью, другое запускало снаряды так, что они взрывались над головами французов, загоняя их под камни. Там, наверное, ад, подумал Шарп. И тем не менее осыпаемые картечью, ядрами и пулями вольтижеры упрямо держались за свой холм.

Он забросил винтовку за спину — времени перезаряжать все равно не будет, потому что все решится быстро, — и вытащил саблю. И почему только эти черти никак не бегут?

— Вперед!

Пуля прошла рядом со щекой, приласкав коротким дуновением теплого воздуха. Над камнями заклубился дым — французы ударили из мушкетов, но расстояние было слишком велико. Им ответили винтовки, жестче, быстрее, суше.

— Вперед!

Только теперь Шарп заметил бегущую за стрелками роту Виченте. Стрелки бежали, останавливались, падали на колено, целились, стреляли и снова бежали. Слева пуля подсекла куст. Француз стрелял низко, сразу видно — опытная рука, а до холма оставалось шагов сто, и от страха пересохло во рту. Противник в укрытии, его люди как на ладони. Еще одна пуля просвистела рядом, и касадор упал, схватившись за бедро. Мушкет отлетел в кусты. Двое бросились ему на помощь.

— Отставить! — крикнул Шарп. — Стрелять! Стрелять! Вперед!

К северу вовсю громыхал бой. Две поддерживающие его пушки бухнули разом, и картечь застучала по камням. Какой-то француз медленно приподнялся и рухнул, обливаясь кровью.

— Целься вернее! — кричал Шарп.

В горячке боя всегда есть соблазн палить наугад, не жалея патронов. Он уже видел лица французов. Хэгмен выстрелил, принял заряженную винтовку от юного Перкинса и выстрелил еще раз. Но и из-за камней били и били. Ну какие же упертые! Десять шагов… на колено… прицелиться… огонь! Еще один касадор свалился в кусты, получив пулю в плечо. Другая ударила в кивер, и он свалился с головы, повиснув на шнурке. Харпер разрядил штуцер и сбросил с плеча семистволку. Повернув голову, Шарп увидел бегущего рядом Виченте.

— Дай мне! — крикнул португалец.

— Стрелки! — проревел Шарп. — Ложись!

Стрелки распластались. Виченте остановил своих:

— Приготовиться!

— Из-за того что в португальской армии было много офицеров-британцев, приказы отдавались на английском. Шарп шагнул в их шеренгу:

— Огонь!

Касадоры ударили залпом и будто загородились валом дыма. Пушки тоже ухнули разом, и холм стегнуло свинцовым дождем. Металл, камни, кровь — в этом аду смешалось все.

— В атаку! — Шарп побежал.

Слева от него не отставал прапорщик Айлифф с обнаженной саблей. Португальцы закричали. Слов было не понять, но в них звенела ненависть. Бежали все. Все вокруг было ненависть и ярость, страх и злость, дым и ужас. Французы встретили их огнем. Кто-то вскрикнул. Рядом тяжело топал Харпер. До ближайших камней оставалось шагов десять, когда французы вдруг поднялись, человек десять, офицер в центре, и вскинули мушкеты.

Харпер держал семистволку низко, у бедра, но инстинктивно спустил курок, и семь пуль шмякнули разом в голубую шеренгу, вырвав из нее всю середину. Офицер свалился на спину. Остальные, шокированные не столько даже пулями, сколько оглушающим грохотом, внезапно повернулись и побежали. Один или двое успели второпях выстрелить — пули ушли в никуда. Шарп запрыгнул на камень и увидел, что все кончено. Солдаты рассыпались по крутому склону и катились вниз, не обращая внимания на раненого офицера, кричавшего, чтобы они остановились и дрались. Шарп заставил его замолчать ударом по голове. Касадоры, стрелки и красномундирники карабкались на холм. Те из французов, кто промедлил, погибали от штыков. Один сержант, решив, что бежать уже поздно, повернулся и кинулся со штыком на Харпера. Ирландец отбил выпад семистволкой и так врезал французу кулаком, что тот отлетел на пару ярдов, словно сшибленный ядром. Сержант для верности добил его прикладом.

С десяток французов, напуганных крутизной склона, остались на холме, сбившись к восточному краю и дрожа от страха.

— Оружие на землю! — крикнул Шарп, но его никто не понял, и все вдруг повернулись, выставив штыки.

Шарп отбил ближайший штык саблей и тут же воткнул клинок в живот кому-то. Воткнул, повернул, чтобы лезвие не застряло, и выдернул. На камни хлынула кровь. Он поскользнулся на крови, услышал выстрел, ткнул палашом в другого француза, а подоспевший Виченте рубанул капрала. Шарп поднялся и увидел стоящего на самом краю француза. Он ткнул ему в спину палашом, и тот словно нырнул с обрыва. Секундная тишина, потом внизу что-то шмякнуло, словно с крыши сбросили мешок с потрохами.

И снова тишина. Благословенная тишина. Только далеко на севере били барабаны. Французов на холме не осталось. Они неслись вниз, провожаемые пулями и восторженными криками португальцев.

— Сержант Харпер!

— Сэр? — Сержант шарил по карманам убитого.

— Наши потери.

Шарп вытер палаш о голубой мундир и сунул клинок в ножны. Внизу хлопнуло ядро. Он устало опустился на камень, вспомнил про кусок колбасы в кармане, достал и съел. Потом привел в относительный порядок кивер, нахлобучил его на голову. Странно, в последние минуты он совсем не чувствовал боли в ребрах, но теперь она, словно опомнившись, накатила со всей силой. У ног Шарпа лежал француз со старомодной коротенькой саблей, какие носили раньше французские стрелки, но потом отказались, поскольку оружие было пригодно разве что для домашнего хозяйства. Убитый выглядел странно спокойным, даже безмятежным, и никаких видимых ран на нем видно не было. Уж не притворяется ли? Шарп тронул его ногой. Ничего. Муха села на глазное яблоко. Ничего. Нет, наверное, и вправду мертв.

Между камнями пробирался Харпер.

— Мистер Айлифф, сэр.

— Что такое?

— Мертв. У остальных ни царапинки.

— Айлифф? Мертв?

По какой-то неведомой причине эти вещи никогда не укладывались у Шарпа в голове.

— Ничего не почувствовал. — Харпер постучал себя по лбу. — Прямое попадание.

Шарп выругался. Айлифф не нравился ему до самого последнего дня, но сегодня показал храбрость в бою. Ему было страшно. Беднягу даже вырвало от страху, тем не менее, как только засвистели пули, парнишка победил в себе страх, и это было достойно восхищения. Шарп подошел к телу, снял кивер и посмотрел на юношу, лежавшего с выражением легкого удивления на лице.

— Мог бы стать хорошим солдатом, — сказал Шарп, и стоявшие рядом согласно закивали.

Сержант Рид назначил четверых, чтобы тело отнесли в полк. Лоуфорду это не понравится, подумал Шарп. Ну почему, черт возьми, проклятая пуля не попала в лоб чертову Слингсби. Вот тогда вольтижеры оказали бы ему настоящую услугу. И почему он сам промахнулся? Солнце показывало середину утра. Шарп чувствовал себя так, словно дрался целый день, а в Англии люди еще не закончили завтракать.

Жаль Айлиффа. Он выпил воды, сел на камень и стал ждать.

— Пошли! — крикнул генерал Кроуфорд, и два полка поднялись и предстали перед французами, словно выросли из-под земли. — Десять шагов вперед! — (Они прошли их будто на параде и замерли как вкопанные.) — Отомстим за Мура! — Голос Кроуфорда звенел от гнева и решимости.

Пятьдесят второй дрался в Испании, где они, разбив французов, потеряли своего любимого генерала сэра Томаса Мура.

— Готовсь! — проревел полковник, командир 52-го.

Враг был близко, менее чем в двадцати пяти ярдах. Увидев перед собой взявшуюся невесть откуда длинную шеренгу, французы опешили. Даже новобранцы поняли, что их ждет. Британская шеренга перекрывала колонны, и ее мушкеты смотрели в глаза передовым рядам. Красная шеренга как будто развернулась на четверть оборота вправо, и французский офицер перекрестился.

— Огонь!

Уступ заволокло дымом. Тысяча с лишним мушкетов дала залп по колоннам, и казалось, гигантская метла одним махом смела десятки человек, а те, кто шел сзади, подчиняясь заданному барабанами ритму, наткнулись на корчащуюся, окровавленную, стонущую кучу тел. Лязгнули шомпола, загоняя новые пули. Британские пушкари второй батареи ударили картечью по выжившим, и голова колонны окрасилась красным.

— Полуротно!

— Огонь!

Залповый огонь. Безжалостный, непрерывный, работающий как часы механизм смерти. Британские и португальские стрелки пристроились справа и добавили своего. Пламя, дым, пули и картечь — все било, хлестало, рвало. От тысяч выброшенных пыжей загорелась трава.

Но огонь велся не только с фронта. Часть стрелков и фланговые роты обоих полков развернулись на склоне и ударили с флангов. Дым разгонял дым, пули впивались в плоть и врезались в мушкеты, и французский авангард остановился. Никакое войско в мире не могло идти навстречу этому валу дыма, разрываемому залповыми вспышками.

— Штыки! Штыки! — крикнул Кроуфорд. Семнадцатидюймовые штыки скользнули на почерневшие стволы. — А теперь — бей их! — проревел Черный Боб, с восторгом наблюдая, как вымуштрованные им парни рвут вчетверо превосходящего противника.

Те, у кого мушкеты были заряжены, еще стреляли, а красномундирники уже шли вниз, поначалу размеренно, но потом, перебравшись через кучи убитых и увидев перед собой живых, уже нестройно, ускоряя шаг. Вопль ярости вырвался из британских глоток.

— Бей их!

Черный Боб шел за ними с обнаженной саблей, обжигая французов взглядом, тогда как его люди протыкали их штыками.

Это была бойня. Большинство французов в передних рядах, если и пережили залпы и картечь, были ранены. И тут на них набросились красномундирники. Семнадцатидюймовый штык — страшное оружие. Вонзить, повернуть, вытащить. Крики боли, вопли, мольбы о пощаде заглушали прочие звуки. Кто-то призывал на помощь Господа, кто-то проклинал врага, а с уступа все били и били мушкеты, не давая французам перестроиться, прийти в себя, опомниться. Их загнали на холм, как баранов на бойню, на самый верх, и теперь спереди — штыки, с флангов — огонь, и единственный путь к спасению — вниз.

И колонны рассыпались. Масса людей, только что дрожавших под ударами стали и свинца, превратилась вдруг в толпу. Те, что впереди, зажатые между своими и чужими, не могли ничего поделать и гибли, становясь легкой добычей ненасытных клинков, но те, что позади, обратились в бегство. Барабаны покатились по склону, брошенные мальчишками, которые думали только о том, как спасти собственную шкуру. Стрелки надавили с флангов, и последние французы покатились вниз, преследуемые красномундирниками. Самых нерасторопных настигли в деревне, и на стены домов снова брызнула кровь, а крики достигли даже долины, где их, раскрыв рот, слушал Массена. Некоторые французы запутались в виноградниках, и касадоры ловили их там и резали глотки. Стрелки поливали свинцом спины убегающих. Какой-то француз, схваченный в доме, воззвал к милости победителей, но крик сменился хрипом, когда в него вонзились сразу два штыка.

Паника захлестнула побежденных. Весь склон был усеян телами и брошенным оружием. Кое-кому повезло. Два стрелка, захватив с десяток пленных, отвели их к мельнице, где британские пушкари уже заняли места у своих пушек. Французский лейтенант, спасшийся только потому, что притворился мертвым, протянул саблю британскому лейтенанту из 52-го. Лейтенант, человек благовоспитанный и любезный, кивнул, но клинок вернул.

— Вы окажете мне услугу, проводив меня на холм, — сказал лейтенант и попытался завязать разговор на школьном французском. — Что-то вдруг похолодало, не так ли?

Француз согласился — да, похолодало. Впрочем, он согласился бы и с противоположным утверждением. Капитан дрожал. Он весь перепачкался в крови, но не своей, а чужой, крови тех, кто погиб рядом с ним. Он шел, а повсюду лежали убитые и умирающие, и кто-то просил о помощи, а он ничего не мог для них сделать. Перед его глазами стояли штыки и лица, жаждущие крови.

— Это была буря, — сам не зная почему, сказал он.

— Нет, думаю, жары уже не будет, — ответил лейтенант, неверно истолковав реплику собеседника.

Музыканты 43-го и 52-го собирали раненых, почти исключительно французов, и относили их к мельнице, откуда выживших должны были отвезти на подводах в монастырь, где ожидали костоправы.

— Если завтра будет хорошая погода, — продолжал лейтенант, — мы надеемся сыграть в крикет. Вы, мсье, когда-нибудь видели, как играют в крикет?

— Крикет? — Француз растерянно посмотрел на красномундирника.

— Да, мы собираемся сыграть, если погода или война не помешает.

— Никогда в жизни не видел крикета.

— Когда попадете на небеса — надеюсь, это время наступит нескоро, — вы будете каждый день играть в крикет.

Южнее вдруг послышалась стрельба. Стреляли, похоже, британцы — быстро и четко, но на самом деле то были португальцы, охранявшие хребет справа от пехотной дивизии. Меньшая из французских колонн, вознамерившись подкрепить успех двух других, прошедших через Сулу, свернула от деревни и попала к глубокому, поросшему лесом оврагу. Строй рассыпался, и каждый выбирался поодиночке, а когда все вышли на склон, то увидели перед собой португальцев. Не красномундирников. Колонна имела численное превосходство, и к тому же французы не боялись португальцев, которых били в прошлом. Решив, что впереди легкая победа, они атаковали презренного врага, а противник вдруг встретил их залповым огнем. Как оказалось, португальский механизм смерти работал не хуже британского. Накрытые с трех сторон французы обнаружили, что презренный враг не оставляет им иного выхода, кроме как спасаться отступлением. И последняя колонна с позором бежала, разбитая людьми, сражавшимися за родину, а на хребте не осталось ни одного француза, за исключением убитых, раненых и пленных. В винограде, плача, умирал барабанщик. Ему было одиннадцать, и он получил пулю в легкие. Его отец, сержант, лежал в двадцати шагах от него, и птица выклевывала ему глаза. Теперь, когда пушки умолкли, черные пернатые слетались на пир.

Над холмом курился дымок. Орудия остыли. Люди передавали бутылки с водой.

Французы вернулись в долину.

— К северу от хребта есть дорога, — напомнил Массена адъютант.

Маршал не ответил. Он смотрел на то, что осталось от его атакующих колонн. Разбиты все. Разгромлены.

И враг, скрывшись за хребтом, ждал от него еще одной попытки.

— Помнишь мисс Сэвидж? — спросил Виченте.

Они с Шарпом сидели на краю холма, глядя сверху на разбитых французов.

— Мисс Сэвидж? Кейт? Конечно, я ее помню. Интересно было бы узнать, что с ней сталось.

— Она вышла замуж… за меня, — сообщил Виченте, расплываясь в глуповатой улыбке.

— Боже! — Подумав, Шарп решил, что ответ прозвучал довольно грубо, и добавил: — Ты молодец.

— Я даже сбрил усы. Как ты и советовал. И она согласилась.

— Не понимаю тех, кто носит усы. Целоваться с сапожной щеткой и то приятнее.

— У нас уже ребенок, — продолжал Виченте. — Девочка.

— Быстро ж ты сработал!

— Мы очень счастливы.

— Рад за вас, — сказал Шарп, ничуть не покривив душой.

Кейт Сэвидж убежала из дома, и Шарп с помощью Виченте спас ее в трудный час. С тех пор прошло восемнадцать месяцев, и он часто спрашивал себя, что произошло потом с девушкой-англичанкой, унаследовавшей от отца виноградники.

— Кейт сейчас в Порту, — пояснил Виченте.

— С матерью?

— Нет, она вернулась в Англию вскоре после того, как я отправился в новый полк в Коимбру.

— А почему туда?

— Я там вырос. Мои родители до сих пор живут там. Я учился в тамошнем университете. В общем, Коимбра для меня — родной дом. Но теперь мы будем жить в Порту. После войны.

— Снова заделаешься стряпчим?

— Надеюсь. — Виченте перекрестился. — Я знаю, каково твое отношение к закону, но это единственный барьер, отделяющий человека от зверя.

— Однако ж французов твои законы не остановили.

— Война, Ричард, выше всех законов, поэтому все порядочные люди должны быть против нее. Война высвобождает все то, что в обычных обстоятельствах удерживает закон.

— То есть дает шанс таким, как я.

— Ты не такой уж плохой, — улыбнулся Виченте.

Шарп посмотрел в долину. Французы отошли наконец на исходные позиции, те, что занимали накануне, и спешно возводили за рекой укрепления.

— Боятся, что мы спустимся, чтобы прикончить их внизу.

— Думаешь, спустимся?

— Конечно нет! У нас позиционное преимущество — мы занимаем высоты. Зачем же его терять?

— И что будем делать?

— Ждать приказов, Хорхе. Ждать приказов. Я свои, похоже, сейчас получу. — Шарп кивком указал на приближающегося к холму майора Форреста.

Подъехав ближе, Форрест посмотрел на склон, усеянный телами убитых французов, потом повернулся к Шарпу и кивнул.

— Полковник распорядился, чтобы рота вернулась в полк, — устало сказал он.

— Майор Форрест, — сказал Шарп, — позвольте представить капитана Виченте. Мы вместе воевали в Порту.

— Для меня это честь, капитан. — Рукав мундира у майора потемнел от крови — пуля зацепила плечо. Форрест помолчал, пытаясь придумать что-нибудь приятное для португальца, но в голову ничего не приходило, и он снова повернулся к Шарпу. — Надо идти, капитан.

— Подъем, парни. — Шарп встал и протянул руку Виченте. — Присматривай тут за ними, Хорхе. Нам еще может потребоваться ваша помощь. И передавай привет Кейт.

Было тихо. Пушки уже не стреляли, и только ветер тихонько шевелил опаленную мушкетным и винтовочным огнем траву. Шарп шел пешком, Форрест молча ехал рядом. Полк отдыхал после боя. Солдаты сидели на земле, но не расходились. Рота заняла свое привычное место на левом фланге, и Форрест откашлялся.

— Командование временно переходит к лейтенанту Слингсби, — сказал он.

— Что? — Шарп даже остановился от неожиданности. — Что переходит?

— Роту возьмет Слингсби, — повторил Форрест. — Временно. Потому что вас, Шарп, ждет к себе полковник. И хочу предупредить, он не слишком вами доволен.

Сказав, что полковник не слишком доволен, майор погрешил против истины. Достопочтенный Уильям Лоуфорд кипел от гнева, хотя проявилось это лишь в том, что при виде Шарпа он поджал губы и одарил капитана неприязненным взглядом. Выглянув из палатки, полковник кивком подозвал Форреста.

— Останьтесь, майор. — Подождав, пока офицер спешится и передаст поводья ординарцу, он окликнул адъютанта: — Ноулз! — Ноулз, прежде чем выйти, ободряюще подмигнул Шарпу, что еще больше разозлило полковника. — Вам тоже лучше остаться, но только позаботьтесь о том, чтобы сюда никто не подходил. Не хочу, чтобы то, что здесь будет сказано, стало достоянием всего полка.

Ноулз, выскользнув из палатки, занял пост у входа. Форрест отошел в сторонку.

— Итак, капитан, — холодно обратился к Шарпу Лоуфорд, — может быть, теперь вы соизволите объясниться?

— Объясниться, сэр?

— Прапорщик Айлифф убит.

— Сожалею, сэр.

— Господи! Мне доверили этого парнишку! И что я должен теперь написать его отцу? Что мальчишка погиб из-за безответственности офицера, который, не получив моего приказа, повел роту в атаку! — Гнев помешал ему продолжить, и Лоуфорд, вздохнув, шлепнул ладонью по ножнам. — Я командую этим полком! Я, Шарп! Или вы еще не поняли? Думаете, вам все позволено? Думаете, можете делать все, что угодно, не испрашивая моего разрешения? Из-за вашего самоуправства гибнут люди!

— У меня был приказ, сэр, — бесстрастно ответил Шарп.

— Приказ? — взорвался Лоуфорд. — Я не отдавал вам никакого приказа!

— Я получил приказ от полковника Роджерса-Джонса, сэр.

— И кто такой, черт возьми, этот полковник Роджерс-Джонс?

— Полагаю, сэр, он командует полком касадоров, — вставил осторожно Форрест.

— Полком касадоров! — воскликнул Лоуфорд. — Но не Южным Эссекским!

— Я получил приказ, сэр, — упрямо повторил Шарп, — и выполнил его. — Он помолчал. — А еще, сэр, я вспомнил ваш совет.

— Какой еще совет?

— Прошлым вечером, сэр, вы говорили, что стрелкам надо быть предприимчивыми.

— Я требую от своих офицеров не только этого, — перебил его Лоуфорд. — Я хочу, чтобы они были джентльменами и выказывали уважение друг к другу.

Так вот оно что, подумал Шарп. Дело не в том, что он якобы нарушил субординацию. И даже не в бедняге Айлиффе. Да, он повел роту в атаку, не получив разрешения командира, но ни один офицер не станет упрекать подчиненного за инициативу, если она пошла на пользу делу. Все сказанное Лоуфордом было поводом перейти к наступлению по главному вопросу. Шарп промолчал, упершись взглядом в переносицу полковника.

— Лейтенант Слингсби рассказал мне, что вы оскорбили его, капитан. Что вы вызвали его на дуэль. Назвали незаконнорожденным. Обругали…

Шарп вспомнил стычку с лейтенантом на склоне, случившуюся после того, как он увел роту с пути бегущих французов.

— Сомневаюсь, что я назвал его незаконнорожденным, сэр. Я таких слов не употребляю. Может, назвал его ублюдком.

Ноулз застыл, разглядывая что-то на горизонте. Форрест опустил голову, заинтересовавшись травой под ногами и с трудом пряча улыбку. Лоуфорд на мгновение опешил:

— Что? Как вы его назвали?

— Ублюдком, сэр.

Полковник вздохнул:

— Это неприемлемо, Шарп. Абсолютно неприемлемо. Такие выражения в адрес своего товарища непозволительны.

Шарп промолчал. В большинстве случаев молчание — лучшая тактика.

— Вам что, нечего сказать?

— Я никогда не делал ничего такого, что шло бы во вред полку, — твердо ответил Шарп.

Возразить на это произнесенное уверенным тоном заявление было нечем, и Лоуфорд явно замешкался и даже мигнул.

— Ваши заслуги, Шарп, всем известны, и никто не ставит их под сомнение. Я лишь пытаюсь привить вам достойные манеры. И я не потерплю грубости в отношениях между товарищами-офицерами.

— А потерять полроты, сэр? Это не важно?

— О чем вы говорите?

— Мой товарищ-офицер, сэр, — Шарп даже не попытался скрыть сарказм, — развернул роту на склоне. Прямо под французами. И когда они побежали, то запросто прихватили бы ваших стрелков с собой. К счастью для полка, сэр, я оказался на месте и сделал то, что и следовало сделать.

— Я ничего такого не видел, — слабо возразил Лоуфорд.

— Тем не менее это случилось, — стоял на своем Шарп.

Майор Форрест, сосредоточенно ковыряя землю носком сапога, негромко откашлялся. Лоуфорд взглянул на него:

— Хотите что-то сказать?

— Полагаю, сэр, лейтенант Слингсби действительно поступил не вполне обдуманно и завел роту слишком далеко.

— Дерзость и агрессивность — похвальные качества для офицера. Мне следует похвалить лейтенанта Слингсби за проявленный энтузиазм. Так что, Шарп, это еще не основание для того, чтобы оскорблять человека, исполняющего свой долг.

Пора прикусить язык, решил Шарп и благоразумно промолчал.

— И я не допущу дуэлей между офицерами, — продолжал Лоуфорд, вдохновленный молчанием капитана. — Ни дуэлей, ни ничем не спровоцированных оскорблений. Лейтенант Слингсби — опытный боевой офицер. Он ценное приобретение для полка. Ценное приобретение, Шарп. Вам понятно?

— Так точно, сэр.

— В таком случае пойдите и извинитесь перед ним.

Вот уж черта с два, подумал Шарп, продолжая буравить взглядом переносицу полковника.

— Вы меня слышите?

— Так точно, сэр.

— Вы извинитесь?

— Никак нет, сэр.

Лицо Лоуфорда вспыхнуло от гнева, на несколько секунд лишившего полковника способности к членораздельной речи.

— Последствия, капитан, если вы откажетесь подчиниться, — произнес он, овладев наконец собой, — могут быть самыми нежелательными.

Шарп слегка сместил направление взгляда и теперь смотрел прямо в правый глаз полковнику. Он видел, что Лоуфорду не по себе от этого взгляда. Ему даже показалось, что он увидел слабость, однако стрелок решил, что ошибся. Лоуфорд не был слабаком — ему просто недоставало жестокости. Как и многим. Большинство людей руководствуются здравым смыслом, стремятся искать примирения и обычно достигают согласия. Они не против расстреливать неприятеля залповым огнем или косить картечью, но уклоняются от рукопашной, когда нужно втыкать во врага штык. Сейчас Лоуфорд попал в трудную ситуацию, когда отступить уже невозможно, когда карающая длань занесена для удара. Полковник ждал от Шарпа извинений, мелкого, ничего не значащего жеста, уступки, которая помогла бы решить проблему, но Шарп отказался сделать шаг навстречу, и Лоуфорд не знал, что делать.

— Я не извинюсь, — резко сказал Шарп, — сэр.

Последнее слово вобрало в себя всю дерзость, на которую он только оказался способен.

Лоуфорд снова вспыхнул и опять-таки удержался от немедленной реакции.

— Что ж, — сказал он сухо после короткой паузы, — если не ошибаюсь, вы уже были когда-то квартирмейстером?

— Так точно, сэр.

— Мистеру Кайли занедужилось. Я приму решение, что делать с вами дальше, а пока примите на себя его обязанности.

— Есть, сэр, — без всякого выражения ответил Шарп.

Лоуфорд еще секунду постоял в нерешительности, словно обдумывая, что бы еще добавить, но потом нахлобучил треуголку и отвернулся.

— Сэр, позвольте обратиться, — подал голос Шарп.

Полковник молча обернулся.

— Это касается мистера Айлиффа, сэр. Он славно дрался сегодня. Если будете писать семье, можете так и сказать.

— Жаль только, что его уже нет, — с горечью заметил Лоуфорд и вышел из палатки, сделав Ноулзу знак следовать за ним.

Форрест вздохнул:

— Почему не извиниться, Ричард?

— Потому что он, черт его дери, чуть не положил половину моей роты.

— Я это знаю. И полковник тоже знает. И мистер Слингсби знает. И ваша рота знает. Проглотите обиду и возвращайтесь к своим ребятам.

Шарп качнул головой и ткнул пальцем вслед ушедшему Лоуфорду:

— Он хочет от меня избавиться. Хочет запихнуть на мое место этого своего родственничка.

— Лоуфорд вовсе не хочет от вас избавляться. — Форрест вздохнул. — Думаете, он вас не ценит? Ценит. И прекрасно понимает, что лучшего командира для стрелков не найти. Но ему надо продвинуть Слингсби. Семейное дело, вы же понимаете. Жена хочет, чтобы он позаботился о Слингсби, а жены, как вам хорошо известно, если чего-то хотят, то всегда это получают.

— Он хочет от меня избавиться, — уперся Шарп, не желая прислушиваться к доводам рассудка. — И даже если я сейчас извинюсь, он рано или поздно найдет к чему придраться, так что уж лучше уйти сейчас.

— Только далеко не уходите, — улыбнулся майор.

— Это еще почему?

— Мистер Слингсби выпивает, — негромко сказал Форрест.

— Вот как?

— Да. И выпивает крепко. Пока держится, надеется, что в новом полку сможет начать с чистого листа, но я за него боюсь. У меня самого была такая же проблема, Ричард, хотя, надеюсь, вы не станете об этом распространяться. Подозреваю, старые привычки в конце концов возьмут верх и мистер Слингсби сорвется. Такое с большинством случается.

— С вами же не случилось.

— Пока нет. — Форрест улыбнулся. — Вы все-таки подумайте. Пары слов в качестве извинения вполне достаточно. Не так уж и трудно, а? И все забыто.

Ну уж нет, скорее в аду выпадет снег, подумал Шарп. Нет, он извиняться не станет.

Вот так Слингсби получил роту.

Майор Феррейра прочитал полученное от брата письмо уже после того, как французское наступление окончательно захлебнулось.

— Ему нужен ответ, сеньор, — сказал доставивший послание Мигель. — Одно только слово.

Над склоном, где остались лежать десятки французов, еще кружился, свиваясь в тонкие нити, пороховой дым. Победа осталась за союзниками, но Феррейра знал: пройдет совсем немного времени и противник обнаружит дорогу, идущую в обход северного края хребта. Или, может быть, победители, желая закрепить успех, устремятся вниз, чтобы атаковать неприятеля в долине? Впрочем, пока никаких намеков на это он не заметил. Адъютанты не разносили генералам новые приказания. Солдаты отдыхали. И чем дольше выжидал Веллингтон, тем больше времени было у французов, чтобы поднять брустверы и приготовиться к обороне. Нет, решил майор, сражение окончено, и лорд Веллингтон, скорее всего, уже принял решение: отойти к Лиссабону и предложить неприятелю еще одну битву на подступах к столице.

— Одно слово, — напомнил Мигель.

Феррейра кивнул.

— Sim, — сказал он, сделав непростой и нелегкий выбор.

Произнеся это слово, означавшее согласие, майор повернул коня и поскакал на север, мимо отдыхающей после победы пехотной дивизии, мимо ветряной мельницы, каменные стены которой испещрили оставленные пулями отметины, и далее, вдоль невысоких деревцев на северной оконечности хребта. Никто не обратил на него внимания. Майора знали как разведчика-одиночку, а кроме того, на холмах Карамулы, к северу от хребта, расположилась португальская милиция и офицер вполне мог отправиться на позиции соотечественников.

И все же, хотя отлучка из армии и выглядела вполне невинной и объяснимой для человека его положения, сердце майора сжималось от страха. Его будущее, будущее всей его семьи зависело от того, как развернутся события в следующие несколько часов. Педро Феррейра унаследовал немалое состояние, но сам не сделал ничего, чтобы его приумножить. Предприятия, в которые он вкладывал деньги, безнадежно провалились, и лишь возвращение брата позволило восстановить растраченное богатство. Приход французов означал новую опасность, и теперь майор рассчитывал, образно выражаясь, сменить лошадей, перескочить из патриотического седла в другое, французское, но сделать это тайно, чтобы никто ничего не узнал. Только так он мог сохранить имя, состояние и обеспечить семье будущее.

Путь занял три часа. Было уже за полдень, когда майор повернул на восток и стал подниматься на высокий холм. Португальская милиция, охраняющая дорогу у северного края хребта, осталась далеко позади, никаких кавалерийских патрулей, ни британских, ни португальских, здесь не предполагалось, но Феррейра все же перекрестился и прочитал про себя короткую молитву. Только бы не заметили свои. Да, он по-прежнему думал о португальско-британской армии как о своей, потому что был патриотом, только вот какой толк от нищего патриота?

На вершине холма Феррейра остановился и стоял довольно долго, пока не удостоверился, что его заметил конный французский разъезд. Он медленно двинулся навстречу ему по длинному восточному склону, давая французам возможность убедиться, что за ним никого нет, что их не заманивают в ловушку.

Минут через десять в полумиле от холма появились с десяток драгун. Всадники подъезжали, растянувшись цепочкой и обнажив сабли. Феррейра спешился, показывая, что не собирается убегать. Командовавший патрулем офицер огляделся, отыскивая скрытого врага, и, придя, очевидно, к выводу, что опасности нет, выехал вперед с половиной своих людей. Склон был сухой, и из-под копыт вырывались облачка пыли. Когда драгуны приблизились, майор развел в стороны руки, демонстрируя мирные намерения. Драгуны окружили его. Офицер в выгоревшем на солнце мундире приставил саблю к горлу португальца.

— У меня рекомендательное письмо, — сказал по-французски Феррейра.

— К кому?

— К вам. От полковника Баррето.

— А кто такой, черт возьми, этот полковник Баррето?

— Адъютант маршала Массена.

— Покажите письмо.

Феррейра достал из кармана сложенный лист, развернул его и протянул офицеру. В письме, мятом и грязном, говорилось, что податель сего заслуживает доверия и ему должно оказывать требуемую помощь. Баррето написал письмо, еще когда майор договаривался с ним о продаже муки, но пригодилось оно только сейчас. Драгунский офицер пробежал письмо глазами, еще раз посмотрел на португальца и вернул листок:

— Так чего вы хотите?

— Мне нужно повидаться с полковником Баррето.

Лишь через полтора часа они достигли деревушки Моуры, где отдыхали солдаты Нея, принимавшие участие в штурме ветряной мельницы возле Сулы. В доме на окраине орудовали армейские костоправы, и майору пришлось проехать мимо груды выброшенных в окно отрезанных рук и ног. На каменистом берегу, где деревенские женщины еще недавно стирали белье, лежали убитые. С большинства уже сняли форму, и белые, перепачканные кровью тела жарились на солнце. Феррейра, отвернувшись, проследовал за драгунами к холмику за деревней, где в тени мельницы маршал Массена подкреплял силы хлебом, сыром и холодным цыпленком. Майор спешился и, пока драгунский офицер искал среди адъютантов полковника Баррето, рассматривал поднимающийся вдалеке хребет. И кому только вздумалось бросать людей на такой крутой склон?

— Майор Феррейра? — прозвучал рядом недовольный голос, принадлежавший высокому мужчине в форме французского полковника. — Назовите хотя бы одну причину, почему вас не стоит поставить к стенке и расстрелять. — Полковник указал в сторону мельницы.

Когда-то Баррето служил в португальской армии, но после того, как в хаосе, охватившем страну в первые дни французского вторжения, обратившаяся против привилегированных классов милиция сожгла его дом и убила всю его семью, перешел на сторону французов. Перешел не потому, что возненавидел Португалию, а потому, что не видел для своей родины будущего, если она не избавится от предрассудков и анархии. Баррето верил, что французы принесут с собой блага цивилизации, но только их нужно накормить.

— Вы обещали нам муку! — сердито добавил он. — А вместо этого едва не заманили в ловушку! Возле мельницы нас поджидала британская пехота!

— На войне, полковник, всякое случается и не все идет так, как нам хотелось бы. — Феррейра развел руками. — Мука была на месте, и мой брат тоже был там, а потом появились британцы. Я пытался их отослать — не получилось.

Майор понимал, что оправдание звучит слабо, что держаться следует увереннее, но ему было страшно. Причем боялся он не французов, а того, что его увидит в подзорную трубу кто-то из своих. До хребта было далеко, его синий португальский мундир так полинял, что вполне мог сойти за голубой французский, а страх все равно не проходил. Измена — дело тяжелое.

Баррето, похоже, принял его объяснение:

— Да, остатки муки я нашел. И все-таки какая жалость. Армия голодает. Знаете, что мы нашли в этой деревне? Полбочки лимонов! Ну и на что нам их употребить?

— В Коимбре полно продовольствия.

— Неужели? — скептически усмехнулся Баррето.

— Пшеница, овес, рис, бобы, финики, солонина, — перечислил Феррейра.

— И как нам, черт возьми, попасть в Коимбру? Может, подскажете? — Полковник перешел на французский, потому что к ним подошли несколько французских офицеров. Он кивнул в сторону хребта. — Между нами и Коимброй, если вы не заметили, стоят эти вот негодяи.

— Есть дорога в обход хребта.

— Дорога через Карамулу, где нас наверняка поджидают красномундирники. Сколько их там, майор?

— Англичан в Карамуле нет, только португальская милиция. Не больше полутора тысяч. Вы можете быть в Коимбре уже через три дня.

— За три дня британцы очистят город от продовольствия.

— Мой брат гарантирует вам трехмесячный запас продуктов, но только… — Феррейра запнулся.

— Только что? — спросил один из французов.

— Когда ваша армия входит в город, мсье, — смиренно сказал Феррейра, — солдаты ведут себя не очень хорошо. Грабежи, кражи, убийства… И так каждый раз.

— И что?

— Если ваши люди войдут в склад моего брата, что они сделают?

— Заберут все, что там есть, — ответил француз.

— И уничтожат то, что не смогут взять, — добавил майор и посмотрел на Баррето. — Мой брат, полковник, хочет вот чего. Во-первых, справедливой цены за продовольствие, которое он вам поставит. Во-вторых, чтобы вы обеспечили охрану его собственности после того, как вступите в город.

— Мы возьмем то, что нам нужно, — вставил другой француз, — а за продовольствие врагам не платим.

— Если я не скажу брату, что вы согласны, — уже тверже возразил Феррейра, — никаких припасов для вас в Коимбре не будет. Либо вы не получите ничего, либо заплатите и будете сыты.

Некоторое время все молчали, потом Баррето кивнул:

— Я поговорю с маршалом.

Полковник ушел. Один из адъютантов, высокий, худой майор, предложил португальцу щепотку табаку.

— Слышал, англичане возводят какие-то укрепления перед Лиссабоном. Это правда?

Феррейра пожал плечами, давая понять, что опасения его новых союзников беспочвенны.

— Один-два новых форта. — Только их он и видел, когда отправлялся из Лиссабона на север. — Ничего серьезного. Что они строят, мсье, так это новый порт в Сан-Жулиане.

— Где это?

— Южнее Лиссабона.

— Строят новый порт?

— И новую гавань, — кивнул майор. — Боятся, что, если начнут эвакуировать войска из Лиссабона, могут случиться беспорядки. Сан-Жулиан — местечко тихое, и там они смогут погрузиться на корабли без всяких проблем.

— Вы видели те форты?

— Они обращены в сторону главной дороги, но дорог в столицу ведет много.

— А эти укрепления далеко от Лиссабона?

— Около двадцати миль.

— И там тоже холмы?

— Да, но не такие крутые, как здесь. — Феррейра бросил взгляд в сторону хребта.

— Значит, они надеются задержать нас на тех холмах, чтобы успеть отступить к порту?

— Думаю, план именно таков, мсье.

— Что ж, продовольствие нам пригодится, — заключил француз. — А что еще хочет ваш брат, кроме денег и защиты?

— Он хочет выжить, мсье.

— Этого хотим мы все. — Француз посмотрел на оставшихся на склоне солдат в голубых мундирах. — Даст Бог, скоро вернемся во Францию.

К немалому удивлению Феррейры, Баррето возвратился не один, а с самим маршалом. Одноглазый Массена посмотрел в упор на майора, который выдержал пронзительный взгляд француза. Командующий показался ему старым и усталым.

— Скажите вашему брату, — сказал маршал, — что мы заплатим ему за припасы. Передайте также, что полковник Баррето обеспечит охрану его собственности. Вы ведь знаете, полковник, где находятся склады и дом?

— Узнаю от майора Феррейры.

— Хорошо. Моим людям давно пора поесть по-человечески.

С этими словами Массена вернулся к прерванному обеду — холодному цыпленку, сыру, хлебу и вину, — предоставив двум соотечественникам договариваться о цене за продовольствие и об охране складов. Когда все вопросы были улажены, Феррейра сел на коня и поскакал назад. Вернулся он, когда солнце уже клонилось к горизонту, а ветерок принес осеннюю прохладу истомившимся от дневной жары солдатам. И опять же никто не обратил на него внимания, никто не спросил себя, где это пропадал майор несколько часов после сражения.

Войска ждали — на вершине хребта и в долине.

Часть вторая. Коимбра

Глава шестая

Весь следующий день обе армии провели на прежних позициях: союзническая — на хребте, французская — в долине. Время от времени солдаты затевали перестрелку на склоне, и тогда треск мушкетов и винтовок поднимал сидевших в кустах птиц, но в общем все было спокойно. Пушки молчали. Около полудня французы, без оружия и мундиров, поднялись на склон, чтобы забрать промучившихся всю ночь раненых. Некоторые из последних сумели за это время доползти до реки, другие успели умереть. Один вольтижер остался лежать среди камней недалеко от вершины, и ворон выклевывал ему глаза. Выставленные союзниками пикеты французам не мешали, отпугивая лишь тех, кто подбирался к вершине уж слишком близко. После раненых наступила очередь убитых — их относили в могилы, вырытые за укреплениями, которые доказали тщетность потраченных на их сооружение усилий, поскольку лорд Веллингтон не собирался спускаться с высот ради сомнительных выгод сражения в долине.

На замену погибшему прапорщику Айлиффу прислали лейтенанта Джека Буллена, девятнадцатилетнего парня, служившего в девятой роте. Что касается Слингсби, то Лоуфорд распорядился обращаться к нему как к капитану.

— В конце концов, его уже представили к этому званию в пятьдесят пятом, — объяснил полковник Форресту, — да и отличать от Буллена будет легче.

— Вы правы, сэр, отличать будет легче.

Тон майора Лоуфорду не понравился.

— Обычная учтивость, не более того. Имеете что-то против?

— Нет, конечно, сэр, хотя Шарпа я ценю больше.

— Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду, сэр, что предпочел бы видеть во главе роты Шарпа. Он самый подходящий для этой работы человек.

— Шарп вернется, Форрест. Обязательно вернется… как только научится вести себя подобающим образом. Мы ведь сражаемся за цивилизацию, не так ли, майор?

— Надеюсь, — согласился Форрест.

— И мы никогда не достигнем этой цели, если не победим в себе грубость и неучтивость. А поведение Шарпа — вопиющий пример грубости и неучтивости! Я намерен искоренить эти пороки!

Скорее солнце погаснет, подумал Форрест. Сам он был человеком учтивым, рассудительным и благоразумным, но сильно сомневался, что кампания борьбы по улучшению манер укрепит боеспособность полка.

Настроение в полку преобладало гнетущее. Лоуфорд объяснял это понесенными потерями. Мертвецов уже похоронили на холме, раненых отдали на милость костоправам, и трудно сказать, кому повезло больше. В такой день, размышлял полковник, личный состав до́лжно занимать каким-то делом, однако делать было абсолютно нечего, кроме как сидеть и ждать, не возобновят ли французы наступление. Лоуфорд распорядился почистить все мушкеты кипяченой водой, проверить и при необходимости заменить кремни и пополнить пороховые сумки — на все это ушло не больше часа, а настроение людей нисколько не улучшилось. Полковник не отсиживался в палатке, ходил по лагерю, подбадривал солдат, то и дело ловя на себе укоризненные взгляды и слыша приглушенные и определенно недовольные комментарии. Он не обманывал себя, прекрасно понимая, в чем причина недовольства. Оставалось надеяться, что Шарп все же передумает и принесет соответствующие извинения, но стрелок упрямо скрывался от него и на примирение не шел, и в конце концов Лоуфорд обратился за помощью к американцу Лерою:

— Поговорите с ним.

— Он не станет меня слушать.

— Он вас уважает.

— Мне приятно ваше мнение, полковник, но ведь Шарп упрям как осел.

— Слишком уж много о себе мнит, вот в чем беда, — раздраженно бросил Лоуфорд.

— Он просто знает себе цену, — ответил Лерой, наблюдая за лениво кружащим в вышине канюком.

— Люди недовольны…

— Шарп — странный парень. — Лерой закурил длинную темно-коричневую сигару, которые поставляли португальские коробейники. — Обычно рядовые недолюбливают офицеров, поднявшихся снизу, но к Шарпу относятся с явной симпатией. Он их пугает. Они хотят быть такими же, как он.

— Не вижу ничего хорошего в том, что офицер пугает солдат, — проворчал Лоуфорд.

— На мой взгляд, весьма ценное качество, — не согласился американец. — Конечно, с ним нелегко, но солдат он чертовски хороший. Кстати, Слингсби обязан ему жизнью.

— Чепуха, — отмахнулся Лоуфорд. — Возможно, капитан Слингсби и завел роту слишком далеко, но, уверен, он и сам бы исправил свою ошибку.

— Я о другом. Шарп вчера подстрелил француза, который чуть было не отправил Слингсби в могилу. Должен признаться, лучшего выстрела я не видел.

Лоуфорд тем не менее не собирался обсуждать достоинства капитана:

— Стреляли вчера много, так что пуля могла прилететь откуда угодно.

— Может быть, — с сомнением сказал американец, — но признайте, полковник, Шарп был вчера чертовски полезен.

Лоуфорд насторожился. Уж не догадался ли Лерой, что именно Шарп посоветовал ему развернуть полк и ударить французам во фланг? Совет пришелся как нельзя кстати, позволив с честью выйти из трудной ситуации, но полковник уже убедил себя, что и без Шарпа принял бы точно такое же решение. Убедил он себя и в том, что капитан вознамерился поставить под сомнение его способность руководить полком, что совершенно недопустимо.

— Я лишь хочу, чтобы он извинился! — воскликнул Лоуфорд.

— Хорошо, я с ним поговорю, — пообещал американец, — но если мистер Шарп сказал, что не будет извиняться, то, боюсь, ждать вам придется до Судного дня. Разве что лорд Веллингтон заставит. Если Шарп кого и боится, так только его.

— Ну уж нет, Веллингтона я впутывать не стану! — встревожился Лоуфорд. Ему довелось послужить у генерала адъютантом, и он хорошо знал, что его светлость не любит, когда его донимают мелкими проблемами. К тому же такого рода просьба могла быть воспринята как доказательство слабости самого Лоуфорда. Получилось, конечно, некрасиво. Полковник понимал, что Шарп куда лучший офицер, чем Слингсби, но он обещал своей жене Джессике, что посодействует карьере Слингсби, а обещания надо выполнять. — Поговорите с ним. Предложите извиниться письменно, может, его это устроит? Пусть просто напишет. Я сам отнесу Слингсби, а потом порву.

— Предложу.

С таким обещанием Лерой отправился на тыльный склон, где и обнаружил временного квартирмейстера в компании полковых жен. Все смеялись, однако притихли, когда появился Лерой.

— Извините, что помешал, леди. — Майор снял треуголку в знак почтения и знаком отозвал Шарпа в сторону. — Можно на пару слов? — Они отошли на несколько шагов. — Знаете, с чем я пришел?

— Догадываюсь.

— И?..

— Нет, сэр.

— Я так и думал. Боже, а это еще кто?

В этот момент майор смотрел на женщин, и Шарп сразу понял, что он имеет в виду привлекательную длинноволосую португалку, присоединившуюся к полку неделей раньше.

— Ее нашел сержант Энейблз, — объяснил капитан.

— Господи! Ей ведь не больше двенадцати. — Лерой осмотрел остальных дам. — Черт, эта Салли Клейтон и впрямь хороша.

— Хороша, да замужем.

Лерой усмехнулся:

— Слышали историю об Урии? Хеттеянине?

— Хеттеянин? Кулачный боец? — спросил наугад Шарп.

— Не совсем. О нем упоминает Библия. У этого Урии была жена, и царь Давид возжелал ее, а чтобы муж не мешал, отправил Урию на войну и приказал поставить беднягу в передовую шеренгу. Там его и убили. Сработало.

— Я это запомню.

— Как же ее звали? Вылетело из головы. Только не Салли. Так что передать полковнику?

— Что у него теперь лучший в армии квартирмейстер.

Лерой усмехнулся и уже повернулся, чтобы уйти, но остановился:

— Вспомнил. Вирсавия.

— Вир… Что?

— Так ее звали. Вирсавия.

— Ну и имечко. Подошло бы кулачному бойцу.

— Только била она ниже пояса.

Американец еще раз приподнял треуголку и зашагал к полку.

— Он подумает, — доложил майор Лоуфорду через несколько минут.

— Будем надеяться.

Думал Шарп о чем-то или нет, сказать трудно, но извинения не последовало. Зато вечером армия получила приказ готовиться к отступлению. Французы уходили, очевидно узнав об обходной дороге, союзникам же предстояло выступить в направлении Лиссабона с рассветом. Исключение составил Южный Эссекский.

— Похоже, джентльмены, мы отступаем, — объяснил собравшимся офицерам Лоуфорд. За спиной у него ординарцы снимали палатку. Услышав удивленные голоса, полковник поднял руку. — Оставаться нельзя, иначе противник может нанести удар с фланга. Маневр необходим, чтобы не позволить им выйти нам в тыл. — Многие из офицеров недоумевали: зачем, одержав победу, отказываться от тактического преимущества. Между тем полковник продолжал: — У нас, джентльмены, приказ особый. Полк должен выступить уже вечером и поспешить в Коимбру. Марш предстоит долгий, но такова необходимость. Наша задача — уничтожить продовольственные запасы в складах у реки. Вместе с нами выступает и один португальский полк. Ответственность велика. Генерал хочет, чтобы вся провизия была уничтожена к завтрашнему вечеру.

— И что же, нам надо быть в Коимбре сегодня? — скептически спросил Лерой.

До города было никак не меньше двадцати миль — при всех условиях марш предстоял нелегкий, тем более что уже стемнело.

— Нам дадут повозки для багажа. На них погрузим и ранцы. Охранять их будут ходячие раненые. Женщин и детей также отправим с повозками. Пойдем налегке. И пойдем быстро.

— Как насчет передового отряда? — поинтересовался Лерой.

— Отправим квартирмейстера, он знает, что делать, — ответил Лоуфорд.

— Ночь. В городе, возможно, неспокойно, а тут еще два полка, которые нужно где-то разместить. На тыловиков рассчитывать трудно — они, скорее всего, будут пьяные. В одиночку даже Шарпу не справиться. Отправьте с ним меня.

Лоуфорд нахмурился, справедливо расценив предложение майора как выражение симпатии к опальному капитану, тем не менее, не найдя аргументов против, неохотно кивнул:

— Хорошо, так и сделаем. Что касается остальных, поступим так. Я хочу, джентльмены, чтобы мы вошли в Коимбру первыми. Нельзя допустить, чтобы нас опередили португальцы. Так что всем быть готовыми выступить через час.

— Легкая рота впереди? — спросил Слингсби.

Заняв место во главе роты, он преисполнился важности и показной деловитости.

— Конечно, капитан.

— Отлично, мы зададим хороший темп, — пообещал Слингсби.

— Проводник будет? — осведомился Форрест.

— Думаю, кого-нибудь найдем, но маршрут, в общем-то, нетрудный. Идем на запад до главной дороги, потом поворачиваем на север.

— Я найду, — уверенно заявил Слингсби.

— Что с ранеными? — спросил Форрест.

— Отправим на повозках. Мистер Ноулз, сможете это устроить? Прекрасно! — Лоуфорд улыбнулся, как бы говоря, ну вот видите, наш полк — одна большая и счастливая семья. — Итак, джентльмены, выступаем ровно через час.

После совещания Лерой отправился на поиски Шарпа, которого приглашением не удостоили.

— Мы с вами, капитан, отправляемся в Коимбру. Можете взять мою запасную лошадь, а слуга пойдет пешком.

— Что нам делать в Коимбре?

— Будем искать жилье для постоя. Полк выступает чуть позже.

— Вам вовсе не обязательно ехать со мной. Дело знакомое, я и один справлюсь.

— Хотите идти в город пешком и в одиночку? — Майор усмехнулся. — Нет, Шарп, я поеду с вами, потому что тащиться двадцать миль со всеми по ночной дороге удовольствие небольшое. Представьте, два полка на одной узкой дороге. Нет уж, увольте. Мы с вами поедем вперед, подберем жилье для постоя, найдем какую-нибудь таверну и подождем остальных. Ставлю десять гиней, что они и к рассвету в город не попадут.

— Не бросайтесь деньгами.

— А когда они все же туда доберутся, — весело продолжал Лерой, — то будут в премерзком настроении. Вот почему я назначил себя вашим помощником.

Через десять минут они спустились с холма. Солнце висело над горизонтом, тени вытянулись. Был конец сентября, и дни стали заметно короче. Первые повозки с ранеными британскими и португальскими солдатами уже выезжали на дорогу, и Шарпу с Лероем пришлось объехать их стороной. В ближайшей деревушке португальские офицеры убеждали оставшихся жителей уходить на юг. В вечернем воздухе пронзительные голоса звучали особенно громко. Какая-то женщина, в черном платье и с черным платком на голове, колотила метлой офицерскую лошадь, крича всаднику, чтобы убирался.

— Их можно понять, — заметил Лерой. — Они видели, что мы победили, и им странно слышать, что теперь нужно уходить из своей деревни. Оставлять дом — такое никому не нравится.

В голосе майора прозвучала горечь, и Шарп вопросительно взглянул на него:

— Вам тоже пришлось?

— Да, черт возьми. Нас вышвырнули эти проклятые бунтовщики. Пришлось бросить все и уходить в Канаду. Эти ублюдки обещали реституцию после войны, но мы не получили от них ни пенни. Я был тогда мальчишкой, и мне происходившее казалось восхитительным приключением. Что взять с ребенка?

— Потом вы перебрались в Англию?

— Да. И дела шли отлично, Шарп. Просто отлично. Мой отец заработал неплохие деньги на торговле с бывшими противниками. — Лерой рассмеялся и наклонил голову, чтобы не зацепить низкую ветку. Некоторое время ехали молча. — Вы знаете что-нибудь об укреплениях на подступах к Лиссабону?

— Знаю только то, что рассказал Майкл Хоган.

— И что же он вам рассказал?

— Что это самые большие фортификации в Европе, — ответил Шарп и, заметив скептическую мину Лероя, добавил: — Больше ста пятидесяти фортов, и все соединены траншеями. Склоны срыты, чтобы сделать их круче, в долинах установлены препятствия, на реках возведены плотины, все подходы простреливаются артиллерией. Две оборонительные линии, от Тежу до океана.

— И каков наш план? Укрыться за этими линиями и дразнить оттуда французов?

— Ждать, пока они все подохнут с голоду.

— Ладно, а что вы сами, Ричард? Будете извиняться? — Он рассмеялся, увидев, как скривился Шарп. — Полковник уступать не собирается.

— Я тоже, сэр.

— Останетесь квартирмейстером?

— Португальцы приглашают на службу наших офицеров. Там у меня и звание будет повыше. Конечно, уходить из роты не хочется. — Шарп подумал о Патрике Харпере и других парнях, которых считал друзьями. — Но Лоуфорду нужен Слингсби, а не я.

— Ему нужны вы, — заверил Шарпа американец, — просто полковник дал обещание и вынужден держать слово. Вы знакомы с его женой?

— Нет.

— Хороша, как картинка, и нежна, как дракон. Я сам был свидетелем того, как она едва не растерзала слугу за то, что бедняга позабыл сменить воду в вазе с цветами. Грозная женщина. Хорошо, что не она наш командир. — Майор затянулся сигарой. — И все-таки я бы на вашем месте не спешил переходить к португальцам. Есть у меня сильное подозрение, что мистер Слингсби сам себе яму выроет.

— Пьет?

— Перед сражением был в стельку. Едва на ногах держался. Однако ж к утру проспался.

В Коимбру въехали далеко затемно и только около полуночи нашли контору британского офицера, ответственного за связь с городскими властями. Самого офицера на месте не оказалось, но дверь открыл слуга, угрюмый малый в ночной шапочке с кистями. Проворчав что-то насчет неурочного часа, он все же осведомился, чем может помочь джентльменам.

— Мне нужен мел, — ответил Шарп, — а тебе — приготовиться к размещению двух полков. Они будут на рассвете.

— Ох господи… — простонал слуга. — Два полка? Мел?

— Да, по меньшей мере четыре палочки. Где тыловая служба?

— Дальше по улице, сэр, шестой дом отсюда, но если вам нужны пайки, то возьмите сами что хотите возле причала. Там тонны всякого добра, сэр.

— Нам бы фонарь не помешал, — вставил Лерой.

— Фонарь? Да, где-то должен быть.

— И еще нужна конюшня — поставить двух лошадей.

— Оставьте на заднем дворе, сэр. Там они будут в полной безопасности.

Позаботившись о лошадях и разжившись фонарем, офицеры двинулись вдоль улицы, помечая мелом двери: «ЮЭ» означало Южный Эссекский, а, к примеру, 4–6 — что в доме станут на постой шесть человек из четвертой роты. Пройдя несколько коротких улочек неподалеку от моста через Мондегу, они наткнулись на двух португальских офицеров, отмечавших дома для своего полка. К моменту окончания работы ни один из полков еще не прибыл, и Шарп с Лероем, отыскав на набережной таверну, в окнах которой еще светились огни, заказали вина, бренди и еду. Они едва успели съесть соленую треску, как с улицы долетел тяжелый стук сапог. Лерой не поленился подняться, открыть дверь и выглянуть наружу.

— Португальцы, — коротко сообщил он.

— Так они все-таки обставили наших. — Шарп покачал головой. — Полковнику это не понравится.

— Полковнику это очень не понравится. — Лерой уже собирался закрыть дверь, когда увидел на ней пометку — «ЮЭ, Полк., Адъют., ЛРО», — и ухмыльнулся. — Вы поместили сюда Лоуфорда и офицеров легкой роты, а, Шарп?

— Решил, что полковнику будет приятно разместиться с родственником. Все-таки свои люди.

— А может, подбрасываете мистеру Слингсби еще одно искушение?

Шарп сделал большие глаза:

— Боже, об этом я не подумал!

— Обо всем вы подумали, врун этакий. — Лерой притворил дверь. — Не хотел бы я иметь вас своим врагом.

Спать расположились в пивной. Проснувшись на рассвете, Шарп обнаружил, что Южный Эссекский еще не вошел в город. Направляясь к набережной, капитан видел ползущие по мосту подводы с ранеными. За некоторыми тянулся кровавый след. За ранеными проследовала изящная карета, запряженная четырьмя лошадьми и нагруженная под крышу сундуками, за каретой — фургон с вещами в сопровождении полудюжины утомленных слуг. И то и другое охраняли вооруженные штатские всадники. Переждав конвой, Шарп наконец вышел на набережную, где лежали груды продовольствия: мешки с зерном, бочки с солониной и ромом, ящики с сухарями. Здесь же стояли, привязанные к причалам, суденышки с написанными краской на носу именами владельцев. Португальские власти зарегистрировали все транспортные средства, чтобы уничтожить их в случае приближения к городу неприятеля. На половине судов значилось имя Феррейры, из чего Шарп сделал вывод, что они принадлежат Феррагусу. Охраняли эту флотилию несколько красномундирников. Один из них, увидев Шарпа, повесил на плечо мушкет и подошел поближе:

— Сэр, это правда, что мы отступаем?

— Правда.

Солдат чертыхнулся и кивнул в сторону гор провизии:

— А с этим что будем делать?

— Будем уничтожать.

Солдат снова чертыхнулся. Шарп же, вооружившись мелом, пометил для Южного Эссекского несколько ящиков с сухарями и бочонков с солониной.

Полк прибыл спустя пару часов. Как и предрекал Лерой, все устали, проголодались и были до крайности обозлены. Скорый марш налегке обернулся кошмаром: повозки запрудили дорогу, тучи спрятали луну, и после двух неверных поворотов Лоуфорд распорядился остановиться посреди луга, чтобы продолжить путь с рассветом. Майор Форрест устало сполз с седла и хмуро посмотрел на подошедших Лероя и Шарпа:

— Только не говорите, что приехали прямо в город и ни разу не сбились с пути.

— Так оно и было, сэр. Мы еще и выспаться успели.

— Какой же вы гадкий, Шарп.

— Не представляю, как это вы ухитрились заплутать. Дорога-то прямая. Кто вас вел?

— Вам прекрасно известно, кто нас вел. — Форрест вздохнул и повернулся к грудам продовольствия. — И как мы все это уничтожим? У вас есть предложения?

— Бочки с ромом достаточно расстрелять. Муку и зерно сбросим в реку.

— Вижу, вы все продумали.

— Если хорошо выспаться, то и думается легко, сэр.

— Черт бы вас побрал!

Полковник ничего не хотел так сильно, как дать своим людям несколько часов отдыха, но португальцы уже взялись за работу, и британцы просто не могли позволить себе дрыхнуть, когда другие исполняют приказ. Собрав командиров рот, Лоуфорд распорядился заняться делом.

— Пусть люди приготовят чай, но завтракать придется на ходу. Здравствуйте, Шарп.

— Доброе утро, сэр.

— Надеюсь, у вас достаточно времени, чтобы все как следует обдумать.

Такое заявление потребовало немалой смелости, поскольку Лоуфорд предпочитал избегать неприятных ситуаций. Было бы куда легче, если бы Шарп принес извинения и все проблемы разрешились бы сами собой.

— Так точно, сэр, — с удивительной готовностью отозвался капитан.

— Вот и хорошо, — просиял Лоуфорд. — И?..

— Главная проблема — мясо, сэр.

Лоуфорд непонимающе уставился на капитана:

— Мясо?

— Бочки с ромом можно просто расстрелять, сэр, — бодро объяснил Шарп. — Зерно и муку высыплем в реку, но что делать с мясом? Оно не горит. — Он повернулся и посмотрел на громадные бочонки. — Если дадите мне несколько человек, сэр, я попытаюсь найти терпентина. Обольем им солонину. Думаю, даже лягушатники не станут есть мясо, смоченное терпентином. Или, может, облить его краской?

— Это уж вы сами решайте, — холодно ответил Лоуфорд, — а мне нужно подумать о полке. Вы нашли для меня что-нибудь?

— Таверна на углу, сэр. — Шарп протянул руку. — Там все отмечено.

— Я поработаю с бумагами, — важно сообщил полковник, намереваясь вздремнуть часок-другой, и, коротко кивнув Шарпу, подозвал ординарца и поехал в направлении таверны.

Капитан усмехнулся ему в спину и спустился на набережную, где солдаты распарывали штыками мешки с зерном и сбивали с бочонков крышки. Португальцы работали с большим энтузиазмом — они пришли раньше и успели немного поспать. Часть их ходила по улицам, отыскивая оставшихся жителей и понуждая их покинуть город, и Шарп уже слышал резкие протестующие голоса. Было еще рано. Над рекой висел туман, но западный ветер сменился на южный, обещая еще один жаркий день. Где-то сухо затрещали выстрелы, стайки пугливых птиц взмыли в воздух, и Шарп, обернувшись, увидел, что португальцы расстреливают бочки с ромом. Неподалеку такой же бочонок рубил топором Патрик Харпер.

— Эй, Патрик, а вы почему их не расстреливаете?

— Мистер Слингсби, сэр. Не позволяет.

— Не позволяет?

Харпер обрушил топор на следующую бочку, которая, расколовшись, выплеснула на камни поток рома.

— Говорит, сэр, что надо беречь боеприпасы.

— Для чего? Нам их девать некуда.

— Он так говорит, сэр. Приказывает не стрелять.

— Работайте, сержант! — Слингсби ловко пробрался между рядами бочонков. — Если хотите сохранить нашивки, сержант, показывайте пример остальным! Доброе утро, Шарп!

Шарп медленно повернулся и оглядел своего преемника с ног до головы. Лейтенант пережил ночной марш и, может быть, спал в поле, однако выглядел сейчас подтянутым, бодрым и деятельным, пуговицы сияли, сапоги блестели, на мундире ни пятнышка. Слингсби, чувствуя себя неудобно под презрительным взглядом капитана, фыркнул:

— Я поздоровался, Шарп.

— Слышал, вы заплутали.

— Чепуха! Небольшой обход. Повозки загородили дорогу. — Слингсби прошел мимо, сердито покрикивая на солдат: — Живей! Живей! Шевелитесь! Война еще не закончилась!

— Возвращайтесь, сэр, — негромко сказал Харпер. — Христа ради…

Слингсби резко обернулся:

— Вы что-то сказали, сержант?

— Он со мной разговаривал, — ответил Шарп и, переступив через мешок, шагнул к лейтенанту, заставляя Слингсби пятиться и отступать в узкий проход между двумя штабелями ящиков, где их никто не мог слышать. — Он разговаривал со мной, ясно, кусок дерьма? И если ты еще хоть раз влезешь в мой разговор, я вырву тебе кишки через задницу и обмотаю ими глотку. Хочешь и об этом рассказать полковнику?

Слингсби задрожал, потом сделал над собой усилие, отвернулся и, словно ничего не случилось, исчез в проходе, проскользнул в щель, как преследующий крысу терьер, и хлопнул в ладоши.

— Живей! Покажите, что умеете! — отрывисто затявкал он.

Шарп последовал за ним, нарываясь на неприятности, но тут увидел группу португальцев во главе с капитаном Виченте, которые расстреливали бочки с ромом, и отвлекся, что спасло его от еще большей глупости в отношении Слингсби. Увидев друга, Виченте приветливо улыбнулся, однако поздороваться они не успели — на набережной появился Лоуфорд.

— Я не любитель жаловаться, Шарп, — жалобным тоном начал он, — и вам это прекрасно известно. Смею надеяться, что переношу неудобства наравне со всеми и многого не требую, но в той таверне совершенно невозможно… работать. Блохи в постели! Думаю, в этом городе можно найти что-то получше!

— Так вы хотите чего-нибудь получше, сэр?

— Да, Шарп, хочу. И побыстрее!

Шарп обернулся:

— Сержант Харпер! Пойдете со мной — вы мне понадобитесь. С вашего разрешения, сэр? — (Лоуфорду просьба показалась странной — на его взгляд, Шарп вполне мог справиться сам, — тем не менее он не стал спорить и только кивнул.) — Дайте мне полчаса, сэр. Через полчаса у вас будет самое лучшее жилье.

— Мне не нужно что-то особенное. Я не прошу дворец. Просто найдите что-нибудь достойное.

Подозвав к себе Харпера, Шарп подошел к Виченте:

— Вы ведь здесь выросли?

— Верно, я вам рассказывал.

— Знаете, где живет человек по имени Феррагус?

— Луиш Феррейра? — Лицо и голос португальского капитана отразили гамму чувств, от удивления до тревоги. — Я знаю, где живет его брат, но Луиш… Не знаю…

— Можете показать дом его брата?

— Ричард, — предупредил Виченте, — Феррагус не тот человек, с которым…

— Я знаю, кто он такой, — перебил друга Шарп. — Вот это его работа. — Он указал на исчезающий под глазом синяк. — Далеко отсюда?

— Минут десять.

— Покажешь?

— Только отпрошусь у полковника.

Виченте поспешил к полковнику Роджерсу-Джонсу, который сидел на лошади с открытым зонтиком в руке.

Разговор продолжался недолго. Полковник кивнул Виченте, и капитан зашагал по набережной.

— Через двадцать минут, сэр, все будет готово, — заверил Лоуфорда Шарп и, дернув Харпера за локоть, последовал за португальцем. — Ублюдок Слингсби, — бормотал он себе под нос. — Дрянь, паршивец, скотина…

— Я ничего не слышу, сэр, — сказал Харпер.

— Да я с него живого шкуру сдеру.

— С кого? — поинтересовался Виченте, сворачивая в переулок, где они натолкнулись на группу несчастных, готовившихся наконец покинуть город.

Мужчины и женщины связывали в узлы одежды, усаживали на спину детей и при этом жаловались каждому проходящему служивому на несправедливости судьбы.

— С одного ублюдка по имени Слингсби, — ответил Шарп, — но им мы займемся попозже. Что вам известно о Феррагусе?

— Только то, что его боится едва ли не весь город.

Виченте повел их через небольшую площадь, на которой стояла церковь с распахнутой дверью. Столпившиеся у входа женщины в черных платках испуганно поглядывали в сторону узкой улочки, из которой доносились устрашающие звуки: лязг железа, тяжелое уханье и скрип. Армия, выступившая из лагеря задолго до рассвета, лишь теперь вступила в город, и встревожившие женщин звуки производила спускавшаяся к мосту артиллерийская батарея.

— Вообще-то, он настоящий бандит, — продолжал Виченте, — хотя и рос в далеко не бедной семье. Его отец работал вместе с моим, и даже он называл сына чудовищем. В каждом стаде найдется паршивая овца. Наставить Феррагуса на истинный путь пытались многие, да ни у кого ничего не вышло. Его колотил отец, били Святые Отцы, но Луиш — не иначе как сатанинское отродье. — Капитан перекрестился. — Противиться ему осмеливаются немногие, ведь Коимбра — университетский город!

— Так твой отец преподает здесь?

— Да, он преподает право, но сейчас его здесь нет. Они с матерью уехали на север, в Порту, и живут с Кейт. Но люди вроде моего отца бессильны против таких, как Феррагус.

— Это потому, что твой отец законник. Ублюдки типа Феррагуса понимают только силу. Я знаю, как его окоротить.

— Он уже поставил тебе синяк.

— Ему досталось больше, — усмехнулся Шарп, с удовольствием вспомнив, как застонал Феррагус после удара в пах. — Полковнику нужно где-то остановиться, так что мы найдем дом Феррейры и отдадим его Лоуфорду.

— Не думаю, что из этого получится что-то хорошее. Война одно, а месть — совсем другое, и мешать их не стоит.

— Что ничего хорошего не получится, с этим я согласен, но в том-то и интерес — а что получится? Вам, сержант, такой расклад нравится?

— Да уж скучать, похоже, не придется, — хмуро ответил Харпер.

Поднявшись по вымощенной булыжником улице, они вышли на залитую солнцем площадь и направились к трехэтажному особняку из светлого камня с величественным крыльцом, боковым входом, который вел, очевидно, в конюшню, и тремя рядами закрытых ставнями окон. Дом был старой постройки, на что указывали и вырезанные в камне геральдические птицы.

— Здесь живет Педро Феррейра, — сказал Виченте и, увидев, что Шарп намерен войти, бросил на весы последний аргумент: — Феррагуса подозревают в убийстве нескольких человек.

— Меня тоже, — ответил Шарп и, поднявшись по ступенькам, забарабанил в дверь.

Прошло немало времени, прежде чем на стук отозвалась пожилая женщина, судя по переднику — служанка, которая разразилась протестующими криками. За спиной ее показался мужчина помоложе — увидев Шарпа, он незаметно растворился в тени. Поняв, что словами гостя не остановишь, служанка, особа весьма дородная, попыталась оттолкнуть его от двери. Шарп тем не менее остался на месте.

— Спросите у нее, живет ли здесь Луиш Феррейра, — обратился он к Виченте.

После короткого разговора с женщиной португальский капитан утвердительно кивнул:

— Она говорит, что сеньор Луиш временно остановился здесь, но в данный момент его в доме нет.

— Так он здесь живет? — переспросил Шарп и, получив подтверждение, достал из кармана кусочек мела и начертил на полированной голубой двери четыре буквы — «ЮЭ ПК». — Скажите ей, что сегодня здесь остановится на постой важный британский офицер и ему нужны постель и стол. — Он внимательно выслушал последовавший разговор между Виченте и седовласой служанкой. — И узнайте, есть ли здесь конюшня. — Конюшня была. — Сержант Харпер!

— Сэр?

— Найдете дорогу к пристани?

— Вниз и вниз, сэр.

— Приведите сюда полковника. Скажите, что лучшего места для постоя не найти и что здесь имеется конюшня.

Отодвинув плечом женщину, Шарп прошел в холл и отыскал взглядом притаившегося в тени мужчину. За поясом у того был пистолет, но воспользоваться оружием незнакомец явно не торопился. Капитан толкнул первую дверь и оказался в полутемной комнате с письменным столом, большим портретом над каминной полкой и стеллажом с книгами. Другая дверь привела его в уютную гостиную с резными креслами, позолоченными столиками и шикарной софой, обитой бледно-розовым шелком. Служанка все еще спорила с Виченте, который, похоже, пытался ее успокоить.

— Она работает у майора Феррейры кухаркой, — объяснил капитан, — и говорит, что хозяину и его брату это не понравится.

— Поэтому-то мы и здесь.

— Жена и дети майора уехали, — продолжал Виченте.

— Тем лучше. Не люблю убивать людей на глазах у родственников.

— Ричард! — воскликнул португалец, шокированный столь кровожадным заявлением.

Шарп усмехнулся и направился к ведущей на второй этаж лестнице. Виченте и кухарка последовали за ним. Войдя в большую спальню, он распахнул ставни и повернулся к широкой кровати под устроенным в форме трапеции балдахином.

— Отлично. Полковнику понравится. И поработать есть где. Молодец, Хорхе! Скажи ей, что полковник любит блюда простые, но хорошо приготовленные. Если понадобятся продукты, можно взять из его пайка. И никаких заморских специй! Что за парень там, внизу?

— Слуга, — перевел ответ Виченте.

— Кто еще есть в доме?

— Только прислуга и мисс Фрай.

Шарпу показалось, что он ослышался:

— Мисс кто?

Кухарка забеспокоилась и заговорила быстрее, то и дело поглядывая вверх.

— Говорит, — перевел Виченте, — что это гувернантка. Что она учила детей хозяина. А сейчас заперта в комнате наверху.

— Что за черт? Кто ее там запер? И как ее зовут?

— Фрай. Она — англичанка.

Капитан торопливо поднялся по ступенькам. Каменные ступеньки здесь были голые, стены — обшарпанные.

— Мисс Фрай! — крикнул он. — Мисс Фрай! — Ответом был нечленораздельный вскрик и удар кулаком в дверь. Шарп попытался ее открыть и обнаружил, что дверь и впрямь заперта. — Отойдите!

От удара ногой содрогнулся, казалось, весь этаж, но дверь тем не менее выдержала. Шарп пнул ее еще раз, целясь поближе к замку, и дерево треснуло. После третьей попытки дверь распахнулась, и Шарп переступил порог. Под окном, обхватив руками колени, сидела женщина с волосами цвета золота. Она подняла глаза на Шарпа, который, открыв рот, таращился на нее. Потом, словно вспомнив о приличии, капитан поспешно отвернулся, потому что женщина, поразившая его невероятной красотой, была абсолютно голая.

— К вашим услугам, мэм, — пробормотал он, глядя в стену.

— Вы англичанин? — спросила она.

— Да, мэм.

— Так принесите же мне какую-нибудь одежду!

И Шарп повиновался.

Невестку, племянников и шестерых слуг Феррагус отослал еще на рассвете, а вот гувернантке приказал подняться наверх, в ее комнату. Мисс Фрай попыталась протестовать, требуя, чтобы ее отправили с детьми, тем более что сундук с ее вещами уже погрузили на багажную повозку, но Феррагус ответил на все эти требования одной фразой:

— Уедете со своими.

Жене майора Феррейры самоуправство деверя не понравилось.

— Мисс Фрай нужна моим детям!

— Она уедет из города с англичанами, — оборвал ее Феррагус, — так что ступайте в карету.

— Вы отправите меня в Англию? — спросила Сара.

— Os ingleses por mar, — ухмыльнулся он, — и вы можете убежать с ними. Здесь вам больше делать нечего. У вас есть бумага и перо?

— Конечно.

— Тогда садитесь и пишите себе рекомендательное письмо. Я подпишу от имени брата. Потом сможете пойти к своим. А пока отправляйтесь в комнату.

— Но моя одежда… книги… — Сара указала на багажную тележку. Кроме одежды и книг, там были и все ее сбережения.

— Я распоряжусь, чтобы их оставили. Ступайте.

Сара поднялась наверх и написала рекомендательное письмо, в котором отозвалась о себе как о девушке деловитой, прилежной, трудолюбивой и требовательной. Она не стала писать, что нравится детям, поскольку не была уверена в этом и не считала это обстоятельство достойным упоминания в столь важном документе. Она уже заканчивала, когда ее внимание привлек шум за окном. Сара поднялась из-за стола и, выглянув в окно, увидела выезжающие со двора карету и багажный фургон, которые сопровождали четверо всадников с пистолетами и саблями. Вернувшись за стол, она написала еще одно предложение, добавив к перечню своих достоинств честность, порядочность и здравомыслие. Так оно и было. С лестницы, ведущей в комнаты прислуги, долетели тяжелые шаги. Сара инстинктивно поняла, что это Феррагус, и вскочила, чтобы запереть дверь, но Феррагус опередил ее. Его плотная фигура закрыла собой проход.

— Я остаюсь, — объявил он.

— Если считаете, что так будет лучше… — Она пожала плечами, давая понимать, что ей нет никакого дела до его решений.

— И вы останетесь со мной, — добавил Феррагус.

Сначала Сара даже подумала, что ослышалась, потом решительно покачала головой:

— Не выдумывайте. Я уеду отсюда с британскими войсками. И…

Закончить не дали мушкетные выстрелы, прозвучавшие в нижней части города. Сара еще не знала, что это португальцы расстреливают бочонки с ромом, и подумала, что стрельба возвещает вступление в город французов. Все спуталось. Никто ничего не знал наверняка. Сначала говорили только о сражении, потом последовали известия о поражении французов, и вот теперь всех высылали из Коимбры из-за того, что неприятель приближается к городу.

— Вы останетесь со мной, — бесстрастно повторил Феррагус.

— Вот уж нет! Можете и не рассчитывать.

— Закрой свой поганый рот, — перебил португалец и с удовлетворением заметил, как перекосилось от шока лицо англичанки.

— Вам лучше уйти, — сказала Сара.

Голос ее еще не дрожал, но страх был очевиден, и это возбуждало Феррагуса, который, подойдя ближе, прислонился к столу. Тонкие резные ножки скрипнули.

— Это письмо?

— Вы обещали его подписать.

Феррагус взял лист и медленно порвал на клочки.

— Пошла к дьяволу, сучка! — процедил он и добавил несколько словечек из арсенала флота его величества. Эффект был такой, словно ее ударили по лицу. Может, еще и придется, подумал он. А почему и не преподать этой гордячке, этой заносчивой английской шлюшке урок хороших манер? — Отныне твои обязанности — ублажать меня.

— Да вы рехнулись.

Феррагус улыбнулся:

— Знаешь, что я могу с тобой сделать? Могу отправить с Мигелем в Лиссабон, и он отвезет тебя в Марокко или в Алжир и там продаст. В Африке за белую женщину дают хорошие деньги. — Он выдержал паузу, наблюдая за тем, как меняется выражение лица девушки. — Имей в виду, ты будешь не первая.

— Уходите! — потребовала Сара, собирая в кулак остатки смелости и выдержки, и попыталась найти взглядом какое-нибудь оружие.

Ничего, что могло бы сойти за таковое, поблизости не было, кроме чернильницы, и девушка уже вознамерилась схватить ее, когда Феррагус одним движением опрокинул стол, заставив ее отступить к окну. В голове твердо засело представление, что приличная женщина предпочтет смерть бесчестью, и Сара подумала, что, может быть, придется выброситься в окно и умереть на камнях конюшенного двора, но между реальностью настоящей и реальностью придуманной лежит, как известно, пропасть.

— Сними платье.

— Уходите! — выкрикнула Сара и не смогла больше ничего добавить, потому что Феррагус ударил ее в живот.

Короткий, без замаха, быстрый удар вышиб из легких воздух, и, когда девушка согнулась, Феррагус просто схватил платье и рванул его вниз, оголяя ей спину. Сара попыталась удержать остатки, но португалец был неизмеримо сильнее, а когда она вцепилась в белье, он дал ей подзатыльник, от которого в голове загудело, а перед глазами запрыгали круги. Она привалилась к стене, успев заметить, как разорванное платье летит во двор. И тут Мигель крикнул снизу, что майор Феррейра возвращается домой.

Сара открыла рот, чтобы позвать на помощь, но Феррагус еще раз двинул ей в живот, после чего она не смогла выдавить из себя ни звука. Он же выбросил в окно и постельное белье.

— Я вернусь, мисс Фрай, — сказал злодей и, раздвинув тонкие руки девушки, посмотрел на нее в упор.

Сара заплакала от злости, но снизу долетел голос майора, и Феррагус оттолкнул ее, вышел из комнаты и запер дверь на ключ.

Ее колотило от страха. Сара слышала, как братья вышли из дому. Попытаться выбраться через окно? Но как, если лестницы нет, а стена совершенно голая? К тому же снизу ей улыбался, похлопывая по пистолету за поясом, Мигель. Голая, сломленная отчаянием, девушка села на кровать.

А потом с лестницы донеслись уверенные шаги, и Сара сжалась в комок под окном, обхватив руками колени. В коридоре послышалась английская речь. Дверь распахнулась от сокрушительного удара, и на пороге возник высокий мужчина с изуродованным шрамом лицом, подбитым глазом, в зеленом мундире и с длинным палашом в руке. Он стоял и пялился на нее, словно не веря глазам.

— К вашим услугам, мэм, — сказал наконец этот страшноватый человек, и Сара поняла, что спасена.

Майор Феррейра, договорившись о продаже продовольствия французам, хотел самолично убедиться в том, что обещанные врагу припасы действительно существуют. Опасения не оправдались — провизии на складе Феррагуса оказалось столько, что ее вполне хватило бы армии Массена на несколько недель. Проходя за братом между штабелями ящиков, горками мешков и стенами бочонков, он не переставал удивляться, как Феррагусу удалось скупить и собрать столько продовольствия.

— Они согласились заплатить, — сказал он.

— Хорошо.

— Маршал сам дал мне обещание.

— Хорошо.

— У складов они выставят охрану.

— Хорошо.

— Мы должны встретиться с полковником Баррето, — продолжал Феррейра, переступая через кота, — у церкви Святого Винсента, к югу от Меалхады. — Местечко находилось менее чем в часе езды от Коимбры. — Проведем драгун прямо к складу.

— Когда?

Майор ненадолго задумался.

— Сегодня суббота. Британцы уйдут завтра, а французы придут в понедельник. Может быть, во вторник. Нет, должны в понедельник, а значит, нам нужно быть в Меалхаде к завтрашнему вечеру.

Феррагус кивнул. Брат сделал все, как надо, и, если встреча с французами пройдет удачно, о будущем можно не беспокоиться. Англичане сбегут домой, французы захватят Лиссабон, а Феррагус покажет оккупантам, что с ним можно иметь дело.

— Итак, завтра едем в Меалхаду. А что сегодня?

— Я должен быть на службе, но завтра найду какой-нибудь предлог.

— Хорошо, тогда я останусь в доме. — Феррагус улыбнулся, представив ожидающие его там удовольствия.

Феррейра осмотрел стоящие у склада повозки с ценным грузом: тканями, подковами, лампадным маслом и гвоздями. Все, чего так не хватает французам. Вернувшись в полутемное помещение, майор скривил нос.

— Откуда такая вонь? — спросил он, вспомнив смерть, свидетелем которой стал не так давно. — Тело?

— Теперь уже два, — с гордостью ответил Феррагус и повернулся к открывающейся двери. Появившийся в проеме человек позвал его по имени, и он узнал голос Мигеля. — Я здесь! Проходи!

Подбежав к братьям, Мигель почтительно склонился перед ними:

— Англичанин.

— Какой еще англичанин?

— Тот, сеньор, что был возле мельницы. Который напал на вас в монастыре.

Хорошее настроение испарилось моментально, как туман над рекой.

— И что же?

— Он в доме.

— Боже! — Феррагус инстинктивно схватился за рукоятку пистолета.

— Нет! — остановил его брат, за что удостоился недовольного взгляда. Майор посмотрел на Мигеля. — Он один?

— Нет, сеньор.

— Сколько их?

— Трое, сеньор. Один из них португальский офицер. Говорят, придут и другие, потому что дом выбрал для постоя полковник.

Феррейра повернулся к брату:

— К тому времени, как ты вернешься, их будет там целая дюжина, так что поберегись и не лезь на рожон. Сейчас не время.

Совет был хороший, но тут Феррагус вспомнил о Саре.

— Девчонку нашли? — спросил он у Мигеля.

— Да, сеньор.

— Какую еще девчонку? — удивился Феррейра.

— Не важно, — отмахнулся Феррагус.

Сара Фрай и впрямь не играла такой уж важной роли. Да, он с удовольствием позабавился бы с ней, но куда важнее было посчитаться с Шарпом. Что же делать?

— Англичане… — Феррагус посмотрел на брата. — Почему они остаются в городе? Почему не садятся сразу на корабли?

— Думаю, они хотят предложить французам еще одно сражение. На подступах к Лиссабону.

— Но зачем ждать здесь? Зачем оставаться на ночь? Думаешь, они будут драться за Коимбру?

Перспектива представлялась маловероятной, потому что стены вокруг города были практически все снесены. Коимбра — город знания, город учеников и ученых, а не солдат.

— Они задержатся здесь ровно настолько, чтобы уничтожить собранные у реки припасы, — объяснил Феррейра.

План, возникший вдруг в голове Феррагуса, попахивал сильным риском, но позволял утолить жажду мести.

— А если они узнают об этих вот запасах? — Он сделал широкий жест. — Что они сделают?

— Придут и уничтожат, — пожал плечами Феррейра.

Феррагус ненадолго задумался, пытаясь представить себя на месте англичанина. Как поведет себя капитан Шарп? Что будет делать? Риск был, настоящий риск, но Феррагус ясно понимал и то, что капитан объявил ему войну. Иначе зачем ему приходить в дом брата? Что ж, вызов брошен, а Феррагус не из тех, кто уклоняется от драки. И раз так, придется рискнуть.

— Ты сказал, с ними был португальский офицер?

— Да, сеньор. Я вроде бы узнал его. Сын профессора Виченте.

— А, этот кусок дерьма, — фыркнул Феррагус и снова задумался. А почему бы и нет? Судьба давала ему шанс покончить с Шарпом. Он повернулся к Мигелю. — Вот что мы сделаем.

Ловушка должна сработать.

Глава седьмая

— Замечательно, Шарп. Просто замечательно. — Полковник Лоуфорд расхаживал по дому, открывая двери и осматривая свои временные владения. — Вкуса, пожалуй, недостает, вам не кажется? Немного вульгарно, верно? Но в целом замечательно. Спасибо, Шарп. — Он наклонился, заглянул в зеркало в золоченой раме, пригладил волосы. — А кухарка здесь есть?

— Так точно, сэр.

— И конюшня? Вы, кажется, упоминали…

— На заднем дворе, сэр.

— Мне нужно ее проверить, — важно изрек Лоуфорд. — Показывайте. — Судя по всему, Слингсби еще не успел нажаловаться родственнику на очередную грубость соперника. — Должен сказать, Шарп, вы можете быть отличным квартирмейстером. Когда постараетесь. Может быть, вас следует оставить на этой должности. Мистер Кайли, говорят, на поправку пойдет не скоро.

— Я бы не стал этого делать, сэр, — сказал Шарп, спускаясь вместе с полковником в кухню, — по причине того, что у меня другие планы. Думаю податься в португальскую армию. Если получится, вам придется снова искать мне замену.

— Вы собираетесь уйти из армии? — Новость явно застала Лоуфорда врасплох.

— Перейти на службу к португальцам, сэр. Им требуются опытные офицеры, и они, насколько я понимаю, не слишком разборчивы. Может, их не смутят мои манеры.

— Шарп! — отрывисто бросил Лоуфорд, но продолжить не успел, потому что, войдя в конюшенный двор, увидел капитана Виченте, пытавшегося успокоить Сару Фрай.

Гувернантка успела надеть черное шелковое платье Беатрис Феррейры, одно из тех, которые супруга хозяина особняка носила в знак траура после смерти своей матери. Платье произвело на нее жуткое впечатление, однако выбирать не приходилось — никакой другой женской одежды в доме не осталось. Впрочем, Лоуфорд, оставивший без внимания платье, отметил лишь, что женщина чертовски привлекательна, и, сняв треуголку, поклонился ей.

Сара же, не ответив на приветствие полковника, обратилась к Шарпу:

— Они все забрали!

— Кто? — спросил Шарп. — Что?

— Мой сундук! Мою одежду! Мои книги! — Деньги тоже исчезли, но о них Сара не упомянула, зато, перейдя на португальский, спросила у конюшего, действительно ли ее сундук уехал с прочим багажом. — В нем было все!

— Позвольте, сэр, представить вам мисс Фрай, — сказал Шарп. — Мисс, это полковник Лоуфорд, мой командир.

— Вы — англичанка! — обрадовался Лоуфорд.

— Они забрали у меня все!

Свои претензии Сара предъявляла в первую очередь присматривавшему за лошадьми пареньку, хотя никакой вины бедняги в ее несчастьях не было.

— Мисс Фрай, сэр, служила в доме гувернанткой, — объяснил Шарп. — Семья уехала, а ее почему-то оставили.

— Гувернанткой? — Вспыхнувший было интерес мгновенно погас, как только Лоуфорд уяснил статус женщины. — Будьте готовы, мисс, оставить город в ближайшее время. Французы будут здесь через день-два.

— Но у меня ничего нет! — не унималась Сара.

Харпер ввел во двор четырех лошадей полковника.

— Мне привести в порядок Молнию, сэр? — спросил он у Лоуфорда.

— Не беспокойтесь, о ней позаботятся мои ребята. Возвращайтесь к капитану Слингсби.

— Есть, сэр, — ответил Харпер, однако уходить не спешил.

— Всё! — причитала Сара.

Вышедшая во двор кухарка прикрикнула на гувернантку, и Сара в ярости набросилась на нее.

— С вашего разрешения, сэр. — Шарпу пришлось повысить голос, чтобы перекрыть крики двух женщин. — Майор Форрест попросил найти терпентин. Хочет полить им солонину, сэр, чтобы мясом не воспользовались французы. Сержант Харпер помогает мне, сэр.

— Помогает? — переспросил Лоуфорд, не зная, кого слушать.

— У него, сэр, более острый нюх.

— Более острый… что… — Сара закричала что-то на португальском, и полковник нахмурился. — Делайте что хотите, Шарп. Что хотите. Только, ради всего святого, заберите куда-нибудь эту мисс… как ее там. Я вас прошу!

— Он обещал снять мой сундук с подводы! — воззвала к Лоуфорду несчастная гувернантка.

В конце концов, он был полковником и, по ее представлению, должен был что-то сделать.

— Уверен, мисс, все уладится. Обычно так и бывает. Шарп, пожалуйста, проводите мисс… э, проводите ее, хорошо? Может быть, полковые жены смогут ей помочь. Вам нужно уйти, леди.

Полковник прекрасно понимал, что, если эта женщина останется здесь, уснуть ему не удастся. При других обстоятельствах он с удовольствием утешил бы ее и развлек, но сейчас хотелось только поскорее лечь и закрыть глаза. Он распорядился отнести наверх свой ранец, приказал лейтенанту Ноулзу выставить часовых у входа и в заднем дворе и уже собрался уходить, как вдруг обернулся и посмотрел на Шарпа.

— А что касается того вашего предложения, капитан… Я вам так скажу: не принимайте поспешных решений.

— Насчет терпентина, сэр?

— Вы отлично знаете, что я имею в виду, — рассердился Лоуфорд. — Португальцы, Шарп, это… О господи!

Причиной, исторгшей из него последнее восклицание, был горестный плач Сары.

Шарп попытался успокоить ее, но утрата сундука и сбережений оказались для Сары слишком тяжелым ударом.

— Мисс Фрай… — (Она даже не услышала его.) — Сара! — Он положил руку ей на плечо. — Вы все вернете!

Она посмотрела на него, но ничего не сказала.

— Я разберусь с Феррагусом. Если он здесь…

— Здесь! Он здесь!

— Так успокойся, милая, и предоставь все мне.

Оскорбленная таким обращением, Сара выпрямилась:

— Меня зовут мисс Фрай.

— Ладно. Успокойтесь, мисс Фрай. Мы вернем ваши вещи.

Услышав это обещание, Харпер в отчаянии закатил глаза.

— Терпентин, сэр, — напомнил он.

Шарп повернулся к Виченте:

— Где нам найти терпентин?

— Понятия не имею. Может, на лесоскладе? По-моему, с ним там что-то делают.

— Что вы собираетесь делать?

— Полковник отпустил меня к родителям. Посмотреть, все ли у них в порядке.

— Тогда мы пойдем с вами.

— Там терпентина нет.

— К черту терпентин, — сказал Шарп и только потом вспомнил про Сару. — Извините, мисс. Мы только составим вам компанию. На всякий случай. — Он снова повернулся к Саре. — Потом я отведу вас к полковым женам. Там о вас позаботятся.

— Полковые женщины? — с сомнением спросила Сара.

— Солдатские жены, — объяснил Шарп.

— А офицерских жен нет? — Предложение капитана показалось ей унизительным. Пусть она и гувернантка, но все же… — Я требую, мистер Шарп, должного уважения.

— Мисс Фрай, можете спуститься и поискать там жену какого-нибудь офицера. Думаю, кого-нибудь найдете. Они там есть. Правда, не в нашем полку. Поступайте как сочтете нужным, вам никто не запрещает. Но с нами вам будет безопаснее. — Он надел кивер и отвернулся.

— Я пойду с вами, — сказала Сара, вспомнив, что где-то в городе разгуливает Феррагус.

Вчетвером они отправились в центр города и вскоре оказались в районе, застроенном большими, красивыми зданиями, принадлежавшими, как объяснил Виченте, университету.

— Наш университет один из старейших, — с гордостью добавил он, — и существует почти столько же, сколько и Оксфорд.

— Встретил я однажды одного парня из Оксфорда, — сказал Шарп. — Пришлось его убить. — Он рассмеялся, увидев, как изменилась в лице Сара.

Странное настроение овладело им: хотелось вытворить что-нибудь эдакое — и плевать на последствия. К черту Лоуфорда! И к черту Слингсби! Он и без них прекрасно устроится. К дьяволу армию. Он служил ей много лет, а она повернулась к нему задом — ну и пусть катится куда подальше. Без него.

Дом Виченте находился на склоне холма. Дверь была заперта, но капитан отыскал ключ, спрятанный в щели между ступенями каменной лестницы.

— Там бы его любой вор нашел, — заметил Шарп.

Воров в доме не обнаружилось. Хозяева покинули его несколько недель назад, и в комнатах стоял затхлый запах плесени, но все было в порядке. Книжные полки в просторной гостиной пустовали — книги, а также вазы, картины и бюсты греческих философов сложили в деревянные ящики, каждый ящик пометили ярлычком и убрали в подвал. Проверив подвал, Виченте тщательно закрыл его и, не слушая предостережений Шарпа, положил ключ под половицу. Потом поднялся наверх, где стояли голые кровати. Подушки и одеяла лежали в шкафах.

— Если французы ими и попользуются, ничего страшного. — Виченте сходил в свою комнату и вернулся с выцветшей черной мантией. — Моя студенческая, — сообщил он со счастливой улыбкой. — Мы, бывало, прикалывали цветные ленточки в знак того, какую науку изучаем. А в конце каждого года срывали их и сжигали.

— Похоже, веселились вовсю, — заметил Шарп.

— Да, хорошие были времена. Мне нравилось.

— Теперь ты солдат, Хорхе.

— Временно. Пока не уйдут французы.

Капитан свернул мантию и убрал в шкаф, к одеялам.

Заперев дом, Виченте повел своих спутников через университет. Студенты и преподаватели уехали — кто-то в Лиссабон, кто-то на север, — но здания охранялись служащими, и один из них с удовольствием открыл двери и проводил их по учебным корпусам. Они заглянули в библиотеку — просторное помещение, украшенное позолотой, искусной резьбой и заполненное фолиантами в кожаных переплетах, при виде которых Сара не удержалась от восторженного восклицания. Неохотно расставшись с древними манускриптами, девушка последовала за Виченте сначала в аудитории, где он слушал лекции, а потом в лаборатории, на полках которых красовались часы, весы и телескопы.

— Французам будет чем поживиться, — фыркнул Шарп.

— Во французской армии много грамотных людей, — возразил Виченте. — Они не воюют с учеными. — Он с нежностью погладил планетарий, удивительную модель Солнечной системы, состоящую из загнутых медных полосок и хрустальных сфер, имитирующих движение планет по орбитам вокруг Солнца. — Наука — выше войны.

— Что? — не понял Шарп.

— Знание священно, — объявил португалец. — Оно не знает границ.

— Вы правы, — подхватила Сара. После того как они ушли из дома Феррейры, она не проронила ни слова, но посещение университета укрепило ее в уверенности, что, кроме ужасов африканского рабства, есть еще и цивилизованный мир, где правит закон. — Университет — это святилище разума.

— Святилище! — усмехнулся Шарп. — И вы воображаете, что крапо придут сюда, посмотрят на все это и опустятся на колени?

— Мистер Шарп! — одернула его Сара. — Я не переношу бранный язык.

— А что я такого сказал? Крапо — по-нашему лягушатник.

— Я знаю, — сказала Сара, заливаясь краской, потому что ей послышалось немного другое слово.

— Думаю, французов сейчас интересуют только вино и еда, — заметил Виченте.

— Я бы добавил кое-что еще, — с невинным видом изрек Шарп, удостоившись еще одного сурового взгляда Сары.

— Здесь нет того, что им надо, — продолжал Виченте. — Здесь только духовные ценности.

— Вот и я про то, — кивнул Шарп. — Лягушатники придут сюда, увидят все эти ценности. Увидят то, что нельзя забрать с собой. И что они сделают, Пэт?

— Разгромят тут все к чертям собачьим, — хмуро ответил Харпер. — Прошу прощения, мисс.

— Французы ничего не тронут, — заупрямился Виченте. — В их армии много достойных людей, людей чести, которые знают цену знаний.

— Люди чести! — Шарп покачал головой. — Знаю я таких. В Индии есть дыра, называется Серингапатам. И в этом Серингапатаме был дворец, набитый золотом. Вы бы посмотрели! Рубины, изумруды, алмазы, жемчуг — вам такие богатства и не снились! И охраняли это все такие вот честные да достойные. Офицеры. Охраняли от нас, треклятых варваров. И знаете, что случилось?

— Надеюсь, сокровища были спасены.

— Как же! Все растащили сами офицеры. Вымели дворец подчистую. И Веллингтон к этому тоже руку приложил. Наверняка поимел пару пенни с добычи. От золотого тигра и волоска не осталось.

— Уверен, здесь ничего подобного не случится, — возразил португалец, но без прежней уверенности.

Оставив университет, они спустились в нижнюю часть города. Большинство зажиточных жителей, представители власти, ученые мужи, похоже, покинули город, но тысячи простых людей, как мужчин, так и женщин, остались. Некоторые паковали жалкие пожитки, собираясь уйти сейчас, с приближением неприятеля, а многие смирились с судьбой, рассчитывая как-нибудь пережить оккупацию. Где-то часы пробили одиннадцать. Виченте забеспокоился:

— Мне пора возвращаться.

— Сначала перекусим, — сказал Шарп, сворачивая к ближайшей таверне. Посетителей было много, и появлению военных никто не обрадовался — люди не понимали, почему армия не защищает город, — но им все же уступили место за столом. Виченте заказал вина, хлеба, сыра и оливок и снова попытался уйти, однако Шарп остановил приятеля. — Не волнуйся. Я попрошу нашего полковника все объяснить вашему. Скажем, что ты выполнял ответственное поручение. Знаешь, как обходиться со старшими офицерами?

— Почтительно.

— Главное — их надо запутать. Правда, есть такие, кого с толку не собьешь. Вроде Веллингтона.

— А разве он не уезжает? — спросила Сара. — Не возвращается в Англию?

— С чего вы это взяли, мисс? Конечно нет. Он уже приготовил лягушатникам сюрприз. Новую оборонительную линию. К северу от Лиссабона. Они будут биться об нее башкой, а мы — сидеть и смотреть. Нет, мы не уйдем.

— А я думала, вы вернетесь домой, — опечалилась Сара, рассчитывавшая отплыть с армией, найти по дороге какую-нибудь почтенную семью и начать жизнь заново.

Как именно все это сделать, не имея ни одежды, ни денег, ни даже рекомендательного письма, она еще не знала, но и поддаваться отчаянию, как случилось утром, не собиралась.

— Мы домой не вернемся, пока войну не выиграем, — сказал Шарп, — но что делать с вами? Отправить в Англию?

Сара пожала плечами:

— У меня нет денег, мистер Шарп. Ни денег, ни одежды.

— А семья?

— Родители умерли. Есть дядя, но он вряд ли пожелает мне помочь.

— Чем больше вижу семей, тем больше радуюсь тому, что я сирота.

— Что вы такое говорите! — упрекнул Шарпа португалец.

— Все будет хорошо, мисс, — успокоил девушку Харпер.

— Как это?

— Теперь вы с мистером Шарпом, мисс. Он вас в обиду не даст.

— Так почему все-таки Феррагус вас запер? — спросил Шарп.

Сара покраснела и опустила глаза.

— Он… он попытался… — начала она и не смогла закончить.

— Попытался? — Шарп прекрасно понимал, что она скрывает. — Попытался или сделал?

— Попытался, — тихонько пробормотала Сара и, собравшись с силами, подняла голову и посмотрела ему в глаза. — Сказал, что продаст меня в Марокко. Что получит за меня кучу денег.

— Этот ублюдок заслужил, чтобы его наказали. Извините, мисс. Сорвалось. Вот что мы сделаем. Найдем его, заберем деньги и отдадим вам. Просто, а? — Он усмехнулся.

— Я же сказал, что все будет хорошо. — Харпер пожал плечами, как будто вопрос уже был решен.

Виченте в разговоре не участвовал, потому что к нему подсел какой-то здоровяк. Обменявшись с ним несколькими репликами, капитан повернулся к Шарпу:

— Этого человека зовут Франсишку. Он говорит, что здесь неподалеку есть тайный склад с продовольствием. Его хозяин собирается продать провизию французам.

Шарп взглянул на незнакомца — отъявленный бандит, крыса.

— И чего он хочет?

— Чего хочет? — не понял Виченте.

— Да, Хорхе, что ему нужно? Почему он нам об этом рассказывает?

Португальцы обменялись короткими фразами.

— Говорит, что не хочет, чтобы припасы достались французам.

— Патриот, да? — усмехнулся Шарп. — Откуда ему известно о складе?

— Помогал перевозить туда продукты. У него есть… как это, подвода.

— Так он извозчик. Извозчик и патриот. Редкое сочетание.

Виченте спросил о чем-то соседа и, выслушав ответ, перевел:

— Хозяин склада не рассчитался с ним.

Вот это другое дело, подумал Шарп. Бывают, конечно, и патриоты, но месть все же мотив более убедительный.

— Почему он выбрал нас?

— Почему выбрал нас? — недоуменно переспросил Виченте.

— На набережной тысяча солдат, — пояснил Шарп, — но он почему-то обратился именно к нам.

— Он узнал меня, — ответил Виченте. — Местный. Вырос здесь. Как и я.

Не сводя глаз с Франсишку, Шарп допил вино. Извозчик нервничал, прятал глаза и вообще не внушал доверия, но ничего особенно странного в этом не было… если дело обстояло так, как он и говорил.

— Кто хозяин склада?

Виченте снова выступил в роли переводчика:

— Его зовут Мануэль Лопеш. Мне это имя незнакомо.

— Жаль, что не этот дьявол Феррагус. Извините, мисс. Спросите его, далеко ли склад.

— В двух минутах отсюда.

— Если там и впрямь много продовольствия, — сказал Шарп, — придется вызвать туда полк. Но сначала стоит все-таки проверить. — Он повернулся к Харперу. — Твоя игрушка заряжена?

— Так точно, сэр.

— Будь наготове, Патрик. Если мистеру Лопешу не понравятся наши физиономии, придется его успокоить.

Он дал Виченте несколько монет, чтобы тот расплатился за вино и еду. Оставшийся за столом Франсишку с опаской рассматривал семистволку, которая производила сильное впечатление на всех, кто видел ее впервые.

— Пуль у меня маловато, — пожаловался сержант.

— Сколько?

Харпер осторожно, чтобы не выстрелить ненароком, опустил курок:

— Осталось двадцать три.

— Попробую стянуть у Лоуфорда. У него есть пистолет, к которому подходят полудюймовые пули, но он ни черта из него не стреляет. Извините, мисс. Говорит, слишком мощная штука. Зачем тогда таскать с собой? Может, он им жену пугает? — Шарп посмотрел на Виченте. — Вы готовы? Ладно, идем. Проверим этот чертов склад. Если там что-то есть — будет хорошая отмазка за опоздание.

Франсишку нервничал. Прежде чем прийти в таверну, он долго бродил по городу, спрашивая у прохожих, не видел ли кто двух англичан в зеленых мундирах и сыночка профессора Виченте. В конце концов ему указали на «Три вороны». Что ж, Феррагус будет доволен.

— Сюда, сеньор. — Он указал на громадное строение в конце переулка, массивные двойные двери которого украшал тяжелый замок.

— Может, все-таки лучше доложить полковнику? — сказал Виченте.

— А если там ничего нет? Если этот ублюдок… извините, мисс, врет, то как вы будете выглядеть в его глазах? Нет, сначала мы проверим, а уж потом вы пойдете к полковнику, а мы отведем мисс Фрай в полк.

— Что делать с замком? — спросил португальский капитан. — Расстреляем?

— Есть способ понадежнее.

Шарп сбросил ранец и, порывшись в нем, извлек отмычку, с которой не расставался с самого детства.

На лице Виченте отразился смешанный с удивлением ужас.

— И вы умеете этим пользоваться?

— Когда-то я был вором. Зарабатывал этим на жизнь. — Заметив, как напряглась Сара, он пожал плечами. — Я не всегда был офицером и джентльменом, мисс.

— Но сейчас вы офицер и джентльмен? — обеспокоенно спросила она.

— Офицер, мисс, — успокоил девушку Харпер. — Это я вам точно говорю.

Он снял с плеча семистволку, взвел курок и посмотрел сначала налево, потом направо. Никто не обращал на них ни малейшего внимания. Лавочник укладывал на повозку узлы, женщина кричала на двоих детей, какие-то люди гнали к реке коз и коров, а заодно тащили груженные ящиками и коробками подводы.

Замок щелкнул. Шарп снял его, снял с плеча винтовку и взвел курок.

— Держи нашего приятеля, — предупредил он Харпера. — Если там пусто, я его самого пристрелю, ко всем чертям. Извините, мисс.

Франсишку попытался отстать, но сержант крепко схватил его за локоть. Шарп не без труда открыл одну половину ворот и сделал несколько шагов вперед, всматриваясь в темноту, готовый выстрелить при малейшей опасности. Никого. Тишина. Глаза постепенно привыкли к полумраку, и он увидел горы ящиков, мешков и бочонков, поднимающиеся вверх до самых стропил под высокой крышей.

— Господи Исусе! — пробормотал капитан, пораженный увиденным. — Извините, мисс.

— Богохульство, — изрекла Сара, оглядывая бесконечные штабеля коробок, — много хуже простого сквернословия.

— Постараюсь запомнить, мисс, — смиренно ответил Шарп. — Обязательно постараюсь. Мать честная! Вы только посмотрите на это!

— Провиант? — спросил Виченте.

— Судя по запаху, да. — Шарп забросил винтовку на плечо, вытащил палаш и ткнул в ближайший мешок. Из дыры вытек ручеек зерна. — Чтоб его… извините, мисс. — Он вложил палаш в ножны и огляделся. — Да здесь тонны провианта!

— Это важно? — поинтересовалась Сара.

— Еще как важно. Без провианта армия воевать не может. Смысл нашей кампании, мисс, в том, чтобы заманить лягушатников на юг, остановить перед Лиссабоном, и пусть себе подыхают с голоду. А этих запасов им на несколько недель хватит!

Харпер, засмотревшись на горы провизии, позабыл про Франсишку, и тот, отступив на шаг, бросился наутек. Сержант последовал за Виченте и Сарой по центральному проходу. Во всем чувствовался порядок. Мешки, бочки, ящики были сложены и составлены аккуратными квадратами примерно двадцать на двадцать футов и разделены проходами. Шарп насчитал двенадцать пирамид. Некоторые бочонки были помечены широкой стрелой, означавшей, что они являются собственностью британского правительства и, следовательно, украдены. Сделав несколько шагов, Харпер вспомнил о Франсишку и, оглянувшись, увидел идущих к складу через улицу людей. Их было около полудюжины, и все держали в руках пистолеты.

— Мистер Шарп! Беда!

Шарп повернулся, увидел темные силуэты у входа и мгновенно понял, что Франсишку заманил их в ловушку.

— Сюда, Пэт! — крикнул он и толкнул Сару в проход между мешками.

Двери склада закрылись, сгустив полумрак до полной темноты. Шарп сорвал с плеча винтовку, и в тот же миг засвистели первые пули. Одна ударила в мешок у него над головой, другая срикошетила от железного обода бочки и отлетела к стене, третья попала в Виченте, который пошатнулся и выронил штуцер. Шарп ногой отбросил винтовку в сторону Сары, затащил португальского капитана за пирамиду ящиков и, вернувшись на центральный проход, вскинул винтовку. Ничего не увидев, он поспешил укрыться. Кое-какой свет просачивался через грязные оконца в крыше, однако его было недостаточно. В дальнем конце прохода что-то шевельнулось, и Шарп моментально повернулся, но это был Харпер, благоразумно убравшийся под прикрытие мешков.

— Их шестеро, сэр. Может, больше.

— Здесь оставаться нельзя. Мистер Виченте ранен.

— Черт…

— Извините, мисс.

Шарп взглянул на португальского капитана, который хоть и не потерял сознания, но выглядел неважно. Тем не менее он держался на ногах, прислонясь к пирамиде ящиков.

— Задело.

— Где?

— Левое плечо.

— Жить будете. — Шарп подал сержанту винтовку Виченте. — Дай мне семистволку, Пэт, и отведи мистера Виченте и мисс Фрай к дальней стене. Посмотри, нет ли там выхода. Подожди-ка… — Капитан прислушался, но не услышал ничего, кроме шороха и писка — то ли крысы, то ли коты. — Иди вдоль боковой стены, — прошептал он и, сделав шаг, выглянул из-за укрытия. Тень в тени. Шарп ступил на проход, и в тени блеснул огонь. Пуля с противным визгом царапнула стену позади него. Он поднял штуцер, и силуэт пропал. — Давай, Пэт.

Харпер потащил Виченте и Сару вглубь склада. Только бы там нашлась дверь. Шарп повесил винтовку на левое плечо, семистволку на правое и полез на ближайшую горку мешков. Стена была почти отвесная, ухватиться не за что, подошвы сапог скользили, и однажды он едва не свалился, но злость подгоняла и придавала сил, и в конце концов он забрался на самый верх и сбросил с плеча семистволку. Осторожно, надеясь, что щелчка никто не услышит, взвел курок. Невесть откуда взявшийся котяра зашипел сердито, выгнул спину и поднял хвост, потом решил, наверное, что бугристое плато на вершине кучи мешков не стоит пролитой крови, и убрался восвояси.

Шарп подполз к краю, прислушался к приглушенным голосам и определил примерное положение противника. Судя по всему, речь шла о том, как побыстрее расправиться с непрошеными гостями. Он понимал, что стрелять они будут только в крайнем случае, чтобы не привлекать ненужного внимания, но и от своей цели не отступятся.

Первое предположение оправдалось уже в следующую секунду. Тишину нарушил зычный голос Феррагуса:

— Капитан Шарп!

Ответа не было. В дальнем углу склада зашуршали крысы, когти царапнули по камню. С улицы долетел стук колес по мостовой.

— Капитан Шарп!

Тишина.

— Выходите! — крикнул Феррагус. — Извинитесь передо мной и можете идти. Ничего больше мне не надо. Извинения достаточно!

Черта с два, подумал Шарп. Самое главное для Феррагуса — сберечь продовольствие до прихода французов, а потому сохранять жизнь свидетелям ему совсем ни к чему. Едва они выйдут на открытое пространство, как их тут же расстреляют. Значит, нужно нанести удар первым, пока враг не определил, что делать.

Шарп медленно поднял голову. Они так и стояли кучкой, человек пять или шесть. Вверх никто не смотрел. Никто не удосужился проверить господствующие высоты. А ведь следовало бы помнить, что против них солдаты, первое правило которых — занять позицию повыше.

Шарп подтащил семистволку. Пули загонялись на пыж и порох, но могли выкатиться, как только он направит оружие вниз. Времени на то, чтобы загнать дополнительные пыжи, у него не было, а значит, стрелять придется сразу, быстро, не целясь. Он поднялся на колено, выпрямился и… застыл от звука еще одного голоса.

— Капитан Шарп!

Говоривший стоял где-то у двери.

— Капитан Шарп! Это майор Феррейра.

И этот подонок здесь. Шарп прижал к себе семистволку, готовый шагнуть вперед и выстрелить, но Феррейра заговорил снова:

— Даю слово офицера! Вам нечего опасаться! Мой брат хочет только извинения!

Феррейра подождал немного и продолжил уже по-португальски. Скорее всего, он, зная о присутствии Хорхе Виченте, рассчитывал убедить соотечественника выйти из укрытия. И Шарп, понимая, что его приятель, склонный, как и все законники, к поиску соглашения, может поверить врагу, поспешил дать собственный ответ. Одним быстрым движением он вскинул семистволку, шагнул к краю и спустил курок.

Три пули из семи сдвинулись и покатились вниз, и это уменьшило убойную силу, но и того, что осталось, хватило, чтобы эхо выстрела встряхнуло каменные стены подобно удару грома, а отдача едва не вырвала оружие из рук Шарпа. Выброшенные клубы дыма заполнили проход одновременно с криками боли и шарканьем ног. Охваченные ужасом, люди устремились к выходу. Грохнул пистолетный выстрел, звякнуло вверху разлетевшееся стекло, а Шарп уже бежал к задней стене склада. Перемахнув проход, он приземлился на опасно покачнувшейся горке бочонков, но сила инерции увлекла его дальше. Еще прыжок… злобное мяуканье разбежавшихся хвостатых…

— Нашел что-нибудь, Пэт?

— Ни черта. Только люк.

— Лови! — Шарп бросил сержанту семистволку, спустился до середины пирамиды, спрыгнул и, оглядевшись, не обнаружил никаких следов Феррагуса и его людей. — Где они?

— Попали в кого-нибудь? — с надеждой спросил Харпер.

— Вроде бы в двоих. Где люк?

— Здесь.

— Фу, ну и вонь!

— Там что-то есть, сэр. Уж больно много мух.

Шарп опустился на корточки. Подумать было над чем. Чтобы добраться до двери, им нужно выйти на проход, а Феррагус наверняка распорядился перекрыть все коридоры между штабелями. Можно, конечно, попробовать прорваться, но какой будет цена? С ним раненый и женщина. Подставлять ее под огонь он не вправе. Шарп приоткрыл крышку люка, и в лицо ударил омерзительный запах разлагающейся плоти. Крыса сдохла? Или что похуже? Капитан наклонился, стараясь рассмотреть что-нибудь в дышащей гнилью тьме, но разобрал лишь уходящие вниз ступеньки. Раз есть ступеньки, значит там подвал. Спрятавшись в подвале, нетрудно держать под обстрелом лестницу, а под пули Феррагус и его подручные вряд ли полезут. К тому же в подвале может быть и еще один выход.

С противоположной стороны склада долетел звук шагов. Кто-то полез наверх. Противник быстро учился, и теперь люди Феррагуса занимали высоты. Шарп понимал, что еще немного, и их положение станет безнадежным. Выход оставался только один.

— Вниз! — скомандовал он. — Всем вниз. Быстрее.

Сам он соскользнул последним, неуклюже, стараясь не шуметь, и опустил за собой крышку. Может, Феррагус и не догадается, куда они подевались. У подножия каменных ступенек было темно, а вонь стояла такая, что Сару едва не вырвало. Над головой жужжали мухи.

— Заряди семистволку, Пэт, — сказал Шарп, — и дай мне штуцера. — Он опустился на ступеньки, взяв в руки одну винтовку и положив еще две рядом. Любой, кто поднял бы крышку люка, был бы ясно виден на фоне светлого прямоугольника и получил бы заслуженную пулю. — Если выстрелю, — шепнул он, — ты сначала перезаряжай винтовку, а потом семистволку.

— Ясно, сэр.

Перезарядить винтовку сержант мог с завязанными глазами и в полнейшем мраке.

— Хорхе? — (Ответ прозвучал приглушенным шипящим шепотом.) — Ощупайте стены, может, найдете выход.

— Там майор Феррейра, — с ноткой упрека сказал португалец.

— Майор ничем не лучше своего братца. Это он договаривался с чертовыми лягушатниками о продаже той муки, да только тогда я ему помешал. И это он устроил для меня ловушку возле монастыря. — Доказательств у него, конечно, не было, но они Шарпу и не требовались. Именно Феррейра убедил Хогана пригласить Шарпа на ужин в монастырь, а потом, должно быть, и известил брата, что их враг будет возвращаться один по темной тропинке. — Ощупайте стены, Хорхе. Проверьте, нет ли двери.

— Тут крысы…

Шарп достал из кармана складной нож, открыл лезвие и шепотом позвал Сару:

— Возьмите. — Она протянула руку, и он подал ей нож рукояткой вперед. — Осторожнее, это нож. Отрежьте полоску снизу платья и попробуйте перевязать Хорхе плечо.

Он думал, что девушка будет протестовать — в конце концов, другого платья у нее не было, — однако Сара ничего не сказала, а из темноты донесся треск рвущегося шелка. Шарп поднялся по ступенькам и прислушался. Сначала ничего, потом над головой у него вдруг грохнул пистолет, и пуля ударила о крышку, но не пробила ее, а застряла в дереве. Феррагус крикнул, что нашел англичанина, тем не менее лезть в подвал не спешил. Снова наступила долгая тишина.

— Хотят, чтобы мы подумали, будто они ушли, — сказал Шарп.

— Выхода нет, — уныло доложил Виченте.

— Выход есть всегда, — не согласился Шарп. — Крысы ведь как-то сюда попадают, верно?

— Но там два покойника и жуткая вонь.

— Покойники нам не опасны. Снимите мундир, Хорхе, Сара перевяжет вам плечо.

Оставалось только ждать. И они ждали. Хорхе шипел от боли, Сара успокаивала его, приговаривая что-то ласковое. Шарп снова подкрался к люку. Феррагус, разумеется, не ушел, но что он будет делать дальше? Откроет крышку и начнет стрелять из пистолетов, не заботясь о потерях? Вряд ли. Скорее всего, постарается внушить, что все ушли, что на складе никого не осталось, и выманить их наверх. На эту уловку Шарп попадаться не собирался. Сидя на ступеньке, он ждал и слушал — в тишине было лишь слышно, как Харпер загоняет пули в семистволку.

— Готово, сэр, — сказал сержант.

— Ладно, будем надеяться, что эти ублюдки все-таки попытаются сюда сунуться, — сказал Шарп.

Сара вздохнула, а в следующее мгновение что-то грохнулось вдруг на крышку, и Шарп отпрянул, ожидая взрыва, но взрыва не последовало. Через некоторое время грохот повторился, потом что-то заскрипело, заскребло…

— Заваливают люк, — догадался Шарп.

— Зачем? — спросила Сара.

— Чтобы мы не вылезли, мисс. Сейчас они, наверное, уйдут, а вернутся с подкреплением, когда армия уйдет из города. — (Вероятно, Феррагус поостерегся идти на штурм и открывать стрельбу, опасаясь привлечь внимание британских или португальских солдат. Зато когда придут французы, ему уже ничто не помешает собрать более внушительную силу.) — Значит, время у нас есть.

— Для чего? — поинтересовался Виченте.

— Чтобы выбраться отсюда, для чего же еще. Ну-ка все, пальцы в уши. — Шарп выждал несколько секунд, после чего выстрелил из винтовки в люк. Пуля застряла в дереве. В ушах зазвенело. — Помоги-ка, Пэт.

— Что вы собираетесь делать? — спросил португальский капитан.

— Попробую стать Богом и дать свет.

Он вытащил из кармана газету, которую дал ему Лоуфорд, разорвал пополам и, убрав одну половину, свернул вторую в трубку, потом насыпал в нее пороху и свернул в жгут.

— Готово, сэр.

Харпер, догадавшись, что затевает капитан, сделал из патронной бумаги трубочку, в которой остался почти весь порох.

— Нащупай замок. — Шарп протянул винтовку.

— Нашел, сэр. — Сержант поднес жгут к замку.

— Рад, что пошел сегодня со мной, а, Пэт?

— Да уж такое счастье привалило.

— Посмотрим, куда мы попали.

Шарп спустил курок. Искры прыгнули на жгут. Харпер облизал обожженные пальцы. Получилось что-то вроде крохотного факела. Шарп знал, что времени у него мало, около минуты, но много и не требовалось. Он увидел два тела в углу — зрелище и впрямь омерзительное — с объеденными до костей лицами, распухшими, кишащими червями животами и роящимися над ними мухами. Сару вырвало, а Шарп тем временем изучил остальное пространство подвала площадью примерно в двадцать квадратных футов, с каменным полом и потолком из камня и кирпича, поддерживаемым арками, сложенными из узких кирпичей.

— Римская кладка, — заметил, рассматривая арку, Хорхе.

Шарп оглядел лестничный колодец. Ступени были вырублены в коренной породе. Газета догорела. Он бросил ее на пол и в последний раз обвел взглядом тесное помещение, ставшее склепом для двоих и тюрьмой для четверых.

— Мы в ловушке, — хмуро вынес приговор Хорхе Виченте. Сара перевязала ему плечо, но на повязке проступало темное пятно сочащейся крови. Бумага, догорая, свернулась, последние язычки пламени погасли, и подвал погрузился во тьму. — Нам не выбраться. Выхода нет.

— Выход есть всегда, — повторил Шарп. — Меня однажды уже запирали в комнате. В Копенгагене. Но я вылез.

— Как?

— Через дымоход.

Шарп вспомнил ту жуткую, тесную, черную щель, по которой полз, как ему тогда показалось, несколько часов, пока не попал в забитую сажей камеру и не выскользнул, подобно ужу, через другую трубу в соседнюю комнату. Вспомнил и содрогнулся.

— Жаль, что римляне не сложили здесь камин, — сказал Харпер.

— Подождем, пока они вернутся, и будем пробиваться наверх, — предложил Виченте.

— Нет, — жестко отрезал Шарп. — Не получится. Когда Феррагус вернется, шансов у нас уже не будет. Поднимет крышку, поставит десяток человек с мушкетами, и те рано или поздно всех нас перестреляют.

— Так что же нам делать? — тихо спросила Сара.

В темноте, не видя полусъеденных тел, она чувствовала себя немного лучше.

— Уничтожим провизию, — сказал Шарп, кивая вверх. — Веллингтон ведь этого хочет, верно? Это наш долг. Не все по университетам прогуливаться, мисс, надо когда-то и работу делать.

Но прежде, хотя он еще не знал как, нужно было вылезти из подвала.

Феррагус, его брат и трое его людей отправились со склада в таверну. Еще двое пойти с ними не смогли. Одному пуля попала в голову, и он, хотя и остался жив, потерял слух, плохо контролировал свои движения, лишился речи и, похоже, чуточку спятил. Феррагус отправил беднягу в Санта-Клару, где вроде бы еще остались монахи, которые могли о нем позаботиться. Второй, получив пулю в предплечье, отправился домой — поправить перебитую кость и перевязать руку. Потеря была существенной, и Феррагус, все еще кипя от злости, мрачно смотрел в кружку с вином.

— Я тебя предупреждал, — сказал Феррейра, — они солдаты.

— Они покойники, — проворчал Феррагус. Только это и утешало. Четверка укрылась в подвале, который превратился для нее в ловушку, и будет сидеть там, пока он, Феррагус, не придет за ними. А может, пусть себе сидят? Интересно, долго ли они продержатся? Сойдут ли с ума в кромешной темноте? Постреляют друг друга? Станут каннибалами? Может быть, когда через несколько недель поднимут крышку и из подвала, щурясь от света, вылезет единственный выживший, он просто столкнет его вниз. Нет, лучше прикончить тех троих, а Саре Фрай преподать другой урок. — Выкурим их вечером.

— Вечером британцы еще будут в городе, — напомнил Феррейра. — Кто-то может услышать выстрелы и захочет проверить склад. Не все ведь такие легковерные.

Он имел в виду португальский патруль, явившийся к складу после прозвучавшей там стрельбы. Феррейра встретил соотечественников у входа и убедил их, что внутри всего лишь забивают коз.

— Выстрелов из подвала никто не услышит, — усмехнулся Феррагус.

— Зачем рисковать? Вспомни, как громыхнула та штука. Почти как пушка.

— Ладно, займемся ими завтра утром, — рыкнул Феррагус.

— И утром британцы тоже еще не уйдут. — Феррейра с трудом сохранял терпение. — А после полудня нам с тобой нужно отправляться на север, чтобы встретиться с французами.

— На встречу с французами поедешь без меня, — сказал Феррагус. — Возьмешь с собой его. — Он взглянул на Мигеля, и тот равнодушно пожал плечами.

— Но им нужен ты! — не выдержал Феррейра.

— Мигель назовется моим именем. Какая разница? Они все равно не знают, как я выгляжу! А я останусь здесь и, как только англичане уйдут, поиграю с мистером Шарпом в свою игру. Когда французы войдут в город?

— Не знаю, может быть, завтра утром? Скажем, часа через два после рассвета?

— Тогда время еще есть. — Феррагусу очень хотелось услышать, как трое мужчин будут молить о пощаде. — Встретимся на складе. Приведешь французов для охраны, а я буду ждать внутри.

Он понимал, что отвлекается от главного, что его первостепенная задача — сохранить провизию и склад, а четверка пленников — дело второе, но так получилось, что приоритеты поменялись. Мерзавцы поломали его планы, ранили двух его людей, унизили его самого. Человек, чья гордость уязвлена, должен в первую очередь ответить обидчикам, принять вызов. Тот, кто уклоняется от драки, недостоин зваться мужчиной.

Впрочем, беспокоиться не о чем. Шарп и его спутники больше не представляли угрозы, и их судьба решена. На крышку навалили больше полутонны бочонков, ящиков и мешков, а другого выхода подвал не имел. Феррагус победил, и осознание этого служило ему утешением.

Он победил.

Большая часть отступающей армии уходила по дороге к востоку от Коимбры и форсировала реку Мондегу вброд, но некоторые ее части получили приказ воспользоваться главной дорогой. На рассвете поток войск, орудий, повозок и фургонов двинулся к мосту Санта-Клара, соединявшему Коимбру с пригородом на южном берегу, где расположился новый женский монастырь. К солдатам присоединилось огромное число горожан с тележками, козами, собаками, коровами и овцами. За монастырем дорога поворачивала на юг, к Лиссабону. Шли медленно. Какой-то мальчишка едва не попал под колесо орудия — в последний момент трагедии удалось избежать, но пушка врезалась в стену, правое колесо треснуло, и на починку его ушло около часа. На самом мосту сломалась ручная тележка с одеждой и книгами, и португальские солдаты, не обращая внимания на протестующие крики несчастной женщины, сбросили тележку со всем содержимым в реку, несшую разбитые бочки, разрезанные мешки и ящики с сухарями. То, что не приняла река, уничтожали на набережной, где солдаты разложили огромные костры, куда швыряли солонину. Перед уходом португальские солдаты получили приказ разбить все пекарни, а одна из рот Южного Эссекского полка, вооружившись топорами и кувалдами, крушила стоявшие у причала суда.

Полковник Лоуфорд вернулся на набережную после полудня. Он хорошо выспался, съел на удивление приличный завтрак, состоявший из цыпленка, салата и белого вина, а потом облачился в тщательно вычищенную и отутюженную форму. Приехав на набережную на Молнии, он обнаружил своих людей — потных, грязных, разгоряченных, усталых — за работой.

— Ничего не можем поделать с солониной, — пожаловался майор Форрест. — Не горит.

— Не Шарп ли говорил что-то насчет терпентина?

— Я его еще не видел.

— А я думал застать его здесь. — Лоуфорд окинул взглядом набережную — липкую от пролитого рома, пыльную, затянутую стелющимся дымом. — Капитан спас вчера девушку. Весьма симпатичную особу. Между прочим, англичанку. Боюсь, я был с ней немного резковат.

— Его здесь нет, — повторил Форрест.

— Ничего страшного. Появится. Всегда появляется.

Капитан Слингсби, промаршировав через набережную, замер как вкопанный перед полковником и ловко отдал честь:

— Солдат пропал, сэр.

Лоуфорд небрежно коснулся края треуголки рукоятью плетки:

— Как дела, Корнелиус? Надеюсь, все в порядке?

— Лодки разбиты, сэр. Все до единой.

— Отлично.

— Сержант Харпер отсутствует, сэр. Без разрешения.

— Я ему разрешил, Корнелиус.

Слингсби тут же насупился:

— Мне никто не доложил, сэр.

— Упущение, капитан. Недосмотр. Уверен, сержант Харпер обязательно вернется. Он с мистером Шарпом.

— Есть еще кое-что, — угрюмо проворчал Слингсби.

— Да? — осторожно спросил полковник.

— Мистер Шарп, сэр, допустил оскорбительные выражения в мой адрес.

— Вам с Шарпом необходимо наладить отношения, — торопливо сказал Лоуфорд.

— И он не имел никакого права забирать сержанта Харпера. Отрывать от исполнения прямых обязанностей. Это его только поощряет.

— Поощряет? — Лоуфорд немного смутился.

— Поощряет его грубость, сэр. Ведет себя как ирландец.

Лоуфорд пристально посмотрел на капитана. Уж не попахивает ли от него ромом?

— Что ж тут удивляться, он и есть ирландец. — Полковник наклонился и потрепал лошадь по ушам. — Как и моя Молния. Не все ирландское, Корнелиус, так уж плохо.

— Сержант Харпер, сэр, не выказывает должного уважения к офицерским чинам.

— Сержант Харпер, — вставил Форрест, — помог захватить «орла» под Талаверой. Это было до вас, капитан.

— Не сомневаюсь, драться он умеет. Это у них в крови. Они же, сэр, как звери. Темные и жестокие. Насмотрелся на таких в пятьдесят пятом. Но мне, сэр, — Слингсби посмотрел на полковника, — нужно думать о дисциплине. Никаких послаблений для низших чинов. Дерзость должно пресекать.

— Вы чего хотите? — с оттенком недовольства спросил Лоуфорд.

— Сержанта Харпера следует вернуть в роту, сэр, где его место. Чтобы исполнял предписанные обязанности.

— Вот вернется, и вы за этим проследите, — кивнул полковник.

— Есть, сэр.

Слингсби вытянулся в струнку, козырнул и, ловко развернувшись, зашагал к роте, печатая шаг.

— Какой энергичный, не правда ли? — заметил Лоуфорд.

Форрест пожал плечами:

— Наша рота всегда этим отличалась, сэр. Другого я за ними не замечал.

— Да, отличные ребята! Отличные. Но иногда даже самым лучшим псам требуется новый хозяин. Вы согласны? Кстати, не поужинаете со мной сегодня?

— С удовольствием, сэр.

— Завтра ранний подъем. Прощай, Коимбра, а? Будем надеяться, французы ее пощадят.

В двадцати милях к северу первые французские части вышли к главной дороге. Чуть раньше они смяли посты португальской милиции, прикрывавшие обходной путь возле Буссако, и теперь их кавалерийские патрули, не встречая сопротивления, неслись по пустынным полям и лугам. Армия повернула на юг. Дальше Коимбра, потом — Лиссабон, а с ним и победа.

«Орлы» шли на юг.

Глава восьмая

Сначала решили взломать крышку люка и попытаться сдвинуть сваленный на нее груз.

— Пробьем крышку с краю, — предложил Виченте, — и посмотрим, можно ли разбить ящик. Может, получится пролезть через него?

Ничего другого Шарп придумать не смог, и они с Харпером взялись за работу. Попытались поднять крышку, но, как ни старались, тяжелая плита не сдвинулась ни на дюйм. Начали долбить дерево. Виченте со своим раненым плечом помочь не мог, так что они с Сарой сели в уголке, подальше от разлагающихся тел. Харпер работал штыком, стоя на ступеньках, Шарп орудовал палашом, обернув клинок собственной рубашкой, чтобы не порезаться.

— Жаль, — вздохнул капитан, — совсем новая рубашка.

— Уж не подарок ли от одной лиссабонской швеи? — поинтересовался сержант.

— Да, был.

Харпер усмехнулся. Некоторое время оба работали молча, атакуя крепкое дерево, откалывая от плиты щепки. Время от времени лезвие натыкалось на гвоздь, и тогда тишину нарушало крепкое словцо.

— От вас многому можно научиться, — заметила наконец Сара.

— Извините, мисс, — сказал Шарп.

— В армии это само собой получается, мисс, — объяснил Харпер. — Даже и не замечаешь.

— Неужели все солдаты ругаются?

— Все, — подтвердил Шарп. — И все время. За исключением Папаши Хилла.

— Генерала Хилла, — добавил Харпер. — Он себе ничего такого не позволяет.

— И еще есть сержант Рид, — вспомнил Шарп. — Тоже никогда не сквернословит. Он методист, мисс.

— А я слышал, как он однажды выругался, — сказал Харпер. — Это когда Баттен вырвал из его Библии восемь страниц, чтобы… — Он остановился, решив, что мисс Фрай вряд ли захочет узнать, на какие нужды собирался употребить украденные страницы Второзакония богохульник Баттен, и тут же довольно крякнул, оторвав от крышки приличную щепку. — Ничего, сейчас мы с ней расправимся.

Крышка мало того что была сбита из досок толщиной не меньше трех дюймов, еще и скреплялась снизу двумя здоровенными брусьями. До поры до времени Харпер и Шарп не трогали брус со своей стороны, решив, что сперва стоит пробить саму крышку, а уж потом думать, как справиться с куском потолще. Дерево оказалось прочным, но и оно уступало настойчивости и силе: сначала его ослабляли прямыми колющими ударами, потом скребли, долбили и царапали. Пыль, крошки, щепки сыпались под ноги. Время от времени Шарп и Харпер устраивали небольшой перерыв, давая отдых натруженным мускулам. Порой дерево, словно заупрямившись, отказывалось поддаваться, а отдирать доску, используя штык или палаш в качестве рычага, они не хотели, поскольку тонкая сталь могла запросто сломаться. Иногда Шарп брался за нож, и тогда стружки и опилки летели в глаза. Он менял нож на палаш и снова долбил, пилил и скреб, понимая, что в лучшем случае им удастся проделать небольшую дырку. А как потом ее расширить? Он не знал ответа и не искал его, потому что в каждой битве путь к победе — это сотни крохотных шагов, и сделать их надо все. Что толку волноваться и беспокоиться о будущем, если будущего, возможно, и не будет. Пот катился по обнаженным груди и спине, над головой жужжали мухи, пыль набивалась в рот и нос, а ребра все еще болели, но Шарп терпел и работал.

Время в темноте ничего не значило. Шарп понятия не имел, сколько они проработали, один час или десять, хотя чувствовал, что тот мир, который казался теперь таким далеким, уже погрузился в сумерки. Он ковырял, бил, рубил, тесал, не думая о времени, пока после очередного удара клинок не уперся во что-то более твердое, чем дерево. Боль иглой прошила руку, и Шарп со злости ударил еще сильнее и выругался.

— Извините, мисс.

— Что такое? — спросил Виченте.

Он успел задремать и спросонья не разобрался, в чем дело.

Шарп не ответил. Просунув в дырку нож, он поскреб лезвием по тому, на что напоролся палаш, и, поняв все по звуку, выругался еще сильнее.

— Чертовы ублюдки! Они положили сверху дорожные плиты! — Столько трудов, и все зря. Они прошли дерево, чтобы наткнуться на камень. — Ублюдки!

— Мистер Шарп, — устало произнесла Сара, словно сознавая, что битва проиграна, но не желая поднимать руки.

— Они и есть ублюдки, — подал голос Харпер и, воткнув штык в щель, получил в ответ тот же звук.

Сержант выразил свое мнение по сему поводу, мало чем отличное от мнения капитана, извинился перед Сарой и тяжело опустился на пол.

— Так что они сделали? — спросил Виченте.

— Набросали сверху камней. А на камни все остальное. Не такие уж и тупые…

Он сел на ступеньку и привалился спиной к стене, чувствуя себя вымотанным, бессильным и больным.

— Значит, здесь не получится?

— Ни черта.

— И что? — осторожно спросил Виченте.

— А то, что надо думать, — ответил Шарп, но в голове было пусто.

Все, что приходило в голову, можно было выразить лишь словами, которые вряд ли пришлись бы по вкусу мисс Фрай. Они попали в ловушку.

— Как сюда пробираются крысы? — спросила через некоторое время Сара.

— Эти твари могут пролезть через щель толщиной с палец, — отозвался Харпер. — Хорошая крыса всегда путь найдет.

— И все-таки? Как-то ведь они сюда проникают!

— Через щели возле крышки, — пожал плечами Шарп. — Но мы-то в них не пролезем.

В подвале повисло тяжелое, гнетущее молчание. Мухи, покружив, вернулись к трупам.

— Может, если начнем стрелять, кто-нибудь услышит? — сказал Виченте.

— Не услышат. Из склада — да, но не из подвала. — Шарп уже решил, что боеприпасы лучше поберечь для встречи с Феррагусом. Прислонившись к стене, он закрыл глаза и попытался думать. Потолок? Кирпич и камень. Он представил, как прорывается через каменную стену, и оказался вдруг на ярком от цветов поле. Мимо просвистела пуля, за ней другая, что-то ударило в ногу, и он открыл глаза — кто-то хлопал его по колену. — Я что, уснул?

— Мы все уснули, — сказал Харпер. — Одному Господу известно, который сейчас час.

— Черт! — Шарп потянулся, и боль тут же ожила — в ногах, в руках, в спине. — Черт! — повторил он зло. — Спать-то нам и нельзя.

Харпер промолчал. Шарп слышал, как ирландец ворочается, может быть устраиваясь поудобнее на каменном полу. Капитану это не нравилось, но предложить что-то другое, более полезное, он не мог, а потому промолчал.

— Я что-то слышу, — сказал через некоторое время Харпер.

Судя по голосу, он был где-то в центре подвала.

— Где?

— Приложите ухо к полу, сэр.

Шарп вытянулся и приложил к камню правое ухо. Слух был уже не тот, что раньше, да и глупо было бы ожидать улучшения после стольких лет в армии, где постоянно стреляют. И все же он затаил дыхание и прислушался. Сначала ничего, потом… что-то вроде слабого журчания.

— Вода?

— Там какой-то ручеек, — сказал Харпер.

— Вроде как Флит.

— Что? — спросил Виченте.

— Река такая в Лондоне, — объяснил Шарп. — Бежит по большей части под землей. О ней мало кто знает, но она есть. Город на ней и построили.

— И здесь то же самое, — сказал Харпер.

Шарп ударил по полу рукоятью палаша, и, хотя глухого звука не услышал, он уже не сомневался, что внизу есть вода. Сара, слух которой еще не успели испортить громы битв, подтвердила их предположение.

— Отлично, Пэт. — Силы вдруг вернулись, упавший было дух воспрянул, и даже боль в ребрах кусала не так сердито. — Давай поднимем этот чертов камень.

Легко сказать. Они снова взялись за штык и палаш, обрабатывая плиту со всех сторон, чтобы отделить ее от соседних. Харпер отыскал скол размером с мизинец и, углубив его, просунул палец к основанию:

— Там какой-то мусор, сэр.

— Только бы раствора не было, — буркнул Шарп.

— Раствора нет, — фыркнул Харпер. — Зачем класть раствор под камень? Их просто укладывают на гравий и трамбуют. Отойдите-ка, сэр.

— Ты что задумал?

— Хочу поднять эту хреновину.

— Может, подцепим?

— Если вы, сэр, сломаете свою саблю, нам всем не поздоровится. Вы лучше подвиньтесь. И будьте готовы подхватить, как только я его оторву.

Шарп посторонился. Харпер встал поудобнее, подсунул под плиту два пальца и поднапрягся. Камень не шевельнулся. Сержант выругался, снова наклонился и натужно засопел. Что-то заскрипело, и Шарп, державший на камне палец, почувствовал, как он сдвинулся. Харпер просунул третий палец, выдохнул шумно, и плита вдруг поднялась. Шарп тут же подсунул под нее дуло штуцера.

— Можешь отпустить.

— Боже, храни Ирландию! — проговорил сержант, выпрямляясь. Плита лежала на винтовке, и Харпер мог передохнуть. — А теперь возьмемся вдвоем, сэр. Вы с той стороны. Перевернем, к чертям… Извините, мисс.

— Я уже привыкла, — вздохнула Сара.

Шарп взялся за камень:

— Готов?

— И… взяли!

Вместе они вывернули булыжник, который, перевернувшись, откатился в сторону ближайшего трупа. Что-то чвакнуло. Воздух наполнился мерзкой вонью. Зажужжали невидимые мухи. Сара фыркнула и закрыла нос. Шарп и Харпер рассмеялись.

Основанием для вывернутой плиты служили битые кирпичи, галька и песок. Спрессованный мусор разбивали и выгребали. К работе подключился Виченте. Сара отгребала вынутый грунт в сторону.

Они углубились фута на два, а конца все не было. Чем больше они выгребали, тем больше осыпалось с краев. Пальцы натыкались на острые грани каких-то выступающих поверхностей, напоминающих плиты. И все же расчищенный участок понемногу расширялся, обнажая заодно выпуклое дно. После того как Шарп в очередной раз ободрал в кровь руку, Виченте ощупал то, что казалось ему плитами.

— Римские кирпичи, — уверенно сказал он. — Римляне делали кирпичи очень тонкими, как плитки. — С минуту португалец молчал, водя ладонью по граням. — Думаю, это верх тоннеля.

— Тоннеля? — удивился Шарп.

— Наверное, римляне построили его для реки, — предположила Сара.

— Тогда будем пробиваться в тоннель, — решил Шарп.

Журчание воды слышалось уже отчетливо. Если есть тоннель и река, то есть и выход. Этот логический вывод оживил умершую было надежду. Капитан опустился на колени у края ямы, с трудом удерживая равновесие на шатком камне, и ударил по римским кирпичам прикладом.

Поняв по глухому звуку, что происходит, Виченте подошел ближе:

— Так не получится. Вы только уплотняете кирпичи.

— Я хочу пробить чертов тоннель, — ответил Шарп. Возможно, Виченте прав, но не возиться же еще и с этой древней кладкой! — Надеюсь, получится.

На помощь ему пришел Харпер. Удары следовали один за другим, и вскоре Шарп услышал, как что-то падает в воду. После очередного сокрушительного удара сержанта огромный кусок рухнул на дно, и снизу ударила густая волна вони. Казалось, перед ними разверзлись черные пучины ада.

— А, черт! — Харпер подался назад.

— Вот оно что, — упавшим голосом произнес Виченте.

Вонь была такая, что даже дышать стало трудно.

— Сточная труба? — спросил Шарп, хотя вопрос и не требовал ответа.

— Святые угодники! — прохрипел Харпер, попробовав сделать вдох.

Сара вздохнула.

— Она идет из верхней части города, — объяснил Виченте. — В нижней части люди пользуются ямами, которые выкапывают в подвалах. Эту трубу построили римляне. Они называли ее «клоака».

— Я называю ее выходом. — Шарп обрушил приклад на трубу, свалив еще несколько кирпичей. Расширить отверстие уже не составляло труда. — Пора заглянуть.

Он подобрал оставшуюся половину «Таймс» и нашел свою винтовку, опознав ее по щербине на левой стороне приклада, где его зацепила выпущенная из французского мушкета пуля. Шарп искал именно свой штуцер, потому что он был не заряжен, и, пока засыпал порох, Харпер успел свить жгут. Бумага занялась со второй попытки, и Харпер поднес ее к дыре в тоннеле. Пламя высветило что-то жутко сине-зеленое.

— О нет… — прошептала Сара.

Журчание и впрямь походило на тихий ручеек, но жидкость, лениво катившаяся по дну глубокого, семь или восемь футов, тоннеля, развеивала эту иллюзию. Напуганные внезапно вспыхнувшим ярким светом, обитавшие в клоаке крысы бросились врассыпную, царапая когтями черные, покрытые мерзкой слизью и противной паутиной стены. Судя по диаметру трубы, глубина потока составляла около фута. Рассмотреть прочие детали не хватило времени: огонь лизнул пальцы и Харпер выпустил самодельный фитиль. Мрак снова обступил их. Хорошо еще, подумал Шарп, что люди побогаче, жившие в верхней части Коимбры, покинули город, иначе река нечистот бурлила бы под крышей.

— Неужели вы и впрямь собираетесь туда спускаться? — спросил Виченте голосом человека, предполагающего нечто невероятное.

— Выбирать не приходится. Останемся здесь — погибнем. — Шарп снял сапоги и протянул их Саре. — Думаю, мисс, вам стоит надеть их. Они достаточно высокие и не дадут вам утонуть сами знаете в чем. Я бы посоветовал также снять платье.

Все замолчали.

— Вы хотите… чтобы я… — Сара не смогла договорить.

— Нет, мисс, я не хочу, чтобы вы это делали, но платье промокнет и испачкается и, когда мы выйдем, будет жутко вонять, а вам, насколько мне известно, надеть больше нечего. Я в таком же положении, поэтому раздеваюсь.

— Вы не можете просить мисс Фрай раздеться! — заявил Виченте.

— Я и не прошу. Решать ей. Но подумайте сами, Хорхе. Подумайте хорошенько, и вы сделаете то же самое. Засуньте белье в рубашку или мундир, свяжите рукава и повесьте узел на шею. Черт возьми, никто ничего не увидит! Там темно, как в преисподней. Вот, мисс, держите сапоги. — Он подтолкнул их в направлении Сары.

— Так вы хотите, чтобы я спустилась в сточную канаву? — едва слышно пролепетала она.

— Нет, мисс, не хочу. Я хочу, чтобы вы гуляли по зеленым лугам и чтобы вам до конца жизни не нужно было думать о деньгах. Но чтобы доставить вас в те самые зеленые луга, мне нужно провести вас по сточной трубе. Если хотите, можете остаться здесь, а мы с Пэтом вернемся за вами, только Феррагус может прийти раньше. Так что, мисс, выбирайте сами.

— Мистер Шарп. — В голосе гувернантки еще звучали возмущенные нотки, но сама она, как ни странно, никакого возмущения не чувствовала. — Вы правы. Извините.

Некоторое время в подвале только шуршали одежды, потом все четверо свернули снятое в узлы. Шарп остался в рейтузах, все прочее он завернул в мундир, который для верности перетянул плечевым ремнем. Узел он положил на краю дыры вместе с портупеей, ножнами и ранцем.

— Я пойду первым. Мисс? Идите за мной и держите руку на моей спине, чтобы не отстать. Хорхе, вы — за мисс Фрай. Пэт — в арьергарде.

Шарп сел на краю дыры, Харпер взял его за запястье и опустил в трубу. В мутную жижу полетели куски кирпичей. Ноги коснулись воды, но дна еще не достали. Харпер сопел от натуги.

— Еще немного, Пэт. На пару дюймов, — сказал Шарп, и тут его запястье выскользнуло из пальцев сержанта, и он пролетел оставшиеся дюймы и едва устоял на ногах, потому что дно оказалось предательски скользким. Его передернуло от отвращения и жуткой вони. — Черт! Кто-нибудь, подайте мою портупею, а потом одежду.

Ремень Шарп повесил на шею, пустые ножны сдвинул за спину.

— Винтовку. — Кто-то подал штуцер. Он повесил его на плечо и взял в правую руку палаш — вместо посоха. Только вот куда идти, вверх, к университету, или вниз, к реке? Пожалуй, к реке надежнее — труба должна ведь где-то заканчиваться. — Вы следующая, мисс. И осторожнее. Тут скользко, как… — Он успел прикусить язык. Вверху нервно вздохнули. — Не бойтесь. Сержант Харпер опустит вас, а здесь я вам помогу. Вы не против?

— Не против, — выдавила девушка, задыхаясь от вони.

Шарп протянул руки, нашел ее голую талию и придержал, пока Сара не коснулась ногами дна. В последний момент она все же поддалась панике или страху, пошатнулась и, чтобы сохранить равновесие, ухватилась за Шарпа, который обнял ее одной рукой.

— Все в порядке. Жить будете.

Виченте подал узелок, и, поскольку Сара еще дрожала, Шарп сам принял его и повесил ей на шею.

— Теперь вы, Хорхе.

Последним спустился Харпер. Мимо пронеслись невидимые в темноте крысы. Пронеслись и пропали где-то во мраке тоннеля. Высота трубы позволяла стоять в полный рост, но Шарп пригнулся, надеясь увидеть хотя бы слабый проблеск света. Ничего — хоть глаз коли.

— Держитесь за меня, мисс. — Теперь, когда оба были одинаково голые и стояли едва ли не по колено в дерьме, необходимость в соблюдении этикета, как ему представлялось, отпала, однако капитан подозревал, что девушка будет возражать, если он станет обращаться к ней по-другому. — Хорхе, держитесь за узелок мисс Фрай. Идти будем медленно.

Поначалу Шарп шел осторожно и неуверенно, ощупывая палашом дно перед тем, как опустить ногу, но постепенно освоился и уже не останавливался после каждого шага, а двигался ровно, хотя и медленно. Сара держалась за него обеими руками и чувствовала себя как-то необычно. В последние минуты с ней случилось что-то странное, словно, раздевшись и спустившись в сточную трубу, она рассталась со всей своей прежней жизнью, отказалась от попыток удержаться в рамках приличий и погрузилась в мир авантюр и безответственности. И, что самое удивительное, ей было хорошо в этом мире. Она была счастлива.

Что-то мерзкое и неведомое свесилось с потолка тоннеля, коснувшись лица, и Шарп пригнул голову, не позволяя себе думать о том, что это могло быть. После он стал не только ощупывать палашом дно, но и проводить им в воздухе перед собой. Какое-то время капитан пытался считать шаги и ярды, но потом перестал, потому что продвигались они мучительно медленно. Пол тоннеля постепенно повышался, а потолок оставался на прежнем уровне, и ему пришлось пригнуться. Невидимые щупальца цеплялись за волосы, что-то сочилось и капало, потом пол резко ушел вниз, и палаш уткнулся в вонючую пустоту.

— Стоп! — велел Шарп и, поводив осторожно палашом, нащупал твердую поверхность впереди, но уже примерно на фут ниже. Ширина невидимого провала составляла около двух футов. — Отпустите меня, — шепнул он Саре и, еще раз потыкав палашом перед собой, сделал длинный шаг через впадину. Он перенес вес тела, в последний момент нога соскользнула, и его бросило на стену. Слетевшее с губ короткое выразительное словцо эхом умчалось в темноту. — Извините, мисс. — Капитан устоял на ногах и даже сумел сохранить в неприкосновенности узел с одеждой, только сердце заколотилось от страха, а ребра обожгло такой болью, что перехватило дыхание. Он выпрямился, обнаружил, что снова может стоять в полный рост, потому что потолок поднялся, и повернулся к Саре. — Перед вами провал в полу. Шириной в добрый шаг. Нащупайте ногой край.

— Нашла.

— Нужно сделать один широкий шаг. На два фута. Пол здесь примерно на шаг ниже. Но прежде возьмите меня за руки. — Он прислонил палаш к стене, протянул обе руки и нашел ее пальцы. — Готовы?

— Да, — не совсем уверенно ответила Сара.

— Ухватитесь покрепче за мои запястья. — Она сделала все, как надо, и Шарп сжал ее руки возле локтей. — Ну вот, теперь я вас держу. Один широкий шаг. Будьте осторожны. Здесь скользко, как…

— Как в заднице? — спросила Сара и рассмеялась оттого, что посмела произнести вслух это слово.

А потом набрала в легкие вонючего воздуха и смело шагнула, но в последний момент опорная нога поскользнулась, и она, вскрикнув от страха, упала. Точнее, упала бы, если бы ее не рванули вперед сильные руки. Шарп был готов к тому, что Сара поскользнется, и подхватил ее сразу же, как только она начала падать. Подхватил легко, словно перышко — удивительно, какими невесомыми бывают некоторые женщины, — рванул к себе, и в следующий момент она уже прижалась обнаженными грудями к его груди.

— Все в порядке, мисс. Вы молодец.

— Как она? — обеспокоенно спросил Виченте.

— Лучше не бывает, — ответил Шарп. — У меня есть солдаты, которых я не взял бы сюда с собой, потому что у них кишка тонка, а вот мисс Фрай — молодец. — (Девушка все еще прижималась к нему, дрожа всем телом, и пальцы у нее были холодные.) — Знаете, что мне в вас нравится, мисс?

— Что?

— Вы ни разу не пожаловались. Ну, только на то, что мы ругаемся, так вы и с этим справились. Немногие женщины, попав в сточную трубу, вели бы себя так же. Большинство шумели бы так, что хоть уши затыкай. — Он отступил на шаг, но Сара не отпускала. — Надо подвинуться, мисс. Чтобы Хорхе было куда ступить. — (Она прошла немного дальше и остановилась, положив руку ему на пояс.) — Глупо, конечно, так думать, — продолжал Шарп, — но мне почему-то кажется, что вам это нравится.

— Да, — сказала Сара и хихикнула.

Она была так близко, что Шарп, сам не зная почему, вдруг наклонился и поцеловал ее в лоб. На мгновение она замерла, потом обняла его второй рукой, приподнялась и прижалась щекой к его щеке. Вот так чертовщина, подумал Шарп. В сточной трубе?

Что-то хлюпнуло, и кто-то врезался в парочку.

— Вы в порядке, Хорхе? — спросил Шарп.

— Да. Извините, мисс, — сказал Виченте, решив, что его рука непреднамеренно ухватилась за что-то неподобающее.

Последним провал преодолел Харпер, и они двинулись дальше. Шарп, как и раньше, шел впереди, чувствуя на поясе горячую руку Сары. В одном месте в их тоннель изливалась другая труба, и Шарп вздрогнул, когда что-то плеснулось у ног, забрызгав его по колено. Тоннель уходил вниз, и наклон становился все ощутимее. Поток стал мельче, но бежал быстрее, и капитан старался не думать о том, что бьется о его ноги. Он по-прежнему продвигался мелкими шажками, опасаясь ступить на скользкий камень. Труба определенно шла под уклон, только где у нее конец? Куда она выходит? В реку? В конце концов он остановился — уклон стал слишком крутым. Невдалеке шумело, но что это было, Шарп не знал. Река? Еще одна труба? Или выгребная яма?

— Что случилось? — спросила Сара.

— Дальше идти опасно.

Шарп прислушался, и ухо уловило новый звук, далекий, слабый, но непрерывный. Река. Тоннель выходил к реке Мондегу. С какой высоты им придется падать? И насколько крут последний участок? Смогут ли они удержаться на ногах? Шарп нащупал ногой шаткий камень, вывернул его из пола и подтолкнул. Поток подхватил его и понес дальше. Через пару секунд Шарп услышал всплеск.

— Труба кончается, — сказал он, — а дальше какой-то водоем… озеро…

— Не какой-то водоем, — услужливо уточнил Харпер, — а здоровенная лужа дерьма.

— Спасибо, сержант.

— Придется вернуться, — вздохнул Виченте.

— В подвал? — встревожилась Сара.

— Нет-нет. — Может, попробовать спуститься, повиснув на винтовочном ремне? Он вспомнил, как полз по дымоходу в Копенгагене, и содрогнулся от ужаса. Нет, только не это. — Пэт, повернись и иди назад. Надо простучать стены. Мы за тобой.

Повернули. Одно перестроение пришлось все же сделать — Сара пожелала идти последней, держась за Шарпа. Харпер стучал по стенам штыком, и глухое эхо разбегалось по вонючему темному тоннелю, тревожа его невидимых, но несомненно омерзительных обитателей. Шарп надеялся, что тоннель проходит мимо какого-нибудь подвала, куда можно будет проникнуть, пробив стену. Если же этот вариант не сработает, им ничего не останется, как только идти по трубе вверх. Долгая будет ночка, подумал он, если сейчас вообще ночь, но не прошли они и десяти шагов, как звук изменился. Харпер остановился и постучал еще раз. Звук повторился — глухой, пустой.

— То, что надо? — спросил он.

— Будем ломать чертову стену, — сказал Шарп. — Хорхе, подержите одежду сержанта Харпера. Мисс Фрай, возьмите мою. Главное — не намочить порох.

Простучав стену, они нашли участок в верхней части тоннеля длиной примерно в десять футов, за которым была пустота.

— Если там кто-то есть, их ждет большой сюрприз, — заметил Харпер.

— А если стена обрушится на нас? — спросила Сара.

— Тогда нам крышка. Так что, мисс, если верите в Бога, самое время помолиться.

— А вы не верите?

— Я верю в бейкеровский штуцер, — ответил Шарп, — и в тяжелую кавалерийскую саблю образца тысяча семьсот девяносто шестого года, наточенную так, чтобы не скользила по ребрам лягушатников. И даже если вы не наточили ее как следует, ею все равно можно забивать ублюдков до смерти.

— Я это запомню, — сказала Сара.

— Готов, Пэт?

— Готов, — отозвался сержант, поднимая винтовку.

— Ну так давай зададим этой чертовке хорошую трепку.

И они задали.

Последние британские и португальские части оставили Коимбру в понедельник на рассвете. Согласно имеющимся сведениям, все запасы провизии в городе были уничтожены, сожжены или сброшены в реку и все пекарни разрушены. Тем не менее более сорока тысяч горожан отказались уходить с отступающей армией, решив, что искать спасения в бегстве бессмысленно, и если французы не настигнут их здесь, то придут за ними в Лиссабон. Некоторые, подобно Феррагусу, остались для того, чтобы охранять по мере возможности имущество и дом, другие были слишком стары, больны или сломлены отчаянием, дабы бежать от судьбы. Пусть приходят французы, думали они, как бы тяжело ни пришлось, снести можно все и жизнь на этом не кончается.

Южный Эссекский последним прошел по мосту через Мондегу. Ехавший в арьергарде Лоуфорд оглянулся, надеясь увидеть Шарпа и Харпера, но поднявшееся солнце осветило пустынную набережную.

— Не похоже на Шарпа, — заметил он удрученно.

— Очень даже похоже, — возразил майор Лерой. — У нашего капитана сильна тяга к независимости. Он мятежник по духу. Жестокий, безжалостный, агрессивный. Прекрасные качества для стрелка, вы не находите?

Если полковник и заподозрил в словах майора насмешку, то оказался достаточно честен перед собой, чтобы признать присутствие в них немалой доли правды.

— Вы ведь не считаете, что он дезертировал?

— Нет, это не в его духе. Полагаю, капитан ввязался в какую-то заварушку. Он вернется.

— Знаете, — продолжал обеспокоенно Лоуфорд, — при последнем разговоре он упомянул что-то насчет перехода на службу к португальцам. По-вашему, такое возможно?

— Я бы его не винил, — пожал плечами майор. — Каждый человек хочет признания своих заслуг. Это ведь справедливо, верно?

От необходимости отвечать на каверзный вопрос полковника спас капитан Слингсби, гордо прогарцевавший по мосту на Порции и вклинившийся между Лоуфордом и Лероем.

— А тот сержант-ирландец так и не вернулся, — первым делом сообщил Слингсби, причем в тоне его явно слышался упрек.

— Мы как раз об этом говорили, — сказал полковник.

— Отмечу в документах как дезертира, — продолжил тем же тоном Слингсби. — Как дезертира.

— И не думайте! — с резкостью, удивившей его самого, бросил Лоуфорд и вдруг поймал себя на том, что новоявленный родственник начинает его раздражать. Как вечно тявкающая собачонка: куда ни поверни — она вертится под ногами и требует к себе внимания. К тому же от него подозрительно часто несло спиртным. — Сержант Харпер, — добавил полковник, беря себя в руки, — откомандирован для выполнения особого задания с офицером нашего полка. Весьма уважаемым офицером, мистер Слингсби, и я попрошу вас не ставить под сомнение правомерность этого задания.

— Конечно нет, сэр, — поспешно согласился Слингсби, шокированный тоном полковника. — Просто я люблю во всем порядок, сэр. Вы же меня знаете. Чтобы все на своем месте.

— Все и так на своем месте, — сказал полковник, сознавая, что выдает желаемое за действительное.

Шарп и Харпер не вернулись в полк, и он боялся, что сам виноват в этом.

Лоуфорд еще раз обернулся — никого, а потом полк миновал мост и скрылся в тени прилегающих к монастырю улочек.

Коимбра затихла, как затаивший дыхание человек. Несколько десятков жителей собрались у старинных городских ворот в средневековой стене; вглядываясь пристально в дорогу, они еще надеялись, что французы, может быть, не придут.

А вот Феррагуса французы не беспокоили. По крайней мере пока. Направляясь к складу во главе отряда из семи человек, он предвкушал сладкую месть. Прежде чем поднимать крышку, разожгли две жаровни. Уголь разгорался неохотно, и Феррагус, чтобы не терять времени, приказал соорудить баррикаду из бочек с солониной. Если трое пленников попытаются броситься в атаку, то наткнутся на препятствие, за которым укроются его люди. Пламя перекинулось наконец с лучин на уголь, по проходам поползли струйки горького дыма, и Феррагус подал знак — открывайте. Подойдя к люку, прислушался, однако ничего не услышал.

— Спят, — предположил Франсишку.

— Скоро уснут навеки, — пообещал Феррагус. Трое стояли наготове с мушкетами, четверо разбирали наваленные на крышку мешки и ящики. Вот уже и плиты сдвинуты. Феррагус усмехнулся, увидев пробитые в дереве дыры. — Хотели выбраться. Сколько ж часов у них на это ушло, а? А теперь осторожнее. — Он почти ожидал, что крышка вот-вот отлетит в сторону и из подвала выскочит враг. — Стреляйте сразу, как только они ее поднимут!

Вылезать никто не спешил.

Португалец ждал, не сводя глаз с люка. Ничего.

— Думают, что мы полезем первыми.

Феррагус подкрался сбоку, взялся за металлическую ручку, кивнул своим людям и потянул.

Крышка поднялась на несколько дюймов, и Франсишку тут же вставил в щель дуло мушкета. Вставил и отскочил, ожидая выстрела. Никто не стрелял. Феррагус снова подошел к люку и поднял крышку полностью, так что она ударилась о стену.

— Давай.

Двое, подбежав с горящими жаровнями, вывернули содержимое в подвал, который тут же заполнился густым удушающим дымом.

— Долго не выдержат. — Феррагус вынул пистолет. — Мужчин — убить, англичанку — приберечь на потом.

Однако время шло, а из подвала не доносилось ни звука. Ни стонов, ни кашля, ни криков. Только дым полз вверх по каменным ступенькам. Феррагус наклонился, прислушался, потом выстрелил в темноту и мгновенно отпрянул. Пуля срикошетила от камня. И снова тишина, только в ушах звенело.

— Попробуй ты, — кивнул он Франсишку.

Верзила подступил к люку, вскинул мушкет, выстрелил и проворно отскочил.

И снова ничего.

— Может, они там подохли? — предположил кто-то.

— От такой вони и бык скопытится, — поддержал другой.

Феррагуса так и подмывало спуститься и посмотреть, что там происходит, но он уже знал, что капитана Шарпа нельзя недооценивать. Скорее всего, англичанин притаился сбоку от ступенек и только ждет, пока кто-нибудь сунется в подвал.

— Еще огня!

Двое его людей собрали обломки старых ящиков, подожгли и бросили вниз. Туда же последовали охапки горючего мусора. Через несколько минут в подвале бушевал настоящий пожар, однако никакого движения внизу не наблюдалось. Никто даже не закашлялся.

— Должно быть, померли, — сказал Франсишку.

Выжить в таком дыму не смог бы ни зверь, ни человек.

Взяв у одного из своих людей мушкет, Феррагус медленно, стараясь не шуметь, спустился по ступенькам. Дым кусал глаза, пламя обжигало, но он смог наконец заглянуть в подвал, а заглянув, не поверил тому, что увидел. В центре подвала, среди пылающих углей и дымящихся головешек, зияла дыра. Феррагус стоял и смотрел, ничего не понимая, а когда понял, ему вдруг стало страшно.

Ушли!

Мимо него, одолеваемый любопытством, протиснулся Франсишку. Отбросив ногой тлеющие деревяшки, он заглянул в дыру и перекрестился.

— Что там? — спросил Феррагус.

— Сточная труба. Может, утонули?

— Нет, — сказал Феррагус и содрогнулся, потому что из зловонной дыры донесся глухой, настойчивый стук.

Звук шел как будто издалека, но Феррагус услышал в нем грозное предупреждение, и ему вспомнилась проповедь одного монаха-доминиканца, грозившего жителям Коимбры адскими муками, если они не отрекутся от греха. Монах говорил об огне, о пыточных инструментах, жажде, боли и бесконечных стенаниях. В раскатывающемся по тоннелю шуме Феррагусу почудилась тяжелая поступь грядущего возмездия. Он попятился и по ступенькам взбежал наверх. Сила той давней проповеди была такова, что еще на протяжении двух последующих дней Феррагус пребывал в страхе и пытался исправиться, позабыв на время даже о борделях, которыми владел в этом городе. И вот теперь ужас грешника вернулся. Его трясло. Шарп стал охотником, а он — добычей.

— Поднимайся! — крикнул он Франсишку.

— Этот шум…

— Это англичанин. Хочешь спуститься и поискать его?

Франсишку еще раз заглянул в дыру, а потом поднялся и опустил крышку. Феррагус распорядился завалить ее понадежнее, как будто мешки и ящики могли помешать ненавистному врагу появиться из смрадного подземелья.

Еще один стук заставил его подпрыгнуть. Теперь колотили в дверь склада. Феррагус повернулся и поднял мушкет. Стук повторился, и он, преодолевая страх, направился к выходу:

— Кто там?

— Сеньор? Сеньор! Это Мигель!

Феррагус открыл одну из двух половинок массивной двери и облегченно вздохнул. Оказывается, что-то в этом мире еще шло так, как и должно идти: за дверью стояли Мигель и майор Феррейра. Феррейра благоразумно переоделся в цивильную одежду, рядом с ним был французский офицер. А за их спинами эскадрон закаленных в боях кавалеристов, вооруженных саблями и карабинами. С улицы доносились топот копыт, крики, шарканье сапог. Там, за порогом, был день и светило солнце, ад остался позади, надежно замурованный, а в город вступили французы.

Бояться было нечего.

Стоило им несколько раз ударить прикладами по стене, как Шарп услышал скрежет сдвигающихся кирпичей.

— Ричард! — вскрикнул предостерегающе Виченте, и капитан, обернувшись, увидел вдалеке крохотные искрящиеся блики.

Призрачные отсветы запрыгали по мрачным стенам тоннеля.

— Феррагус, — сказал Шарп. — Выкуривает нас из подвала. Винтовка заряжена, Хорхе?

— Конечно.

— Посматривайте туда. Хотя я и сомневаюсь, что они рискнут спуститься.

— Почему?

— Потому, что не хотят драться с нами здесь. Потому, что не хотят мараться в дерьме. Потому, что боятся.

Он снова принялся за дело, колотя прикладом, будто сумасшедший в припадке безумия, и Харпер бил вместе с ним, и в какой-то момент древняя кладка не выдержала этого приступа и рухнула. Кирпичи посыпались к ногам Шарпа, забрызгав его мерзкой жижей, но большая их часть все-таки упала в пространство по другую сторону тоннеля. И падали они туда не с плеском и чмоканьем, а с сухим стуком, означавшим, что четверке беглецов повезло и они не попали в выгребную яму, каких было много в нижней части города.

— Сможешь пролезть, Пэт? — спросил Шарп.

Харпер не ответил, он просто подтянулся и исчез в черном проеме. Шарп еще раз посмотрел туда, где по-прежнему прыгали искры догорающего костра. До них было не больше сотни шагов, а ведь путешествие по тоннелю казалось таким долгим. Упавшая в дыру головешка пыхнула и погасла, но и этого мгновения хватило, чтобы понять — тоннель пуст.

— Еще один чертов подвал, — сообщил Харпер.

— Возьми вот это. — Шарп подал сержанту винтовку и палаш и последовал за ними, ободрав живот об острые края кладки и свалившись на каменный пол. Воздух здесь был свежее и чище. Воняло, конечно, изрядно, зато дышалось легче. Поднявшись, капитан помог Харперу принять оружие и узелки с одеждой. — Мисс Фрай? Протяните руки. — Он без особых усилий поднял ее, втащил через пролом и, отступив на шаг, опустил. Она пошатнулась и приникла к нему. — Вы в порядке?

— Все хорошо. — Сара улыбнулась. — Вы правы, мистер Шарп. Не знаю почему, но мне это нравится.

Харпер тем временем помог Виченте.

Шарп бережно перенес девушку на другое место:

— Вам нужно одеться, мисс.

— Знаете, я думала, что моя жизнь должна измениться, но никак не ожидала такого. — Сара все еще держалась за него, и Шарп чувствовал, как она дрожит. Не от холода. Он провел ладонью по ее спине. — Там свет, — удивленно прошептала она, и Шарп, обернувшись, действительно увидел в дальнем конце просторного помещения серую полоску света.

Взяв девушку за руку, он прошел мимо куч чего-то, на ощупь похожего на шкуры. И пахло здесь, скорее всего, кожей. Впрочем, после вони сточной трубы этот запах казался почти приятным. Серая полоска света проходила высоко, почти под потолком, и Шарп, забравшись на горку шкур, обнаружил, что одна из них прикрывает оконце. К несчастью, оно было совсем небольшое, около фута в высоту, и забрано толстыми железными прутьями, зато выходило на мощеную улицу, показавшуюся после всего пережитого кусочком рая. Стекло было грязное, но все же пропускало достаточно света.

— Шарп! — укоризненно произнес Виченте, и Шарп, оглянувшись, увидел, что свет явил всем присутствующим наготу Сары.

Растерявшись в первый момент, она юркнула за кучку шкур.

— Пора одеваться, Хорхе, — сказал капитан и, подняв узелок, подал его девушке. — Мне нужны сапоги.

Сара села, стащила сапоги и, поднявшись, протянула их Шарпу:

— Возьмите.

Он повернулся — она стояла практически обнаженная и смотрела на него с вызовом, словно и сама удивлялась собственной смелости.

Шарп взял сапоги.

— Теперь я точно знаю, что вы не пропадете.

— Это комплимент, мистер Шарп?

— Да. И это тоже. — Он наклонился и поцеловал ее. Она ответила и улыбнулась, когда он отступил. — Сара.

— Думаю, теперь вы можете называть меня так.

— Хорошо.

— Что дальше? — спросил Харпер, когда все оделись.

— Будем убираться отсюда и… — Шарп не договорил — с улицы долетел звук шагов, а в окне промелькнули сапоги. — Армия еще здесь, так что сейчас мы выйдем и позаботимся о том, чтобы Феррагус лишился всех своих запасов. — Он застегнул ремень и повесил на плечо винтовку. — А потом арестуем ублюдка, поставим к стенке и расстреляем, хотя вы, Хорхе, конечно, предпочли бы сначала предать его суду.

— Этого можно просто расстрелять, — сказал Виченте.

— Верно замечено. — Шарп поднялся по деревянным ступенькам к двери, подергал за ручку, но дверь оказалась заперта снаружи. К счастью, петли находились с внутренней стороны, а дерево изрядно подгнило. Шарп подсунул под петлю палаш, осторожно нажал, потом, убедившись, что шурупы едва держатся, нажал посильнее, и косяк треснул. По мостовой проскакали кавалеристы. — Должно быть, уходят, — заметил Шарп, опускаясь на колено и принимаясь за вторую петлю. — Будем надеяться, что французы еще далеко.

Вторая петля выскочила из косяка, и дверь повисла на задвижке. В щель был виден коридор, который вел еще к одной двери, и в тот момент, когда Шарп уже собирался протиснуться в коридор, эта дальняя дверь задрожала от ударов. С притолоки осыпалась пыль. Капитан повернулся к своим товарищам и, жестом призвав их к тишине, отступил.

— Какой сегодня день?

Виченте ненадолго задумался.

— Кажется, понедельник. Первое октября.

— Черт! — пробормотал Шарп. А что, если кони на улице не британские, а французские. — Сара? Подойдите к окну, выгляните и скажите, видите ли вы лошадь.

Девушка залезла на шкуры и прижалась к покрытому толстым слоем грязи стеклу:

— Вижу. Двух лошадей.

— У них хвосты обрублены?

Дверь все еще тряслась от ударов и, похоже, начала подаваться.

— Обрублены?

— Обрезаны? Хвосты подрезаны?

Сара присмотрелась:

— Нет.

— Тогда это французы. Попробуйте прикрыть чем-нибудь окно. Может, куском кожи. И назад! Прячьтесь!

Девушка заложила оконце куском кожи, и в подвале снова стало темно. Виченте и Харпер притаились в дальнем углу, за шкурами. Шарп остался на ступеньках, наблюдая в щель. Как и следовало ожидать, наружная дверь распахнулась после очередного удара и на пороге появился человек в голубом мундире и перекрещенных белых ремнях.

— Лягушатники, — пробормотал капитан и, сбежав со ступенек, спрятался в углу с остальными.

Французы с радостными криками ворвались в дом. Заскрипели половицы над головой. Кто-то пнул сломанную дверь в подвал. Двое остановились перед ступеньками, обменялись несколькими репликами, и один фыркнул, почувствовав, должно быть, идущий снизу смрадный запах.

— Merde, — пробормотал кто-то.

— C’est un puisard, — добавил другой.

— Он говорит, что это помойка, — шепнула Сара на ухо Шарпу.

В сломанную дверь ударила струя, по ступенькам побежал ручеек — кто-то из солдат помочился. Голоса… смех… шаги… Французы ушли. С улицы долетели стук копыт, крики, выстрел, потом другой. Долетавшие до Шарпа звуки не были звуками боя, когда множество выстрелов сливаются в один непрерывный треск, — здесь либо сбивали замки, либо палили просто так, для забавы.

— Французы здесь? — недоверчиво спросил Харпер.

— Вся армия.

Шарп зарядил винтовку, сунул на место шомпол и прислушался. Вверху хлопали двери, стучали сапоги, перекликались голоса, потом все стихло, и он решил, что французы ушли в поисках места побогаче.

— Поднимаемся на чердак.

Шарп и сам не смог бы объяснить, почему принял такое решение. Может быть, потому, что слишком долго оставался под землей. Может быть, потому, что солдат всегда стремится забраться повыше. Так или иначе, он знал, что оставаться здесь опасно, что рано или поздно какой-нибудь француз обязательно обыщет подвал. Шарп осторожно выглянул в коридор и, убедившись, что там никого нет, метнулся к входной двери, которую оставили открытой. В конце коридора он увидел уходящую вверх лестницу и помчался по ней, прыгая через ступеньку.

Дом был пуст. Французы обыскали его, но не обнаружили ничего, кроме нескольких неуклюжих столов, стульев и кроватей, а потому ушли на поиски добычи побогаче. За взломанной дверью в конце второго пролета Шарп увидел узкие ступеньки, которые привели его в чердачные комнаты, растянувшиеся на три или четыре дома. В самой большой из них, длинной и низкой, стояло около дюжины деревянных кроватей.

— Комнаты для студентов, — объяснил Виченте.

Из соседних домов донеслись выстрелы, потом громкие крики и звук десятков бегущих ног.

— Окно.

Открыв ближайшее окно, Шарп пролез через него и оказался на водосточном желобе, за невысоким каменным парапетом. Остальные последовали за ним и через минуту укрылись у торцевой стены, где их не было видно ни из окон, ни снизу. Выглянув из-за парапета, Шарп увидел тенистый переулок и французского кавалериста с лежащей поперек луки женщиной. Женщина вскрикнула. Француз шлепнул ее по ляжке, потом задрал платье и шлепнул еще раз — забавляются.

Французы уже поднялись на самый верх и ходили по чердачным комнатам, однако на крышу никто не вышел. Шарп сидел и смотрел на университет, величественные здания которого доминировали на линии горизонта, и сотни крыш и церковных шпилей под ним. Враг наводнил улицы, тем не менее никто из французов не удосужился поднять голову, хотя многие испуганные горожане, подобно ему, нашли убежище на крыше. Шарп пытался отыскать склад Феррагуса, исходя из того, что здание, во-первых, находится где-то неподалеку, а во-вторых, у него высокая скатная крыша. В конце концов капитану удалось обнаружить нечто похожее примерно в сотне шагов к югу.

Шарп огляделся. Дома на другой стороне улицы имели точно такой же защищающий крышу парапет, и перепрыгнуть с крыши на крышу не составляло, пожалуй, особого труда, но у Виченте трудности могли возникнуть из-за раненой руки, а у Сары — из-за длинного платья.

— Вы, Хорхе, останетесь здесь и присмотрите за мисс Фрай, а мы с Пэтом сходим на разведку.

— На разведку? — удивился Харпер.

— Можешь предложить что-то интереснее?

— Мы могли бы пойти с вами, — сказал Виченте.

— Нет, Хорхе, будет лучше, если вы останетесь. — Шарп достал из кармана нож и повернулся к Саре. — Приходилось заниматься ранами?

Она покачала головой.

— Пора научиться. Снимите повязку с плеча и найдите пулю. Вытащите ее и клочки рубашки и мундира. Если он скажет вам прекратить, потому что больно, режьте глубже. Не жалейте. Вытащите пулю и все прочее, потом прочистите рану. Возьмите вот это. — Он подал ей фляжку, в которой еще осталось немного воды, и положил рядом заряженную винтовку Виченте. — Сделайте новую повязку. Появится лягушатник — застрелите его. Мы с Пэтом услышим и сразу вернемся. — Шарп сильно сомневался, что сумеет отличить нужный выстрел на фоне многих, но Сару нужно было подбодрить. — Как думаете, справитесь?

Не сразу, но она все же кивнула:

— Смогу.

— Больно будет очень, — предупредил Шарп португальца, — но найдем ли мы в этом городе сегодня какого-то врача, еще неизвестно, так что пусть тебе поможет мисс Фрай. — Он поднялся и посмотрел на Харпера. — Ну что, Пэт, перепрыгнешь на ту сторону?

— Чертовски далеко, сэр.

— Значит, постарайся не упасть.

Шарп отошел на несколько шагов, разбежался и прыгнул через разделяющую дома пропасть. Прыгнул, как выяснилось, с запасом и, перелетев через парапет, рухнул на кровельные плитки. Ребра обожгло болью. Он отполз в сторону и махнул рукой Харперу. Сержант был покрупнее, потяжелее и не такой гибкий. Перелетев через улицу, он упал на каменный барьер животом и уже начал сползать вниз, но Шарп схватил его за шиворот и втащил на крышу.

— Я же сказал, далековато, — пожаловался Харпер.

— Ты слишком много ешь.

— Господи, в этой-то армии!

Сержант поднялся, отряхнулся и последовал за капитаном по водостоку. Они шли мимо окон и люков, но в домах никого не было, и их никто не увидел. В некоторых местах парапет обвалился, и Шарп на всякий случай поднялся выше. Миновав с десяток каминных труб, они вышли на другую улицу и остановились на краю.

— Этот не такой широкий, — заметил Шарп, чтобы подбодрить сержанта.

Харпер опасливо посмотрел вниз, на мостовую:

— Куда мы идем, сэр?

— К складу. — Шарп указал на большой каменный фронтон.

— Туда легче попасть по трубе, — проворчал ирландец.

— Если хочешь. Не возражаю. Встретимся на месте.

— Да ладно, не возвращаться же.

Шарп снова прыгнул первым, и Харпер моргнул. На сей раз попытка прошла удачнее; они вскарабкались на следующую крышу, пробежали по коньку и оказались у переулка, отделявшего их квартал от здания, в котором, по расчетам Шарпа, находился склад.

Съехав по плиткам к водосточному желобу, капитан перегнулся через парапет и тут же отпрянул:

— Драгуны.

— Много?

— Дюжины полторы, может, две.

Теперь Шарп точно знал, что не ошибся. Та же двойная дверь, те же оконца под крышей. Улица здесь была широкая, поэтому о том, чтобы перепрыгнуть на крышу склада, нечего было и думать. И в окна с крыши не пролезть. Но что здесь делают драгуны? Все остальные французы носились по городу, как спущенные с цепи бешеные псы в поисках косточки, но драгуны сидели на лошадях, с саблями наголо и… Ну конечно! Их поставили охранять склад! Охранять в первую очередь от собственной пехоты.

— Провизия у них, Пэт.

— И черт с ними. Пусть забирают.

— Ну уж нет! — процедил сквозь зубы Шарп.

— И как, по-твоему, мы ее у них отнимем?

— Пока не знаю.

Шарп понимал: чтобы одолеть французов, их нужно оставить на голодном пайке. И все-таки на мгновение его посетили сомнения. А может, плюнуть на все? Послать это дело ко всем чертям? Армия не оценила его заслуг и обошлась с ним по-свински, так с какой стати ему рисковать жизнью ради нее? С другой стороны, будь он проклят, если позволит Феррагусу помочь лягушатникам победить в войне. Шум в городе нарастал, крики звучали все громче и чаще, выстрелы подняли в воздух тысячи голубей, и хаос раскатывался по улицам. Шарп в третий раз посмотрел на драгун, двойной шеренгой перегородивших небольшую улочку, чтобы не подпустить к складу пехоту. Между тем недовольных становилось все больше, — наверное, слух о запасах продуктов уже прошел по городу и солдаты, маршировавшие по опустошенной стране, не желали больше терпеть голод.

— Пока не знаю, — повторил он, — но мысль есть.

— И что это за мысль, сэр?

— Как оставить ублюдков голодными.

В конце концов, именно этого хочет Веллингтон, и Шарп даст их светлости то, чего они желают. Он оставит ублюдков голодными.

Глава девятая

Первым на склад прибыл с инспекцией главный интендант Лоран Поклен, невзрачный человечек маленького роста, толстенький, лысый как колено, зато с длинными усами, кончики которых он нервно теребил каждый раз, когда нервничал, а нервничать в последнее время приходилось постоянно. Причина заключалась в том, что французская армия в Португалии оказалась без продовольствия и именно на Поклене лежала ответственность за прокорм шестидесяти пяти тысяч человек, семнадцати тысяч кавалерийских лошадей и трех тысяч разносортных тягловых животных. Но как, скажите на милость, накормить эту орду, если в садах не осталось фруктов, поля сожжены, склады разграблены, кладовые опустошены, колодцы отравлены, скот угнан, мельницы разобраны, а печи разбиты? Сам император не смог бы ничего сделать в таких условиях! Все силы неба ничего не смогли бы сделать, а вот от него, Лорана Поклена, ожидали чудес! Вот почему кончики его усов выглядели изрядно пощипанными.

Армии при вступлении в Португалию полагалось иметь при себе трехнедельный запас продовольствия, и продукты эти существовали в природе и лежали на складах в Испании, вот только доставить их было нечем, хотя маршал Массена, скрепя сердце, и пошел на такую непопулярную меру, как сокращение дивизионной артиллерии с двенадцати орудий до восьми, дабы выделить освободившихся лошадей для нужд тыловой службы. В таких условиях Поклен ухитрился кормить армию на протяжении недели, после чего наступил голод. Каждый день на поиски продовольствия отправлялись десятки драгун и гусар, и каждая такая вылазка приводила лишь к тому, что лошади сбивали подковы, а фуражиры несли потери в стычках с местными крестьянами, нападающими из засад. И сколько ни расстреливали этих партизан, сколько ни вешали, меньше их не становилось, нападения продолжались, и для прикрытия фуражиров приходилось выделять все больше кавалеристов, а значит, и подков стачивалось все больше, и заменить их было нечем, а винили во всем, разумеется, Поклена. Бедняга уже начал жалеть, что в свое время не внял совету матери и не подался в священники — все лучше, чем служить в армии, которая, образно выражаясь, присосалась к иссохшей груди и клянет его, Поклена, за то, в чем он не виноват.

Однако ж чудеса все-таки случаются. Словно по мановению волшебной палочки, все беды Поклена вдруг растаяли.

Феррагус, португальский купец, один вид которого внушал Поклену страх, преподнес целый склад припасов, не уступающий ни объемами, ни ассортиментом складам Франции. Чего здесь только не было — овес, пшеница, рис, сухари, ром, сыр, кукуруза, сушеная рыба, лимоны, бобы, солонина! Только на одном этом армия продержалась бы целый месяц! И продуктами запасы не исчерпывались. Здесь были бочонки с лампадным маслом и порохом, ящики с подковами и гвоздями, свечи, рулоны ткани, мотки веревок и еще многое другое, пусть и не столь нужное, как продовольствие, но необходимое и ценное, и Поклен решил, что, даже если не трогать продукты, за счет всего остального можно очень неплохо заработать.

Он обошел склад в сопровождении трех fourriers, квартирмейстеров-капралов, составлявших перечень предложенного Феррагусом для продажи. Переписать все было, конечно, невозможно, поскольку для пересчета потребовались бы десятки людей и много часов, но Поклен, человек дотошный и недоверчивый, приказал своим капралам снять по мешку с верха каждой пирамиды и проверить, не заполнены ли они песком вместо зерна. Сходным образом проверили две бочки с солониной. Не обнаружив подвоха, Поклен воспрянул духом. Обнаружились на складе и две подводы, что для армии, испытывающей недостаток во всех видах колесного транспорта, было не менее ценно, чем продовольствие.

И вот тут-то усы Поклена подверглись очередному испытанию. Да, продукты есть, и проблемы вроде бы решены, но, как всегда, без таракана в супе не обошлось. Что делать с припасами? Раздать войскам? Так им сколько ни дай, к вечеру ничего не останется, а утром все будут снова голодные. Для перевозки же запасов в распоряжении Поклена были только несколько лошадей и мулов.

— Обыщите город, — сказал он одному из квартирмейстеров. — Нам нужны повозки. Любые повозки. Ручные тележки, тачки, подводы. И нам нужны люди, которые эти повозки будут тянуть. Организуйте облаву на горожан.

— И все это я один? — изумился капрал. Голос его прозвучал глухо, поскольку он пережевывал кусок сыра.

— Хорошо, я поговорю с маршалом, — уступил Поклен и нахмурился. — Вы что, едите?

— Никак нет, зуб разболелся. Вся щека распухла. Наверное, придется рвать. С вашего разрешения…

— Не разрешаю! — рявкнул Поклен, испытывая сильное желание вынуть из ножен саблю и наказать мерзавца за наглость, но он никогда не делал этого, боясь, что если вытащит клинок, то обнаружит, что тот заржавел до самой рукояти. Пришлось удовлетвориться пощечиной. — Мы должны подавать пример! Если армия голодает, мы тоже должны голодать! Армейский провиант не для нас. Вы просто дурак. Кто вы?

— Дурак, сир, — послушно повторил капрал, радуясь тому, что если он и дурак, то по крайней мере не голодный дурак.

— Возьмите десяток солдат и отправляйтесь. Реквизировать все, у чего есть колеса, — распорядился Поклен, уверенный, что маршалу понравится его идея использовать местных жителей в качестве тяглового скота.

Марш на юг мог занять день, самое большее два, и, как поговаривали, именно на подступах к Лиссабону союзники собирались дать последний бой, а раз так, то от него требовалось переместить провиант всего лишь на сорок-пятьдесят миль. Имеющихся лошадей и мулов хватит, чтобы доставить к новому лагерю примерно четверть продовольствия, после чего они вернутся в Коимбру за новой порцией. Следовательно, ему потребуется надежная охрана. Вернувшись к двери, Поклен поискал глазами драгунского полковника:

— Дюменель!

Полковник Дюменель, как и все солдаты, относился к тыловикам с плохо скрываемым презрением. Развернув лошадь, он с оскорбительной неспешностью подъехал к комиссару, смерил его равнодушным взглядом с высоты своего положения и жестом, который можно было бы счесть угрожающим, опустил саблю.

— Я вам нужен?

— Вы проверили, здесь только одни двери?

— Конечно нет, — усмехнулся полковник.

— Никого сюда не впускать. Вам понятно? Никого. Армия спасена, полковник! Спасена!

— Аллилуйя, — сухо добавил Дюменель.

— Я сообщу маршалу Массена, что вы отвечаете за сохранность припасов, — с важным видом сообщил Поклен.

Дюменель наклонился к нему:

— Маршал Массена сам отдает мне приказы, и я исполняю их. Так что в ваших распоряжениях нужды нет.

— Вам требуется подкрепление. — Поклена беспокоило, что склад охраняют всего лишь полтора десятка драгун, которые уже сейчас не без труда сдерживали толпу голодных солдат. — Что делают здесь эти люди? Почему они здесь собрались?

— Наверное, прослышали, что тут пахнет съестным, а у них во рту пару дней как маковой росинки не бывало. И вот что, ради бога, перестаньте ныть! Людей у меня вполне достаточно. Делайте свою работу, Поклен, а я свою выполню и без ваших напоминаний.

Решив, что исполнил свой долг и привлек внимание полковника к важности порученного ему задания, Поклен отправился на поиски полковника Баррето, который дожидался его у дверей склада с майором Феррейрой и встревоженным Феррагусом.

— Все в порядке, — с удовлетворением сказал он Баррето. — Здесь даже больше, чем я предполагал.

Полковник перевел его слова купцу, который, в свою очередь, задал какой-то вопрос.

— Этот господин желает знать, — не скрывая сарказма, перевел Баррето, — когда ему заплатят.

— Сейчас, — ответил Поклен, хотя производить такие платежи было не в его власти.

Однако ему хотелось порадовать маршала хорошими новостями, и Поклен не сомневался, что Массена, узнав о решении самой важной проблемы, распорядится заплатить португальцу. А самая важная проблема — обеспечить армию провиантом до Лиссабона. Больше и не требуется. Даже британцы, как бы они того ни хотели, не в состоянии уничтожить все запасы огромного города. В Лиссабоне их ждет сундучок с сокровищами, и вот теперь армия получила все возможности добраться до этого сундучка.

Драгуны расступились, пропуская Поклена и его помощников, и снова сомкнули цепь. Десятки пехотинцев, прознав о еде на складе, требовали раздать ее немедленно, но полковник Дюменель дал понять, что готов применить оружие, если кто-то попытается прорваться внутрь. Он сидел, мрачный и решительный, с обнаженной саблей, солдат, готовый любой ценой выполнить полученный приказ, и это означало, что провианту ничто не угрожает и армии Массена не о чем беспокоиться.

Вернувшись на крышу, где их ждали Виченте и Сара, Шарп застал португальского капитана корчащимся от боли. Мисс Фрай сидела рядом, бледная, со свежими пятнами крови на черном шелковом платье.

— Что случилось?

Девушка показала ему перепачканный кровью нож.

— Я вытащила пулю, — тихонько сказала она, стараясь не смотреть на раненого.

— Вот и хорошо.

— И много клочков от одежды, — уже более уверенно добавила Сара.

— Еще лучше.

Шарп повернулся к португальцу. Виченте сидел, привалившись к кровле. Был он без мундира, а на левом плече у него красовалась неумело наложенная повязка из разорванной рубашки. Через ткань сочилась кровь.

— Больно, а?

— Больно, — хмуро ответил Виченте.

— Было очень трудно, — сказала Сара, — но он не проронил ни звука.

— Потому что он солдат. Можешь пошевелить рукой?

— Думаю, что да.

— Попробуй.

Виченте посмотрел на Шарпа так, словно тот потребовал от него чего-то невыполнимого, однако потом кивнул и, моргнув от боли, поднял руку.

— Сустав не задет, Хорхе. Скоро будешь как новенький. Главное, чтобы рана оставалась чистой. — Капитан посмотрел на Харпера. — Может, червяков пустим?

— Сейчас не надо, сэр. Червяков пускают, когда рана гноится.

— Червяки? — прохрипел Виченте. — Что еще за червяки?

— Лучше червяков средства нет, сэр, — ответил ему Харпер, заядлый сторонник необычного способа лечения. — Когда рана гноится, сэр, приложите червяков, и они ее враз очистят. Порченую плоть сожрут, здоровую оставят. — Он похлопал по ранцу. — Всегда ношу с собой полдюжины. Куда лучше, чем к костоправу идти, те одно только и знают — резать.

— Ненавижу врачей.

— Ну вот, — повернувшись к Саре, заметил Виченте, — то он ненавидит стряпчих, теперь врачей. Интересно, ему хоть кто-то нравится?

— Женщины, — ответил Шарп. — Мне нравятся женщины.

Оглядывая сверху город, слыша крики и разрозненные выстрелы, он понимал, что они означают: дисциплина у французов падает. Отданная во власть похоти, ненависти и огня, Коимбра погрузилась в хаос. Три столба клубящегося дыма уже поднимались с ближайших улиц, заволакивая чистое утреннее небо, и Шарп не сомневался, что за ними последуют другие.

— Жгут дома. Пора и нам за работу. — Он наклонился, подобрал немного голубиного помета и запихнул по комочку в каждое дуло семистволки. — Забей получше, Пэт. — Помет должен был заменить пыжи и не дать пулям выкатиться при стрельбе вниз, а его план предусматривал именно такой вариант. — Здесь во многих домах есть комнаты для студентов?

— Во многих, — кивнул Виченте.

— Например, в том? — Шарп указал на соседнюю крышу. — И комнаты тянутся на весь чердак?

— Конечно. У нас это обычное дело. Такое жилье называется republicas; иногда оно занимает целые дома, иногда только часть. В каждом свое управление. Каждый проживающий имеет право голоса, и в мое время…

— Ладно, Хорхе, расскажешь об этом как-нибудь потом, — перебил его Шарп. — Надеюсь, дома напротив склада тоже republica. — Надо было проверить раньше, но тогда он об этом не подумал. — Нам сейчас нужно раздобыть форму.

— Форму?

— Да, форму лягушатников. А уж потом и сами присоединимся к карнавалу. Как ты себя чувствуешь?

— Не очень. Слабость…

— Отдохни немного, пока мы с Пэтом сходим за одеждой.

Пройдя по водостоку, они пролезли через открытое окно на пустой чердак.

— Ребра болят, черт бы их побрал, — пожаловался Шарп, с трудом выпрямляясь.

— А вы их перевязали, сэр? Пока не перевяжете, легче не станет.

— Не хотел навещать ангела смерти, — проворчал Шарп.

Ангелом смерти в полку называли врача-шотландца, чья помощь приравнивалась к отпущению грехов.

— Я вас сам перевяжу, когда будет свободная минутка, — сказал Харпер.

Подойдя к двери, он прислушался к доносящимся из-за нее голосам. Вместе, стараясь не шуметь, они спустились по ступенькам. На следующем этаже закричала девушка. И тут же смолкла, как будто ее ударили. Потом вскрикнула снова. Харпер ступил на площадку и двинулся к двери, за которой шумели.

— Без крови, — шепотом предупредил его Шарп. Мундир со свежей кровью мог привлечь к ним ненужное внимание. — Сделаем все быстро и без соплей, как тебе нравится.

Проскользнув мимо ирландца, Шарп толкнул дверь плечом, но не остановился, а сразу прошел вглубь комнаты. Французов было трое; двое держали девушку на полу, а третий, без мундира и со спущенными подштанниками, опускался на колени, когда Шарп ударил его прикладом в затылок. Удар был сильный и жестокий, и француз, не издав ни звука, завалился вперед, лицом на голый живот девушки. Решив, что этот на время выбыл из схватки, Шарп тем же прикладом врезал второму в скулу. Что-то хрустнуло, а челюсть заметно сдвинулась в сторону. Видя, что третьим занялся Харпер, он прикончил второго еще одним ударом по основанию черепа. Первый, успевший каким-то чудом прийти в себя раньше времени, схватил его за ноги. Французу мешали спущенные штаны, тем не менее он попытался свалить противника и успокоился, лишь когда Харпер огрел его прикладом семистволки.

Девушка, наблюдавшая за всем происходящим широко открытыми от ужаса глазами, вскрикнула, когда Харпер поднял ее одежду, но сержант поднес к губам палец, и она умолкла. Ирландец протянул ей одежду и улыбнулся:

— Одевайся, милая.

— Ingles? — спросила она, натягивая через голову разорванное платье.

Харпер скорчил гримасу:

— Я ирландец, дорогуша.

— Ради бога, хватит амуры разводить, — нахмурился Шарп. — Бегом наверх и приведи тех двоих.

— Слушаюсь, сэр.

Харпер двинулся к двери, и девушка, видя, что он уходит, испуганно вскрикнула. Сержант обернулся, улыбнулся ей, и девушка, захватив остальную одежду, последовала за ним. Шарп остался наедине с французами. Один, самый здоровый из троицы, уже подавал признаки жизни, тряся головой и шаря заскорузлыми пальцами по полу, и Шарп прикончил беднягу, вогнав штык ему между ребрами. Крови почти не было. Француз дернулся, открыл глаза, посмотрел на Шарпа, потом в горле у него забулькало, и он уронил голову и затих.

Двое других, совсем еще мальчишки, оставались без сознания. Тот, которому Шарп сломал челюсть, похоже, умирал. Лицо у него было бледное, почти белое, из уха вытекала тонкая струйка крови, и, когда капитан стал стаскивать с него одежду, никаких признаков жизни он не подал. Второй, тот, что пострадал от Харпера, замычал, и его пришлось успокоить добрым тумаком. Потом Шарп сбросил свой мундир и натянул голубой. Мундир пришелся впору. Застегивался он на одну сторону и заканчивался спереди непривычно высоко, у пояса, хотя сзади болтались еще две фалды. Белые отвороты на фалдах украшали красные пылающие гранаты, указывавшие на то, что хозяин мундира служил в гренадерской роте. Высокий воротник и эполеты были красные. Натянул Шарп и белый солдатский ремень, с которого свисал штык. От белых лосин он отказался. Шарп уже носил рейтузы французского офицера-кавалериста, и, хотя смешанная форма выглядела необычно, мало кто из солдат после нескольких недель боевой кампании мог похвастать полным соблюдением армейского регламента. Свой ремень он спрятал под фалды, зная, что рискует, поскольку рядовому сабля не полагалась, но надеясь, что ее примут за трофей. Винтовка за плечом могла сойти за мушкет. Вывернув содержимое кожаного ранца, Шарп запихнул в него свои мундир и кивер и натянул кивер француза — красно-черный, украшенный спереди металлической табличкой с орлом и цифрой 19, указывавшей на принадлежность солдата к 19-му пехотному полку. Крышку висевшей на ремне под штыком патронной сумки украшал значок с изображением гранаты.

Вернувшийся Харпер на секунду остолбенел, увидев капитана в неприятельской форме, а потом ухмыльнулся:

— Вам идет, сэр.

Вслед за Харпером в комнату вошли Виченте и обе девушки. Португалке было не больше пятнадцати, и у нее были длинные черные волосы и блестящие карие глаза. Увидев капли крови на рубашке одного из французов, она плюнула на него, а потом, прежде чем ее успели остановить, схватила штык и ударила обидчика в горло. Фонтан крови ударил в стену. Виченте открыл было рот, чтобы выразить неодобрение, но так ничего и не сказал. Восемнадцать месяцев назад, когда они с Шарпом только познакомились, такой акт самосуда возмутил бы молодого юриста, теперь же он промолчал. Девушка подошла ко второму французу, лежавшему на спине со сломанной челюстью, и занесла над ним штык.

— Никогда не любил насильников, — сказал Шарп.

— Подонки, — согласился Харпер. — Чистые подонки.

Сара замерла в ужасе, не спуская глаз с окровавленного штыка, который юная португалка держала обеими руками. Явно наслаждаясь моментом, девушка посмотрела жертве в глаза и ударила.

— Переодевайтесь, — сказал Шарп Харперу и Виченте. Умирающий захрипел у него за спиной, засучил ногами и затих. — Как ее зовут?

Сара переадресовала вопрос самой португалке и обменялась с ней несколькими фразами.

— Ее зовут Жоана Жасинто. Живет здесь. Ее отец работал на реке, но где он сейчас, она не знает. Говорит, что благодарна вам.

— Хорошее имя, Жоана, — сказал Харпер, переодевшийся в форму сержанта. — Да и девчонка сообразительная, а? Знает, что делать со штыком.

Шарп помог Виченте натянуть голубой мундир, оставив свободной раненую руку.

— Говорит, — продолжала Сара, — что хочет остаться с нами.

— Пусть остается, куда ж ей еще, — сказал Харпер, прежде чем Сара успела выразить собственное мнение.

Темно-коричневое платье Жоаны было разорвано на груди и забрызгано кровью, поэтому она накинула поверх него рубашку одного из французов, а потом подобрала мушкет. Сара, не желая отставать от воинственной португалки, тоже вооружилась.

Не самый внушительный отряд — два стрелка, две женщины и раненый португальский касадор, — но и его сил должно было хватить, чтобы лишить французов их главного трофея.

Шарп повесил на плечо штуцер, подтянул ремень и вышел на лестницу.

Большую часть вошедшей в Коимбру французской пехоты составляли солдаты собранного совсем недавно 8-го корпуса. Плохо обученные, недисциплинированные, недолюбливающие императора, отправившего их на войну, которую они в массе своей не понимали, новобранцы ко всему прочему еще и хотели есть. Сотни их разбрелись по городу, причем большинство отправились в университет, где, не найдя ничего представляющего для них интерес, выместили разочарование и злобу на учебных корпусах, лабораториях и классах. Коимбра славилась своими исследованиями в области оптики, но для солдат микроскопы, как, впрочем, и секстанты, никакой ценности не представляли. Все было разбито прикладами. Уцелело лишь несколько подзорных труб — их значимость французы осознали, — а вот инструменты покрупнее, которые было неудобно переносить, погибли вместе с наборами ценнейших линз, хранившихся завернутыми в бархат в специальных ящиках. Прекрасные, идеально настроенные хронометры превратились в пружинки, колесики и гнутые корпуса. Собрание окаменелостей разнесли в пыль. Коллекцию минералов, на собрание и каталогизацию которой ушли годы трудов не одного поколения, выбросили в окно. Тончайшей работы вещицы из фарфора безжалостно расколотили, картины вырывали из рам, а что касается библиотеки, то она пострадала меньше других только из-за того, что книг было слишком много, и варвары, изуродовав несколько десятков старинных фолиантов, переключились на более веселое занятие и принялись колотить стоявшие на позолоченных постаментах римские вазы.

Никакого смысла во всем этом не было — французы просто давали выход злости. Ненавидя врага, они мстили ему тем, что уничтожали то, чем враг дорожил.

Старинный собор Коимбры, построенный в двенадцатом веке двумя французами, подвергся штурму со стороны других французов, поскольку стал местом прибежища десятков женщин. Горстка мужчин попыталась защитить своих жен и дочерей, но быстро пала под пулями. Другие солдаты принялись палить по золоченому алтарю, целясь в резные фигурки святых, окружавших печальноликую Деву Марию. Шестилетний мальчик попытался оттащить солдата от своей матери и получил кинжалом в горло, а когда женщина закричала, француз полоснул по горлу и ее. В новом соборе Коимбры, на холме, вольтижеры по очереди мочились в крестильную купель, а когда она заполнилась, принялись окунать в нее захваченных девочек и девушек, нарекая каждую Путаной. Организовавший это сержант продавал потом несчастных всех желающим, устроив что-то вроде аукциона.

В церкви Санта-Круш, старейшей в городе, французы нашли склепы двух первых королей Португалии. Украшенные чудесными скульптурами надгробия вывернули из земли, гробы разбили, а останки Альфонсо Завоевателя, освободившего Лиссабон от мусульман в двенадцатом веке, вытряхнули из погребального савана и разбросали по полу. Сын Альфонсо, Санчо Первый, был похоронен тут же в отделанной золотом белой холщовой рубахе, и какой-то артиллерист, сорвав одеяние, накинул его себе на плечи. После чего исполнил танец прямо на костях. Три солдата подрались из-за найденного в могиле Санчо Первого золотого креста с алмазами. Один погиб, а оставшиеся двое поделили крест, разрубив его пополам. С женщинами, захваченными в Санта-Круше, поступили так, как поступают со всеми женщинами в таких случаях, а мужчин отвели в часовню и расстреляли.

Больше всего солдаты хотели есть. Они вламывались в дома, открывали погреба и подвалы и искали что-нибудь съестное. Продуктов хватало, потому что как следует город не зачищали, но солдат было слишком много, и еды на всех не хватало. Одни набивали брюхо, другие оставались голодными, и недовольство нарастало, чему немало способствовали обнаруженные в тавернах щедрые запасы вина. Услышав, что в нижней части города есть склад с громадными запасами съестного, сотни солдат двинулись туда и натолкнулись на драгун полковника Дюменеля. Некоторые остались в надежде, что драгуны рано или поздно уйдут, другие же, потерпев неудачу, отправились на поиски женщин и добычи.

В рядах французской армии нашлось немного таких, кто попытался остановить разбой. Одного офицера, вставшего на защиту местной женщины, повалили на землю и закололи штыком. Набожного сержанта, оскорбленного происходящим в старом соборе, застрелили. Большинство офицеров, понимая бессмысленность и опасность попыток остановить оргию безобразий, забаррикадировались в домах и просто ждали, пока волна безумия пойдет на убыль; другие же присоединились к бесчинствующим толпам.

Маршал Массена под охраной гусар и в сопровождении адъютантов разместился с любовницей, одетой по случаю в небесно-голубую гусарскую форму, в доме архиепископа. Два явившихся с жалобами на поведение армии пехотных полковника не встретили того приема, на который рассчитывали.

— Они заслужили небольшой отдых, — отмахнулся маршал. — У людей за спиной тяжелый переход. Солдаты что лошади — время от времени вожжи надо отпускать. Так что пусть забавляются, джентльмены, пусть забавляются.

Тем временем Генриетта с комфортом устроилась в спальне архиепископа. Вызвавшие ее недовольство распятия на стенах Массена сорвал и выбросил в окно, после чего спросил, что она хотела бы съесть.

— Вина и винограда, — ответила женщина, и маршал приказал одному из слуг обыскать дворцовые кухни и найти требуемое.

— А если этого нет? — спросил слуга.

— Должны быть! — бросил Массена. — Господи, ну почему в этой армии все задают вопросы? Найдите, черт возьми, вино и виноград и отнесите мадемуазель!

С этими словами маршал отправился в столовую, где на столе архиепископа уже развернули карты. Карты были неточные, составленные скорее под диктовку воображения, чем с опорой на топографию, и один из адъютантов отправился в университет, где имелись более точные карты, но к тому времени, как он прибыл на место, их уже сожгли.

Во второй половине дня собравшиеся в столовой архиепископа генералы приступили к планированию следующей стадии кампании. Неудача при Буссако огорчила Массена, тем не менее поражение не помешало ему обойти противника с левого фланга и продолжить изгнание неприятеля из Центральной Португалии. Французы стояли теперь на реке Мондегу, союзники отступали по направлению к Лиссабону, но у Массена были и другие враги: голод и португальские партизаны, нападавшие с тыла, точно волки на стадо овец. Генерал Жюно предложил взять паузу:

— Англичане собираются погрузиться на корабли, так давайте не будем им мешать. А когда они уйдут, пошлем корпус взять под контроль дороги в Алмейду.

Алмейда была пограничной крепостью, откуда и началось вторжение, и лежала в сотне миль к востоку от Коимбры.

— Зачем? — спросил Массена.

— Чтобы обеспечить доставку припасов и подкреплений, — ответил Жюно.

— Каких подкреплений? — усмехнулся саркастически маршал.

— Корпуса Друэ.

— Друэ не придет, — развеял его надежды Массена.

Перед вторжением в Португалию император обещал выделить Массена сто тридцать тысяч человек, но на границе собралось около половины от этого числа, а когда маршал попросил прислать еще людей, Бонапарт ответил, что имеющихся сил вполне достаточно, что противник слаб, а покорение Португалии — легчайшая из стоящих перед Францией задач. Разумеется, императору из Парижа было виднее, и ему не нужно было командовать ордой голодных, в стоптанных до дыр сапогах и изношенных мундирах солдат при полном отсутствии тылового обеспечения, потому что все дороги до Алмейды контролировались португальскими партизанами. Возвращаться туда Массена не торопился, предпочитая двигаться на Лиссабон.

— Дороги отсюда до Лиссабона в лучшем состоянии, чем те, по которым мы шли?

— В сто раз лучше, — ответил один из его португальских адъютантов.

Маршал подошел к окну. Над городом поднимался дым.

— Вы уверены, что англичане собираются уходить в море?

— А куда еще им идти? — фыркнул Жюно.

— В Лиссабон?

— Его невозможно оборонять, — указал другой адъютант.

— На север? — Массена вернулся к столу и ткнул пальцем в карту. — Вот в эти холмы?

Район, который имел в виду маршал, представлял собой холмистую местность между Атлантическим океаном и широкой рекой Тежу.

— Холмы там низкие, — ответил адъютант. — И через них проходят три большие дороги, не считая дюжины помельче.

— Но Веллингтон может предложить нам сражение в этих холмах.

— В таком случае он рискует потерять всю армию, — вмешался маршал Ней.

Массена вспомнил, как его люди штурмовали хребет Буссако под грохот артиллерийских залпов, и поежился.

— Мы выманим его из холмов, — сказал он, логично полагая, что неприятельская армия не в состоянии прикрыть фронт шириной в двадцать миль. Можно создать иллюзию удара в одном месте и провести войска в другом. — Там ведь есть форты?

— До нас дошли сообщения, что Веллингтон строит форты для защиты дорог, — ответил португальский адъютант.

— Значит, пройдем через холмы. — Новые форты останутся в стороне, а армия Веллингтона, попав в окружение, потерпит унизительное поражение. Глядя на карту, Массена уже представлял парад победоносных войск в Париже, брошенные к ногам императора знамена разгромленных полков… — Мы можем снова обойти его с фланга. Главное, не дать им уйти.

— Так что, идем на юг? — спросил Ней.

— Через два дня. — Этого должно хватить, чтобы армия пришла в себя после взятия Коимбры. — Сегодня пусть отведут душу, а завтра мы загоним их в строй и посмотрим, готовы ли они выходить в среду.

— А что они будут есть? — поинтересовался Жюно.

— Что найдут, черт бы их побрал! — рявкнул Массена. — Должно в городе остаться какое-то продовольствие! Не могли же англичане выгрести все до последней крошки!

— Провиант есть.

Голос этот слышали редко, и потому генералы как по команде обратились к тому, кого редко замечали, — главному интенданту Поклену, выглядевшему необычайно довольным собой.

— И сколько его у вас? — не без ехидства спросил Массена.

— Достаточно, чтобы дойти до Лиссабона, — ответил интендант. — Даже более чем достаточно. — На протяжении последних дней он делал все, чтобы не попадаться на глаза генералам и не становиться объектом их презрения, шуточек и оскорблений, и вот теперь пришло его время. Настал час триумфа. Интендант сделал свое дело. — Мне понадобятся транспорт и надежный полк для помощи в перевозке провианта, но все необходимое у нас есть. И даже больше необходимого! Если помните, сир, вы обещали заплатить за провизию. Тот человек сдержал слово. Он ждет за дверью.

Массена помнил данное обещание, но теперь, когда продовольствие перешло в его руки, соблазн нарушить слово был велик. Армейская казна изрядно оскудела, да и не в обычае французов покупать то, что можно украсть.

Полковник Баррето, приехавший во дворец архиепископа вместе с Покленом, заметил тень сомнения на лице маршала.

— Если мы не сдержим обещания, сир, — почтительно сказал он, — никто в Португалии не будет нам больше верить. А ведь через одну-две недели страна попадет под наше управление. Нам нужно будет с кем-то сотрудничать.

— Сотрудничать, — презрительно фыркнул Ней. — Гильотина в Лиссабоне быстро склонит кого надо к сотрудничеству.

Массена покачал головой. Баррето прав. Глупо заводить новых врагов накануне победы.

— Заплатите ему, — кивнул он адъютанту, хранившему ключ от денежного ящика, и, повернувшись к Поклену, продолжал: — Через два дня начните переброску припасов на юг. Склад устройте в Лейрии.

— В Лейрии?

— Вот здесь, здесь! — Маршал раздраженно постучал пальцем по карте, и Поклен, подойдя ближе, обнаружил городок примерно в сорока милях к югу от Коимбры на лиссабонской дороге.

— Мне нужны повозки.

— Все повозки и мулы, что у нас есть, поступят в ваше распоряжение, — благодушно пообещал Массена.

— У нас мало лошадей, — хмуро заметил Жюно.

— Лошадей всегда мало! — взорвался маршал. — Замените их людьми. Привлеките чертовых крестьян. — Он махнул в сторону окна. — Впрягите их, угостите хлыстом, заставьте работать!

— А раненые? — забеспокоился Жюно. — Чтобы спасти раненых от португальских партизан, их придется взять с собой и, следовательно, занять еще часть подвод.

— Раненых можно оставить здесь, — решил Массена.

— Но кто их будет охранять?

— Людей я найду, — отмахнулся Массена, недовольный тем, что его вынуждают решать все до последних мелочей.

Сейчас значение имело то, что у него есть провиант, что враг отступает, а до Лиссабона всего сотня миль пути. Половина кампании за спиной, и отныне его войско будет идти по хорошим дорогам, так что тут не до осторожности — пора атаковать.

А через две недели, подумал он, Лиссабон будет в его руках, а война благополучно завершится.

Едва компания вышла на улицу, как какой-то француз попытался увести у них Сару. Привлекательной ее можно было назвать с большой натяжкой — в мятом, рваном платье, с растрепанными волосами и грязным лицом, — однако проходивший мимо солдат схватил девушку за руку, а потом бурно запротестовал, когда Шарп прижал его к стене. Сара плюнула обидчику в лицо, а потом еще добавила пару слов, которые должны были окончательно охладить его пыл.

— Вы говорите на французском? — удивился Шарп, не обращая внимания на присутствующего при этом француза.

— На французском, португальском и испанском.

Наградив незадачливого искателя приключений ударом в пах, Шарп повел свою команду дальше, мимо двух распростертых на мостовой тел. Оба были португальцами. Первому распороли живот, и кровавый ручеек бежал от трупа, расползшиеся кишки которого обнюхивал трехногий пес, к сточной канаве. Куски стекла из разбитого окна засыпали оба тела. Где-то вскрикнула женщина, и тут в одной из церквей отчаянно затрезвонили колокола. Французы не обращали на Шарпа и его спутников никакого внимания и только интересовались, не закончили ли они с девушками. Улицы шли вверх, и народу на них становилось все больше — слух о спрятанном на складе продовольствии привлекал десятки голодных. Пробившись через густую толпу, они оказались у домов напротив склада, и Шарп, открыв первую попавшуюся дверь, направился к лестнице. На площадке им попалась женщина с окровавленным лицом и ребенком на руках. Поднявшись наверх, Шарп с облегчением обнаружил, что чердак здесь именно такой, как надо, — длинное помещение, растянувшееся на несколько соседних домов. Когда-то здесь ютились студенты, теперь же кровати были перевернуты, все, кроме одной, на которой спал французский солдат. Услышав шаги, он проснулся, а увидев двух женщин, скатился с кровати. Шарп открыл окно на крышу и обернулся в тот момент, когда француз протянул к Саре руки, а недавняя гувернантка улыбнулась и с силой врезала дулом мушкета ему в живот. Солдат всхрапнул и сложился вдвое, Жоана огрела его по макушке прикладом, и несчастный беззвучно свалился на пол. Сара усмехнулась, обнаружив в себе способности, о существовании которых не подозревала.

— Останьтесь с женщинами, — сказал Шарп португальцу, — и ждите сигнала. — План его заключался в том, чтобы атаковать драгун сверху, вынудив их подниматься по ближайшим к складу ступенькам, поскольку о существовании чердака, имеющего выход к четырем отдельным лестничным колодцам, французы не догадывались. Уйти он рассчитывал тем же путем. — Пошли, Пэт.

Они выбрались на крышу и прошли по водосточному желобу до торца, откуда Шарп, перегнувшись через парапет, увидел всадников тремя этажами ниже. Он взял у Харпера семистволку:

— Там, внизу, офицер. Слева, на сером коне. Когда я подам знак, стреляй в него.

Харпер засунул в дуло птичьего помета, потом забил его шомполом и, продвинувшись вперед, глянул на улицу. Расположившиеся по обе стороны узкой улочки драгуны сдерживали голодную толпу лишь грозным видом. Офицер отличался от других не только мастью коня, но и свисавшим с левого плеча подбитым мехом ментиком и зеленым чепраком. Вверх драгуны не смотрели, да и зачем? Их дело — охранять улицу, а не следить за крышами. Сержант поднял винтовку, прицелился и взвел курок.

Шарп встал рядом с семистволкой:

— Готов?

— Готов.

— Ты первый, — сказал Шарп.

Харпер должен был стрелять наверняка, капитану же точность не требовалась — пули из семистволки разлетались наподобие картечи.

Сержант навел прицел на коричневый плюмаж, опустил чуть ниже… Конь переступил с ноги на ногу, француз успокоил его, оглянулся, и в этот момент Харпер выстрелил. Пуля пробила шлем, фонтанчик крови ударил вверх, и офицер медленно завалился вбок. Не дожидаясь, пока он упадет, Шарп дал залп, и эхо выстрела, похожего на пушечный, отскочило от фасада склада. Воздух заполнился дымом. Заржала лошадь.

— Бежим! — крикнул Шарп.

Они пробежали по водостоку, пролезли в окно и полетели по ступенькам. Виченте с двумя женщинами мчался следом. В другом конце дома уже слышались крики. Еще секунда, и они выскочили на улицу и врезались в толпу. Сара схватила Шарпа за ремень. Пехотинцы подались вперед, и капитан, привстав на цыпочки, увидел, как спешившиеся драгуны проталкиваются в пустой дом. В седле остался только один солдат. Он держал в руке десяток поводьев, но лошади тянули его в разные стороны — толпа, поняв, что склад остался без охраны, заволновалась.

Драгуны повели себя именно так, как и предвидел Шарп. Оставшись без офицера и понеся потери ранеными, они думали только о том, как отомстить нападавшим, а потому устремились в дом, бросив склад практически без охраны. Кучка всадников перед входом оказалась бессильной остановить натиск устремившихся к складу людей. Драгунский сержант попытался помахать саблей, но его стащили с седла, лошадь оттолкнули, и тяжелые половинки дверей распахнулись. Восторженный крик вырвался из сотен глоток. Караульные расступились, думая только о том, как бы спасти свою шкуру и не потерять лошадей.

— Сейчас там сам черт ногу сломит, — сказал, наблюдая за происходящим, Шарп. — Я пойду один.

— Зачем?

— Сделать то, что должен. Присмотри за девчонками. — Он подтолкнул их к двери. — Встретимся здесь же. — Капитан предпочел бы взять с собой Харпера, чтобы проложить путь через забитый до отказа склад, но в чужой толпе легко потерять друг друга, а потому он решил действовать в одиночку. — Ждите.

Он отдал ирландцу ранец и винтовку и, вооруженный только саблей и незаряженной семистволкой, перебежал на другую сторону улицы, прошел мимо испуганной лошади убитого офицера и наконец протиснулся в склад. Основная масса солдат сбилась у входа, где люди, наткнувшись на мешки, ящики и бочонки, тут же принялись их растаскивать. Пустив в ход приклад семистволки и не обращая внимания на вопли пострадавших, Шарп расчищал путь по центральному проходу. Какой-то артиллерист попытался остановить наглеца ударом в грудь, но Шарп заехал ему по зубам обитым латунью прикладом, перелез через завал из мешков, образовавшийся на месте рассыпавшейся пирамиды, и оказался в относительно тихом месте. Впрочем, останавливаться он не стал, а пошел дальше, к задней стене склада, где видел две груженные припасами тележки, стоявшие возле высокой деревянной перегородки, отделявшей этот склад от следующего. Там почти никого не было, потому что пехотинцев интересовали в первую очередь продукты и только в десятую пуговицы, гвозди и подковы.

Тем не менее один француз копался в содержимом тележки, отбирая нужное, а рядом лежал мешок, набитый, предположительно, продуктами. Недолго думая, Шарп врезал ему прикладом по затылку, а когда ловкач свалился, поддал сапогом в живот и для верности оставил на физиономии отпечаток каблука. Потом заглянул в мешок. Сухари, солонина, сыр… Пригодится, решил капитан, вспомнив, что его возвращения ждут четыре голодных рта. Отложив мешок, он вынул саблю, вскрыл две бочки с лампадным маслом и наклонил одну из них. Масло было китовое и имело неприятный запах. В углу тележки нашлось несколько рулонов холщовой ткани. Шарп размотал два из них, спрыгнул с тележки и приготовил бумажный жгут. Оглянувшись, убедился, что на него никто не обращает внимания. Французы растаскивали припасы. Рухнувшая горка бочонков погребла под собой какого-то незадачливого солдата, и несчастный орал от боли, лежа в луже растекшегося рома. Другой француз, сорвав с бочонка крышку, зачерпнул полную кружку и ополовинил ее одним жадным глотком. К нему присоединились другие. На Шарпа никто не смотрел. Он взвел и сразу же спустил курок.

Порох на полке вспыхнул, жгут занялся. Шарп дал ему разгореться, а потом бросил в разлитое на дне тележки масло. Секунду-другую бумага горела сама по себе, потом пламя перекинулось на масло, полыхнуло, вскинулось вверх красным языком… Шарп схватил мешок и побежал.

Никто не попытался его остановить. Солдаты у бочки с ромом продолжали дегустацию. Но тут огонь добрался до успевшего пропитаться маслом холста, и яркая вспышка осветила склад. Кто-то закричал, повалил дым. Паника, вспыхнув подобно пороху, распространялась со скоростью пожара. Десяток драгун, вознамерившихся разогнать расхитителей и спасти драгоценные запасы, оказались на пути хлынувшего к выходу людского потока. Двое из них упали. Хлопнул выстрел. Дым внезапно сгустился, с неимоверной быстротой заполняя проходы. Патроны в сумке пострадавшего от Шарпа француза начали взрываться, горящий пыж отлетел в сторону и упал в лужу рома. Огненно-голубые змейки разбежались по полу.

Шарп пробивался к выходу, расталкивая встречных локтями, раздавая тумаки, пиная неповоротливых, но дело шло плохо. Он вытащил палаш и несколько раз ткнул острием в плотно сбитую массу. Сразу несколько человек повернулись к нему, готовые осадить наглеца, и, увидев искаженное злостью лицо, в страхе попятились. За спиной громыхнуло — взорвался бочонок с порохом. Огонь захватил уже почти все помещение, все спешили выйти, началась давка. Десятки охваченных ужасом людей заполнили проход, и Шарп, поняв, что не пройдет, сунул саблю в ножны, швырнул мешок на ближайшую пирамиду ящиков и полез наверх. Здесь было свободнее. Он побежал, распугивая котов. Между стропилами клубился дым. Шарп соскочил на кучку мешков, спрыгнул на пол и побежал к двери, нагнув голову, топча упавших, спеша от расползающегося дыма. Пробившись наружу, капитан прижал к груди мешок и зашагал к дому, где оставил Харпера.

— Боже, сохрани Ирландию. — Сержант стоял у двери, с любопытством наблюдая за происходящим.

Клубы дыма выкатывались из дверей, вырывались из разбитых окон. Солдаты, кашляя и вытирая глаза, вываливались на улицу. Из склада доносились крики, потом все они утонули в грохоте еще одного взрыва — это лопнули бочонки с ромом. За распахнутыми дверями полыхнуло, как будто склад превратился в громадную печь. Шум огня напоминал рев прорвавшейся в долину полноводной реки.

— Это вы устроили? — спросил Харпер.

— Я. — Шарп почувствовал вдруг жуткую усталость. В животе заурчало от голода. Он повернулся и вошел в дом. Виченте и девушки ждали его в маленькой комнате, украшенной картиной с изображением некоего святого с пастушьим посохом. Капитан посмотрел на Виченте. — Отведи нас в какое-нибудь безопасное место.

— Даже не знаю, где сегодня может быть безопасно.

— Куда-нибудь подальше отсюда.

Они вышли через заднюю дверь. Оглянувшись напоследок, Шарп увидел, что пожар уже охватил соседний склад. К месту происшествия, судя по стуку копыт, спешили драгуны, но было поздно.

Пройдя до конца улицы, маленький отряд свернул в переулок и миновал дворик, в котором спала дюжина упившихся до бесчувствия французов. Виченте не стал останавливаться.

— Пойдем в верхнюю часть, — сказал он, но не потому, что там было безопаснее, а потому, что там был его дом.

Их никто не останавливал, и только один раз они натолкнулись на группу рыщущих в поисках добычи солдат.

— Что мы скажем, если остановят? — спросила Сара.

— Скажем, что мы голландцы, — ответил Шарп.

— Голландцы?

— Да. У них есть голландские солдаты.

В верхней части города было спокойнее. Здесь квартировали кавалеристы, и первые же встретившиеся посоветовали заплутавшей пехтуре убираться куда подальше, но Виченте свернул в переулок, провел группу через двор и, спустившись по ступенькам, вышел в сад перед большим, красивым домом. В глубине сада стоял небольшой коттедж.

— Дом принадлежит профессору теологии, — объяснил Виченте, — а в коттедже живет прислуга.

По пути Шарп несколько раз замечал висящие на дверях мундиры, обозначавшие, что дом занят и, следовательно, чужих там не ждут, а потому снял свой голубой мундир и повесил на гвоздь у входа. Авось поможет. В первую очередь все набросились на еду. Ели жадно, разрывая солонину и ломая сухари. Шарп с удовольствием растянулся бы где-нибудь в уголке и проспал до вечера, но он знал, что другие хотят того же не меньше.

— Укладывайтесь, — сказал он.

— А ты? — спросил Виченте.

— Кому-то надо покараулить.

В коттедже нашлась крохотная спальня. Ее отдали Виченте, потому что он был офицером. Харпер отправился в кухню, где соорудил постель из штор и одеяла. Жоана последовала за ним, решительно затворив за собой дверь. Сара упала в старое, продавленное кресло, из которого во все стороны лез конский волос.

— Я останусь с тобой, — сообщила она Шарпу и через секунду уснула.

Шарп зарядил винтовку. Садиться он не стал, зная, что сразу уснет, а потому остался у двери. Поставив рядом заряженный штуцер, капитан слушал долетающие издалека крики и смотрел на поднимающийся в безоблачное небо столб серого дыма. Он свое дело сделал.

Пришло время возвращаться в строй.

Глава десятая

Вернувшись в дом майора, братья обнаружили, что волна грабежей, прокатившаяся по городу, обошла его стороной. Причиной тому стал выставленный у особняка караул из дюжины драгун, которых сменили затем люди полковника Баррето, решившего по завершении дневных дел разместиться именно здесь. Мигель и еще пятеро подручных Феррагуса тоже были в доме, благоразумно укрывшись в одной из верхних комнат, чтобы не привлекать внимания французов. Именно Мигель и нарушил мирную беседу братьев сообщением о горящем складе.

Феррагус только что открыл третью бутылку вина. Выслушав Мигеля, он подошел к окну и увидел поднимающиеся над одним из нижних кварталов клубы дыма.

— Ну и что? — Феррагус пожал плечами. — Гореть может что угодно.

— Это склад, — стоял на своем Мигель. — Я поднимался на крышу. Говорю вам, горит склад.

— Какая разница, что горит. — Феррагус приложился к горлышку бутылки. — Мы все продали! Убытки теперь несут французы.

Майор Феррейра тоже подошел к окну и, присмотревшись внимательнее, осенил себя крестным знамением.

— Боюсь, французы с тобой не согласятся, — негромко сказал он, забирая у брата бутылку.

— Но они ведь нам заплатили!

Феррагус попытался вернуть бутылку.

Феррейра убрал ее подальше.

— Французы решат, что мы их обманули. Продали продовольствие, а потом его уничтожили. — Он посмотрел на улочку, ведущую к дому снизу, как будто ожидая, что на ней вот-вот появятся солдаты. — Вот увидишь, они потребуют вернуть деньги.

— Проклятие! — Феррагус только теперь понял, что брат прав, и бросил взгляд на деньги — четыре седельные сумки, доверху набитые французским золотом. — Проклятие!

В затуманенную алкоголем голову стучались тревожные мысли. Горящий склад мог стать причиной серьезных неприятностей.

— Надо уходить. — Майор первым оценил ситуацию и принял решение.

— Уходить? — не понял Феррагус.

— Да. Потому что они придут за нами. В лучшем случае потребуют назад деньги. В худшем — поставят к стенке. Господи, Луиш! Неужели не понятно? Сначала мы подвели их с мукой, теперь со складом. Думаешь, кто-то поверит нашим оправданиям? Все, уходим! Прямо сейчас!

— Готовь лошадей! — бросил Феррагус Мигелю.

— Верхом нам не уйти! — покачал головой майор. Французы забирали всех лошадей, и никакие ссылки на полковника Баррето теперь не помогут. — Нам придется спрятаться. Укрыться где-то в городе и отсидеться, пока они не уйдут.

Все вместе они быстро собрали и вынесли из дому все самое ценное: полученное от французов золото, деньги, которые майор держал у себя в кабинете, столовое серебро. Выйдя через конюшенный двор, португальцы пробрались на соседнюю улицу и укрылись в одном из домов, уже разграбленных французами. Дальше идти не решились — на улицах было полно солдат. Спрятались в подвале.

— И сколько нам здесь сидеть? — хмуро спросил Феррагус.

— Пока армия не уйдет из города.

— А потом?

Майор ответил не сразу. Он думал. Думал о том, что англичане вряд ли отступят прямо к кораблям. Скорее всего, попытаются еще раз остановить французов. Возможно, на северных подступах к Лиссабону, где сооружались новые укрепления. Если так, то французам придется либо драться, либо идти в обход. И то и другое требует времени. За это время они с братом могут добраться до Лиссабона. Время нужно, чтобы забрать деньги, спрятанные в багаже жены. Время нужно, чтобы найти супругу и детей. Португалия вот-вот прекратит сопротивление и сдастся на милость победителю. Вот тогда им и понадобятся деньги. Большие деньги. Можно сбежать на Азоры или даже в Бразилию, переждать смутные времена и вернуться домой, когда буря уляжется. А если французы потерпят поражение? Тогда им тоже понадобятся деньги, и единственной помехой и угрозой безопасности станет мистер Шарп, которому известно об измене майора Феррейры. Проклятый англичанин сбежал-таки из подвала, но жив ли он еще? Вероятнее всего, докучливого капитана убили французы — брать пленного в захлестнувшей город оргии никто бы не стал, — и все-таки мысль о том, что стрелок мог остаться в живых, не давала майору покоя.

— Если Шарп уцелел, что он будет делать?

Вместо ответа Феррагус плюнул на землю.

— Вернется в часть, — ответил сам себе Феррейра.

— И сообщит о твоем предательстве?

— Доказательств у него нет, а если я вернусь в полк раньше, то мое слово будет весомее его.

Феррагус задумчиво уставился в потолок:

— Можно сказать, что продовольствие было отравлено. Что мы подготовили французам ловушку. Как думаешь?

Поразмышляв, Феррейра кивнул — неплохое предложение за неимением лучшего.

— Сейчас для нас самое важное — попасть в Лиссабон. Там Беатрис и дети. Там мои деньги. — Конечно, можно было бы уйти на север и отсидеться там, но чем продолжительнее будет его отсутствие, тем труднее его объяснить. Уж лучше вернуться, выкрутиться как-нибудь и найти семью и деньги. А с деньгами пережить можно все. — Но как нам туда добраться?

— Пойти на восток, — предложил Мигель. — Пойти на восток до Тежу, а потом спуститься по реке.

Феррейра задумчиво посмотрел на него, хотя, по правде говоря, думать было не о чем. Отправиться на юг прямиком он не мог — там будут французы, — а значит, оставался только путь на восток, через горы, куда французы сунуться не рискнут, опасаясь партизан. Достигнув реки, можно купить хорошую лодку — благо деньги есть — и за пару дней доплыть до Лиссабона.

— В горах у меня друзья, — сказал майор.

— Друзья? — Феррагус не понял, что имеет в виду брат.

— Люди, которым я поставлял оружие. — Частью обязанностей майора была доставка британского оружия жителям гор с целью вдохновить их на сопротивление французам. — Они дадут нам лошадей, — продолжил он чуть увереннее, — и сообщат, есть ли французы в Абрантише. Если нет, лодку найдем там. И они же помогут нам кое в чем еще. Если Шарп жив…

— Шарп сдох, — заявил Феррагус.

— Если он жив, — терпеливо закончил майор, — то воспользуется тем же маршрутом. И они окажут нам услугу — убьют англичанина. — Он перекрестился — все стало вдруг ясно и просто. — Мы впятером отправимся к Тежу, а потом на юг. Командованию объясним, что сами уничтожили склад, а если придут французы, уплывем на Азоры.

— Впятером? — спросил Мигель.

В подвале было восемь человек.

— Трое из вас останутся здесь. — Феррейра вопросительно посмотрел на брата: Феррагус кивнул в знак согласия. — Трое останутся здесь охранять дом и готовить его к нашему возвращению. Их ждет хорошая награда.

Подозрения майора насчет того, что дом придется готовить к возвращению, оправдались — не успели они отойти и на сто шагов, как туда заявились драгуны. Французы нисколько не сомневались, что братья сыграли с ними злую шутку, и жаждали мести. Они снесли входную дверь, но не обнаружили никого, кроме пьяной кухарки, которая метнула сковородку в голову одного из непрошеных гостей и была тут же застрелена. Тело драгуны выволокли во двор, после чего разбили все, что смогли: мебель, фарфор, посуду, горшки. Картины рвали на части, рамы ломали, балюстраду обрушили, окна выбили, ставни вывернули с петлями. Ничего ценного они так и не нашли, если не считать лошадей, которых увели с собой.

Наступил вечер. Алое солнце повисло ненадолго над океаном и закатилось за горизонт. Город горел, освещая затянутое дымом небо. Первая волна ярости улеглась, но в темноте все еще раздавались крики, и слезы лились всю ночь, потому что город оказался во власти «орлов».

Шарп стоял, прислонившись к дверному косяку, в тени небольшого навеса, покрытого разросшейся листвой. Небольшой огород с аккуратными грядками занимал угол сада, но что там росло, Шарп не знал. Из знакомых овощей он обнаружил только бобы, коими и запасся в предвидении голодных дней. Вернувшись к двери, капитан снова прислонился к косяку. Издалека доносились крики. В кухне храпел Харпер. Незаметно для себя капитан и сам задремал и очнулся, только когда о ноги его потерся взявшийся невесть откуда кот. В городе по-прежнему стреляли, и в небо тянулись дымки.

Шарп погладил кота, размял ноги и потряс головой, чтобы прогнать сонливость, но снова задремал на какое-то время и, проснувшись, увидел у входа в сад француза, сидящего на камне с альбомом в руке. Француз рисовал Шарпа и, заметив, что предмет его интереса открыл глаза, поднял руку, призывая не беспокоиться. Карандаш быстро скользил по бумаге. Художник даже сказал что-то приятным, мягким голосом, и Шарп буркнул в ответ. Стемнело. Офицер закончил работу, убрал карандаш в карман и, подойдя к Шарпу с раскрытым альбомом, спросил о чем-то. Француз улыбался, а Шарп молча смотрел на рисунок, изображавший злодейского вида солдата со шрамом через щеку, стоящего у двери в рубашке, с саблей на поясе и винтовкой под рукой. Неужто этот тупица не узнал английское оружие? Офицер — молодой, симпатичный, светловолосый — снова обратился к Шарпу с вопросом, и капитан пожал плечами, решая, не пора ли вытащить палаш и порубить красавчика на куски.

Положение спасла Сара, появившаяся вдруг из-за спины капитана. Она бегло спросила француза о чем-то, и тот тут же обнажил голову, поклонился и предъявил ей результат своего труда. Должно быть, Сара выразила восхищение, поскольку он расплылся от удовольствия, вырвал лист с рисунком, вручил его Саре и отвесил еще один поклон. Они поговорили еще немного, причем говорил в основном офицер, а девушка, похоже, соглашалась с ним во всем, лишь изредка вставляя несколько слов. Наконец галантный враг еще раз поцеловал ей руку, кивнул дружелюбно Шарпу и исчез за воротами.

— Что он сказал? — спросил Шарп.

— Я объяснила, что мы голландцы. Он принял тебя за кавалериста.

— Увидел палаш, рейтузы и сапоги, — объяснил Шарп. — Ничего не заподозрил?

— Сказал, что ты — воплощение современного солдата, — ответила Сара, рассматривая рисунок.

— Уж да.

— И еще сказал, что ты — символ народного гнева против старого, продажного мира.

— Ни черта себе.

— Сказал, что происходящее в городе — настоящий позор, но это неизбежно.

— А куда ж подевалась дисциплина?

— Неизбежно, — пропустив мимо ушей реплику Шарпа, продолжала Сара, — потому что Коимбра представляет собой отживший мир предрассудков и привилегий.

— Еще один лягушатник, набитый…

— Дерьмом? — договорила за него Сара.

Он посмотрел на нее:

— Ты такая странная.

— Вот и хорошо.

— Поспала?

— Да. А теперь ты поспи.

— Кому-то надо караулить, — сказал Шарп, в глубине души сознавая, что сам нес службу не слишком-то хорошо. Заснул и даже не заметил, как во двор вошел француз. Им всем повезло, что сюда занесло мечтателя с альбомом, а не охотника за чужим добром. — Ты бы посмотрела, можно ли разжечь в кухне огонь и приготовить чая.

— Чая?

— У меня в ранце завалялось немного листьев. Можешь их собрать. Они, правда, с порохом перемешались, но мы привыкли.

— В кухне сержант Харпер, — робко напомнила Сара.

— Боишься, что застанешь его врасплох? — усмехнулся Шарп. — Ничего, он не обидится. В армии о приватности быстро забываешь. Армия, она вроде школы.

— Я, по крайней мере, многому научилась, — заметила девушка и пошла в кухню, но сразу вернулась, сообщив, что печь совсем холодная.

Хотя Сара и старалась не шуметь, Харпер все же проснулся и, выбравшись из самодельной постели, вышел в тесную гостиную:

— Который час?

— Ночь.

— Все тихо?

— Если не считать твоего храпа. А еще к нам заходил лягушатник. Поболтал с Сарой о состоянии мира.

— Мерзкое состояние, так я скажу. Просто срамота. — Сержант удрученно покачал головой и взялся за семистволку. — Вам надо поспать, сэр. А я пока покараулю. — Он улыбнулся, заметив выскользнувшую из кухни Жоану. Девушка сняла рваное платье и осталась в одной рубашке, которая едва доходила ей до бедер. Обняв Харпера за талию, Жоана положила голову ему на плечо и улыбнулась Шарпу. — Мы вместе покараулим, — сказал ирландец.

— Теперь это так называется? — хмыкнул Шарп, забирая штуцер. — Разбуди, когда устанешь. — Он уже решил, что спать хочет больше, чем чая, но Харпер, пожалуй, вылакал бы целый галлон. — Может, чая сперва выпьешь? Мы растопим печь.

— Я и на углях приготовлю, сэр. — Сержант кивком указал на маленький камин с трехногой сковородкой. — Вода есть в саду, так что кухня, сэр, целиком в вашем распоряжении.

Шарп нырнул под низкую притолоку и, закрыв за собой дверь, очутился в кромешной тьме. Пошарив, он нашел заднюю дверь, выходившую на крошечный, обнесенный стеной дворик. В призрачном лунном свете проплывали тонкие, дрожащие струйки дыма. В углу стояла помпа, и ему удалось накачать немного воды в каменное корыто. Вытерев клоком соломы сапоги, Шарп разулся и вымыл руки. Вернувшись в кухню, поставил в угол сапоги, положил ремень с палашом и, опустившись на колени, протянул руку к постели.

— Осторожно, — раздался из-под одеяла голос Сары.

— Что ты здесь… — Он не договорил, справедливо решив, что вопрос прозвучит глупо.

— Такое впечатление, что я там лишняя, — объяснила она. — Не то чтобы меня прогнали — сержант Харпер исключительно любезен, — но, по-моему, они прекрасно обойдутся и вдвоем.

— Наверное.

— А ты спи, я мешать не стану, — пообещала Сара.

И конечно, соврала.

Когда Шарп проснулся, было уже утро. Пробравшийся в кухню неведомым образом кот сидел на полочке над плитой и умывался, время от времени поглядывая на Шарпа желтыми глазами. Левая рука Сары лежала у него на груди, и он подивился тому, какая у нее гладкая и белая кожа. Девушка спала, и упавший на приоткрытые губы золотистый локон шевелился при каждом вздохе. Шарп выбрался из-под одеяла и, не одеваясь, приоткрыл дверь ровно настолько, чтобы выглянуть в гостиную.

Харпер сидел в кресле, Жоана спала, устроившись у него на коленях. Петли скрипнули, и сержант повернул голову.

— Все спокойно, сэр, — прошептал он.

— Надо было разбудить меня.

— Зачем?

— Как капитан Виченте?

— Вышел, сэр. Отправился на разведку. Обещал далеко не уходить.

— Приготовлю чай, — сказал Шарп и притворил дверь.

Возле плиты нашлась плетеная корзина со щепой и ящик с дровами. Капитан старался не шуметь, но Сара пошевелилась, и он, оглянувшись, увидел, что она смотрит на него из-под вороха одеял.

— Ты прав, армия — хорошая школа.

Шарп прислонился к плите. Девушка села, прижав к груди мундир Харпера, и некоторое время они молча смотрели друг на друга. Потом она опустила руку и почесала бедро. Ее вопрос прозвучал неожиданно:

— Скажи, тебе встречались в Индии люди, которые верят, что после смерти душа переселяется в другого человека?

— Я таких не знал.

— А мне говорили, что они верят в это, — с полной уверенностью заявила Сара.

— Там люди во всякую чепуху верят. Всего не упомнишь.

— Мне думается, — сказала Сара, откинув голову, — что я вернусь в этот мир мужчиной.

— Ну и зря.

— Ты так говоришь, потому что ты свободен. — Она прошлась взглядом по свисающим с балок зеленым побегам.

— Я не свободен. Надо мной целая армия.

Она снова почесалась.

— То, чем мы занимались ночью… — сказала Сара и едва заметно покраснела. Было видно, что ей стоит больших усилий говорить о том, что в темноте представлялось совершенно естественным. — На тебя ведь никак не повлияло. Ты каким был, таким и остался. А я уже другая.

В гостиной прозвучал голос Виченте, а секундой позже в дверь осторожно постучали.

— Подожди минутку, Хорхе, — отозвался Шарп и снова перевел взгляд на Сару. — Я должен чувствовать себя виноватым?

— Нет-нет, — быстро ответила Сара. — Я к тому, что после этого все меняется. Для женщины, — она снова посмотрела вверх, — это не мелочь. А для мужчины, наверное, да.

— Я тебя одну не оставлю.

— Меня это не беспокоит, — заверила его Сара, хотя дело обстояло как раз наоборот. — Просто теперь все новое. Я не та, кем была вчера. И завтра все тоже будет по-другому. — Она слабо улыбнулась. — Понимаешь?

— Наверное, нам стоит поговорить, когда я как следует проснусь. Но сейчас, милая, мне надо поболтать с Хорхе. И я умираю без чая.

Он наклонился, поцеловал ее, потом собрал свои вещи.

Сара нашла в куче свое рваное платье, но вдруг вздрогнула:

— Оно же воняет!

— Надень вот это. — Шарп бросил ей свою рубашку, натянул рейтузы и сунул ноги в сапоги. — Сегодня займемся штопкой и стиркой. Постирать надо все. Сомневаюсь, что чертовы французы уберутся из города раньше чем завтра. Сюда они вряд ли сунутся. — Он подождал, пока она застегнет рубашку, и только тогда открыл дверь. — Извини, Хорхе, разводил огонь.

— Французы уходить не собираются, — доложил португалец. Он был без мундира и уже сделал перевязь для раненой руки. — Далеко я не ходил, понаблюдал сверху — никто никуда не спешит.

— Тоже хотят передохнуть. Думаю, выступят завтра. — Он оглянулся. — Посмотри, остались ли там еще угли, ладно?

Сара проскользнула мимо Виченте, который отступил, чтобы пропустить ее, а потом посмотрел ей вслед и перевел взгляд на Жоану. Обе были босые, в мужских рубашках. Пройдя в кухню вслед за Шарпом, португалец неодобрительно покачал головой:

— Вы тут как в борделе.

— Стрелки — парни везучие. И девочек никто не принуждал. Обе пошли с нами добровольно.

— По-вашему, это оправдание?

Шарп подбросил в плиту щепок.

— А здесь и оправдываться не надо, Хорхе. Это жизнь.

— Вот для чего нам дана религия — чтобы подниматься над жизнью.

— Мне всегда удавалось ускользать как от закона, так и от религии.

Ответ явно пришелся не по вкусу набожному португальцу, тем не менее он промолчал и отвернулся, а отвернувшись, увидел на полке карандашный портрет Шарпа. Лицо его просветлело.

— Отличная работа! И как похоже!

— Здесь, Хорхе, изображен гнев людской против продажного мира.

— Вот как?

— Так сказал тот парень, что это нарисовал.

— Так это не мисс Фрай?

— Здесь был лягушатник, Хорхе. Офицер. Навестил нас, пока вы спали. Отойди-ка, нам огонь несут. — (Мужчины посторонились, пропуская Сару с горящей лучиной. Девушка сунула ее в печь и наклонилась, чтобы раздуть огонь.) — Вот что мы сделаем. Нагреем побольше воды, постираем одежду и выведем блох.

— Блох? — обеспокоенно спросила Сара.

— А почему ты чешешься, милая? Блохи еще не самое страшное. Ну ничего, у нас целый день свободный. Будем ждать, пока крапо уйдут, а уйдут они в лучшем случае завтра.

— Значит, не сегодня?

— Куда им сегодня! Они ж все пьяные. Офицеры их просто в строй не поставят. Завтра, не раньше. Вечером выглянем, посмотрим, что к чему, но рисковать не стоит. Патрули они, наверное, уже выставили. Переждем, потом уйдем из города через мост и на юг.

Сара задумчиво почесала бок.

— Ты хочешь идти за французами? А как мы проскользнем мимо них?

— Самый надежный вариант, — сказал Виченте, — идти к Тежу. Местность, правда, холмистая, зато у реки можно найти лодку и спуститься до самого Лиссабона.

— Но прежде, — вмешался Шарп, — у нас есть еще одно дело. Найти Феррагуса.

Виченте нахмурился:

— Зачем?

— Потому что за ним должок, Хорхе. По крайней мере Саре он точно задолжал. Украл ее деньги, так что надо вернуть.

Идея явно пришлась португальцу не по вкусу, но свои возражения он оставил при себе и спросил о другом:

— А если сюда заглянет патруль? Они ведь будут собирать солдат, верно?

— Ты говоришь по-французски?

— Не очень хорошо.

— Скажешь, что итальянец. Или голландец. В общем, что-нибудь. Пообещаешь, что в часть вернемся в срок.

Приготовили чай и сели завтракать. Поели сухарей, сыра, солонины. Потом Харпер и Шарп заступили в караул, а женщины занялись стиркой. Одежду и белье прокипятили, чтобы избавиться от вони, потом все высушили, а вечером Шарп прошелся по швам горячей кочергой — в целях борьбы с блохами и вшами. Харпер нашел в доме занавески, порвал их на длинные полосы, выстирал, высушил и предложил Шарпу перевязать ребра. Синяки еще оставались, да и боль не прошла, так что капитан согласился. Сара лишь теперь увидела шрамы у него на спине:

— Откуда это?

— Меня пороли.

— За что?

— За то, чего не делал.

— Больно было, да?

— Жить вообще больно. Заматывай потуже, Пэт.

Хоть ребра и ныли, дышалось уже легче, а это означало, что ничего страшного не случилось и организм понемногу идет на поправку. К лучшему изменилась и ситуация в городе. Стало тише, хотя над складом еще поднимался дымок. Скорее всего, размышлял Шарп, французам удалось спасти часть хранившейся на складе провизии, но этого им вряд ли хватит, чтобы победить голод, ставший союзником Веллингтона в борьбе с нашествием. В полдень капитан рискнул выбраться в переулок и, как и ожидалось, обнаружил французские патрули, высланные для сбора разбредшихся по Коимбре солдат. Призвав на помощь Харпера, он собрал у входа в переулок кучу мусора, и уловка сработала — к ним так никто и не наведался. Ближе к вечеру по мостовым застучали копыта, заскрипели колеса, а когда стемнело, Шарп снова вышел в переулок и увидел разместившиеся неподалеку две артиллерийские батареи. Их охраняли с полдюжины часовых, и один, более бдительный, чем его сонные товарищи, заметил тень Шарпа и окликнул его, а когда ответа не последовало, выстрелил в темноту. Пуля ударилась в стену над головой капитана.

— Un chien! — крикнул другой солдат.

Первый, сделав несколько шагов, попытался рассмотреть что-то в притихшем проулке, но не обнаружил ничего подозрительного и, очевидно, решил, что то был просто пес.

Шарп стоял в карауле вторую половину ночи. Сара осталась с ним в залитом лунным светом саду. Некоторое время она молчала, потом заговорила о своем детстве, о том, как потеряла родителей.

— А дяде я просто мешала, — грустно сказала она.

— Потому он тебя и выставил?

— Да, как только смог себе это позволить. — Она провела пальцем по кожаной подкладке на рейтузах Шарпа. — Думаешь, наши останутся в Лиссабоне?

— Ну, чтобы вышибить их оттуда, у лягушатников силенок маловато, — ответил Шарп. — Конечно останутся.

— Будь у меня сотня фунтов, — печально сказала Сара, — я бы купила домик в Лиссабоне и преподавала английский. Я люблю детей.

— А я нет.

— Ты тоже любишь. — Она шлепнула его по коленке.

— А в Англию возвращаться не хочешь?

— Что мне там делать? Португальскому в Англии никто учиться не хочет, но многие португальцы желают, чтобы их дети знали английский. Кто я такая на родине? Обычная молодая женщина, без перспектив, без состояния, без будущего. Здесь я — другая, не такая, как все, и у людей это вызывает интерес.

— Ты и у меня вызываешь интерес, — опрометчиво заметил Шарп, за что удостоился еще одного шлепка. — Можешь остаться со мной, — добавил он.

— И быть солдатской женой? — Она рассмеялась.

— Ничего плохого не вижу, — обиделся Шарп.

— Плохого ничего нет, — согласилась Сара и, помолчав, продолжила: — Знаешь, еще два дня назад я думала, что моя жизнь зависит от других людей. От тех, на кого я работаю. Теперь же я думаю, что она зависит от меня самой. Этому меня научил ты. Но мне нужны деньги.

— Деньги достать легко, — брякнул, не подумав, Шарп.

— Боюсь, с тобой мало кто согласится, — сухо заметила Сара.

— Их надо украсть.

— Так ты и вправду был вором?

— Им и остаюсь. Вор — это навсегда. Только теперь я краду у врагов. Когда-нибудь у меня будет много денег, и тогда я перестану воровать и сделаю так, чтобы меня тоже не обкрадывали.

— Какой немудреный взгляд на жизнь.

— Человек рождается, живет и умирает. Что ж здесь сложного?

— Это животная жизнь, а мы больше чем просто животные.

— Да, я тоже такое слышал, только вот когда начинается война, им требуются такие, как я. По крайней мере так было.

— Было?

Шарп вздохнул, потом пожал плечами:

— Мой полковник хочет от меня избавиться. Хочет отдать мое место своему зятю. У него манеры, а у меня их нет.

— Манеры вещь полезная.

— От них мало толку, когда на тебя лезут пятьдесят тысяч лягушатников. Вот тогда важно только одно: как ты умеешь драться.

— А ты умеешь?

— Даже слишком хорошо.

Сара улыбнулась:

— И что теперь?

— Не знаю. Вот вернусь и посмотрю. Если не понравится, подамся в другой полк. Или пойду служить к португальцам.

— Но в любом случае останешься солдатом?

Шарп кивнул. Другой жизни он просто не представлял. Когда-то он думал, что было бы неплохо обзавестись несколькими акрами земли и фермой, но сельское хозяйство было для него темным лесом, и он решил, что такие мысли — пустая забава. Нет, ему суждено остаться солдатом, солдатом до самого конца, и конец этот тоже будет солдатский — сдохнуть от лихорадки или сложить голову на поле боя.

Должно быть, Сара догадалась, о чем он думает:

— А мне кажется, что ты выживешь.

— Ты тоже.

Где-то на соседней улице забрехала собака, и лежавший у двери кот поднялся, выгнул спину и зашипел. Немного погодя Сара уснула, а Шарп, опустившись рядом с котом, повернулся к востоку, наблюдая, как медленно светлеет небо. Потом к нему присоединился Виченте.

— Как плечо? — спросил Шарп.

— Болит меньше.

— Значит, заживает.

Виченте помолчал, потом заговорил о том, что больше всего его беспокоило:

— Если французы уйдут сегодня, не лучше ли и нам уйти за ними?

— Хочешь сказать, забыть про Феррагуса?

Виченте кивнул:

— Наш долг — вернуться в часть.

— Верно, — согласился Шарп, — в часть мы вернемся, но за отсутствие получим по черной метке. Твой полковник вряд ли обрадуется. Поэтому нам стоит принести им кое-что.

— Феррагуса?

Шарп покачал головой:

— Феррейру. Они должны знать, кто он такой. Но чтобы найти Феррейру, надо для начала найти его брата.

Виченте кивнул:

— И тогда, вернувшись, мы сможем сказать, что не просто болтались где-то, а занимались полезным делом.

— Точно. И нас не только не обругают, но еще и поблагодарят.

— Значит, когда французы уйдут, мы отправимся на поиски Феррейры? А потом прихватим его с собой на юг?

— Просто, верно? — усмехнулся Шарп.

— Для тебя, но не для меня. Я в этом не так хорош.

— В чем?

— В самоволке. Мне трудно действовать самостоятельно.

— Скучаешь по Кейт, а?

— И по Кейт тоже.

— Так и должно быть. И солдат ты хороший. Таких поискать. А если приведешь Феррейру, то и вообще станешь героем. Через пару лет сделаешься полковником, а я так и останусь капитаном. Вот тогда и пожалеешь, что завел со мной этот разговор. Ладно, Хорхе, пора выпить чая.

Французы ушли. Почти целый день понадобился армии, чтобы переправить на другой берег по мосту Санта-Клара тысячи людей, повозки, фургоны, орудия и лошадей, потом протиснуться по узким улочкам пригорода и выйти наконец к дороге, которая вела на юг, к Лиссабону. Целый день патрули прочесывали переулки, подгоняя солдат горнами и криками, и только к вечеру смолкли трубы, перестали стучать сапоги и копыта, не слышно стало скрипа колес. Но ушли не все. Более тысячи раненых остались в монастыре Санта-Клара к югу от реки, и такое число людей требовало охраны. Оккупанты грабили, насиловали и убивали, и теперь раненые могли стать легкой добычей жаждущих мести жителей Коимбры. Защищать их оставили полторы сотни солдат и около трех сотен больных и легкораненых, которые могли держать мушкет. Командовать небольшим гарнизоном назначили майора, получившего громкий титул губернатора Коимбры. Большая часть солдат расположилась в монастыре, несколько пикетов присматривали за дорогой из города, но на этом власть французов и заканчивалась.

Меж тем жители возвращались в разграбленный город. Церкви, школы, улицы — везде они видели тела погибших и груды мусора. Счет жертв шел на сотни, и стенания и плач эхом разносились по улицам и переулкам. Сердца требовали мести, и выбеленные стены монастыря вскоре покрылись отметинами от предназначенных французам пуль. Не только мужчины, но и женщины брали оружие и шли туда, где укрылись обидчики, чтобы выстрелить в ненавистного врага. Некоторые отчаянные головы даже предприняли попытку штурма, но были отброшены залповым огнем из окон. Безумие постепенно сходило на нет. Убитые лежали на прилегающих к монастырю улицах, а французы отсиживались за баррикадами. Небольшие пикеты, числом не больше тридцати человек в каждом, укрепились в соседних домах, ожидая, когда маршал Массена сокрушит неприятеля и пришлет в Коимбру подкрепления.

Шарп и его спутники вышли из убежища вскоре после рассвета. Мужчины снова надели форму, но уже в первые пять минут дважды услышали в свой адрес проклятия рассерженных женщин, и Шарп понял, что горожане не разбирают цвета мундиров и готовы выместить злость на любом военном. После того как в них выстрелили из переулка, они сняли мундиры и кивера и пошли дальше в рубашках. В одном месте им встретился священник, стоящий на коленях перед тремя распростертыми телами. Плачущая девочка цеплялась за убитого, и священник, утешая ее, бросил укоризненный взгляд на штуцер за плечом Шарпа.

На углу улицы, выходившей на площадь перед домом Феррейры, Шарп остановился и осторожно выглянул из-за стены. Скорее всего, братьев в городе уже не было, тем не менее капитан решил не рисковать. Входная дверь болталась на одной петле, стекла в окнах были побиты, а ставни сорваны или расколоты топором.

— Его здесь нет.

— Почему ты так думаешь? — спросил Виченте.

— Потому что он по крайней мере закрыл бы дверь.

— Может, его убили? — предложил свою версию Харпер.

— Сейчас узнаем.

Шарп снял винтовку, взвел курок, велел остальным подождать, потом перебежал через площадь, взлетел по ступенькам и только в холле остановился и прислушался.

Тишина. Он махнул рукой. Девушки вошли первыми, и Сара, едва сделав пару шагов, всплеснула руками — в доме как будто не осталось ни одной целой вещи. Харпер посмотрел вверх, на лестницу:

— Вот ублюдки… извините, мисс.

— Ничего, сержант, — усмехнулась Сара, — я уже не обращаю внимания.

— Это как в помойке, мисс. Проведи в дерьме пару часов — и привык. Да, вот уж позабавились!

И действительно, разбито было все, что только можно разбить. Под ногами у Шарпа, когда он прошел в гостиную, захрустели осколки хрустальной люстры. Пол в кухне покрывали останки посуды, погнутые плошки и сковородки. Не поленились раздолбать даже плиту. В комнате для занятий, где стояли стулья и столы для детей и стол для Сары, остались только щепки. Та же картина разрушений ожидала их и на втором этаже. Шарп и Харпер проверили все комнаты и не нашли никаких следов Феррейры и его брата.

— Смылись, — сказал Шарп, заглянув в шкаф в спальне и обнаружив там лишь колоду игральных карт.

— Майор ведь был на стороне лягушатников, так? — спросил Харпер, озадаченный тем, что французы так обошлись с домом союзника.

— Феррейра и сам не знает, на чьей он стороне. Главное — оказаться на стороне победителей.

— Но он же продал им провизию?

— Мы думаем, что да.

— А потом вы ее сожгли, — вставил Виченте, — и что решили французы? Что братья снова их обманули.

— Тогда, скорее всего, французы расстреляли обоих. Хоть что-то хорошее сделали.

Шарп повесил на плечо винтовку и стал подниматься на последний этаж. Не то чтобы он рассчитывал найти что-то, но сверху можно было детально изучить всю нижнюю часть города и оценить французское присутствие в городе. В том, что какие-то силы остались, Шарп не сомневался, и на то же указывали доносящиеся от реки спорадические выстрелы, однако, выглянув в разбитое окно, он не увидел не только неприятеля, но и мушкетных дымков. Сара последовала за ним, остальные задержались этажом ниже. Облокотившись о подоконник, девушка долго смотрела на далекие холмы за рекой.

— Что дальше?

— Вернемся к своим.

— Вот так просто?

— Путь неблизкий, тебе понадобится другая обувь, одежда. Поищем.

— И долго нам идти?

— Четыре-пять дней. Может быть, неделю. Не знаю.

— А где найдем одежду?

— У дороги, милая, у дороги.

— У дороги?

— Когда французы уходили, они уносили с собой все награбленное. Но тащить узлы на марше дело нелегкое, и через милю-другую настроение меняется, и люди начинают избавляться от лишнего. Вот увидишь, у дороги можно будет найти все.

Сара посмотрела на свое платье — рваное, грязное, мятое:

— Я ужасно выгляжу.

— Ты выглядишь чудесно, — сказал Шарп и обернулся, услышав два коротких стука.

Он прижал палец к губам, осторожно подошел к лестнице и посмотрел вниз. Харпер, стоявший у начала пролета, поднял три пальца и показал вниз, давая понять, что в доме три человека. Потом, прислушавшись, выставил четыре пальца и покачал рукой их стороны в сторону — может быть, больше. Скорее всего, мародеры. Французы пришли и ушли, но в городе осталось немало людей, готовых подняться из нижней части города в верхнюю и поживиться за счет более богатых сограждан.

Прижимаясь к стене, Шарп спустился на площадку. Виченте уже стоял рядом с Харпером, держа наготове штуцер. Жоана замерла у двери спальни. Теперь и капитан слышал голоса. Сердитые голоса. Он взвел курок и сам вздрогнул, когда механизм щелкнул. Потом ткнул себя пальцем в грудь и показал на ступеньки. Харпер кивнул.

Дальше Шарп спускался еще осторожнее. Лестница была усеяна обломками балюстрады и осколками хрусталя, и, перед тем как сделать шаг, приходилось искать место, на которое можно было бы поставить ногу. Он был на полпути, когда внизу послышались шаги. Шарп пригнулся, поднял винтовку, и в этот самый момент вышедший из-за угла человек увидел его и застыл в изумлении. Стрелять капитан не стал, чтобы не спугнуть Феррагуса, если тот вернулся домой, а сделал незнакомцу знак — лечь на пол. Тот, однако, прыгнул вдруг в сторону и громко крикнул. Харпер выстрелил сверху, и пуля, просвистев над ухом у Шарпа, попала незнакомцу в спину. От удара он свалился, и Шарп метнулся вниз. Раненый попытался уползти, и капитан поддал ему ногой. Из кухни выскочил второй. Шарп выстрелил сам. Вслед за яркой вспышкой коридор заполнил дым. Сержант скатился в холл, готовый пальнуть из семистволки. Шарп бросился в кухню, перепрыгнул через тело, распахнул заднюю дверь и тут же отпрыгнул — со двора в него выстрелил третий.

Харпер, подбежав к задней двери, вскинул пустую винтовку, чем обратил врага в бегство. Шарп начал перезаряжать штуцер, но Жоана протянула ему свой, и он, промчавшись по коридору и еще раз наподдав раненому, влетел в гостиную, окна которой выходили во двор. Рама с блестевшими в ней осколками стекла была поднята. Шарп посмотрел вниз.

— Двор чист! — крикнул он сержанту.

Ирландец вышел из кухни, прошел по двору и закрыл ворота.

— Ну что, мародеры?

— Возможно. — Шарп уже жалел, что слишком поспешно открыл огонь. Грабители убрались бы и сами, едва увидев оружие, а он занервничал, выстрелил и, похоже, убил человека, который не заслужил смерти. — Черт! — пробормотал капитан в свой адрес и направился в гостиную, чтобы забрать у Жоаны свой штуцер, но наткнулся в коридоре на Сару, склонившуюся над раненым.

— Это Мигель, — сказала она.

— Кто?

— Мигель. Подручный Феррагуса.

— Уверена?

— Конечно.

— Поговори с ним, — обратился Шарп к Виченте. — Узнай, где эти чертовы братья.

Он перешагнул через раненого, забрал штуцер и, перезарядив его, вернулся в коридор, где Виченте допрашивал Мигеля.

— Не желает отвечать, — развел руками португалец. — Только просит послать за врачом.

— Куда ранен?

— В бок.

И верно, одежда на боку лежащего уже потемнела от крови.

— Спроси, где Феррагус.

— Он не скажет.

Шарп поставил ногу на спину раненого, и тот вскрикнул от боли.

— Спроси еще раз.

— Шарп, так нельзя… — начал Виченте.

— Спрашивай! — рявкнул Шарп и, глядя в глаза Мигелю, улыбнулся так, что несчастный счел за лучшее ответить.

Слушая перевод, Шарп держал ногу на ране.

Хотя братья и полагали, что англичанин мертв, они все же допускали возможность и другого варианта. В таком случае для них было жизненно важно первыми добраться до британской армии и представить командованию свою версию событий. Они рассчитывали пересечь горы, затем повернуть к Каштелу-Бранку, поскольку дорога в этот городок свободна от французов, и выйти к реке. Их конечной целью был Лиссабон, потому что именно там нашла временное убежище семья майора. Что касается самого Мигеля и еще двоих, то им поручалось оберегать собственность братьев в Коимбре.

— И это все, что он знает? — спросил Шарп.

— Это все, что он знает, — сухо ответил Виченте и убрал ногу Шарпа со спины соотечественника.

— Спроси, что еще ему известно.

— Человека нельзя подвергать пыткам, — укоризненно заметил Виченте.

— Я и не собираюсь его пытать, но, если он не расскажет все, ничего другого мне не останется.

Виченте снова обратился к раненому, и Мигель поклялся именем Богоматери, что сказал все. Он солгал. Понимая, что умирает, и желая смерти своим убийцам, португалец умолчал о партизанах в горах. Эти люди перевязали его и пообещали прислать врача, но врач так и не пришел, и Мигель, оставшись один в пустом доме, медленно умер от потери крови.

А Шарп и его спутники покинули город.

Мост никем не охранялся, что удивило Шарпа. Наверное, решил он, противник бросил все силы на Лиссабон, рискуя даже потерять Коимбру. Люди на улицах говорили, что войска остались в Санта-Кларе, но обойти их оказалось совсем не трудно, и к полудню небольшая компания уже вышла на дорогу в Лиссабон.

На обочине, как и обещал Шарп, валялась брошенная добыча, вот только и охотников на нее нашлось немало, а тратить время на поиски одежды и обуви для женщин капитану не хотелось. Оставаться на виду было опасно — их мог заметить французский арьергард, — и потому они поспешили повернуть на восток. Сара и Жоана шли босиком.

Дорога уходила в горы. Немногие встретившиеся по пути деревни выглядели заброшенными. Солнце уже начало клониться к западу, когда путники достигли леса и сели отдохнуть на огромном каменном выступе, нависавшем над долиной подобно носу чудовищного корабля. С вершины уступа Шарп и увидел далеко внизу французские войска. Достав из ранца подзорную трубу — она, как ни странно, нисколько не пострадала после свалившихся на стрелка злоключений, — он разглядел отряд драгун численностью около полусотни человек, который занимался поиском продовольствия в небольшой деревушке.

К нему подошла Сара:

— Можно мне? — Она протянула руку к трубе и, понаблюдав в течение минуты, пожала плечами. — Не пойму. Они просто льют воду на землю.

— Ищут провизию.

— Как это?

— Крестьяне не могут отправить все свое зерно в безопасное место, — объяснил Шарп, — и какую-то часть просто закапывают. Вырывают яму, засыпают ее зерном, забрасывают землей и укладывают сверху дерн. Можно пройти рядом и ничего не заметить, но полей это место водой, и она впитывается быстрее обычного.

— Они ничего здесь не найдут.

— Вот и хорошо.

Какое у нее красивое лицо, думал Шарп, глядя на Сару. И какая она бойкая, энергичная, живая. Как Тереза. Интересно, где сейчас испанка, жива ли еще?

— Уходят, — сказала Сара и, сложив трубу, обратила внимание на привинченную к ней латунную пластинку с надписью «С благодарностью, АУ». Кто такой АУ?

— Веллингтон.

— А за что он тебе благодарен?

— Я помог ему однажды. В Индии.

— Вот как? Взял и помог?

— Ну, он свалился с лошади, и положение было довольно неприятное. Однако ж выпутался.

Сара протянула ему трубу:

— Сержант Харпер говорит, что ты лучший солдат в армии.

— Пэт ирландец, а ирландцу соврать, что плюнуть. Имей в виду, он и сам парень не промах. В драке ему равных нет.

— А капитан Виченте говорит, что ты научил его всему, что он знает.

— Португальцы любят приукрасить.

— Думаешь, можешь потерять свое место?

— Армии наплевать, хорош ты или нет.

— Я тебе не верю.

— Я бы тоже хотел себе не верить. — Шарп скорчил гримасу. — Ничего, пробьемся.

Сара хотела что-то сказать, и в этот момент с другого края долины донеслись звуки выстрелов. Шарп обернулся, однако ничего не увидел. Драгуны в деревне прекратили поиски и тоже смотрели на юг, но, вероятно, тоже ничего не видели, поскольку оставались на месте. Мушкеты еще чуть постреляли и умолкли.

— Вон там. — Шарп вытянул руку в направлении еще одной группы всадников и подал Саре трубу. — Наверное, попали в засаду.

— Но здесь никого не должно быть. Разве все не ушли в Лиссабон?

— У местных оставался выбор, — объяснил Шарп. — Они могли либо уйти на юг, либо забраться в горы. Думаю, здесь много народу. Хорошо бы, если б они еще и настроены были дружелюбно.

— А с чего бы им не быть дружелюбными?

— Поставь себя на их место. Как относиться к армии, которая требует, чтобы ты бросил свой дом? Как относиться к армии, которая ломает мельницы, сжигает урожай, крушит печи? Да, эти люди ненавидят французов, но и к нам теплых чувств не питают.

Спать легли под деревьями. Костер разводить не стали — еще неизвестно, что за люди могут оказаться поблизости и как они отнесутся к солдатам. Проснулись рано. Было холодно и сыро. С рассветом полезли еще выше в горы. Первым шел Виченте. Петляя между камнями, тропинка вела строго на восток, к скалистым вершинам, одна из которых была увенчана старинной башней.

— Atalaia, — сказал Виченте.

— Что?

— Аtalaia. Сторожевая башня. Они очень старые. Их строили, чтобы наблюдать за маврами. — Виченте перекрестился. — Некоторые переделали потом в ветряные мельницы, другие просто разваливаются. Вот доберемся до нее и осмотримся как следует.

Солнце, перечерченное лиловыми и розовыми полосками облаков, поднималось у них за спиной. Понемногу теплело, да и ветер дул с юга. Там же, на юге, из невидимой уже долины поднимались далекие дымки, свидетельство того, что французы продолжают рыскать по деревням, но они Шарпа не беспокоили — всадникам на такую высоту не подняться. Да и что они здесь найдут, кроме камня и чахлого кустарника?

Обеим девушкам подъем давался нелегко. Склон был каменистый, а кожа на ногах у Сары слишком нежная для выпавших ей испытаний. В конце концов Шарп отдал ей свои сапоги, предварительно сделав портянки из остатков подола и без того немало пострадавшего платья.

— Волдыри будут, — предупредил он, — но сейчас станет легче.

Жоана, более привычная к лишениям, держалась лучше, хотя и у нее ноги были сбиты в кровь. Тропинка то взбегала по кручам, то ныряла в овраги, и тогда сторожевая башня исчезала из виду.

— Козья тропа, — сказал Виченте. — Больше здесь никто не живет.

Остановились в распадке, по дну которого бежала мелкая речушка. Шарп пополнил запасы воды и разделил остатки продуктов. Жоана массировала ноги. Сара, стараясь не показывать, как ей больно, рассматривала первые появившиеся волдыри. Шарп кивнул Харперу:

— Поднимемся вдвоем.

Сержант посмотрел на возвышающийся слева крутой холм.

— Зачем? — недоуменно спросил он.

— Пусть отдохнут. — Шарп забрал у Сары сапоги, и девушка с облегчением опустила ноги в воду. — Залезем, осмотримся.

Увидеть многое он не рассчитывал, потому что холм был пониже сторожевой башни, и подъем был нужен ему только как повод сделать перерыв.

Полезли на холм.

— Как ваши ноги, сэр? — осведомился Харпер.

— Живого места нет.

— Я подумал, может, отдать сапоги Жоане?

— Она в них утонет.

— Крепкая девчонка. Идет и не жалуется.

— Я еще удивляюсь, как она тебя терпит.

— Ну что вы, сэр, я с женщинами ласков и нежен.

Поросший колючим кустарником склон был так же крут, как тот, по которому французы штурмовали хребет Буссако, и Шарп с Харпером оставили разговоры задолго до вершины. Легкие горели. Пот катился по лицу. Вершина холма была усеяна крупными камнями, и Шарп, пробираясь между цепляющимися ветками, то и дело поглядывал вверх, убеждая себя, что камни становятся ближе, а не удаляются. На четвертый или пятый раз глаз его зафиксировал какое-то движение, а потом и высунувшийся из-за камней короткий ствол.

— Ложись, Пэт! — крикнул он и бросился в сторону.

Шарп подтягивал к себе винтовку, когда выстрелил мушкет. Облачко дыма поднялось между камнями, а пуля прорвалась через кусты между ним и Харпером. Шарп тут же вскочил, забыв про усталость, и побежал наискосок вверх, как бы приглашая невидимого противника стрелять по нему, но выстрелов не последовало. Зато он услышал характерный звук шомпола, говоривший о том, что враг перезаряжает оружие. Шарп бросился вверх, краем глаза наблюдая, не появится ли другое дуло, а потом увидел перед собой поднимающегося с земли человека и вскинул штуцер. Противник, совсем еще молодой человек, обнаружив солдата в пятидесяти шагах от того места, где ему следовало быть, начал поворачивать мушкет, вовремя понял, что солдат в зеленом мундире уже готов спустить курок, и остановился.

— Опусти оружие, — сказал Шарп.

Юнец опасливо перевел взгляд с Шарпа на вылезшего сбоку от него Харпера.

— Опусти чертово ружье! — заорал Шарп и, держа штуцер у плеча, шагнул вперед. — Вниз!

— Arma! — крикнул сержант. — Por terra!

Молодой человек оглянулся через плечо, вероятно раздумывая, не стоит ли попытаться спастись бегством.

— Давай, сынок, беги, — пробормотал Шарп. — Ты только дай мне повод.

Поняв, что сопротивление бесполезно, а шансов спастись нет, юноша положил мушкет на землю и сам сел за камень, полагая, что его вот-вот расстреляют.

— Господи!

Теперь, когда они вышли на вершину, Шарп наконец огляделся и понял, что парнишка всего лишь разведчик, а по склону поднимаются еще с десяток человек. Увидев на вершине Шарпа и Харпера, эти люди остановились.

— Что, сынок, проспал, а? Пригрелся и уснул, да?

Пленник ничего не понимал и только переводил взгляд с Шарпа на Харпера.

— Ловко у тебя получилось, Пэт, — продолжал Шарп, поднимая с земли мушкет. — Быстро учишься.

— Запомнил пару слов, сэр. Вот, пригодилось.

Шарп рассмеялся:

— Как думаешь, чего им надо?

Шестеро стоящих внизу, примерно в двухстах шагах от вершины, мужчин были гражданскими, беженцами или партизанами. Один держал на поводке громадную, похожую на волка собаку. Пес надсадно лаял и рвался на волю, чтобы атаковать чужаков. У всех были при себе мушкеты. Шарп оглянулся и, увидев глядящего в их сторону Виченте, сделал знак рукой, призывая португальского капитана и двух женщин подняться.

— Сейчас нам лучше быть всем вместе, — сказал он, и в этот момент один из стоящих внизу выстрелил.

Посланного на разведку паренька они не видели и, наверное, предположили, что ему удалось скрыться. Пуля прошла далеко от цели, и Шарп даже не услышал ее, но тут выстрелил второй. Пес словно обезумел и мог в любой момент сорваться с поводка. После третьего выстрела пуля щелкнула о камень рядом с головой Шарпа.

— Им нужен урок.

Шарп шагнул к мальчишке, схватил его за шиворот, заставил подняться и приставил штуцер к голове. Стрельба прекратилась.

— Может, пристрелить этого чертова пса? — предложил Харпер.

— Уверен, что убьешь с такого расстояния? А если только ранишь? Имей в виду, Пэт, если ты просто его зацепишь, эта псина не успокоится, пока не отведает ирландского мясца.

— Вы правы, сэр, эту дрянь надо прикончить.

Между тем шестеро принялись спорить о чем-то, а остальные, ожидавшие прежде ниже по склону, начали подниматься.

— Их человек тридцать, — сказал сержант. — Трудновато будет с тридцатью справиться, а, сэр?

— По пятнадцать на каждого? — усмехнулся Шарп и покачал головой. — Нет, до этого не дойдет.

Он надеялся, что худшего удастся избежать, но для этого ему был нужен Виченте — пора приступать к переговорам.

Тем временем португальцы растянулись цепью на склоне.

Они ждали его, и он пришел. Приказ у них был простой — убить англичанина.

Часть третья. Линия Торрес-Ведрас

Глава одиннадцатая

Виченте первым добрался до вершины, опередив обеих женщин, которым мешали рваные юбки и отсутствие обуви. Взглянув на поднимающихся по склону вооруженных соотечественников, он перевел глаза на юношу, который проявил желание отвечать на его вопросы только после того, как капитан повысил голос.

— Им сказали найти нас и убить, — объяснил Виченте после короткого разговора с пленным.

— Убить нас? Зачем?

— Им сказали, что мы предатели. — Виченте от злости даже плюнул на землю. — Здесь побывал майор Феррейра с братом и еще тремя людьми. Они сказали, что мы договорились с французами и теперь идем в расположение армии, чтобы шпионить в пользу лягушатников. — Капитан повернулся к пленнику и о чем-то спросил. Тот кивнул. — И что бы вы думали? Это дурачье поверило им!

— Они же не знают нас, — пожал плечами Шарп, не спуская глаз с идущих по склону партизан, — а майора Феррейру, возможно, знают.

— Знают, — подтвердил Виченте. — Он поставлял им оружие и советовал уходить в партизаны.

Португалец снова спросил о чем-то юношу, получил короткий, в одно слово, ответ и зашагал вниз по склону.

— Куда ты? — крикнул ему вслед Шарп.

— Поговорить, — бросил через плечо Виченте. — Их вожака зовут Сориано.

— Так они партизаны?

— В горах все партизаны.

Португальский капитан снял винтовку, расстегнул ремень и положил оружие на землю, демонстрируя чистоту намерений.

Девушки тоже поднялись на вершину, и Жоана сразу набросилась с вопросами на молодого человека, который, похоже, испугался ее еще больше, чем Виченте, уже завязавшего разговор с людьми на склоне. Сара, подойдя сзади к Шарпу, неуверенно тронула его за плечо:

— Они хотят убить нас?

— Насчет вас с Жоаной у них могут быть другие планы, но нас троих жалеть не станут. Майор Феррейра уже побывал тут и сказал им, что мы предатели и враги.

Сара спросила о чем-то юношу и повернулась к Шарпу:

— По его словам, Феррейра был здесь прошлой ночью.

— Значит, эта тварь опередила нас на полдня.

— Сэр! — окликнул его Харпер.

Взглянув вниз, Шарп увидел, что партизаны взяли Виченте в заложники и один из них приставил ружье к его голове. Смысл послания был ясен — убьете нашего парня, и мы убьем вашего человека.

— Вот дерьмо! — выругался Шарп, пытаясь сообразить, как быть дальше.

Впрочем, долго ломать голову не пришлось — Жоана, ускользнув от попытавшегося остановить ее Харпера, устремилась вниз и с криками налетела на мужчин, окруживших Виченте. От нее они услышали о том, что случилось в Коимбре, о насилиях, грабежах и бесчинствах французов, о том, как трое солдат затащили ее в пустую комнату и как англичане спасли ее от позора и смерти. Расстегнув рубашку, девушка показала партизанам разорванное платье, а потом прокляла их за легковерность.

— Вы что же, поверили Феррагусу? — спросила она. — Разве Феррагус хоть раз был добр к кому-то? И если эти люди шпионы, то почему они здесь? Почему не идут с французами? — Один из партизан, похоже, попытался возразить что-то, но Жоана плюнула ему под ноги. — Ты делаешь за врага его работу. Хочешь, чтобы твою жену и дочерей насиловали? Или, может, у тебя и жены-то нет? Может, ты и не мужчина вовсе и забавляешься не с женщинами, а с козами?

Она еще раз плюнула на землю, застегнула рубашку и, повернувшись спиной к партизанам, зашагала вверх.

Четверо последовали за ней. Шли они осторожно, мушкеты держали наготове и, остановившись на безопасном расстоянии, задали какой-то вопрос. Жоана ответила им.

— Она говорит, — перевела Сара, — что ты сжег в городе склад с продовольствием, которое Феррагус собирался продать французам. — Скорее всего, Жоана говорила не только об этом, потому что одной фразой она не ограничилась и слова вылетали у нее, как пули, а тон резал презрением. Слушая ее, Сара улыбалась. — Если бы она была моей ученицей, я бы заставила ее вымыть рот с мылом.

— Хорошо, что я не твой ученик, — заметил на это Шарп.

Партизаны, похоже, пристыженные словами юной соотечественницы, посмотрели на него, и он прочел на их лицах сомнение. Повинуясь внезапному импульсу, Шарп поднял мальчишку на ноги. Четыре мушкета мгновенно повернулись в его сторону.

— Иди. — Он выпустил его протертый до дыр воротник и подтолкнул к склону. — Иди и скажи, что мы не желаем им зла.

Сара перевела сказанное, и парнишка, благодарно кивнув, понесся к своим товарищам, один из которых, самый высокий, повесил мушкет на плечо и неспешно зашагал вверх. Задав несколько вопросов, на которые ответила Жоана, партизан коротко кивнул Шарпу и пригласил чужаков поговорить.

— Так что, они нам верят? — поинтересовался Шарп.

— Они еще и сами не знают, — ответила Сара.

Потребовалось не меньше часа, чтобы убедить упрямых и недоверчивых партизан, что они стали жертвами обмана со стороны майора Феррейры, и, только когда Виченте, положив правую руку на распятие, поклялся жизнью жены и ребенка, его соотечественники согласились с тем, что Шарп и остальные не предатели, и отвели их в крохотную деревушку высоко в горах, представлявшую собой всего лишь несколько хижин, в которых летом жили пастухи. Сейчас эти лачуги были переполнены беженцами, спасавшимися от ужасов войны. Все мужчины имели при себе британские мушкеты, полученные в свое время от Феррейры. Именно поэтому они и доверяли майору, хотя немало было и таких, кто знал и его брата, причем с нелучшей стороны. Некоторые знали и семью Виченте, и именно они помогли убедить Сориано, что португальский офицер говорит правду.

— Их было пятеро, — сообщил Сориано, — и мы дали им мулов. Последних.

— Они говорили, куда пойдут?

— На восток, сеньор.

— К Каштелу-Бранку?

— А потом к реке, — подтвердил Сориано.

До войны он был мельником, но мельницу пришлось разобрать, ценный деревянный механизм сжечь, и теперь, оказавшись в тылу французов, Сориано не знал, что делать дальше и чем кормить свою семью.

— Отведите людей на юг, — посоветовал ему Виченте. — Там много французских фуражиров. Убивайте их. А нам дайте какую-нибудь обувь и одежду для женщин и проводников. Мы пойдем за майором Феррейрой.

Какая-то женщина осмотрела рану Виченте и, сказав, что плечо заживает хорошо, наложила новую повязку со мхом. Обувь для девушек подыскали, а вот от предложенной одежды — тяжелых черных платьев, совершенно неудобных для путешествия по пересеченной местности, — пришлось отказаться, зато Сара выпросила подростковые штаны, рубашки и куртки. Со съестным в деревне было плохо, но путники все же получили немного хлеба и козьего сыра и около полудня двинулись дальше. До реки Тежу, по расчетам Виченте, оставалось около шестидесяти миль; там он надеялся найти лодку и на ней спуститься вниз по течению к Лиссабону, где стояли португальская и британская армии.

— Дня три пути, — сказал Шарп, — может быть, больше.

— По двадцать миль в день? — усомнилась Сара.

— Мы способны идти и быстрее, — заверил ее Шарп.

Считалось, что для армии норма — пятнадцать миль в день, но ведь армия обременена орудиями, боеприпасами, ранеными. Совсем недавно генерал Кроуфорд, пытаясь успеть к битве при Талавере, прошел с легкой бригадой сорок миль в день, только вот там были более или менее приличные дороги, а Шарпу и его товарищам предстоял марш по холмам и долинам, куда не рисковали заглядывать французские патрули. Будет неплохо, думал он, если они доберутся до реки за четыре дня, и в таком случае преимущество Феррейры вполне может увеличиться до двух дней, потому что братьям удалось разжиться мулами.

Обо всем этом размышлял Шарп, шагая на восток. Их окружал унылый, голый пейзаж, хотя кое-где внизу, в долине, и виднелись деревни. Шарп понимал, что к тому времени, когда они достигнут реки и отыщут лодку, братья успеют уйти далеко вперед, возможно, даже укроются в Лиссабоне, а в городе армия воли ему не даст.

— Кроме как через Каштелу-Бранку, другого пути к реке нет? — спросил он у Виченте.

Виченте покачал головой:

— Это безопасный маршрут. Французы нам не помешают. И дорога ведет туда.

— Дорога? Вот это? — Тропинка, пригодная для мулов и мужчин, вряд ли могла претендовать на звание дороги. Оглянувшись, Шарп увидел, что смотровая башня, вблизи которой они встретили Сориано, еще не исчезла из виду. — Мы не догоним этих ублюдков, — проворчал он.

Виченте остановился и носком сапога нарисовал на земле что-то вроде карты, обозначив на ней текущую на юг, к океану, реку и расположенный на ней Лиссабон.

— Они идут сейчас прямиком на восток. Если хотите рискнуть, мы можем повернуть на юг и пойти через Серра-да-Лоуза. Холмы там не такие высокие, как здесь, зато шансы нарваться на французов выше.

Шарп задумчиво посмотрел на карту:

— Мы выйдем к реке южнее?

— Мы выйдем к Зезири, — Виченте нарисовал еще одну реку, приток Тежу, — и если пойдем по ней, то достигнем Тежу южнее того места, где к нему выйдут они.

— И сбережем день?

— Если не встретим французов. — Виченте не хотел давать пустых обещаний. — Чем дальше к югу, тем больше вероятность встретить братьев.

— Но день мы выиграем?

— Может быть, даже больше.

— Тогда так и сделаем.

Они повернули на юг, однако так и не встретили ни драгун, ни пехоты. И даже местных жителей было немного. На второй день после встречи с Сориано пошел дождь, серая морось, пробирающая до костей и остающаяся в них холодом, но теперь они шли вниз, спускались по голым склонам к лугам и виноградникам. Проводники не согласились идти дальше, потому что в долине могли быть французы, и Шарп, махнув рукой на осторожность, направился к реке по дороге.

К набухшей от дождя Зезири подошли в сумерках, а ночь провели в церквушке под распростертой дланью некоего глиняного святого, чьи плечи и спину покрывал плотный слой птичьего помета. На следующее утро отыскали место для переправы, где речка растекалась по скользким камням. Течение было быстрое, и Харпер соорудил небольшой канат из ремней мушкета и штуцера. Переправа заняла больше времени, чем рассчитывал Шарп, зато на другом берегу все почувствовали себя в большей безопасности. Французы находились теперь милях в двадцати к западу, за рекой, их фуражиры сюда не забирались, и дальше маленький отряд двинулся открыто. Сначала идти было тяжело, поскольку Зезири бежала между высокими холмами, огибая громадные валуны, а чем дальше на юг, тем ровнее становился пейзаж, чаще встречались деревни. Немногочисленные их жители говорили, что французов еще не видели. Жили они бедно, но делились с чужаками хлебом, сыром и рыбой.

Вечером вышли к Тежу. Погода снова испортилась. С запада одна за другой наплывали тяжелые серые тучи, ветер гнул деревья, ручейки превращались в реки. Стоя на берегу широкого водяного потока под хлещущими с неба струями, Шарп огляделся по сторонам — нигде ни одной лодки. Португальское правительство изъяло у населения все плавательные средства, чтобы помешать французам узнать что-то о новых укреплениях в районе Торрес-Ведрас, но Шарпу это служило слабым утешением, потому что без лодки он оказывался в ловушке. Теперь между ним и Лиссабоном снова лежала река, а чтобы выйти на правый берег Тежу, пришлось бы возвращаться и снова переходить Зезири вброд.

— Лодка должна быть, — сказал он. — Помните Порту?

— Там нам просто повезло.

— Нет, Хорхе, дело не в везении. — В Порту англичане и португальцы уничтожили все суда на реке Дору, но Шарпу и Виченте удалось найти несколько, на которых и переправилась армия. — Дело не в везении, а в крестьянах. Позволить новые лодки они себе не могут, вот и отдают на уничтожение старые, ни на что не годные, а другие, получше, припрятывают. Что-нибудь найдем, надо только поискать.

Шарп с горечью подумал, что братьям Феррейра добыть лодку намного легче — у них ведь есть деньги.

На ночь остановились в каком-то сарае с дырявой, как решето, крышей. На следующее утро двинулись в путь с первым светом — усталые, продрогшие. В следующей деревне навстречу им вышла группа мужчин, вооруженных мушкетами и даже древними кремневыми ружьями. Виченте заговорил с ними, но было ясно, что гостям здесь не рады. Уничтожив лодки, чтобы ими не мог воспользоваться противник, правительство фактически лишило этих людей средств к существованию, и слова Виченте разбивались о стену неприязни, а вид ружей, пусть и старинных, убедил Шарпа, что здесь они лишь тратят впустую время.

— Советуют идти в Абрантиш, — сказал Виченте. — Говорят, спрятанные лодки можно найти там.

— Спрятанные лодки… — проворчал Шарп. — Далеко до Абрантиша?

— К полудню, может, и дойдем, — неуверенно предположил Виченте.

А братья, невесело подумал Шарп, уже плывут на юг. Весь маневр с выходом к Зезири был рассчитан на то, чтобы опередить Феррагуса, и вот теперь проблема с лодкой могла превратить плюс в минус. Он даже оглянулся на реку, чтобы убедиться, что братья не проплывают мимо.

— Я все-таки поговорю с ними. — Виченте кивнул в сторону угрюмых сельчан. — Пообещаю, что вернусь и расплачусь за лодку.

— Обещания им не нужны, — покачал головой Шарп. — Нет, надо идти.

Они вышли из деревни в сопровождении семи мужчин, которые радовались так, будто разгромили всю французскую армию. Шарп не обращал на них внимания. Шли на север, в направлении, прямо противоположном нужному, но капитан молчал до тех пор, пока провожатые, уверившись, что отвели беду, не отстали, прокричав вслед чужакам пожелание не возвращаться. Он подождал еще, а когда они скрылись из виду, проворчал:

— Ну все, хватит гладить по шерстке. Лодка у этих жмотов есть, и я ее получу.

Сойдя с дороги, они поднялись повыше, вернулись к деревне и спрятались за деревьями. Дождь не стихал. План был прост: найти что-то ценное для жителей деревни и угрозой уничтожить или забрать это ценное заставить их выдать лодку. Однако ничего такого обнаружить не удалось. У селян не было скота, не считая нескольких куриц, разрывавших голую землю за деревянной изгородью, что, однако, не мешало семерым смельчакам шумно отмечать свой подвиг в местной таверне. Слыша их похвальбы и громкий смех, Шарп с трудом сдерживал злость.

— Давай припугнем их как следует, — сказал он Харперу.

Сержант снял с плеча семистволку:

— Я готов, сэр.

Капитан повернулся к Виченте и женщинам:

— Мы пойдем вдвоем. Вы втроем останетесь у двери. Держите оружие наготове и делайте вид, что готовы стрелять.

Перепрыгнув через забор, они пробежали мимо виноградника и ворвались в таверну через заднюю дверь. В зале собралось человек двенадцать, и все они, многие еще с ружьями за спиной, окружили бочонок с вином, но никто из них не успел и пошевелиться, как Харпер уже орал на них от пустого камина и целился из страшного орудия, а Шарп собирал ружья. Кто-то попытался оказать сопротивление и получил прикладом в челюсть, после чего Шарп врезал ногой по бочонку, и тот опрокинулся на пол. Ошеломленные крестьяне сбились в кучку, а капитан отступил к двери и направил на них штуцер.

— Мне нужна лодка! — прорычал он.

В игру вступил Виченте. Выйдя вперед, он заговорил негромко и спокойно. О войне, об ужасах, обрушившихся на Коимбру, о том, что может случиться с деревней, если французы не будут разбиты.

— Над вашими женами надругаются, ваши дома сожгут, ваших детей убьют. Я уже видел это. Но врага можно остановить, можно одолеть, можно победить. С вашей помощью. — Он вдруг снова стал адвокатом, таверна — залом судебных заседаний, а обезоруженные люди — присяжными. В голосе португальца звучала страсть. Виченте никогда не выступал в суде, вся его практика ограничивалась бумажной работой с судовыми документами, однако он мечтал о другой карьере, и сейчас речь его не только взывала к разуму, но и трогала сердца. Обращаясь к патриотизму крестьян, Виченте не забывал, что за люди перед ним, и обещал крестьянам расплатиться за услуги. — Целиком и полностью, только не сейчас. У нас нет денег. Клянусь честью, я вернусь сюда и заплачу ту сумму, о которой мы договоримся. — Он перевел дыхание. — А когда французы уйдут, вам будет приятно сознавать, что и вы помогали изгнать врага.

С этими словами капитан отвернулся и перекрестился. Шарп, пробежав взглядом по лицам собравшихся, заметил, что на многих выступление соотечественника произвело впечатление. Конечно, обещание денег в будущем чем-то сродни чудесной мечте, которая греет душу, но на горбушку не ложится. Конечно, патриотизм уравновешивался скупостью. И все же в конце концов один человек согласился продать лодку в долг.

Лодка была так себе, всего-навсего старая плоскодонка, на которой старик обычно переправлял людей с одного берега Зезири на другой. Восемнадцать футов в длину, две банки для гребцов, четыре уключины, острый загнутый нос и широкая корма. Перевозчик спрятал лодку, утопив ее в Зезири, но селяне освободили ее от камней, вытащили на берег, принесли весла и потребовали, чтобы Виченте еще раз дал клятву расплатиться. И только после этого Шарпу и его спутникам было позволено подняться на борт.

— Далеко до Лиссабона? — спросил Виченте.

— Вам понадобится день и ночь, — ответил перевозчик, с беспокойством наблюдая за тем, как с его сокровищем управляются неумелые чужие руки.

Шарп и Харпер сели на весла, и, поскольку большого опыта в этом деле ни у одного ни у другого не было, поначалу получалось нескладно, но течение сделало все само: подхватило суденышко, вынесло на середину и увлекло вперед. Впрочем, работать веслами — дело нехитрое, и вскоре они действовали сообща. Виченте расположился на носу в качестве впередсмотрящего, Жоана и Сара устроились на корме. Если бы не дождь и ветер, бросавший волны через низкие борта, путешествие можно было бы даже назвать приятным, но под ногами хлюпала вода, мокрая одежда прилипала к телу, и хмурые берега отнюдь не радовали глаз. Река, несущая воды из далекой Испании, спешила к морю.

А потом их заметили французы.

Форт, известный как Сооружение номер сто девятнадцать, не представлял собой ничего особенного — обычный бастион, построенный на вершине невысокого холма, дополненный затем складом для боеприпасов, упрятанным для надежности под каменную крышу, и укрепленный артиллерией — шестью двенадцатифунтовыми орудиями, снятыми с военных кораблей русской флотилии, укрывшейся от шторма в лиссабонской бухте и захваченной там британцами. Пушкари, среди которых были как англичане, так и португальцы, настоящей силы незнакомых пушек не ведали, но предполагали, что они вполне в состоянии накрыть своим огнем долину, протянувшуюся под Сооружением номер сто девятнадцать с запада на восток. К востоку, до реки Тежу, расположились еще десять фортов, а вот к западу, в направлении Атлантического океана, их было более сотни. Пересекая двойной линией холмистый район севернее Лиссабона, они образуют линию Торрес-Ведрас.

Эту линию пересекают три основные дороги. Главная проходит примерно на равном удалении как от моря, так и от Тежу, но к столице ведет и еще одна, проложенная вдоль реки, в непосредственной близости от Сооружения номер сто девятнадцать. Разумеется, Массена мог избрать и другой вариант, отказавшись как от этих двух дорог, так и от третьей, отделенной от первых двух рекой Сизандра, и попытаться пройти по бездорожью, но в этом случае он натолкнулся бы на недавно возведенные форты и бастионы.

И не только на форты. Тысячи рабочих перекопали обращенные к северу склоны холмов, превратив их в отвесные скосы, а там, где лопата утыкалась в камень, за дело брались саперы, убиравшие лишнее с помощью взрывчатки. Если бы пехота все же преодолела крутые склоны и выдержала орудийный огонь, она столкнулась бы с другим препятствием — барьерами из колючих кустов, перекрывшими долины наподобие громадных дамб. Дополнительную прочность этим баррикадам придавали поваленные деревья, а с флангов их прикрывали небольшие бастионы. Обходя крупные укрепления, противник неизбежно оказывался в узких проходах, где его ожидал плотный орудийный и мушкетный огонь.

Форты защищало примерно сорок тысяч солдат, преимущественно португальских; остальные же части обеих армий расположились за оборонительной линией, готовые в любой момент выдвинуться туда, где возникла бы опасность. Южный Эссекский занимал сектор между Сооружением номер сто четырнадцать и Сооружением номер сто девятнадцать, где полковник Лоуфорд и собрал своих офицеров на оперативное совещание. Последним прибыл капитан Слингсби, и собравшиеся с любопытством наблюдали за тем, как он поднимается по скользким от грязи каменным ступенькам.

— Ставлю гинею, что до конца не дойдет, — пробормотал майор Лерой.

— Только не говорите, что капитан пьян, — без особой уверенности заметил майор Форрест.

Все остальные сомнений Форреста не разделяли. Слингсби поднимался очень медленно, останавливаясь перед каждой ступенькой и словно ведя с ней переговоры, а ногу ставил осторожно, будто не веря до конца в прочность опоры. Глаз он не поднимал, пока не добрался до самого верха, а сделав это, повернулся к боевым товарищам и с видимым удовлетворением объявил, что всего ступенек сорок три.

Новость эта застала полковника Лоуфорда врасплох. Он единственный не был свидетелем рискованного восхождения капитана и теперь отозвался на известие с вежливым удивлением:

— Сорок три? Неужели?

— Сорок три! Факт крайней важности… — Слингсби хотел объяснить, что знать количество ступенек необходимо каждому, кто поднимается по ним в темноте, но объяснение выпало из памяти еще до того, как он успел донести его до слушателей. — Крайней важности, сэр…

— Уверен, мы все это запомним, — с ноткой нетерпения заметил Лоуфорд и указал на мокрый от дождя склон. — Если французы придут, джентльмены, то именно здесь мы их и остановим.

— Верно сказано, — закивал Слингсби.

Его никто не поддержал.

— Мы позволим им приблизиться, — продолжал Лоуфорд, — и не будем возражать, когда они разобьют себе лоб.

— Разобьют лоб, — вполголоса повторил капитан.

— Весьма вероятно, что именно на этом направлении враг и попытается прорваться. — Полковник не стал останавливаться и, опасаясь, что зять изречет что-нибудь еще, указал на небольшую долину, протянувшуюся на юг неподалеку от Сооружения номер сто девятнадцать. — Мы с майором Форрестом проводили вчера рекогносцировку и посмотрели на наши позиции, так сказать, глазами неприятеля.

— Хитро, — обронил Слингсби.

— Если смотреть с тех холмов, долина выглядит весьма соблазнительно, поскольку проникает вглубь наших оборонительных линий.

— Проникает, — повторил, кивая, капитан.

Майор Лерой не удивился бы, если бы он достал бумагу и карандаш и записал это слово.

— На самом же деле долина блокирована полностью. Пройдя по ней, враг упрется в баррикаду из поваленных деревьев и колючего кустарника, о чем он пока не догадывается.

— Вот смеху-то, — пробормотал Слингсби, но относилась ли его реплика к заявлению Лоуфорда, или в ней содержалась оценка неразумного противника, осталось неясным.

Порыв сырого ветра бросил в лицо полковнику пригоршню холодных капель.

— Тем не менее нам следует быть наготове, если такая попытка будет предпринята. С укреплений ближайших фортов ударит артиллерия, а если этого будет мало, неприятель узнает силу нашего залпового огня. Подняться по склону французы не смогут, и им ничего не останется, как умереть в долине.

Такой вывод Лоуфорда, похоже, озадачил Слингсби настолько, что комментариев не последовало.

— Чего мы не можем допустить ни в коем случае, так это выхода французских батарей в большую долину. — Лоуфорд указал на низину перед Сооружением номер сто девятнадцать, холмы на дальней стороне которой представляли идеальную позицию для наступающей с севера армии.

Стараниями саперов низина заполнялась водой из Тежу, уровень которой повышался и понижался в зависимости от приливов и отливов.

Бежавший по дну долины ручеек дважды менял направление, образуя широкую излучину, внутри которой, ближе к британскому склону, находился древний амбар, представлявший собой каменные руины посреди крохотной рощицы. С другой стороны ручья — и, таким образом, ближе к французскому склону — о прошлом напоминали жилые дома и хозяйственные постройки некогда процветавшей фермы. Сейчас там никого не было, и ферма казалась полностью заброшенной. Дом, в котором жили хозяева, стоял на небольшом возвышении, напоминая собой островок в медленно мельчающем озере. Перейти ручеек наступающая армия могла только у полуразрушенного амбара, и именно этот вариант Лоуфорд предложил для обсуждения своим офицерам.

— Если противнику удастся поставить там свои тяжелые орудия, — полковник указал на ферму, лежащую в полумиле от амбара и соединенную с ним насыпью с каменным мостом, — он сможет обстреливать наши позиции. Этого, джентльмены, случиться не должно.

Лерой с сомнением покачал головой. Чтобы добраться до фермы, неприятелю нужно было пройти длинный участок, напоминающий сейчас болото, и доставить туда орудия и боеприпасы. Скорее всего, думал майор, полковник и сам прекрасно понимает, насколько сомнителен такой вариант, но не хочет, чтобы его люди расслаблялись.

— И чтобы этого не случилось, мы вышлем патрули. Патрули численностью в роту каждый! Чтобы было кому дать лягушатникам по носу! — Полковник повернулся и посмотрел на Слингсби. — Ваша задача, Корнелиус…

— Патрулировать, — мгновенно отозвался Слингсби. — Давать по носу.

— Ваша задача — выставить пикет в амбаре, — раздраженно поправил капитана Лоуфорд. — Нести службу денно и нощно, Корнелиус. Ваша рота будет там жить. Вы меня понимаете?

Слингсби приклеился взглядом к развалинам за речушкой. Деревушка возле Сооружения номер сто девятнадцать, где рота успела расквартироваться, казалась в сравнении с этой грудой камней просто очагом уюта. Со стороны могло показаться, что капитан не понял приказ.

— Так мы будем там стоять, сэр? — жалобно спросил он.

— В амбаре, Корнелиус. Укрепитесь и оставайтесь на месте, пока на вас не обрушится вся неприятельская армия, после чего я — так и быть — позволю вам отступить. — (Офицеры засмеялись, уловив шутку. Слингсби серьезно кивнул.) — Прошу выйти на позицию к вечеру. Сменят вас в воскресенье. Провизией вас снабдят наши патрули. — Лоуфорд остановился, и офицеры повернулись к сигнальному посту — сигнальщики начали поднимать на мачту надутые бычьи пузыри. — А теперь, джентльмены, прошу вас пройти вдоль нашей линии на восток, обращая внимание на особенности местности. Мы можем задержаться ненадолго. Корнелиус? На пару слов.

В ожидании, пока другие офицеры удалятся на достаточное расстояние, Лоуфорд неодобрительно смотрел на зятя.

— Неприятно об этом спрашивать, но ответьте: вы пьяны?

Слингсби ответил не сразу. Сначала на лице его отобразилось возмущение, потом обида, и, казалось, резкого ответа не избежать, но слова, если они и были, так и не прорвались наружу, а потом он просто отвернулся в сторону долины. По щекам сбегали капли дождя, и со стороны могло показаться, что капитан плачет.

— Перебрал вчера вечером, — наконец признался он смиренным тоном. — Виноват. Приношу извинения.

— Время от времени такое со всеми случается, но не каждый же вечер.

— Полезно.

— Что полезно? — не сообразил Лоуфорд.

— Ром. Полезен от лихорадки. Это все знают. Жаропожи… — С первой попытки не получилось, но капитан не сдавался. — Жаро… пони…

— Жаропонижающее, — догадался полковник.

— Точно, — закивал Слингсби. — Мне доктор Уэзерспун говорил. Служил у нас в Вест-Индии. Хороший человек. Очень хороший. Всегда говорил, что с лихорадкой только ромом бороться и можно. Что это единственное жаропожи… В общем, только он и помогает. У нас там народ сотнями подыхал. Сотнями! А я жив! И только благодаря рому. Верное средство!

Лоуфорд вздохнул.

— Я дал вам шанс, — негромко сказал он. — Шанс, которым большинство на вашем месте с радостью бы воспользовались. Вы получили роту, Корнелиус, причем очень хорошую роту, но ей, похоже потребуется новый капитан. Шарп? — Полковник пожал плечами, не в первый раз спрашивая себя, куда же мог запропаститься Шарп. — Если он не вернется, мне придется назначить кого-то еще.

Слингсби только кивнул.

— Первый кандидат вы, но только в том случае, если не будете пить.

— Вы правы, сэр. Прошу извинить. Это все из-за лихорадки, сэр. Боюсь ее, вот и принимаю… меры.

— А я боюсь, Корнелиус, что французы атакуют нас на рассвете. Под прикрытием тумана. Мы их не увидим сверху, а вы там, внизу, обнаружите быстро. Вот почему я вас туда и отправляю. Пикет, Корнелиус! Услышав ваши мушкеты, я сразу пойму, что противник пошел в наступление, а вы отступаете. Так что будьте настороже и не подведите меня!

— Не подведу, сэр.

Если Слингсби и прибыл на бастион под мухой, сейчас он абсолютно протрезвел. Вообще-то, он и не собирался пить, однако, проснувшись, решил, что капелька рома именно то, что нужно для борьбы с сыростью и холодом. Слингсби никогда не пил много, но ром придавал уверенности, а уверенность была нужна ему больше всего на свете, потому что управлять ротой становилось все тяжелее и тяжелее. Рота не любила его, и ломать молчаливое сопротивление на трезвую голову не получалось.

— Мы вас не подведем, сэр, — повторил он со значением.

— Хорошо, — от души поблагодарил его Лоуфорд. — Очень хорошо.

Особой нужды в пикете не было, но он обещал жене сделать из Слингсби хорошего офицера и сейчас поручал ему простое дело, требовавшее только внимания и бдительности. Вместо того чтобы болтаться без дела, капитан получит еще одну возможность доказать свою способность управлять ротой и укрепить авторитет.

— И вот еще что, Корнелиус. Имейте в виду, я вынужден настаивать на этом.

— Слушаю, сэр. — Слингсби только что не вытянулся навытяжку.

— Никакого рома, Корнелиус. Отправляясь в пикет, забудьте про лекарство. Понятно? А если почувствуете, что знобит, возвращайтесь, и мы отдадим вас доктору. Фланелевое белье найдется? Говорят, оно хорошо согревает.

— Фланелевое белье… — Слингсби кивнул.

— А сейчас сделайте вот что, — терпеливо продолжал Лоуфорд. — Возьмите дюжину ребят и сходите к ферме. Вон там, — он указал в сторону Сооружения номер сто девятнадцать, — есть тропинка. А рота, пока вас не будет, пусть готовится к пикету: чистит мушкеты, правит штыки, набивает патроны. Скажите мистеру Ноулзу, что берете паек на три дня, и будьте готовы выступить после полудня.

— Хорошо, сэр. И спасибо, сэр.

Проводив капитана, Лоуфорд вздохнул, достал подзорную трубу и положил ее на треногу, которую адъютант поставил еще раньше. Прильнув к окуляру, он внимательным взглядом прошел по северному горизонту. На холмах за долиной виднелись три ветряные мельницы, от которых не осталось ничего, кроме белых каменных кочерыжек. Скорее всего, предположил полковник, они станут для французов сторожевыми башнями. Он повернул трубу вправо, и перед ним мелькнула широкая, полноводная Тежу. У берега стоял на якоре военный корабль.

— Если придут, — раздался голос у него за спиной, — то дорогой воспользоваться не смогут, потому что она окажется под водой. Двинутся в обход и попадут прямиком сюда.

Полковник выпрямился, повернулся и увидел майора Хогана, укрывшегося от дождя толстой непромокаемой накидкой.

— Как самочувствие? — спросил Лоуфорд.

— Похоже, холод идет, — ответил ирландец. — Уж не зима ли дает о себе знать?

— Для зимы рановато.

— Костями ее чувствую. Позвольте? — Хоган показал на трубу.

— Конечно. — Лоуфорд любезно вытер стекло и отступил. — Как Пэр?

— Его светлость в полном здравии. — Хоган наклонился к трубе. — Посылает вам свои наилучшие пожелания. Зол, конечно.

— Зол?

— Из-за всех этих нытиков, у которых одна песня: война проиграна, война проиграна. Пишут домой, там их мнение публикуют в газетах. Думаю, Веллингтон с удовольствием поставил бы их всех к стенке. — Хоган повернул трубу в сторону застывшего на реке британского корабля, несколько секунд молча наблюдал за ним, потом лукаво посмотрел на полковника. — Вы, Лоуфорд, надеюсь, стратегию его светлости в письмах не хулите?

— Упаси господь, конечно нет!

Майор снова приник к трубе:

— И все-таки воды мало. Мы все, и в первую очередь полковник Флетчер, надеялись на большее. Думаю, ее прибавится. В любом случае дорогой они воспользоваться не смогут, и тогда им останется только повернуть сюда. Пройдут у тех вон холмов, перейдут по насыпи у того заброшенного амбара и выйдут точно на вас.

— Именно так я и предположил, — сказал полковник. — После чего продолжат наступление через долину. — Он указал на низину у холма.

— И там полягут, — с нездоровым удовлетворением закончил Хоган и, выпрямившись, крякнул от боли в пояснице. — Сказать по правде, я на это не рассчитываю. Хотя, может быть, и рискнут. От Шарпа новости есть?

Удивленный вопросом, полковник ответил не сразу, а подумав, сообразил, что, вероятно, именно ради этого Хоган и пришел в расположение полка.

— Нет.

— Потерялся, а?

— Боюсь, капитана пора списывать, — ответил Лоуфорд, имея в виду, что Шарпа следует официально признать пропавшим со всеми последствиями и, в частности, с открытием вакансии на должность командира роты.

— Немного преждевременно, вам не кажется? — глядя в серое небо, заметил майор. — Дело, конечно, ваше, Лоуфорд, и решать вам. Списывать или не списывать — это целиком в вашей компетенции. — Он снова наклонился и навел трубу на развалины ветряных мельниц, увенчивавших вершины далеких холмов. — Чем он занимался, когда пропал?

— По-моему, искал терпентин. И еще помогал какой-то англичанке.

— А… — протянул Хоган, вновь отрываясь от трубы. — Значит, в деле замешана женщина? Что ж, вполне в духе мистера Шарпа. Молодец. Так это случилось в Коимбре?

— Да, в Коимбре, — подтвердил Лоуфорд и возмущенно добавил: — Представьте себе, так и не появился!

— Не он один. — Майор подошел к краю бастиона и, щурясь от дождя, устремил взгляд в сторону северных холмов. — Пропал португальский майор. Важная птица, между прочим. Занимался для португальцев тем же, чем я занимаюсь для Пэра. Не хотелось бы, чтобы он попал в руки французов.

Лоуфорд, не будучи дураком, прекрасно понимал, что майор завел этот разговор неспроста.

— Полагаете, есть какая-то связь?

— Не сомневаюсь. Шарп и этот майор некоторое время назад сильно повздорили.

— Мне он ничего не сказал! — разозлился Лоуфорд.

— Насчет муки?

— Ах, вы об этом. Что-то упоминал, но без подробностей.

— Ричард никогда не отвлекает старших офицеров подробностями. — Хоган достал щепотку табаку, шумно вдохнул и бодро чихнул. — Не хочет, чтобы мы забивали голову лишними проблемами. В прошлый раз, однако, дело зашло слишком далеко и его здорово избили.

— Избили?

— Да, вечером накануне сражения.

— Он сказал, что споткнулся…

— Вот как? Впрочем, что еще он мог сказать? — Хоган не выказал удивления. — Так что, да, некая связь существовала, а вот существует ли она сейчас? Сомнительно, но возможно. И все-таки я верю в Шарпа.

— Я тоже.

— Разумеется, — кивнул Хоган, знавший о Южном Эссекском гораздо больше, чем мог предположить его командир. — В общем, Лоуфорд, если Шарп появится, отправьте его в штаб, к Пэру. Скажите, что нам нужны сведения о майоре Феррейре.

Майор сильно сомневался, что Веллингтон пожелает уделить Шарпу хотя бы секунду внимания, но он сам хотел услышать мнение Шарпа, а потому и решил, что будет совсем неплохо, если у Лоуфорда сложится впечатление, будто и генерал разделяет это желание.

— Конечно-конечно. Обязательно отправлю, — пообещал полковник.

— Мы сейчас в Перу-Негру, это в двух часах езды отсюда. И разумеется, сразу же, как только сможем, отправим его обратно. Мы все заинтересованы в том, чтобы такой человек занимал подобающую должность и не растрачивал свои таланты впустую.

Полковнику послышался легкий упрек в словах майора, и он начал было подумывать, что, может быть, Хогану следует узнать о причинах временной опалы Шарпа, но тут майор издал восклицание и торопливо припал к окуляру:

— А вот и наши друзья. Уже здесь.

Лоуфорд решил было, что Хоган имеет в виду Шарпа, но в следующую секунду увидел всадников на самом дальнем холме и мгновенно признал в них французов. Первые патрули здесь, значит и армия Массена недалеко.

Сооружение оборонительной линии Торрес-Ведрас, осуществленное без согласования с британским правительством, обошлось в двести тысяч фунтов. Таких расходов на защитные укрепления Европа еще не знала.

И вот теперь этим укреплениям предстояло пройти суровое испытание.

Разумеется, заметили их драгуны, проезжавшие вдоль западного берега Тежу. Их было не так уж и мало, около тридцати, и они явно возвращались после набега на какую-то деревушку, потому что вели на веревке двух малорослых коров. День выдался ненастный, дождливый, невеселый, а потому появление лодчонки с тремя мужчинами и двумя женщинами предоставляло возможность позабавиться, от которой драгуны просто не могли отказаться. Сначала французы потребовали, чтобы лодка пристала к берегу, но поскольку они и сами не ждали, что их поймут, а уж тем более послушают, то через несколько секунд прозвучал первый выстрел.

Выпущенная из мушкета с укороченным стволом пуля упала в пяти шагах от лодки. Шарп и Харпер налегли на весла, направляя суденышко подальше от драгун, к восточному берегу. С десяток всадников устремились вперед и, достигнув выступающих в реку деревянных мостков, спешились.

— Будут стрелять, — предупредил Виченте.

Впереди река огибала поросшую лесом косу, и там же, примерно в сотне шагов от французов, лежало поваленное дерево. Увидев его, Шарп заработал веслом, направляя лодку к нежданному укрытию. Несколько драгун спешились и, спустившись к реке, открыли огонь с колена. Пули зашлепали по воде, а одна даже угодила в планшир.

— Видишь дерево, Пэт? — спросил Шарп.

Сержант оглянулся и хмыкнул вместо ответа. С дальнего берега последовал еще один нестройный залп, и почти одновременно с ним высокий нос лодки ткнулся в крону упавшего дерева. Две пули врезались в толстый ствол, одна просвистела над головой, но в следующее мгновение дерево заслонило их от французов. Теперь, если не высовываться, им ничто не угрожало, однако драгуны вовсе не спешили уходить, рассчитывая, что рано или поздно терпение у путешественников истощится и они покинут укрытие.

Первым не выдержал Виченте. Поднявшись в полный рост, он положил штуцер на ствол дерева:

— Хочу проверить, могу ли я еще стрелять.

— Левое плечо стрельбе не помеха, — заметил Шарп.

— Я говорю о меткой стрельбе, — уточнил Виченте и прильнул к прицелу.

Драгуны имели на вооружении гладкоствольные мушкеты с укороченными стволами, что не добавляло им точности. Первой целью Виченте выбрал всадника, показавшегося ему офицером. Французы увидели португальца и, возможно, даже оружие в его руках, но все посланные с противоположного берега пули прошли далеко в стороне. Шарп привстал — ему хотелось посмотреть, насколько хорошо стреляет человек, предпочитающий мирные способы урегулирования конфликтов. Виченте спустил курок, и драгунский офицер завалился на круп лошади, обливаясь кровью, и сполз на землю.

— Хороший выстрел, — покачал головой Шарп — мастерство капитана произвело на него сильное впечатление.

— Я практиковался всю прошлую зиму, — объяснил Виченте. Навыков он не растерял, но перезарядка еще давалась плохо. — Я просто не могу плохо стрелять, если стану вдруг командиром роты тирадоров. Нужно ведь быть на высоте, верно?

— Само собой.

Очередной залп потревожил лишь отмершие ветки.

— А еще я участвовал в нескольких соревнованиях и во всех победил, — сказал Виченте, стараясь, чтобы это не выглядело похвальбой. — Ради практики. — Он загнал шомполом пулю и снова поднялся. — Сейчас убью лошадь.

Лошадь свалилась, а вслед за тем Шарп и Харпер тоже послали по пуле в сторону спешившихся драгун, которые ответили яростной пальбой. Пули отскакивали от ствола, падали в воду, ломали ветки, но в большинстве своем проносились высоко над головами путников. Виченте, перезарядив винтовку, спокойно подстрелил француза, зашедшего по колено в реку. Лишь после этого драгуны осознали, что выглядят полными дураками, подставляясь под пули людей, вооруженных винтовками и умеющих ими пользоваться. Отказавшись от этой затеи, они поспешно вернулись к лошадям и вскоре скрылись за деревьями.

Провожая французов взглядом, Шарп неспешно перезарядил штуцер:

— Ускакали на юг. Будут поджидать нас ниже по течению.

— Если только не вернутся в часть, — заметил Харпер.

Виченте выглянул из-за дерева, однако никого не увидел:

— Думаю, они останутся на реке. Провизии здесь не найти, так что им понадобится построить где-то мост.

— Мост? — удивился Харпер.

— Конечно. Продовольствие есть только на этом берегу. А для моста самое лучшее место возле Сантарена.

— Где это?

— Южнее. Там над рекой старая крепость.

— И нам придется пройти мимо нее? — спросил Шарп.

— Предлагаю сделать это в сумерках. Давайте отдохнем здесь, дождемся темноты и поплывем вниз по течению.

Шарп подумал, что, может быть, этим самым занимаются и братья Феррейра. Он постоянно посматривал на север и не удивился бы, если бы из-за поворота реки вынырнула их лодка. Тот факт, что лодка не появлялась, немало его беспокоил. Может, они пошли не на юг, а на север? Может, переправились через Тежу намного выше по течению, купили лошадей и продолжили путь по северному берегу?

Капитан пытался убедить себя, что это не так уж важно, что главное сейчас вернуться в полк, но желание найти братьев не ослабевало. Феррейра должен заплатить за предательство, да и с Феррагуса причитается должок.

Согласившись с предложением Виченте, путники устроили привал, развели на берегу костер и даже заварили чай, пустив в дело остатки чайных листьев из ранцев Шарпа и Харпера. Напиток получился густой, крепкий и с сильным запахом пороха. Драгуны, скорее всего, давно вернулись в лагерь из страха перед партизанами, проявлявшими наибольшую активность с наступлением темноты, и в ранних сумерках Шарп и Харпер столкнули лодку на воду и отдались на волю течения. Дождь не прекращался, одежда промокла до нитки, и холод пробирался все глубже, до самых костей. Путники полностью положились на реку, убрав весла и позволив ей нести их с собой между притихшими берегами. Иногда в тумане проступало тусклое пятнышко далекого костра, а однажды костер оказался близко, почти у реки, но кто его развел, осталось загадкой. Пару раз лодка натыкалась на полузатопленные деревья, а примерно через полтора часа — Шарпу показалось, что прошло куда больше, — они увидели на западном берегу целую россыпь приглушенных туманом огоньков, будто повисших на невидимых ниточках.

— Сантарен, — негромко сказал Виченте.

На высокой стене виднелись фигурки часовых, вероятно французов. Шарп слышал доносящиеся из городских таверн нестройное пение и крики солдат. Началось ли в Сантарене то, что уже случилось в Коимбре? Захлестнет ли город волна грабежей, насилия и убийств, или ужас минет несчастных жителей? Он невольно скорчился на дне лодки, хотя и знал, что солдаты со стены не видят ничего на фоне чернильной черноты реки. Лодка как будто нарочно замедлила ход, проплывая мимо древних укреплений, но в конце концов город остался позади, огоньки померкли и растворились в мокрой темноте.

Шарп уснул. Сара вычерпывала воду оловянной кружкой. Харпер храпел, возле него дрожала Жоана. Река становилась шире и быстрее, и Шарп, проснувшись перед рассветом, увидел окутанные туманом берега и смутные силуэты деревьев. Дождь прекратился. Шарп опустил весла и сделал несколько гребков, чтобы согреться. С кормы ему улыбнулась Сара.

— Мне приснилась чашка чая.

— Чая больше нет.

— Поэтому он мне и приснился.

Вскоре проснулся Харпер. Некоторое время они гребли вдвоем, но при этом как будто стояли на месте. Туман сгустился, и лодка будто висела в сливавшейся с водой жемчужной белизне. Заметив на берегу дерево, Шарп зацепился за него взглядом и налег на весла, однако, как ни старался, оно не приближалось.

— Прилив, — объяснил Виченте.

— Прилив?

— Да, вода идет вверх по реке и уносит нас назад. Или пытается. Но это ненадолго.

Шарп подумал, что, может быть, стоит причалить к восточному берегу, однако мысль о том, что братья Феррейра проскользнут мимо под покровом тумана, заставила его удвоить усилия. Харпер не отставал. С приливом сражались до волдырей на ладонях. Туман светлел, прилив слабел, поднялся ветер. До моря еще оставалось несколько миль, но в воздухе уже ощущался запах соли, а в воде ее привкус. Понемногу теплело, и туман густел и плыл над серой рекой рваными клочьями, похожими на орудийный дым. В одном месте, чтобы избежать встречи с брошенной вершей, пришлось отойти к западному берегу. Никакого движения поблизости не наблюдалось, и путники, казалось, были одни на бледной ленте реки, застывшей под перламутровым небом, а потом где-то впереди громыхнуло орудие, и с деревьев мгновенно поднялись птицы. Эхо выстрела прокатилось над невидимыми холмами, растеклось по речной глади и утонуло.

— Ничего не вижу, — подал голос сидевший на корме Виченте.

Шарп и Харпер подняли весла и повернулись, но все терялось в непроницаемой клубящейся мгле. Орудие выстрелило еще раз, и Шарпу показалось, что туман впереди немного рассеялся. Он сделал пару могучих гребков, и ветер, сдвинув завесу, явил вдруг канонерскую лодку, стреляющую по западному берегу. Попавшие под огонь драгуны разбегались в стороны, исчезая в тумане. Третий выстрел встряхнул воздух; ядро сыпануло крупной картечью, сбив с ног двух лошадей, и на серое полотно тумана словно плеснули красной краской. Следующее ядро запрыгало по воде в десятке ярдов от лодки, и человек, стоявший на форпике, прокричал, чтобы они подплыли ближе.

— Это англичане, — сказал Виченте и, поднявшись, замахал рукой.

Харпер и Шарп снова взялись за весла. Через минуту они подошли к канонерке — одномачтовому судну с низкой посадкой и шестью орудийными портами по правому борту. На стеньге болтался «Юнион Джек».

— Эй, на лодке! — прокричал бледнолицый моряк. — Подойдите ближе, черт бы вас побрал!

Две кормовые пушки пальнули по убегающему неприятелю, но уже в следующее мгновение драгуны скрылись из виду, оставив двух убитых лошадей. Три моряка направили на лодку мушкеты.

— Кто-нибудь говорит по-английски? — прокричал энсин.

— Я — капитан Шарп!

— Кто?

— Капитан Шарп, из Южного Эссекского. И уберите чертовы мушкеты!

— Вы англичанин?

Удивление мужчины, должно быть, вызвала наружность Шарпа — без мундира и с густой щетиной на физиономии.

— Нет, китаец! — рыкнул Шарп. Лодка ударилась о борт, и Шарп посмотрел вверх на молоденького лейтенанта. — Кто вы?

— Лейтенант Дэвис. Я тут старший.

— Я, как вы уже слышали, капитан Шарп, а это капитан Виченте из португальской армии. Тот здоровяк — сержант Харпер. Дам представлю чуть позже. Что нам нужно, лейтенант, так это по чашке доброго чая.

Поднялись на борт. Шарп отдал честь Дэвису, который, хотя выглядел на девятнадцать и носил звание лейтенанта, превосходил его по рангу, поскольку должность командира судна на флоте приравнивалась к майорской в армии. Появление на палубе Сары и Жоаны, в промокших мужских штанах, матросы встретили восхищенным уханьем.

— Тихо на палубе! — прикрикнул лейтенант. — Лодку привязать! Живее, парни, живее! — Повернувшись к гостям, он жестом предложил пройти на корму. — Добро пожаловать на борт «Белки». Чай сейчас подадут. Позвольте спросить, почему вы здесь?

— Мы из Коимбры, — ответил Шарп, — а вы, лейтенант?

— А мы здесь забавляем лягушатников, — сказал Дэвис, высокий, худой, в потрепанном мундире. — Пришли с приливом, постреляли по французам, убили несколько человек, а теперь с отливом вернемся в устье.

— Где мы сейчас?

— В трех милях к северу от Альхандры. Здесь наша оборонительная линия выходит к реке. — Он задержался у сходного трапа. — Внизу у нас каюта, и она, разумеется, в полном распоряжении милых леди, но, должен заметить, там тесновато. И сыро.

Шарп представил Сару и Жоану, которые предпочли остаться на корме, возле румпеля. Штурвала на «Белке» не было, и ее квартердек представлял собой заднюю часть главной палубы. Дэвис объяснил, что его корабль есть по сути двенадцатипушечный тендер, и хотя управлять им вполне способна команда из шести-семи человек, для обслуживания орудий требуется еще сорок.

— Но и их недостаточно, — добавил он, — так что стрелять можем только одним бортом. Впрочем, обычно и этого хватает. Чая, да?

— И если можно, бритву, — попросил Шарп.

— И что-нибудь на зуб, — с невинным видом тихонько добавил Харпер.

— Чай, бритва, завтрак, — кивнул лейтенант. — Прекратите пялиться, мистер Брейтуэйт! — Последние слова были обращены к мичману, приклеившемуся взглядом к Саре и Жоане и, очевидно, решавшему, каких женщин он предпочитает, светленьких или темненьких. — Прекратите пялиться и скажите Пауэллу, чтобы приготовил завтрак на пятерых.

— Завтрак на пятерых, сэр, есть!

— И могу ли я попросить вас последить за рекой? — сказал Шарп. — Должна быть еще одна лодка. Подозреваю, что нас могут преследовать еще пятеро, и я бы хотел, чтобы их остановили.

— Это моя работа, — кивнул Дэвис. — Останавливать все, что пытается проплыть вниз по реке. Мисс Фрай? Принести вам стул? Вам и вашей спутнице?

Завтрак подали на палубе. На толстых белых тарелках лежали горки бекона, хлеба, яичницы. После завтрака Шарп изрядно затупил бритву Дэвиса, соскоблив щетину с подбородка и щек. Слуга лейтенанта тем временем почистил его зеленый мундир, вымыл и отполировал до блеска сапоги и навел глянец на ножны. Прислонившись к планширу, Шарп наблюдал за берегом. Путешествие закончилось, и он чувствовал облегчение. Настроение отравляла лишь мысль о том, что его возвращение в полк вызовет неудовольствие Лоуфорда. Туман рассеивался, начался отлив, и река побежала быстрее. «Белка» по-прежнему стояла на двух якорях, сброшенных с носа и кормы. Ниже по течению, там, где река делала поворот, виднелись мачты других кораблей. Дэвис объяснил, что канонерки охраняют там фланг оборонительной линии. Где-то далеко выстрелила пушка.

— Похоже, денек сегодня будет хороший. — Дэвис прислонился к планширу рядом с Шарпом. — Если только чертов туман рассеется.

— Надоел дождь, — заметил капитан.

— И все-таки лучше дождь, чем туман, — не согласился Дэвис. — Когда цель не видишь, тогда и стрелять невозможно. — Он посмотрел за просвечивающий через дымку диск солнца, пытаясь определить время. — Простоим здесь еще час, потом спустимся к Альхандре. Там вас и высадим на берег. — Лейтенант покосился на безвольно повисший флаг.

— Сэр! — подал голос матрос, стоявший у стеньги. — Лодка, сэр!

— Где?

Матрос вытянул руку, и Шарп, достав подзорную трубу, направил ее на запад. И действительно, небольшая лодка шла вниз по течению, едва не прижимаясь к берегу. Он даже видел головы сидевших в ней людей. Дэвис уже бежал с палубы вниз, отдавая на бегу команду поднять кормовой якорь.

Удерживаемая только носовым якорем, «Белка» развернулась и заняла новую позицию.

— Дайте предупредительный выстрел! — крикнул Дэвис.

Командир орудия дождался, пока канонерка выровняется, и лишь тогда взял прицел. Маленькое орудие выстрелило и отскочило, натянув удерживавшие ее веревки. Планшир затянуло дымом. Второе орудие выстрелило почти сразу же, и его ядро, описав дугу над плоским островком, упало перед лодкой.

— Не останавливаются, сэр!

— Так стреляйте же по ним, мистер Коумз! Не стесняйтесь!

— Есть, сэр!

Следующее ядро упало на островок, не долетев до лодки, которая быстро набирала ход, подхваченная течением. Шарп сильно сомневался, что орудия заставят беглецов остановиться. Поднявшись на пару ступенек по веревочной лестнице, он поднял трубу, однако рассмотреть лица сидевших в лодке не смог. Впрочем, кто еще мог там быть, кроме братьев? К тому же один из пятерых был определенно крупнее остальных. Феррагус?

— Лейтенант!

— Мистер Шарп?

— В той лодке два человека, которых обязательно следует схватить. Это мой долг. — Шарп слегка погрешил против истины, поскольку долг его состоял в том, чтобы вернуться к исполнению обязанностей, а не искать мести, но Дэвису-то это невдомек. — Я могу позаимствовать одну из ваших шлюпок для преследования?

Дэвис замялся, не уверенный, противоречит ли такая просьба полученному им приказу или нет.

— Их остановят другие суда ниже по течению, — сказал он.

— Там никто не знает, что этих людей необходимо задержать, — указал Шарп. Одно из носовых орудий «Белки» выстрелило по цели и тоже промахнулось. — К тому же они могут запросто высадиться на берег раньше. Если это случится, нам придется приставать к берегу.

Дэвис подумал еще недолго и, видя, что беглецы уже почти исчезли в тумане, кивнул и повернулся к мичману:

— Мистер Брейтуэйт, спустите шлюпку. Живее! — Он взглянул на Шарпа. — Дамы останутся здесь. — Это было сказано без вопросительной интонации.

— Мы не останемся, — твердо возразила Сара, поднимая свой французский мушкет. — Сюда добрались вместе и дальше пойдем тоже вместе.

Казалось, лейтенант был готов предъявить свои аргументы, но, очевидно, решил, что чем скорее он избавится от непрошеных гостей, тем лучше для вверенной ему «Белки». Носовое орудие выстрелило в последний раз, и дым заклубился над палубой.

— Желаю повеселиться, — сказал лейтенант.

И погоня началась.

Глава двенадцатая

Маршал Андре Массена оцепенел. С губ его не сорвалось ни звука. Он просто смотрел. Смотрел и смотрел. Его первые патрули лишь накануне вышли к новой оборонительной линии союзников, и вот теперь, в свете едва наступившего дня, маршал стоял за невысокой каменной стеной, рассматривая в подзорную трубу вставшие на пути холмы. Взгляд медленно полз слева направо, и везде ему открывалось одно и то же: бастионы, орудия, стены, баррикады, снова орудия, люди, сигнальные посты, флагштоки. Везде.

Отметить победу планировали в Лиссабоне. Недалеко от реки имелась просторная площадь, на которой вполне могла бы поместиться половина армии, а самой большой проблемой представлялось размещение тысяч захваченных в плен португальцев и англичан. И вот теперь маршал вдруг увидел перед собой не дорогу на португальскую столицу, а растянувшуюся на сколько хватало взгляда стену. Он уже обратил внимание на срытые склоны холмов, на каменные брустверы, защищающие орудия, на затопленные подходы. Маршал Массена смотрел на все это и видел поражение.

Он глубоко вздохнул и снова ничего не сказал, а лишь отступил от стены и опустил подзорную трубу. План Массена заключался в том, чтобы продвинуть меньшую часть армии по дороге, тем самым вытянув на нее основные силы неприятеля, а большую пустить на запад с таким расчетом, чтобы она вышла в тыл Веллингтону. И тогда он прижал бы врага к реке и милостиво принял капитуляцию. И вот теперь выяснилось, что пространства для маневра нет и его армии некуда идти, кроме как на отвесные склоны, стены и пушки.

— Линия идет до Атлантики, — сухо заметил стоящий рядом штабной офицер.

Маршал по-прежнему молчал, и один из адъютантов, понимая, о чем думает командующий, сам задал очевидный вопрос:

— Но она же, конечно, не сплошная?

— Сплошная, — не меняя тона, ответил офицер, который уже проехал вдоль всей линии в сопровождении отряда драгун и сам видел вражеские батареи, форты и сторожевые башни. — Более того, — бесстрастным тоном палача продолжил он, — почти на всем протяжении укрепления находятся под прикрытием реки Сизандра, а первую линию обороны дублирует вторая.

Массена обрел наконец голос и, обернувшись, пронзил скептика горящим взглядом единственного глаза:

— Вторая линия? Откуда вы это знаете?

— Ее можно увидеть, сир.

Маршал снова приник к окуляру. А нет ли чего-то странного в тех орудиях на бастионе напротив? Он вспомнил, как сам, находясь в осажденной австрийцами Генуе, смутил неприятеля раскрашенными стволами деревьев, казавшимися с расстояния всего лишь в двести шагов жерлами пушек. Австрийцы тогда всячески старались не приближаться к укрепленным таким образом позициям.

— Далеко отсюда до моря?

— Около пятидесяти километров, сир, — предположил наугад адъютант.

Массена произвел нехитрые подсчеты. На каждый километр приходилось по два бастиона; на каждый бастион — по четыре орудия, то есть восемь орудий на километр… По самой осторожной оценке, получалось, что Веллингтон только для первой линии собрал четыре сотни орудий. Смешно. Столько пушек нет во всей Португалии. Скорее всего, часть этих орудий — не настоящие. Такой вывод добавил маршалу настроения, и тут он вспомнил о кораблях. А что, если англичане сняли и перенесли на берег корабельную артиллерию? Но возможно ли такое?

— Почему мы ничего об этом не знали? — Ответом было молчание, и Массена повернулся и бросил тяжелый взгляд на полковника Баррето. — Почему мы ничего не знали? — Молчание. — Вы докладывали, что они возводят пару фортов для защиты дороги! Это что, похоже на пару ваших паршивых фортов?

— Нам не сообщили, — с горечью признал Баррето.

Маршал снова припал к трубе. Злость распирала его, тем не менее он сдерживал чувства, пытаясь обнаружить слабое место в тщательно выстроенной обороне неприятеля. К бастиону, орудия которого показались ему подозрительно темными, подходила низина. Никаких укреплений он не заметил, однако это еще ничего не значило, потому что низину скрывал туман. Вершины холмов с фортами и ветряными мельницами купались в лучах яркого солнца, а долины прятались под колышущимися мглистыми саванами, но мысленно Массена уже видел низину такой, какой ему хотелось ее видеть. Конечно, любая атака через эту низину наткнется на огонь прикрывающих батарей — если батареи настоящие! — зато в случае успеха «орлы» окажутся в тылу противника, и тогда их ничто не остановит! Может быть, Веллингтон пытается обмануть его? Может быть, все это не более чем декорации, рассчитанные на то, чтобы отбить у него, Массена, желание наступать на данном участке? Между тем ситуация требовала активных действий. Там, за этими укреплениями, реальными или фальшивыми, лежал Лиссабон с его огромными припасами. Позади же, за спиной, осталась пустая, обобранная, опустошенная страна, и армия должна была либо атаковать, либо голодать. Злость снова поднялась мутной волной, но маршал подавил ее. Злость — недопустимая роскошь. Он обязан продемонстрировать полнейшую уверенность, иначе один лишь вид этих укреплений сокрушит его армию.

— C’est une coquille d’oeuf.

— Что? — Адъютант подумал, что ослышался.

— Une coquille d’oeuf, — повторил Массена, не отрываясь от трубы. — Пустая скорлупа. Постучи — и треснет.

Ему никто не ответил. В наступившей тишине были слышны только пушки стоящей на Тежу британской канонерки. Адъютанты и генералы, смотревшие на вытянувшиеся цепью холмы, сходства со скорлупой не находили.

— Они укрепили холмы, — объяснил Массена, — но забыли про долины между ними, и это дает нам шанс. Мы вскроем эту линию обороны бережно и осторожно. Поступим с ней как с девственницей. — Сравнение с девственницей понравилось ему больше, чем со скорлупой, и он с удовольствием повторил: — Как с девственницей. — Маршал опустил трубу и выпрямился. — Генерал Ренье?

— Да?

— Видите эту низину? — Массена указал на заинтересовавшую его долину, ту, что шла вокруг укрепленного холма. — Пошлите туда пехоту. Поторопитесь, пока туман не рассеялся. Проверьте, что там есть.

Пусть даже Ренье потеряет несколько человек, дело того стоит. По крайней мере он будет точно знать, нашел слабое место Веллингтона или нет. И если все обстоит именно так, как он и предполагает, то ему останется лишь вскрыть сладкий плод в любой, им самим определенный момент. Маршал усмехнулся про себя. Настроение явно пошло вверх. Он отдал подзорную трубу адъютанту, и в этот момент одно из странных темных орудий выстрелило, и ядро, пронзив долину, ударилось о склон в двадцати шагах от Массена и перепрыгнуло через него. Должно быть, англичане заметили маршала и решили, что он слишком задержался на одном месте.

Массена снял треуголку, поклонился неприятелю, показывая, что получил послание, и зашагал туда, где ждала лошадь.

Решено, он атакует.

Такого майор Феррейра не предвидел. Предполагалось, что лодка, купленная с огромной переплатой неподалеку от Каштелу-Бранку, донесет их до самого Лиссабона, и появление на реке британского корабля стало полной неожиданностью и последней из многочисленных трудностей, с которыми он встретился в этом путешествии. Сначала захромал один из мулов, потом они долго не могли найти желающего продать спрятанную лодку, затем, уже на реке, налетели на брошенную рыбацкую сеть, из которой выпутывались не меньше часа. На следующее утро драгуны решили попрактиковаться на них в стрельбе, заставив свернуть в один из притоков Тежу и затаиться там до ухода французов. И вот теперь, когда до цели оставалось совсем немного, на пути возникла канонерка.

Сначала Феррейра не придал этому большого значения, понадеявшись на авторитет мундира и свое звание, но потом канонерка вдруг выстрелила. Майор не знал, что выстрел предупредительный, что его лишь призывают остановиться, и, решив, что попал под настоящий обстрел, приказал остальным налечь на весла. Сказать по правде, он запаниковал. Мысль о том, какой прием ждет его в Лиссабоне, не давала покоя с того самого дня, как армия отступила из Коимбры. Узнал ли кто-то об оставшемся в городе складе с продовольствием? Феррейра чувствовал себя виноватым, и обремененная совесть подтолкнула его к тому, чтобы попытаться искать спасения в бегстве. Поначалу ему даже показалось, что опасность осталась позади, но потом ветер сдвинул занавес тумана, и за поворотом показался целый лес мачт, означавший, что река надежно блокирована. Стоя у кормы, майор огляделся и, к величайшему своему облегчению, увидел, что над фортами, защищающими главную дорогу на Лиссабон, колышутся португальские флаги. Уж лучше иметь дело с соотечественниками, чем с английскими моряками, решил Феррейра.

— Поворачиваем к берегу.

— За нами погоня, — предупредил его брат.

Обернувшись, Феррейра увидел скользящую по реке шлюпку:

— Ничего, сойдем на берег, а там они нам не страшны.

— Уверен?

— Конечно, они же моряки, а все моряки терпеть не могут сушу. — Майор улыбнулся. — Пойдем в форт. — Он кивнул в сторону возвышающихся над дорогой новых бастионов. — Возьмем лошадей и к вечеру будем в Лиссабоне.

Лодка ткнулась носом в берег. Феррейра оглянулся — шлюпка тоже повернула к берегу, но ее сносило течением. Скорее всего, матросы хотят забрать чужую лодку, решил он. Что ж, пусть берут — им она больше не нужна. Однако, пробившись через подступавшие к берегу кусты, братья столкнулись с очередной трудностью: дорога к форту оказалась затопленной, и добраться к нему можно было только в обход. Вроде бы мелочь, но Феррейра забеспокоился, когда где-то в тумане прогремел пушечный выстрел. Между холмами раскатилось эхо, однако ядро так и не прилетело, а второго выстрела не последовало. Значит, подумал майор, и беспокоиться не о чем. Наверное, пушкарь просто пристреливает орудие.

Некоторое время они шли на запад по краю затопившего низину озерца, а потом в тумане проступили неясные очертания стоящей на пригорке фермы. Пройти к ней можно было по узкой заболоченной тропинке, и Феррейра решил, что если они доберутся туда, то будут недалеко от фортов южной стороны. Мысль эта убедила его, что тяготы и испытания последних дней увенчались наконец заслуженным успехом. Майор рассмеялся.

— В чем дело? — спросил брат.

— Господь добр к нам, Луиш.

— Неужели?

— Подумай сам. Мы продали провизию французам, получили у них деньги, а склад сгорел! Получается, мы провели французов. Мы герои!

Феррагус усмехнулся и похлопал по висевшей на плече кожаной сумке:

— Богатые герои.

— Меня, может быть, произведут в подполковники. — Феррейра уже придумал, как оправдаться за опоздание. Он скажет, что услышал о тайном складе, и задержался в городе, чтобы уничтожить припасы. Такой подвиг, несомненно, заслуживает повышения. — Тяжелые были дни, но теперь все кончилось. Господи!..

— Что такое?

— Форты! Ты только посмотри на эти бастионы!

Майор был потрясен. Туман разошелся, и оборонительная линия открылась перед ним во всем своем величии. Каждый холм, чуть ли не каждую кочку венчал форт. Только теперь Феррейра смог по-настоящему оценить масштаб работ. Раньше он считал, что под охрану взяты только дороги, но теперь понял — линия протянулась далеко вглубь полуострова. Неужели до самого океана? Если да, то французам ни за что не преодолеть ее. Им не видать Лиссабона. Как же повезло! Ведь если бы им не пришлось удирать из Коимбры, если бы склад не сгорел, рано или поздно он оказался бы в одной упряжке с полковником Баррето.

— Чертов пожар послан нам самими небесами. Теперь бояться нечего. Португалия спасена.

Оставалось только добраться до форта под португальским флагом, и можно подвести черту. Все закончилось. Он победил.

Феррейра повернулся, отыскивая в тумане португальский флаг, и вдруг увидел, что преследователи не отстали, а поднимаются от реки вслед за ними. Мало того, на них были зеленые мундиры.

Значит, закончилось еще не все. Обремененные сумками с монетами и оружием, пятеро беглецов прибавили шагу.

Генерал Саррю собрал под своим началом четыре полка. Здесь были и егеря, и вольтижеры, но отличались они друг от друга разве что цветом мундиров и эполет. И те и другие считали себя элитными войсками, обученными и умеющими драться с неприятельскими стрелками в пространстве между двумя боевыми порядками.

Все четыре полка представляли 2-й полк, вышедший из Франции с восьмьюдесятью девятью офицерами и двумя тысячами шестьюстами солдатами. Теперь в их рядах насчитывалось семьдесят офицеров и чуть больше двух тысяч солдат. Они не несли полкового «орла», потому что не собирались вступать в сражение. Их отправляли на разведку, и приказ генерала был прост и ясен: выдвинуться в низину перед неприятельскими фортами, определить, блокирована долина или нет, и по исполнении задания вернуться на исходные позиции. Туман одновременно помогал и вредил. Помогал, потому что скрывал полки от неприятеля, а вредил, потому что не позволял рассмотреть как следует низину перед холмом. Впрочем, Саррю предполагал, что к тому времени, как первый полк достигнет этой низины, туман рассеется под жаркими лучами наступающего дня. Разумеется, противник сразу обрушит на разведчиков яростный артиллерийский огонь, но потери при рассеянном строе вряд ли будут значительными.

Куда больше генерала беспокоила перспектива попасть под удар вражеской кавалерии, но его тревоги развеял Ренье:

— Вряд ли они успеют отреагировать так быстро, сир. Пока проснутся, пока приготовят лошадей, полдня пройдет. Нет, если они и пошлют кого-то в низину, то лишь пехоту, а на такой случай у меня есть в запасе бригада Сульта.

Бригада Сульта представляла собой смешение разных кавалерийских частей: егерей, драгун и гусар. Правда, на тысячу всадников приходилось лишь шестьсот пятьдесят три лошади, но и этого должно было с лихвой хватить, чтобы дать отпор португальским и английским стрелкам, если те попытаются помешать разведчикам Саррю.

К середине утра, когда полки вышли на позиции и генерал собирался отправить в затянутую белесой дымкой низину первый полк, на склоне холма появился один из адъютантов генерала Ренье. Глядя на него, Саррю поморщился и с кислым видом изрек пророчество:

— Вот увидите, они там уже передумали и сейчас потребуют, чтобы мы наступали на Лиссабон.

Подскакавший офицер осадил разгоряченную лошадь и, наклонившись, потрепал животное по шее.

— Английский пикет, сир. Мы только что видели его с холма. Они в разрушенном амбаре у речушки.

— Не важно, — отмахнулся генерал.

Никакой пикет не остановит четыре полка лучшей в мире легкой пехоты.

— Генерал Ренье предлагает захватить их, сир, — почтительно добавил адъютант.

Саррю рассмеялся:

— Захватить? Да они побегут как зайцы, едва только увидят нас!

— Туман, сир. Генерал Ренье предлагает зайти с запада, и тогда противник, возможно, вас не заметит. Генерал считает, что их офицер может знать что-то об устройстве оборонительных рубежей.

Саррю хмыкнул. Предложение Ренье было равнозначно приказу, да только приказ этот представлялся бессмысленным. Конечно, какой-то офицер во главе пикета имеется, но что может знать такой человек о многокилометровой системе обороны? И все же оставить без внимания указание генерала Саррю не мог.

— Передайте, мы сделаем, — сказал он и отправил в голову колонны другого адъютанта с приказом половине первого полка повернуть на запад, выйти под прикрытием тумана в тыл пикету и отрезать англичанам в амбаре путь к отступлению. — Скажите полковнику Фере, что пойдете с ним. Сдерживайте его порывы. Остальные выступят через десять минут после вас. И пусть поторопится!

Саррю особенно подчеркнул последние слова. Целью всего предприятия была разведка, а не победа над жалким пикетом, которой можно гордиться разве что перед парижской толпой. Здесь им нужны не слава и трофеи, а сведения о местонахождении неприятельских войск, и чем дольше его полки задержатся в низине, тем больше риск попасть под огонь вражеской артиллерии. Разумеется, лучше всего с такой работой справился бы эскадрон кавалерии, который промчался бы по низине в считаные мгновения, но, к сожалению, кавалерия пребывала в жалком состоянии. Лошади ослабли и оголодали… Саррю вдруг подумал, что у англичан в амбаре наверняка есть провизия. Пожалуй, стоило предупредить адъютанта, чтобы не упустил добычу. С другой стороны, адъютант — парень проворный и сообразительный и все понимает без подсказки. Интересно, что у них там может быть? Свежие яйца? Бекон? Теплый, только что из печи хлеб? Масло и густое, с пенкой молоко? Егеря и вольтижеры проходили мимо, а генерал видел накрытый яствами стол. За последние дни его солдатам довелось перенести многое, и они тоже голодали, но выглядели бодрыми и уверенными в себе. У кого-то оторвалась подошва, у кого-то сапог просил каши, и его перевязали веревкой; мундиры обтерлись, порвались, выгорели, тем не менее мушкеты блестели, и генерал не сомневался, что, если дело дойдет до схватки, эти люди его не подведут. Последняя рота прошагала мимо, и Саррю пришпорил лошадь.

Впереди у него была бригада стрелков, затянутая туманом низина, ничего не подозревающий враг и недолгая тишина.

Лейтенант Джек Буллен был приличным молодым человеком из приличной семьи. Его отец сделал карьеру судьи, оба старших брата стали барристерами, а юный Джек так и не продемонстрировал особых талантов в школе. Учителя делали все, чтобы вбить ему в голову латинский и греческий, но голова у Джека оказалась твердая, неуступчивая и не приняла ничего из того, что в нее пытались втиснуть. Особенно не повезло именно иностранным языкам. Не помогало даже физическое воздействие. Джек легко переносил порку и в результате остался тем, кем и был: крепким, жизнерадостным юношей, собиравшим птичьи яйца, дравшимся с парнями постарше, залезавшим на церковную башню и не боявшимся ничего на свете. Попав в полк Лоуфорда, он решил, что это самое лучшее из всего, что только может предложить жизнь. Ему нравилась служба в армии и нравились люди, служившие вместе с ним. Некоторые офицеры боялись своих рядовых больше, чем противника, а вот молодой Джек Буллен чувствовал себя в их компании как рыба в воде. Ему были по вкусу их немудреные шутки, он с удовольствием хлебал с ними кислый чай и искренне считал всех отличными ребятами даже притом, что многих из них его отец наверняка осудил бы на смерть, каторгу или ссылку. Перевод в стрелковую роту дался легко, хотя, откровенно говоря, Джеку больше нравилась прежняя. И дело тут было не в солдатах — с ними Буллен неизменно находил общий язык, — а в командире этой самой роты. Испортить настроение прирожденному оптимисту мог далеко не каждый, но капитану Слингсби это как-то удавалось.

— Он не очень хорошо себя чувствует, сэр, — почтительно сообщил Буллену сержант Рид.

— Не очень хорошо себя чувствует, — повторил без всякого выражения Буллен.

— Да, сэр, не очень.

Говоря, что капитан не очень хорошо себя чувствует, сержант имел в виду, что командир роты пьян. Заявить об этом открыто, будучи сержантом, он не мог.

— И насколько ж не очень? — спросил Буллен.

Он мог бы получить ответ на свой вопрос, пройдя всего лишь двадцать шагов, но, во-первых, отвечал за выставленных у речки дозорных, а во-вторых, ему никак не улыбалось смотреть на пьяную физиономию капитана.

— Очень не очень, сэр, — серьезным тоном отвечал Рид. — Рассказывал о своей жене, сэр. Говорил про нее нехорошее.

Буллен хотел уточнить, как именно отзывался о своей супруге Слингсби, но вспомнил, что Рид — методист и, следовательно, ничего не скажет, а потому только кивнул.

— Люди из-за этого сильно расстраиваются, сэр, — добавил Рид. — Нельзя такое говорить о женщине. Тем более о замужней.

Буллен подозревал, что речи Слингсби не расстроили, а повеселили солдат, и это было плохо. Офицер, даже если старается завоевать симпатии своих людей, не должен опускаться до того, чтобы порочить женщин, теряя тем самым собственное достоинство.

— На ногах держится?

— Едва ли, сэр, — сказал Рид и тут же поправился: — Никак нет, сэр.

— Ох господи… — вздохнул Буллен и заметил, как слегка вздрогнул добропорядочный сержант. — И где только он достает спиртное?

Рид фыркнул:

— У него есть слуга, сэр. А у слуги ранец, набитый фляжками с ромом. Капитан пил всю ночь, сэр.

Что же делать, подумал Буллен. Отнести Слингсби в полк? Нет, он не станет марать репутацию командира. Так поступать нельзя. Придется терпеть.

— Присматривайте за ним, сержант. — Лейтенант вздохнул. — Может, он еще поправится.

— Но я не могу принимать от него приказы, сэр. В таком состоянии…

— Так он еще и приказы отдает?

— Да, сэр. Приказал арестовать Слэттери, сэр.

— За что?

— Тот странно на него посмотрел, сэр.

— Вот еще… Приказы капитана не исполнять, сержант. Это приказ. Скажите ему, что я так распорядился.

Рид кивнул:

— Так вы принимаете командование ротой, сэр?

Вопрос был важный, и Буллен ответил не сразу. Положительный ответ был бы формальным признанием неспособности Слингсби исполнять служебные обязанности, что неминуемо повлекло бы расследование.

— Я принимаю на себя командование до того времени, пока капитан… пока капитану станет легче.

Компромисс был найден, и Джек Буллен облегченно вздохнул.

— Есть, сэр. — Рид козырнул и отвернулся.

— И вот что еще, сержант.

Рид повернулся.

— Не смотрите на него странно.

— Есть, сэр. Будет исполнено, — твердо пообещал Рид. — За меня можете не беспокоиться, сэр. Я такого не позволю, сэр.

Буллен отхлебнул чая и обнаружил, что тот остыл. Он поставил кружку на камень и пошел к речке. Туман снова сгустился, так что видимость ограничивалась шестьюдесятью-семьюдесятью ярдами, но при этом вершины холмов в четверти миле от низины сияли под солнцем. Прояснится, решил лейтенант, невольно вспоминая чудесные зимние вечера в Эссексе и прекрасного гнедого жеребца, постоянно вилявшего влево после прыжка через кусты. «Порядок в зале суда! Порядок в зале суда!» — кричал в таких случаях отец. Все смеялись. В их семье любили охоту, любили шутки и были счастливы.

— Мистер Буллен? Сэр? — подал голос Дэниел Хэгмен, самый опытный солдат в роте, стоявший чуть выше по течению.

Буллен отбросил посторонние мысли, в которых готовил лошадей к лисьей охоте, и шагнул к стрелку:

— Что такое?

— Там вроде бы кто-то есть. — Хэгмен протянул руку в направлении тумана. — Только что видел, а теперь…

Буллен посмотрел в ту же сторону, но ничего не заметил:

— Туман скоро рассеется.

— Да, сэр, через час разойдется. Пора бы уж…

И тут начали стрелять.

Шарп опасался, что братья устроят ловушку в кустах у берега, а потому попросил Брейтуэйта отвести шлюпку ниже по течению и причалить к открытому месту, где совсем не было деревьев. Сара и Жоана остаться в лодке не пожелали и, выбравшись на берег, последовали за мужчинами, что немало обеспокоило Виченте.

— Им нельзя здесь находиться.

— Нам тоже нельзя здесь находиться, — сказал Шарп. Окинув взглядом болото, он увидел братьев и их трех спутников. Пятеро мужчин уходили от берега и даже не оглядывались, как будто им совершенно нечего было опасаться. — Нам тоже нельзя здесь быть, но мы здесь. Как и они. Так что давайте покончим с этим и вернемся туда, где нам всем надлежит быть. — Он снял винтовку и проверил, есть ли порох на полке. — Надо было перезарядить на «Белке».

— Думаете, порох отсырел?

— Может быть.

Шарп опасался, что порох отсырел от тумана, но теперь с этим уже ничего нельзя было поделать. Высадившись ниже по течению, они оказались посреди настоящего болота. Шарп взял к северу, надеясь, что там будет не так мокро и скользко, а пятеро португальцев уходили все дальше.

— Предлагаю разуться, — сказал Харпер. — Я вырос в Донеголе, а у нас там о болотах знают все.

Шарп разуваться не стал, поскольку сапоги у него были высокие, но остальные, сняв обувь, зашагали быстрее.

— Главное, — сказал Шарп, — подобраться к этим ублюдкам поближе, на расстояние выстрела.

— Почему они не оглядываются? — спросила Сара.

— Потому что думают, будто здесь им уже ничто не угрожает.

Они вышли из болота на твердую землю, пригорок между болотом и северными холмами, и начали понемногу сокращать дистанцию. Преследуемые по-прежнему вели себя так, словно вышли на прогулку, шли неспешно, повесив ружья за спину и переговариваясь. Феррагус заметно выделялся среди спутников, и у Шарпа не раз возникало желание опуститься на колено и пальнуть ему в спину, но останавливала мысль об отсыревшем порохе. Слева в тумане проступили очертания каких-то строений: пары коттеджей, амбар, несколько навесов и большой жилой дом. Похоже, когда-то, до того как саперы затопили долину, здесь было процветающее хозяйство. Вероятно, все строения стояли на возвышенности, и братья спешили к ним, чтобы потом продолжить путь на юг. А может, братья заметили погоню и решили укрыться на бывшей ферме. Если так, то выкурить их оттуда будет делом нелегким.

Шарп прибавил шагу, и тут один из португальцев оглянулся и посмотрел на него.

— Черт! — прошептал капитан, падая на колено.

Португальцы побежали, хотя и не очень быстро — мешали оружие и мешки с деньгами. Шарп прицелился и спустил курок; винтовка отозвалась неохотно и вместо того, чтобы громыхнуть, сухо кашлянула — отсыревший порох вспыхнул слабо, и пуля упала с недолетом. Пока он перезаряжал штуцер, Харпер и Виченте тоже выстрелили — один из пятерки взмахнул рукой и упал. Времени, чтобы завернуть пулю в кожу, не было, и Шарп раздраженно подумал, что армия могла бы обеспечивать стрелков уже готовыми патронами. Закончив, он снова опустился на колено и выстрелил. Жоана и Сара тоже разрядили свои мушкеты, хотя на таком расстоянии рассчитывать на попадание не могли. Между тем раненый поднялся и бодро побежал догонять ушедших товарищей. Харпер выстрелил, и один из убегавших испуганно дернулся, — наверное, пуля прошла рядом. В следующее мгновение все пятеро устремились к строениям на пригорке и исчезли за каменными стенами одновременно с выстрелом Виченте.

— Черт! — пробормотал Шарп, загоняя новую пулю.

— Они там не останутся, — сказал негромко Виченте. — Побегут дальше. На юг.

— Ладно, пройдем через болото, — решил Шарп и попытался осуществить свой план, но, сделав несколько шагов, оказался по колено в воде и остановился.

Беглецы выскочили из фермы и тоже взяли курс на юг, наткнулись на то же препятствие и повернули на запад. Шарп взял на мушку Феррагуса и спустил курок. Виченте и Харпер последовали его примеру, но стреляли они по движущимся целям, и все три пули прошли мимо, а пятерка скрылась в тумане.

Виченте помог Шарпу выбраться из болота.

— К вечеру доберутся до Лиссабона, — сказал он. — Я, конечно, доложу о майоре Феррейре.

— К тому времени, Хорхе, его уже не будет. Да и в любом случае ты ничего не докажешь. Как ни крути, он майор, а ты капитан. — Шарп покачал головой. — Жаль, не удалось посчитаться с Феррагусом.

— Ты только поэтому за ним и гонишься? — поинтересовалась Сара. — Чтобы посчитаться?

— Не только, но и поэтому тоже. — Шарп загнал в дуло новую пулю, забил пыж и повесил винтовку на плечо. — Давайте выбираться отсюда и пойдем домой.

— Они не ушли! — сказал вдруг Харпер, и Шарп, обернувшись, увидел, что пятеро португальцев возвращаются на ферму, с опаской поглядывая в туман.

Что именно заставило беглецов отступить, оставалось непонятно, пока из мглистой пелены не выступила стрелковая цепь. В первый момент Шарп подумал, что это союзники, но уже в следующий различил голубые мундиры и белые ремни, эполеты и короткие сабли у некоторых солдат.

Французы!

За первой цепью появилась вторая, за второй третья…

И тут с запада донеслись сухие щелчки мушкетов. Французы остановились. Братья и их спутники уже скрылись на ферме.

— Что происходит? — недоуменно спросил Харпер, взводя курок.

— Это называется сражением, Пэт.

— Да хранит Господь Ирландию.

— Хорошо, если бы для начала помог нам, — сумрачно отозвался Шарп.

Французская ловушка захлопнулась, но попали в нее не только братья Феррейра и их спутники.

Спас Джека Буллена каприз тумана. Услышав выстрелы, донесшиеся откуда-то с востока, от реки, лейтенант насторожился и уже собирался приказать сержанту Хакфилду взять десяток бойцов и выяснить, что случилось, когда налетевший с южных высоток ветерок сдвинул белесую занавесь и Буллен увидел бегущих солдат в голубых мундирах и с мушкетами наперевес. Увиденное настолько поразило лейтенанта, что на пару секунд он просто онемел. Французы — он никак не мог поверить, что это французы, — зашли с юга, явно намереваясь отрезать его роту от форта, и лейтенант мгновенно понял, что не может вернуть своих людей в расположение полка.

— Сэр! — крикнул кто-то из стрелков, и этот окрик вывел Буллена из оцепенения.

— Сержант Рид! — Все нужно было решить в считаные секунды. — Отведите людей к ферме. Туда, где мы были вчера. Ранцы возьмите с собой. — Накануне в сумерках лейтенант побывал на ферме с патрулем. Прошли по насыпи, перебрались через речушку по невысокому каменному мосту, побродили между заброшенными строениями и даже продвинулись к Тежу, но наткнулись на болото. Теперь ферма стала лучшим укрытием для роты: каменные стены, топь со всех сторон и только один подход — тропинка от моста. Нужно лишь добраться до этой тропинки раньше французов. — Стрелки, сюда! Сержант Макговерн! Возьмите двух человек и уведите отсюда капитана Слингсби. Вперед!

Сам Буллен отходил вместе с арьергардом. Туман снова сомкнулся, скрыв противника, но, когда они были шагах в тридцати от амбара, французы появились вновь, и один из них, заметив англичан, что-то прокричал. Вольтижеры мгновенно повернулись и выстрелили. Стройного залпа не получилось, тем не менее пули просвистели в опасной близости от Буллена, и он прибавил шагу. Полдюжины французов бросились к нему, и лейтенант уже готов был показать неприятелю спину, но тут защелкали винтовки, и два вольтижера упали. Белые бриджи окрасились ярко-красной кровью. Обернувшись, он увидел, что стрелки приняли боевой строй и делают то, чему их учили. Еще один француз словно наткнулся на что-то и завалился на спину.

— С этими мы справимся, сэр, — сказал Хэгмен. — Может, просто патруль. Харрис! Смотри влево! Поспешите, сэр. — Он снова повернулся к Буллену. — Мы знаем, что делать, сэр, и от пистолета тут толку мало.

Лейтенант и сам не заметил, как вытащил пистолет, полученный в подарок от отца. Тем не менее он разрядил его в сторону врага и даже занес на свой счет свалившегося француза, хотя того, скорее всего, сразила пуля кого-то из стрелков. Рота отступала четко, сдерживая противника и не позволяя ему приблизиться. Французы тоже стреляли, однако их мушкетам недоставало точности. Пороховой дым смешивался с туманом. Численное преимущество было на стороне вольтижеров, но они рассчитывали запереть англичан в разрушенном сарае, а приказа преследовать их в сторону фермы не получали, и временная неразбериха дала Буллену необходимые для спасения минуты. Видя, что Хэгмен прав и что стрелки прекрасно обходятся без его приказов, лейтенант побежал к мосту, где ждали сержант Рид и красномундирники. Капитан Слингсби прикладывался к фляжке, но по крайней мере не доставлял никому проблем. Увидев появившихся с юга французов, Буллен приказал отступить к мосту и дальше к ферме. Стрелки тоже отступали — из тумана вышла новая цепь вольтижеров. Боже, промелькнуло в голове у лейтенанта, везде лягушатники!

— К ферме! — крикнул он.

Ферма представляла собой крепкое строение на западном склоне невысокого холма. К двери вели каменные ступеньки, окна располагались на высоте восемь футов над землей. Отличное укрытие, подумал Буллен, если только французы не подведут артиллерию. Красномундирники втащили капитана Слингсби вверх по ступенькам, и лейтенант, последовав за ними, оказался в длинном помещении с задней дверью и двумя выходящими на тропинку окнами. Мостик Буллен из-за тумана не видел, зато видел отступающих стрелков, и это означало, что противник близко.

— Сюда!

Отойдя от окна, он быстро обследовал новоявленную крепость.

Вторая дверь и одно окно выходили во двор, лестница в дальнем конце комнаты вела на второй этаж, где помещались три спальни. Лейтенант разделил людей на шесть групп — по одной на каждое окно, дверь и комнаты наверху. У задней двери Буллен поставил только одного караульного, надеясь, что во двор французы не проберутся. Зато на мосту вольтижеры уже появились, и пули застучали по каменным стенам.

— Люди во дворе, сэр! — крикнул от задней двери часовой.

Буллен подумал, что он имеет в виду французов, но, распахнув дверь, увидел пятерых незнакомцев, одного в форме майора португальской армии и четверых гражданских, в том числе здоровяка необъятных размеров. Увидев Буллена, португальский майор уставился на него с таким же изумлением, с каким и Буллен уставился на невесть откуда взявшегося незнакомца.

Первым опомнился португалец:

— Кто вы?

— Лейтенант Буллен, сэр.

— Противник там. — Майор указал на восток, и лейтенант выругался — он рассчитывал, что его люди смогут пройти к реке, под прикрытие пушек британской канонерки. Теперь же выходило, что рота попала в окружение и им ничего не оставалось, как только приготовиться к обороне. — Мы поможем вам, — сказал майор, и пятеро португальцев вошли в дом.

Сверху посыпались куски черепицы — парни на чердаке пробивали выход на крышу. Португальцы, расположившиеся у восточного окна, открыли огонь по промелькнувшим в тумане теням. Буллен повернулся к ним, но тут стекла на противоположной стороне разлетелись на кусочки, и один из красномундирников свалился на пол, получив пулю в легкие. На губах у бедняги пузырилась розовая пена.

— Огонь! — крикнул Буллен.

Еще один красномундирник упал у двери. Лейтенант шагнул к окну и, выглянув из-за плеча солдата, увидел бегущих по тропинке французов. На крыше затрещали мушкеты, но ни одна пуля не нашла цели. Комната наполнилась дымом, эхом выстрелов, а потом к шуму боя добавилась артиллерийская канонада — с холмов ударили английские и португальские пушки. Защитники фермы палили в обе стороны.

— Заходят с флангов, сэр, — сказал сержант Рид, имея в виду, что противник подбирается к дому с тех сторон, где нет окон.

— Смелей, ребята! — подал вдруг голос капитан Слингсби. — И да спасет Господь короля Георга!

— К дьяволу короля Георга, — пробормотал какой-то красномундирник и выругался, потому что в плечо ему ударила щепка, отколотая от оконной рамы мушкетной пулей.

— Слева! Справа! — Два предостерегающих крика прозвучали одновременно, и вслед за ними ударили сразу три мушкета.

Буллен метнулся к задней двери, выглянул, но не увидел ничего, кроме окутавшего дальний конец двора порохового дыма. Что, черт возьми, происходит? Откуда взялись лягушатники? Еще недавно он надеялся, что французы смогут атаковать только с запада, а теперь понял, что надеялся зря. Вольтижеры окружили ферму и методично обстреливали ее со всех сторон. Лейтенант чувствовал, что поддается панике. Ему было девятнадцать лет, и пятьдесят с лишним человек ждали от него твердости и уверенности. До сих Джеку хватало и того и другого, но теперь… Грохот выстрелов, непрекращающийся треск пуль, плющащихся о каменные стены, и вдобавок ко всему крики капитана Слингсби, расхаживающего по комнате и требующего от солдат, чтобы они смотрели противнику в глаза.

Часть его проблем снял португальский майор.

— Я прикрою эту сторону, — сказал он, указывая на восток.

Сторона была не самая тяжелая, но лейтенант искренне поблагодарил португальца — все-таки одной заботой меньше. Основной огонь шел с запада, однако главную опасность представляли север и юг — стоит французам понять, что эти стороны остались без прикрытия, как они мгновенно сосредоточатся именно там.

— Надо пробить бреши в торце, сэр, — сказал Хэгмен, догадавшись, что заботит командира, и незамедлительно взялся за дело.

Не зная, чем еще заняться, Буллен подошел к двери и выстрелил из пистолета. В следующий момент порыв ветра смел туман, и его взгляду предстала заполненная французами долина. Большинство из них наступали в сторону форта, откуда по ним, добавляя дыма к туману, била артиллерия.

Еще один красномундирник свалился у окна с пробитой головой. Другому пуля попала в руку, он выронил мушкет, который выстрелил и ранил бедолагу в колено. Грохот за окном не стихал, стук пуль о каменную стену напоминал барабанную дробь, и на лицах солдат все явственнее проступал страх. Не добавляло мужества и поведение Слингсби, который, потрясая саблей, требовал стрелять быстрее.

— Огонь! — орал капитан, роняя слюну и пошатываясь. — Огонь! Покажите им ад!

В левой руке он держал фляжку, то и дело прикладываясь к ней, и Буллен, поддавшись в какой-то момент злости, толкнул его так, что Слингсби шлепнулся на задницу. Еще одного красномундирника ранило у двери щепкой от расколотого пулей мушкета. К двери никто не подходил, и в глазах людей все чаще мелькал уже не страх, а ужас. Звук стрельбы усиливался эхом, крики французов звучали, казалось, совсем близко, на холмах громыхали орудия, а в комнате клубился дым, лилась кровь и нарастала паника.

Потом протрубила труба. Сигнал был какой-то странный, — по крайней мере, Буллен такого еще не слышал. Мушкетный огонь стал понемногу стихать и прекратился, а после второго сигнала стоявший у западного окна красномундирник крикнул, что видит француза, размахивающего белой тряпкой.

— Прекратить огонь! — скомандовал Буллен. — Прекратить огонь!

Осторожно подступив к двери, он увидел идущего по тропе высокого француза в белых рейтузах и кавалерийских сапогах. Решив, что его людям лучше не слышать, о чем пойдет речь, лейтенант вышел за дверь и снял кивер. Он и сам не знал, зачем это сделал, но, поскольку никакой белой тряпки не нашлось, такой жест показался ему в данной ситуации вполне уместным.

Они сошлись в двадцати шагах от фермы. Француз поклонился и снял с конца сабли носовой платок.

— Позвольте представиться — капитан Жюль Дерэн. — Его английский был безупречен. — Имею честь служить адъютантом генерала Саррю.

Он положил платок в нагрудный карман и убрал саблю в ножны, причем сделал это так резко, что рукоятка звякнула, ударившись о ножны. Звук получился неприятный.

— Лейтенант Джек Буллен.

Дерэн выжидающе посмотрел на него и, когда продолжения не последовало, спросил:

— Вы из какого полка, лейтенант?

— Из Южного Эссекского.

— Ага… — протянул Дерэн, мягко намекая, что никогда не слышал о такой части. — Мой генерал отдает должное вашей доблести, лейтенант, но хочет довести до вашего сведения, что дальнейшее сопротивление равнозначно самоубийству. Вы можете облегчить свою судьбу, если сдадите эту позицию.

— Нет, сэр, — не дослушав француза до конца, сказал Буллен.

Согласиться на капитуляцию вот так, легко, после первого же предложения, он не мог.

— Понимаю ваши чувства, лейтенант. — Дерэн опустил руку в карман, вытащил часы и ловким щелчком открыл крышку. — Через пять минут к мосту подтянут пушку. — Он кивнул за спину, в сторону затянутой туманом тропы. — Думаю, три-четыре выстрела убедят вас лучше моих слов, но если вы сдадитесь раньше, то сохраните себе жизнь. В противном случае у меня больше не будет возможности повторить это предложение, и тогда уж я не смогу нести ответственность за поведение моих людей.

— В моей армии, — сказал Буллен, — офицеры ответственны за все.

— Слава богу, я не в вашей армии. — Дерэн снова снял кивер и поклонился. — У вас пять минут, лейтенант. Доброго дня.

Француз повернулся и ушел. Буллен огляделся. Вольтижеры были кругом, не только на тропе, но и по обе стороны от фермы, которая выглядела островком в болоте, принадлежащем скорее французам, чем союзникам. Чувствуя на себе взгляды вольтижеров, лейтенант вернулся в дом.

— Чего они хотят, лейтенант? — спросил португальский майор.

— Чтобы мы сдались, сэр.

— И что вы ответили?

— Что мы не сдадимся, — ответил Буллен, и его люди заворчали, но было ли то ворчание одобрением или осуждением его решения, сказать трудно.

Португалец, взяв лейтенанта за руку, потянул его к камину.

— Я майор Феррейра, — доверительно сообщил он, — и мне крайне важно достичь наших позиций. То, что я скажу, вам, скорее всего, не понравится. Согласитесь на капитуляцию. — Майор вскинул руки, предвосхищая протесты англичанина. — Но поставьте условие. Скажите, что с вами пятеро гражданских и что эти люди должны беспрепятственно уйти.

— Пятеро гражданских? — недоуменно спросил Буллен.

— Мне придется переодеться, — с беззаботным видом кивнул Феррейра. — Мы пройдем через французские позиции, вы капитулируете, а лорд Веллингтон узнает о принесенной вами жертве. У меня нет ни малейших сомнений, что вас вскоре обменяют.

— Моих людей никто обменивать не станет, — возразил Буллен.

Феррейра улыбнулся:

— Я отдаю вам приказ, лейтенант.

Он торопливо стащил мундир, решив, очевидно, что отсутствие формы поможет ему выдать себя за гражданское лицо. Другие португальцы подошли ближе, окружив лейтенанта плотным кольцом. Маневр их явно был рассчитан на то, чтобы склонить Буллена к нужному для них решению.

— А я тебя узнал! — подал вдруг голос сидевший у камина Слингсби и протянул руку в направлении здоровяка. — Тебя Шарп побил.

— Вы кто такой? — холодно осведомился Феррейра.

— Я здесь командую, — гордо заявил Слингсби и попытался отсалютовать португальцу саблей, но зацепился ею за массивную каминную полку. — Капитан Слингсби.

— Капитан не вполне здоров, — отведя глаза, сказал Буллен. Ему было стыдно признаться перед чужаком, что командир роты пьян. — Временно его обязанности исполняю я.

— Ну так исполняйте, лейтенант. — Феррейра указал на дверь. — Идите.

— Делайте, как он говорит, — вставил Слингсби, не имевший ни малейшего представления, о чем идет речь.

— Да, сэр, лучше уж так, — пробормотал Рид. Трусом сержант не был, но и другого выхода, кроме смерти, из ситуации не видел. — Убивать нас лягушатники не станут.

— Вы не имеете права мне приказывать, — огрызнулся Буллен, воинственно взглянув на португальца.

Здоровяк зарычал и надвинулся было на лейтенанта, но Феррейра удержал его.

— Верно, не имею, — согласился он, — но если вы не капитулируете, а мы попадем в плен и позднее нас обменяют, то мне будет о чем рассказать лорду Веллингтону. И то, что я расскажу ему, не поспособствует вашему повышению в чине. — Португалец помолчал, потом, понизив голос, добавил: — Это очень важно, лейтенант.

— Да, важно, — эхом откликнулся Слингсби.

— Даю вам слово чести, — продолжал Феррейра, — мне необходимо попасть к лорду Веллингтону. Я прошу вас о жертве, лейтенант. Я даже умоляю. Поверьте, это пойдет на пользу вашей стране.

— Да хранит Господь короля Георга! — провозгласил Слингсби.

— Вы даете слово? — спросил Буллен.

— Клянусь честью.

Буллен вздохнул и повернулся к двери. Легкая рота капитулирует — ничего иного ей не остается.

Полковник Лоуфорд все смотрел и смотрел в долину. Туман таял на глазах, и его взгляду представали сотни французских стрелков. Сотни! Причем расположились они настолько удачно, что бьющие с холмов британские и португальские орудия практически не причиняли им вреда. Снаряды взрывались, шрапнель рвала воздух, но полковник не видел ни раненых, ни убитых.

Не видел он и свою легкую роту.

— Дьявол! — негромко выругался Лоуфорд и, положив подзорную трубу на треногу, снова приник к окуляру. Разрушенный амбар наполовину скрывали клочья тумана. Какие-то люди сновали вблизи строения, но, как ни щурился полковник, он не находил среди них ни красных, ни зеленых мундиров. — Дьявол!

— Чем они там, черт возьми, занимаются? Доброе утро, Лоуфорд. Вы можете сказать, что там происходит? — Генерал Пиктон в потрепанной черной шинели поднялся по ступеням и теперь, хмуря лоб, взирал сверху на суетящихся внизу французов. На голове у него был тот же ночной колпак с кисточкой, что и в сражении при Буссако. — Понятия не имею, что эти ублюдки делают, но маневр совершенно дурацкий.

Вслед за генералом на бастион поднялся, отдуваясь, его адъютант, и в этот самый момент неподалеку громыхнул двенадцатифунтовик, оглушив стоящих поблизости и накрыв их облаком вонючего дыма.

— Да прекратите вы палить, черт бы вас подрал! — взревел Пиктон. — Ну что, Лоуфорд, объясните мне, в чем дело?

— Они прислали стрелковую бригаду, сэр.

Ответ вряд ли мог удовлетворить генерала, но лучшего у полковника на данный момент не было.

— Прислали стрелков? И только? И на кой черт? Прогуляться?

В долине треснул мушкет. Звук шел, похоже, от большой фермы, рассмотреть которую не представлялось возможным из-за тумана. О том, что там что-то происходит, свидетельствовал и тот факт, что три или четыре сотни вольтижеров вместо того, чтобы продвигаться вперед через долину, повернули к этой самой ферме.

— Они там, — уверенно сказал майор Лерой, уже с минуту всматривавшийся в окутывающую ферму дрожащую пелену. Пока он видел только крышу фермы и не находил никаких следов пропавшей легкой роты. — Думаю, сэр, они укрылись на той ферме.

— Кто укрылся на ферме? — спросил Пиктон. — И на какой ферме? О чем вы, черт возьми, толкуете?

Это был вопрос, которого Лоуфорд боялся, но сейчас ему ничего не оставалось, как сознаться в содеянном:

— Легкая рота, сэр. Я выдвинул в пикет легкую роту.

— Что вы сделали? — В тоне генерала прозвучали опасные нотки.

— Они были в амбаре. — Полковник указал на разваленное строение. Объяснить, что он выставил пикет только ради того, чтобы дать зятю возможность укрепить авторитет в роте, Лоуфорд не мог. Кто же мог подумать, что Слингсби не догадается увести роту, столкнувшись с превосходящими силами противника.

— В амбаре?

— Да, сэр. Имели приказ вести патрулирование.

— Черт возьми, Лоуфорд! — взорвался Пиктон. — Толку от такого пикета, что от сиськи на швабре! Цепь! Нужно было ставить цепь пикетов! — Он фыркнул. — Один! Понятно, что лягушатники обошли его с флангов. Так? Черт, вы бы лучше построили их в шеренгу и расстреляли сами. По крайней мере, вышло бы быстрее. Ну и где они теперь?

— Там, на ферме. — Лерой вытянул руку, и в этот момент туман рассеялся и они увидели западную стену с курящимся у окон дымком.

— Господи, — проворчал Пиктон. — Вы ведь не хотите их потерять, верно, Лоуфорд? В армии его величества такое не приветствуется. Потерять целую роту, а! Попахивает безответственностью. Мы должны спасти их. — Последние слова, произнесенные с сильным валлийским акцентом, прозвучали почти обвинением.

— Мой полк готов, сэр, — заявил полковник, пытаясь сохранить остатки достоинства.

— То, что от него осталось, — уточнил Пиктон и повернулся к адъютанту. — Что у нас с португальцами?

— Оба полка готовы, сэр.

— Действуйте, Лоуфорд, — приказал генерал. — Вытащите их. — Полковник и другие офицеры Южного Эссекского не заставили его повторять. Пиктон покачал головой. — Поздно, конечно. Слишком поздно. — Он остановил взгляд на окутанном дымом строении. — Бедняги. Боюсь, их песенка спета. Лоуфорду не успеть. А что мы можем сделать? Ничего. А жаль, черт возьми. — Генерал повернулся и, заметив притихших пушкарей, выплеснул зло на них: — Что стоите, как барачные шлюхи? Бросьте огоньку под хвост этим ублюдкам! Или вшей выводить разучились?

Артиллеристы засуетились, выкатили пушки, и скоро первые снаряды с воем полетели в долину, оставляя за собой хвосты дыма. Пиктон нахмурился.

— Надо ж додуматься, — ни к кому не обращаясь, проворчал он, — поставить пикет в амбаре. Нет, ни в одном валлийском полку такого бы не случилось. Вот чего нам недостает, валлийских полков. Будь у меня несколько таких, я бы вычистил чертову Европу. А так приходится выручать чертовых англичан. И зачем только Господь столько их наплодил?

— Чай, сэр, — сказал адъютант, поднося генералу полную оловянную кружку и тем самым на время ставя точку в его ремонстрациях.

Пушки продолжали бухать.

Глава тринадцатая

Шарп едва тащил ноги, пробираясь через болото к возвышенности, на которой расположилась ферма. Странно, но по ним не стреляли — похоже, братья Феррейра не ждали их с востока, — и, выйдя к углу коровника, капитан понял почему. Французские вольтижеры сосредоточились на другой стороне, которая, очевидно, и подвергалась обстрелу. Шарпа и его спутников они не замечали.

— Кто с кем дерется? — спросил Харпер, присоединяясь к капитану.

— Бог его знает. — Прислушавшись, Шарп различил в трескотне выстрелов короткие и сухие звуки. — Это не штуцера, Пэт?

— Они, сэр, — подтвердил сержант.

— Тогда там должны быть наши ребята.

Шарп выскользнул из-за угла, и по каменным стенам коровника и деревянным перегородкам тут же захлопали пули. Стреляли из дома. Шарп пригнулся, спрятавшись за перегородкой высотой в четыре фута. Коровник был открыт со стороны дворика, и те, кто находился в доме, били по нему из мушкетов.

— Может, там португальцы! — крикнул он. Если братья Феррейра наткнулись на ферме на португальцев, то они могли убедить их открыть огонь по Шарпу. — Оставайся на месте, Пэт!

— Не могу, сэр. Чертовы лягушатники лезут.

— Подожди. — Шарп поднялся из-за перегородки, навел винтовку на дом, и окно тут же скрылось за дымками выстрелов. — Пошли! — крикнул он, и Харпер, Виченте, Сара и Жоана выскочили из-за угла и рванули к стойлу с толстой коркой засохшего на стенах коровьего дерьма. — Вы кто? — проревел Шарп, но его голос утонул в несмолкаемом шуме мушкетной пальбы, эхо которой заполняло весь дворик, так что если ответ и был, капитан его не услышал.

Зато в другой стороне двора показались два француза. Харпер подстрелил одного, а второй метнулся в сторону за мгновение до того, как пуля Виченте оцарапала камень в стене. Раненый пополз прочь, а Шарп навел винтовку на просвет между двумя постройками, ожидая появления противника.

— Попробую добраться до дома, — сказал он и снова выглянул из-за перегородки — в окне мелькнуло что-то похожее на красный мундир.

Французов в дальней части двора не было, и Шарп подумал, что неплохо бы отсидеться, полагаясь на то, что вольтижеры их не заметят, но он знал — чудес не бывает.

— Приглядывай за лягушатниками, а я рвану к дому. По-моему, там красномундирники — только бы добежать.

Он вздохнул, собираясь с силами, готовясь к броску через открытое пространство, и тут где-то протрубила труба. Сигнал повторился, перестрелка стихла, зато голоса на французском прозвучали совсем близко. Полной тишины тем не менее не наступило: на бастионах ухали орудия и в долине за фермой рвались снаряды.

Шарп ждал. Ничего. Он перебежал за соседнюю перегородку, и в него никто не выстрелил. Он осторожно выпрямился и посмотрел в сторону дома, но тот, кто стоял у окна, отступил, должно быть, вглубь комнаты.

— Сэр! — негромко окликнул Харпер.

Шарп повернулся и увидел возле навеса француза. Лягушатник отнюдь не целился в него из мушкета, а смотрел спокойно и даже, встретившись взглядом, помахал рукой. Только теперь Шарп понял, что звук трубы был сигналом, означавшим перемирие. Подошедший к солдату французский офицер жестом предложил Шарпу и его спутникам вернуться в коровник. Капитан показал два пальца и перебежал к следующему строению, оказавшемуся маслобойней. Распахнув дверь, он увидел двух французов, которые схватились было за мушкеты, но остановились, увидев направленную на них винтовку.

— Даже не думайте, — предупредил Шарп и, пройдя мимо, приоткрыл ближайшую к дому дверь.

Виченте, Харпер и обе женщины вошли вслед за ним в маслобойню, и Сара обратилась к двум замершим от страха французам.

— Им сказали не стрелять, пока не протрубит труба, — сообщила она Шарпу.

— Вот пусть и не стреляют.

Вольтижеров между маслобойней и домом не было, а за углом, всего в десятке шагов, стояли и сидели сразу несколько. Один заметил в щель Шарпа, но, наверное, принял его за своего, потому что просто зевнул. Солдаты ждали, а один растянулся на земле, прикрыв лицо кивером. Офицера Шарп не заметил.

Он отступил от двери. Так кто все-таки в доме? Если англичане, то все в порядке и ему нечего опасаться, но если португальцы — Феррейра без труда убедит соотечественников убить его. Если же остаться здесь, то после окончания перемирия их либо захватят в плен, либо убьют французы.

— Сейчас пойдем в дом, — сказал Шарп. — За углом лягушатники. Не обращайте на них внимания. Оружие не поднимайте, по сторонам не смотрите, делайте вид, что вы здесь свои. — Он еще раз посмотрел на дом, потом на мирно болтающих вольтижеров и решил рискнуть. Всего-то пересечь двор. Пройти какую-то дюжину шагов. — Выходим.

Скорее всего, французы просто не сообразили, что делать. Старшие офицеры, те, кто мог в одно мгновение оценить ситуацию и принять решение, собрались по другую сторону фермы, а те, кто увидел, как из маслобойни вышли трое мужчин и две женщины, растерялись и не отреагировали сразу, а когда опомнились, странная компания уже была в доме. Один солдат открыл было рот, вероятно собираясь протестовать против нарушения условий перемирия, но Шарп остановил его улыбкой:

— Приятный денек, а? Мы тут выходили одежду просушить. — Пропустив в дверь своих спутников, он вошел последним и сразу же увидел красномундирников. — Кто, черт возьми, стрелял в нас?

Появление капитана произвело столь ошеломляющий эффект, что никто не произнес и звука, а рядовой Перкинс молча указал на майора Феррейру. Не останавливаясь, а лишь слегка скорректировав направление движения, Шарп пересек комнату и ударил майора прикладом по голове. Феррейра рухнул как подкошенный. Феррагус попытался было вступиться за брата, но Харпер направил на него винтовку.

— Ну же, — почти нежно произнес ирландец, — сделай еще шаг. Пожалуйста.

Солдаты во все глаза таращились на Шарпа. Стоявший у передней двери лейтенант Буллен повернулся и застыл с отрытым ртом, словно узрел привидение.

— Ну и паршивцы! — сказал Шарп. — Стрелять по мне! Чертово отродье! Чему вас только учили! Ни одна пуля даже близко не прошла! Мистер Буллен, не так ли?

— Так точно, сэр.

— И куда это вы собрались, мистер Буллен? — Не дожидаясь ответа, Шарп обернулся. — Сержант Хакфилд, заберите оружие у этих гражданских. А если тот жирный ублюдок заартачится, пристрелите его.

— Пристрелить? Но, сэр…

— Вы что, сержант, оглохли? Да, пристрелите. Даже если он просто дернется или пальцем шевельнет — стреляйте. — Он снова посмотрел на Буллена. — Ну так что, лейтенант?

Буллен замялся:

— Мы… мы собрались сдаваться, сэр. Майор Феррейра сказал, что нам нужно сдаться. — Он взглянул на раскинувшегося на полу Феррейру. — Знаю, сэр, не он здесь командует, но он сказал… — Лейтенант хотел добавить, что того же мнения придерживается и капитан Слингсби, но воздержался, решив, что его слова могли бы быть восприняты как проявление безответственности. — Виноват, сэр, это было мое решение. Француз сказал, что у них есть пушка.

— Этот мерзавец обманул вас самым подлым образом, — сказал Шарп. — Нет у них никакой пушки. Да и откуда ей здесь взяться? Чтобы притащить сюда орудие, потребовалось бы штук двадцать лошадей. Он просто пугал вас, лейтенант. Пугал, потому что знал, здесь нам смерть грозит разве что от старости. Харви, Кирби, Питерс, Баттен, закройте дверь. Все ранцы сложите за ней. Веселей!

— Заднюю тоже, сэр? — спросил рядовой Слэттери.

— Нет, Слэт, заднюю оставьте, она нам еще понадобится. — Выглянув в окно, Шарп увидел, что оно достаточно высоко над землей. — Мистер Буллен, будете командовать этой стороной. Возьмите четверых, этого хватит. В окна лягушатники не залезут. Наверху красномундирники есть?

— Так точно, сэр.

— Пусть спустятся. Отправим туда стрелков. Картер, Пендлтон, Слэттери, Симз, поднимитесь по той лестнице и постарайтесь сделать вид, что вам тут весело. Мистер Виченте? Сможете подняться?

— Смогу.

— Отлично. Забирайте свою винтовку и присмотрите там за ребятами. — Шарп снова повернулся к Буллену. — Ваше дело — вести огонь. Забудьте про точность, просто палите и палите. Все остальные — на эту сторону. Мисс Фрай?

— Да, мистер Шарп?

— Мушкет заряжен? Хорошо. Возьмите на прицел того жирного борова. Шевельнется — стреляйте. Вздохнет — стреляйте. Перкинс, останешься с дамами. Эти люди — пленные, так что обращаться с ними соответственно. Сара! Скажите им, чтобы сели и держали руки за головой. Если кто ослушается, убейте. — Шарп подошел к четверке и сдвинул ногой стоявшие на полу мешки. В них что-то звякнуло. — Похоже, там ваше приданое, а, мисс Фрай?

— Пять минут истекли, сэр, — сказал Буллен, — по крайней мере, мне так кажется.

Часов у него не было, и лейтенант мог только предполагать.

— Они дали вам пять минут? Ну что ж, мистер Буллен, держите свою сторону. За нее отвечаете вы.

— Командовать буду я. — Слингсби, все это время молча наблюдавший за Шарпом, поднялся вдруг с пола. — Я здесь командую, — поправился он.

— У вас есть пистолет? — (Удивленный вопросом, тот кивнул.) — Дайте его сюда. — Шарп забрал пистолет, выдул порох и вернул оружие Слингсби. Меньше всего ему был нужен пьяный с заряженным пистолетом. — Ваша задача, мистер Слингсби, наблюдать за камином. Чтобы французы не проникли сюда через дымоход.

— Есть, сэр.

Шарп отошел к заднему окну. Оно было небольшое, но достаточно широкое, чтобы в него мог пролезть человек. Шарп поставил к нему пятерых:

— Стреляйте в любого, кто попытается пробраться, а кончатся пули, действуйте штыком.

Скорее всего, решил он, французы воспользовались передышкой, чтобы перегруппироваться, но при отсутствии пушки им все равно не оставалось ничего иного, как идти на штурм. Наиболее уязвимой для атаки представлялась тыльная сторона, окно и дверь, которую Шарп нарочно оставил открытой. Эту сторону прикрывали восемнадцать человек, построенные в три шеренги, причем первая должна была стрелять с колена. Оставалась еще одна забота — Феррагус и его спутники. Шарп шагнул к верзиле и направил на него винтовку:

— Будешь дергаться, мои ребята обработают тебя штыками. Так что сиди смирно. — Капитан повернулся к лестнице. — Мистер Виченте? Можете стрелять по любым целям. А мы, — он обвел взглядом комнату, — подождем.

Лежавший на полу Феррейра пошевелился и попытался подняться на четвереньки, и Шарп врезал ему по ребрам, но тут Харрис крикнул сверху, что французы идут, и в тот же миг снаружи донесся боевой клич, а вслед за этим по стене защелкали пули. Многие влетали в открытые окна и впивались в потолочные балки. Крик донесся и с тыльной стороны, и Шарп, стоявший у восточного окна, увидел выбегающих из-за хозяйственных построек французов.

— Не стрелять!

Ободренные отсутствием сопротивления, французы бросились к ступенькам, и Шарп махнул рукой:

— Первая шеренга — огонь! — Грохот залпа заполнил комнату, и шесть пуль, выпущенные с расстояния в несколько шагов, не могли пройти мимо. Первая шеренга уступила место второй, которая опустилась на колено. — Вторая шеренга — огонь! — Еще шесть пуль. — Третья шеренга…

Харпер поднял семистволку, но Шарп жестом остановил сержанта:

— Побереги, Пэт.

Он шагнул к двери. Тела убитых и раненых загромоздили вход, но какой-то офицер все еще пытался провести своих людей к двери. Шарп выстрелил ему в голову и отступил за мгновение до того, как десятки пуль изрешетили пустой дверной проем.

Втащив в комнату свалившегося на пороге француза, Шарп захлопнул дверь, которая тут же затряслась под шквалом пуль, вытащил палаш и шагнул к окну, где трое французов, ухватившись за штыки красномундирников, пытались вырвать у них оружие. Шарп полоснул клинком, едва не отрубив одну кисть, и французы отступили. На смену им хлынула новая волна, но Харпер встретил ее выстрелом из семистволки. Ошеломленный неприятель отпрянул, окно опустело, и Шарп приказал стрелять по вольтижерам, пытавшимся расчистить подходы к двери.

Мушкетный залп оповестил о втором приступе на противоположную сторону. Передняя дверь содрогнулась под напором вольтижеров, баррикада из ранцев покачнулась, но Шарп перебросил сюда стрелков от задней двери, и те открыли беглый огонь из окон. Столкнувшись с неожиданным сопротивлением, французская атака захлебнулась так же внезапно, как и началась. Территория перед домом опустела, зато противник усилил обстрел с тыла, из-под прикрытия многочисленных хозяйственных построек. Шарп перезарядил винтовку, присел у заднего окна и едва успел взять на мушку вольтижера, как тот дернулся и исчез за углом, сраженный выпущенной с чердака пулей. Шарп выстрелил в другого, и французы поспешили спрятаться.

— Прекратить огонь! — крикнул Шарп. — Молодцы! Отлично поработали. Всем перезарядить. Проверить оружие.

Наступила относительная тишина, хотя артиллерия продолжала бить с холмов, и Шарп, услышав стук картечи по крыше, вдруг понял, что пушки ведут огонь по атакующим ферму французам. С чердака продолжали стрелять, причем стрелять неторопливо, прицельно, и Шарп мысленно похвалил Виченте. Скользнув взглядом по пленникам, он решил, что было бы нелишним пустить в дело винтовку Перкинса и мушкеты Сары и Жоаны.

— Сержант Харпер?

— Сэр?

— Свяжите этих ублюдков. По рукам и ногам.

Пока его связывали, Феррагус исподлобья смотрел на Шарпа, но не сопротивлялся. Связали на всякий случай и Феррейру. Тем временем Слингсби подобрался на четвереньках к куче ранцев, отыскал нужный и, достав фляжку с ромом, торопливо отвинтил крышку и припал к горлышку.

— Бедняга, — пробормотал Шарп и сам подивился своим чувствам к Слингсби. — Давно пьет?

— С тех пор как вышли из Коимбры, — ответил Буллен, — более или менее постоянно.

— Я его таким видел только раз.

— Наверное, он вас боялся, сэр.

— Меня? — удивился Шарп. Подойдя к камину, он опустился на корточки и посмотрел Слингсби в лицо. — Извините, лейтенант, что был с вами груб. — (Слингсби моргнул, нахмурился, пытаясь сосредоточиться, и на его лице проступило удивленное выражение.) — Вы меня слышите?

— Весьма благородно с вашей стороны, Шарп. — Слингсби кивнул и снова присосался к фляжке.

— Ну вот, мистер Буллен, вы слышали. Я извинился.

Буллен усмехнулся, открыл рот, чтобы что-то сказать, но тут на чердаке защелкали мушкеты, и Шарп повернулся к окнам:

— Приготовиться!

Французы снова пошли в атаку со двора, на сей раз учтя печальный опыт предыдущего приступа: большая группа вольтижеров открыла огонь по единственному окну, тогда как несколько человек убирали со ступенек тела, расчищая путь штурмовой команде, которая совершила ошибку, устремившись вперед с победным воплем. Шарп распахнул дверь, а Харпер махнул рукой. Три шеренги ударили одна за другой, но французы не остановились и лезли через своих убитых и раненых товарищей. Мушкет треснул у Шарпа над ухом, и он, полуобернувшись, увидел Сару. Первая шеренга, перезарядив оружие, дала свой второй залп, когда один смельчак в голубом мундире все же прорвался в дверь и ввалился в комнату, где его встретил Шарп.

— Вторая — огонь! — проревел Харпер.

Шарп вырвал лезвие из живота француза, отбросил тело в сторону и захлопнул дверь. Сара, видя, что стрелки перезаряжают оружие, последовала их примеру. Дверь затряслась, с брусьев полетела пыль, но открыть ее уже никто не пытался. Расстроенные неудачей французы отступили. Стрельба стихла.

— Мы побеждаем, — сказал Шарп, а на измазанных порохом физиономиях появились ухмылки.

И это было почти правдой.

Два адъютанта генерала Саррю вернулись после успешно завершенной рекогносцировки, и на том, если бы здравый смысл возобладал, утренние волнения могли бы и закончиться. Оба офицера, явив достойную похвалы смелость, промчались по долине, огибавшей бастион, известный у англичан под названием Сооружение номер сто девятнадцать, под артиллерийским, винтовочным и мушкетным огнем, развернулись и устремились в обратную сторону. Осколок снаряда расцарапал до крови заднюю ногу одной из лошадей, но опьяненные опасностью доблестные молодые люди пронеслись мимо выдвинувшихся вперед стрелков, перелетели через речушку и замерли только перед генералом.

— Долина перекрыта, сир, — доложил один из них. — Заслоны из поваленных деревьев и кустов. Не пройти.

— И бастион с пушкой, — добавил второй. — Только нас и ждут.

Саррю выругался. Он свое дело сделал и мог со спокойной совестью отчитаться перед генералом Ренье, который, в свою очередь, доложил бы результаты разведки маршалу Массена: мол, так и так, все орудия настоящие, а долина, представлявшаяся удобным проходом вглубь вражеских позиций, на самом деле является частью оборонительной системы. Оставалось лишь подать сигнал, и стрелки возвратились бы, дым рассеялся, а утро погрузилось в тишину, но в тот момент, когда два всадника вернулись из смелого рейда, Саррю увидел идущих из блокированной долины португальских касадоров. Враг, судя по всему, предлагал помериться силами, а как известно, ни один французский генерал еще не стал маршалом, отказываясь от такого рода приглашений.

— Как они там оказались? — спросил он, указывая на солдат в коричневых мундирах.

— На тыльной стороне холма, сир, есть узенькая тропинка, защищенная воротами и фортами, — объяснил более наблюдательный из адъютантов.

Саррю фыркнул. Из объяснения следовало, что штурмовать форты через тропинку, которой воспользовались португальцы, дело безнадежное, тем не менее отступить, когда неприятель напрашивается на трепку, генерал не мог. Самое меньшее, что он мог сделать, — это заставить их умыться кровью.

— Прогоните их отсюда, — приказал Саррю. — И что, черт возьми, с тем пикетом?

— Они укрылись, сир.

— Где?

Адъютант указал на ферму, над которой поднимались клубы дыма. Туман ушел, но дыма было столько, что он вполне мог сойти за туман.

— Так выкурите их оттуда! — распорядился Саррю. Тратить время и силы, связываясь с каким-то пикетом, представлялось ему унизительным, но раздражение заставило генерала переменить мнение. Он привел в долину четыре полка и не мог просто развернуться и увести их обратно, так ничем и не отметившись. Даже дюжину пленных можно подать как трофей и доказательство победы. — В этом чертовом амбаре было что-нибудь съестное?

Адъютант протянул ему галету из британского армейского рациона, сухую, твердую, как шрапнель, и почти такую же на вкус. Саррю с презрением отверг подношение и, пришпорив коня, спустился к речушке, проехал мимо амбара и оказался на лугу, где его поджидала еще одна плохая новость. Португальцы не только не отступили, но и перешли в контрнаступление и теснили его егерей и вольтижеров. Два полка брали верх над четырьмя, и главной причиной такого поворота дел было преимущество винтовок над мушкетами. И почему только император продолжает настаивать, что винтовки хуже? Разворачивавшийся на глазах Саррю бой явно доказывал обратное. Мушкеты хороши против плотного строя, но не против рассыпанной цепи, а винтовкой можно запросто за сто шагов сбить муху с плеча шлюхи.

— Попросите генерала Ренье пустить кавалерию, — бросил он адъютанту. — Пусть почешут спины этим ублюдкам.

То, что начиналось как разведка, превращалось в сражение.

Южный Эссекский полк спустился по восточному склону холма, на котором стояло Сооружение номер сто девятнадцать; португальцы спустились по западному, и оба полка, соединившись, блокировали вход в маленькую долину. Таким образом, британцы оказались справа от португальцев, примерно в полумиле от них, а перед ними растянулся лужок, ограниченный разбухшей речушкой и болотом, окружающим осажденную ферму. Вспыхивавшие в долине разрывы португальских и британских снарядов помечали расположение егерей и вольтижеров.

— Да что за чертовщина! — воскликнул Лоуфорд. Большинство офицеров не успели привести лошадей, но полковник, восседая на Молнии, обнаружил тропинку, которая вела к мостику и далее к ферме. Вот туда мы и пойдем, решил он. — Поротно, в колонну по двое, на четверть дистанции! — распорядился полковник, отметив, что осажденная легкая рота, судя по плотности дыма и частоте выстрелов, оказывает стойкое сопротивление. — Молодец, Корнелиус. — Возможно, Слингсби поступил неблагоразумно, отступив к ферме, вместо того чтобы вернуться на бастион, но по крайней мере дрался он хорошо. — Вперед, майор, — сказал Лоуфорд Форресту.

Каждая рота построилась в четыре шеренги. Две роты шли бок о бок, так что полк представлял собой строй в две роты шириной и четыре глубиной с девятой ротой в арьергарде. На взгляд генерала Пиктона, наблюдавшего за всем этим с бастиона, такое построение напоминало скорее французское, чем британское, но оно позволяло полку сохранять компактность, необходимую для продвижения между болотами справа и холмами слева.

— При необходимости развернемся в шеренгу, — объяснил Лоуфорд Форресту, — сметем противника, захватим мост и вышлем три роты вперед, к ферме. Действуйте, майор. Отгоните чертовых лягушатников, вытащите ребят Корнелиуса, возвращайтесь, и мы еще успеем к обеду. Та перченая ветчина не так уж плоха, как вы считаете?

— Очень хороша.

— И вареные яйца, — добавил Лоуфорд.

— А вы запора не опасаетесь? — спросил Форрест.

— Запор? Из-за яиц? Невозможно! Я стараюсь есть их каждый день, как и мой отец. А, похоже, эти негодники заметили нас.

Лоуфорд направил Молнию в узкий зазор между ротами. Помянутые полковником негодники были егерями и вольтижерами, занимавшими позиции перед его полком. Французы атаковали правый фланг португальцев, но, обнаружив приближающихся красномундирников, повернулись навстречу новой опасности. Сил их было явно недостаточно, чтобы остановить продвижение британцев, и Лоуфорд пожалел об отсутствии легкой роты, которая могла бы рассеять неприятельских стрелков. Он понимал, что понесет некоторые потери, прежде чем выйдет на расстояние залпового огня, а потому выехал вперед, чтобы солдаты видели — командир с ними и от опасности не прячется. Брошенный в сторону фермы взгляд убедил полковника в том, что там все еще идет жестокий бой. Впереди, примерно в сотне ярдов, разорвался снаряд. Случайная пуля, просвистев над головой, поразила полковое знамя, а в следующее мгновение вдалеке протрубили горны, и Лоуфорд, привстав на стременах, увидел на противоположной стороне долины катящиеся вниз по склонам колонны всадников. Впрочем, пока еще они были слишком далеко и реальной опасности не представляли.

— Вперед! Вперед! — крикнул он Форресту, ехавшему во главе гренадерской роты на правом фланге строя. Солдат в передней шеренге пошатнулся и упал, схватившись за ногу. Строй раздался и снова сомкнулся. — Мистер Коллинз, отправьте двоих — пусть помогут, — бросил Лоуфорд ближайшему капитану.

Оставлять раненого, принимая во внимание близость вражеской кавалерии, было бы слишком рискованно. Слава богу, подумал он, что у французов нет артиллерии.

Всадники меж тем переправились через речку, и Лоуфорд смог рассмотреть их получше. Здесь были и драгуны в зеленых мундирах, с длинными, прямыми палашами, и небесно-голубые гусары, и егеря. Судя по всему, их целью являлся дальний фланг португальцев, но, взглянув назад, Лоуфорд убедился, что касадоры распознали угрозу и перестраиваются в два каре. Французы тоже это заметили и уклонились к востоку. Из-под копыт тяжелыми ошметками летели комья мягкой земли. Вольтижеры расступились, и теперь кавалерия неслась в направлении Южного Эссекского. Несколько снарядов разом рванули в их гуще, заставив конную колонну растянуться. Лоуфорд ощутил азарт боя.

— На полдистанции! — крикнул он. — На полдистанции!

Интервалы между ротами увеличились. Как и кавалерия, пехота растягивалась и уже не напоминала плотную колонну. Между ее частями появились просветы, словно предлагавшие противнику вклиниться в них и разорвать полк изнутри.

— Вперед! Вперед! — подбодрил полковник ближайшую роту, занервничавшую было с приближением врага. — Не обращайте на них внимания!

Расстояние сократилось до полумили. Кавалерия растянулась в шеренгу, и казалось, грохочущая волна катит по долине, угрожая накрыть марширующий на ее пути полк с неприкрытым левым флангом. Лоуфорд знал, что теперь все зависит от точности расчета. Он не хотел раньше времени перестраиваться в каре, чтобы не спугнуть французов. Сколько их там? Триста? Нет, скорее больше. Он слышал грозный топот копыт, видел, что конники уже пустили лошадей в галоп — слишком рано, потому что на мягкой земле лошади устают быстрее и к моменту встречи с полком уже выдохнутся. Снаряд рванул у коня под ногами, и драгун вылетел из седла. Брызнула кровь, блеснула уздечка, мелькнули копыта… Вторая линия замешкалась, объезжая бьющуюся лошадь. Пора, решил Лоуфорд.

— Перестроиться в каре!

В отлаженном маневре есть что-то прекрасное, подумал полковник. Видеть, как задние роты останавливаются и отступают, как центральные роты разворачиваются, передние ожидают и как все эти отдельные части образуют новый строй, — чистое удовольствие. В этом новом строю три роты составляли длинные стороны, две формировали северный край и одна южный. И пусть каре получилось далеким от идеального, главное заключалось в том, что полк перестроился, превратившись в неприступную крепость. Внешний ряд опустился на одно колено.

— Примкнуть штыки!

Большинство всадников успели отвернуть, но около сотни сохранили вектор движения и нарвались на встречный залп. Западная сторона каре исчезла в дыму, заржали отчаянно лошади, а когда серая пелена рассеялась, Лоуфорд увидел удирающих кавалеристов и разбросанные по земле тела. Вольтижеры, не преминув воспользоваться представившейся возможностью попрактиковаться в стрельбе по неподвижной цели, открыли огонь, и единственным ответом им был залповый огонь полуротами. Испытанный прием сработал и на сей раз — каждый залп отбрасывал французов, но они, точно стая окруживших отару волков, снова шли вперед, а за ними, ожидая, когда красномундирный полк раскроется, кружили кавалеристы. Лоуфорд не собирался подбрасывать им шанс для атаки, тем не менее, сохраняя плотный строй, британцы оставались мишенью для вольтижеров, и полковник постепенно осознавал, что перед ним стоит нелегкая дилемма. Чтобы атаковать стрелков, он должен был развернуться, однако, развернувшись, становился уязвимым для кавалерии. Поскольку кавалерия представляла большую опасность, предпочтительнее было оставаться в каре, однако огонь вольтижеров не ослабевал, и потери постепенно возрастали. Рассчитывать на помощь артиллерии не приходилось. Орудия били беспрестанно, впрочем выпущенные с высоты снаряды зарывались в мягкую землю, что ослабляло взрывную силу. Больший урон неприятелю наносила шрапнель, но по крайней мере у одного из пушкарей запалы получались слишком длинными. Лоуфорд сдвинул полк к северу. Маневрировать в каре было трудно, приходилось переносить убранных в середину раненых, и движение шло медленно, с остановками для очередного залпа по вольтижерам. То, что представлялось поначалу легкой задачей, превратилось вдруг в тяжелое испытание.

— Жаль, нет стрелков, — пробормотал Форрест.

Лоуфорд промолчал, понимая, что майор прав. Ошибку допустил он сам, отправив стрелков в пикет и понадеявшись, что с ними ничего не случится. И вот теперь из-за его просчета в беду попал весь полк. А ведь как хорошо все начиналось: марш в плотном строю, великолепная перестройка в каре, отражение кавалерийской атаки… А теперь они оказались посреди долины без поддержки, если не считать далеких пушек, и перед лицом почуявших кровь вольтижеров, кольцо которых постепенно сжималось. Пока что потери были невелики, всего пятеро убитыми и десяток ранеными, но это лишь потому, что французы держались на расстоянии, однако каждую минуту вражеская пуля находила цель, и чем ближе к ферме подходил полк, тем больше он отрывался от своих позиций.

И все это на глазах у Пиктона.

Лоуфорд понимал, что попал в тупик.

Спустившийся с чердака Виченте сообщил, что на выручку идет красномундирный полк, который перестроился сейчас в каре и отбивает кавалерийскую атаку в полумиле от фермы. Выглянув в окно, Шарп увидел знамя Южного Эссекского, а заодно убедился, что ждать скорой помощи не приходится.

Французы, после того как их последний приступ был отбит, попрятались за хозяйственными постройками. Дорожка к мосту, еще недавно забитая вольтижерами, оказалась свободной. Чуть раньше Шарп снял с крыши двух стрелков и, расположившись с ними и Перкинсом у передних окон, открыл по французам прицельную стрельбу, вынудив их в конце концов отступить. Часть вольтижеров укрылась возле дома, часть отправилась туда, где их товарищи осаждали британское каре.

— Ну, мистер Буллен, что будем делать? — спросил Шарп.

— Делать, сэр? — удивился Буллен, не ожидавший, что к нему обратятся с таким вопросом.

Шарп усмехнулся:

— Вы правильно поступили, что привели людей сюда. Вот я и подумал, что, может, у вас есть мыслишка насчет того, как их отсюда вывести.

— Будем драться, сэр?

— Да, обычно это самое лучшее. — Шарп выглянул в окно — никто в него не выстрелил. — Лягушатники долго не продержатся. — (Лейтенанту данный прогноз показался чересчур оптимистическим: долина буквально кишела французами, причем не только пехотой, но и кавалерией, а красномундирное каре выглядело одиноким островком.) — Что ж, мистер Буллен, пора отрабатывать королевское жалованье.

— Какое жалованье, сэр?

— Какое? Вы ведь офицер и джентльмен, мистер Буллен. Вы, должно быть, богач. — Кто-то из солдат рассмеялся. Слингсби, сидевший у камина с фляжкой на коленях, похоже, уснул. Шарп повернулся и еще раз выглянул в окно. — У них там беда. — Он кивнул в сторону полка. — Без нас им не выпутаться. Парням нужны стрелки, а значит, мы должны прийти им на помощь. — Он хмуро посмотрел на пленных. — Так это майор Феррейра приказал вам сдаваться?

— Так точно, сэр. Знаю, не его дело тут распоряжаться, но…

— Дело точно не его, — перебил лейтенанта Шарп. Интересно, с чего это майор так возжелал вдруг предаться в руки французам? — Он объяснил, почему вы должны сдаться?

— Я должен был договориться с французами, сэр. Мы сдаемся, а они пропускают гражданских.

— Шустёр мерзавец. — (Феррейра, на виске у которого набух здоровенный синяк, испуганно посмотрел на Шарпа.) — Хотите проскользнуть раньше нас, а? — (Майор не ответил.) — Нет, майор, дело не в вас. Вы — человек военный, вы под арестом. А вот ваш братец и его люди… Их мы, пожалуй, можем и отпустить. Мисс Фрай, скажите им, чтобы встали.

Четверо португальцев неловко поднялись. Перкинс и еще двое взяли их на мушку, а Харпер развязал пленников.

— Переведите им, Сара, что могут убираться. Французов впереди нет. Сержант Рид, разбаррикадируйте переднюю дверь. — Капитан перевел взгляд на Феррагуса и трех его подручных. — Как только дверь откроется, выходите. Бегать не разучились? Если постараетесь, доберетесь до наших парней.

— Французы их перестреляют! — запротестовал Виченте, в душе которого снова проснулся законник.

— Если они останутся здесь, я сам их, к чертям, перестреляю.

Во дворе грохнул выстрел, и оставшиеся на чердаке пальнули в ответ. Шарп прислушался, пытаясь понять, не решились ли французы еще на один штурм, но короткая вспышка активности сменилась тишиной.

Сидевший в углу комнаты майор Феррейра сказал что-то своему брату.

— Он говорит, — перевела Сара, — что вы будете стрелять им в спину.

— Скажите, что не буду. И что у них есть шанс спасти шкуру.

— Дверь открыта, сэр, — доложил сержант Рид.

Шарп повернулся к Виченте:

— Уберите стрелков с крыши. — Он понимал, что лишается огневой поддержки, и надеялся лишь на то, что французы не успеют воспользоваться моментом для атаки. Риск был, но в голове у него уже сформировалось что-то похожее на план, и этот план не сулил врагу ничего хорошего. — Сержант Харпер!

— Сэр?

— Отберите шесть красномундирников и шесть стрелков, и пусть поменяются мундирами.

— Поменяются мундирами?

— Вы что, не слышали? Выполняйте! Когда первая шестерка будет готова, переоденьте еще шестерых. Когда будут готовы, пусть наденут ранцы. — Шарп повернулся к лежащим посреди комнаты раненым. — Мы выходим, а вы останетесь здесь. — Заметив тревогу на лицах солдат, он добавил: — Не беспокойтесь, французы вас не тронут. — (Британцы всегда заботились о раненых французах, и те поступали так же.) — Но и с собой они вас не возьмут, так что когда заварушка закончится, мы за вами вернемся. А вот отобрать ценности лягушатники могут. Поэтому, если у кого что есть, отдайте другу на хранение.

— Что вы собираетесь делать, сэр? — спросил один из раненых.

— Помочь полку. А потом приду за вами. Обещаю. — Шарп посмотрел на стрелков, неохотно натягивающих на себя линялые красные мундиры. — Поживей! — бросил он, и в этот момент охранявший пленных Перкинс вскрикнул от боли.

Шарп обернулся, подумав, что парня зацепила влетевшая через окно случайная пуля, но увидел совсем другую картину: освобожденный от пут Феррагус сбил с ног Перкинса, а остальные солдаты, боясь попасть в своих в тесной комнате, не решаются стрелять.

Феррагус, с перекошенной злобой физиономией, пошел на Шарпа.

Вольтижеры сосредоточились к западу и северу от полка. К югу их осталось немного, к востоку, где долину затопило, французов не было вовсе. Кавалерия держалась поблизости, за спинами вольтижеров, выжидая подходящего для атаки момента. Пока стрелки находились слишком далеко, чтобы причинить британцам серьезный урон, но потери все же росли, и центр каре медленно заполнялся ранеными. От артиллерии помощи было мало: по мере того как вольтижеры сближались с полком, пушкари все больше осторожничали, боясь попасть по своим.

— Не уверен, сэр, что мы сумеем теперь добраться до фермы, — заметил майор Форрест, подъезжая к Лоуфорду.

Полковник не ответил. Замечание Форреста следовало понимать так, что от попытки спасти легкую роту следует отказаться. Путь на юг, к форту, оставался открытым, и полк еще мог отступить на прежние позиции. Французы посчитали бы такой исход боя своей победой, но по крайней мере полк был бы спасен. Конечно, легкая рота будет потеряна, о чем можно только пожалеть, и все же лучше потерять одну роту, чем все десять.

— Огонь определенно слабеет, — добавил Форрест, имея в виду, конечно, не вольтижеров, а защитников фермы.

Лоуфорд обернулся — майор был прав, стрельба у осажденного дома прекратилась, дым почти рассеялся. Судя по тому, что группа французов по-прежнему пряталась за амбаром, его люди еще удерживали сам дом, но в целом ситуация подтверждала слова Форреста. Сопротивление стрелков практически прекратилось.

— Бедняги, — пробормотал полковник.

В какой-то момент Лоуфорд подумал было, что, может быть, им удастся прорваться к ферме через болото, но, понаблюдав за барахтавшейся в топи лошадью, которой никак не удавалось выбраться на сухое место, отказался от этой мысли. Несчастное животное выкарабкалось-таки на твердую почву и теперь стояло там, дрожа от страха. Оказаться на ее месте… Полковник поежился и понял, что должен принять какое-то решение.

— Надо забрать раненых, — сказал он Форресту. — Назначьте людей.

— Уходим?

— Боюсь, что да, Джозеф. Боюсь, что да…

Лоуфорд не успел договорить, потому что пуля ударила Молнию в правый глаз и лошадь с диким ржанием встала на дыбы. Полковник отбросил стремена и выпал из седла, а Молния, ударив копытами воздух, завалилась на спину. Падение получилось тяжелое, но ему удалось отползти на безопасное расстояние. Лошадь попыталась подняться, ноги не слушались ее. Подбежавший с пистолетом денщик остановился в нерешительности.

— Давай же, стреляй! — крикнул полковник.

Глаза у Молнии были белые, окровавленная голова билась о землю, и денщик никак не мог прицелиться. Подоспевший майор Лерой наступил животному на шею, выхватил у денщика пистолет и выстрелил бедняжке в лоб. Лошадь еще раз дернулась, по телу прошла судорога, и Молния затихла. Лоуфорд выругался. Лерой отдал денщику пистолет и вернулся на место. На его сапогах блестела свежая кровь.

— Распоряжайтесь, майор, — бросил Лоуфорд, чувствуя, как подступают к глазам слезы.

Такая великолепная лошадь. Он приказал денщику снять седло и отступил, наблюдая за тем, как солдаты поднимают с земли раненых, как встают те, кто еще мог идти, как разворачивается, готовясь к отступлению, полк. Все происходило до боли медленно. Из-за угрозы кавалерийской атаки маневрировать приходилось в плотном строю, двигаться осторожно, как будто боком. Французы, увидев, что неприятель отступает на юг, зашумели, закричали и придвинулись ближе. Больше всего они хотели сейчас прикончить красномундирников и вернуться на свою сторону долины — с пленными, трофейным оружием, добычей и, самое главное, с двумя полковыми знаменами.

Подняв голову, Лоуфорд посмотрел на побитые пулями стяги. Может, снять полотнища и сжечь? Нет, это уже паника. Он вернется на позиции. Да, Пиктон будет в ярости, другие полки не преминут посмеяться над неудачниками, зато Южный Эссекский сохранится, а это главное.

Путь назад был свободен, потому что полк касадоров подтянулся ближе к союзникам. Французы, получив отпор со стороны португальских стрелков, сосредоточились на красномундирниках, так что теперь касадоры имели возможность прикрывать Южный Эссекский справа и расчищать дорогу на юг. Туда же потянулась и кавалерия, вынудив португальцев перестроиться в каре. Двигаться дальше французы не решались из-за непрекращающегося артиллерийского обстрела, а потому отошли к середине долины. Еще двести-триста ярдов, размышлял Лоуфорд, и французы прекратят преследование и отступят, утешая себя захватом фермы. Он еще раз оглянулся и, не заметив ни единого дымка, понял, что там уже не стреляют.

— Мы пытались, — сказал он Форресту. — По крайней мере, мы пытались.

Да только ничего не получилось, подумал Форрест, но промолчал. Крайние ряды расступились, обходя мертвую лошадь, и снова сомкнулись. Вольтижеры сконцентрировались на северном фланге, подальше от португальцев, и вели залповый огонь. Полк неуверенно отстреливался, стараясь удержать настырного неприятеля на расстоянии. Мушкеты выбрасывали пламя, шеренги окутывал дым, полк отступал на юг.

А легкая рота осталась совсем одна.

Шарп сделал нырок, уклонившись от удара правой, но Феррагус достал его левой в плечо. С такой силой бьет мушкетная пуля. Капитан пошатнулся, с трудом устояв на ногах, а португалец уже снова двинул правой и наверняка проломил бы противнику череп, если бы тот не пригнулся. Кулак прошелся по макушке, сбросив кивер, и Шарп инстинктивно выбросил вперед штуцер, угодив громиле в левое колено. Боль остановила Феррагуса, а приклад врезался в его правый кулак, еще не заживший после стычки в монастыре. Португалец моргнул от боли. Два красномундирника повисли на нем, он стряхнул их, как медведь охотничьих псов, и они отлетели в стороны. Тем не менее короткая пауза позволила Шарпу выпрямиться. Он бросил Харперу винтовку:

— Не трогайте. Пусть его… — Капитан снял ремень и швырнул его Буллену. — Присматривайте за окнами, мистер Буллен!

— Есть, сэр.

— Хорошенько! Пусть ваши люди смотрят туда, а не сюда.

— Позвольте мне, сэр, убить его, — предложил Харпер.

— Это будет несправедливо по отношению к мистеру Феррейре, — покачал головой Шарп. — С тобой ему не совладать. Последний раз, когда он пытался разобраться со мной, ему понадобилась помощь. А теперь… Ну что, один на один, а? — Шарп улыбнулся противнику, разминавшему правую руку. Сара встала за спиной у португальца, подняла мушкет и, скорчив гримаску, оттянула собачку. Феррагус, услышав щелчок, оглянулся, и стрелок, сделав быстрый шаг вперед, впечатал костяшки пальцев в левый глаз великана. Голова дернулась, и Шарп отступил. — Знаю, ты хотела бы убить его, но такие вещи не для дам. Оставь его мне.

Он снова провел быстрый выпад, целя в распухший левый глаз, и отступил влево, уводя противника за собой, однако промедлил, и Феррагус, с неожиданной для него быстротой, нанес прямой левой. Португалец бил без замаха и с близкого расстояния, но Шарпа как будто ухнуло молотом. Не уйди он в сторону, лежать бы ему на полу. Без того перевязанные ребра словно обожгло. Капитан выбросил правую, Феррагус легко парировал выпад, замахнулся левой, и Шарп отскочил.

Левый глаз у португальца закрылся и ничего не видел, в голове пульсировала красными вспышками боль, но он знал, что достал врага, достал крепко, и еще знал, что если сблизится с ним, то достанет еще вернее. Стрелок отступил и стоял между камином и лежащими на полу ранеными. Наклонив голову, Феррагус пошел напролом, твердо вознамерившись прикончить английского ублюдка во что бы то ни стало, и тут сидевший у камина Слингсби вытянул ногу, и великан споткнулся, а Шарп, не растерявшись, врезал ему в глаз левой и в нос правой. Что-то хрустнуло. Португалец отмахнулся одной рукой, попытался достать противника другой, но стрелок опять отступил.

— Пусть его, мистер Слингсби, — сказал он. — Ваши люди смотрят в окна, мистер Буллен?

— Так точно, сэр.

— Проверьте.

Обойдя раненых, Шарп снова оказался на открытом пространстве между передними и задними окнами и, поняв, что может попасть под огонь, шагнул к окну, выходящему во двор. Пуля расщепила оконную раму. Отбив выпад англичанина, оказавшегося слева от него, Феррагус начал поворачиваться, и Шарп, сознавая, что все должно решиться именно сейчас, двинулся навстречу и обрушил на португальца град ударов. С таким же успехом он мог бы колотить дубовую доску. Шарп понимал, что толку от этих ударов мало, но ему нужно было заставить верзилу отступить. Наклонившись, он впечатал лоб в кровавое месиво, которое представляла собой физиономия Феррагуса, и сам покачнулся от бокового в висок. Перед глазами запрыгали красные и черные шарики. Капитан продолжал давить и получил хук справа. Голова пошла кругом. Шарп знал, что не выдержит еще одного удара. Уступая отчаянному напору стрелка, Феррагус подался назад и привалился к подоконнику. Шарп нырнул, и кулак прошел по касательной, и все равно череп будто прочертили шилом. И тут он почувствовал, как Феррагус содрогнулся. И еще раз. Стрелок отступил и увидел, как меркнет правый глаз великана. На лице его отразилось удивление, и Шарп, усилием воли отогнав накатывающую слабость, ввинтил левую в горло врагу. Португалец попытался ответить и даже влепил противнику по ребрам, но его широкая спина заслонила оконный проем, и французы, которым впервые за все время осады открылась такая легкая мишень, поспешили воспользоваться выпавшим шансом. Два выстрела прозвучали почти одновременно, и две пули попали в цель. Из открытого рта хлынула кровь.

— Это так ваши люди смотрят за окнами, мистер Буллен! — бросил Шарп.

Третья пуля угодила в затылок, и Феррагус рухнул плашмя, как подрубленное дерево.

Шарп отступил, поднял с пола кивер, попытался вздохнуть и скривился от боли в ребрах.

— Хотите совет, мистер Буллен?

— Конечно, сэр.

— Никогда не деритесь честно. — Шарп забрал ремень. — Пусть двое возьмут майора Феррейру и еще двое помогут мистеру Слингсби. Вы, четверо, заберите мешки. — Он показал на мешки, принадлежавшие Феррагусу и его людям. — То, что в них, мистер Буллен, принадлежит мисс Фрай, так что позаботьтесь о том, чтобы в них не влезли вороватые руки.

— Есть, сэр.

— И может быть, — Шарп повернулся к Саре, — вы сочтете возможным дать несколько монет Хорхе? Ему ведь еще расплачиваться за лодку.

— Конечно.

— Хорошо. — Капитан посмотрел на Харпера. — Все переоделись?

— Почти, сэр.

— Быстрее!

Все стрелки, даже Харпер, натянули наконец красные мундиры, хотя на ирландце чужая одежка и выглядела смешной. Шарп поменялся с лейтенантом. Оставалось только надеяться, что французы и впрямь примут стрелков за красномундирников с мушкетами. Менять бриджи не стали — слишком долго, а если кто-то из вольтижеров и обратит внимание, что на красномундирниках темно-зеленые штаны… что ж, риск того стоит. Он оглядел роту:

— А теперь будем спасать полк.

— Мы выходим? — забеспокоился Буллен.

— Нет, выходят они. — Шарп ткнул пальцем в сторону трех португальцев и, забрав у Харпера винтовку, взвел курок. — Вон!

Португальцы колебались, но они видели, как обошелся англичанин с их хозяином, и боялись его едва ли не больше, чем французов.

Шарп повернулся к Виченте:

— Скажите им, чтобы бежали к каре. Там они будут в безопасности.

Виченте замялся, поскольку то, что предлагал Шарп, не вполне укладывалось в рамки правил войны, но, взглянув стрелку в лицо, решил не спорить. Его соотечественники тоже не спорили. Их подвели к двери, а когда они остановились в нерешительности у порога, капитан поднял штуцер.

И они побежали.

Шарп не соврал. Опасность и впрямь была невелика, и чем дальше удалялись беглецы от дома, тем вернее становились шансы на спасение. Поначалу французы не отреагировали, поскольку никак не ожидали, что кто-то решится на такой отчаянный шаг, как побег, и прошло четыре или пять секунд, прежде чем прозвучал первый выстрел. Палить из мушкета по бегущим людям дело почти безнадежное, и все пули прошли мимо. Пробежав ярдов пятьдесят, португальцы свернули в болото, и, хотя скорость упала, они были уже достаточно далеко от французов, которые попытались сократить расстояние и бросились вдогонку. Остановившись у края топи, вольтижеры открыли огонь.

— А ну-ка, стрелки, за дело, — сказал Шарп.

Выскочив из укрытий, французы выставили себя легкими мишенями для вставших у окон стрелков. Пометавшись в панике, вольтижеры метнулись обратно. Стрелки перезаряжали винтовки.

— Больше не сунутся, — удовлетворенно кивнул Шарп и рассказал о своем плане.

Первыми из дома выйдут красномундирные стрелки. Как и троица португальцев, они промчатся по тропе, а потом свернут к речке через болото.

— Только сначала остановимся за навозной кучей и прикроем вторую группу, — объяснил капитан. — Дальше пойдут майор Феррейра с двумя сопровождающими, Слингсби, Сара и Жоана. Вы, лейтенант, наш арьергард. Ваша задача — удержать вольтижеров. Ничего лишнего, делайте свое дело. Спокойно и четко. Они увидят зеленые куртки и близко не подойдут, так что все будет в порядке. Просто отступайте следом за нами, через болото и к полку. Всем нам придется перейти речку, и, если там слишком глубоко, есть риск утонуть. К тому времени мы будем в курсе. Если те трое перейдут, то и мы сможем. Для того я их и отпустил — чтобы проложили нам путь.

Португальцы были уже на середине болота, и их пример показывал, что если убежать подальше от дома, то вольтижеров можно не опасаться. Французы, попав под обстрел, попрятались, а некоторые даже потянулись к своему лагерю. Оставалось лишь укрепить их в этом похвальном стремлении.

— Ну, стрелки, готовы?

У двери он еще раз напомнил первой группе порядок действий: отбежать от дома, остановиться у навозной кучи, повернуться и прикрыть вторую группу.

— Выше нос, парни. И… пошли!

Шарп выскочил первым, спрыгнул со ступенек, рванул к тропе, остановился у навозной кучи, повернулся и упал на колено. По обе стороны от него уже растягивались цепью стрелки. Он поднял винтовку, бросил взгляд вправо-влево, высматривая офицера, и, не найдя такового, прицелился в вольтижера с мушкетом и спустил курок.

— Хорхе! Пошел!

Затрещали штуцера. Французы притаились по обе стороны от дома, полагая, что поскольку никто из англичан не удосужился проделать бойницы в торцевых стенах, то здесь им ничто не угрожает. Теперь они оказались перед стрелками как на ладони. Группа Хорхе промчалась мимо.

— Бегите! — крикнул им Шарп. — Не останавливайтесь! — Над головой просвистела пуля. — Мистер Буллен! Вперед!

Группа лейтенанта, самая большая из всех, шла последней. Восемнадцать человек пробежали по тропе и вслед за Виченте повернули к болоту. Трое португальцев уже переходили реку, приближаясь к полку. Значит, речка мелкая! Каре отступало, но теперь вдруг остановилось, — наверное, кто-то заметил вырвавшихся из дома однополчан. Красные шеренги заволокло дымом, медленно проплывающим мимо двух полковых знамен. Шарп оглянулся. Им овладело странное чувство: время как будто замедлило ход и все предстало перед ним с предельной ясностью. Группа Буллена слишком медленно разворачивалась в цепь, а один солдат упал, раненный в колено, и вопил от боли.

— Оставьте его! — крикнул капитан, перезаряжая винтовку. — За дело, мистер Буллен! Задайте им жару!

Французы высыпали из укрытий, и их нужно было остановить, загнать обратно. Офицер, размахивая саблей, кричал что-то — наверное, призывал своих людей к более активным действиям. Шарп прицелился, выстрелил, и офицер исчез за клубом дыма. Пуля ударилась о камень рядом с ним и срикошетила вверх, другая прожужжала над ухом. Буллен навел наконец порядок в своем отряде, солдаты успокоились и делали все, как надо: организованно отступали, стреляли, перезаряжали… Шарп вскочил и помчался за своими. Его ждали у болота.

— Туда! — крикнул он, указывая в сторону вольтижеров, осаждавших каре с северной стороны.

Виченте с группой уже достиг реки.

Шарп ступил в болото. Первые шаги дались легко, он просто перескакивал с кочки на кочку, потом сапоги стали вязнуть в липкой жиже. Рядом шлепнулась пуля. Судя по брызгам, она прилетела с запада, оттуда, где отбивался от противника отступающий полк.

Шарп не собирался отказываться от боя. Буллен, Виченте и остальные пойдут к каре, он же со своими переодетыми стрелками ударит французам во фланг. Его появление их не встревожило; лишь несколько человек пальнули наугад из-за реки. Шарп знал, они видят не стрелков, а красномундирников. Что ж, пусть думают. Его это вполне устраивало. Он повел отряд к краю болота, откуда до вольтижеров было около сотни шагов.

— Нам нужны офицеры и сержанты. Высматривайте их. И убивайте.

Вот для чего Господь создал винтовки. Из мушкетов можно палить друг в друга с расстояния в сто шагов, и если одна пуля попадет в цель, это уже чудо, но винтовки на этой дистанции — убийцы, и вольтижеры, посчитавшие, что им противостоят парни с мушкетами, попали в ловушку. В первые же секунды стрелки Шарпа убили троих французов и ранили еще семерых, потом перезарядили, и Шарп отвел их влево, на несколько шагов ближе к каре. Новый залп, и вольтижеры, не понимая, что происходит, повернули оружие против нового противника. Шарп опустился на колено, высмотрел бегущего с саблей офицера, подождал, пока тот остановится, прицелился и потянул за спусковой крючок. Когда дым рассеялся, офицера не было.

— Не спешить! Спокойно! Пули зря не тратить!

Он повернулся и увидел, что Буллен в безопасности, а преследовавшие его французы остановились у края болота, не желая лезть в грязь.

Шарп посмотрел на запад, зарядил штуцер, держа приклад наполовину в воде, увидел целящегося в него из мушкета француза и выстрелил. Вольтижеры наконец поняли, что ведут неравный бой, но кавалеристы видели только горстку красномундирников, и группа всадников пронеслась мимо отступивших соотечественников.

— Отходим! — крикнул Шарп. — Спокойно. Левее! — Они приближались к каре, бредя по колено в воде. На пути у них еще оставалась речушка, но ее же пришлось бы форсировать и кавалеристам, а французы как будто позабыли об этом. Возможно, они думали, что глубина ручейка везде примерно одинакова, около фута. Так или иначе, но всадники опустили сабли, перешли на галоп и приготовились к легкой забаве. — Ждем, пока войдут в воду, а потом бьем.

Кавалеристы уже достигли реки на противоположном берегу, и вдруг одна лошадь провалилась, уйдя под воду с головой. Другие сбавили шаг, пытаясь найти надежную опору, и Шарп дал знак. Какой-то гусар, со свисающими по обе стороны загорелого лица косичками, подстегнул коня, понуждая животное быть смелее, и капитан пустил пулю в небесно-голубой мундир. Прилетевший издалека снаряд рванул во второй шеренге, приостановившейся перед препятствием. Шарп оглянулся и, убедившись, что никто из вольтижеров не спешит на помощь кавалерии, подстрелил драгуна. Промахнуться было трудно, и французы быстро осознали опасность и отступили, провожаемые выстрелами в спину.

И тут же, как будто этого было мало, град пуль ударил со стороны полка, на выручку которому подоспели португальские касадоры. Они били по вольтижерам, и к ним тут же присоединились эссексцы. Северную сторону каре закрыл дым — две роты дали залп по кавалеристам, заставив их искать спасения в более безопасном месте. Шарп повесил штуцер на плечо.

— Неплохо поработали, Пэт, — сказал он и кивнул в сторону одинокой лошади посреди реки. — По-моему, награду за вражеского коня еще не отменяли, а? Он ваш, сержант.

Теперь, когда кавалерии можно было уже не опасаться, полк перестроился в четыре шеренги — на случай, если гусары или драгуны отважатся на последнюю атаку, что представлялось маловероятным, поскольку его левый фланг составляли португальские касадоры, справа лежала топь, а французы, измотанные артиллерийским огнем, отступали. Но самое главное — легкая рота снова была в общем строю.

— Неплохо получилось, — сказал Лоуфорд, сидя верхом на пойманной Харпером лошади. — Очень даже неплохо.

— Хотя и понервничать пришлось, — заметил майор Форрест.

— Понервничать? — удивился Лоуфорд. — Вовсе нет! Все сложилось так, как я и планировал. Точь-в-точь. Вот только Молнию жаль. — Он неприязненно посмотрел на зятя, откровенно пьяного и сидящего под полковым знаменем, потом, завидев приближающегося Шарпа, почтительно снял треуголку. — Мистер Шарп! Позвольте поздравить. Отличная работа. То, что вы сделали с теми вольтижерами… Спасибо, мой дорогой.

Шарп поменялся мундирами с Булленом и лишь затем посмотрел на сияющего от счастья полковника:

— С вашего разрешения, сэр… Мне нужно вернуться на ферму… забрать раненых. Я имею в виду… до возвращения к обязанностям.

Лоуфорд изобразил удивление:

— Спасение раненых и есть часть ваших обязанностей, не так ли?

— Я… как квартирмейстер, сэр…

Лоуфорд наклонился.

— Мистер Шарп… — негромко сказал он.

— Сэр?

— Не будьте вы таким занудой.

— Есть, сэр.

— И вот еще что. Я должен отправить вас в Перу-Негру, — продолжил полковник и, видя, что Шарп не понял, добавил: — В штаб. Похоже, генерал хочет с вами потолковать.

— Пошлите мистера Виченте, сэр. И пленного. Они расскажут генералу все, что ему захочется узнать.

— А вы расскажете мне, — улыбнулся Лоуфорд, провожая взглядом убирающихся восвояси французов.

— Нечего рассказывать, сэр.

— Нечего рассказывать! Господи, вы отсутствовали две недели, а теперь вам нечего рассказать?

— Заблудился, сэр. Пошел искать терпентин и заплутал. Прошу извинить, сэр.

— Просто заблудился, — повторил Лоуфорд, качая головой, потом взглянул на Сару и Жоану — в измазанных бриджах и с мушкетами, открыл было рот, чтобы сказать что-то насчет женщин, но лишь покачал еще раз головой и повернулся к капитану. — Так, значит, нечего?

— Нам просто повезло, сэр. Вот и все. Можно сказать, вышли сухими из воды.

Вообще-то, так оно и было. Они вышли сухими из воды. Шарп спас свой полк и спасся сам.

Историческая справка

Французское вторжение в Португалию в конце лета 1810 года закончилось неудачей в первую очередь из-за голода и стало последней попыткой Франции захватить эту страну. Веллингтон, командовавший к тому времени как британской, так и португальской армией, применил политику выжженной земли, подвергшей тяжким испытаниям народ Португалии. Запасы продовольствия уничтожались, жителей центральной части страны понуждали оставлять свои дома и уходить либо в горы, либо на север, в Опорто, либо на юг, к Лиссабону, для защиты которого возводился оборонительный рубеж Торрес-Ведрас.

Стратегия эта оказалась верной, хотя победа досталась высокой ценой. По некоторым подсчетам, зимой 1811/12 г. от голода и рук захватчиков погибло от сорока до пятидесяти тысяч португальцев, что составляет два процента тогдашнего населения Португалии. В любом случае то была жестокая политика, возлагавшая бремя войны на гражданское население. Была ли она необходимой? В конце концов Веллингтон нанес поражение Массена на холмах Буссако, а если бы перекрыл окружную дорогу, то, вероятно, уже тогда смог бы отбросить французов, заставив их отступить к Сьюдад-Родриго за испанской границей, но в таком случае армия Массена вышла бы из-под удара без существенных потерь. Голод и болезни оказались противниками куда более серьезными, чем красномундирники и стрелки, и, вынудив Массена провести зиму на опустошенной территории к северу от оборонительной линии, Веллингтон практически уничтожил неприятельскую армию. В начале кампании, в сентябре 1810 года, под командованием маршала состояло 65 000 человек. В Испанию с ним вернулось менее 40 000 и половина лошадей. Потерян был почти весь колесный транспорт. При этом потери убитыми, ранеными и пленными при Буссако составили лишь 4000 человек (британцы потеряли 1000); остальных Массена лишился потому, что линия Торрес-Ведрас обрекла его на тяжелую зиму и борьбу с такими врагами, как холод, голод и дезертирство.

Имея за спиной Торрес-Ведрас, стоило ли давать бой при Буссако? Веллингтон принял это сражение ради поддержания высокого боевого духа. Старая португальская армия не могла похвастать успехами против французов, но затем она подверглась реорганизации, а победа на хребте под руководством Веллингтона придала ей уверенности, которую она больше не теряла. Буссако стал тем местом, где португальцы научились бить французов, сражением, сыгравшим особенную, почетную роль в истории страны.

Сейчас хребет покрыт густым лесом, и представить, что на его восточном склоне могла вообще происходить какая-то битва, довольно сложно, однако фотографии, сделанные в 1910 году, показывают его почти полностью лишенным растительности, а из рассказов современников следует, что примерно таким он был и сотню лет назад. Эти снимки можно увидеть в прекрасной книге «Буссако 1810» Рене Шартрана, выпущенной издательством «Оспрей». В большинстве посвященных сражению книг монастырь на другом склоне называется словом «convent», обозначающим женский монастырь. В Буссако я видел здания, называемые Конвенто дос Кармелитос Дескалкос и Мостейро дос Кармелитас, поэтому и называю его просто монастырем, дабы у читателя не создалось впечатления, будто в нем обитали монахини. До 1834 года, когда португальские монастыри были распущены, его занимал орден босоногих кармелитов. Здание сохранилось и поныне, и его можно посетить. Рядом с монастырем расположен сейчас большой отель, построенный в начале XX века.

Накануне сражения Массена находился в двадцати двух милях от Буссако. Посещая лагерь с короткими визитами, маршал затем возвращался к своей восемнадцатилетней любовнице Генриетте Лебертон, и адъютанту Нея Д’Эсменару приходилось разговаривать с ним через закрытую дверь спальни. Вырвавшись из жарких объятий Генриетты, Массена прискакал в Буссако, где и решил, не проведя должной разведки, бросить войска в наступление. Решение было явно необдуманное, поскольку хребет Буссако представляет собой весьма грозное препятствие. Некоторые генералы выступали против наступления, но Массена не сомневался, что его армия сломит сопротивление британцев и португальцев. Самонадеянность породила ошибку — хотя французам и удалось, как описано в романе, выйти на вершину, они были отброшены и разгромлены.

Разграбление Коимбры действительно имело место. Вошедшие первыми части состояли из новобранцев, плохо обученных и недисциплинированных, и они-то проявили себя с худшей стороны. В начале кампании в городе проживало 40 000 человек, и по меньшей мере половина решила не уходить к Лиссабону. Из оставшихся около 1000 были убиты оккупантами. Университет подвергся разграблению; могилы в Санта-Круше были вскрыты и осквернены; и хотя французы нашли в городе немало продовольствия, большую часть его удалось уничтожить. Склады были преданы огню, так что, когда армия выступила маршем на юг, солдаты так же страдали от голода, как и до вступления в Коимбру.

Раненых Массена оставил в городе, не обеспечив их надежной охраной. Французы владели городом четыре дня, после чего полковник Трант, британский офицер, командовавший португальской милицией, захватил Коимбру с севера и, с немалым трудом защитив пленных от жаждавших мести горожан, отправил их на север, в Опорто.

Между тем Массена встретил на своем пути оборонительные линии Торрес-Ведрас, ставшие для него неприятным сюрпризом. Веллингтон и его главный инженер, полковник Флетчер, сумели сохранить масштабный строительный проект в тайне от противника (а также от британского и португальского правительств), и хотя кое-что о возводимых на подступах к Лиссабону фортах Массена слышал, к увиденному в действительности он оказался совершенно не готов. Оборонительный рубеж включал в себя 152 защитных сооружения (бастионы и форты), 534 орудия и протянулся на 52 мили. Первые две линии укреплений закрывали подступы к Лиссабону, третья, расположенная дальше к югу, защищала анклав, куда Веллингтон в случае необходимости мог увести свою армию. Один французский офицер отозвался о первых двух рубежах так: «…ни одна другая оборонительная позиция в мире не могла сравниться с ними». Другой француз, гусарский офицер, выразился следующим образом: «Перед ними была неприступная стена, а позади них — царство голода». Массена долго разглядывал сооружения в подзорную трубу, пока его не отогнали пушечным выстрелом, на что он ответил вежливым жестом, сняв треуголку. На самом деле маршал пребывал в ярости, поскольку его не предупредили о новых укреплениях. В такое трудно поверить, но так было. Тысячи рабочих трудились на этих рубежах, и тысячи людей видели их, проходя мимо, однако же для французов они стали сюрпризом. Массена так и не предпринял серьезных попыток взломать этот заслон, и единственным боестолкновением стала стычка между стрелковыми частями двух сторон, имевшая место 12 октября в Собрале, то есть на следующий день после выхода французов к Торрес-Ведрас. Бой, описанный в романе, основан на том событии, хотя я должен признаться, что перенес место действия примерно на двадцать миль, поближе к реке Тежу, и сделал то же самое с сэром Томасом Пиктоном, никогда не бывавшим около Собрала.

Значительная часть 152 фортов сохранилась по сию пору, но многие разрушились и скрыты растительностью так, что найти их уже нелегко. Любознательным стоит посетить сам городок Торрес-Ведрас, к северу от которого реставрирован форт Сан-Винчент. Гораздо большего внимания заслуживает великолепный путеводитель Жулиана Паже «Война Веллингтона на полуострове».

Массена задержался в Португалии гораздо дольше, чем рассчитывал Веллингтон. Старания избавить центральную часть страны от продовольствия так и не увенчались успехом, и французы нашли достаточно припасов, что позволило им продержаться весь октябрь. Они починили ветряные мельницы, восстановили печи, но к ноябрю все же сократили рацион наполовину, а потом нагрянула зима, необычайно холодная и сырая. Они отошли от Торрес-Ведрас в середине ноября и отступили туда, где надеялись найти больше припасов, и даже продержались до марта, когда, голодные, павшие духом и отчаявшиеся, вернулись в Испанию. Для Массена то было жестокое поражение.

При написании «Побега стрелка Шарпа» я пользовался книгой Джона Грена «Линия Торрес-Ведрас», опубликованной в 2000 году издательством «Спеллмаунт». Она содержит не только прекрасные описания самих оборонительных рубежей, но и многое другое, включая захватывающий отчет о сражении при Буссако. Я многим ей обязан, хотя ошибки, разумеется, принадлежат мне.

А Шарп и Харпер пойдут дальше.

Ярость стрелка Шарпа

«Ярость стрелка Шарпа» — Эрику Сайксу

Часть первая. Река

Глава первая

В Кадисе море всегда было рядом. Запах его ощущался в воздухе постоянно и почти так же сильно, как вонь от помоек. В южной части города, когда с юга дул сильный ветер, о набережную бились волны, и брызги стучали в оконные ставни.

После Трафальгарского сражения шторма целую неделю осаждали город. Ветер доносил хлопья пены до самого собора и срывал леса с недостроенного купола. Накатывавшие волны швыряли на камни куски разбитых кораблей, а потом стали выносить на берег тела. Но то было почти шесть лет назад, и теперь Испания воевала на одной стороне с Англией, да вот остался от Испании всего лишь только Кадис. Остальная территория находилась под управлением Франции или не управлялась никем. В горах хозяйничали партизаны-герильерос, на улицах правила бал нищета; вся страна погрузилась в уныние и мрак.

Февраль 1811 года. Поздний вечер. Еще одна буря обрушилась на город, бросая на мол громадные волны. Притаившемуся в темноте человеку их белые шапки напоминали клубы порохового дыма, что выбрасывают жерла орудий. В разгуле стихии была такая же непредсказуемость. Стоило лишь подумать, что самое худшее уже позади, как две или три волны порывисто бросались на берег, взметнувшаяся вода расцветала над волноломом белым дымом, а подхваченные ветром брызги колотили по городским стенам не хуже картечи.

Человек, наблюдавший за всем этим, был священником. Отец Сальвадор Монсени носил сутану, плащ и черную широкополую шляпу, защищавшую от порывов ветра. Высокий, лет тридцати с лишним, с суровыми чертами истового проповедника, Монсени стоял в темном проходе под аркой, явно кого-то ожидая. Жизнь забросила его далеко от дома, где он рос нелюбимым сыном вдового стряпчего, отправившего отпрыска в церковную школу. Монсени стал священником, потому что не знал, кем еще должен стать, а теперь жалел, что не сделался солдатом. Наверное, из него получился бы хороший солдат, но судьбе было угодно сделать Монсени моряком, точнее, капелланом на испанском корабле, захваченном в Трафальгарской битве.

В темноте над ним затрещали, напомнив звуки сражения, защищавшие недостроенный купол паруса. Когда-то эти паруса реяли над боевым испанским флотом, однако после Трафальгара их сняли с немногих добравшихся до порта кораблей. Потом отец Сальвадор Монсени оказался в Англии. Большинство пленных испанцев в скором времени вернулись домой, но капеллан адмирала вместе со своим хозяином отправился в далекую туманную страну, и их поселили в Гемпшире, где он смотрел, как падает дождь и как устилает луга снег, и где научился ненавидеть.

А еще отец Монсени научился терпению. Сейчас оно ему пригодилось. Шляпа и плащ промокли насквозь, но он не уходил и даже не шевелился. Он ждал. За поясом у Монсени был пистолет, хотя порох, скорее всего, отсырел. Не важно, есть кинжал. Священник коснулся рукоятки, прислонился к стене, увидел еще одну разбившуюся в конце улицы волну и пронесшуюся мимо тускло освещенного окна водяную пыль, а потом услышал шаги.

Кто-то бежал по Калле-Кампанья.

Отец Монсени ждал — тень, слившаяся с другими тенями. Он увидел, как кто-то подходит к двери напротив. Она была открыта. Человек шагнул за порог, и священник быстро последовал за ним, придержав дверь, которую незнакомец уже закрывал.

— Gracias.

Они оказались в коротком тоннеле, ведущем во двор и освещенном фонарем в алькове. Увидев священника, незнакомец облегченно вздохнул:

— Живете здесь, святой отец?

— Позвали для последнего напутствия, — ответил Монсени, отряхиваясь.

— Ах да, та несчастная наверху… — Незнакомец перекрестился. — Ужасная ночь.

— Бывали хуже, сын мой. Пройдет и эта.

— Верно. — (Они вошли во двор и поднялись по ступенькам к балкону.) — Вы каталонец, святой отец?

— Как вы догадались?

— По произношению.

Незнакомец достал ключ и открыл переднюю дверь. Священник прошел мимо него к ступенькам, идущим на второй этаж.

Незнакомец открыл дверь в свое жилище, однако закрыть ее уже не успел, потому что отец Монсени внезапно повернулся и толкнул его в спину. Мужчина упал. У него был с собой нож, и он попытался достать оружие, но священник сильно ударил его в челюсть. Дверь захлопнулась, и они оказались в темноте. Непрошеный гость наступил упавшему коленом на грудь и поднес к его горлу кинжал:

— Ничего не говори, сын мой. — Запустив руку под мокрую одежду лежащего, он вытащил нож и отбросил его в сторону. — Говорить будешь только с моего позволения, когда я попрошу ответить. Твое имя Гонсало Хурадо?

— Да, — выдохнул Хурадо.

— Письма шлюхи у тебя?

— Нет, — прохрипел Хурадо и пискнул, потому что острие кинжала, проколов кожу, наткнулось на челюстную кость.

— Солжешь — будет больно, — предупредил священник. — Итак, письма у тебя?

— У меня, да!

— Покажи их мне.

Отец Монсени позволил Хурадо подняться. Вместе они вошли в комнату, окно которой выходило на улицу, где священник провел в ожидании несколько часов. Сталь ударила о кремень. Загорелась свеча. Теперь Хурадо смог получше рассмотреть своего гостя, который скорее походил на переодетого солдата, чем на служителя церкви. В резких чертах мрачного лица не было и намека на сострадание или милосердие.

— Письма предназначены для продажи, — сказал Хурадо и охнул, потому что отец Монсени ударил его в живот.

— Я же сказал: говорить, только отвечая на вопрос. Показывай.

Комната была маленькая, но очень уютная — Гонсало явно любил комфорт. Два дивана расположились напротив пустого камина, над которым висело зеркало в позолоченной оправе. Пол устилали ковры. На стене, противоположной окну, — три картины с обнаженными женщинами. Под окном — бюро, один из ящиков которого и выдвинул испуганный хозяин. Достав пачку перевязанных черной лентой писем, он положил их на бюро и отступил.

Отец Монсени перерезал ленточку и разложил письма перед собой:

— Здесь все?

— Все пятнадцать.

— А шлюха? Сколько еще у нее?

Хурадо ответил лишь после того, как стальной клинок блеснул в колеблющемся свете.

— У нее шесть.

— Она их сохранила?

— Да, сеньор.

— Почему?

Гонсало пожал плечами:

— Может быть, потому, что и пятнадцати достаточно? Может быть, ей захочется продать остальные позже? Может быть, он все еще дорог ей? Кто знает? Кто поймет женщин? Хотя… — Гонсало хотел задать вопрос, но побоялся наказания.

— Продолжай.

Отец Монсени взял наугад одно из писем.

— Как вы узнали о письмах? Я не говорил никому, кроме англичанина.

— Твоя девка приходила на исповедь.

— Катерина? Приходила исповедоваться?

— Один раз в год она все мне рассказывает, — ответил отец Монсени, пробегая глазами письмо. — В день своей святой. Она пришла в собор, поведала Господу о своих многочисленных грехах, и я от Его имени даровал ей отпущение. Сколько ты хочешь за эти письма?

— По двадцать английских гиней за каждое из пятнадцати. — Хурадо почувствовал себя увереннее и успокоился. В нижнем ящике бюро лежал заряженный пистолет. Пружину он проверял каждый день, а порох менял по меньшей мере раз в месяц. Теперь, когда Хурадо убедился, что гость и впрямь священник, страх понемногу проходил. Конечно, вид у гостя зловещий, но все же Божий человек… — Если предпочитаете испанские деньги, то письма ваши за тринадцать сотен долларов.

— Тринадцать сотен долларов? — рассеянно переспросил священник, просматривая письмо.

Написано оно было по-английски, однако этот факт его не смутил — язык он выучил в Гемпшире. Автор письма не только имел глупость влюбиться, так вдобавок еще и доверил свои чувства бумаге. Он не скупился на обещания, а женщина, которой давались эти обещания, оказалась шлюхой. Хурадо был ее сутенером, и вот теперь сутенер вознамерился шантажировать влюбленного дурачка.

— Я получил ответ, — сообщил, осмелев, сутенер.

— От англичанина?

— Да, святой отец. — Хурадо указал на нижний ящик бюро.

Отец Монсени кивнул. Хурадо открыл ящик и вскрикнул — священник врезал ему так, что незадачливый шантажист отлетел на пару шагов, ударился о дверь и распростерся на полу спальни. Гость взял из ящика пистолет, открыл замок, выдул порох и бросил бесполезное оружие на обитый шелком диван.

— Ты сказал, что получил ответ? — как ни в чем не бывало спросил священник.

— Они обещали заплатить, — ответил, дрожа от страха, Хурадо.

— Вы уже договорились об обмене?

— Еще нет. — Он помолчал, потом осторожно спросил: — Вы с англичанами?

— Слава богу, нет. Я со святейшей Римской церковью. Как ты сообщаешься с англичанами?

— Я должен оставить записку в Чинто-Торресе.

— Адресованную кому?

— Некоему сеньору Пламмеру.

Кофейня Чинто-Торрес находилась на Калле-Анча.

— Итак, в своем следующем сообщении ты должен назвать этому Пламмеру место встречи? Место, где состоится обмен?

— Да, святой отец.

— Ты очень помог мне, сын мой.

Отец Монсени протянул руку, как бы желая помочь Хурадо подняться, и тот лишь в последний миг увидел в другой руке священника направленный ему в горло кинжал. Все получилось не так легко, как ожидал священник, тем не менее отточенная сталь сделала дело, разрезав глотку, артерию и мышцы. Сутенер дернулся и захрипел. Монсени придержал умирающего. Крови было много, но на черной сутане она будет не видна. Часть ее просочилась через пол в расположенную ниже мастерскую шорника. Хурадо наконец затих. Монсени перекрестил мертвеца и произнес короткую молитву по отошедшей душе. Потом убрал кинжал, вытер руки об одежду убитого и шагнул к бюро. В одном из ящиков он нашел пачку денег, которую засунул за голенище левого сапога. Собрал и перевязал письма. Завернул их в снятую с подушки наволочку и, чтобы не промокли, спрятал поближе к телу, под рубашку. Налил из графина хересу. Потягивая вино, он думал о девушке, которой были адресованы письма. Монсени знал, что она живет неподалеку, через две улицы. Знал, что у нее осталось шесть писем. У него было пятнадцать. Более чем достаточно, решил он. К тому же обладательница писем, скорее всего, не дома, а обслуживает какого-нибудь богатого клиента.

Священник задул свечу и вышел в ночь, туда, где волны взбивали пену, обрушиваясь на волнолом, и где в кромешной тьме хлопали огромные паруса. Отец Сальвадор Монсени, убийца, священник и патриот, только что спас Испанию.

Все начиналось так хорошо.

В сиянии лунной ночи река Гвадиана лежала перед легкой ротой Южного Эссекского полка окутанной туманом лентой расплавленного серебра, медленно изливающегося между черными холмами. На ближайшем к роте холме располагался форт Жозеф, названный так в честь брата Наполеона, французской марионетки на испанском троне, тогда как на другом берегу поместился форт Жозефина, прославлявший отвергнутую супругу императора. Форт Жозеф находился в Португалии, форт Жозефина — в Испании, и их соединял мост.

Шесть легких рот были посланы сюда из Лиссабона под командованием бригадного генерала сэра Барнаби Муна. Для бригадира Муна, набирающего популярность генерала, офицера с большим будущим, то было первое самостоятельное предприятие. Если все пройдет как надо, если мост будет взорван, то и будущее Муна развернется перед ним такой же блестящей рекой, как та, что катилась сейчас между холмами.

И все начиналось так хорошо. На рассвете под прикрытием тумана шесть рот переправились через Тежу и прошли маршем по Южной Португалии, находившейся формально под контролем французов, но в действительности, как уверяли партизаны, оставленной ими, за исключением нескольких гарнизонов. Теперь, через четыре дня после выхода из Лиссабона, они вышли к реке и мосту. Близилась заря. Британские войска находились на западном берегу Гвадианы, там, где навис над рекой форт Жозеф, очертания которого вырисовывались в свете костров за огневыми позициями. Занимающаяся заря приглушала этот свет, но в амбразурах то и дело проступали человеческие силуэты.

Французы не спали. Британцы знали об этом, потому что слышали возвещающие побудку звуки горнов сначала в дальнем форте Жозефина, потом в форте Жозеф, хотя это еще не значило, что противник проснулся. Мужчины, когда их день изо дня будят в предрассветной прохладе, научаются уносить сны с собой, на укрепления. Со стороны кажется, что они бдительно и зорко всматриваются в сереющие сумерки и готовы отразить утреннюю атаку, а на самом деле солдаты думают о женщинах: о женщинах, оставшихся во Франции, о женщинах, спящих в бараках, о женщинах, с которыми им хотелось бы спать сейчас в форте, о женщинах, о которых они могут только мечтать, о женщинах… Они еще дремлют.

К тому же на протяжении всей зимы их никто не беспокоил. Да, в горах есть герильерос, но они редко приближаются к фортам, в амбразуры которых выглядывают пушки, а крестьяне вооружены только мушкетами — слишком слабым оружием против артиллерии. Португальские и испанские партизаны либо устраивали засады на французских фуражиров, обеспечивавших продовольствием войска, осадившие Бадахос в тридцати милях к северу, либо нападали на отряды маршала Виктора, окружившие Кадис в ста пятидесяти милях к югу.

Когда-то Гвадиану пересекали пять каменных мостов, соединявших Бадахос с морем, но их взорвали соперничающие армии, так что остался только один, сооруженный французами, понтонный, единственное звено между ведущими осаду силами императора. Пользовались им нечасто, потому что французы опасались не знающих пощады партизан, но раз в две или три недели переправа прогибалась под тяжестью артиллерийских батарей, а иногда по ней проносился конный посыльный в сопровождении драгун. Местные ходили по мосту редко, поскольку немногие могли позволить себе внести назначенную за переправу плату да еще рисковать жизнью ради сомнительного удовольствия испытать на себе враждебность обоих гарнизонов. Война казалась далекой, и солдаты на стенах предпочитали мечтать о женщинах, а не выискивать врага, спускающегося козьей тропой с холмов в еще погруженную во тьму долину к западу от форта Жозеф.

Капитан Ричард Шарп, командир легкой роты Южного Эссекского полка, в долину не спускался, а стоял со своей ротой на холме севернее форта. Ему поручили самое легкое задание — провести отвлекающий маневр, и это означало, что никому из его подчиненных не угрожала смерть. Предполагалось, что никто даже не должен быть ранен. Капитан был рад, хотя и понимал, что такое дело поручили роте не в качестве поощрения, а вследствие неприязненного отношения к нему лично со стороны Муна. Бригадир ясно дал это понять в тот же день, когда шесть рот поступили в его распоряжение, совершив переход из Лиссабона.

— Меня зовут Мун, — сказал он, — а за вами, капитан, закрепилась определенная репутация.

Встреченный подобным образом, Шарп не смог скрыть удивления:

— Репутация, сэр?

— Вы со мной не скромничайте. — Бригадир ткнул пальцем в значок с посаженным на цепь «орлом». «Орла» этого Шарп и его сержант Патрик Харпер отбили у французов под Талаверой, и такой подвиг, как заметил Мун, не мог не создать человеку определенной репутации. — Мне героизм не нужен.

— Так точно, сэр.

— Войны выигрываются тем, что каждый делает порученное дело, исполняет обязанности. Это главное, а не геройские подвиги.

Бригадир был, несомненно, прав, хотя слышать такое от сэра Барнаби Муна, человека, прославившегося именно нестандартными приемами, было странно. Муну едва перевалило за тридцать, и в Португалии он находился чуть больше года, однако и за столь короткий срок генерал успел сделать себе имя. В сражении при Буссако он командовал батальоном и спас двух стрелков, промчавшись верхом через свой строй и зарубив саблей французов, схвативших его солдат. «Мои фузилеры чертовым лягушатникам не достанутся!» — объявил генерал, приведя стрелков в строй, а когда солдаты отозвались на это заявление приветственными криками, снял треуголку и раскланялся перед ними. Кроме того, Мун заслужил славу страстного игрока и большого охотника до прекрасного пола, а поскольку был не только богат, но и хорош собой, то и на этом поприще одержал немало громких побед. Лондон, как говорили знающие люди, стал гораздо более безопасным городом после того, как сэр Барнаби отбыл в Португалию, а вот в Лиссабоне вполне могло народиться с десяток детишек, которые, повзрослев, напоминали бы лихого англичанина сухощавым лицом, светлыми волосами и пронзительными голубыми глазами. Короче говоря, в установленные регламентом рамки этот человек никак не вписывался, однако ж требовал того от Шарпа, и Шарп, надо признать, ничего не имел против.

— Со мной, капитан, о своей репутации можете забыть, — сказал сэр Барнаби.

— Я постараюсь, сэр, — пообещал Шарп, за что удостоился хмурого взгляда, после чего Мун вообще перестал обращать на него внимание.

Джек Буллен, служивший у Шарпа лейтенантом, выразил мнение, что бригадир завидует.

— Не пори чушь, Джек, — ответил капитан на такое предположение.

— В любой драме, сэр, — глубокомысленно произнес Буллен, — есть место только для одного героя. Для двоих сцена слишком мала.

— А ты у нас знаток драмы, Джек?

— Я знаток всего, за исключением тех вещей, о которых вам известно, — заявил лейтенант, что вызвало у Шарпа смех.

Скорее, полагал он, все дело было в том, что Мун разделял бытующее в офицерской среде предубеждение в отношении тех, кто поднялся с самого низу. Шарп вступил в армию рядовым, потом служил сержантом, а теперь был капитаном, и сей факт раздражал тех, кто видел в его успехе вызов установленному порядку. Что ж, как есть, так и есть. Шарп ничего не имел против. Он отвлечет противника, позволит остальным пяти ротам повоевать, а потом вернется в Лиссабон, к своему батальону. Через пару месяцев, когда в Португалию придет весна, они выйдут из-за оборонительной линии Торрес-Ведрас и погонят армию маршала Массена назад, в Испанию. Вот тогда все и навоюются, даже выскочки.

— Свет, сэр, — сказал сержант Харпер, лежавший рядом и всматривавшийся в долину.

— Уверен?

— Вот… снова. Видите?

У бригадира был с собой закрытый фонарь, открывая одну сторону которого он мог подавать невидимый для французов сигнал. Заметив очередную вспышку, Шарп повернулся к роте:

— Пора, ребята.

От них требовалось одно — показаться противнику. Не в строю, не развернувшись в шеренгу, а просто разбредясь по вершине холма, чтобы походить на партизан. Цель заключалась в том, чтобы заставить французов смотреть на север и пропустить неприятеля, подкрадывающегося с запада.

— И это все? — спросил Харпер. — Просто поболтаемся там и уйдем?

— Примерно так. Подъем, парни! Надо показаться лягушатникам! Пусть посмотрят на нас!

Небо уже посветлело, и темные силуэты достаточно ясно проступали на его фоне, чтобы французы их заметили. У офицеров в гарнизоне, конечно, были подзорные трубы, но Шарп приказал солдатам надеть шинели, скрывшие форму, и снять кивера, чтобы больше напоминать партизан.

— Может, стрельнем пару раз? — спросил Харпер.

— Не стоит их слишком беспокоить. Просто покажемся и посмотрим, что будет дальше.

— Но потом-то можно попалить?

— Когда они увидят других — да. Угостим лягушатников зеленым завтраком.

Рота Шарпа была уникальна в своем роде и отличалась от остальных уже тем, что, хотя большинство в ней носили красные мундиры британской пехоты, имелось и немало таких, кто был одет в зеленые куртки стрелкового полка. Случилось это из-за элементарной ошибки. Отрезанные от своего полка во время отступления из Ла-Коруньи, стрелки самостоятельно пробились на юг, к Лиссабону, где их временно прикрепили к пехотному полку Южного Эссекса. Прикрепили, да так и оставили. Зеленые куртки, как их называли в армии, были вооружены винтовками. В глазах большинства винтовка всего лишь укороченный мушкет, но разница все же есть, и скрыта она в стволе. В стволе бейкеровского штуцера нарезаны семь дорожек, которые придают пуле вращение. Точность нарезного оружия намного выше, чем гладкоствольного. Мушкет легче и быстрее заряжается, но на расстоянии свыше шестидесяти шагов из него можно с равными шансами стрелять как с открытыми, так и с закрытыми глазами. Винтовка же бьет в три раза точнее. У французов их не было, поэтому стрелки Шарпа могли залечь на холме и стрелять в защитников форта, не опасаясь ответного огня.

— Вон и они, — сказал Харпер.

Пять легких рот наступали вверх по склону. В утренних сумерках красные мундиры казались черными. С собой солдаты несли короткие лестницы. Работа их ждала тяжелая. Перед фортом находился сухой ров, и расстояние от дна рва до парапета составляло по меньшей мере десять футов. К тому же верх парапета был утыкан острыми кольями. Красномундирникам предстояло пересечь ров, установить лестницы между кольями и подняться под мушкетным огнем противника. Мало того, их мог встретить и артиллерийский огонь. Французские пушки были, конечно, заряжены, но вот только чем? Ядрами или картечью? Если картечью, то атакующие могли понести тяжелые потери уже после первого залпа. Потери от ядер были бы значительно меньше. Впрочем, Шарпа это уже не касалось. Он шел по вершине холма, привлекая к себе внимание французов, которые — вот же чудо! — до сих пор не заметили, что с запада к форту приближаются четыре сотни солдат!

— Ну же, парни, давайте, — пробормотал Харпер, обращаясь не ко всем атакующим, а только к легкой роте 88-го полка, коннахтским рейнджерам.

Шарп отвернулся. Ему почему-то вдруг втемяшилось в голову, что если он будет наблюдать за приступом, то атака сорвется. Глядя на реку, Шарп считал понтоны, выглядевшие темными тенями в стелющемся над водой тумане. Сосчитать понтоны и повернуться только после выстрела. Понтонов оказалось тридцать один, то есть по одному на каждые десять футов реки, ширина которой составляла более ста ярдов. Они представляли собой большие, неловкие, тупоносые баржи, поверх которых настелили доски. Зима в южной части Португалии и Испании выдалась сырая, дождливая, река поднялась, и Шарп видел, как пенится вода, ударяясь о баржи. Каждый понтон удерживался на якорях, и соседние соединялись между собой канатами. Все сооружение весило добрую сотню тонн, и Шарп знал, что работа будет считаться выполненной только тогда, когда они уничтожат переправу.

— Сонные болваны, — с ноткой удивления заметил Харпер, вероятно имея в виду защитников форта Жозеф.

Шарп не оглянулся. Глядя на форт Жозефина за рекой, он видел собравшихся у орудий людей. Вот они отступили, и пушка выстрелила, выбросив в редеющий туман грязноватое облако дыма. Стреляли картечью. Набитый пулями снаряд взорвался, вылетев из жерла, и над холмом засвистели полудюймовые железки. Звук выстрела раскатился по долине.

— Раненые есть? — крикнул Шарп.

Никто не отозвался.

Выстрел заставил защитников ближнего форта присмотреться к происходящему на холме. Французы даже попытались приподнять пушку с тем расчетом, чтобы пройтись картечью по его вершине.

— Не высовываться, — предупредил Шарп.

Внизу затрещали мушкеты, и он все же решился приподняться и посмотреть, как развивается атака.

Она уже почти закончилась. Красномундирники заполнили ров, бросили на стены лестницы и уже перелезли через парапет и пустили в ход штыки. Для стрелков дела не нашлось.

— Не лезьте под чертову пушку! — крикнул Шарп, и несколько его парней скатились с вершины.

Вторая пушка пальнула из форта через реку; одна шрапнелина хлестнула по кромке шинели, вторая чиркнула по траве, стряхивая росу, но уже в следующий момент Шарп перевалился на тыльный склон холма.

А вот артиллерия форта Жозеф молчала. Застигнутый врасплох гарнизон не оказал красномундирникам ни малейшего сопротивления; французы в панике выбегали через восточные ворота и устремлялись к мосту, надеясь найти спасение в форте Жозефина, на испанском берегу. Мушкетный огонь стихал. С десяток французов попали в плен, остальные, подгоняемые воинственными криками и штыками красномундирников, бежали. Еще не все британцы залезли на стену, а форт уже перешел в их руки, о чем свидетельствовало исчезновение с мачты триколора. Вот так быстро все случилось.

— Мы свое дело сделали, — сказал Шарп. — Спускаемся в форт.

— Лихо получилось, — довольно заметил лейтенант Джек Буллен.

— Это еще не конец.

— Вы имеете в виду мост?

— Да. Его нужно взорвать.

— Все равно самое трудное сделано.

— И то верно, — согласился Шарп.

Ему нравился Джек Буллен, добродушный парень из Эссекса, трудолюбивый и терпеливый. И солдаты тоже относились к нему с симпатией. Он обращался с ними по справедливости и держался с рожденной осознанием своего превосходства уверенностью, которая смягчалась жизнерадостностью и общительностью. Шарп считал Буллена хорошим офицером.

Они спустились с холма, перешли каменистую долину и сбегавшую с гор холодную речушку и поднялись на другой холм, к парапету, у которого еще стояли лестницы. Пушки форта Жозефина время от времени еще постреливали, но ядра ударялись о наполненные землей плетеные корзины и, не причинив никакого вреда, скатывались вниз.

— А, это вы, Шарп, — приветствовал его бригадир Мун.

Неожиданно дружеский тон объяснялся, должно быть, радостью от легко достигнутой победы.

— Поздравляю, сэр.

— Что? А, да. Спасибо. Весьма любезно с вашей стороны. — Скупая похвала капитана явно смягчила его обычную холодность. — Все прошло даже лучше, чем я надеялся. У нас тут чай закипает; пусть ваши парни погреются.

Посредине форта сидели пленные французы. В конюшне обнаружили с десяток лошадей, и сейчас их седлали, — вероятно, бригадир, совершив пеший марш от Тежу, решил, что заслужил право проделать обратный путь верхом. Захваченный офицер стоял одиноко у колодца, хмуро наблюдая за тем, как победители потрошат найденные в бараках рюкзаки.

— Свежий хлеб! — Майор Гиллеспи, один из адъютантов Муна, бросил Шарпу еще теплую буханку. — Неплохо устроились паршивцы, верно?

— Они же вроде бы должны голодать.

— Только не здесь. Этот форт прямо-таки райский уголок.

Мун, поднявшись на обращенную к мосту восточную стрелковую ступень, принялся проверять лежащие за орудиями ящики с боеприпасами. Заметив человека в красном, артиллеристы форта Жозефина открыли огонь. Картечь стучала по парапету, свистела над головой, но бригадир не обращал на это внимания.

— Шарп! — крикнул он. Капитан поспешил на зов. — Пора, пора отрабатывать жалованье. — Шарп промолчал. Бригадир задумчиво оглядел ящики с боеприпасами. — Ядра, крупная картечь, снаряды.

— Мелкой картечи нет, сэр?

— Только крупная. Полагаю, из флотских запасов. Кораблей у этих сволочей не осталось, вот они и притащили всю картечь сюда. — Он опустил крышку ящика и повернулся к мосту. — Снаряды тут не помогут. Вот что, Шарп. Внизу, в бараках, сидят женщины. Пусть ваши парни проводят их к мосту. Верните бедняжек французам. Остальных людей отправьте на помощь Старриджу. Ему нужно подорвать мост у дальнего края.

Лейтенант Старридж был сапером, и уничтожить мост предстояло именно ему. Он заметно нервничал и, похоже, откровенно боялся Муна.

— У дальнего края, сэр? — переспросил Шарп, желая убедиться, что не ослышался и верно понял приказ.

Мун раздраженно посмотрел на него.

— Если мы взорвем мост у этого края, — объяснил он с преувеличенной терпеливостью взрослого, разговаривающего с не очень сообразительным юнцом, — вся эта чертовщина поплывет вниз по течению, но с той стороны все равно останется приличная часть. И тогда французы запросто соберут все понтоны. Раз уж мы забрались так далеко, не стоит оставлять лягушатникам наполовину разрушенный мост, который они могут легко восстановить. Но если мы подорвем мост с испанской стороны, понтоны приплывут к нашему берегу, а здесь мы их просто сожжем. — Над головой прошумел град картечи, и Мун бросил в сторону форта Жозефина недовольный взгляд. — Давайте, Шарп. Покончим с этим. Я хочу уйти отсюда к завтрашнему рассвету.

Восемнадцать женщин охранял пикет из легкой роты 74-го полка. Шесть из них были офицерскими женами и держались особняком, стараясь не подать виду, что им страшно.

— Отведешь их, — сказал Шарп Джеку Буллену.

— Я, сэр?

— Ну да. Ты ж ничего не имеешь против женщин?

— Нет, сэр.

— И к тому же говоришь по-ихнему, так?

— Говорю, сэр. И очень хорошо.

— Ну вот. Бери дамочек и веди их через мост к тому форту.

Пока лейтенант Буллен убеждал женщин, что им ничего не угрожает и что они должны собрать свои вещи и спуститься к мосту, Шарп отправился на поиски Старриджа, которого обнаружил у главного склада боеприпасов.

— Порох, — сказал лейтенант, подняв крышку с бочки и пробуя содержимое на вкус. — Французский. — Он сплюнул и скривился. — Вот же дрянь. Пыль, да и только. К тому же еще и сырой.

— Сгодится?

— Должен, — мрачно ответил Старридж.

— Я переведу вас через мост.

— Я где-то видел повозку. Она нам пригодится. Пяти бочек должно хватить. Даже этого дерьма.

— Запал есть?

Старридж расстегнул свой синий мундир — вокруг пояса у него было намотано несколько ярдов огнепроводного шнура.

— Вы ведь думали, что это я такой кругленький, а? И почему он не хочет взорвать мост с этой стороны? Ну или хотя бы на середине?

— Чтобы нельзя было восстановить.

— Его в любом случае уже не восстановить. Эти мосты не так-то просты, нужны знающие люди. Развалить нетрудно, а вот построить… Задача не для любителей. — Старридж опустил крышку. — Французам ведь это не понравится, верно?

— Еще бы.

— Вот, значит, где мне суждено умереть за Англию?

— Меня для того и посылают. Чтобы с вами ничего не случилось.

— Только это и утешает, — вздохнул Старридж и бросил взгляд на Шарпа, который, сложив руки на груди, стоял у стены. Лицо капитана скрывала тень от кивера, но глаза горели ярко. Лицо твердое, даже жесткое, в шрамах, настороженное… — Я на вас надеюсь. — Лейтенант вздрогнул — со двора долетел громкий голос бригадира, желавшего знать, куда запропастился Старридж и почему чертов мост до сих пор еще не взорван. — Чтоб его…

Шарп спустился вниз. Мун гарцевал по двору на трофейной лошади, красуясь перед француженками, которые собрались у восточной стены, куда Буллен распорядился прикатить тележку. Шарп приказал снять узлы и подать тележку к складу с боеприпасами, где Харпер с полудюжиной парней загрузил ее порохом. Сверху порох замаскировали тряпками.

— Это чтоб они бочки не увидели, — объяснил капитан.

— То есть для маскировки? — уточнил сержант.

— Да. Если лягушатники увидят, что мы везем по мосту порох, что, по-твоему, они сделают?

— Им это не понравится, сэр.

— Точно, Пэт, не понравится. И тогда они попрактикуются в стрельбе по живым мишеням.

К тому времени, как все было готово, солнце поднялось уже достаточно высоко. Из форта Жозефина больше не стреляли. Шарп ожидал, что французы, беспокоясь о женщинах, пошлют через реку человека, но никто не пришел.

— Три дамы из восьмого, сэр, — сообщил Буллен.

— Это еще что такое? — спросил Шарп.

— Французский полк, сэр. Стоял в Кадисе, а потом их послали на усиление под Бадахос. Полк стоит за рекой, сэр, но несколько офицеров со своими женами спали прошлой ночью здесь. Наверное, тут постели помягче. — Лейтенант сделал паузу, ожидая реакции Шарпа. — Не понимаете, сэр? Там весь их полк. Восьмой. То есть не только гарнизон, но и боевая часть. О господи… — Последнее относилось к двум женщинам, которые, отделившись от подруг по несчастью, обратились к нему на испанском, явно чего-то требуя. Буллен успокоил их улыбкой. — Говорят, что они испанки, сэр, — объяснил он Шарпу, — и не хотят идти в тот форт.

— А что они здесь делают?

Женщины тут же повернулись к Шарпу, треща как сороки, перебивая друг дружку и едва ли не хватая его за руку. Из всего сказанного капитан понял лишь, что французы взяли их насильно и заставили жить с какими-то солдатами. Может, так оно и было.

— И куда вы хотите пойти? — спросил он на ломаном испанском.

Обе снова загалдели разом, указывая в сторону реки, куда-то на юг, и утверждая, что они оттуда.

Шарп жестом заставил их замолчать.

— Вот что, Джек, пусть делают что хотят.

Ворота форта распахнулись, и Джек Буллен прошел через них, широко раскинув руки и показывая французам за рекой, что никакой опасности он для них не представляет. Женщины последовали за ним. Дорога, что вела к реке, называлась так только по ошибке, и шли они медленно, пока не ступили на настеленные поверх понтонов доски. Шарп и его люди замыкали шествие. Харпер, поправив висевшую на плече семистволку, кивнул в сторону французов:

— Нас уже встречают, сэр.

Он имел в виду трех конных офицеров, выехавших из ворот форта Жозефина. Теперь они ждали там, настороженно наблюдая за идущими по мосту женщинами и солдатами.

Несколько человек во главе с лейтенантом Старриджем с трудом толкали повозку, которая из-за перекошенной оси постоянно кренилась влево. Правда, на мосту им стало полегче. А вот женщины заметно нервничали, потому что настил то и дело подрагивал под давлением набухшей за зиму реки, с шумом катившей воды между громадными, похожими на баржи понтонами. Сбившиеся с левой стороны ветки и прочий мусор только усиливали это давление. Понтоны удерживались на месте благодаря толстым якорным цепям, и Шарп надеялся, что пяти бочонков пороху хватит, чтобы развалить эту массивную конструкцию.

— Думаете о том же, о чем и я? — спросил Харпер.

— Порту?

— Да, сколько их там, бедолаг, потонуло. — Сержант покачал головой, вспомнив жуткий эпизод на реке Дору, когда такой же понтонный мост не выдержал под тяжестью людей, спасавшихся от наступавших французов, и сотни человек утонули.

Шарп до сих пор видел во сне гибнущих детей.

Между тем трое французов спустились к дальнему краю моста и остановились там. Шарп поспешил им навстречу.

— Джек! — крикнул он. — Мне нужен переводчик.

Вдвоем они подошли к испанскому берегу. Женщины робко последовали за ними. Когда Шарп подошел ближе, один из офицеров снял треуголку.

— Меня зовут Лекруа, — представился он на английском. Это был молодой человек в тщательно подогнанном мундире, с приятным тонким лицом и очень белыми зубами. — Капитан Лекруа. Из восьмого полка.

— Капитан Шарп.

В глазах француза мелькнуло удивление — на капитана Шарп не тянул. Форма на нем была грязная и многократно латанная, и, хотя на поясе висела сабля, полагающаяся только офицерам, тяжелый кавалерийский палаш больше подходил для рубки, чем для изящного фехтования. Болтающаяся на плече винтовка тоже нарушала привычный образ офицера. Да и лицо, загорелое, со шрамом, могло скорее принадлежать обитателю зловонных переулков, чем завсегдатаю модных салонов. Это было страшное, пугающее лицо, и Лекруа, хотя и не был трусом, невольно поежился, наткнувшись на откровенно враждебный взгляд.

— Полковник Вандал, — продолжал Лекруа, делая ударение на втором слоге, — просит разрешения забрать наших раненых, — он сделал паузу, бросив взгляд на повозку, с которой уже сняли узлы с вещами, — прежде чем вы попытаетесь взорвать мост.

— Попытаемся? — нахмурился Шарп.

Лекруа решил не обращать внимания на презрительный тон собеседника:

— Или вы собираетесь оставить наших людей на потеху португальцам?

Шарп хотел было сказать, что раненые французы вполне заслужили, чтобы с ними именно так и поступили, но все же сдержался. Передача раненых была делом обычным, так поступали обе стороны, поэтому он отвел Буллена в сторонку, чтобы французы их не слушали.

— Возвращайся и скажи бригадиру, что они хотят вернуть своих людей до того, как мы взорвем мост.

Буллен повернулся и побежал по мосту назад. Два французских офицера в свою очередь зашагали к форту Жозефина, сопровождаемые толпой женщин. Две испанки, босые и в рваных платьях, примеру остальных не последовали, устремившись на юг по каменистому берегу. Лекруа проводил их взглядом.

— Они что же, не захотели остаться с нами? — удивленно заметил он.

— Сказали, что их забрали насильно.

— Гм, может быть. — Француз достал из кармана кожаный портсигар с длинными тонкими сигарами и предложил Шарпу угоститься. Шарп покачал головой. Лекруа долго возился с трутницей и, раскурив наконец сигару, сказал: — А вы хорошо сработали утром.

— Ваш гарнизон проспал.

Француз пожал плечами:

— Что еще от них ждать? Старые, больные, усталые люди. — Он сплюнул. — Но, думаю, больше у вас сегодня уже ничего не получится. Мост вы не взорвете.

— Не взорвем?

— Пушка, — коротко ответил Лекруа, кивая в сторону форта Жозефина. — К тому же мой полковник твердо настроен сохранить мост, а он всегда получает то, чего хочет.

— Полковник Вэндал?

— Вандал, — поправил Лекруа. — Полковник Вандал. Командир восьмого полка. Вы ведь слышали о нем?

— Никогда.

— А следовало бы, капитан, — улыбнулся француз. — Почитайте отчеты об Аустерлице. Вы узнаете много интересного. Полковник Вандал — человек редкой смелости.

— Аустерлиц? — переспросил Шарп. — А что это?

Лекруа лишь пожал плечами. Солдаты перенесли на берег узлы и мешки, и Шарп, отправив их назад, подошел к лейтенанту Старриджу, который со злостью пинал доски настила над четвертым понтоном. Дерево местами прогнило, и ему удалось пробить небольшую дыру. Снизу пахнуло застойной водой.

— Если расширим дырку, может, что и получится.

— Сэр! — подал голос Харпер, и Шарп оглянулся.

Из ворот форта Жозефина выходила французская пехота. Солдаты пристегивали штыки и строились в шеренги. Сомнений быть не могло, они собирались идти к мосту. Французские батальоны подразделялись не на десять рот, как британские, а на шесть, и потому спускающаяся по склону с примкнутыми штыками рота выглядела весьма грозной силой. Проклятье, подумал Шарп, если лягушатникам хочется подраться, им стоит поспешить, потому что Старридж с помощью солдат уже содрал несколько досок настила, а сержант Харпер как раз подкатывал к месту закладки первый бочонок с порохом.

С португальской стороны донесся дробный стук копыт, и капитан, повернув голову, увидел бригадира, скачущего к мосту в сопровождении двух офицеров. Высыпавшие из форта красномундирники уже спускались по дороге на подмогу Шарпу и его людям. Конь бригадира закапризничал было на шатком мосту, но Мун, прекрасный наездник, справился с лошадью и подъехал к Шарпу.

— Что, черт побери, происходит?

— Они сказали, что хотят забрать своих раненых, сэр.

— Тогда что тут делает вся эта пехота?

— Полагаю, сэр, они хотят помешать нам взорвать мост.

— Чтоб им провалиться! — фыркнул бригадир, бросив на Шарпа недовольный взгляд, словно именно капитан был виноват в неуступчивости противника. — Либо они с нами дерутся, либо разговаривают. Нельзя же делать и одно и другое одновременно! На войне, будь они прокляты, есть свои правила! — Дав коню шпору, он понесся дальше. За бригадиром, сочувственно взглянув на Шарпа, поскакал и его адъютант, майор Гиллеспи. Третьим всадником был Джек Буллен. — Ну же, лейтенант, — окликнул его Мун, — догоняйте! Будете моим переводчиком. Я в лягушачьем не силен.

Харпер закладывал уже вторую бочку, а лейтенант Старридж разматывал фитиль. Шарпу дела не нашлось, и он отправился в конец моста, где бригадир орал на Лекруа. Причиной несдержанности Муна был, очевидно, тот факт, что французская пехота спустилась до середины склона и разворачивалась в шеренгу в сотне шагов от моста. Солдатами командовали три конных офицера.

— Непозволительно говорить о передаче раненых и грозить нам оружием! — горячился Мун.

— Полагаю, сэр, они всего лишь вышли, чтобы забрать тех самых раненых, — примирительно отвечал Лекруа.

— Забрать раненых? С оружием? Нет, так не пойдет. И какого дьявола они пристегнули штыки?

— Уверен, это какое-то недоразумение, — гнул свое Лекруа. — Может быть, вы окажете нам честь и обсудите этот вопрос с моим полковником? — Он кивнул в сторону одного из всадников за французской шеренгой.

Мун не желал отправляться на переговоры с каким-то полковником.

— Пусть подъедет сюда, — потребовал он.

— Тогда, может быть, пошлете парламентера? — предложил Лекруа, пропуская мимо ушей прямой приказ бригадира.

— Ради бога! — рыкнул Мун. — Майор Гиллеспи! Поезжайте туда и вразумите этого полковника. Передайте, что он может прислать за ранеными одного офицера и двадцать солдат. Я разрешаю взять носилки, но никакого оружия не потерплю. Лейтенант! — Бригадир повернулся к Джеку Буллену. — Поезжайте с майором, будете переводить.

Гиллеспи с Булленом отправились за Лекруа вверх по склону. Между тем легкая рота 88-го полка вышла на мост, который был теперь запружен солдатами. Шарп с беспокойством огляделся. Его рота прикрывала Старриджа, и теперь к ней присоединилась еще и легкая рота 88-го. Вместе они представляли удобные мишени для выстроившихся в три шеренги французов. К тому же со стен форта за всем происходящим внизу наблюдали французские пушкари, несомненно уже зарядившие орудия картечью. Мун, приказавший роте 88-го встать на мосту, теперь, похоже, понял, что она не столько помогает, сколько мешает.

— Отведите своих людей на берег, — крикнул он капитану 88-го и повернулся к приближающемуся в одиночестве французскому офицеру.

Гиллеспи и Буллен остались в тылу неприятельской роты.

Француз осадил коня шагах в двадцати от Шарпа, и капитан решил, что это, наверное, и есть прославленный полковник Вандал, командир 8-го полка, — по крайней мере, у него были золотые эполеты на синем мундире, а треуголку венчал белый помпон, выглядевший несколько фривольно для человека столь мрачной наружности. Хмурое, неприятное лицо с застывшей на нем презрительно-враждебной миной украшали тонкие черные усы. Был он примерно одного с Шарпом возраста, между тридцатью и сорока, и от него исходило ощущение силы, что свойственно только уверенным в себе людям.

— Отведите своих людей на дальний берег, — резко, не утруждая себя любезностями, потребовал он на хорошем английском.

— А вы кто такой, черт возьми? — разозлился Мун.

— Полковник Анри Вандал, — ответил француз. — Вы отведете своих людей на дальний берег и оставите мост нетронутым. — Он достал из кармана часы, откинул крышку и показал циферблат Муну. — Даю вам одну минуту, после чего открываю огонь.

— Так дела не ведут, — с жаром возразил бригадир. — Хотите драться, полковник, будьте столь любезны вернуть моих парламентеров.

— Ваших парламентеров? — Вандал усмехнулся. — Я не видел белого флага.

— Ваш капитан тоже был без флага! — запротестовал Мун.

— Капитан Лекруа доложил, что вы доставили на мост порох, прикрываясь женщинами. Я не мог, разумеется, остановить вас, не убив при этом женщин. Вы рисковали их жизнями, а не я, поэтому у меня есть все основания считать, что это вы нарушили правила цивилизованного ведения войны. Тем не менее я верну ваших офицеров, когда вы уйдете с моста. У вас одна минута, мсье.

С этими словами полковник Вандал развернул коня и поскакал к своей пехоте.

— Вы что же, оставите их в плену? — крикнул ему вслед бригадир.

— Да! — бросил через плечо француз.

— Есть же правила! — взревел Мун.

— Правила? — Полковник придержал коня и на мгновение повернулся. На его красивом самоуверенном лице мелькнула гримаса отвращения. — Вы верите в то, что на войне есть правила? Думаете, война это что-то вроде вашего крикета?

— Ваш капитан попросил прислать парламентеров! Мы прислали. Такие вопросы решаются по определенным правилам. Даже вы, французы, должны их знать.

— Да, мы французы. И я скажу вам, мсье, кое-что о правилах. Мне приказано перейти по этому мосту с артиллерийской батареей. Если моста не будет, я не смогу перебраться через реку. Поэтому мое правило состоит в том, чтобы сохранить мост. Короче говоря, мсье, на войне есть только одно правило: победить. Во всех прочих отношениях, мсье, у нас, французов, правил нет.

Он снова развернулся и поскакал вверх по склону.

Некоторое время Мун, явно озадаченный такой бесцеремонностью француза, только смотрел ему вслед.

— Правила есть! — крикнул он, но ответа уже не последовало.

— Взрывать мост, сэр? — бесстрастно поинтересовался Шарп.

Мун как будто не слышал.

— Он должен их вернуть, — пробормотал бригадир. — Гиллеспи и вашего лейтенанта. Есть же, черт возьми, правила.

— Нам взрывать мост, сэр? — снова спросил Шарп.

Мун нахмурился. Похоже, такой поворот дела стал для него полнейшей неожиданностью, и он не знал, как быть.

— Они не имеют права их задерживать!

— Он задержит их, сэр, если только вы не отмените приказ взорвать мост.

Еще секунду-две Мун колебался, потом, вероятно вспомнив, что вся его блистательная карьера зависит от того, будет разрушен мост или нет, коротко кивнул:

— Взрывайте.

— Назад! — крикнул Шарп, повернувшись к своим людям. — Всем назад! Мистер Старридж! Поджигайте шнур!

— Чтоб его!

Бригадир вдруг понял, что находится на неприятельском берегу. Французы откроют огонь, и он может не успеть вернуться из-за того, что на мосту полно народу. Развернув коня, Мун понесся назад. Стрелки и красномундирники уже бежали, и Шарп последовал за ними, оглядываясь на французов, с винтовкой в руке. Большой опасности не было. Французская пехота стояла довольно далеко и пока еще не попыталась приблизиться, но зато он увидел, как полковник Вандал повернулся к форту и махнул рукой.

— Чтоб его! — вслед за бригадиром выругался Шарп, и в следующую секунду мир содрогнулся — это шесть орудий разом изрыгнули из жерл заряд картечи.

Черный дым стеганул небо, пули засвистели вокруг, стуча по мосту, хлеща по людям, взбивая в пену воду. Шарп услышал за спиной крик и увидел, что французская рота бежит к мосту. После залпа наступила странная тишина. Из мушкетов никто пока не стрелял. Река, получив порцию картечи, успокоилась. Кто-то снова вскрикнул, и на этот раз Шарп оглянулся — раненный в шею жеребец полковника встал на дыбы, заржал и сбросил наездника в людскую гущу.

Еще меньше повезло Старриджу. Шарп обнаружил его шагах в двадцати за бочонками с порохом. Пуля попала лейтенанту в голову и сразила наповал. Запальный шнур лежал рядом. Старридж размотал его, но не успел поджечь, а французы были уже почти на мосту. Шарп схватил трутницу, метнулся к бочонкам, укоротил шнур, оставив не больше полутора ярдов, и ударил кремнем о сталь. Искра вспыхнула и потухла. Он ударил еще раз; теперь клочок сухого холста занялся, и капитан осторожно подул на него. Пламя перепрыгнуло на фитиль и проворно, потрескивая и разбрасывая искры, побежало к бочке. Первые французы подскочили к мосту, сдвинули в сторону мешавшую им повозку, упали на колено и вскинули мушкеты. Шарп скосил глаза на фитиль. Огонь, казалось, едва полз. Первыми ударили винтовки; звучали они суше и резче, чем мушкеты. На груди одного из французов как будто расцвел красный цветок, он кувыркнулся с моста с возмущенным выражением на лице, но тут его товарищи дали залп, и воздух вокруг Шарпа прошили десятки пуль. А чертов фитиль все горел и горел. Французы были уже совсем близко, и тогда Шарп оторвал еще кусок шнура и поджег им оставшийся огрызок. Снова ударили винтовки. Офицер-француз прокричал что-то своим людям. Шарп раздул огонек и, убедившись, что он не погаснет, повернулся и помчался к западному берегу.

Раненого Муна подобрали двое парней из 88-го, так что бригадиру ничто не угрожало.

— Быстрее, сэр! — крикнул Харпер.

За спиной уже громыхали французские сапоги, когда сержант сорвал с плеча семистволку, оружие залпового огня, созданное для морского боя, но так и не получившее широкого распространения. Его предполагалось использовать против вражеских снайперов, стреляя с боевых платформ полудюймовыми пулями, однако сила отдачи оказалась настолько велика, что управляться с ним умели лишь немногие. Одним из этих немногих был Патрик Харпер.

— Ложитесь, сэр! — проревел он, и капитан бросился на землю.

Семистволка громыхнула, и переднюю шеренгу французов разорвали семь пуль, но один уцелевший чудом сержант побежал-таки к бочке, у крышки которой уже шипел догорающий фитиль. Шарп не успел подняться, зато успел сорвать винтовку, повернуть ее в сторону врага и спустить курок. Сквозь дым он увидел, как лицо француза исчезло за пеленой красных брызг, и его отбросило от бочки. Больше он ничего не увидел, потому что запал догорел и мир раскололся.

Бочки с порохом грохнули так, что небо вздрогнуло и потемнело. Дым, огонь и щепки взлетели в воздух, но основную силу взрыва принял на себя мост. Понтон ушел под воду, настил не выдержал напряжения, доски трещали и ломались. Французов отбросило назад; кого-то убило, кого-то обожгло, кого-то оглушило. Еще мгновение — и разбитый понтон выскочил из-под воды, и удерживавшие его якорные цепи не выдержали. Мост качнуло так, что Харпер не удержался на ногах. Они с Шарпом вцепились в доски. Река ревела, напирая, расширяя брешь, взбивая пену. Повсюду валялись горящие щепки. Оглушенный взрывом, Шарп с трудом поднялся и, шатаясь, побрел к португальскому берегу, и тут якорные цепи начали рваться одна за другой, и чем больше их рвалось, тем больше напряжения приходилось на оставшиеся. Французская пушка снова сыпанула по мосту картечью, и один из солдат, несших бригадира Муна, как будто споткнувшись, упал лицом вниз. На спине у него расплывалось темное пятно. Беднягу вырвало кровью, и бригадир Мун вскрикнул от боли — его уронили. Мост качался, как ветка на ветру, и Шарп, чтобы не свалиться в воду, упал на колени и схватился за помост. С испанского берега стреляли из мушкетов, но расстояние было слишком велико, чтобы рассчитывать на эффективность такого огня. Коня бригадира швырнуло в реку, и он после недолгой борьбы за жизнь пошел ко дну.

В дальний конец моста врезался снаряд. Скорее всего, французские пушкари старались удержать британцев на разваливающейся переправе, где их можно было посечь картечью. Неприятельская пехота отступила на восточный берег, откуда палила из мушкетов. Долину затягивало дымом. Вода перехлестнула через понтон, за который держались Шарп и Харпер, потом он содрогнулся, а настил раскололся. Шарп испугался, что мост перевернется. Пуля щелкнула по доске сбоку от него. Второй снаряд разорвался у дальнего края, оставив после себя клуб грязно-серого дыма, который поплыл вверх по течению. Над берегом пронеслась стайка каких-то сорвавшихся в панике белых птиц.

Мост еще содрогнулся и затих. Центральная его часть оторвалась и поплыла вниз по течению. Последняя якорная цепь лопнула, и все шесть понтонов закружились и медленно сдвинулись с места. Вода забурлила под градом картечи. Шарп смог наконец подняться на колени. Он зарядил винтовку, прицелился и выстрелил. Харпер, забросив на плечо семистволку, тоже взялся за винтовку. Их поддержали стрелки Слэттери и Харрис, выбравшие своей целью конных офицеров. Впрочем, когда дым рассеялся, оба офицера по-прежнему сидели в седле. Подхваченные течением, понтоны дрейфовали все быстрее и быстрее, сопровождаемые кусками настила, обугленными щепками и прочим мусором. Бригадир, лежавший на спине, попытался приподняться на локтях:

— Что случилось?

— Плывем, сэр, — отозвался Шарп.

На пустившемся в самостоятельное плавание плоту оказалось шесть человек из 88-го полка и пять стрелков из Южного Эссекского. Остальная часть его роты либо успела добраться до берега до взрыва, либо оказалась в воде. Итого в распоряжении бригадира и капитана осталось тринадцать человек, тогда как около сотни французов бежали по берегу, стараясь держаться наравне с плотом. Оставалось только надеяться, что на путешественников не падет проклятие числа тринадцать.

— Попробуйте отгрести к западному берегу! — распорядился Мун.

Несколько британских офицеров, воспользовавшись захваченными лошадьми, тоже пытались не отстать от плота, преследуя его по другому берегу.

Однако приклады мушкетов и винтовок оказались негодной заменой весел — понтоны были слишком тяжелыми и продолжали путь на юг, не обращая внимания на тщетные потуги людей. Еще один снаряд упал в реку, и, хотя запал его тут же погас, бригадир занервничал.

— Гребите же, Христа ради! — взорвался он.

— Они делают все, что в их силах, сэр, — сказал Шарп. — Что у вас с ногой? Сломали?

— Похоже, берцовая кость. — Мун моргнул от боли. — Слышал, как она треснула, когда лошадь упала.

— Потерпите минутку, сэр, — успокоил его Шарп, — сейчас мы ее поправим.

— Ничего подобного! Даже и не думайте! Я хочу, чтобы меня доставили к врачу.

Шарп промолчал, потому как никакой гарантии доставки бригадира куда-либо, кроме как еще дальше вниз по течению, дать не мог. Впереди река огибала могучий утес, возвышавшийся на испанской стороне, и капитан надеялся, что это препятствие остановит французов. Он попытался грести винтовкой, но плот упрямо шел своим курсом. Миновав утес, река расширялась, поворачивала к западу и немного замедляла ход.

Французы отстали. Британцы преследование не прекратили, но и на португальском берегу препятствий тоже хватало. Пушка форта Жозефина продолжала палить, однако, поскольку плот был уже не виден, били артиллеристы, должно быть, по неприятелю на западном берегу. Шарп вооружился широкой доской, которую использовал в качестве руля, — не потому, что надеялся на какую-то пользу от нее, а чтобы не дать бригадиру повода для обвинения всех в бездействии. Несмотря на предпринимаемые усилия, проклятый плот упорно держался вблизи испанского берега. Шарп подумал о Буллене и стиснул от злости кулаки. Какая несправедливость!

— Я его убью! — прохрипел он.

— Что? Кого вы собираетесь убить? — спросил Мун.

— Того чертова француза, сэр. Полковника Вандала.

— Прежде всего, Шарп, вам надлежит доставить меня на берег и сделать это как можно скорее.

В этом месте понтоны проскрежетали по дну и остановились, уткнувшись в берег.

Крипта находилась под собором и представляла собой лабиринт, вырубленный в скале, на которой стоял Кадис. В углублениях под плитами пола покоились в ожидании воскрешения отошедшие в мир иной бывшие епископы Кадиса.

Два пролета каменных ступенек вели в большую подземную часовню, круглый зал высотой в два человеческих роста и в тридцать шагов шириной. Если бы кто-то, встав посредине зала, хлопнул в ладоши, эхо повторило бы хлопок пятнадцать раз.

Пять каверн открывались из часовни. Одна вела в другую круглую часовенку, поменьше размером, помещенную в самый конец лабиринта, тогда как четыре другие не вели никуда и просто примыкали к главному залу. Глубокие и темные, они соединялись между собой посредством скрытого коридора, проходившего вокруг всей крипты. Каверны ничем не украшались. Собор над ними мог сиять светом свечей, сверкать мрамором и похваляться раскрашенными святыми, серебряными дарохранительницами и золотыми подсвечниками, но в крипте не было ничего, кроме камня. Красили только алтари. В меньшей из часовен печальная Богоматерь грустно взирала через длинный проход на своего страдающего Сына, висящего на серебряном кресте в главной палате.

Давно стемнело, и собор опустел. Последний священник сложил наплечник и ушел домой. Женщин, часами стоявших у алтарей, вывели, пол подмели, двери заперли. Свечи гасить не стали, и красноватый огонек еще мерцал под лесами на переходе, где трансепты соединялись с нефом. Достроить собор так и не успели: еще предстояло возвести святилище с алтарем и завершить купол, а к колокольням даже не приступали.

У отца Монсени имелся ключ от одной из восточных дверей. Ключ со скрипом повернулся в замке, и петли протестующе заскрежетали, когда он толкнул дверь. Священник пришел не один, компанию ему составили еще шесть человек. Двое остались у незапертой двери собора. Вооруженные мушкетами и имея приказ воспользоваться ими только в самом крайнем случае, они отступили в тень.

— Эта ночь для ножей, — сказал Монсени сопровождающим.

— В соборе? — обеспокоенно спросил один из них.

— Я отпущу вам любые грехи, — успокоил его священник. — К тому же люди, которые должны умереть здесь, еретики. Протестанты. Англичане. Их смерть только порадует Господа.

Четверо других вошли за ним в крипту. В главной часовне Монсени поставил на пол и зажег несколько свечей. Свет задрожал, запрыгал по выпуклому потолку. Священник отправил двоих в восточную часовню, сам же с двумя оставшимися укрылся в часовне напротив.

— А теперь — тихо, — предупредил он. — Ждем.

Англичане пришли раньше, чем ожидал Монсени. Сначала он услышал скрип петель открывающейся двери, затем осторожные шаги по длинному нефу. Священник знал: двери уже заперты и те двое, что остались у входа, проследуют за англичанами в крипту.

Три человека появились на западных ступеньках. Шли они медленно, осторожно. Один, самый высокий, нес в руке сумку. Вступив в круглый зал, он остановился, всматриваясь в темноту, и никого не увидел.

— Эй!

Брошенный отцом Монсени плотный, перевязанный бечевкой пакет упал на середину комнаты.

— Вот что вы сейчас сделаете, — сказал он на английском, который выучил в плену. — Положите деньги рядом с письмами, возьмете письма и уйдете.

Англичанин обвел взглядом темные арки, пытаясь определить, из которой доносится голос. Это был розовощекий, плотного сложения здоровяк с приплюснутым носом и густыми черными бровями.

— За дурака меня принимаете? — спросил он. — Сначала я должен увидеть письма.

— Можете посмотреть, капитан, — сказал Монсени.

Капитан Пламмер служил в британской армии и был прикомандирован к посольству, где следил за тем, чтобы слуги не воровали, чтобы на окнах были надежные решетки, а ставни запирались на ночь. На взгляд священника, Пламмер был ничтожеством, неудавшимся солдатом. Войдя в круг света, капитан приблизился к лежащему на полу пакету и опустился на корточки. Тугой узел не поддавался, и капитан сунул руку в карман, наверное, за ножом.

— Покажите золото, — приказал Монсени.

Категоричный тон не понравился Пламмеру; он нахмурился, однако спорить не стал и потянулся за сумкой, развязав которую достал пригоршню золотых монет:

— Здесь три сотни. Как и уговаривались. — Голос, прозвучав глухо в пустом помещении, отдался эхом от стен.

— Пора, — бросил священник, и его люди выступили из темных ниш с мушкетами на изготовку.

Спутники Пламмера подались вперед, и в тот же момент за спиной у них выросли те двое, которых Монсени оставил у дверей.

— Какого черта? Что еще… — начал Пламмер и осекся, увидев в руке Монсени пистолет. — Вы священник?

— Полагаю, нам всем стоит проверить, что именно мы покупаем, — не отвечая на вопрос, сказал Монсени, стоявший теперь в окружении трех своих людей. — Я пересчитаю деньги, а вы — на пол. Лежать и не шевелиться.

— Ну уж нет! — возмутился Пламмер.

— На пол, — повторил священник уже по-испански, и его люди, закаленные годами службы на флоте, легко уложили всех троих на каменный пол крипты. Монсени подобрал туго перевязанный пакет и, отодвинув ногой золото, положил его в карман. — Убейте их.

Сопровождавшие Пламмера были испанцами, служившими в британском посольстве, и они, услышав приказ, попытались протестовать. Сам Пламмер ухитрился подняться, но священник просто выставил кинжал, позволив англичанину напороться на него. Лезвие прошло между ребрами и отыскало сердце. Двое других умерли так же легко. Все произошло быстро и практически бесшумно.

Каждому из подручных Монсени вручил по пять золотых гиней — щедрое вознаграждение.

— Англичане, — объяснил он, — намеревались прибрать к рукам Кадис. Они называют себя нашими союзниками, а на самом деле предают Испанию. Сегодня вы защитили своего короля, свою родину и святую церковь. Адмирал будет доволен, а Господь вознаградит вас.

Обыскав тела, священник нашел несколько монет и нож с костяной рукояткой. У Пламмера под одеждой был пистолет, старый, тяжелый, ненадежный, и Монсени отдал оружие одному из моряков.

Три тела втащили наверх по ступенькам, проволокли по нефу и отнесли к ближайшему молу. Отец Монсени прочел короткую молитву, после чего убитых сбросили в море. Они упали на камни, туда, где бушевали, взбивая белую пену, волны Атлантики. Священник запер дверь собора и отправился домой.

На следующий день в крипте обнаружили кровь. Поначалу никто не мог дать вразумительного объяснения ее появления там, а потом женщины, пришедшие в собор молиться, начали говорить, что это, должно быть, кровь святого Сервандо, одного из небесных покровителей Кадиса, покоившегося некогда здесь, но перевезенного затем в Севилью, оккупированную ныне французами. Кровь, утверждали женщины, была верным доказательством того, что святой чудесным образом покинул захваченный врагом город и вернулся домой. Их убежденности в этом не поколебала даже страшная находка у волнолома трех изувеченных тел. Чудо, говорили они, и весть о чуде распространилась вскоре по всему городу.

Капитана Пламмера опознали, и тело его перенесли в посольство. В скромной часовенке торопливо провели заупокойную службу, после чего капитана предали земле на песчаном перешейке, связывавшем Кадис с островком Исла-де-Леон. На следующий день отец Монсени написал еще одно письмо британскому посланнику, в котором объяснил смерть Пламмера тем, что капитан попытался, получив письма, прикарманить и золото. Тем не менее, продолжал он, англичане все еще могут получить письма, только теперь уже за более крупную сумму. Подписывать письмо он не стал, зато вложил в конверт испачканную кровью гинею. Это была своего рода инвестиция, которая должна была принести целое состояние, достаточное для исполнения мечты отца Монсени. А мечтал он об Испании — великой, в блеске возвращенной славы и свободной от чужеземцев. Англичане сами заплатят за свое поражение.

Глава вторая

— И что теперь? — спросил бригадир Мун.

— Мы застряли, сэр.

— Господи, да вы вообще можете хоть что-то сделать как надо?

Шарп промолчал. Оставив оружие и боеприпасы, они с Харпером спрыгнули в реку и оказались по грудь в воде. Попытка снять понтон с мели успеха не имела — с таким же результатом они могли бы толкать Гибралтарскую скалу. Плот застрял намертво всего в пятидесяти или шестидесяти футах от восточного берега, по которому их преследовали французы, и примерно в ста пятидесяти ярдах от западного, находившегося в руках британцев. Шарп призвал на помощь остальных солдат, но и их усилий было недостаточно. Громадные понтоны уверенно обосновались на галечной отмели и, похоже, не стремились продолжать путешествие.

— А если оторвать хотя бы один, а, сэр? — предложил Харпер.

Шарп кивнул. Оторвав один понтон от остальных, они получили бы в свое распоряжение достаточно легкое и управляемое плавсредство. Проблема заключалась в том, что баржи соединялись не только канатами, но и толстыми брусьями, которые и держали на себе дощатый настил.

— У нас уйдет на это полдня, если не больше, — сказал он. — Да и лягушатникам такое вряд ли понравится.

— Что вы собираетесь делать, Шарп? — подал голос лежащий на плоту бригадир.

— Сойдем на берег, сэр, — решил капитан. — Все.

— Но почему?

— Потому, сэр, что через полчаса здесь будут французы, и, если мы останемся на плоту, они или перестреляют нас как собак, или возьмут в плен.

— У вас есть план?

— Уйдем в горы, сэр, и подождем, пока они уберутся. Потом вернемся и оторвем один понтон.

Шарп еще не представлял, как они сделают это без инструментов, но в любом случае попытаться стоило.

Мун явно не пришел в восторг от такого варианта, однако ничего лучше предложить не смог и после некоторых раздумий позволил Харперу доставить его на берег. Остальные последовали за сержантом, держа над головой оружие и боеприпасы. На берегу из двух мушкетов и пары мундиров наскоро соорудили носилки, и Харрис со Слэттери потащили бригадира на вершину ближайшего холма. Шарп, прежде чем уйти, собрал вынесенные на берег обрывки сетей и прихватил несколько коротких веток. Поднимаясь по склону, он оглянулся и увидел, что французы уже вскарабкались на утес. Расстояние в полмили не помешало одному из них разрядить в британцев мушкет. Пуля упала где-то в долине, и даже звук выстрела долетел, изрядно ослабнув.

— Достаточно, — проворчал Мун, когда они достигли первого уступа.

Путешествие на самодельных носилках причиняло ему немалую боль, и бригадир держался из последних сил.

— На самый верх. — Шарп посмотрел на вершину, туда, где голый склон венчала груда камней.

— Ради бога… — начал Мун, но Шарп покачал головой:

— Французы скоро будут здесь, сэр. Если хотите, я оставлю вас на склоне. В форте, наверное, есть врач.

Предложение выглядело соблазнительным, и бригадир задумался, но потом вспомнил, что пленников высокого ранга обменивают очень редко. Возможно, рано или поздно британцы захватили бы французского бригадира и после долгих переговоров согласились его обменять, однако это заняло бы недели, если не месяцы, и за это время другие заняли бы место Муна и, не исключено, даже обошли бы неудачника в состязании на карьерной лестнице.

— Ладно, раз уж так нужно, — неохотно согласился он. — А что потом?

— Подождем, пока французы уйдут, спустимся, оторвем один понтон, переправимся через реку и доставим вас домой.

— Тогда на кой черт вы притащили эти ветки?

Ответ на свой вопрос бригадир получил уже на вершине. Рядовой Гехеган из 88-го заявил, что его мать занималась вправлением костей и он сам еще ребенком не раз помогал ей в этом деле.

— Все, что требуется, сэр, — объяснил он, — это потянуть кость.

— Потянуть кость? — удивился Шарп.

— Так точно, сэр. Потянуть быстренько, чтоб он и пискнуть не успел. А потом мы ее подвяжем. Вы не знаете, сэр, джентльмен, случаем, не протестант?

— Думаю, что протестант.

— В таком случае святая вода не понадобится, сэр. И без двух молитв тоже обойдемся. Можете не сомневаться, сэр, будет целехонек.

Бригадир протестовал. Почему бы, вопрошал он, не подождать, пока они не переберутся на другой берег. Шарп ответил, что ждать, возможно, придется еще пару дней. Бригадир побледнел.

— Чем скорее вправим, сэр, тем скорее зарастет, — убеждал его рядовой Гехеган. — А если не поторопиться, сэр, то и нога может выйти кривая. Только вот штаны, сэр, извините, придется разрезать.

— Разрезать? Ну уж черта с два! — Мун даже привстал от волнения. — Они у меня от Уиллоуби! Лучшего портного во всем Лондоне!

— Тогда, сэр, придется вам их снять. Уж как хотите, но придется.

Вид у Гехегана был малость диковатый, как и у всех коннахтских парней, однако голос он имел мягкий, располагающий и говорил уверенно, что несколько рассеяло опасения бригадира. Тем не менее потребовалось минут двадцать, дабы убедить Муна предаться в руки костоправа-самоучки. Чашу весов склонил страх перед перспективой провести остаток жизни с кривой ногой. Он представил, как входит, хромая, в какой-нибудь модный салон, как с завистью смотрит на кружащихся в танце соперников, как неуклюже садится в седло, и тщеславие победило все сомнения. Шарп между тем наблюдал за французами. Человек сорок перебрались через утес и направлялись теперь к севшим на мель понтонам.

— Похоже, собираются спасать свое добро, — заметил Харпер.

— Возьми стрелков, спустись до середины склона и постарайся им помешать.

Сержант ушел, взяв с собой Слэттери, Харриса, Хэгмена и Перкинса. Из роты Шарпа на понтонах остались только они. Немного, зато все — отличные стрелки. Лучшего солдата, чем сержант Патрик Харпер, Шарп вообще не встречал. Харпер был ирландцем и ненавидел англичан, захвативших его страну, но все равно дрался как герой. Слэттери, парень из графства Уиклоу, отличался спокойным нравом, добродушием и надежностью. Харрис, в прошлом школьный учитель, был умен, сообразителен и начитан, только вот слишком любил джин, из-за чего и ходил до сих пор в рядовых. Дэну Хэгмену, самому старшему из всех, перевалило за сорок. В своем родном Чешире он занимался браконьерством, пока не попался и не отправился по приговору судьи в армию. В роте он стрелял лучше всех. Самый младший, Перкинс, годился Хэгмену во внуки, но, как и сам Шарп, прошел школу жизни в лондонских закоулках. Теперь паренек учился быть солдатом и уже усвоил, что самое главное в армии — дисциплина. Все они были хорошими, надежными солдатами, и Шарпу повезло, что они оказались рядом. Размышления его нарушил приглушенный вскрик бригадира, не сумевшего сдержать долгий, мучительный стон. Гехеган стащил сапог, должно быть причинявший бригадиру сильную боль, стянул каким-то образом штаны и уже приложил к сломанной голени две палочки. Теперь он крутил ногу, как делает женщина, выкручивая мокрую тряпку, и в какой-то момент бригадир зашипел сквозь стиснутые зубы.

— Не поможете, сэр? Надо взять генерала за лодыжку и держать. А когда я скажу, хорошенько потянуть.

— Господи… — только и пробормотал бригадир.

— А вы молодцом, сэр, — похвалил Муна костоправ. — Ей-богу, сэр, впервые такого вижу. — Он ободряюще кивнул Шарпу. — Готовы, сэр?

— Сильно тянуть?

— Тяните, сэр, примерно так, как тянут ягненка, который не хочет вылезать на свет божий. Готовы? Возьмите покрепче, сэр. Обеими руками. И… раз!

Капитан потянул, бригадир пронзительно вскрикнул, Гехеган повернул злосчастную ногу, и Шарп отчетливо услышал, как скрипнула, становясь на место, кость. В следующее мгновение Гехеган уже поглаживал Муна по ноге:

— Вот и все, сэр. Сделали в лучшем виде. Будете как новенький.

Мун не отвечал, и Шарп решил, что он либо потерял сознание, либо не в состоянии говорить от боли.

Гехеган прижал к голени палочки и закрепил их с помощью куска сети.

— Ходить он пока не сможет, сэр, но мы сделаем ему костыли, так что скоро будет отплясывать, что тот пони.

Внизу ударили винтовки, и Шарп побежал вниз, туда, где его парни стреляли с колена по французам, залезшим в воду и пытавшимся сдвинуть понтоны с мели. До реки было сотни полторы ярдов, и первые же пули заставили противника забыть о понтонах и искать укрытия. Забежавший на мелководье офицер что-то кричал, требуя, наверное, чтобы солдаты поднялись и повторили попытку. Шарп вскинул винтовку, взял его на мушку и спустил курок. Приклад ударил в плечо, а искра от кремня впилась в правый глаз. Когда дым рассеялся, капитан увидел, что офицер бежит к берегу, высоко вскидывая ноги, придерживая одной рукой саблю и сжимая в другой кивер. Пуля Слэттери ударила в понтон, отколов щепку, а вот Харперу повезло больше: после его выстрела француз упал. Тело забилось, вода окрасилась кровью. Еще выстрел, и французы метнулись к берегу в надежде спрятаться за камнями.

— Там их и держите, — сказал Шарп. — Сунутся к понтонам — убивайте.

Он снова поднялся на вершину. Бригадир уже сидел, прислонившись спиной к камню.

— Что там происходит?

— Лягушатники пытаются снять с мели понтоны, сэр. Мы не даем.

Над рекой раскатилось гулкое эхо — в форте Жозефина громыхнули французские пушки.

— Почему они стреляют? — раздраженно спросил бригадир.

— Думаю, сэр, — предположил Шарп, — кто-то из наших хочет захватить понтоны и поискать нас на реке. А лягушатники их отгоняют.

— Будь они прокляты! — Мун закрыл глаза и состроил страдальческую гримасу. — У вас бренди найдется?

— Нет, сэр. Извините. — Шарп поставил бы пенни против всех драгоценностей короны за то, что по крайней мере у одного из его парней плескался во фляжке ром или бренди, но стараться ради бригадира не собирался. — Есть вода, сэр. — Он предложил фляжку.

— К дьяволу вашу воду.

Предстояли часы ожидания, и Шарп рассчитывал, что его ребята не натворят за это время глупостей и будут вести себя разумно, а вот в отношении шести рейнджеров из 88-го такой уверенности не было. Коннахтские рейнджеры считались самым боевым полком во всей армии, но славились необузданностью и пренебрежением к дисциплине. Старшим у них был беззубый сержант, и Шарп, понимая, что если перетянет его на свою сторону, то обезопасит себя от возможных выходок остальных, направился к нему.

— Как вас зовут, сержант?

— Нулан, сэр.

— Я хочу, чтобы вы приглядывали вот за этим направлением. — Шарп указал на север, в сторону утеса. — Полагаю, лягушатников стоит ждать оттуда. Когда они появятся, подайте знак. Пропойте что-нибудь.

— Можете не сомневаться, сэр, — пообещал Нулан, — пропою. Не хуже какого-нибудь хора пропою.

— Если они придут, — продолжал Шарп, — нам придется отойти на юг. Я знаю, вы, парни, хороши, но вас все-таки маловато, чтобы драться с целым французским батальоном.

Сержант Нулан посмотрел на свою пятерку, пожевал губами, обдумывая заявление капитана, и с серьезным видом кивнул:

— Вы правы, сэр. Нас и впрямь маловато. Можно вопрос, сэр? Что вы собираетесь делать?

— Надеюсь, что лягушатникам надоест нас караулить и они уберутся в форт. Тогда мы спустимся к реке и попытаемся оторвать один понтон и перебраться на другой берег. Так и скажите вашим людям. Я хочу, чтобы мы все вернулись домой, а для этого нужно прежде всего набраться терпения.

Внизу снова затрещали выстрелы, и Шарп поспешил спуститься к Харперу. Французы предприняли еще одну попытку освободить плот. На сей раз они сделали канат из мушкетных ремней, и трое смельчаков залезли в реку, чтобы привязать его к брусу, соединявшему соседние понтоны. Одного удалось подстрелить, и он, прихрамывая, ковылял к берегу. Шарп начал перезаряжать винтовку, но тут и двое других рванули к укрытию, волоча за собой самодельный канат. Ремни натянулись и поднялись из воды. За дело, должно быть, взялись все, но при этом французов скрывали камни, и Шарп ничего не мог сделать. Канат задрожал, и один из понтонов вроде бы шевельнулся — возможно, ему только показалось, — но уже в следующий момент ремни лопнули, и стрелки на холме заулюлюкали.

Шарп посмотрел вдаль. Когда мост взорвался, на британской стороне осталось семь или восемь понтонов, и он не сомневался, что кому-нибудь придет в голову идея воспользоваться ими для организации спасательной экспедиции. Тем не менее время шло, а никто не появился. Либо французские пушки продырявили оставшиеся понтоны, либо спасателей просто не подпустили к берегу. В таком случае надежда на помощь со стороны таяла, и рассчитывать приходилось только на себя.

— Вам это ничего не напоминает? — спросил Харпер.

— Напоминает. Только я стараюсь не думать.

— Как те речки назывались?

— Дору и Тежу.

— Там ведь, сэр, лодок тоже не было, — бодро заметил Харпер.

— Потом-то мы их нашли, — сказал Шарп.

Два года назад его рота попала в ловушку на занятом неприятелем берегу Дору, а годом позже им с Харпером пришлось задержаться на Тежу, но в обоих случаях они вернулись к своим, а значит, вернутся и сейчас. И все-таки было бы лучше, если бы лягушатники ушли. Однако уходить французы не собирались и даже отправили посыльного в форт Жозефина. Гонец вскарабкался на холм, и стрелки вскинули винтовки, но парень так прыгал и метался из стороны в сторону, что ни у кого не поднялась рука спустить курок.

— Далековато, — объяснил, пожав плечами, Харпер.

Хэгмен, пожалуй, мог бы свалить посыльного и на таком расстоянии, но, сказать по правде, стрелкам просто не хватило духу стрелять по несчастному французу, проявившему немалую храбрость и рискнувшему собственной жизнью.

— Его отправили за подкреплением, — сказал Шарп.

Долгое время ничего не происходило. Обе стороны выжидали. Шарп лежал на спине, глядя на кружащего в высоком небе ястреба. Время от времени из-за камней высовывался француз, но, увидев стрелков, тут же прятался. Примерно через час какой-то парень помахал рукой, потом осторожно выступил из-за укрытия и жестом показал, что расстегивает штаны.

— Отлить приспичило, — заметил Харпер.

— Пусть его, — сказал Шарп, и стрелки подняли винтовки дулом вверх.

Несколько французов подошли к реке и, сделав дело, вежливо помахали британцам в знак благодарности. Харпер помахал в ответ. У одного из рейнджеров нашлись три засохшие лепешки. Их смочили водой и поделили на всех, но обед, конечно, получился скудный.

— Без продуктов нам не протянуть, — пожаловался Мун, наблюдая за дележкой лепешки. Судя по голодному блеску в глазах, он собирался потребовать для себя увеличенную пайку, поэтому Шарп во всеуслышание объявил, что каждый получит по равной доле. Настроение у Муна заметно испортилось; от обычной бодрости не осталось и следа. — И как вы собираетесь нас кормить? — обратился он к Шарпу.

— До утра придется поголодать, сэр.

— Господи… — простонал Мун.

— Сэр! — подал голос сержант Нулан, и Шарп обернулся.

Возле утеса появились две французские роты. Шли они рассеянным строем, чтобы не стать легкой мишенью для стрелков.

— Пэт! — крикнул Шарп. — Отходим! Поднимайтесь!

Положив бригадира на носилки, они торопливо двинулись на юг, поднимаясь и спускаясь по крутым склонам, но стараясь не упускать из виду реку. Французы следовали за ними на протяжении часа, не пытаясь приблизиться, и, похоже, поставили цель отогнать британцев подальше от понтонов.

— Ну и что дальше? — недовольно осведомился Мун.

— Подождем здесь, сэр.

Они остановились на защищенной камнями верхушке холма с хорошим обзором на все стороны. К западу несла свои воды река, а к востоку, петляя между взгорьями, пролегала дорога.

— И сколько ждать? — ехидно поинтересовался бригадир.

— Дотемна, сэр. Потом я спущусь и посмотрю, на месте ли понтоны.

— Не сомневаюсь, что их там не будет, — фыркнул Мун, подразумевая, наверное, что только дурак может придерживаться другого мнения. — Хотя, конечно, посмотреть стоит.

Далеко идти не пришлось. Ближе к сумеркам они увидели поднимающийся над рекой дым, а когда стемнело, на склон холма упало зарево далекого пожара. Взяв с собой сержанта Нулана и двух парней из 88-го, Шарп двинулся на север. Вскоре они увидели, что французы, не сумев снять понтоны с отмели, сделали так, чтобы и британцы не смогли ими воспользоваться. Баржи горели.

— Жаль, — сказал Шарп.

— Бригадир не обрадуется, сэр, — бодро заметил Нулан.

— Не обрадуется, — согласился Шарп.

Сержант сказал что-то своим людям на гэльском.

— Они что же, по-английски не говорят?

— Фергал не говорит. — Нулан кивком указал на одного. — А Падрейг говорит, только если на него наорать. Если не орать, он и слова не вымолвит.

— Скажите, я рад, что вы с нами.

— А вы и впрямь рады? — удивился сержант.

— Мы стояли рядом с вами при Буссако.

Нулан ухмыльнулся в темноте:

— Неплохая вышла драчка, да, сэр? Те все лезли и лезли, а мы их все били и били.

— А теперь, сержант, — продолжал Шарп, — все указывает на то, что нам придется продержаться вместе не один день.

— Похоже, что так, сэр, — согласился Нулан.

— А поэтому вам следует знать мои правила.

— У вас есть правила, сэр? — осторожно спросил сержант.

— Не красть у гражданских, если только не подыхаешь с голоду. Не пить без моего разрешения. И драться так, как будто у вас за спиной сам дьявол.

Нулан ненадолго задумался.

— Что будет, если мы нарушим эти правила, сэр?

— Вы их не нарушите, сержант, — хмуро ответил Шарп. — Вы их просто не нарушите.

С этим они и вернулись, огорчив бригадира принесенным известием.

Где-то посреди ночи бригадир послал Харпера разбудить Шарпа, который, в общем-то, и не спал, потому что замерз. Свою шинель капитан отдал Муну, оставшемуся в одном мундире и потребовавшему шинель у одного из солдат.

— Что там? — спросил Шарп.

— Не знаю, сэр. Просто его превосходительство желает вас видеть, сэр.

— Я тут подумал, — начал бригадир, когда Шарп предстал перед ним.

— Да, сэр?

— Не нравится мне, что эти парни говорят по-ирландски. Скажите им, чтобы перешли на английский. Вы меня поняли?

— Так точно, сэр. — Он выждал немного, но Мун молчал. И что, ради этого бригадир его разбудил? — Я им скажу, сэр, но некоторые совсем не знают английского.

— Так пусть научатся, черт бы их побрал! — бросил раздраженно Мун. Боль мешала ему уснуть, и он хотел поделиться своим несчастьем с остальными. — Им нельзя доверять, Шарп. Они что-то затевают.

Ну как такому что-то объяснишь, если у него голова по-другому устроена? Пока Шарп раздумывал, в разговор вмешался рядовой Харрис.

— Разрешите сказать, сэр? — почтительно осведомился он.

— Ты ко мне обращаешься, стрелок? — изумился бригадир.

— Прошу прощения, сэр. Если позволите… со всем уважением…

— Валяй.

— Дело в том, сэр, что, как сказал мистер Шарп, они не говорят по-английски, поскольку сами совсем темные. Паписты, одним словом. И речь они, сэр, ведут про то, возможно или нет построить плот. Дело тонкое, и для него у них свои слова, если вы меня понимаете, сэр.

Сбитый с толку невнятным объяснением Харриса, бригадир задумался.

— И ты понимаешь их чертов язык? — спросил он с некоторым недоверием.

— Так точно, сэр, — отрапортовал Харрис. — А еще португальский, сэр, французский, испанский и немного латынь.

— Святые угодники, — пробормотал Мун и несколько секунд молча рассматривал Харриса. — Но ты же англичанин?

— Конечно, сэр. Чем и горжусь.

— Правильно делаешь. Ладно. Значит, я полагаюсь на тебя. Будешь докладывать мне, о чем они там толкуют. И если эти головорезы затеют недоброе, предупредишь. Понял?

— Головорезы, сэр? А, ирландцы! Да, сэр, конечно. С удовольствием, сэр. Рад стараться, сэр.

Перед рассветом со стороны реки донеслись взрывы. Шарп долго всматривался в темноту, но так ничего и не рассмотрел. Когда рассвело, он увидел поднимающийся над долиной густой дым и отправил Нулана с двумя рейнджерами на разведку.

— В низинах не задерживайтесь, — предупредил Шарп сержанта, — и будьте осторожны, не нарвитесь на патруль.

— Чертовски глупое решение, — прокомментировал бригадир, когда ирландцы ушли.

— Почему, сэр?

— Помяните мое слово, вы их больше не увидите.

— Думаю, что увижу, сэр, — спокойно ответил Шарп.

— Не обольщайтесь. Знаю я этих разбойников. Начинал службу в восемнадцатом. Потом, когда стал капитаном, сбежал к фузилерам.

Другими словами, подумал Шарп, бригадир перекупил должность, променяв ирландский полк на более близких по духу фузилеров, набиравшихся из англичан.

— Полагаю, сэр, сержант Нулан скоро вернется, — упрямо повторил капитан. — И пока мы его ждем, я пройдусь на юг. Поищу чего-нибудь съестного, сэр.

Взяв с собой Харриса и еще двоих стрелков, Шарп направился вдоль реки.

— Ты знаешь гэльский, Харрис? — спросил он.

Стрелок пожал плечами:

— Три слова, сэр, да и те поостерегся бы произносить в почтенной компании.

Шарп рассмеялся.

— Так что будем делать, сэр? — спросил Харрис.

— Надо перебраться через чертову речку.

— Как, сэр?

— Не знаю.

— А если не сможем?

— Тогда пойдем дальше на юг.

Шарпу доводилось видеть карты Южной Испании, и он помнил, что Гвадиана вроде бы впадает в море где-то к западу от Кадиса. О том, чтобы добраться до Кадиса по дороге, нечего было и думать, поскольку этот важный порт уже давно находился под осадой французов, но в устье реки можно было бы найти суденышко, которое доставило бы их в Лиссабон. Побережье патрулировали британские военные корабли, и другие суда, кроме союзных, здесь просто не появлялись. Да, конечно, такое путешествие заняло бы немало времени, зато, попав на корабль, они почти гарантировали бы себе возвращение домой.

— А если идти к морю, — добавил Шарп, — то уж лучше по другому берегу.

— Потому что там Португалия?

— Потому что там Португалия, а еще потому, что португальцы дружелюбнее испанцев. И еще потому, что на этой стороне больше лягушатников.

Надежды на то, что через реку удастся переправиться, возросли через пару миль. Холмы вдруг закончились, и перед ними открылась широкая долина, растекшись по которой Гвадиана напоминала настоящее озеро. С востока сюда бежала небольшая речушка, и в том месте, где два потока соединялись, расположился маленький городок с белыми домиками.

— Там должен быть паром, — сказал Харрис. — Или рыбацкие лодки.

— Если только французы не сожгли все.

— Тогда переплывем на каком-нибудь столе, — пожал плечами Харрис. — В крайнем случае, сэр, хотя бы найдем чего-нибудь съестного да порадуем его светлость.

— Ты имеешь в виду, что бригадиру Муну такой план понравится, — мягко поправил рядового Шарп.

— Да и место неплохое. — Харрис указал на большой дом с конюшнями, стоявший в миле от городка.

Дом был двухэтажный, выкрашен белой краской, на каждом этаже по дюжине окон. С востока к нему примыкала старинная крепостная башня, от которой остались только руины. Из труб поднимался дымок.

Шарп достал подзорную трубу и присмотрелся к дому повнимательнее. Окна были закрыты ставнями. В одном из многочисленных виноградников, покрывавших ближайшие склоны, несколько мужчин чинили террасную стену. Еще один колдовал над плугом в садике неподалеку от Гвадианы. Других признаков жизни не наблюдалось. Шарп перевел трубу в сторону и увидел на берегу строение, похожее на лодочный сарай. Он передал трубу Харрису.

— Я бы, пожалуй, спустился в город.

— Зачем, сэр? — спросил Харрис, разглядывая дом.

— Потому что дом не разграбили. Посмотри сам, сад ухоженный и чистенький. О чем это говорит?

— О том, что хозяин якшается с лягушатниками?

— Похоже на то.

Харрис задумчиво почесал затылок.

— Если они водят дружбу с лягушатниками, то в том сарае у реки, может, и лодочка найдется, а?

— Возможно, — с сомнением сказал Шарп.

Выходящая в сад дверь открылась, и из дома кто-то вышел. Он толкнул Харриса в бок, и тот перевел трубу.

— Какая-то бабенка, — пробормотал стрелок. — Стирать пошла.

— Заодно и наши рубашки постирает. Пошли за бригадиром.

Вернувшись на место стоянки, они застали бригадира Муна в прекрасном настроении — сержант Нулан и его рейнджеры так и не вернулись.

— Ну что я вам говорил! — торжествовал Мун. — Им нельзя доверять. Тот сержант сразу показался мне подозрительным малым.

— Как ваша нога, сэр?

— Болит, черт бы ее побрал. Да тут уж ничего не поделаешь. Так вы говорите, нашли городок?

— Скорее, сэр, большая деревня. Две церкви.

— Будем надеяться, там есть хоть один врач. Пусть бы посмотрел на эту проклятущую ногу. И чем скорее, тем лучше. Давайте трогаться, Шарп. Мы впустую теряем здесь время.

Тут вдалеке появился Нулан со своими рейнджерами, и бригадиру пришлось умерить прыть и подождать, пока троица из 88-го поднимется на холм. Вытянутая физиономия Нулана не предвещала ничего хорошего.

— Форт взорвали, сэр, — сообщил он, обращаясь к Шарпу.

— Докладывайте мне, сержант! — крикнул Мун. — Докладывайте мне. Я здесь командую.

— Извините, ваша честь. — Нулан сорвал с головы потрепанный кивер. — Наши, сэр, взорвали форт. Взорвали, сэр, и ушли.

— Форт Жозеф? Вы о нем говорите?

— Это так он называется, сэр? Я говорю про тот, что на другой стороне реки, сэр. Подорвали, сэр. Разнесли вчистую! Пушки сбросили с парапета, так что не осталось ничего. Кроме хламишка всякого.

— Кроме чего?

Нулан беспомощно взглянул на Шарпа.

— Кроме кусков, сэр, — попытался объяснить он. — Всяких там обломков. Кроме мусора, сэр.

— Так вы говорите, они ушли? А с чего это, черт возьми, вы решили, что они ушли?

— С того, сэр, что там теперь лягушатники. Повсюду, сэр. Плавают на лодке, сэр. Туда-сюда. Мы сами видели.

— Святые угодники! — пробормотал Мун, не скрывая раздражения.

— Хорошо, Нулан, — похвалил сержанта Шарп. — Молодцы.

— Спасибо, сэр.

— А мы теперь в заднице, — сокрушенно вздохнул бригадир. — Они ушли, а про нас забыли.

— В таком случае, сэр, стоит поторопиться. Чем скорее попадем в город и раздобудем съестного, тем лучше.

Харпер, как самый сильный, взялся за передние ручки носилок, задние достались самому высокому из рейнджеров. Путь до городка занял добрых три часа, и к тому времени, когда они вышли на высотку, с которой открывался вид на большой белый дом, солнце уже стояло высоко в небе.

— Вот туда мы и пойдем, — объявил Мун, едва увидев дом.

— Думаю, сэр, хозяева могут быть affrancesados, — поделился своими опасениями Шарп.

— Говорите по-английски, капитан.

— Полагаю, сэр, они могут симпатизировать французам.

— С чего вы так полагаете?

— Дом не разграблен, сэр. Лягушатники его не тронули.

— Ну, это слишком поспешный вывод, — возразил бригадир, хотя и без особой уверенности. Слова Шарпа заставили его призадуматься, но большой и красивый дом притягивал к себе как магнит, обещая комфорт и достойное общество. — Мы ведь не знаем наверняка, так? И проверить можно только одним способом. Так что — вперед! А там посмотрим.

— И все-таки я предлагаю спуститься в город, сэр, — уперся Шарп.

— А я предлагаю вам помолчать, капитан. Выполняйте приказ.

Шарп замолчал. Они спустились с пригорка, прошли через виноградник, миновали оливковую рощицу, переправили носилки с бригадиром через невысокую каменную стену и приблизились к дому со стороны широкого сада с кипарисами, апельсиновыми деревьями и заброшенными клумбами. От большого, полного бурых листьев пруда тянуло запахом стоячей воды. Дальше шла аллея со статуями, изображавшими корчащихся в предсмертных муках святых. Тут Себастьян схватился за древко пронзившей ему грудь стрелы; там Агнесса невозмутимо уставилась в небеса, словно не замечая воткнувшегося ей в горло меча; рядом с ней, на кресте, висел головой вниз Андрей. Повсюду, куда ни посмотри, сжигали мужчин, выпускали кишки женщинам, и это все сохранялось в белом мраморе, попорченном лишайниками и птичьим пометом. Оборванные солдаты взирали на сии сцены широко открытыми глазами, а те из них, кому случилось быть католиками, осеняли себя крестным знамением. Шарп между тем пытался обнаружить в доме признаки жизни. Окна все еще были закрыты ставнями, но из каминной трубы тянулся дымок, а потом большая дверь открылась, и на широкую, с балюстрадой, террасу выступил человек в черном. Выступил и остановился, словно и ждал именно их.

— Будем соблюдать приличия, — сказал Мун.

— Сэр? — не понял Шарп.

— Господи, Шарп, неужели не ясно! Здесь живут приличные люди! Вряд ли им понравится, если в гостиную завалится грязная солдатня. Войдем мы с вами, а остальные пусть поищут себе что-нибудь на половине слуг.

— Носилки оставить у ступенек, сэр? — невинным тоном осведомился Шарп.

За спиной у него кто-то хмыкнул. Похоже, Харпер.

— Будьте серьезнее, капитан. Пусть сначала внесут меня, а потом уходят.

— Есть, сэр.

Оставив солдат на террасе, Шарп вслед за носилками вошел в просторную комнату, заставленную темной мебелью и увешанную мрачными картинами в тяжелых рамах, продолжающими в большинстве своем тему мученичества. Святые здесь сгорали в огне или с восторгом взирали на пронзающих их мечами и копьями гонителей. Центральное место, над камином, занимала картина со сценой Распятия. По бледному телу Иисуса стекала кровь, а за спиной у Него грозная туча уже метала молнии в съежившийся от страха город. В другом конце комнаты висело распятие, вырезанное из какого-то темного, почти черного, дерева, под ним на задрапированном черным постаменте лежала между двумя незажженными свечами сабля.

Человек, встретивший их на террасе, оказался слугой. Он сообщил бригадиру, что маркиза будет в самом скором времени, и осведомился, не нуждаются ли гости в чем-либо. Шарп объяснялся с ним как мог, чередуя испанские слова с португальскими.

— Скажите ему, что мне нужен завтрак, — распорядился бригадир, — и врач.

Шарп передал просьбу, добавив от себя, что его люди хотят есть и пить. Слуга поклонился и ответил, что проводит солдат в кухню, и вышел, оставив Шарпа наедине с устроившимся на диване бригадиром.

— Чертовски неудобная мебель, — пожаловался Мун, скорчился от боли и прошелся взглядом по мрачным картинам на стенах. — И как они только живут среди всего этого?

— Верующие, сэр.

— Мы, черт возьми, тоже верующие, но картины с такими пытками на стены не вешаем! Жуть какая! Ладно бы пейзажи или семейные портреты. — Бригадир покачал головой. — Он вроде бы сказал, что маркиза здесь?

— Да, сэр.

— Ну, будем надеяться, что на нее смотреть приятнее, чем на эти ужасы, а, капитан?

— Я пойду, сэр. Посмотрю, как устроились ребята.

— Правильно, Шарп. Идите. — Мун одобрительно кивнул, как бы намекая, что Шарпу будет удобнее разместиться на половине слуг. — И не спешите. Тот парень понял, что мне нужен врач?

— Понял, сэр.

— И завтрак?

— Он и об этом знает, сэр.

— Хорошо бы получить и то и другое до вечера. И вот что еще, Шарп, пришлите мне того парнишку. Ну, который знает языки. Только скажите, чтобы привел себя в порядок. — Бригадир кивнул, давая понять, что капитан может быть свободен.

Шарп вышел на террасу, прошел по аллее, пересек конюшенный двор и оказался в кухне, увешанной окороками и пропитанной соблазнительными запахами дыма, сыра и свежевыпеченного хлеба. Огромных размеров распятие висело над плитой, возле которой суетились две женщины. Третья раскатывала тесто на длинном столе. Встретивший капитана ухмылкой Харпер кивком указал на сыры, ветчину и два пузатых бочонка с вином:

— И не подумаешь, что где-то идет война, а, сэр?

— Вы кое о чем забыли, сержант.

— И о чем же, сэр?

— О батальоне французской пехоты.

— Да, что есть, то есть.

Подойдя к бочкам с вином, Шарп постучал по ближайшей пальцем. Солдаты повернулись.

— Правила вам известны, — сказал он. — Кто напьется, пожалеет, что родился. Это я обещаю. — (Они смотрели на него серьезно и молча. Лучше всего было бы выкатить бочонки из кухни да выбить днище, но если солдат хочет напиться, то найти выпивку в таком большом доме для него труда не составит. Оставьте британского вояку в глухом лесу или пустыне, и он отыщет пивную, ориентируясь только на собственный нюх.) — Возможно, нам придется уносить отсюда ноги уже через час, поэтому с пьяными возиться будет некогда. Обещаю по возвращении в Лиссабон заправить вас ромом так, что и за неделю не очухаетесь. Но сегодня, парни, вы должны оставаться трезвыми.

Они закивали. Шарп закинул винтовку за плечо и повернулся к Харперу:

— Я постою в карауле, пока вы поедите. Потом возьмешь двоих и заступишь на смену. Видел старую башню?

— Такое не пропустишь, сэр.

— Я буду там. Да, Харрис… Придется тебе побыть переводчиком при бригадире.

Харрис скривился:

— Это обязательно, сэр?

— Да, черт бы тебя подрал. Обязательно. Только сначала приведи себя в порядок.

— А как же иначе, сэр.

— И еще, Харрис, — окликнул его сержант Харпер.

— Сержант?

— Не забудь доложить его светлости, если наши головорезы замышляют недоброе.

— Я так и сделаю, сержант. Обещаю.

Шарп направился в башню, составлявшую восточную стену конюшенного двора, и взобрался на парапет, с которого открывался отличный вид на дорогу, бежавшую на восток вдоль меньшей из двух рек. Если французы придут, то именно по этой дороге. Но придут ли? Да, они знали, что где-то на испанском берегу затерялась горстка британских солдат, но захочется ли им тратить силы на преследование? Может, просто пошлют отряд фуражиров? Дом, в котором они расположились, определенно пощадили, а сделали это потому, что маркиза симпатизировала французам и, должно быть, снабжала провизией ближайшие гарнизоны. А вот пощадили ли они также и город? Если да, то можно ли там найти лодку? Раздобыв лодку, они смогли бы перебраться на другой берег сразу после того, как бригадира осмотрит врач. Если, конечно, таковой найдется. Ладно, допустим, им удастся пересечь реку. Что дальше? Взорвав форт Жозеф, отряд Муна, очевидно, отступает на запад, к Тежу. Догнать его, имея на руках раненого, невозможно. Впрочем, это уже не его дело, решил Шарп. Пусть бригадир и беспокоится. В конце концов, он здесь старший офицер, а дело Шарпа ждать приказов и исполнять их. Надо только смастерить для бригадира какие-нибудь костыли.

Он посмотрел на восток, туда, где раскинулись виноградники. Несколько человек укрепляли каменную стену, коей надлежало удерживать террасу. По дороге скакал одинокий всадник. Мальчуган гнал по обочине двух коз. И больше ничего и никого. Никакого движения, если не считать парящего в вышине ястреба. Весна еще не наступила, но солнце уже припекало. Обернувшись, Шарп увидел за домом полоску реки и дальше, на другой стороне от Гвадианы, португальские холмы.

Харпер пришел сменить его с Хэгменом и Слэттери.

— Харрис вернулся, сэр. Хозяйка вроде бы говорит по-английски, так что его услуги не понадобились. Как тут? Все тихо?

— Все тихо. Что за хозяйка?

— Маркиза. Старая перечница.

— Думаю, бригадир рассчитывал на что-то посвежее да послаще.

— Мы все на это рассчитывали. Так что будем делать, если увидим французов, сэр?

— Спустимся к реке. — Шарп снова посмотрел на восток. — Если придут, то вот по этой дороге. Думаю, мы их заметим где-то за пару миль.

— Будем надеяться, что не придут.

— А еще будем надеяться, что если придут, то у нас не найдется пьяных.

Харпер удивленно посмотрел на капитана, потом понял, что его тревожит, и кивнул.

— Насчет коннахтских парней беспокоиться не стоит, сэр. Они все сделают, что вы им скажете.

— Думаешь?

— Я переговорил с сержантом Нуланом. Сказал, что вы были не так уж и плохи, пока вас не окрестили. А еще обрисовал вас как сущего дьявола. Мол, у вас отец ирландец и все такое. Может, и не соврал, а?

— Выходит, я теперь один из вас, так, что ли? — Шарп покачал головой.

— Нет, сэр, нет. Для ирландца вы недостаточно хороши собой.

Вернувшись в кухню, Шарп увидел, что Гехеган нашел себе интересное занятие — взбивать тесто, а двое его товарищей складывают хворост у печи.

— Подождите, сэр, — сказал Нулан. — Сейчас вам приготовят яичницу с ветчиной. Мы уже научили их, как правильно заваривать чай.

В ожидании яичницы Шарп устроился на стуле с краюхой свежего хлеба и куском твердого сыра.

— Бритва у ваших парней найдется? — спросил он.

— У Лиама точно есть, — ответил Нулан, кивая в сторону одного из парней у плиты. — Этот себя блюдет, старается ради дамочек.

— Так вот, — сказал Шарп, — я хочу, чтобы все побрились и чтобы никто не выходил за пределы конюшенного двора. Если лягушатники нагрянут, ждать и искать никого не будем. И вот что, Харрис. Загляни в конюшню. Посмотри, нет ли каких деревяшек для костылей.

Харрис усмехнулся:

— Костыли у него уже есть, сэр. Хозяйка нашла. Сказала, от ее мужа остались.

— Ты имеешь в виду маркизу?

— Ее, сэр. Старая карга. А уж какой у нее язычок, сэр! Так отчихвостит, что под руку лучше не попадаться.

— Бригадира покормили?

— Так точно, сэр. И врач уже выехал. Скоро будет.

— Не нужен ему никакой врач, — проворчал Шарп. — Гехеган лучше всякого костоправа справился.

Гехеган довольно улыбнулся:

— Верно, сэр. После меня переделывать не надо.

— Я пойду огляжусь, — сказал Шарп, — так что, если лягушатники нагрянут, несите бригадира к реке.

Что они будут делать дальше, оказавшись у реки с раненым бригадиром на руках и французами на пятках, капитан представлял смутно и надеялся больше на авось.

— Думаете, нагрянут, сэр? — забеспокоился Нулан.

— Одному Богу известно, что у этих гадов на уме.

Шарп вышел из дома, пересек террасу и оказался в огороде. Работавшие на свежей грядке двое мужчин выпрямились и встретили его недобрыми взглядами. Не обращая на них внимания, Шарп направился к лодочному сараю. Это было деревянное строение на каменном фундаменте и замком на двери. Замок был старый, размером с яблоко, и Шарп даже не стал пытаться его открыть, а просто прижал дужку к двери и ударил по основанию замка прикладом винтовки. Внутри что-то щелкнуло, и он дернул за дужку и распахнул дверь.

Лодка была на месте.

И не просто лодка, а прекрасная лодка с шестью гребными скамейками, широкой кормовой банкой и двенадцатью аккуратно сложенными длинными веслами. Планшир, транец и кормовая банка были когда-то покрашены белой краской, но теперь краска шелушилась, повсюду лежала пыль и висела паутина. Шорох в темном углу выдавал присутствие крыс.

Услышав шаги за спиной, Шарп обернулся и увидел вошедшего в сарай садовника. В руке испанец держал охотничье ружье. Направив оружие на капитана, он сказал что-то резким, отрывистым голосом и мотнул головой, очевидно требуя, чтобы Шарп вышел из сарая.

Капитан пожал плечами. Дуло у ружья было не меньше пяти футов, и выглядело оружие совершенно древним, однако это еще не означало, что оно не стреляет. Садовник был лет сорока с небольшим, высокого роста, крепко сложен и держался уверенно. Он повторил приказ выйти из сарая, и Шарп повиновался. Испанец продолжал что-то говорить, но так быстро, что из десяти слов ухо улавливало только одно. Тем не менее смысл был понятен, тем более что садовник подкрепил требование жестом — ткнул дулом в спину. Шарп схватил ружье левой рукой и ударил противника правой. Не давая ему опомниться, врезал ногой между ног и забрал ружье.

— Никогда не грози британскому офицеру оружием, — сказал он, хотя испанец вряд ли понял совет, а может быть, даже и не услышал его, потому что катался по полу, поджав ноги и негромко поскуливая.

Шарп выдул с полки остатки пороха и несколько раз ударил дулом о стену, чтобы выбить пулю. Потом растер порох ногой и, чтобы ружье уже наверняка не выстрелило, оторвал от замка собачку и бросил ее в реку.

— Тебе повезло, что остался жив. — Он бросил ружье на живот притихшему испанцу, едва удержавшись, чтобы не дать ему хорошего пинка. Злость требовала выхода.

Второй садовник с поклоном отступил.

Бригадир все еще лежал на диване с повязанным вокруг шеи полотенцем. Молодой слуга аккуратно выбривал ему щеку.

— А, это вы, капитан. А я, знаете ли, открыл секрет приятного бритья.

— Неужели, сэр?

— Надо добавить в воду немного сока лайма. Хитро, да?

Что тут скажешь?

— Мы выставили часовых, сэр. Люди приводят себя в порядок. И я нашел лодку.

— Зачем нам теперь лодка?

— Чтобы переплыть реку, сэр. Можно взять на буксир лошадь, если, конечно, найдется чем заплатить за нее, и тогда, сэр, вы поехали бы дальше верхом, и мы, может быть, догнали бы наших.

Шарп сильно сомневался, что у них есть шансы настичь шесть рот, отступивших из форта Жозеф, но ему хотелось ободрить бригадира.

Мун подождал, пока слуга сполоснет ему лицо и вытрет его насухо теплым полотенцем.

— Мы не тронемся с места, капитан, пока меня не осмотрит врач. Маркиза говорит, что местный костоправ заслуживает полного доверия. Она, конечно, чертовски занудливая особа, но помочь не отказалась, и, полагаю, ее врач получше какого-то сомнительного солдатишки. Согласны?

— Думаю, сэр, чем скорее мы уберемся отсюда, тем лучше.

— Не раньше, чем мою ногу осмотрит настоящий врач, — твердо повторил бригадир. — Его уже известили, и он скоро будет здесь. А потом уйдем. Готовьте людей.

Прежде всего Шарп отправил Нулана и его парней к лодочному сараю.

— Охраняйте эту треклятую лодку, — напутствовал он сержанта, после чего поднялся на башню, с которой Харпер, Хэгмен и Слэттери наблюдали за окрестностями. — Будь готов, Пэт. Я раздобыл лодку. Осталось только дождаться бригадира.

— Вы раздобыли лодку? Вот так взяли и раздобыли?

— Вот так взял и раздобыл.

— И что нам с ней делать?

Шарп ненадолго задумался.

— Сомневаюсь, что мы сможем догнать остальных, так что самое верное — спуститься по реке. Найдем на побережье британский корабль. И дней через пять будем в Лиссабоне. А оттуда до местоположения полка всего-то день пути.

— Да, было бы неплохо, — закивал Харпер.

Шарп усмехнулся:

— Спешишь к Жоане?

Жоаной звали португальскую девушку, которую Харпер спас в Коимбре и которая с тех пор жила с ним.

— Привязался к девчонке, — беззаботно согласился Харпер. — Она молодец. И готовит, и стирает, и штопает. Никакой работой не брезгует.

— И это все?

— Говорю вам, сэр, она хорошая девушка, — повторил сержант.

— Ну, тогда тебе надо жениться на ней, — сказал Шарп.

Харпер встревожился:

— Невозможно, сэр.

— Вот вернемся, и я поговорю с полковником Лоуфордом.

Официально каждую роту могло сопровождать только шесть жен, но полковник мог дать разрешение на дополнительное место.

Харпер долго смотрел на капитана, пытаясь определить, шутит тот или говорит серьезно, но на лице Шарпа сохранялось непроницаемое бесстрастное выражение.

— У полковника, сэр, и без того забот хватает, — осторожно сказал он.

— Какие у него заботы? Всю работу мы делаем.

— Он же полковник. Значит, должен обо всем думать. Обо всем беспокоиться.

— А я вот, Пэт, о тебе беспокоюсь. Меня беспокоит, что ты грешник. Что попадешь в ад после смерти.

— По крайней мере, сэр, составлю вам компанию.

Шарп рассмеялся:

— И то верно. Что ж, тогда я, пожалуй, не стану обращаться к полковнику.

— Что, сержант, пронесло, а? — заметил, качая головой, Слэттери.

— Теперь все зависит от бригадира, — продолжал Шарп. — Захочет перебраться на тот берег и догонять наших, будем догонять. Захочет плыть вниз по реке, поплывем. Но так или иначе, а через неделю мы должны вернуть тебя Жоане. — Он заметил появившегося на холме всадника и потянулся за подзорной трубой, однако всадник уже исчез. Может, охотник? — Так что, Пэт, будьте готовы. И еще тебе придется нести бригадира. У него теперь костыли, но, если лягушатники свалятся на голову, уходить придется быстро, так что понесешь его к реке.

— В конюшенном дворе есть тачка, сэр, — сказал Хэгмен. — На ней навоз возили.

— Поставлю на террасе, — кивнул Шарп.

Отыскав тачку за кучей конского навоза, он прикатил ее на террасу и поставил у двери. Сделал все, что мог. Нашел лодку, выставил охрану, оповестил людей — оставалось только ждать приказа Муна.

Шарп сел у двери, рядом с тачкой, и стянул кивер, подставив лицо теплым лучам солнца. Вздохнул устало, закрыл на минутку глаза и мгновенно уснул. Снилось что-то приятное, но досмотреть сон до конца не получилось — кто-то ударил его по голове. И не во сне, а наяву. Капитан протянул руку за винтовкой и получил еще один удар.

— Наглец! Щенок! — пронзительно завопил кто-то.

Шарп открыл глаза. Перед ним стояла старуха, совершенно древняя, с высохшим коричневым лицом, напоминающим потрескавшуюся на солнце глину, и злобными глазками. Одета она была во все черное, и даже седые волосы прикрывала черная вдовья вуаль. Шарп поднялся, потер макушку, на которую пришелся удар костылем.

— Ты напал на моего слугу! — крикнула старуха. — Хам!

— Мэм… — Ничего другого Шарп не придумал.

— Вломился в мой лодочный сарай! — проскрипела она. — Ударил моего слугу! Будь мир приличным местом, тебя бы выпороли. Мой муж так бы и сделал.

— Ваш муж, мэм?

— Да, мой муж. Маркиз де Карденас. Он имел несчастье быть посланником при Сент-Джеймсском дворе. Целых одиннадцать лет. Мы жили в Лондоне. Ужасный город. Порочный город. Почему ты напал на моего садовника?

— Потому что он угрожал мне оружием, мэм.

— Он говорит другое.

— Будь мир приличным местом, мэм, слово офицера ставилось бы выше слова слуги.

— Бесстыжий нахал! Я дала тебе приют, я тебя накормила, а ты платишь мне ложью и грубостью. Да еще собираешься украсть лодку моего сына!

— Не украсть, мэм, а позаимствовать.

— Нет! — рявкнула она. — Ты ее не получишь. Лодка принадлежит моему сыну.

— Он здесь, мэм?

— Его здесь нет, да и вас быть не должно. Убирайтесь! Как только врач осмотрит вашего бригадира, так и убирайтесь. Вам позволено взять костыли, и ничего больше.

— Да, мэм.

— Да, мэм, — передразнила старуха. — Какой смирный. — Где-то в глубине дома звякнул колокольчик, и она повернулась. — El médico.

— Сэр… — Шарп тоже повернулся и увидел запыхавшегося Гехегана. — Сэр… там какие-то… люди…

— Где?

— Возле лодочного сарая, сэр. Человек десять или двенадцать. Все с ружьями. Не подпускают нас к сараю, сэр. Сержант Нулан спрашивает, что делать.

— Они охраняют лодочный сарай?

— Так точно, сэр. Охраняют. Не дают нам к нему подойти. Так вот… Господи, что это?

Бригадир издал громкий вопль, — по-видимому, вызванный маркизой врач приступил к осмотру.

— Скажи Нулану, чтобы ничего пока не делал. Пусть остается на месте. Главное, чтобы они не забрали лодку.

— Понял, сэр. Смотреть, чтобы не забрали лодку. А если попытаются?

— Не давать, черт возьми. Пристегните штыки и медленно наступайте на них, целя штыками в пах. Думаю, этого будет достаточно.

— Есть, сэр. — Гехеган ухмыльнулся. — Но вы серьезно, сэр, насчет того, чтобы ничего не делать?

— Обычно это самое лучшее.

— Бедняга… — Гехеган украдкой взглянул на дверь, из-за которой донесся протяжный стон. — Не трогали бы, и все бы было хорошо. Спасибо, сэр.

Солдат убежал, а Шарп выругался про себя. Найдя лодку, он подумал, как легко все получается. А ведь надо бы знать, легко не бывает никогда. Если маркиза вызвала каких-то людей из города, случиться может что угодно. Начнется стрельба. Прольется кровь. Шарп не сомневался, что его солдаты прогонят горожан, но опасался возможных потерь.

— Черт бы их побрал! — пробормотал он и, поскольку заняться было нечем, вернулся в кухню и поднял сидевшего за столом Харриса. — Встанешь возле двери у комнаты бригадира и, как только врач уйдет, дашь мне знать.

Из кухни Шарп отправился к башне, где нес службу Харпер.

— Все тихо, сэр, — доложил сержант. — С полчаса назад я вроде бы видел вон там, — он протянул руку в сторону северных холмов, — какого-то всадника, но он исчез.

— Я, кажется, его тоже видел.

— Сейчас его нет.

— Подождем, пока костоправ закончит с бригадиром, и уйдем. — Шарп не стал говорить о появившихся возле лодочного сарая горожанах, решив, что займется ими в свою очередь. — Ну и стерва здесь живет, — сказал он.

— Маркиза?

— Эта карга огрела меня костылем!

— Значит, не совсем еще пропащая, — пробормотал Харпер и, заметив, что Шарп нахмурился, поспешно добавил: — Странно, что лягушатники ничего здесь не тронули, да? Я к тому, что провизии тут хватит на целый батальон! А уж их фуражиры такое богатство точно бы не пропустили.

— Она договорилась с лягушатниками. Наверняка продает им продукты, а они взамен ее не трогают. Старуха не на нашей стороне, это точно. Нас она ненавидит.

— Думаете, она уже сообщила лягушатникам, что мы здесь?

— Могла. И это меня беспокоит. — Шарп прошелся взглядом по дороге. Что-то было не так. Уж больно все спокойно. Тихо. Мирно. Что же его насторожило? Известие о том, что маркиза пытается не позволить им взять лодку? Сержант Нулан сказал утром бригадиру, что французы переправились через реку. На чем? Либо построили лодку из понтона, либо лодка была в форте Жозефина. Но если у французов была лодка, то подойти сюда они могли не только по дороге… — Черт!..

— Что такое, сэр?

— Они спустятся по реке.

— Вон, опять тот парень. — Слэттери указал на север, где на фоне неба ясно обрисовался силуэт всадника.

Привстав на стременах, он активно махал руками. — Пошли!

Должно быть, всадник наблюдал за ними весь день, но задача его была не в том, чтобы наблюдать, а в том, чтобы подать сигнал полковнику Вандалу, когда спускающийся по реке отряд приблизится к дому. И тогда Вандал выступит по дороге. Западня. Французы на реке, французы на дороге, а он, Шарп, между ними, и ему некуда деться. Еще не успев довести мысль до конца, он уже слетел по рассыпающимся каменным ступенькам, крича на бегу дремлющим у кухни солдатам, чтобы спускались к реке.

— Надо захватить бригадира!

Маркиза была в гостиной, где наблюдала за тем, как врач накладывает новую повязку на шину, которой он заменил самодельный лубок. Увидев тревогу на лице Шарпа, зловредная старуха сухо рассмеялась.

— Французы идут, — ехидно прокаркала она. — Французы идут.

— Уходим, сэр! — сказал Шарп, не обращая на нее внимания.

— Но он еще не закончил, — возмутился Мун.

— Уходим! — твердо повторил Шарп. — Сержант!

Харпер оттолкнул костоправа и подхватил бригадира на руки.

— Моя сабля! — воскликнул Мун. — Костыли!

— На выход!

— Моя сабля!

— Французы идут! — злорадно хихикала маркиза.

— Это ты за ними послала, сука скисшая!

Шарпу так и хотелось врезать прикладом по мерзкой, ухмыляющейся физиономии, тем не менее он сдержался и выскочил из дома вслед за Харпером, который уже загрузил бригадира в навозную тачку.

— Моя сабля! — умолял Мун.

— Слэттери, кати тачку к реке. Пэт, приготовь свою пушку. — Грозная семистволка могла произвести куда большее впечатление, чем любые штыки. По крайней мере, вставшие на защиту лодочного сарая горожане ничего подобного еще видели. — Сержант Нулан!

— Сэр! — окликнул его Харрис. — Вон они!

Вот же дьявол. Два понтона с французами медленно ползли вниз по течению.

— Стреляй по ним, Харрис! Нулан!

— Сэр?

— Вперед… Марш!

Шарп и сам встал на фланг крохотной шеренги коннахтских рейнджеров. Горожан было больше, но красномундирники выставили штыки, да тут еще и Харпер присоединился к ним со семистволкой. Стрелки ударили по французам с берега. С понтонов им ответили мушкеты. Одна пуля попала в крышу лодочного сарая, и его защитники дрогнули.

— Váyase! — крикнул Шарп, надеясь, что его испанский достаточно понятен. — Уo le mataré.

— Что это значит, сэр? — спросил Нулан.

— Уходите, или мы вас убьем.

Еще одна пуля врезалась в сарай, и, наверное, именно это, а не ощетинившаяся штыками горстка британцев лишило горожан остатков мужества. Они разбежались, и Шарп облегченно вздохнул. Слэттери подкатил бригадира. Харпер распахнул двери сарая.

— Бригадира в лодку! — распорядился Шарп и побежал к берегу, где Харрис и еще трое стрелков палили по понтонам.

Неуклюжие суденышки быстро приближались. Шарп вскинул винтовку, прицелился и выстрелил. Дым скрыл неприятеля, и он потянулся было за новой пулей, но потом решил, что времени на перезарядку сейчас нет.

— К лодке! — крикнул Шарп и побежал вместе со всеми.

Нулан уже обрубил швартовы и, как только стрелки свалились в лодку, оттолкнул ее от берега. Рейнджеры разобрали весла. Французы дали залп с понтонов, и один из парней Нулана захрипел и завалился набок. Пули ударили по планширу. Бригадира посадили на нос. Пока остальные рассаживались на банках, Харрис вставил в уключины два весла. Течение подхватило лодку и понесло. Французы дали еще залп, и Шарп, перегнувшись через кого-то, схватил семистволку и, не целясь, выстрелил по ближайшему понтону. Бухнуло так, что эхо отлетело от португальских холмов. Преследователи начали отставать.

— Уф, ну и ну, — облегченно выдохнул Шарп.

— Сэр, он вроде как умирает, — сказал Нулан.

— Кто?

— Конор. Вот бедняга.

Раненый харкал кровью; на губах у него пузырилась розовая пена.

— Вы оставили мою саблю! — пожаловался Мун.

— Мне жаль, сэр.

— Ее сам Беннет сработал! Другой такой не найти.

— Я же сказал, сэр, мне очень жаль.

— А в тачке был навоз!

Шарп молча посмотрел бригадиру в глаза. Мун первым не выдержал и отвел взгляд.

— Хорошо, что вовремя убрались, — неохотно пробормотал он.

Шарп повернулся к парням на веслах:

— Гехеган? Подвяжи бригадиру шину. Молодцы, ребята! Отлично сработали. Могли бы и не успеть.

Они уже оторвались на приличное расстояние, и французы на понтонах отказались от дальнейшего преследования и повернули к берегу. Но впереди, там, где речушка поменьше впадала в Гвадиану, появилась небольшая группа всадников. Скорее всего, это были офицеры 8-го полка, опередившие свои основные силы, которые шли по дороге. Теперь им оставалось только провожать взглядами уплывающую добычу. Но нет, не только наблюдать. Увидев у нескольких всадников мушкеты, Шарп повернулся к корме.

— Держись подальше от берега! — сказал он стоявшему у румпеля Нулану и перезарядил винтовку.

Четыре всадника спешились, подошли к реке и, опустившись на колено, подняли мушкеты. Расстояние было небольшое, около тридцати ярдов.

— Стрелки! — Шарп прицелился. И увидел Вандала.

Французский полковник был одним из четверки. Он тоже держал мушкет у плеча и целился, казалось, прямо в Шарпа. Ах ты, сволочь, подумал капитан и слегка сместил дуло, метясь Вандалу в грудь. Лодка дрогнула, рука шелохнулась, но он тут же поправил прицел. Что ж, сейчас лягушатник на собственной шкуре испытает преимущество винтовки. Шарп уже начал тянуть курок, держа мушку строго на груди француза, когда из дул мушкетов вылетел дымок, и голова его как будто наполнилась светом. Слепящим белым светом, который тут же покраснел. Боль прошила мозг, как удар молнии, и в следующий момент свет потемнел, как свертывающаяся у трупа кровь, и Шарп уже ничего не видел и не чувствовал. Ничего.

Глава третья

Двое высоких мужчин неспешно шагали по крепостному валу. Впечатляющих размеров оборонительное сооружение окружало город со всех сторон, защищая его как от моря, так и от неприятеля. Выходящая к заливу стена была такой ширины, что по ней могли проехать в ряд три кареты. Горожане любили прогуливаться здесь в хорошую погоду, но этим двоим не мешал никто. Трое слуг шли впереди, расчищая им путь, еще по трое охраняли с каждой стороны, и еще несколько следовали сзади, внимательно наблюдая за тем, чтобы никто не потревожил хозяев.

На том, что повыше, была форма испанского адмирала: белый шелковый чулок, красные бриджи, красный же пояс и темно-синий сюртук с красным воротником, отороченным золотыми кружевами. Шел он, прихрамывая, поскольку левую ногу ниже колена заменял изготовленный из эбенового дерева протез. Из того же материала была сделана и палка с золотой рукояткой, помогавшая адмиралу при ходьбе.

Спутником его был отец Сальвадор Монсени — в черной сутане, с серебряным крестом на груди. После Трафальгара они вместе провели месяцы заключения в английской глуши и иногда, при необходимости, переходили на английский. Впрочем, сегодня такой нужды не возникло.

— Так, значит, девчонка рассказала вам все на исповеди? — спросил адмирал.

— Да. Она приходит на исповедь один раз в год, в день своей святой, тринадцатого января.

— И зовут ее Вероника?

— Катерина Вероника Бласкес. Сам Господь привел ее ко мне. В тот день в соборе принимали исповедь еще семь священников, но ее направили ко мне.

— И потом вы убили ее сводника, англичанина и его слуг. Надеюсь, Всевышний простит вас за это, святой отец.

Что касается мнения Господа, тут у отца Монсени никаких сомнений не было.

— Господь хочет видеть Испанию твердой в вере и могучей. Он хочет, чтобы наш флаг развевался над всей Южной Америкой, чтобы в Мадриде восседал католический король и чтобы слава и величие его отражались в нашем народе. Я всего лишь исполняю волю Божью.

— И вам это нравится?

— Да.

— Хорошо. — Адмирал помолчал, остановившись у глядящей в сторону залива пушки. — Мне нужны деньги.

— Вы их получите, господин.

— Деньги, — презрительно процедил маркиз де Карденас. Он родился в семье, где никогда не испытывали недостатка в средствах, и сам приумножил семейное богатство, но денег никогда не бывает много. Адмирал постучал палкой по пушке. — Деньги нужны на подкуп, потому что эти люди лишены как мужества, так и чести. Законники и политиканы. Вот с кем приходится иметь дело. С ничтожествами. Подонками.

Ничтожествами и подонками адмирал называл депутатов кортесов, испанского парламента, заседавшего сейчас в Кадисе и пытавшегося создать для Испании новую конституцию. Некоторые, liberalеs, хотели, чтобы страна управлялась кортесами, чтобы каждый гражданин мог сам решать свою судьбу, и эти люди говорили о свободе и демократии. Адмирал ненавидел их. Он хотел видеть Испанию прежней, ведомой королем и церковью, твердой в вере, в блеске величия и славы. Он хотел видеть Испанию свободной от чужаков, французов и британцев, и ради достижения этой цели был готов подкупить депутатов и сделать предложение французскому императору. Оставьте Испанию, сказал бы он ему, и мы поможем вам победить британцев в Португалии. Адмирал знал, что французы согласятся на эти условия, потому что положение у Наполеона было отчаянное. Император желал как можно скорее закончить войну в Испании. Со стороны могло показаться, что французы уже победили. Их войска заняли Мадрид и захватили Севилью, вынудив испанское правительство, если его можно так назвать, цепляться за жалкий кусочек суши здесь, в Кадисе. Однако Парижу приходилось держать в стране сотни тысяч солдат, разбросанных по десяткам гарнизонов, и когда эти солдаты выходили за стены крепостей, на них постоянно нападали партизаны. Заключив мир с уступчивым испанским правительством, Бонапарт получил бы значительное подкрепление для своих армий, сражающихся в других частях Европы.

— Сколько вам нужно? — спросил Монсени.

— Я мог бы купить кортесы за десять тысяч долларов, — ответил адмирал.

У края длинного мола, защищающего кадисскую бухту от Атлантики, проплыл британский фрегат. Глядя на трепещущий британский флаг, Карденас стиснул зубы. Он уже видел этот флаг раньше, когда корабли Нельсона шли к нему от мыса Трафальгар. Он дышал пороховым дымом и слышал крики умирающих. Картечь раздробила ему левую ногу, но адмирал остался на квартердеке, призывая своих моряков драться, убивать и не сдаваться. Он видел, как орущая орда британцев, страшных, диких, похожих на обезьян дикарей, раскатилась по палубе его корабля. Он видел все это и помнил, как прослезился, когда место сорванного испанского флага занял британский. Только тогда маркиз де Карденас сдал саблю и стал пленником ненавистных англичан. И кто он теперь? Хромой адмирал в побежденной стране, не имеющей собственного военного флота. Вот почему маркиз ненавидел британцев.

— Но англичане, — добавил он, не сводя глаз с фрегата, — никогда не заплатят десять тысяч долларов за письма.

— Думаю, они заплатят даже больше, если их припугнуть, — сказал отец Монсени.

— Чем?

— Я опубликую одно письмо. С изменениями, конечно. И пригрожу, что мы опубликуем другие. — Отец Монсени помолчал, ожидая возможных возражений со стороны адмирала, но их не последовало, и он продолжил: — Мне нужен человек, который мог бы внести такие изменения. Сочинитель.

— Сочинитель? — Адмирал нахмурился. — Разве вы сами не можете это сделать?

— Могу. Однако, как только письма будут изменены, англичане объявят их подделкой. Мы не сможем предъявить оригиналы, потому что оригиналы докажут правоту англичан. Поэтому нам нужно изготовить новые копии, на английском, написанные англичанином, которые мы выдадим за оригиналы. Вот почему мне нужен человек, владеющий их языком в совершенстве. Я знаю английский хорошо, но недостаточно для столь тонкого дела. — Священник задумчиво погладил распятие на груди. — Новые письма необходимы только для того, чтобы убедить кортесы, и большинство депутатов в них поверят, и все равно внесенные изменения должны выглядеть достоверно и не вызывать подозрений. Грамматика, правописание — все должно соответствовать правилам. Для этого мне и нужен сочинитель.

Адмирал небрежно махнул рукой:

— Я знаю одного такого. Отвратительная личность. Пишет, однако, хорошо и питает страсть к английским книжонкам. Он справится. Но как вы собираетесь опубликовать письма? Куда вы их пошлете?

— В «Эль-Коррео де Кадис». — Отец Монсени назвал единственную газету, которая противостояла liberalеs. — Я опубликую одно письмо, и из него будет следовать, что англичане планируют захватить Кадис и превратить его во второй Гибралтар. Британцы будут все отрицать, но мы предъявим новое письмо с поддельной подписью.

— Одним отрицанием англичане не удовлетворятся. — Адмирал покачал головой. — Они убедят регентство закрыть газету!

Регентством назывался совет, управлявший тем, что осталось от Испании, и получавший золото от Британии, а потому заинтересованный в том, чтобы не лишиться расположения и покровительства недавнего врага. Новая конституция означала приход к власти нового регентства, возглавить которое мог бы адмирал Карденас.

— Регентство будет бессильно, если письмо не подписано, — сухо заметил священник. — Англичане не посмеют признать его подлинность. За нас работу сделают слухи. Через день весь Кадис будет знать, что письмо написал их посланник.

Автором злополучных писем и впрямь был британский посланник в Испании, изливший на бумагу страстные признания в любви. Одно из них даже содержало обещание жениться. Обещание, адресованное девушке, известной под именем Катерина Вероника Бласкес. Это была шлюха, пусть и дорогая, но все-таки шлюха.

— Владельца газеты зовут Нуньес, если не ошибаюсь? — поинтересовался адмирал.

— Да.

— И вы полагаете, он согласится опубликовать письма?

— Положение священника имеет свои преимущества. Тайна исповеди, конечно, священна, но есть ведь еще слухи. Священники разговаривают друг с другом, и мне известно о Нуньесе кое-что такое, что он предпочел бы утаить от мира. Он согласится.

— А если англичане попытаются уничтожить печатный станок?

— Пусть попробуют. — Отец Монсени пожал плечами. — Мне достаточно небольшой суммы, чтобы превратить здание в крепость, а ваши люди помогут ее защитить. Англичанам ничего не останется, как только выкупить письма. Уверен, они заплатят уже после появления первого. И заплатят щедро.

— Какие только глупости не совершают мужчины из-за женщин! — вздохнул адмирал.

Он вынул из кармана длинную черную сигару, откусил кончик и повернулся к паре стоявших неподалеку мальчишек, которые, казалось, только и ждали этого момента. Каждый держал в руке толстую пеньковую веревку, один конец которой едва заметно тлел. Адмирал указал пальцем на одного из мальчишек, и тот, дважды хлестнув веревкой по земле, поднес разгоревшийся фитилек к кончику сигары. Прикурив, адмирал сделал жест следовавшим за ним людям, один из которых расплатился за оказанную услугу мелкой монетой.

— Лучше всего было бы и получить золото, и сохранить письма.

Британский фрегат проходил вблизи скал у бастиона Сан-Фелипе, и маркиз, провожая его взглядом, от всей души желал англичанам сесть на мель. С каким удовольствием увидел бы он, как качнутся мачты, когда корпус натолкнется на камни, как накренится и пойдет на дно корабль, как будут прыгать матросы в бушующее море. Но ничего этого не случилось, и фрегат уверенно прошел опасное место.

— Было бы еще лучше, — сказал священник, — получить золото и опубликовать письма. Выполнить волю Господа предательством не считается.

Громкое «бум» разнеслось над гладью залива, и собеседники, обернувшись, увидели вдалеке белое облачко дыма. Выстрелила одна из мортир, установленных французами в фортах на полуострове Трокадеро. В душе адмирала шевельнулась надежда, что стреляет она по фрегату, но нет, снаряд упал на городскую набережную, в полумиле к востоку. Дождавшись взрыва, он затянулся.

— Если мы опубликуем письма, кортесы обратятся против британцев. Золото подкрепит их решимость. И тогда мы сделаем предложение французам. Вы готовы разговаривать с ними?

— Готов, господин.

— Я, разумеется, дам вам рекомендательное письмо.

Свои предложения Парижу маркиз уже отправил. Это оказалось не так уж трудно. О его отношении к англичанам знали многие, и французский агент в Кадисе сам вышел с ним на связь. Ответ императора был прост: проведите через кортесы нужное решение, и испанский король, находящийся во Франции на положении пленника, вернется в страну. Франция заключит мир, и Испания будет свободна. Взамен французы требовали немногого: права провести войска по испанским дорогам, чтобы завершить завоевание Португалии и сбросить в море британскую армию лорда Уэлсли. В подтверждение своих добрых намерений французское командование распорядилось не трогать поместье Карденасов. Теперь Франция ждала, что адмирал сдержит слово и кортесы выскажутся за разрыв союза с Британией.

— К лету, святой отец.

— К лету?

— Да, все закончится к лету. Мы вернем нашего короля. Мы будем свободны.

— Под Богом.

— Под Богом, — согласился адмирал. — Найдите деньги, святой отец, и выставьте англичан дураками.

— Такова воля Всевышнего. И да будет так.

И пусть британцы катятся в ад.

Потом все было легко.

Неторопливые воды Гвадианы уносили лодку в ночь. Скрывшаяся за тонкой дымкой облаков луна посеребрила холмы и осветила широкую и длинную ленту реки, слегка подрагивавшую под тихим ветерком. Шарп лежал на дне лодки, бесчувственный, с разбитой, окровавленной и перевязанной головой, а бригадир сидел на корме с раненой ногой, держа руль, и размышлял, что ему делать. К рассвету они оказались между невысокими холмами без каких-либо признаков присутствия человека. На мелководье, у берега, застыли цапли.

— Сэр, ему нужен врач, — сказал Харпер, и в его голосе бригадир услышал боль отчаяния. — Он умирает, сэр.

— Но он же дышит? — спросил Мун.

— Дышит, сэр, только ему нужен врач.

— Святые угодники! Послушайте, я же не фокусник! Откуда я возьму вам врача в этой глуши! — Нога болела, и реплика прозвучала резче, чем ему хотелось бы. Взгляд Харпера обжег такой откровенной враждебностью, что бригадиру стало страшно. Сэр Барнаби Мун считал себя хорошим офицером, но с трудом находил общий язык с низшими чинами. — Вот доберемся до города, — поспешно добавил он, пытаясь смягчить великана-сержанта, — и поищем ему врача.

— Спасибо, сэр. Спасибо.

Только бы найти хоть какой городишко. Все проголодались, да и сломанная нога не давала покоя.

— Гребите! — рявкнул Мун, морщась от пульсирующей боли. — Гребите!

Приказы не помогали. Грести получалось плохо. Солдаты гребли не в такт, весла то и дела сталкивались, и лодка, несмотря на все их старания, почти не двигалась вперед. Не сразу, но бригадир все же понял — их тянет назад прилив. До моря было еще далеко, однако встречная волна замедляла продвижение, а берега оставались пустынными.

— Ваша честь! — крикнул с носа сержант Нулан, и Мун, подняв голову, увидел у излучины еще одну лодку, примерно такого же размера, как и та, что они забрали у маркизы.

Лодка шла значительно быстрее, люди, сидевшие на веслах, работали гораздо слаженнее и увереннее, и у них были мушкеты. Бригадир навалился на румпель, поворачивая свое суденышко к португальскому берегу.

— Гребите! — снова крикнул он и тут же выругался — весла снова столкнулись. — Чтоб вас!

Другая лодка быстро приближалась, пользуясь преимуществом приливной волны, и человек, командовавший ею, поднялся и что-то крикнул. По-английски. На нем была темно-синяя форма морского офицера, а шлюпка принадлежала британскому шлюпу, патрулировавшему устье Гвадианы. Так пришло спасение. Их накормили и доставили на борт военного корабля «Торнсайд», тридцатишестипушечного фрегата.

Ничего этого Шарп не знал. Он ничего не видел и не слышал. Только чувствовал боль.

Потом в черный мир боли вторгся какой-то скрипучий звук, и Шарпу приснилось, что он на «Пуссели», плывет по бесконечному Индийскому океану и с ним леди Грейс. Он был счастлив в этом полусне-полубреду, но что-то вырвало его из блаженного состояния, и он вспомнил, что ее больше нет, и едва не заплакал. Скрип повторился. Мир покачивался. Боль вернулась с прежней силой. Внезапная вспышка невозможной яркости ослепила его. И снова мрак.

— Кажется, моргнул, — сказал кто-то.

Шарп открыл глаза — ощущение было такое, словно под череп сыпанули ведерко пышущих жаром угольков.

— Господи… — прохрипел он.

— Никак нет, сэр, это всего лишь я, сержант Патрик Харпер. — Ирландец нависал над ним громадным утесом. Выше — деревянный потолок, через щели которого проникали узкие полоски колючего солнечного света. Шарп закрыл глаза. — Вы с нами, сэр? — забеспокоился Харпер.

— Где я?

— Корабль его величества «Торнсайд», сэр. Это фрегат, сэр.

— Господи… — простонал Шарп.

— Да уж Он свою долю молитв получил, сэр.

— Вот, — произнес другой голос. Чья-то рука подсунулась под плечи, приподняла голову, и боль резанула с такой силой, что Шарп зашипел сквозь зубы. — Выпейте-ка вот это.

Жидкость была горькая, и Шарп едва не подавился, но она снова погрузила его в сон. Он проснулся ночью. В коридоре за его крохотной каютой покачивался фонарь, отчего по стенам бегали тени. У него закружилась голова.

Он опять уснул, смутно ощущая качку и слыша стук пробегающих по палубе ног, скрип тысяч деревяшек, шум воды и время от времени звяканье колокола. Проснувшись на рассвете, Шарп обнаружил на голове плотную, тугую повязку. Боль не ушла, но была уже не такой пронзительной, поэтому он спустил ноги с койки. Его качнуло. Какое-то время Шарп сидел на качающемся краю, держа голову руками. Тошнило, в желудке не было ничего, кроме желчи. Сапоги стояли на полу, форма висела на деревянном крючке на двери. Он закрыл глаза. Вспомнил целящегося в него полковника Вандала. И подумал о Джеке Буллене. Бедняга Джек.

Дверь открылась.

— Что это вы, черт возьми, делаете? — бодро поинтересовался Харпер.

— Хочу выйти на палубу.

— Врач говорит, вам нужно отдыхать.

Шарп сказал Харперу, чем, по его мнению, стоило бы заняться врачу.

— Помоги одеться.

Он не стал натягивать сапоги, а лишь влез в трофейные кавалерийские рейтузы, набросил потертую зеленую шинель и, поддерживаемый сержантом, вышел из каюты. Вместе они поднялись по крутому трапу на палубу, где Шарп и остановился, вцепившись пальцами в какой-то гамак.

Прохладный ветер ударил в лицо, и Шарп на мгновение зажмурился от удовольствия. Фрегат бесшумно скользил вдоль низкого, темного берега с тусклыми пятнышками сторожевых башен.

— Я вам стул принесу, сэр, — предложил Харпер.

— Не надо. Где ребята?

— Все на носу, сэр.

— Непорядок, капитан, — прозвучал за спиной знакомый голос, и Шарп, обернувшись, увидел восседающего рядом со штурвалом бригадира Муна. Раненая нога покоилась на пушке. — Даже сапоги не надели.

— Босиком на палубе приятнее. Только вот почему это вы здесь разгуливаете? Я ведь приказал, чтобы вас не выпускали. — Полненький, жизнерадостный мужчина в штатском платье добродушно улыбнулся Шарпу. — Позвольте представиться: Джетро Маккэнн, судовой врач. — Он поднял сжатый кулак. — Сколько пальцев я вам показываю?

— Нисколько.

— А сейчас?

— Два.

— «Ветошь» умеет считать. Вот уж не думал. — Маккэнн покачал головой. «Ветошью» называли стрелков — их темно-зеленые шинели зачастую выглядели не лучше, чем те тряпки, которыми трубочисты прочищают камины. — Ходить можете? — (Шарп сделал несколько шагов по качающейся палубе, пока сильный порыв ветра не накренил фрегат, отбросив его на сеть.) — Что ж, неплохо. Голова болит?

— Уже меньше, — соврал Шарп.

— Везунчик вы, мистер Шарп. Наверное, в рубашке родились. Пуля вас только зацепила, поэтому вы еще с нами. Тем не менее вмятина получилась изрядная. Пришлось поправлять кость. И я ее поправил. — Маккэнн с гордостью улыбнулся. — Вернул на место.

— Поправили? — спросил Шарп.

— Ну, не так уж это было и трудно, — беззаботно сказал врач. — Не труднее, чем подтесать колышек.

По правде говоря, ему пришлось нелегко, а если откровенно, чертовски тяжело. Полтора часа кропотливой работы под тусклым, раскачивающимся фонарем, в течение которых он ловил пинцетом край вдавившегося куска черепной кости. Инструмент выскальзывал из перепачканных кровью и слизью пальцев, и казалось, что это не закончится никогда или что рано или поздно сталь прорвет мозговую ткань, но в конце концов ему удалось подцепить и вытащить злосчастный кусок.

— И вот результат, — продолжал Маккэнн, — вы уже разгуливаете на своих двоих. И еще одна хорошая новость. У вас есть мозги! — Заметив удивление на лице пациента, он энергично закивал. — Да-да! Честное слово! Я видел их собственными глазами, что опровергает широко распространенное, особенно на флоте, мнение, будто у сухопутных солдат сей орган начисто отсутствует. Я напишу об этом в газету! Я прославлюсь! Великое открытие — у солдата обнаружены мозги!

Шарп попытался улыбнуться, притвориться, что ему тоже весело, но вместо улыбки получилась кислая гримаса. Он дотронулся до повязки:

— Боль пройдет?

— О ранах головы мы знаем крайне мало, — ответил Маккэнн. — Пожалуй, только то, что они сильно кровоточат. Что касается моего частного профессионального мнения, то скажу вам так, мистер Шарп: вы либо умрете, либо выздоровеете.

— Приятно слышать. — Шарп опустился на пушку. Вдалеке проплывал берег. По небу бежали облака. — До Лиссабона еще далеко?

— До Лиссабона? Мы идем в Кадис!

— В Кадис?

— Это наш пункт назначения. Но не беспокойтесь, ждать корабля до Лиссабона вам долго не придется. А, вот и капитан Паллифер.

Капитан был худ, высок, имел узкое лицо и производил впечатление человека мрачного и строгого. Более всего он напоминал чучело и, как заметил Шарп, был тоже бос. Если бы не мундир с почерневшей позолотой, его можно было бы принять за простого матроса. Перебросившись парой слов с бригадиром, капитан прошел по палубе и поздоровался с Шарпом.

— Рад, что вы уже на ногах, — сухо произнес он с девонским акцентом.

— Я тоже, сэр.

— Скоро будем в Кадисе, и там вас осмотрит настоящий врач. Мистер Маккэнн, захотите украсть мой кофе, найдете его на столе в каюте.

— Есть, сэр. — Оскорбительная, на взгляд постороннего, реплика лишь посмешила судового врача, из чего Шарп сделал вывод, что Паллифер вовсе не такой зверь, каким кажется. — Ходить можете, Шарп? — хмуро спросил капитан.

— Да, сэр. Я, похоже, в порядке.

Паллифер дернул головой, предлагая стрелку пройти за ним к корме. Мун проводил Шарпа взглядом, однако ничего не сказал.

— Вчера вечером ужинал с вашим бригадиром, — сказал капитан, когда они остались одни под громадной бизанью, и сделал короткую паузу. Стрелок промолчал. — А сегодня утром поговорил с вашим сержантом. Странно, но как будто услышал о двух разных событиях.

— Как это, сэр?

Паллифер оторвал взгляд от пенистого следа за кормой «Торнсайда» и посмотрел Шарпу в глаза:

— Мун говорит, что во всем виноваты вы.

— Он так говорит?

В первый момент Шарп подумал, что ослышался. Голова раскалывалась от бьющей молотком боли. Он закрыл глаза. Не помогло. Снова открыл.

— Говорит, что вам было приказано взорвать мост, но вы спрятали порох под женские тряпки, чем нарушили правила войны, а потом провозились с порохом, подпустили лягушатников и в результате он лишился лошади, сломал ногу и оказался без сабли. А сабля, по его словам, была не простая, а беннетовская.

Шарп промолчал. Он просто стоял и смотрел на носящуюся над волнами белую птицу.

— Вы нарушили правила войны, — хмуро продолжал Паллифер, — но, насколько мне известно, на войне есть только одно правило — победить. Так вы подорвали мост или нет?

— Подорвал, сэр.

— Но потеряли отличную беннетовскую саблю, — капитан качнул головой, — и поэтому сегодня утром бригадир позаимствовал у меня перо и бумагу, чтобы написать рапорт на имя лорда Веллингтона. Ничего хорошего о вас там не сказано. Не удивляет, что я говорю вам об этом?

— Я рад, что рассказали.

— Дело в том, Шарп, что вы мне нравитесь. Вы поднялись из клюза. Я тоже начинал снизу. С пятнадцати лет ходил за макрелью. Тридцать годков пролетело. Я не умею ни читать, ни писать и не отличу секстант от задницы, но я — капитан.

— Поднялся из клюза, — повторил Шарп. На флоте так говорили о людях, пробившихся в офицеры из рядовых. — Они не дают вам забыть об этом, верно?

— На флоте все не так уж и плохо. Здесь больше ценят, что ты умеешь делать, а не то, какого ты звания. Но за тридцать лет я научился разбираться в людях, и мне кажется, что ваш сержант говорил правду.

— Так и есть, — горячо подтвердил стрелок.

— Поэтому я и решил вас предупредить. Вот и все. Я бы на вашем месте написал свой рапорт, чтобы немного замутить воду. — Паллифер оглядел паруса и, не найдя, к чему придраться, пожал плечами. — На подходе к Кадису стоит ждать обстрела, но пока что лягушатники так ни разу в нас и не попали.

После полудня южный ветер ослабел, и «Торнсайд» сбросил ход. Постепенно появился Кадис — сияющий белыми башнями город, который, казалось, плывет по океану. К сумеркам паруса едва трепетали, и Паллифер решил подождать до утра.

Какой-то торговый корабль, ловя последние вздохи ветра, медленно вползал в бухту. Капитан долго смотрел на него в подзорную трубу.

— «Санта-Каталина». Мы видели ее год назад возле Азоров. Надеюсь, ей повезет с ветром, иначе до южной части бухты может и не добраться.

— Это так важно? — спросил Шарп.

— Если ляжет в дрейф, чертовы лягушатники забросают ее снарядами.

Капитан не ошибся — с наступлением темноты Шарп услышал приглушенное, напоминающее раскаты далекого грома громыхание тяжелых орудий. Французские мортиры били с материка, и Шарп, стоявший на палубе бака, видел вспышки выстрелов. Подобно молниям, они выхватывали из тьмы милю береговой линии и гасли, оставляя после себя пелену стелющегося под звездами дыма. Какой-то моряк играл грустную мелодию на скрипке; из-за двери каюты, где бригадир обедал с капитаном, просачивался жидкий свет фонаря.

— А вас, сэр, не пригласили? — полюбопытствовал Харпер.

Стрелки, как и коннахтские рейнджеры, расположились на баке, вокруг длинноствольной девятифунтовой пушки.

— Пригласили. Только капитан решил, что мне будет удобнее поесть в кают-компании.

— У них там сегодня вареный пудинг, — добавил Харрис. — Хорош.

— У нас было то же самое.

— Я вот думаю, может, стоило записаться на флот, — сказал Харпер.

— Вот как? — удивился Шарп.

— Пудинг да ром.

— Женщин не хватает.

— И то верно.

— Как ваша голова, сэр? — спросил Дэниел Хэгмен.

— Пока на месте, Дэн.

— Болит?

— Болит, — признался Шарп.

— Уксус и оберточная бумага, — посоветовал Хэгмен. — Верное средство.

— Был у меня дядя, — сообщил Харпер. — Ударился головой. — (Все замолчали, ожидая продолжения. Родственников у сержанта имелось бесчисленное количество, и со всеми случались какие-то несчастья.) — Боднула коза, а он и упал. Так крови было столько, что на целое озеро бы хватило! Все залило! Тетушка уж подумала, что он откинулся.

Шарп, как и все, ждал.

— И что, откинулся? — спросил он, когда молчание затянулось.

— Упаси бог, нет, конечно! В тот же вечер снова вышел доить коров. Ему хоть бы что, а вот бедняжка-коза так и не оправилась. И что мы будем делать в Кадисе, сэр?

Шарп пожал плечами:

— Найдем корабль до Лиссабона. Туда их много ходит.

Он повернулся на звук выстрелов, но ничего уже не увидел. Вспышки растворились в ночи, а снаряды, скорее всего, упали в воду где-то далеко. Берег слился с темнотой, и лишь кое-где на белых стенах города мерцали фонари. Черная вода плескалась о борт фрегата, едва заметно дрожали паруса.

К рассвету ветер посвежел, и «Торнсайд» двинулся на юго-запад, к входу в Кадисский залив. Город приблизился, и Шарп уже видел серые массивные укрепления, над которыми белели дома, приземистые сторожевые башни и колокольни церквей с тянущимися вверх струйками дыма. На сторожевых башнях то и дело вспыхивал яркий свет, и Шарпу понадобилось некоторое время, чтобы понять — это блики солнца, отражающегося от направленных на «Торнсайд» подзорных труб. Перед фрегатом прошмыгнул катер. Какой-то человек жестами показал, что у него на борту есть лоцман, услугами которого предлагалось воспользоваться, но Паллифер, не раз проходивший эти опасные места, от помощи отказался. В сопровождении носящихся над парусами и мачтами чаек «Торнсайд» миновал буруны, указывавшие на близость рифов, и залив вдруг открылся перед ним во всю ширь. С крепостных стен за приближением фрегата наблюдала многочисленная толпа. И только теперь стало ясно, что дым над городом идет не только от печей, но и от горящего в бухте торговца. Горела груженная сахаром и табаком «Санта-Каталина». Французский снаряд угодил как раз в крышку люка между фок-мачтой и грот-мачтой и взорвался в трюме, в нескольких футах под палубой. Команда развернула помпу и вроде бы залила пожар, однако угольки каким-то чудом уцелели в глубине, между мешками, и невидимый огонь распространялся молча, пока не вырвался за грот-мачтой жадным пламенем.

Над всем остальным пространством бухты гулял мягкий ветерок, и все было тихо и мирно, словно никого не встревожила судьба горящего судна. Проходя мимо британского военного флота, капитан Паллифер распорядился дать салют адмиралу. Французские мортиры открыли огонь по «Торнсайду», но снаряды, падая то справа, то слева, не причиняли ему ни малейшего вреда и только взметали фонтаны брызг. Мортиры, установленные на батареях трех вражеских фортов, доставали до набережной Кадиса, расположившегося на полуострове и, словно сжатый кулак, защищавшего бухту. Второй лейтенант «Торнсайда» Теобальд вышел на палубу с секстантом, но вместо того, чтобы держать его вертикально, как делает человек, когда пытается поймать в зеркальце звезду, взял прибор горизонтально. Некоторое время он стоял над ним, склонившись и что-то бормоча себе под нос — вероятно, производя сложные вычисления, — потом подошел к поручням, где стояли Шарп и Харпер.

— От горящего корабля до форта, — объявил Теобальд, — три тысячи шестьсот сорок ярдов.

— Надо же, — удивился Шарп.

Если лейтенант не ошибся, получалось, что мортиры стреляли более чем на две мили.

— Насчет сорока ярдов я не вполне уверен, — добавил офицер.

С полуострова Трокадеро пальнула еще одна мортира. Снаряд скрылся за поднявшимся над фортом дымом и немного погодя упал в воду около набережной.

— Еще дальше! — воскликнул Теобальд. — Примерно три семьсот. На тысячу ярдов дальше любой британской мортиры. А какие снаряды! Фута два в поперечине!

— Самые большие французские мортиры, которые я видел, — поделился впечатлениями Шарп, — были двенадцатидюймовые.

— Видит бог, и этого вполне достаточно, — вставил Харпер.

— Эти отливали по особому заказу в Севилье, — сказал Теобальд. — По крайней мере, так пленные рассказывают. Здоровущие же твари. Чтобы забросить снаряд на такое расстояние, нужно двадцать фунтов пороху. Хорошо еще, что им точности не хватает.

— Скажите это тем бедолагам. — Шарп кивнул в сторону «Санта-Каталины», матросы которой уже рассаживались по спасательным лодкам.

— Чистое невезение. Как ваша голова? — осведомился лейтенант.

— Болит.

— Ну, нет ничего такого, что не излечивается женской лаской.

Очередной снаряд упал в нескольких ярдах от правого борта «Торнсайда», обрызгав палубу водой и оставив на ветру серый дымок от курящегося запала. Другой не долетел добрых сто ярдов, после чего орудия замолчали — фрегат ушел слишком далеко.

«Торнсайд» бросил якорь к югу от города, рядом с британскими военными кораблями и кучкой небольших торговых судов. Бригадир Мун, опираясь на костыли, изготовленные для него корабельным плотником, подошел к Шарпу:

— Задержитесь на борту, капитан.

— Есть, сэр.

— Официально нашим военным не разрешается входить в город, поэтому, если мы не найдем корабль, отправляющийся в Лиссабон сегодня или завтра, я договорюсь, чтобы вам подыскали место на Исла-де-Леоне. — Он кивнул куда-то в сторону от якорной стоянки. — А я между тем собираюсь засвидетельствовать свое почтение послу.

— Послу?

Мун раздраженно посмотрел на Шарпа:

— Кадис — это все, что осталось от независимой Испании. Остальную часть этой проклятой страны, за исключением нескольких крепостей, заняли французы. Так что наше посольство находится теперь не в Мадриде или Севилье, а здесь. Распоряжения получите позже.

Распоряжения поступили после полудня, и во исполнение их Шарпу и его стрелкам надлежало отправиться на остров, где и ожидать отправляющегося на север корабля. На берег их доставил баркас. Наклонившись к Шарпу, мичман указал на стоящие на якоре торговые суда и доверительно сообщил:

— Вроде бы собираются перебросить армию на юг.

— На юг?

— Хотят высадиться где-нибудь на побережье, выйти на французов и атаковать осадные линии. Черт, ну и вонь! — Он указал на четыре блокшива, от которых несло, словно из выгребной ямы. Когда-то это были военные корабли, но теперь они стояли без мачт и с зарешеченными портами, через которые на проходящий мимо баркас смотрели люди. — Плавучие тюрьмы. Подходящее место для лягушатников.

— А вот это я помню, — вставил боцман, кивая на ближайший блокшив. — Видел при Трафальгаре. Мы его в щепки разнесли. Кровь по бортам текла. Такое не забывается.

— Тогда доны были на другой стороне, — вздохнул мичман.

— Теперь на нашей, — добавил Шарп.

— Надеюсь, что так, сэр. Мы все на это надеемся. Ну вот и прибыли. Доставили вас в целости и сохранности. Надеюсь, голова поправится.

Исла-де-Леон принял пять тысяч британских и португальских солдат, помогавших защищать Кадис от осадивших его французов. Время от времени со стороны осаждающих, расположившихся в нескольких милях к востоку, долетал звук одиночного орудийного выстрела. Шарпа встретил измученный майор, немало удивившийся тому факту, что ему подбросили еще и десяток бродяг из 88-го и Южного Эссекского.

— Ваши парни разместятся в палатках, а вас, капитан, устроим в Сан-Фернандо, с другими офицерами. — Он просмотрел списки. — Так вас еще и кормить бесплатно!

— Мы только на ночь-две.

— А это зависит от ветра. Пока не подует северо-западный, вы к Лиссабону не подберетесь. Ну вот. Будете квартировать с майором Дунканом. Он артиллерист, так что привередничать не станет. Его сейчас нет. Отправился на охоту с сэром Томасом.

— Кто такой сэр Томас?

— Сэр Томас Грэм. Командует здесь всеми. Без ума от крикета. Две страсти — крикет и охота. Конечно, лисы здесь не водятся, так они за бродячими собаками гоняются. На нейтральной полосе. Благо, французы не вмешиваются. Вам, наверное, и место для денщика понадобится?

Слуги у Шарпа никогда не было, но сейчас он решил побаловать себя.

— Харрис!

— Сэр?

— Будешь моим денщиком.

— Какая радость, сэр.

— Зимой Сан-Фернандо — приятное местечко, — сказал майор. — Летом здесь слишком много москитов, а сейчас совсем даже неплохо. Много таверн, пара приличных борделей. Видали мы места и похуже.

В ту ночь ветер не переменился. Не переменился он и к следующему вечеру. Стрелки и рейнджеры приводили себя в порядок, стирали и чинили форму, чистили оружие. Шарп нашел полкового врача, который после недолгих размышлений решил, что осматривать рану опаснее, чем совсем ее не трогать.

— Если судовой врач поставил кость на место, — глубокомысленно изрек он, — то это все, на что способна сегодняшняя медицина. Смачивайте повязку, не давайте ей ослабнуть, молитесь и принимайте ром для облегчения боли.

Майор Дункан, к которому подселили Шарпа, оказался дружелюбным, легким в общении шотландцем. По его словам, в бухте стояло не меньше полудюжины судов, дожидающихся выхода в Лиссабон.

— Так что дня через четыре будете дома. Как только ветер переменится.

Майор пригласил Шарпа пообедать в ближайшей таверне и не стал слушать его ссылок на отсутствие денег.

— Доны обедают чертовски поздно, и нам, пока повара готовят, приходится пить. Тяжелая жизнь.

Он заказал кувшин красного вина, но не успели его принести, как в двери таверны появился стройный молодой офицер в кавалерийской форме.

— Уилли! — обрадовался майор Дункан. — Выпьете с нами?

— Я ищу капитана Ричарда Шарпа. Полагаю, сэр, это вы? — Молодой человек улыбнулся Шарпу и протянул руку. — Уилли Рассел, адъютант сэра Томаса.

— Лорд Уильям Рассел, — уточнил Дункан.

— Можно просто Уилли, — торопливо вставил лорд Уильям. — Вы капитан Шарп? В таком случае, сэр, позвольте сообщить: вас вызывают. У меня для вас лошадь. Отправиться следует незамедлительно. Помчимся как ветер.

— Вызывают? Куда? — удивился Шарп.

— В посольство, капитан! Для встречи с полномочным и чрезвычайным послом его величества при испанском дворе. Господи, что за дрянь! — Последнее относилось, по-видимому, к вину, которое лорд Рассел успел попробовать. — В него что, кто-то помочился? Вы готовы, Шарп?

— Меня вызывают в посольство? — растерянно спросил капитан.

— Именно так. И вы уже опаздываете. Это третья таверна. Я побывал в двух, и в каждой пришлось выпить. А куда денешься? Как говорится, noblesse oblige, и все такое. — Взяв Шарпа под руку, он вывел его из заведения. — Должен сказать, для меня большая честь познакомиться с вами! — Заметив недоверчивое выражение на лице спутника, лорд остановился. — Нет, правда! Я был при Талавере. Меня там ранили, а вы захватили «орла»! Такой щелчок по носу для старины Бони, верно? А вот и ваша лошадь.

— Мне действительно нужно там быть? — спросил Шарп.

Лорд Уильям Рассел задумался ровно на секунду.

— Полагаю, что да, — сказал он серьезно. — Не каждый ведь день чрезвычайный и полномочный посол требует к себе какого-то капитана. Кстати, для посла он совсем даже неплохой парень. Вы ездите верхом?

— Плохо.

— Как ваша черепушка?

— Болит.

— Еще бы ей не болеть, правда? Я однажды свалился с лошади и стукнулся головой о пень, так думать потом не мог целый месяц! Не уверен, честно говоря, что поправился. Ну, залезайте.

Шарп забрался в седло и последовал за лордом Уильямом сначала из города, потом к песчаному перешейку.

— Это далеко?

— Около шести миль. Отличная прогулка! При отливе мы ездим по берегу, но сегодня придется по дороге. В посольстве познакомитесь с сэром Томасом. Отличный парень! Уверен, он вам понравится. Он всем нравится.

— А Мун?

— Боюсь, он тоже там. Скотина, а? Со мной, правда, был отменно вежлив. Наверное, потому, что мой отец — герцог.

— Герцог?

— Бедфордский. — Лорд Уильям улыбнулся. — Но не беспокойтесь, я не наследник. И даже близко не стою. Я — тот, кому надлежит умереть за родину и короля. Мун вас не очень жалует, верно?

— Вроде бы.

— Винил вас во всех своих злоключениях. Пожаловался, что вы потеряли его саблю. Беннетовскую, а?

— Никогда не слышал об этом Беннете.

— Он оружейных дел мастер при Сент-Джеймсском дворце. Ужасно хорош и страшно дорог. Говорят, его клинками можно бриться. Впрочем, сам я ни разу не пробовал.

— Так меня затем и вызывают? Чтобы выслушать его жалобы?

— Господи, конечно нет! За вами послал посол. Думаю, хочет вас напоить.

Перешеек сузился. Слева шумела Атлантика, справа лежал Кадисский залив. Край залива казался в сумерках белым, и эту белизну нарушали сотни сияющих пирамид.

— Соль, — объяснил лорд Уильям. — Здесь ее много.

Шарп вдруг вспомнил, что на нем рваный мундир.

— Слышал, наших солдат в город не пускают?

— Офицеров пускают. Но только офицеров. Испанцы жутко боятся, что если мы поставим в городе гарнизон, то уже никогда не уйдем, и тогда Кадис станет вторым Гибралтаром. Да, чуть не забыл! Есть еще кое-что, что вам следует знать.

— Что же это такое, милорд?

— Ради бога, зовите меня Уилли. Как все. А знать и помнить вам нужно вот что: ни в коем случае, ни при каких обстоятельствах, даже если вы налижетесь в стельку, не поминайте жену посла.

Шарп с удивлением уставился на красноречивого лорда:

— А с какой стати мне ее поминать?

— Вы и не должны. Потому что это будет ужасной безвкусицей. Ее зовут Шарлотта, и она сбежала от него. Шарлотта-Шлюшка. Удрала с Генри Пейджетом. Представляете? Скандал был грандиозный. Если вы задержитесь в городе, то обязательно увидите такую вот штучку. — Он запустил руку в карман, выудил какую-то брошку и бросил Шарпу. — Держите.

Это была дешевая поделка из кости с изображением пары рогов. Шарп посмотрел на нее и пожал плечами:

— Коровьи рога?

— Рога рогоносца. Знаете, как здесь называют посла? Эль-Корнудо. Наши политические враги носят этот значок нарочно, чтобы посмеяться над беднягой. Держится он, надо отдать должное, неплохо, но, конечно, ему нелегко. Поэтому, ради всех святых, не задавайте вопросов о Шарлотте-Шлюшке.

— Я и не собирался. Я его даже не знаю.

— Знаете! — бодро заверил его лорд Уильям. — Конечно знаете. И уж он точно знает вас.

— Меня? Откуда?

— Да вы что, Шарп? Вы и вправду не знаете, кто занимает пост чрезвычайного и полномочного посла его величества в Испании?

— Понятия не имею.

— Не знаете младшего брата министра иностранных дел? — Лорд Уильям посмотрел с изумлением на Шарпа. — А еще он младший брат Артура Уэлсли.

— Артура Уэлсли? Вы имеете в виду лорда Веллингтона?

— Совершенно верно. Наш посол — младший брат лорда Веллингтона. И это обстоятельство только усугубляет дело. Шарлотта сбежала с мерзавцем Пейджетом, и Генри получил развод, для чего пришлось принимать специальное постановление парламента, а это, поверьте мне, жуткая процедура. Но и это еще не все. Генри приезжает сюда и знакомится с местной красоткой. Бедняга написал ей несколько писем. Он-то думал, что она благородная, достойная девушка, а оказалось, что совсем наоборот. Конечно, жутко хороша собой! Шарлотта ей и в подметки не годится. В общем, вышло нехорошо, и теперь все пытаются делать вид, будто ничего не случилось. Так что молчите, Шарп. Держите язык за зубами. Будьте осторожны и осмотрительны. — Он замолчал, потому что они подъехали к массивным воротам и громадным бастионам, защищавшим южные подступы к городу.

Часовые, мушкеты, штыки, в амбразурах — пушки. Ворота открылись лишь после того, как лорд Уильям предъявил пропуск, и Шарп долго шел между стенами, под арками и по длинным тоннелям, пока не оказался на узких улочках приморского города.

Он попал в Кадис.

Как ни странно, Генри Уэлсли Шарпу понравился. Стройный, подтянутый мужчина, около сорока, симпатичный, как и старший брат, только нос не такой хищный да подбородок пошире. В отличие от холодно-надменного лорда Веллингтона он казался немного застенчивым и даже кротким. Посол не только поднялся, когда Шарп вошел в гостиную, но и явно обрадовался его приходу.

— Как я рад! — воскликнул он. — Садитесь сюда, мой дорогой. Вы ведь знакомы с бригадиром?

— Да, сэр.

Мун холодно взглянул на гостя, но не удостоил его даже кивком.

— И позвольте представить вас сэру Томасу Грэму, — продолжал посол. — Генерал-лейтенант Томас Грэм командует нашим гарнизоном на Исла-де-Леоне.

— Рад познакомиться, Шарп.

Сэр Томас был высоким, хорошего сложения шотландцем с седыми волосами, загорелым лицом и проницательными глазами.

— Полагаю, с Уильямом Памфри вы уже встречались, — представил посол последнего из сидящих за столом.

— Господи! — вырвалось у Шарпа.

Да, он знал лорда Памфри, но все равно не смог скрыть изумления, увидев его здесь. Между тем лорд послал стрелку нежный воздушный поцелуй.

— Не смущайте нашего гостя, Пампс, — с опозданием предупредил Генри Уэлсли, потому что Шарп уже смутился.

Лорд производил своеобразное впечатление, причем не только на Шарпа. Служил он в министерстве иностранных дел, и Шарп познакомился с ним в Копенгагене, а затем встречал его в Португалии. В этот вечер на Памфри был лиловый сюртук с серебряной отделкой, а на щеке красовалась черная бархатная мушка.

— Уильям исполняет здесь обязанности главного секретаря, — пояснил посол.

— Вообще-то, Ричард, меня отправили сюда с единственной целью — поражать аборигенов, — томно произнес Памфри.

— В чем вы весьма преуспели, — проворчал генерал.

— Спасибо, сэр Томас. Вы так любезны. — Памфри милостиво кивнул шотландцу.

Генри Уэлсли опустился на стул и пододвинул Шарпу блюдо:

— Отведайте крабов. Они здесь считаются деликатесом, а собирают их на болотах. Панцирь разламывают, а содержимое высасывают.

— Извините за опоздание, сэр. — Судя по состоянию стола, обед уже закончился, причем Генри почти ничего не съел. Заметив, что Шарп посмотрел на его чистую тарелку, посол объяснил: — Мне еще предстоит прием, а едят испанцы невероятно поздно, так что одолеть два обеда мне просто не по силам. И все же… эти крабы выглядят так соблазнительно…

Он взял клешню и открыл раковину с помощью специальных щипчиков. Шарп понял — посол сделал это исключительно для того, чтобы показать ему, что и как нужно делать. Благодарно кивнув, он и сам взялся за щипчики.

— Как голова? — осведомился Уэлсли.

— Заживает, сэр. Спасибо.

— Неприятная вещь — ранение головы, — продолжал посол. — У меня в Индии был помощник, так он однажды так ударился головой, что она у него буквально раскололась. Я уж решил, что бедняга умер, но нет, обошлось. Через неделю выздоровел.

— Вы были в Индии, сэр? — полюбопытствовал Шарп.

— Дважды. Разумеется, как гражданское лицо. Мне там понравилось.

— Мне тоже, сэр.

Проглотив первого краба, Шарп почувствовал, что проголодался, и вскрыл второго, которого обмакнул в чашку с растопленным маслом. Уильям Рассел, к счастью, проявил неменьший аппетит и поддержал его в атаке на блюдо. Остальные достали сигары.

Стоял февраль, но погода выдалась теплая, и окна были открыты. Бригадир Мун больше молчал, время от времени бросая на Шарпа недобрый взгляд, зато сэр Томас Грэм не скупился на жалобы по адресу испанских союзников:

— Обещанные корабли так и не прибыли с Балеар. Карты тоже не прислали.

— Уверен, корабли придут, и карты вы еще получите, — примирительно заметил Генри Уэлсли.

— К тому же французы строят сейчас зажигательные плоты, и если не принять мер, то и те, что все-таки поступили, могут запросто сгореть.

— Не сомневаюсь, что вы с адмиралом Китсом с радостью устраните эту опасность, — твердо сказал посол и, чтобы переменить тему, повернулся к Шарпу. — Бригадир Мун рассказал, что вы взорвали мост через Гвадиану?

— Так точно, сэр.

— Хорошо. В целом, сэр Барнаби, — Уэлсли посмотрел на бригадира, — операция прошла в высшей степени успешно.

Мун задвигался на стуле, поморщился от боли в ноге и откашлялся.

— Могло быть и лучше, ваше превосходительство.

— Как это? Объясните.

— Чтобы понять, нужно быть солдатом, — отрезал Мун. Сэр Томас нахмурился — грубость бригадира определенно задела его, тем не менее Мун не собирался отступать. — Успех, если таковой и был достигнут, можно назвать лишь частичным. В ходе операции допущены серьезные просчеты.

— Я служил в сороковом пехотном, — сказал Генри Уэлсли. — Не самый лучший этап моей карьеры, смею признать, но кое-что в военном деле я все же понимаю. Расскажите, сэр Барнаби, какие именно просчеты были допущены.

— Скажу лишь, что все могло сложиться лучше, — заявил Мун тоном человека, закрывающего тему.

Посол взял предложенную слугой сигару и наклонился, чтобы прикурить от свечки.

— Ну же, сэр Барнаби, я приглашаю вас рассказать о вашем триумфе, а вы отмалчиваетесь. В точности как мой брат.

— Польщен сравнением с лордом Веллингтоном, ваше превосходительство, — сдержанно ответил Мун.

— Знаете, Артур однажды рассказал мне об одном эпизоде из своей карьеры, — продолжал Уэлсли. — Эпизоде, из которого он вышел с честью для себя. — Он выдохнул облачко дыма в направлении хрустальной люстры. Сэр Томас и лорд Памфри притихли, как будто чувствуя, что в комнате сгущаются тучи. Шарп, тоже ощутив напряжение, отложил очередную клешню. — При Ассайе — думаю, так называется это место — под ним убили коня. Все умчались вперед, и Артур оказался в окружении врагов. По его собственному признанию, он собрался умирать. И вдруг откуда ни возьмись появляется сержант! — Генри Уэлсли помахал сигарой, словно волшебник, готовый показать, как это случилось. — И то, что последовало затем, говорит Артур, было самой великолепной демонстрацией боевого мастерства, которую он когда-либо видел. Сержант уложил пятерых. По меньшей мере пятерых. Убил их всех! Один!

— Пятерых! — не скрывая восхищения, воскликнул лорд Памфри.

— По меньшей мере пятерых, — уточнил посол.

— В таких делах легко ошибиться, — заметил Мун. — В суматохе сражения…

— О! Вы полагаете, что мой брат приукрасил эту историю? — с подчеркнутой вежливостью осведомился Генри Уэлсли.

— Один против пятерых? — Бригадир покачал головой. — Мне это представляется некоторым преувеличением, ваше превосходительство.

— В таком случае давайте спросим того самого сержанта, который дрался с ними, — предложил Генри Уэлсли, мастерски захлопывая ловушку. — Сколько их было, Шарп? Помните?

Мун дернулся, как будто его ужалила пчела, тогда как Шарп смущенно пожал плечами.

— Ну же, Шарп, — подал голос сэр Томас.

— Несколько, сэр, — ответил капитан, чувствуя себя крайне неловко. — Но генерал дрался вместе со мной, сэр.

— Артур говорил, что его оглушило при падении и он был не в состоянии как-либо защитить себя.

— Генерал дрался, сэр, — пробормотал Шарп. Сказать по правде, он просто запихнул растерявшегося командующего под индийскую пушку, где тот и провел те несколько минут, что продолжалась схватка. Сколько их было? Да кто же вспомнит. — И к тому же, сэр, — торопливо добавил он, — помощь подошла очень быстро. Очень быстро.

— Но, как вы говорите, сэр Барнаби, — Генри Уэлсли мило улыбнулся, — в таких делах легко ошибиться. Суматоха сражения… Почту за одолжение, если вы позволите мне взглянуть на тот рапорт, в котором вы докладываете о своем триумфе у форта Жозеф.

— Разумеется, ваше превосходительство, — сказал бригадир Мун, и только тогда Шарп понял, что произошло.

Чрезвычайный и полномочный посол его величества только что выступил на его, Шарпа, стороне, дав понять Муну, чем лорд Веллингтон обязан Шарпу, и что ему, бригадиру, стоит переписать свой рапорт соответственно. Это была любезность, весомая услуга, но Шарп знал — милости раздают только для того, чтобы получить что-то взамен.

Часы на камине пробили десять, и Генри Уэлсли вздохнул.

— Мне нужно переодеться — чего только не сделаешь ради союзников! — (Гости, поднимаясь, задвигали стульями.) — Пожалуйста, допивайте портвейн, докуривайте сигары, — сказал посол, направляясь к двери, у которой задержал шаг и обернулся. — Мистер Шарп? Можно вас на пару слов?

Они проследовали по короткому коридору и вошли в небольшую комнату, освещенную полудюжиной горящих свечей. В камине горел огонь, на полках у стены ровными рядами покоились книги, под окном стоял письменный стол, и посол, подойдя к нему, выдвинул ящик.

— Слуги-испанцы все время пытаются меня согреть. Я говорю им, что предпочитаю прохладу, а они не верят. Я не поставил вас в неудобное положение своим рассказом?

— Нет, сэр.

— Все дело в бригадире Муне. Он сказал мне, что вы его подвели, в чем я некоторым образом усомнился. Похоже, он из тех, кто не умеет делиться успехом. — Посол открыл шкафчик и достал темную непрозрачную бутылку. — Портвейн, Шарп. От Тейлора. Самый лучший. Другого такого по эту сторону рая вам не найти. Могу ли я предложить вам стаканчик?

— Спасибо, сэр.

— Возьмите сигару. Там, в серебряной шкатулке. Мой врач говорит, что они хороши от простуды. — Плеснув в стакан, Генри Уэлсли подал его гостю, а сам перешел к изящному круглому столику, служившему, помимо прочего, шахматной доской. Уставившись на застывшие в миттельшпиле фигуры, он сказал: — Похоже, у меня проблемы. Вы играете?

— Никак нет, сэр.

— Я играю с Даффом. Он был здесь консулом и играет весьма неплохо. — Посол осторожно дотронулся до черной ладьи, но трогать не стал и вернулся за письменный стол, усевшись за которым внимательно посмотрел на Шарпа. — Сомневаюсь, что мой брат отблагодарил вас должным образом. — Он подождал ответа, однако Шарп молчал. — Очевидно, нет. Что ж, это в духе Артура.

— Он подарил мне очень хорошую подзорную трубу.

— Скорее всего, ту, что ему самому кто-то подарил, — предположил Генри Уэлсли.

— Уверен, это не так, сэр.

Посол улыбнулся:

— Мой брат наделен многими добродетелями, однако умение выражать чувства в их число не входит. Не знаю, послужит ли это утешением вам, но он часто выражал восхищение вашими способностями.

— Спасибо, сэр, — смущенно поблагодарил Шарп.

Генри Уэлсли вздохнул, показывая, что приятная часть разговора закончилась, помедлил, словно не зная, с чего начать, потом открыл ящик, достал что-то и бросил на обитую кожей столешницу. Это была брошь с рогами.

— Знаете, что это такое?

— Боюсь, что да, сэр.

— Я так и думал, что Уилли Рассел не удержится и расскажет. А как насчет этого? — Посол бросил на стол газету. Шарп поднял ее. Газета называлась «Эль-Коррео де Кадис», но разобрать мелкий, плохо пропечатанный шрифт в полумраке было трудно. Он отложил ее. — Вы уже видели ее?

— Нет, сэр.

— Появилась на улицах сегодня. Здесь опубликовано письмо, которое я якобы написал одной леди. В этом письме я сообщаю о планах Британии аннексировать Кадис и превратить его во второй Гибралтар. Мое имя не называется, но в таком маленьком городе, как Кадис, в этом нет необходимости. Едва ли стоит говорить, что у правительства его величества нет подобных намерений в отношении Кадиса.

— Значит, письмо — подделка, сэр?

Генри Уэлсли ответил не сразу.

— Не совсем, — осторожно сказал он, затянувшись сигарой. Теперь посол уже смотрел не на Шарпа, а в темный сад за окном. — Полагаю, Уилли Рассел посвятил вас в суть моих проблем?

— Да, сэр.

— В таком случае не стану вдаваться в детали. Скажу лишь, что несколько месяцев назад я познакомился здесь с леди, как мне дали понять, благородного происхождения. Она приехала из испанских колоний и убедила меня, что ее отец состоятельный, почтенный человек. Прежде чем правда раскрылась, я имел глупость выразить ей свои чувства в нескольких письмах. — Посол помолчал, все еще глядя в окно и ожидая ответа, но Шарп снова ничего не сказал. — Письма украли. Не по ее вине.

Возможно, Уэлсли ждал, что капитан не поверит последнему утверждению, потому что взглянул на него с вызовом.

— И теперь, сэр, вор пытается вас шантажировать?

— Вот именно. Негодяй предложил купить у него письма, но мой человек, отправившийся на встречу с ним, был убит. Вместе с двумя своими спутниками. Деньги, разумеется, исчезли, а письма попали в руки моих политических врагов. — Посол хлопнул ладонью по газете. — Вы должны иметь в виду, что в Испании немало людей, считающих, что страну ждет гораздо более светлое будущее, если она заключит мир с Бонапартом. Британию они видят противником гораздо более опасным. Эти люди полагают, что мы намерены отнять у них американские колонии и прибрать к рукам торговлю с ними. Они не верят, что мой брат способен изгнать французов из Португалии, не говоря уже об Испании, и делают все, что в их силах, чтобы разрушить союз с нашей страной. Моя работа заключается в том, чтобы убедить их в обратном, и эти письма серьезно затрудняют достижение цели. Возможно, даже делают мою миссию невозможной. — Он снова помолчал, словно приглашая Шарпа прокомментировать ситуацию, но стрелок упрямо молчал. — Лорд Памфри сказал мне, что вы многое умеете.

— Очень любезно с его стороны, сэр.

— И еще он сказал, что у вас довольно… пикантное прошлое.

— Не совсем понимаю, сэр, о чем вы.

Генри Уэлсли улыбнулся:

— Простите, если я ошибаюсь, и поверьте, я вовсе не хочу оскорбить вас, но лорд Памфри утверждает, что вы были вором?

— Был, сэр, — признался Шарп.

— Кем еще?

Шарп заколебался, однако потом решил, что посол был откровенен с ним и ему следует ответить тем же.

— Вором, убийцей, солдатом, сержантом, стрелком. — Он сказал это спокойно, даже равнодушно, но Генри Уэлсли все же услышал в словах гордость.

— Наши враги опубликовали одно письмо, но готовы продать мне остальные. Цена, уверен, будет огромная, однако они уверили меня, что, если вся сумма будет выплачена, публикация прекратится. Переговоры по моему поручению ведет лорд Памфри. Если соглашение будет достигнуто, я хотел бы, чтобы вы сопровождали его при обмене денег на письма. Сопровождали и оберегали.

Шарп ненадолго задумался.

— Ваш первый посланец был убит, сэр?

— Его звали Пламмер. Воры утверждают, что он попытался забрать письма и оставить себе золото. Должен признаться, звучит правдоподобно. Капитан Пламмер, да упокоит Господь его душу, был человеком воинственным. Его самого и обоих его спутников зарезали в соборе, а потом их тела сбросили в море.

— А если они попытаются сделать то же самое?

Уэлсли пожал плечами:

— Возможно, капитан Пламмер не смог договориться. Дипломатом я бы его не назвал. Лорд Памфри — другое дело. Убийство лорда Памфри спровоцирует самый решительный ответ. К тому же я полагаю, что ваше присутствие остановит их.

Шарп пропустил комплимент мимо ушей:

— Еще один вопрос, сэр. Вы упомянули, что я был вором. Какое это имеет отношение к делу?

Генри Уэлсли вздохнул и отвел глаза:

— Если лорду Памфри не удастся договориться, я… я надеялся, что письма можно будет украсть.

— Вы знаете, где они, сэр?

— Полагаю, там же, где печатают газету.

Если ответ и не удовлетворил Шарпа, уточнять он не стал.

— Сколько всего писем, сэр?

— У них пятнадцать.

— Еще есть?

— Я написал больше, но украдены только пятнадцать.

— Значит, остальные у девушки?

— Уверен, у нее их нет, — сдержанно ответил Уэлсли. — Скорее всего, уцелело только пятнадцать.

Посол что-то недоговаривал, но Шарп решил, что больше он ничего не скажет.

— Кража, сэр, — ремесло умелых. Шантаж — занятие мерзкое. Мне понадобятся люди. Мы имеем дело с убийцами, и мне нужны те, кто умеет убивать.

— Людей я вам предложить не могу. Пламмер погиб…

— Здесь со мной пять стрелков, сэр. Они справятся. Но их нужно провести в город. Им нужна гражданская одежда. И еще нужно, чтобы вы написали лорду Веллингтону, что мы здесь занимаемся делом. Это, сэр, самое главное.

— Договорились, — облегченно вздохнул посол.

— И мне надо поговорить с леди, сэр. Бессмысленно красть одни письма, если есть другие.

— К сожалению, я не знаю, где она. Если бы знал, конечно, сказал бы. Похоже, она спряталась.

— Я хочу знать ее имя, сэр.

— Катерина, — грустно сказал посол. — Катерина Бласкес. — Он потер лицо. — Я чувствую себя ужасно глупо.

— Мы все совершаем глупости из-за женщин, сэр. Иначе какая же это была бы жизнь.

Уэлсли печально улыбнулся:

— Но если переговоры пройдут успешно, все будет кончено. Второй урок не потребуется.

— А если у него не получится, тогда мне придется украсть письма?

— Надеюсь, до этого не дойдет. — Посол поднялся и швырнул сигару в окно, где она упала на лужайку, выбросив фонтан искр. — Мне пора переодеваться. Полное парадное облачение. Сабля и все такое. И еще одно…

— Да, сэр?

Посла следовало называть «его превосходительство», но Шарп все время об этом забывал, а Уэлсли, похоже, не возражал.

— Мы находимся в этом городе только с разрешения испанцев. Так и должно быть. Поэтому, Шарп, что бы вы ни делали, будьте осторожны. И пожалуйста, не говорите об этом никому, кроме лорда Памфри. Он один в курсе всех дел.

Посол лукавил. Был еще один человек, который все знал и мог бы помочь, но Генри Уэлсли сомневался, что у него что-то получится. А раз так, то приходилось полагаться на этого жутковатого вида мошенника.

— Я никому не скажу, сэр.

— Тогда… спокойной ночи, Шарп.

— Спокойной ночи, сэр.

В холле его поджидал Памфри. От лорда попахивало фиалками.

— Ну что, Ричард?

— Похоже, я получил работу.

— Я так рад. Поболтаем? — Памфри повел его по освещенному свечами коридору. — Их действительно было пятеро? Ну же, скажите! Пятеро?

— Семеро, — ответил Шарп, хотя и сам уже не помнил.

Впрочем, какая разница. Он был вором, убийцей, солдатом, а вот теперь ему предстояло разобраться с шантажистом.

Часть вторая. Город

Глава четвертая

Шарпу предоставили комнатушку на чердаке посольства. Плоская крыша временами сильно протекала из-за того, что не хватало огромного куска штукатурки. Остальную часть потолка покрывали опасные трещины. На столике стоял кувшин с водой, под кроватью — ночной горшок. Лорд Памфри принес извинения за предоставленное жилье.

— Жилье здесь, в Кадисе, арендовал консул. Всего шесть домов. Я занимаю один из них, но, думаю, вы хотели бы остаться в посольстве?

— Да, — ответил поспешно Шарп.

— Я так и думал. Тогда встретимся завтра в пять вечера.

— И мне нужна цивильная одежда, — напомнил Шарп его светлости.

Отправляясь спать, он обнаружил подготовленные для него пару штанов, рубашку и плащ. Похоже, одежда принадлежала несчастному Пламмеру. Была она грязная, слишком большая, неудобная и немного сырая, как будто после стирки ее ни разу не сушили.

Из посольства Шарп вышел в шесть утра — как раз ударили церковные колокола, и поднимающийся ветер разносил суматошный звон. Саблю и винтовку стрелок оставил дома — чтобы не привлекать к себе внимания, но прихватил из посольства пистолет.

— Он вам не понадобится, — заметил накануне лорд Памфри.

— Не люблю ходить без оружия, — возразил Шарп.

— Что ж, вам лучше знать, — сказал Памфри, — но только, ради бога, не пугайте аборигенов. Они и без того нам не доверяют.

— Я только осмотрюсь, — ответил Шарп.

Больше ему делать было нечего. Лорд Памфри ждал сообщения от шантажистов. Кто они, эти шантажисты, — никто не знал, но появление письма в газете указывало на политические интриги некоей партии, решившейся на отчаянные меры, дабы разрушить союз с Британией.

— Если ваши переговоры ни к чему не приведут, — сказал Шарп, — тогда мы начнем с газеты.

— Мои переговоры всегда заканчиваются успешно, — заявил высокомерно лорд Памфри.

— Я все-таки посмотрю на эту газету, — остался при своем Шарп, а потому и выбрался в город рано утром.

И несмотря на то что ему были даны самые подробные инструкции, быстро заблудился. Кадис представлял собой лабиринт узких темных улочек и высоких зданий. Здесь нельзя было взять карету, потому что лишь несколько улиц были достаточно широки, поэтому богатые горожане пользовались паланкином или прогуливались пешком.

Солнце еще не встало, и город спал. Немногие бодрствовавшие, по всей видимости, еще и не ложились, кое-где слуги подметали дворы или носили дрова. У ног потерлась кошка, и Шарп наклонился погладить ее, а затем направился по булыжной аллее, в конце которой возле церкви обнаружил то, что хотел. На ступеньках спал нищий. Он разбудил его и дал гинею вместе с плащом и шляпой Пламмера, взамен которых получил плащ и широкополую шляпу нищего, протертые до дыр, засаленные и грязные.

Держа курс на рассвет, Шарп оказался на крепостном валу. Его внешняя стена уходила круто вниз, к портовым причалам, но стрелковые позиции находились практически на одном уровне с городскими улицами. Он прошел мимо притаившихся у амбразур мрачных орудий. Над водой мелькнула вспышка света — на полуострове Трокадеро французы разместили свои новые чудовищные мортиры. На стене несла караул рота испанских солдат, но по меньшей мере половина из них храпели. По краю вала бегали собаки в поисках еды.

Весь мир, как и город, казалось, спал, но внезапно вспышка расколола восточный горизонт надвое. В распространившемся плоско, как диск, белом свете проступили силуэты пришвартовавшихся кораблей. Затем свет померк, сжавшись напоследок в огромный клуб дыма, который поднялся над одним из французских фортов. А потом пришел звук. Грохот раскатился над бухтой и встряхнул сонных часовых. Снаряд упал за укреплениями, в четверти мили от Шарпа, однако взорвался не сразу. Оставленный запалом тонкий хвостик дыма повис в первых лучах утреннего света. Снаряд разорвался в апельсиновой рощице, и Шарп, дойдя до нее, уловил запах порохового дыма. Он пнул попавшийся под ногу осколок, спрыгнул на обожженную траву и вышел через рощу на темную улицу. На востоке занимался рассвет, и стены домов окрасились в грязно-белый цвет.

Он заблудился, но находился в северной части города, куда и хотел попасть, и после недолгих блужданий нашел-таки церковь с красным распятием на стене. Лорд Памфри рассказал, что распятие привезли из Венесуэлы и что, согласно поверью, в праздник святого Винсента красная краска превращается в кровь. Шарпа рассказ заинтересовал — хотелось бы увидеть, как краска превращается в кровь.

Он присел на нижней ступени церковной лестницы, завернувшись в грязный плащ и спрятав лицо под широкими полами шляпы. Улица была узенькая, всего пять шагов в ширину, и почти напротив него стоял четырехэтажный дом, украшенный каменной раковиной, вцементированной в белый фасад. Дорога шла вдоль той стороны дома, где находилась резная входная дверь с двумя окнами по бокам. Изнутри окна закрывались ставнями, а снаружи стекло защищали толстые, окрашенные в черный цвет решетки. На верхних этажах было по три окна, которые выходили на узкие балконы. Здесь, как уверял Памфри, печаталась «Эль-Коррео де Кадис».

— Дом принадлежит человеку по имени Нуньес, он владелец газеты. Живет над типографией.

Никто не входил в дом Нуньеса. Шарп неподвижно сидел на ступеньках, поставив рядом деревянную чашку, взятую из кухни посольства. В чашку он положил горсть монет, помня о том, что это лучший способ пробудить щедрость, хотя на улице не было никого, у кого сие человеческое чувство можно было бы вызвать. Он вспомнил нищих, которых видел в детстве. Слепого Майкла с острыми, как у коршуна, глазами. Рванину Кейт, одалживавшую у бедных матерей детей за два пенса в час и цеплявшую за подол богатых женщин на Стрэнде. С собой она носила шпильку, покалывая которой детишек заставляла их плакать и в хорошие дни зарабатывала два, а то и три фунта, которые тут же вечером пропивала. И Вонючего Мозеса, клявшегося, что был священником до того, как влез в долги. Тот за шиллинг предсказывал прохожим судьбу. «Всегда говори, что им повезет в любви, мой мальчик, — советовал он Шарпу, — потому что люди предпочитают удачу в постели счастью на небесах».

Было подозрительно тихо. Когда появились первые прохожие, Шарп забормотал слова, подсказанные Памфри:

— Por favor, Madre de Dios.

Он повторял эти слова снова и снова, бубня невнятные благодарности, когда в чашку падала медная монета.

Все это время стрелок наблюдал за домом с раковиной и уже отметил, что большой входной дверью не воспользовались ни разу, а ставни за тяжелыми оконными решетками так и остались закрытыми, тогда как другие дома отворяли ставни навстречу тому скудному солнечному свету, что попадал сюда из-за высоких зданий. Шестеро вошедших в дом мужчин воспользовались боковой дверью. Позже Шарп и сам передвинулся туда, бормоча свое заклинание, и снова присел на корточки в конце улочки. Еще один гость, подойдя к боковой двери, постучал. Задвижка отодвинулась, посетителю задали вопрос и, получив, по всей видимости, удовлетворительный ответ, открыли. В течение следующего часа три грузчика доставили какие-то ящики, женщина принесла связку белья, и та же самая задвижка открывалась каждый раз, когда посетителей приглашали войти. Прачка бросила Шарпу монету.

— Gracias, — ответил он.

Примерно в середине утра из двери, ведущей в переулок, вышел священник — высокого роста, с худым, длинным лицом. Он бросил в чашку монету и что-то резко сказал. Слов Шарп не понял, но по сопровождавшему слова жесту догадался — ему приказано убраться. Он прихватил чашку и поплелся к церкви, где стрелка уже ожидали. И вовсе не для того, чтобы одарить парой звонких монет.

Трое нищих заняли его прежнее место на ступенях. Трое мужчин. По меньшей мере половина всех попрошаек в Кадисе были калеками, теми, кому посчастливилось выжить в сражениях с британцами и французами. Безногие… безрукие… в шрамах и язвах. У некоторых на шее болтались картонки с названиями битв, в которых они получили увечья, другие с гордостью таскали обноски формы, но ни один из поджидающей Шарпа троицы не был калекой, не хвастал драным мундиром, и все они наблюдали за стрелком.

Он вторгся в их владения, перешел границу. Нищие в Лондоне были организованы не хуже любого батальона. Если кто-то занимал чужое место, его сначала предупреждали, а если предупреждение не действовало, вызывали тех, кого называли «хозяевами». Вонючий Мозес всегда работал возле церкви Святого Мартина в Филдсе. Однажды его ограбили два моряка. Они пинками прогнали Мозеса через улицу, к работному дому, где отобрали «заработок», после чего заняли место на паперти. На следующее утро Вонючий Мозес вернулся к церкви, а неподалеку, в Мунс-Ярде, нашли два трупа.

Эта троица пришла сюда с подобной миссией. Они ничего не сказали, когда Шарп появился из переулка, просто окружили его, и один взял его чашку, а двое других подхватили под руки и поволокли к мрачной подворотне.

— Madre de Dios, — бормотал Шарп, кособочась и корчась, как будто у него ранена спина.

Тот, что взял чашку, спросил о чем-то. Шарп не понял беглого испанского, но догадался, что нужно незнакомцу, а также понял, что будет дальше. Испанец уже вытащил из-под лохмотьев острый нож, который молниеносно оказался у горла Шарпа, и в этот момент нищий оборванец превратился в солдата. Стрелок перехватил руку и продолжил движение ножа вверх, но теперь уже по направлению к нападавшему. Он улыбнулся, когда лезвие вошло под подбородок. Дополнительное движение, незначительный нажим, и язык пришпилен к нёбу. Испанец издал хлюпающий звук, с его губ закапала кровь. Легко высвободив правую руку, Шарп вытащил теперь и левую. Второй испанец замахнулся ногой, но капитан схватил сапог и дернул вверх так, что обидчик отлетел и сильно ударился о мостовую. Голова его треснула с сухим звуком, как приклад о камень. Третьему Шарп врезал локтем между глаз. Схватка заняла несколько секунд. Первый уставился на доставшего пистолет Шарпа широко открытыми глазами. Третий, пошатываясь, стоял на коленях. У второго из носа текла кровь, а пистолет смотрел в пах вожаку. Шарп взвел курок, и в темном проходе щелчок прозвучал зловеще.

Испанец, которому его же нож не давал открыть рот, поставил чашку и вытянул перед собой руки, как будто отгоняя беду.

— Проваливайте, — сказал Шарп по-английски, и они повиновались, хотя и не поняли. Отступали медленно, пятясь, пока он не поднял пистолет. И тогда они побежали. — Сволочи.

Голова раскалывалась. Он дотронулся до повязки и вздрогнул от боли. Наклонился и собрал монеты. Выпрямился. Сердце билось так, что он испугался и, чтобы не упасть, прислонился к стене арки и посмотрел вверх. Вроде бы полегчало. На замковом камне арки был выгравирован крест. Шарп смотрел на него, пока боль не утихла. Он убрал пистолет, который по неосторожности все еще держал в руке, хотя под аркой было достаточно темно и редкие прохожие его не видели. Под воротами, створки которых скреплял большой старомодный замок, торчала трава. Точно такой же замок, только не ржавый, висел и на двери лодочного сарая маркизы. Стрелок вернулся на улицу и увидел, что окна здания закрыты ставнями и решетками. Над зданием возвышалась сторожевая башня, и между ее камнями сорняков было еще больше. Здание выглядело заброшенным и находилось не более чем в сорока шагах от дома Нуньеса.

— Прекрасно, — сказал он вслух, и женщина, которая вела на веревке козла, перекрестилась, решив, что перед ней сумасшедший.

Близился полдень. Шарп долго бродил по улицам в поисках нужного торговца и даже связал в узел и засунул под мышку грязный плащ и шляпу, прежде чем войти в магазин и купить новый замок. Замок был сделан в Англии и имел выступы внутри стального корпуса для защиты механизма от отмычек. Владелец лавки запросил слишком много, возможно, потому, что покупатель был англичанином, но Шарп не спорил. В любом случае деньги из кассы посольства дал ему лорд Памфри.

Он вернулся к чудесному распятию и уселся на ступеньках под каменным навесом. Стрелок знал, что те трое или двое из них вернутся, но не раньше, чем соберут подкрепление, а значит, в запасе у него оставалось около пары часов. Какой-то пес с любопытством обнюхал его одежды, потом задрал заднюю лапу и пометил стену. В церковь приходили женщины, и большинство из них бросали в чашку мелочь. С другой стороны ступенек завела жалобные причитания нищенка. Она даже попыталась завязать с Шарпом беседу, но он повторял одну и ту же фразу, и она отказалась от этой затеи. Наблюдая за домом, капитан пришел к выводу, что украсть письма, если они действительно здесь, практически невозможно. Дом явно хорошо охранялся, и капитан подозревал, что входная дверь и окна первого этажа заперты изнутри. От дома к дому, вероятно собирая пожертвования на благотворительность, ходил монах. Минуту или две он безрезультатно стучал в дверь, пока из подворотни не вышел священник с худым лицом, который крикнул монаху, чтобы тот убирался. Входная дверь не открывалась. Скорее всего, она забаррикадирована, как и два зарешеченных окна. Французские мортиры выстрелили еще два раза, но ни один снаряд не упал возле улицы, где сидел Шарп. Когда улицы опустели на время сиесты, он поднялся со ступенек и побрел назад, к брошенному зданию, где его пытались ограбить. Дужка сломалась от удара булыжником, и стрелок размотал цепь и вошел внутрь.

Он оказался в маленьком закрытом дворике с аркадами. Часть аркад обвалилась, другая несла на себе следы огня. В стороне стояла часовенка с пробитой крышей и обожженными внутренними стенами. Французский снаряд? Вряд ли. Насколько успел понять Шарп, мортиры не могли добить до этого места в городе, а кроме того, разрушения были старыми. На обожженных участках обосновалась плесень, а между плитами пола выросла трава.

Он взобрался по ступенькам на сторожевую башню. На линии горизонта четко выделялись другие такие же, всего около двухсот, и Шарп предположил, что их построили торговцы, чтобы наблюдать за своими возвращающимися из Атлантики судами. Или, может быть, первые из них появились, еще когда Кадис был молодым городом, когда римляне поставили на полуострове гарнизон и следили за карфагенскими пиратами. Потом город захватили мавры, и уже они следили за христианскими разбойниками, а когда его отбили для себя испанцы, с башен наблюдали за английскими буканьерами. Они называли сэра Френсиса Дрейка «el Draco», и дракон пришел-таки в Кадис и спалил большую часть старого города, а башни пришлось отстраивать одну за другой, так как врагов у Кадиса хватало всегда.

Башня была в шесть этажей. Верхний представлял собой крытую платформу с каменной балюстрадой, и Шарп осторожно, чтобы никто не заметил резкого движения, выглянул из-за парапета. Оглядевшись, он пришел к выводу, что лучшего места для наблюдения за домом Нуньеса не найти. Башня находилась всего в пятидесяти шагах от типографии и соединялась с ней через плоские крыши нескольких построек. Дома в городе имели в основном плоские крыши, на которых можно было погреться под солнышком. В глубоких и узких, загроможденных балконами ущельях солнечный свет появлялся редко. Дымоходы отбрасывали густые тени, и в одной из них Шарп увидел часового на крыше дома Нуньеса, который, завернувшись в темный плащ, сидел, держа на коленях мушкет. Почти целый час стрелок следил за домом, и за все это время часовой едва шевельнулся. Французские мортиры смолкли, но вдалеке на юго-востоке поднимался дым. Там, за болотами, французская армия осаждала укрепления немногочисленной британской, которая защищала Кадисский перешеек. Приглушенный орудийный грохот походил на далекие раскаты грома. Затем наступила тишина.

Шарп спустился на улицу, закрыл ворота, повесил цепь и новый замок. Положил ключ в карман и пошел на юго-восток, удаляясь от дома Нуньеса. Океан оставался справа, и Шарп знал, что дорога приведет к собору, где у него была назначена встреча с лордом Памфри. Он вспомнил попавшего в плен Джека Буллена — бедняга Джек! — и дымок, вырвавшийся из мушкета Вандала. Ладно, месть подождет. Голова болела. Иногда от приступа боли правый глаз почти ничего не видел, хотя рана была с левой стороны. К собору Шарп пришел рано, поэтому уселся на волнолом и смотрел, как огромные волны накатывают с Атлантического океана, разбиваются о скалы и отступают с шапками белой пены.

Несколько человек перебирались по острым верхушкам рифов, которые простирались к западу от города и заканчивались у маяка. Они несли какой-то груз, возможно горючее для зажигавшегося по ночам маяка. Иногда они останавливались, прыгая с рифа на риф только тогда, когда волны откатывались и с камней стекала пена.

Часы пробили пять, и он направился к собору, который даже в недостроенном виде возвышался громадой над строениями поменьше. Крыша была наполовину прикрыта брезентом, так что определить, как будет выглядеть собор после окончания строительства, не представлялось возможным. Сейчас он выглядел ужасно — нагромождение коричнево-серого камня с несколькими окнами и паутиной лесов. У входа, к которому вела изящная лестница, его ждал лорд Памфри, тростью из слоновой кости отгонявший нищих.

— Боже милосердный, Ричард, — приветствовал Шарпа его светлость, — где вы взяли этот плащ?

— У нищего.

Одет лорд Памфри был скромно, хотя темный сюртук и длинный черный плащ источали аромат лаванды.

— День прошел с пользой? — поинтересовался он, раздвигая тростью попрошаек.

— Может быть. Все зависит от того, находятся ли письма в типографии.

— Уверен, до этого не дойдет, — ответил лорд Памфри. — Надеюсь, шантажисты свяжутся со мной.

— Они еще этого не сделали?

— Пока нет, — сказал Памфри и, опустив указательный палец в чашу со святой водой, провел им по лбу. — Я, конечно, не католик, так ведь не грех им и притвориться, правда? В записке содержится намек на то, что наши противники не против продать нам письма, но за бо́льшие деньги. Не правда ли, отвратительно?

Последнее относилось к внутреннему убранству собора, которое Шарпу не только не показалось отвратительным, но, наоборот, восхитительным, богатым и величественным. Он смотрел на длинный неф с рядами колонн по бокам. За проходами находились ряды часовен с раскрашенными статуями, позолоченными алтарями и свечами, которые зажгли верующие.

— Они строят собор девяносто с лишним лет, — сказал лорд Памфри, — и сейчас работы приостановились из-за войны. Думаю, когда-нибудь закончат. Снимите шляпу.

Шарп сдернул шляпу.

— Вы написали сэру Томасу?

— Да.

Лорд Памфри обещал попросить разрешения оставить людей Шарпа на Исла-де-Леоне и не посылать их на корабле в Лиссабон. Весь день дул южный ветер, и несколько кораблей уже отправились на север.

— Приведу их сегодня, — сказал Шарп.

— Их разместят в конюшнях и выдадут за слуг посольства. Мы пойдем к перекрестью.

— Перекрестью?

— Месту, где трансепт пересекается с нефом. Под ним находится крипта, подземная часовня.

— Где погиб Пламмер?

— Где погиб Пламмер. Вы же именно это хотели увидеть?

Дальний угол собора оставался недостроенным. Там поднималась ровная кирпичная стена, и там еще предстояло возвести святилище и главный алтарь. Место, которое лорд Памфри назвал перекрестьем, представляло собой просторное помещение с уносящимися ввысь колоннами в каждом углу. Вверху был незаконченный купол, под которым на лесах работали несколько человек. Леса поднимались вдоль колонн и разбегались мостками у основания купола. Вверху на лесах крепился самодельный подъемный кран, и двое строителей тянули груженную кирпичами деревянную платформу.

— Вы же вроде бы говорили, что они прекратили строительство, — сказал Шарп.

— Наверное, понадобился какой-то ремонт, — отмахнулся лорд Памфри.

Он провел Шарпа мимо кафедры, за которой в одну из массивных колонн была встроена арка. Ступеньки лестницы исчезали внизу.

— Капитана Пламмера убили там. — Лорд Памфри указал на ступеньки. — Должен сказать, он был отвратительным типом, так что никакого сожаления я не чувствую. Хотите спуститься?

— Конечно.

— Очень сомневаюсь, что они снова выберут то же место, — сказал его светлость.

— Зависит от того, чего они хотят.

— Что вы имеете в виду?

— Если они хотят убить нас, то выберут именно то самое место. Один раз сработало, почему бы не воспользоваться им еще раз?

Шарп спустился по лестнице и оказался в необычном помещении, круглом, с низким сводом. Алтарь находился в другом конце комнаты. Три женщины стояли на коленях перед распятием, перебирали четки и, не отрываясь, смотрели на распятого Христа. Памфри прошел на цыпочках к центру часовни и приложил палец к губам. Шарп удивился — его светлость не отличался набожностью, но тут Памфри постучал тростью о пол, и между стенами зазвучало эхо.

— Не правда ли, удивительно? — спросил лорд Памфри.

— Удивительно, — отозвалось эхо.

Одна из женщин повернулась и бросила на них сердитый взгляд, но его светлость мило улыбнулся ей и ответил элегантным поклоном.

— Здесь можно петь и слышать свой собственный голос, — сказал Памфри. — Хотите попробовать?

Шарпа же больше интересовали арочные проходы. Их было пять. Средний вел в другую часовню, где горел алтарь с зажженными свечами. Остальные четыре были погружены в темноту. Стрелок осмотрел ближайшую и обнаружил, что из нее идет коридор, соединявший все часовни по периметру.

— Хитрые мерзавцы, верно? — сказал он лорду Памфри, который повсюду следовал за ним.

— Хитрые?

— Должно быть, Пламмер умер в центре большой комнаты, да?

— Определенно, да, там мы нашли кровь. Если присмотритесь, увидите сами.

— А те мерзавцы, должно быть, стояли в боковых помещениях. Определить, в какой именно часовне они находятся, невозможно, потому что коридор соединяет все. Для встречи здесь есть только одна причина — убийство. Вы ведете с ними переговоры? Предложите им встретиться в другом месте и при свете дня.

— Думаю, мы не в том положении, чтобы что-то требовать. Сделка в наших интересах.

— Как скажете. О какой сумме идет речь?

— По меньшей мере о тысяче гиней. Возможно, намного большей.

— Черт возьми! — воскликнул Шарп и невесело рассмеялся. — Это научит посла аккуратней выбирать женщин.

— Генри уже заплатил триста гиней, которые потерял Пламмер, но он может себе это позволить. Человек, который похитил его жену, выплатит ему целое состояние. Только теперь это будут уже деньги правительства.

— Почему?

— Потому что, как только наши враги опубликовали письмо, дело стало политическим. Теперь речь идет не об ошибке Генри в выборе любовницы, а о политике Британии в отношении Испании. Может быть, поэтому они опубликовали письмо. Чтобы поднять цену и запустить руку в закрома его величества. Если так, то, должен сказать, ход очень ловкий.

Шарп вернулся в центральную комнату. Представил, как враги прячутся вокруг, как перемещаются по скрытым коридорам, угрожая каждые несколько секунд из нового прохода. Пламмер и его спутники были здесь как крысы в западне, не знающие, из какой дыры выскочат терьеры.

— Предположим, они действительно продадут вам письма, — сказал он. — Что помешает им сделать копии и опубликовать их снова?

— Мы потребуем гарантий. Это одно из наших обязательных условий.

— Чушь! — презрительно бросил Шарп. — Вы ведете переговоры не с дипломатами, а с закоренелыми шантажистами.

— Знаю, Ричард, — кивнул Памфри. — Знаю. Это не совсем то, что хотелось бы, но мы должны сделать все от нас зависящее и надеяться, что сделку будут соблюдать обе стороны.

— Хотите сказать, что просто надеетесь на лучшее?

— Это плохо?

— Милорд, в битве всегда следует ожидать худшего. Тогда вы, может быть, и будете готовы ко всему. Где женщина?

— Женщина?

— Катерина Бласкес. По-моему, ее зовут так? Так где она?

— Понятия не имею, — холодно ответил Памфри.

— Она замешана в этом? — спросил Шарп. — Тоже хочет денег?

— Но ведь письма украли у нее!

— Это она так говорит.

— Вы чересчур недоверчивы, Ричард.

Шарп не ответил. Ему не нравилось, как Памфри произносит его имя. В этом было что-то даже большее, чем простая фамильярность. Оно звучало как кличка некоего домашнего любимца, ценного конечно, но стоящего ступенью ниже. Лорд вел себя, как всегда, снисходительно и неестественно. Его светлость любил производить впечатление легкости, хрупкости и фривольности, однако Шарп знал, что в ухоженной голове скрывается блестящий ум. В мире интриг и тайн лорд Памфри чувствовал себя как дома и хорошо знал, какие скрытые мотивы движут людьми.

— Пампс, — сказал Шарп, с удовольствием отметив, как спутник повел бровью, — вы прекрасно знаете, что они собираются обмануть нас.

— Поэтому я и попросил, чтобы пригласили вас, капитан Шарп.

Уже лучше.

— Мы не знаем наверняка, находятся ли письма в типографии?

— Нет, не знаем.

— Но если они обманут нас, а так оно и будет, тогда заниматься ими придется мне. Какая у нас цель, милорд? Выкрасть письма или просто не дать им хода?

— Правительство его величества устроят оба варианта.

— А правительство его величества заплатит мне, не так ли? Десять шиллингов и шесть пенсов в день и четыре шиллинга и шесть пенсов на непредвиденные расходы.

— Уверен, посол наградит вас, — натянуто ответил лорд Памфри.

Шарп промолчал. Пройдя в центр палаты, он увидел засохшие пятна крови между каменными плитами. Ударил пяткой о пол. Прислушался к эху. Что тут было? Как все произошло? Шум в темноте… выстрелы… страх… Впрочем, возможно, Памфри прав. Может быть, они на самом деле собирались продать письма, но если местом для обмена выбрали эту часовню, то, скорее всего, им нужны и письма, и золото. Он поднялся по ступенькам. Памфри последовал за ним. Шарп попробовал открыть дверь во временной кирпичной стене. Она легко поддалась, и за ней начиналась улица, где громоздилась груда оставленных до возобновления строительства кирпичей.

— Все посмотрели? — спросил лорд Памфри.

— Молитесь, чтобы не предложили крипту, — сказал Шарп.

— А если предложат?

— Молитесь, чтобы они этого не сделали, — повторил Шарп.

Никогда еще он не видел места более подходящего для засады и убийства.

В молчании они шли по маленьким улицам. На другом конце города глухо бухнуло — взорвался снаряд, — и мгновение спустя зазвонили все церковные колокола города. Скорее всего, подумал Шарп, взрыв вызвал пожар и колокола созывали людей тушить огонь, но тут он увидел, что все на улице остановились. Люди снимали шляпы и склоняли головы.

— Oraciones, — сказал лорд Памфри, обнажая голову.

— Что?

— Время вечерней молитвы.

Когда колокола стихли, люди начали креститься. Шарп и Памфри пошли дальше, но отступили и прижались к витрине, чтобы пропустить трех мужчин, которые несли на спине гигантские связки дров.

— Все это привозное, — заметил лорд Памфри.

— Дрова?

— Здесь их достать невозможно. Поэтому привозят с Балеарских или Азорских островов. Зимой в Кадисе, чтобы приготовить пищу или не замерзнуть, требуется очень много денег. К счастью, посольству привозят уголь из Англии.

Уголь и дрова. Шарп смотрел на грузчиков, пока они не пропали из виду. А что, если… Они подали ему идею. Как спасти посла, если шантажисты не продадут письма. Как победить.

Отец Сальвадор Монсени не обращал внимания на двух человек за печатным станком, тогда как они не спускали с него глаз. В спокойствии священника было что-то пугающее. Их хозяин Эдуардо Нуньес привел Монсени в типографию и теперь сидел на высоком стуле в углу комнаты и курил сигару. Гость же придирчиво обследовал комнату.

— Прекрасная работа, — сказал Монсени.

— Если не считать, что теперь мы ничего не видим. — Нуньес указал на два заложенных кирпичами прямоугольника окон. — Как ни плох был свет, теперь мы работаем в темноте.

— У вас есть фонари, — заметил священник.

— Но работа тонкая. — Нуньес кивнул на рабочих.

Один раскатывал чернила по пресс-форме, второй подравнивал лист бумаги.

— Значит, делайте аккуратнее, — хмуро ответил Монсени.

Он был доволен. Подвал, где жили два помощника, имел лишь один выход — люк, который вел в типографию. Типография занимала почти весь первый этаж, и ее единственная дверь выходила во двор. На втором этаже находился забитый бумагой и чернилами склад, в который вела открытая лестница позади люка. На третьем и четвертом этаже располагались жилые помещения Нуньеса. Лестницу, ведущую на крышу, Монсени заблокировал. Часовой присутствовал на крыше постоянно и попадал на свой пост по лестнице с балкона хозяйской спальни. Нуньесу все это не нравилось, но ему хорошо платили английским золотом.

— Вы действительно считаете, что на нас могут напасть? — спросил он.

— Я на это надеюсь, — ответил священник.

Нуньес перекрестился:

— Почему, святой отец?

— Потому что тогда люди адмирала убьют наших врагов, — ответил Монсени.

— Мы не солдаты, — занервничал Нуньес.

— Мы все солдаты, — возразил Монсени, — сражающиеся за лучшую Испанию.

В его распоряжении было девять человек. Девять человек для охраны печатного станка. Они жили в хранилище наверху и готовили пищу за уборной во дворе. Здоровые, сильные, похожие на буйволов, с загрубелыми пальцами, привыкшими к работе с просмоленным такелажем. Они умели обращаться с оружием и были готовы убивать за своего короля, страну и адмирала.

Рядом с типографией имелась комнатушка, где располагалась контора Нуньеса, — настоящее кладбище старых счетов, бумаг и книг. Монсени выгнал Нуньеса оттуда и поселил человека, присланного адмиралом. Это было жалкое существо, хныкающее, пропахшее дымом, проспиртованное, воняющее потом подобие мужчины. Сочинитель. Жирный, нервный, сварливый и напыщенный. По имени Бенито Чавес. Он писал для разных газет, однако, по мере того как Испания съеживалась, газеты стали отказываться от его статей, так что в конце концов осталась только «Эль-Коррео де Кадис». Но эта, по крайней мере, обещала хорошо заплатить. Он обернулся, когда Монсени открыл дверь.

— Великолепно. Просто великолепно.

— Вы пьяны?

— Как я могу быть пьян? Здесь же ни капли спиртного! Я говорю о письмах! — Чавес хихикнул. — Они великолепны. Послушайте! «Жду не дождусь, когда смогу ласкать…»

— Я читал письма, — холодно прервал его Монсени.

— Страсть! Нежность! Похоть! Хорошо пишет.

— Вы пишете лучше.

— Конечно же лучше. Хотел бы я встретиться с этой девушкой… — Чавес перевернул письмо. — Катериной.

— Думаете, она захотела бы с вами познакомиться? — спросил Монсени.

Бенито Чавес был неряшливый толстяк, в седеющей бороде застряли крошки табака. Позади него стояло ведро, почти полное сигарных окурков и пепла. Две наполовину выкуренные сигары валялись в блюдце на столе.

— Катерина Бласкес, — усмехнулся священник, — обслуживает только лучших клиентов.

— Наверное, умеет протирать матрасы, — ухмыльнулся Чавес, не обращая внимания на презрительный тон Монсени.

— Делайте копии, и получите деньги.

— В копиях нет необходимости. Я просто все перепишу, и мы сможем отпечатать их все сразу.

— Все сразу?

Чавес взял одну из сигар, раскурил ее от свечи и почесал живот.

— Англичане дают средства, которые поддерживают регентство. Англичане снабжают нашу армию мушкетами. Англичане дают порох для пушек на городских стенах. Англичане содержат армию на Исла-де-Леоне, которая защищает Кадис. Без Англии, святой отец, нет Кадиса. Если мы сильно раздразним англичан, они заставят регентство закрыть газеты, и какая тогда польза от этих писем? Так выстрелим сразу из всех орудий! Дадим залп, который их уничтожит. Все письма, всю страсть, весь пот на простынях, всю ту ложь, что я пишу, — все сразу! Шлепнем одним изданием, а потом будь что будет.

Монсени задумчиво посмотрел на него. В том, что говорил этот человечишка, был определенный смысл.

— Но если они не закроют газету, мы останемся без писем.

— Есть и другие письма, — возразил Чавес. — Здесь, — он покопался в листах, — есть ссылка на последнее письмо его превосходительства, но самого письма нет. Я подозреваю, что это чудесное создание хранит его у себя.

— Да, у нее есть письма.

— Так достаньте их. А можете не доставать. Как хотите. Это не важно. Я журналист, святой отец, я сочиню сам.

— Публикуйте все сразу, — задумчиво сказал Монсени.

— Мне нужна неделя, и я перепишу, переведу и сочиню. Скажем, что англичане снабжают мушкетами повстанцев в Венесуэле и что они планируют распространять в Кадисе протестантскую ересь. — Он замолчал, посасывая сигару. — А еще мы скажем, — продолжал он уже спокойнее, — что они ведут переговоры о мире с Францией, чтобы дать Португалии независимость за счет Испании. Вот что мы сделаем! Дайте мне десять дней!

— Десять! — фыркнул Монсени. — Даю пять дней.

Широкая физиономия Чавеса приняла хитрое выражение.

— Я лучше работаю, святой отец, когда есть бренди. — Он посмотрел на пустой камин. — И еще здесь холодно.

— Через пять дней, Чавес, — сказал Монсени, — у вас будет золото, бренди и столько дров, сколько сможете сжечь. А пока — работайте.

Он запер дверь.

Отец Монсени уже чувствовал вкус победы.

Свежий южный ветер позволил дюжине кораблей отплыть в Португалию. Сержант Нулан со своими людьми отбыл на борту сторожевого корабля, который вез депеши в Лиссабон; но записки лорда Памфри сэру Томасу Грэму оказалось достаточно, чтобы стрелки Шарпа остались на острове. В тот вечер Шарп отправился искать их лагерь. Он переоделся в форму и взял в посольстве лошадь. К тому времени, как капитан добрался до лагеря, было уже темно, и он застал Харпера за попытками оживить гаснущий огонь.

— Там в бутылке ром, сэр. — Харпер кивнул в сторону каменной бутылки у входа в палатку.

— Где остальные?

— Там, где буду и я через десять минут. В таверне, сэр. Как ваша голова?

— Болит.

— Вы следите за тем, чтобы повязка была влажной? Помните, что говорил врач?

— Забыл.

— Сержант Нулан ушел со своими людьми. Отплыл на шлюпе в Лиссабон. Но мы остаемся, верно?

— Ненадолго.

Шарп неуклюже спешился. И что теперь, черт возьми, делать с лошадью?

— Так точно, сэр, мы уже получили приказ от самого генерал-лейтенанта сэра Томаса Грэма, — с гордостью сообщил сержант. — Доставил лорд Уильям Рассел. Никак не меньше.

Он вопросительно взглянул на капитана.

— У нас есть работа, Пэт, — сказал Шарп. — Надо проучить некоторых подонков в городе.

— Работа? — Радости в голосе Харпера не чувствовалось.

— Думаешь о Жоане?

— Думал, сэр.

— Это всего на пару дней, Пэт. К тому же немного заработаем.

Ему еще раньше пришло в голову, что лорд Памфри прав и что Генри Уэлсли мог бы раскошелиться, если ему вернут письма. Он наклонился к огню — погреть руки.

— Достанем вам цивильную одежду, переберемся в Кадис на пару дней, а потом домой. Жоана тебя дождется.

— Надеюсь, дождется. А что вы будете делать с лошадью, сэр? Она же уходит.

— Черт возьми! — Шарп вернул кобылу на место. — Отведу ее в штаб к сэру Томасу. У него там конюшни. Мне все равно надо с ним повидаться. Хочу попросить об одолжении.

— Я поеду с вами, сэр, — сказал Харпер. Он затушил огонь, и Шарп понял, что сержант ждал его. Великан-ирландец забрал из палатки винтовку, семистволку и все прочее. — Ничего оставить нельзя, сэр. В этой армии одни воры. — Харпер определенно оживился — не потому, что Шарп вернулся, а из-за того, что капитан вспомнил о Жоане. — Что за работа, сэр?

— Мы должны кое-что украсть.

— Боже, спаси Ирландию. А почему мы? Здесь полно воров!

— Им нужен вор, которому они могут доверять.

— Это будет потруднее. Давайте я поведу вашу лошадь, сэр.

— Мне надо поговорить с сэром Томасом, — сказал Шарп, передавая поводья, — а потом присоединимся к остальным. Да и выпить бы не помешало.

— Думаю, сэр Томас занят, сэр. Они тут все суетятся с самого утра. Похоже, что-то затевается.

Городок был маленький. Улицы Сан-Фернандо оказались просторнее закоулков Кадиса, а дома — ниже. На углах кое-где горели лампы, свет струился из таверн, где напивались британские и португальские солдаты, за которыми следили вездесущие профосы. Сан-Фернандо стал гарнизонным городком, пристанищем для пяти тысяч солдат, присланных охранять перешеек. Шарп спросил одного из профосов, где квартирует сэр Томас. Ему указали улочку — она вела к причалам за протокой, которая превращала перешеек в остров. Два больших факела горели снаружи штаб-квартиры, освещая группу оживленно разговаривающих о чем-то офицеров. Среди них был и сэр Томас. Он стоял на крыльце и раздавал указания. Что-то затевалось, Харпер, похоже, не ошибся. Увидев Шарпа, генерал, однако, шагнул к нему.

— Шарп! — воскликнул он.

— Сэр?

— Молодцом! Вы с нами? Отлично! Уилли, присмотрите за ним.

Больше сэр Томас ничего не сказал, развернулся и зашагал к протоке в компании нескольких офицеров. Лорд Уильям Рассел повернулся к Шарпу:

— Идете с нами? Хорошо!

— Иду куда? — спросил Шарп.

— Охотиться на лягушек, конечно.

— Лошадь нужна?

— Боже милосердный, нет, если только она не умеет плавать.

— Могу я поставить ее в конюшню?

— Пирс! — крикнул лорд Уильям. — Пирс!

— Я здесь, ваша светлость. Здесь. Как всегда, сэр.

Кривоногий кавалерист, годившийся лорду Уильяму в отцы, появился из переулка за штаб-квартирой.

— Ваша светлость забыли саблю вашей светлости.

— Боже милостивый, неужели? И правда. Спасибо, Пирс.

Лорд Уильям взял протянутую саблю и вложил ее в ножны.

— Присмотрите за лошадкой капитана Шарпа, Пирс? Хороший малый. Уверены, что не хотите пойти с нами?

— А завтрак вашей светлости?

— Верно, Пирс, завтрак. Надеюсь, бифштекс?

— Могу я пожелать вашей светлости удачной охоты? — спросил Пирс, стряхивая пыль с эполета лорда Уильяма.

— Удивительно мило с вашей стороны, Пирс, благодарю. Поехали, Шарп, хватит трепаться. Поймаем волну.

Лорд Уильям трусцой отправился за сэром Томасом. Сбитые с толку Шарп и Харпер поспешили за ним к длинной пристани, где в слабом лунном свете капитан увидел забирающихся в лодки красномундирников. Генерал Грэм был в черных сапогах, черных же бриджах, красном мундире и черной треуголке. На поясе у него висел клеймор. Он разговаривал с каким-то морским офицером, но остановился, чтобы еще раз поприветствовать Шарпа:

— Молодчина! Как голова?

— Жить буду, сэр.

— Вот это дух! Там наша лодка. Забирайтесь.

Лодка была большой плоскодонной шаландой и управлялась командой из десяти матросов с длинными веслами. Прыжок — и они на широкой корме. Трюм уже был заполнен ухмыляющимися красномундирниками.

— Какого черта мы делаем? — спросил Харпер.

— Будь я проклят, если знаю, — ответил Шарп, — но мне надо поговорить с генералом, и, похоже, лучшего случая не будет.

Четыре другие шаланды встали у них за кормой и теперь медленно заполнялись солдатами. Офицер-сапер бросил на последнюю шаланду моток запального фитиля, затем его люди спустили в трюм бочонки с порохом. Лорд Уильям Рассел спрыгнул позади Шарпа, тогда как генерал Грэм, который остался на пристани практически в одиночестве, прохаживался над шаландами.

— Ребята, не курить! — призвал генерал. — Нельзя, чтобы французы нас заметили только из-за того, что кому-то захотелось раскурить трубку. И не шуметь. Проверьте, черт возьми, чтоб мушкеты были не взведены. И расслабьтесь, слышите? Отдыхайте.

Он повторил указания каждой шаланде, затем забрался на переднюю. На корме вполне хватало места для дюжины офицеров, которые могли постоять там и даже посидеть, не стесняя матроса, который управлялся с румпелем.

— Вот те мошенники, — сказал сэр Томас Шарпу, указывая на красномундирников в трюме, — из восемьдесят седьмого. Вы же оттуда, парни? Чертовы ирландские бунтовщики, а?

— Так точно, сэр! — отозвались несколько голосов.

— И по эту сторону ворот ада лучших солдат не найти, — заявил сэр Томас довольно громко, чтобы его услышали ирландцы. — Рад, что вы с нами, Шарп. Добро пожаловать.

— Добро пожаловать, сэр? Куда?

— А вы не знаете? Тогда что вы здесь делаете?

— Пришел попросить вас об одной любезности, сэр.

Сэр Томас рассмеялся:

— А я-то думал, вы хотите с нами. Ну ладно, это подождет, Шарп, подождет. У нас есть работа.

Шаланды отчалили и двинулись цепочкой по каналу через болото.

Впереди, к северу и востоку, в ночи возник длинный, низкий, черный силуэт полуострова Трокадеро. Вспышки света выдавали расположение французских фортов. Лорд Уильям сказал, что их три. Самый дальний — и ближайший к Кадису — Матагорда. Именно его артиллерия наносила городу самые большие разрушения. К югу от него лежал форт Сан-Хосе, а еще южнее и ближе всего к Исла-де-Леону — форт Сан-Луис.

— Вот что мы делаем, — объяснял лорд Уильям. — Плывем мимо Сан-Луиса к реке. Устье реки — протока. Достигнув ее, мы окажемся как раз между Сан-Луисом и Сан-Хосе. Продольный огонь…

— А что в протоке?

— Пять громадных зажигательных плотов. — Сэр Томас Грэм, услышав вопрос Шарпа, сам ответил на него. — Эти поганцы только и ждут свежего северного ветра, чтобы отправить их на наш флот. Не дождутся.

Флот, состоящий в основном из небольших каботажных и нескольких более крупных торговых судов, был призван перебросить людей Грэма и испанскую армию генерала Лапены на юг. Им предстояло высадиться на побережье, пройти маршем на север и атаковать вражеские осадные позиции с тыла.

— Сегодня ночью мы взорвем плоты, — продолжил сэр Томас. — Будем на месте после полуночи. Надеюсь, вы окажете честь восемьдесят седьмому?

— С удовольствием, сэр.

— Майор Гоуг! Знакомы с капитаном Шарпом?

Из-за спины сэра Томаса вышел офицер.

— Нет, сэр, — ответил Гоуг, — но, насколько я понимаю, вы из Талаверы, Шарп?

— Шарп и его сержант, Хью, просят оказать им честь сражаться этой ночью с вашими парнями, — сказал сэр Томас.

— Будем рады, сэр. — В голосе Гоуга слышался слабый ирландский акцент.

— Предупредите своих людей, что у них два заблудших стрелка, хорошо? — сказал сэр Томас. — Мы же не хотим, чтобы ваши головорезы подстрелили солдат, захвативших французского «орла». Вот так, Шарп. Майор Гоуг высадит своих ребят на южном берегу. Там есть какая-то стража, но с ней вы легко справитесь. Думаю, потом французы вышлют из форта Сан-Луис подкрепление, так что будет весело.

План сэра Томаса заключался в следующем: высадить людей с двух шаланд на южном берегу и еще с двух на северном, оттеснить французов и защищать протоку от возможных контратак. Тем временем пятая баржа с саперами пройдет вверх по течению к зажигательным плотам, захватит их и заложит взрывчатку.

— Будет похоже на ночь Гая Фокса, — свирепо заключил сэр Томас.

Шарп устроился на палубе. Лорд Уильям Рассел принес холодную колбасу и флягу вина. Колбасу порезали кусочками, флягу пустили по кругу. Шаланда шла ровно, рассекая волны. Возле рулевого стоял испанец.

— Наш проводник, — объяснил сэр Томас. — Рыбак. Хороший человек.

— Он ведь не ненавидит нас, сэр? — спросил Шарп.

— Ненавидит?

— Сэр, мне постоянно говорят, что испанцы нас ненавидят.

— Он ненавидит французов. Как и я, Шарп. В этой юдоли слез неизменно только одно — ненависть к проклятым французам. — В искренности чувств генерала можно было не сомневаться. — Надеюсь, вы ненавидите французов, Шарп?

Шарп медлил с ответом. Ненавидит ли он французов? Он не был в этом уверен.

— Мне эти сволочи не нравятся, — ответил он.

— А мне нравились, — сказал сэр Томас.

— Нравились? — удивился Шарп.

— Они мне нравились, — повторил сэр Томас, всматриваясь в огоньки за амбразурами фортов. — Они нравились мне, Шарп. Я приветствовал их революцию. Верил, что это рассвет человечества. Свобода? Равенство? Братство? Я верил в это тогда и сейчас верю, но теперь ненавижу французов. Ненавижу их с того дня, как умерла моя жена.

Шарп чувствовал себя почти так же неудобно, как и в тот момент, когда посол признался, что имел глупость писать любовные письма шлюхе.

— Мне очень жаль, сэр, — пробормотал он.

— Это случилось девятнадцать лет назад, — сэр Томас, казалось, не заметил неуместного сочувствия Шарпа, — на южном побережье Франции. Двадцать шестого июня тысяча семьсот девяносто второго года… В тот день умерла моя дорогая Мэри. Мы отнесли ее тело на берег, положили в гроб, и так как я хотел похоронить ее в Шотландии, то мы наняли баржу, которая должна была отвезти нас в Бордо. Там я рассчитывал найти корабль, чтобы отплыть домой. И сразу за Тулузой, Шарп, — голос генерала, по мере того как он излагал историю, переходил в рычание, — толпа полупьяных французских подонков настояла на обыске баржи. Я показал им разрешение, умолял их, умолял проявить уважение, но они не слушали меня, Шарп. На них была французская форма, они разломали гроб и надругались над ней. С того самого дня, Шарп, в моем сердце нет ни капли симпатии к этой проклятой нации. Я вступил в армию, чтобы отомстить, и каждый день молю Господа дать мне прожить столько, чтобы увидеть, как подохнет последний француз.

— Аминь, — произнес лорд Уильям Рассел.

— И сегодня ради Мэри, — сказал сэр Томас с наслаждением, — я убью еще нескольких.

— Аминь, — проговорил Шарп.

С запада подул ветерок. В Кадисской бухте поднялись небольшие волны, по которым ползли пять шаланд — бесшумные, незаметные, слившиеся с черной водой. Было не очень холодно, но зябко, и Шарп пожалел, что не надел шинель. Слева, милях в пяти к северу, на фоне белых стен мерцали огни Кадиса — бледная полоска света между морем и небом, а ближе, примерно в миле к западу, струился желтый свет кормовых фонарей стоящих на якоре кораблей. Здесь, в сердце бухты, не было света — только всплески черных весел.

— Было бы быстрей, — прервал затянувшееся молчание сэр Томас, — отправиться из города, но французы сразу же узнали бы, что мы идем. Поэтому я не рассказал вам об этом маленьком приключении прошлой ночью. Обронил бы хоть слово о наших планах, и французы узнали бы об этом еще до завтрака.

— Сэр, вы думаете, у них есть шпионы в посольстве?

— Их шпионы повсюду, Шарп. Город наводнен ими. Донесения передают через рыбаков. Эти сволочи уже знают, что мы высылаем армию для атаки на их осадные позиции, и я подозреваю, маршал Виктор знает о моих планах больше меня.

— Шпионы — испанцы?

— Полагаю, что да.

— Почему они служат французам, сэр?

Сэр Томас хмыкнул:

— Ну, некоторые из них думают, Шарп, как и я раньше, что свобода, равенство и братство — это прекрасно. Так и есть, но, видит бог, французы тут ни при чем. А некоторые просто ненавидят британцев.

— Но почему?

— У них много причин, Шарп. Боже всемогущий, всего лишь четырнадцать лет назад мы обстреливали Кадис! А шесть лет назад разбили их флот у Трафальгара. Большинство здешних торговцев верят, что мы хотим помешать их отношениям с Южной Америкой, чтобы взять торговлю в свои руки. И они правы. Конечно, мы все отрицаем, но пытаемся сделать это. Они считают, что мы подстрекаем к мятежу их южноамериканские колонии, и это недалеко от истины. Мы действительно поддерживали бунтовщиков, а сейчас притворяемся, что не делали этого. Есть еще и Гибралтар. Его они нам не простят.

— Я думал, они отдали его нам, сэр.

— Да, отдали, по условиям Утрехтского мирного договора, заключенного в тысяча семьсот тринадцатом году, но они были полными идиотами, когда подписали его, и прекрасно это понимают. Поэтому многие ненавидят нас, а теперь еще французы распускают слухи, что мы собираемся захватить и Кадис! Видит бог, это не так, но испанцы хотят этому верить. А некоторые искренне полагают, что союз с французами для их страны гораздо выгоднее дружбы с англичанами, и я не уверен, что они не правы. Но мы здесь, Шарп, мы — союзники, нравится нам это или нет. И многие испанцы ненавидят французов больше, чем не любят нас, так что надежда есть.

— Всегда есть надежда, — бодро заметил лорд Уильям Рассел.

— Да, Уилли, возможно, — кивнул сэр Томас, — но, когда от Испании остался один Кадис, а лорд Веллингтон владеет лишь небольшой территорией вокруг Лиссабона, трудно представить, как мы погоним проклятых французов в их свинарники. Если бы у Наполеона была хоть капля здравого смысла, он вернул бы Испании ее короля и заключил мир. И с нами было бы покончено.

— По крайней мере, португальцы на нашей стороне, — сказал Шарп.

— Верно. Они отличные ребята. В моем распоряжении их две тысячи.

— Если, конечно, они будут драться, — заметил с сомнением лорд Уильям.

— Будут, — сказал Шарп. — Я был при Буссако. Они дрались.

— И что случилось? — спросил сэр Томас.

Пока шел разговор, баржа подошла к заросшему тростником побережью полуострова Трокадеро. Теперь до форта Сан-Луис было рукой подать. Форт стоял в нескольких сотнях шагов от берега, там, где болота уступали место твердой земле, способной выдержать массивные бастионы.

За заполненным водой рвом Шарп видел полоски света над бруствером. Французы допустили ошибку. Шарп подозревал, что часовые поставили жаровни на стрелковых ступеньках, чтобы не замерзнуть, и даже небольшой свет не позволял им разглядеть на отмели хоть что-нибудь. Больше опасности представляли, однако, не часовые форта, а сторожевые лодки, и сэр Томас шепотом потребовал держать ухо востро:

— Слушайте их весла.

У французов была примерно дюжина сторожевых лодок. В сумерках они патрулировали у низких берегов Трокадеро, но сейчас пропали. Возможно, они были в глубине бухты, или, что более вероятно, свежий ветер отогнал их в протоку. Сэр Томас подозревал, что команды лодок состоят из солдат, а не из моряков.

— Мерзавцы шныряют где-то здесь, а? — прошептал он.

Кто-то тронул Шарпа за плечо.

— Это майор Гоуг, — сказал голос из темноты, — а это прапорщик Кеог. Оставайтесь с ним, Шарп, и я гарантирую, что мы вас не подстрелим.

— Может быть, не подстрелим, — поправил майора прапорщик Кеог.

— Может быть, он не подстрелит вас, — принял поправку майор Гоуг.

Впереди показался свет, и Шарп увидел, что прапорщик Кеог совсем еще юн и у него худощавое, живое лицо. Свет шел от костров в лагере, примерно в четверти мили впереди. Шаланды свернули в протоку, держась подальше от камышей, растущих на мелководье. Костры горели там, где французы охраняли зажигательные плоты. Черные весла едва касались воды. Морской офицер удачно выбрал время. Они прибудут на место сразу же после прилива, и прибывающая вода протащит шаланды против небольшого течения. Когда набег закончится, начнется отлив, и вода поможет британцам уйти. Французы до сих пор никого не заметили, хотя часовые, несомненно, стояли на посту, так как Шарп видел синюю форму с белым перекрестьем ремней возле одного из костров.

— Ненавижу их, — тихо сказал сэр Томас. — Боже, как же я их ненавижу.

Шарп увидел длинную полоску света над бруствером форта Сан-Хосе. До него было около полумили. Французы вполне могли изрешетить протоку градом картечи, представляющей собой мушкетные шарики, помещенные в жестяные коробки. Сотни свинцовых шариков разлетались, как утки на охоте. Шарп ненавидел картечь, как и все пехотинцы.

— Спят, ублюдки, — пробормотал лорд Уильям.

Шарпу стало вдруг не по себе. Он договорился встретиться с лордом Памфри в полдень, чтобы узнать, нет ли от шантажистов новых посланий. Скорее всего, новостей нет, и все же его место в Кадисе, а не здесь. Он должен служить Генри Уэлсли, а не генералу Грэму, однако сейчас он здесь и может только молиться, чтобы его этой ночью не разорвало картечью. Шарп потрогал палаш и пожалел, что не наточил клинок перед битвой. Он любил идти в бой с наточенным клинком. Потрогал винтовку. Не многие офицеры носили винтовки, но Шарп не был похож на большинство офицеров. Он родился в нищете, вырос на улице и там же научился драться.

Нос шаланды мягко ткнулся в глину.

— Убьем парочку мерзавцев, — мстительно сказал сэр Томас.

Первые отряды сошли на берег.

Глава пятая

Шарп спрыгнул в воду и сразу набрал в сапоги. Он пробирался к берегу за прапорщиком Кеогом, чья треуголка вполне могла принадлежать еще его деду. С загнутых «рогов» свисали кисточки, а на макушке красовался огромный синий плюмаж под цвет кантам 87-го полка.

— Вперед, вперед, вперед, — шептал Кеог, но не Шарпу, а громиле-сержанту и горстке людей, которые этой ночью оказались под его началом.

Сержант угодил в плетеную ловушку для рыбы и страшно ругался, пытаясь от нее освободиться.

— Вам помочь, сержант Мастерсон? — справился Кеог.

— Боже, нет, сэр, — ответил Мастерсон, топча остатки ловушки, — проклятая корзинка, сэр.

— Пристегнуть штыки, парни! — сказал Кеог. — И не шуметь!

Казалось невероятным, что четыреста или пятьсот человек могли подобраться так близко к двум лагерям по обе стороны ручья и остаться незамеченными, но французы все еще не обнаружили противника. В свете костров Шарп видел небольшие палатки и плетеные шалаши из веток, скрепленных камышом. Возле одной провисшей палатки стояла ружейная пирамида. И зачем только им палатки? Их задача — охранять плоты, а не спать, но бодрствовали всего лишь несколько человек. Двое медленно шли по лагерю, повесив мушкеты на плечо. Они ничего не подозревали, а в это время вторая шаланда высадила еще одну группу красномундирников на подмогу парням из 87-го. Еще две группы высадились на северном берегу.

— Фора балла, парни, — негромко сказал майор Гоуг. — Фора балла.

— Что он говорит? — шепотом спросил Шарп.

— Faugh a ballagh, сэр, — также шепотом ответил Харпер. — Расступись. Уйди с дороги — ирландцы идут. — Харпер пристегнул штык. Заряд семистволки он, по всей видимости, собирался приберечь на крайний случай. — Мы тоже идем, черт возьми, — сказал он, защелкивая штык на мушке, так что ствол увеличился на двадцать три дюйма смертоносной стали.

— Ну, вперед! — тихо сказал майор Гоуг, переходя на английский. — Прикончим ублюдков. Но сделаем это тихо, парни. Не будите голубков без надобности.

Восемьдесят седьмой пошел вперед, штыки блестели в тусклом свете костров. Солдаты взводили курки мушкетов, и Шарп был уверен, что французы услышат лязг, однако враг вел себя тихо. Первым осознал опасность часовой на северном берегу. Возможно, он заметил темные очертания шаланд в протоке или отблески штыков на западе, и это заставило часового приглушенно вскрикнуть от удивления. Мушкет выстрелил.

— Faugh a ballagh! — закричал майор Гоуг. — Faugh a ballagh! Дадим им жару, парни!

Эффект неожиданности был потерян, и Гоуг больше не намеревался сдерживать своих парней. Шарп помнил батальон по Талавере, знал, какой дисциплинированностью они отличаются, но сейчас Гоуг требовал быстроты и ярости.

— Вперед, негодники! — заорал он. — Живей! Я вас не слышу! Подать голос!

Солдаты ответили на эту охотничью команду леденящими душу воплями. Казалось, это воют баньши. Они рванули через болото, спотыкаясь на кочках и перепрыгивая небольшие канавы. Молодой, гибкий прапорщик Кеог бежал впереди, размахивая над головой офицерской пехотной сабелькой.

— Faugh a ballagh! — орал он. — Faugh a ballagh!

Он прыгнул через канаву — ноги разъехались, ножны подскочили, левая рука на треуголке — и споткнулся, но сержант Мастерсон, почти такой же здоровый, как и Харпер, рывком поставил хрупкого на вид прапорщика на ноги.

— Убить их! — кричал Кеог. — Смерть! Смерть!

Вспышки выстрелов сверкали там и тут среди огней лагеря, но Шарп не слышал ни выстрелов, ни раненых. Разрозненные и сонные французы выползали из своих палаток и шалашей. Какой-то офицер, размахивая саблей, пытался собрать солдат, но крики ирландцев приводили едва проснувшихся французов в ужас. Ирландские мушкеты стреляли редко, основную работу проделал страх, внушаемый семнадцатидюймовыми штыками. Босоногая женщина сгребла простыни и поспешила за своим избранником. Два пса носились кругами и лаяли на всех подряд. Шарп увидел пару всадников, исчезающих в темноте позади него. Он резко развернулся, поднял винтовку, но всадники уже унеслись к берегу, туда, где пришвартовались шаланды. Кеог со своими людьми устремился вперед, а Шарп остановил Харпера.

— У нас зеленые мундиры, Пэт, — предупредил он. — Нас могут принять за французов, если не будем осторожны.

Он оказался прав. Полдюжины солдат с желтым кантом на красных мундирах внезапно появились среди костров, и Шарп увидел направленный на него мушкет.

— Девяносто пятый! — крикнул он. — Девяносто пятый! Не стрелять! Кто вы?

— Шестьдесят седьмой! — ответил голос.

Шестьдесят седьмой Гемпширский полк продвигался медленнее ирландцев, но держал строгий порядок. Капитан разводил людей охранять захваченный лагерь, в то время как майор Гоуг призывал своих вернуться и выставить охранение. Шарп и Харпер повернули на голос. Проходя мимо палаток, Шарп тыкал в них саблей. Из одной ответили криком. Шарп сдернул навес и увидел двух прячущихся французов.

— Выходи! — проревел он.

Они выползли ему под ноги, дрожа от страха.

— Я и не знаю, берем ли мы пленных, — сказал Шарп.

— Мы не можем просто убить их, сэр, — ответил Харпер.

— Я не собираюсь их убивать, — проворчал Шарп. — Встать!

Подгоняя парочку саблей, он повел французов к другой группе пленников, которых сопровождали гемпширские красномундирники. Один из гемпширцев склонился над французом, мальчишкой лет четырнадцати-пятнадцати на вид. Парень был ранен в грудь и умирал, ноги его выбивали жуткую дробь.

— Спокойно, парень. — Красномундирник потрепал умирающего по щеке. — Ну-ну, спокойно.

Дальний берег озарился внезапной вспышкой мушкетных выстрелов и так же мгновенно затих, — видимо, там красномундирники справились так же быстро, как и их товарищи на южном берегу.

— Это вы, Шарп? — раздался голос майора Гоуга.

— Так точно, сэр.

— Чертовски быстро все получилось, — разочарованно сказал Гоуг. — Они просто сбежали! Даже не пытались драться. Окажите любезность, доложите генералу Грэму, что берег захвачен и контратак не предвидится. Вы найдете генерала у плотов.

— С радостью, сэр.

Они с Харпером двинулись через захваченный лагерь.

— А я думал — повоюем, — вслед за Гоугом разочарованно протянул Харпер.

— Эти дурачки все проспали.

— И ради чего было тащиться в такую даль? Чтобы увидеть, как горстка дублинцев разбудит лягушатников?

— Парни Гоуга из Дублина?

— Полк там набирали, сэр. — Харпер увидел брошенный французами ранец, поднял его и заглянул внутрь. — Сволочи, — сказал он и отбросил пустой ранец в сторону. — Сколько мы здесь пробудем?

— Сколько понадобится. Может, час.

— Так долго!

— У саперов много работы, Пэт, — сказал Шарп и вспомнил вдруг беднягу Старриджа, так надеявшегося, что Шарп вытащит его живым из переделки на понтонном мосту через Гвадиану.

Они нашли генерала Грэма на берегу у стоявших на якоре плотов. Пятая шаланда, на борту которой находились саперы, была привязана к ближайшему плоту с двумя убитыми французами.

Плоты представляли собой огромные деревянные платформы с короткой мачтой, к которой крепился небольшой парус. Французы ждали темной ночи, когда северный ветер и прилив отнесут плоты к флотилии, готовящейся к переброске армии на юг. Команды из добровольцев должны были подвести эти неуклюжие громадины как можно ближе к якорной стоянке, поджечь запальные фитили и, пересев в лодки, убраться подальше от огненного ада. Если бы плоты оказались среди британских и испанских кораблей, возникла бы паника. Чтобы корабли не сгорели, пришлось бы рубить якорные цепи, и ветер сталкивал бы неуправляемые суда друг с другом или относил их к болотистому побережью Исла-де-Леона. Плоты были загружены бочками с зажигательной смесью и сухими ветками, а по периметру стояли старые пушки, соединенные с бочками огнепроводными шнурами. Пушки — некоторые из них, казалось, двухсотлетней давности — были небольшие, но заряжены крупной картечью, круглыми ядрами и всем, чем французы смогли набить стволы. Сгрудившись на якорной стоянке, они могли бы сеять смерть и разрушения.

Саперы устанавливали заряды и протягивали быстрогорящие фитили на южный берег, где находился со своими помощниками генерал Грэм. Шарп передал ему сообщение от Гоуга, и сэр Томас утвердительно кивнул.

— Дьявольские штуки, а? — Он кивнул в сторону ближайшего плота.

— Балгован! — крикнул голос с северного берега.

— Пертшир! — отозвался сэр Томас.

— На этой стороне чисто, сэр!

— Молодец!

— Балгован, сэр? — спросил Шарп.

— Пароль, — ответил сэр Томас. — Забыл вам сказать. Балгован — это место, где я вырос, Шарп. Лучшее место на земле. — Он посмотрел на юг, где находился форт Сан-Луис, и нахмурился. — Слишком уж легко все получилось.

Его, похоже, что-то беспокоило, но Шарп промолчал, потому что генерал-лейтенант сэр Томас Грэм не нуждался в комментариях капитана.

— Плохие солдаты, — сказал сэр Томас, имея в виду французов, которые должны были охранять плоты, — вот в чем дело. Разложение начинается на уровне батальона. Готов поставить ваше годовое жалованье против моего, Шарп, что старшие батальонные офицеры спят сейчас в фортах. У них там теплые постели, огонь в камине и служанки под боком, а их солдаты погибают здесь.

— Не стану спорить, сэр.

— Да уж только дурак бы и спорил, — сказал сэр Томас. В свете затухающих костров французского лагеря генерал видел стоящих на фоне освещенного форта красномундирников — прекрасная мишень для неприятельской артиллерии. — Уилли, передайте Хью и Джонни, чтобы посадили своих парней на землю.

— Есть, сэр, — по-моряцки ответил лорд Уильям.

Он побежал на юг, а сэр Томас спрыгнул в грязь и забрался на ближайший плот:

— Идите сюда, Шарп, посмотрим.

Шарп и Харпер прошли за генералом, который с помощью своего тяжелого клеймора открыл первую бочку. Под крышкой они увидели полдюжины тусклых шаров, по размеру напоминающих девятифунтовые ядра.

— Это еще что, черт возьми? — спросил сэр Томас.

— Дымовые снаряды, сэр, — сообщил лейтенант-сапер, бегло заглянув в бочку, и продолжил вместе с сержантом менять огнепроводные шнуры на быстрогорящие.

Сэр Томас поднял один дымовой снаряд и ковырнул смесь под ним.

— Что там еще в бочке? — спросил он.

— В основном селитра, сэр, — ответил лейтенант. — Возможно, в смеси с серой, сурьмой и смолой. Гореть будет как в аду.

Сэр Томас поднял дымовой снаряд. В оболочке было проделано около дюжины отверстий, а когда он постучал по снаряду, звук получился глуховатый.

— Папье-маше? — догадался генерал.

— Так точно, сэр. Папье-маше, заполненное порохом, сурьмой и угольной пылью. Сейчас нечасто такие встретишь. Применяются на флоте. Их полагается поджигать и бросать во вражеские орудийные порты, сэр, чтобы пушкари задохнулись. Конечно, дело рискованное, могут убить, но в тесных пространствах они чертовски неприятны.

— А зачем здесь? — спросил сэр Томас.

— Думается мне, сэр, лягушатники надеялись пустить дым впереди плотов и спрятаться за ними. А сейчас, если вы позволите, сэр…

— Да, конечно.

Генерал посторонился, пропуская лейтенанта, положил дымовой снаряд в бочку и уже собирался закрыть ее крышкой, когда его остановил Шарп:

— Могу я взять их, сэр?

— Они вам нужны? — удивился сэр Томас.

— С вашего разрешения, сэр.

Сэр Томас непонимающе посмотрел на Шарпа. Затем пожал плечами:

— Как хотите.

Шарп послал Харпера за французским ранцем. Думал он о крипте в соборе и коридоре вокруг темных ниш, о людях с мушкетами и саблями, прячущихся во мраке. Наполнив ранец дымовыми снарядами, капитан отдал его Харперу:

— Присмотри за ним, Пэт. Возможно, он спасет нам жизнь.

Генерал Грэм прыгнул на другой плот, где команда саперов подсоединяла новые фитили к заряженным пушкам и размещала пороховые снаряды в центре плота.

— Здесь еще дымовые снаряды, Шарп! — прокричал он.

— Мне больше не надо, сэр. Спасибо, сэр.

— Зачем вам… — начал было генерал, но остановился на полуслове, потому что в форте Сан-Луис грохнула пушка.

В гарнизоне наконец-то осознали, что происходит на болоте, и, как только звук выстрела утих, Шарп услышал свист мушкетных пуль над головой. Значит, пушка была заряжена картечью. Дым озарился тремя короткими вспышками красного света — за амбразурами громыхнули еще несколько пушек. Ядро прошуршало над головой генерала, град мушкетных пуль ударил по болоту.

— Снарядами бить не станут, — сказал Шарп Харперу. — Не хотят поджечь плоты.

— Не слишком большое утешение, сэр, — ответил сержант, — учитывая, что целят они прямо в нас.

— Просто обстреливают лагерь, — успокоил его Шарп.

— А мы как раз в лагере, сэр.

Затем ожили орудия форта Сан-Хосе. Они располагались намного дальше, и звука картечи слышно не было. Одно ядро попало в протоку, и ближайший плот залило водой. Орудийные вспышки теперь виднелись и на севере, и на юге, освещая ночь огненными языками. Шарп снова подумал, что ему нечего здесь делать. Как, впрочем, и сэру Томасу. Генерал-лейтенанту вовсе не обязательно было отправляться в это рискованное предприятие, мог бы послать майора или полковника. Но опасность как будто притягивала сэра Томаса. Генерал пристально смотрел на юг, пытаясь понять, не отплыла ли французская пехота из форта Сан-Луис под прикрытием артиллерии.

— Шарп! — крикнул он.

— Сэр?

— Капитан Вэч говорит, что саперы почти закончили. Вы не сходите к шаландам? Найдете капитана Коллинза. Передайте ему, что мы сыграем отступление минут через двадцать. Может, через полчаса. Помните пароль и отзыв?

— Балгован и Пертшир, сэр.

— Молодец. Отправляйтесь. И я не забыл о вашей просьбе. Поговорим об этом за завтраком.

Шарп повел Харпера вдоль протоки. Несколько раз у них спрашивали пароль, и Шарп говорил отзыв.

Капитан Коллинз неодобрительно посматривал на вверенных его заботам пленников.

— Ну и что мне с ними делать? — жалобно спросил он. — На шаландах для них места нет.

— Тогда оставим их здесь, — сказал Шарп.

Он передал сообщение генерала и стоял возле Коллинза, наблюдая за вспышками выстрелов. Одно ядро попало в догорающий костер, и пламя с углями взметнулось в воздух футов на тридцать — сорок. Горящие осколки попали на палатки, которые тут же занялись и осветили громоздкие плоты.

— Не люблю ночные сражения, — признался Коллинз.

— Да, нелегкое дело, — согласился Шарп.

Тени зашевелились, задвигались, и болото наполнилось ими, отбрасываемыми светом костров. Он вспомнил, как ночью у Талаверы обнаружил взбирающихся на холм французов. То была ночь сумасшедшей неразберихи, но сегодня враг действовал как-то лениво. Артиллерия форта все еще вела обстрел, но ядра теперь падали далеко слева от Шарпа.

— Тут было два паршивца, — сказал Коллинз. — Оба верхом! Знаю, у нас лошадей нет, но подумал, может, наши захватили парочку. Подъехали ко мне совершенно спокойно, а потом ускакали. Мы даже ни разу не выстрелили. Один из них еще пожелал мне спокойной ночи, наглец этакий.

Значит, французы, подумал Шарп. Знают, что шаланды стоят ниже по течению от лагеря. Больше того, знают, что они плохо охраняются.

— Не возражаете, если я предложу отвести шаланды вверх по течению?

— Зачем?

— Потому что между вами и ирландцами большой разрыв.

— Мы же высаживались здесь, — возразил Коллинз. — Выше к лагерю идти было нельзя, так?

— Но теперь можно. — Шарп кивнул в сторону матросов, ожидавших на банках.

— Я должен охранять лодки, — угрюмо сказал Коллинз. — Я ими не командую.

— А кто командует?

Шаландами командовал флотский лейтенант, но он ушел на пятой лодке вверх по течению вместе с саперами, и Коллинз, не имея прямых приказов, не хотел рисковать и передвигать лодки по собственной инициативе. Предложение Шарпа как будто даже оскорбило его.

— Я буду ждать приказов, — заявил он недовольно.

— В таком случае организуем для вас охрану. Мы будем там. — Шарп указал на юг. — Предупредите своих парней, чтобы не подстрелили нас, когда будем возвращаться.

Коллинз не ответил. Шарп сказал Харперу положить ранец с дымовыми снарядами в шаланду генерала, а затем повел его на юг.

— Будь настороже, Пэт.

— Думаете, французы придут?

— Не могут же они просто сидеть и ждать, когда мы сожжем плоты.

— До сих пор они не очень-то спешили, сэр.

Ветерок с далекого океана принес запах соли. Пригнувшись в камышах, Шарп видел отражения пляшущих на воде городских огней. Пушки из фортов все еще постреливали, хотя об эффективности огня судить было трудно. Парни из Дублина и Гемпшира лежали на земле, пока саперы занимались своим делом в тени на плотах.

— На месте лягушатников, — сказал Шарп, — я бы не беспокоился о плотах, а захватил шаланды. Отрезали бы нас здесь всех, скрутили и взяли в плен пару сотен пленных, включая генерал-лейтенанта. Неплохо для ленивых болванов за одну ночь работы, а?

— Вы ведь не лягушатник? Они, наверное, пьяные все. Свалили работу на пушкарей, а сами дрыхнут.

— Потерять плоты, это они позволить себе могут, — продолжал Шарп, — если захватят пять шаланд. Их можно использовать вместо плотов.

— Мы скоро уходим, сэр, — попытался унять капитана Харпер. — Не стоит волноваться.

— Будем надеяться.

Они замолчали. Болотные птицы отчаянно кричали в темноте, разбуженные стрельбой.

— Так что будем делать в городе? — немного погодя спросил Харпер.

— Надо выкупить письма у одного негодяя, — ответил Шарп, — или, по крайней мере, убедиться, что все будет тихо, пока их выкупают, а если что пойдет не так — кстати, я в этом не сомневаюсь, — то выкрасть чертовы письма.

— Письма? Не золото?

— Нет, Пэт, не золото.

— И вы ожидаете неприятностей?

— Непременно. Мы имеем дело с шантажистами. А те после первого раза никогда не успокаиваются, верно? Они всегда хотят больше, поэтому нам придется, по всей видимости, прикончить мерзавцев до того, как все закончится.

— Чьи письма?

— Одной потаскухи, — туманно ответил Шарп.

Он понимал, что Харпер в скором времени узнает правду — от него ничего не скроешь, — но Шарпу нравился Генри Уэлсли, и он решил не распространяться о случившемся.

— Все должно быть легко, — продолжал он, — только испанцам не понравится то, что мы сделаем. Они арестуют нас, если поймают. Или пристрелят.

— Арестуют?

— Придется малость схитрить, Пэт.

— Тогда все нормально, — ответил Харпер. — С этим проблем не возникнет, верно?

Шарп улыбнулся. Ветер шевелил камыши. Прилив закончился. Стрельба не прекращалась, снаряды падали в болото или вспенивали воду в протоке.

— Жаль, что здесь нет восьмого, — тихо сказал Шарп.

— Кожаных Шляп? — Харпер подумал, что Шарп имел в виду чеширский полк.

— Нет, Пэт. Французского восьмого. Ублюдков, которых мы встретили на реке. Тех, что взяли в плен бедного лейтенанта Буллена. Должны бы они вернуться. Отправиться сейчас в Бадахос они не могут — нет моста. Хочу снова с ними встретиться. С проклятым полковником Вандалом. Я этому гаду череп продырявлю.

— Вы его найдете, сэр.

— Может быть. Но не здесь. Через неделю нас тут уже не будет. Но однажды, Пэт, я найду эту сволочь и убью за то, что он сделал с лейтенантом Булленом.

Харпер ничего не сказал. Вместо этого он положил руку на рукав Шарпа, и в тот же миг капитан услышал шорох камыша. Ветер? Нет, звук был другим. Скорее шаги. Совсем близко.

— Видишь что-нибудь? — прошептал он.

— Нет. Да.

Шарп тоже увидел их. Точнее, увидел тени. Кто-то крался, пригнувшись. Потом он заметил отраженный блеск металла. Мушкетный ствол? Тени остановились и растворились в темноте, но Шарп видел, что это еще не все. Сколько же их? Двадцать? Нет, раза в два больше. Он наклонился к Харперу.

— Приготовь свою пушку, — выдохнул он в ухо сержанту, — зайдем справа. Летим шагов тридцать и падаем.

Харпер медленно поднял семистволку. Прижал приклад к правому плечу. И взвел курок.

Собачка щелкнула, звук долетел до французов, и Шарп увидел бледные лица; только тогда Харпер выстрелил, и болото наполнилось грохотом и светом оружейных вспышек. Шарп побежал, спрятавшись в дыму. На бегу он считал шаги и, досчитав до тридцати, упал. Слышались стоны. Выстрелили два мушкета. Голос прокричал команду, и наступила тишина. Харпер рухнул рядом с ним.

— Теперь винтовки, — сказал Шарп, — и бежим к лодкам.

Он слышал, как переговариваются французы. Семь пуль нанесли им большой урон, и они, несомненно, обсуждали сейчас потери, но вдруг затихли. Теперь Шарп видел их лучше, так как вспышки пушечных выстрелов осветили окрестность. Он встал на одно колено и поднял винтовку:

— Готов?

— Да, сэр.

— Огонь!

Две винтовки выстрелили по теням. Шарп не знал, попала ли в цель хоть одна пуля. Знал только, что французы пытаются захватить лодки и что они в опасной близости от реки. Выстрелы должны поднять тревогу. Он надеялся, что капитан возьмет на себя инициативу и отдаст приказ отплыть вверх по течению.

— Вперед! — велел он.

Они неловко побежали, спотыкаясь на кочках, и французы, отбросив осторожность, рванули вправо.

— Уводите лодки! — кричал Шарп. — Уводите лодки!

Голова раскалывалась от боли, но он не обращал на это внимания. Мушкеты французов грохотали в ночи. Пуля угодила в грязь под ногами Харпера, когда моряки открыли беспорядочный огонь в темноту.

Внезапный мушкетный огонь предупредил их, и они обрезали канаты кошек, которые использовались как якоря, и оттолкнули лодки от берега. Однако тяжелые шаланды двигались ужасно медленно. У дальней от Шарпа лодки дела шли хорошо, но ближняя застряла. Французы тоже открыли огонь, и сквозь дым Шарп увидел блеск штыков. Моряки еще карабкались на борт ближайшей шаланды, когда французы выскочили на берег. Кто-то выстрелил, и один из французов завалился на спину. Двое других подбежали к лодке и направили штыки на моряков, которые пытались оттолкнуться от берега с помощью весел. Нападавшие схватили весла. Французские пленные остались без охраны и пытались забраться в лодку. Сухо хлопнула винтовка, за ней ударило что-то еще — матросы стреляли из флотских пистолетов. У них также были абордажные сабли, и, хотя никто не ожидал, что они могут пригодиться, сейчас моряки рубили солдат, которые лезли через планшир.

Шарп был в двадцати ярдах, у края протоки. Он говорил себе, что это не его драка, что его долг вернуться в город, чьи огни светились за широкой бухтой. Но на борту шаланды лежали шесть дымовых снарядов, и они были нужны ему. Кроме того, если французы захватят пусть даже одну лодку, отступление окажется под угрозой.

— Мы должны выбить этих сволочей с лодки.

— Их там с полсотни, сэр. Больше.

— Наши парни тоже еще сражаются, — сказал Шарп. — Мы просто пуганем их. Может, сбегут.

Он выпрямился, закинул за спину незаряженную винтовку и вынул саблю.

— Боже, спаси Ирландию, — пробормотал Харпер.

Военный устав гласил, что Шарп, как офицер стрелковой части, должен быть вооружен кавалерийской саблей, однако ему никогда не нравилось это оружие. Кривой саблей хорошо резать, но в действительности большинство офицеров носили ее просто как украшение. Он предпочитал тяжелую кавалерийскую саблю старого образца. Клинок прямой, почти ярд бирмингемской стали. Кавалеристы постоянно жаловались на это оружие. Плохо сбалансированное, слишком тяжелое, быстро тупится… Шарп заточил клинок с обеих сторон, а его тяжесть ему даже нравилась. При необходимости саблю можно было использовать как дубинку. Пробежав по мелководью, они с Харпером вышли к французам с левого фланга. Те не ждали нападения и, видимо, приняли двоих в темной форме за своих, так как никто их не остановил. Драться никому не хотелось, а уж тем более лезть в воду и воевать с матросами. Некоторые перезаряжали мушкеты, но большинство просто наблюдали сражение за лодку, когда на них напали Шарп и Харпер. Шарп вонзил саблю в горло солдату, и тот упал. Шомпол провалился в дуло. Шарп ударил еще раз. Харпер бил штыком и страшно орал на гэльском. Французский штык сверкнул справа от Шарпа. Он резко взмахнул саблей, ударив тупой стороной по черепу. Впереди врагов не было, только полоска воды и группа французов, пытающихся забраться в лодку, которую моряки отбивали саблями и штыками. Шарп забежал в реку и ткнул саблей в спину какому-то французу. Он понял, что удар не получился, потому что солдат обернулся и ответил ударом штыка. Штык пробил мундир и застрял. Шарп отмахнулся, и тут как раз подоспел Харпер. Сержант проорал что-то бессвязное и ударил солдата прикладом в лицо, но французов становилось все больше и больше, и Шарп оттащил Харпера от их клинков. Их атаковали четверо, и эти явно не были тюфяками. Они хотели убивать, и Шарп видел оскаленные зубы и длинные клинки. Он рубанул наотмашь, отразив сразу два выпада, и отскочил. Харпер был рядом, и французы яростно наступали, полагая, что их ждет легкая добыча. По крайней мере, у них не нашлось заряженных мушкетов. Не успел Шарп об этом подумать, как грянул выстрел, — вспышка ослепила его, густой дым ударил в нос, но пуля улетела невесть куда. Шарп инстинктивно отпрянул и упал боком в воду. Французы решили, что он убит, и обратились против Харпера, который воткнул штык прямо в глаз одному из нападавших. И в этот момент появились ирландцы.

Майор Гоуг привел роту назад к реке, и для Шарпа их возвращение ознаменовалось грохотом выстрелов, а затем криками идущих в атаку красномундирников. Злые как черти, они устремились врукопашную.

— Faugh a ballagh! — заорали ирландцы, и французы подчинились.

Атака на лодку захлебнулась под натиском 87-го. Какой-то француз склонился над Шарпом, думая, что он мертв, и собираясь забрать саблю. Шарп ударил его в лицо, поднялся из воды и полоснул врага клинком. Тот побежал. Шарп видел, как прапорщик Кеог колет саблей огромного француза, который молотит худенького офицера мушкетом. Сержант Мастерсон вогнал штык французу под ребра. Солдат упал, но Кеог продолжал рубить саблей поверженного врага. Увидев на отмели две темные фигуры, он приготовился для новой атаки.

— Faugh a ballagh! — зарычал Харпер.

— Это вы! — Кеог остановился у края воды и вдруг ухмыльнулся. — Славная рубка, а!

— Да уж, черт возьми, — пробормотал Харпер.

Майор Гоуг крикнул своим людям построиться в шеренгу. Сержанты оттаскивали красномундирников от распростертых тел. Выжившие моряки сбрасывали с лодки оставшихся французов. Капитан Коллинз лежал мертвый с абордажной саблей в руке.

— Ему бы надо было отвести проклятые лодки, сэр, — приветствовал Шарпа сержант морской пехоты и смачно сплюнул на труп француза. — Вы промокли насквозь, сэр, — добавил он. — Упали?

— Да, упал, — ответил Шарп, и первый взрыв разорвал темноту.

Взорвался один из пяти плотов. Ослепительно-белый столб огня взмыл в небо, окрасился в красный цвет и полыхнул во все стороны, обжигая болотную траву. Ночь наполнилась огнем. Позже решили, что случайная искра от одного из костров в лагере вызвала возгорание огнепроводного шнура. Заряды уже были заложены, и саперы протягивали последний фитиль, когда один из них заметил горящий шнур. Успев крикнуть об опасности, он сиганул за борт как раз в тот момент, когда взорвалась первая бочка с порохом. Все запальные шнуры на плотах вспыхнули и задымились, как извивающиеся огненные змеи.

Белый шпиль пламени изогнулся и потускнел. Грохот затих, и над болотом зазвучала труба, призывая британских солдат вернуться к шаландам. Она еще пела, когда один за другим взорвались другие заряды, огонь ударил в небо, а камыши и трава склонились под нежданным теплым ветром. От плотов, на которых возгорелась оставленная французами зажигательная смесь, клубами валил дым. Пламя осветило отступавших от лодок французов.

— Огонь! — рыкнул майор Гоуг, и 87-й дал залп.

Снова рванули заряды, вспыхнули плоты. Пушки на плотах начали стрелять, ядра и крупная картечь свистели над протокой и болотом.

— Назад! Назад! — рычал сэр Томас Грэм.

Снова заиграла труба; красномундирники покидали лагерь — они сделали свою работу. Кому-то помогали товарищи. Пушки форта умолкли — наверное, потому, что пушкари наблюдали за взрывами на протоке. Горящие куски дерева взлетели в воздух, новые столбы огня пробили ночь, и еще одна пушка взорвалась. Шарп споткнулся о качающийся на воде полузатопленный труп француза.

— Проверить состав! — крикнул майор Гоуг. — Пересчитать возвращающихся!

— Один, два, три. — Прапорщик Кеог прошел вдоль борта, считая по головам карабкающихся на борт солдат. Матрос вставил на место вырванное французами весло. Со стороны болот затрещали мушкеты, и красномундирник из 87-го упал лицом в грязь. — Поднимите его! — крикнул Кеог. — Шесть, семь, восемь… где твой мушкет, паршивец?

Гемпширцы забирались в другую шаланду. Генерал Грэм с двумя адъютантами и командой саперов ждал, когда все поднимутся на борт. Плоты напоминали ад. О том, что они покинут протоку, можно было не беспокоиться. Клубы дыма поднимались в ночное небо на сотни футов, но огонь был еще силен и освещал болото. Стрелки форта Сан-Луис, должно быть, увидели, что на берегу протоки собираются красные мундиры, потому что пушки заговорили снова. Били как снарядами, так и ядрами. Один снаряд взорвался на дальнем берегу, другой угодил в воду. Ядро прошило строй гемпширцев.

— Все сюда! — крикнул Кеог.

— Сэр Томас! — завопил майор Гоуг.

Разорвавшийся снаряд раскидал грязь, камыши и брошенные французские мушкеты. С ближайшего плота бахнула старая пушка, и Шарп увидел, как ядро запрыгало по воде.

— Сэр Томас! — снова закричал майор Гоуг, но генерал дождался, пока все солдаты взойдут на борт, и только после этого сам залез в шаланду.

Снаряд взорвался всего в нескольких шагах позади него, но осколки каким-то чудом просвистели мимо генерала. Матросы оттолкнули лодку от берега, и отлив подхватил их и понес к бухте. Плоты теперь напоминали огромное пышущее зарево под клубящимися тучами дыма. Отраженное пламя запрыгало по воде и разлетелось — ядро взметнуло огромный столб брызг, и солдаты в двух лодках с северного берега промокли насквозь. Пятая шаланда была на середине протоки, и матросы налегали на весла, чтобы поскорее покинуть опасный район.

— Гребите! — скомандовал офицер в лодке Шарпа. — Гребите!

Три пушки выстрелили одновременно из форта Сан-Луис, и Шарп услышал шум ядра над головой. С болота снова ударили мушкеты, и кое-кто из красномундирников опустился на колено, чтобы ответить.

— Не стрелять! — закричал Гоуг.

— Гребите!

— Не такого отхода я ожидал, — сказал сэр Томас. Снаряд с отчаянно вертящимся огненным хвостом запала бухнулся в протоку. — Это вы, Шарп?

— Да, сэр.

— Да вы же промокли насквозь!

— Упал в воду, сэр.

— Так и простудиться недолго! Раздевайтесь. Возьмите мой плащ. Как ваша голова? Я и забыл, что вы ранены. Не следовало мне вас приглашать.

Пушки грохнули два раза, потом отметились еще две из форта Сан-Хосе на севере, но каждый взмах огромных весел уносил шаланды прочь от огня в темноту бухты. В трюмах стонали раненые. Другие возбужденно обсуждали перипетии боя. Гоуг не возражал.

— Какой итог, Хью? — спросил сэр Томас ирландца.

— Трое убитых, сэр, — ответил Гоуг, — и восемь раненых.

— Но мы хорошо поработали, — сказал сэр Томас. — Отличная ночная вылазка.

Флот был теперь в безопасности, и сэр Томас мог, как только испанцы будут наконец готовы, вести свою маленькую армию на юг.

Жилье сэра Томаса Грэма в Сан-Фернандо отличалось простотой и скромностью. Под свои нужды генерал реквизировал лодочную мастерскую с побеленными каменными стенами, которую обставил кроватью, столом и четырьмя стульями. Промокшую одежду Шарпа разложили сушиться перед огромным камином. Там же он поставил и винтовку, вытащив предварительно замок, чтобы тепло дошло до пружины. Сам капитан закутался в рубашку и плащ, которые одолжил ему, невзирая на возражения, генерал Грэм. Сэр Томас тем временем диктовал рапорт.

— Скоро завтрак, — сказал он между предложениями.

— Умираю с голоду, — заметил лорд Уильям Рассел.

— Будь умницей, Уилли, посмотри, как там у них дела, — попросил генерал.

Участвовавшие в ночной вылазке солдаты уже удостоились самых высших похвал, и теперь очередь дошла до офицеров.

Рассвет высветил холмы, но зарево над горящими плотами еще пылало над темными болотами. Клубы дыма были, наверное, видны даже в Севилье — за шестьдесят миль от Кадиса.

— Упомянуть ваше имя, Шарп? — спросил сэр Томас.

— Нет, сэр, — ответил Шарп. — Я же ничего не сделал, сэр.

Сэр Томас внимательно посмотрел на капитана:

— Как скажете, Шарп. Так о какой услуге вы хотели меня просить?

— Дайте мне дюжину снарядов, сэр. Двенадцатифунтовых, если есть, но подойдут и девятифунтовые.

— У меня они есть. По крайней мере, есть у майора Дункана. Что случилось с вашим мундиром? Сабля?

— Штык, сэр.

— Заштопают, пока будем завтракать. Двенадцать снарядов? А зачем?

Шарп колебался:

— Думаю, вам лучше не знать, сэр.

Сэр Томас фыркнул.

— Допишите сами, Фаулер, — сказал он писарю и жестом показал, что тот может быть свободен.

Подождав, пока писарь выйдет, генерал подошел к огню и протянул руки.

— Дайте-ка я угадаю, Шарп. Если получится. Попали вы сюда случайно, отбились от своего батальона, и вдруг я получаю приказ оставить вас здесь. И в то же время жителей Кадиса будоражит любовное послание Генри Уэлсли. Нет ли связи между двумя этими событиями?

— Есть, сэр.

— Значит, имеются и другие письма? — спросил сэр Томас.

— Да, сэр. И не одно.

— И чего хочет от вас посол? Найти их?

— Он хочет их выкупить, а если не получится — выкрасть.

— Выкрасть? — Сэр Томас скептически посмотрел на Шарпа. — У вас есть опыт в подобных делах?

— Небольшой, сэр, — ответил Шарп и после короткой паузы понял, что генерал желает знать больше. — В Лондоне, когда я был еще мальчишкой, тогда и научился кой-чему.

Сэр Томас засмеялся:

— Однажды в Лондоне меня остановил грабитель. Я сбил его с ног. Это, случайно, были не вы?

— Нет, сэр.

— Значит, Генри хочет, чтобы вы украли письма, и вам нужна дюжина снарядов? Объясните мне, Шарп, зачем.

— Затем, сэр, что, если письма не удастся украсть, их надо уничтожить.

— Вы взорвете мои снаряды в Кадисе?

— Надеюсь, нет, сэр, но, возможно, придется.

— И вы ожидаете, испанцы поверят, что это французская мортира?

— Надеюсь, испанцы и сами не будут знать, чему верить, сэр.

— Они не дураки, Шарп. Возможно, доны и не слишком горят желанием помогать нам, но они не дураки. Если узнают, что вы взрываете снаряды в Кадисе, бросят вас в самую мерзкую тюрьму. Вы и моргнуть не успеете.

— Поэтому, сэр, вам лучше ничего не знать.

— Завтрак готов, — объявил лорд Уильям Рассел, врываясь в комнату. — Бифштекс, жареная печенка и свежие яйца, сэр. Ну, почти свежие.

— Полагаю, вы хотите, чтобы вещи доставили в посольство? — Сэр Томас продолжал разговор с Шарпом, не обращая внимания на лорда Уильяма.

— Если это возможно, сэр, и отправьте их на адрес лорда Памфри.

Сэр Томас заворчал.

— Подойдите и сядьте, Шарп. Вы неравнодушны к жареной печенке?

— Да, сэр.

— Я упакую вещи и доставлю их сегодня, — сказал сэр Томас и бросил на лорда Уильяма укоризненный взгляд. — Не надо быть таким любопытным, Уилли. Мы с мистером Шарпом обсуждаем секретные дела.

— Я могу быть нем как могила, — заверил его лорд Уильям.

— Можешь, — согласился сэр Томас, — но крайне редко бываешь.

Мундир Шарпа унесли, чтобы починить, и Шарп сел за завтрак из бифштекса, печенки, почек, ветчины, жареных яиц, хлеба, масла и крепкого кофе. Он наслаждался едой, и даже отсутствие одежды не мешало аппетиту. Где-то на середине завтрака ему пришло в голову, что один из сидящих за столом сын герцога, а другой — богатый шотландский землевладелец. Тем не менее он чувствовал себя на удивление комфортно. Лорд Уильям оказался человеком бесхитростным и прямодушным, а что касается сэра Томаса, то с первого взгляда было видно, что он просто любит солдат.

— Никогда не думал, что стану солдатом, — признался генерал Шарпу.

— Почему нет, сэр?

— Потому что я был счастлив, Шарп, очень счастлив. Я охотился, путешествовал, читал, играл в крикет, и у меня была лучшая на всем свете жена. Потом моя Мэри умерла. Какое-то время я горевал, затем понял, что французы — само зло. Они восхваляют свободу и равенство, но кто они на самом деле? Бесчеловечные варвары, дикари. Я осознал, что мой долг состоит в том, чтобы сражаться с ними. Поэтому и надел форму. Мне было сорок шесть лет, когда я впервые облачился в красный мундир, и это произошло семнадцать лет назад. Должен сказать, что в целом это были счастливые годы.

— Сэр Томас, — заметил лорд Уильям, терзая тупым ножом хлеб, — не просто надел мундир. Он за свой счет снарядил 90-й пехотный полк.

— Недешево обошлось, черт возьми! — сказал сэр Томас. — Одни только кивера стоили мне четыреста тридцать шесть фунтов шестнадцать шиллингов и четыре пенса. Меня до сих пор гложет любопытство, откуда взялись эти четыре пенса. И вот я здесь, Шарп, все еще воюю с французами. Ну как, наелись?

— Да, сэр. Спасибо, сэр.

Сэр Томас решил прогуляться с Шарпом к конюшне. Они уже дошли до места, когда генерал остановил капитана:

— Играете в крикет, а, Шарп?

— Играли в Шорнклифе, сэр, — осторожно ответил Шарп, имея в виду учебный лагерь, где готовились стрелки.

— Мне нужны партнеры, — сказал генерал и, подумав о чем-то, нахмурился. — Генри Уэлсли чертов болван, — сказал он, неожиданно меняя тему, — но славный парень. Понимаете, что я имею в виду?

— Думаю, да, сэр.

— Он очень хороший человек. И с испанцами дела ведет как надо. А с ними бывает ох как трудно. Порой просто бесишься — обещают целый мир, а подадут — и смотреть не на что. Но Уэлсли терпения хватает. Так что разумные испанцы знают, что могут ему доверять. Он хороший дипломат и нужен нам как посол.

— Он мне нравится, сэр.

— А вот с той женщиной сглупил. Выставил себя полным идиотом. У нее есть письма?

— Думаю, есть, сэр.

— И вы ищете ее?

— Да, сэр.

— Вы ведь не собираетесь взорвать ее моими снарядами?

— Нет, сэр.

— Надеюсь, что нет, потому что она весьма милая особа. Я как-то видел ее с ним, и Генри выглядел как тот кот, что нашел банку сметаны. И у нее тоже вид был счастливый. Не ожидал, что она его предаст.

— Лорд Памфри говорит, что это дело рук ее сутенера, сэр.

— А вы как думаете?

— Думаю, она увидела золото, сэр.

— Все дело в том, что Генри Уэлсли, — сэр Томас явно проигнорировал последние слова Шарпа, — из тех мужчин, которые все прощают. Я бы не удивился, узнав, что он все еще питает к ней нежные чувства. А, ладно, я просто несу вздор. Рад был, мистер Шарп, что вы оказались вчера в нашей компании. Если быстро управитесь со своим делом, надеюсь, мы сыграем парочку партий, а? Мой писарь — знатный боулер, но бедняга вывихнул лодыжку. И надеюсь, вы окажете мне честь отплыть с нами на юг? Погонять шары с маршалом Виктором, а?

— Я бы с удовольствием, сэр, — ответил Шарп, понимая, что этого никогда не случится.

Оставалось найти Харпера и других стрелков. В Сан-Фернандо капитан обнаружил подходящую лавку и на деньги посольства купил своим людям цивильную одежду. Все переоделись и отправились в город, над которым еще висело громадное черное облако от горящих плотов.

После полудня дым еще не рассеялся. Двенадцать снарядов, замаскированные под капустные кочаны, прибыли в посольство.

Глава шестая

Следующие три дня оказались небогатыми на события. Восточный ветер принес непрекращающиеся февральские дожди, которые и потушили горящие плоты, но дым все еще висел над болотами Трокадеро и полз через болото к городу. Лорд Памфри ждал сообщения от владельца писем, кем бы он ни был, а посол с ужасом думал о следующем выпуске «Эль-Коррео де Кадис».

— Теперь газета редко выходит, — сообщил послу Джеймс Дафф, британский консул в Кадисе.

Дафф жил в Испании почти пятьдесят лет и более тридцати из них исполнял обязанности консула. Некоторые считали Даффа бо́льшим испанцем, чем сами испанцы, и даже во время войны Испании с Англией его не притесняли и позволяли продолжать винный бизнес. Теперь, когда посольство переехало в поисках убежища в Кадис, присутствие консула в городе перестало быть необходимостью, но Генри Уэлсли ценил мудрость этого пожилого человека и его советы.

— Думаю, Нуну изо всех сил старается выжить, — сказал Дафф о хозяине газеты. — Сейчас у него нет читателей за пределами города, да и что он может напечатать? Новости о кортесах? О том, что там происходит, все узнают еще до того, как Нуньес пустит это в печать. Ему остались только слухи из Мадрида, вранье из Парижа и списки прибывающих и отплывающих судов.

— И он не возьмет от нас денег? — спросил Уэлсли.

— Ни пенни, — сказал Дафф.

Худощавый, сухонький, элегантный и проницательный человек, консул навещал посла в основном по утрам, неизменно благодаря Генри Уэлсли за качественный херес, который сам же и поставлял в посольство, хотя в последнее время в связи с оккупацией Францией Андалузии поставки заметно сократились.

— Я подозреваю, что он на кого-то работает, — продолжал Дафф.

— Вы сделали ему щедрое предложение? — спросил посол.

— Как вы и просили, ваше превосходительство. — Дафф посетил издателя от имени Уэлсли и предложил ему наличные деньги за отказ от дальнейшей публикации писем. Предложение было отвергнуто, и тогда консул сделал поразительно щедрое и недвусмысленное предложение насчет самой газеты. — Я назвал ему цену, в десятки раз превышающую стоимость здания, типографии и бизнеса, и он отказался. Уверен, Нуньес и хотел бы согласиться, но его сильно напугали. Думаю, он не продаст потому, что боится за свою жизнь.

— И будет печатать письма?

Дафф пожал плечами, как будто не знал, что ответить.

— Простите, Дафф, что поставил вас в неловкое положение. Это все исключительно по моей глупости.

Дафф снова пожал плечами. Он никогда не был женат и не питал сочувствия к мужчинам, совершающим идиотские выходки ради женщины.

— Итак, остается только надеяться, — продолжил посол, — что лорду Памфри повезет больше.

— Его светлость может преуспеть, — согласился Дафф, — но они сделают копии и все равно опубликуют их. На честь этих людей полагаться нельзя, ваше превосходительство. Ставки слишком высоки.

— Боже милостивый… — Генри Уэлсли потер глаза и развернулся в кресле, чтобы посмотреть на непрекращающийся дождь в маленьком саду посольства.

— По крайней мере, — добавил Дафф, — потом у вас будут оригиналы и возможность доказать, что в газете их изменили.

Генри Уэлсли вздрогнул. Да, он смог бы доказать подлог, но избежать позора того, что скрывалось за подлогом, не удастся.

— Кто они? — сердито спросил он.

— Подозреваю, что им платит Карденас, — спокойно сказал консул. — Я чувствую, что за всем стоит адмирал, а он, боюсь, человек безжалостный и целеустремленный. Полагаю, — он помедлил, слегка нахмурившись, — вы подумали о более решительных действиях с целью недопущения публикации?

Уэлсли помолчал несколько секунд, затем кивнул:

— Да, Дафф, думал. Но если я и решусь на это, то с большим нежеланием.

— Ваше нежелание вполне понятно и обоснованно. Я заметил, что вокруг дома Нуньеса появились усиленные испанские патрули. Боюсь, адмиралу Карденасу удалось склонить регентство в свою пользу и за газетой присматривают.

— Вы могли бы поговорить с Карденасом, — предложил Уэлсли.

— Могу, — согласился Дафф. — И он будет вежлив, угостит меня отличным хересом и объявит, что ничего не знает об этом деле.

Уэлсли промолчал. Да и что тут скажешь? Лицо его выражало отчаяние.

— Нам остается лишь надеяться, — продолжал Дафф, — что сэру Томасу Грэму удастся прорвать осаду. Такая победа собьет с толку противников британского альянса. Проблема, разумеется, не в сэре Томасе, а в Лапене.

— Лапена, — угрюмо повторил Уэлсли.

Лапена был испанским генералом, чьи войска отправлялись с британцами на юг.

— У него больше солдат, чем у сэра Томаса, — тем же сухим, бесстрастным и безжалостным голосом продолжал Дафф, — поэтому командовать будет он. Если он не отдаст приказ, испанцы драться не станут. А Лапена, ваше превосходительство, очень робок. Мы не имеем права надеяться, что сэр Томас сможет воодушевить его на подвиг. — Дафф поднял стакан с хересом на свет. — Это урожай третьего года?

— Да.

— Прекрасно, — кивнул консул.

Он поднялся и, опираясь на трость, подошел к столу с инкрустированной шахматной доской. Несколько секунд старик смотрел на фигуры, потом передвинул белого слона и взял ладью:

— Боюсь, вам шах, ваше превосходительство. Не сомневаюсь, что к завтрашнему дню вы придумаете, чем меня озадачить.

Посол любезно проводил Даффа к ожидавшему во дворе паланкину.

— Если они опубликуют письма, — сказал Уэлсли, держа зонт над головой консула, — мне придется уйти в отставку.

— Уверен, до этого не дойдет, — неубедительно ответил Дафф.

— Но если дойдет, Дафф, вам придется разделить со мной эту ношу, пока не назначат преемника.

— Я молюсь, чтобы вы остались на службе, ваше превосходительство.

— Как и я, Дафф, как и я.

На четвертый день после уничтожения плотов на молитвы посла пришел своего рода ответ. Шарп был в конюшнях, где пытался занять своих солдат починкой крыши. Стрелки ненавидели такого рода работу, но любая работа все же лучше пьянства. Слуга лорда Памфри застал Шарпа за передачей черепицы стрелку Слэттери.

— Его светлость просят вас прийти, сэр, — сказал слуга, с отвращением рассматривая грязные рейтузы Шарпа. — Как можно скорее, сэр, — добавил он.

Шарп надел старый черный сюртук капитана Пламмера, накинул плащ и последовал за слугой через лабиринт городских улочек. Он нашел лорда Памфри на среднем балконе церкви Сан-Фелипе-Нери. Церковь представляла собой овальную палату с черно-белой мозаикой на полу; под сводчатым потолком располагались три балкона. С потолка свисала огромных размеров люстра, которая сейчас не горела, но была утыкана сталактитами свечей.

Теперь в церкви помещались кортесы, испанский парламент, и публика могла слушать речи депутатов, расположившись на верхнем балконе, известном как раек. Средний балкон предназначался для знати, духовенства и дипломатов; на нижнем собирались семьи депутатов и их друзья.

Огромный алтарь был затянут белой материей с изображением испанского короля, пленника Франции, вместо привычного распятия. Перед замаскированным алтарем стоял длинный стол с двумя трибунами по бокам, за которым восседал президент кортесов. Лицом к нему стояли три ряда кресел для депутатов. Шарп опустился на скамью рядом с лордом Памфри, который слушал выступающего, пронзительным, страстным голосом вещающего о чем-то, несомненно, необыкновенно важном. Однако депутатам речь его почему-то казалась скучной, и они, покидая потихоньку свои кресла, спешили к выходу из церкви.

— Вещает, — прошептал Шарпу лорд Памфри, — о той важной роли, которую играет Святой Дух в управлении Испанией.

Какой-то священник повернулся и сердито взглянул на Памфри, который улыбнулся и нежно помахал оскорбленному испанцу ручкой.

— Жаль, — сказал его светлость, — что они замаскировали алтарь, на коем присутствует весьма изощренное изображение Непорочного зачатия. Работа Мурильо. Херувимы восхитительны.

— Херувимы?

— Премилые пухленькие создания, — сказал лорд Памфри, откидываясь назад.

От него исходил аромат розовой воды, а вот от бархатной мушки он, к счастью, отказался.

— Считаю, что херувимы улучшают интерьер церкви, вы согласны?

Священник снова обернулся и потребовал тишины. Лорд Памфри негодующе поднял бровь, взял Шарпа за локоть и повел по балкону, пока они не оказались прямо над алтарем, напротив оставшихся в зале депутатов.

— Второй ряд, — прошептал Памфри, — с правой стороны, пятое кресло. Посмотрите на врага.

Шарп увидел высокого худого мужчину в темно-синей форме. Между колен он зажал трость, и было видно, что ему скучно, так как он откинул голову назад и закрыл глаза. Правой рукой он похлопывал по набалдашнику трости.

— Адмирал маркиз де Карденас.

— Враг?

— Он так и не простил нам Трафальгар. Мы покалечили его и взяли в плен. За ним хорошо ухаживали в укромном домике в Гемпшире, но он все равно ненавидит нас. По слухам, именно Карденас платит газете, Шарп. У вас есть подзорная труба?

— Оставил в посольстве.

— К счастью, у меня есть все необходимые шпионские принадлежности, — сказал лорд Памфри и протянул Шарпу небольшую трубу, отделанную перламутром. — Посмотрите на мундир адмирала.

Шарп раскрыл трубу, настроил резкость и навел инструмент на синий мундир адмирала:

— Что мне искать?

— Рога, — ответил лорд Памфри.

Шарп сместил трубу вправо и увидел знакомую брошку, приколотую к темному сукну. Знак «Эль-Корнудо». Осмеянная эмблема врага. Он поднял трубу и увидел, что адмирал уже открыл глаза и смотрит прямо на него. Твердое лицо. Волевое, умное и мстительное.

— Что будем делать с адмиралом? — спросил он лорда Памфри.

— Делать? — переспросил Памфри. — Конечно ничего. Он уважаемый человек, депутат, герой Испании и важный союзник, по крайней мере публично. Откровенно говоря, мрачный тип, ненавидит нас и, возможно, ведет переговоры с Бонапартом. Я это подозреваю, но не могу доказать.

— Хотите, чтобы я убил мерзавца?

— Это определенно улучшило бы дипломатические отношения между Британией и Испанией, не правда ли? — спросил Памфри кисло. — Почему я не подумал об этом? Нет, Ричард, я не хочу, чтобы вы убивали этого мерзавца.

Адмирал подозвал слугу и что-то шептал ему, указывая на Шарпа. Слуга поспешно удалился, и Шарп сложил трубу.

— Как вы говорите, его зовут?

— Маркиз де Карденас. У него большое владение в долине Гвадианы.

— Мы знакомы с его матерью, — сказал Шарп, — с этой грязной старой сукой. Готова стелиться перед французами.

— В прямом смысле?

— Нет. Но они не разграбили ее поместье. Когда мы пришли, она позвала их. Хотела сдать нас лягушатникам. Дрянь.

— Сынок весь в мать, тем не менее вам не следует убивать его. Конечно, мы должны сорвать его гнусные планы, но чтобы об этом никто не узнал. Вид у вас неподходящий.

— Чиним крышу конюшни.

— Занятие не для офицера.

— Как и изымать письма у шантажистов, — ответил Шарп, — но я это делаю.

— А, посланник, я полагаю, — пробормотал лорд Памфри, наблюдая за человеком, который вошел на балкон и пробирался к ним украдкой за скамьями. У него был такой же, как и у адмирала, значок.

— Посланник? — спросил Шарп.

— Мне сказали ждать здесь. Нам надо встретиться, чтобы обсудить покупку писем. Я боялся, вы не прибудете вовремя.

Памфри замолчал, так как подошедший посланник наклонился к уху его светлости. Он говорил быстро и так тихо, что Шарп ничего не слышал. Затем направился ко второй двери балкона.

— Напротив церкви есть кофейня, — сообщил лорд Памфри. — Там нас встретит доверенное лицо. Идемте.

Они спустились по лестнице за посланником на первый этаж и вошли в переднюю, где их ждал адмирал. Маркиз де Карденас был очень высок и худ, с черной деревянной ногой. Он опирался на эбеновую трость. Лорд Памфри отвесил ему низкий и изысканный поклон, на который адмирал ответил холодным кивком, после чего повернулся и захромал обратно в церковь.

— Этот мерзавец и не думает прятаться, — заметил Шарп.

— Он победил, Шарп, — ответил лорд Памфри. — Он победил и торжествует.

Ветер бесновался на узкой улице, норовя сорвать шляпу с головы лорда Памфри, торопившегося поскорее перейти улицу. Зал кофейни вмещал с дюжину столиков, большинство которых были заняты говорившими одновременно мужчинами. Они кричали, не слушали друг друга и отчаянно жестикулировали. Один из них, желая подчеркнуть обоснованность своих аргументов, разорвал на кусочки газету, разбросал ее на столе и, довольный, откинулся на спинку стула.

— Депутаты кортесов, — объяснил лорд Памфри.

Он огляделся, но не увидел никого, кто мог бы их ждать, и направился через гудящую толпу к пустому столику в глубине кофейни.

— Возьмите другой стул, милорд, — сказал Шарп.

— Вы такой разборчивый?

— Мне надо видеть дверь.

Лорд Памфри послушно подвинулся, и Шарп сел, прислонившись спиной к стене. Девушка приняла заказ на кофе, и Памфри обернулся к посетителям, спорившим в облаке сигарного дыма.

— Большинство адвокаты, — сказал он.

— Адвокаты?

— Среди депутатов много адвокатов. — Памфри потер худое лицо. — Рабы, либералы и адвокаты.

— Рабы?

Лорд Памфри картинно поежился и плотнее укутался в плащ.

— В кортесах, можно сказать, две фракции. Одна — традиционалисты. В нее входят монархисты, церковники и приверженцы старины. Их называют serviles. Оскорбительное прозвище, как у нас тори. Serviles означает рабы, они хотят вернуть короля и восстановить величие церкви. Это фракция землевладельцев, знати и аристократии. — Он снова поежился. — Serviles противостоят liberales. Их называют так за постоянные разговоры о свободе. Либералы желают видеть Испанию страной, в которой мнение людей весомее декретов тиранической церкви и прихотей деспотичного короля. Правительство его величества не имеет официальной точки зрения по поводу этих дискуссий. Мы просто хотим, чтобы испанское правительство продолжало войну против Наполеона.

Шарп презрительно хмыкнул.

— Вы, естественно, на стороне serviles? Ну конечно.

— Как ни странно, нет. Если мы кого и поддерживаем, то liberales, разумеется при том условии, что они, упаси господи, не собираются экспортировать в Британию свои самые безумные идеи. Впрочем, нас устроит любая партия — лишь бы продолжала войну с Наполеоном.

— Так в чем проблема?

— Проблема в том, Шарп, что обе фракции не питают к нам теплых чувств. Как среди одних, так и среди других есть люди, которые искренне верят, что самый опасный враг Испании — не Франция, а Британия. Их вождь, конечно же, адмирал Карденас. Он, понятное дело, servil, но если ему удастся запугать достаточное число liberales и заставить их поверить, что мы собираемся захватить Кадис, то он добьется своего. Адмирал хочет, чтобы Испанией правил король-католик, а он сам выступал при нем в качестве главного советника. Добиться этого он может, заключив мир с Францией. И где тогда будем все мы? — Лорд Памфри пожал плечами. — А теперь скажите, зачем грозный и неустрашимый сэр Томас Грэм прислал мне в подарок артиллерийские снаряды? Не хочу показаться неблагодарным, вовсе нет, но все же любопытно. Боже милостивый! Что вы делаете?

Вопрос был вызван внезапным появлением пистолета, который Шарп положил на стол. Памфри уже открыл рот, дабы выразить свой протест в более решительной форме, но заметил, что Шарп смотрит ему за спину. Он обернулся и увидел направляющегося к их столику высокого мужчину в черном плаще. Вытянутое лицо с впалыми щеками показалось Шарпу знакомым.

Незнакомец взял стул за соседним столиком, развернул его и сел между Шарпом и Памфри. Взглянув на пистолет, он пожал плечами и жестом подозвал подавальщицу.

— Vino tinto, por favor, — резко бросил он и, перейдя на английский, добавил: — Я пришел не воевать, поэтому можете убрать оружие.

Шарп повернул пистолет таким образом, что дуло теперь смотрело прямо на незнакомца. Тот снял мокрый плащ, под которым обнаружилось платье священника.

— Я — отец Сальвадор Монсени, — обратился он к лорду Памфри. — И меня просили провести с вами переговоры.

— Кто просил? — осведомился лорд Памфри.

— Вы же не думаете, милорд, что я открою вам имена.

Священник снова посмотрел на пистолет, и Шарп вспомнил, где видел этого человека. Это был тот самый священник, который прогнал его от дома Нуньеса.

— У меня нет личной заинтересованности в этом деле, — продолжал отец Монсени, — но люди, попросившие меня говорить от их имени, полагают, что выбор священника в качестве посредника укрепит ваше доверие.

— Да спрячьте вы пистолет, Шарп, — сказал лорд Памфри. — Только пугаете адвокатов. Они могут принять вас за своего клиента.

Он подождал, пока Шарп спрячет пистолет под плащом.

— Вы прекрасно говорите по-английски, святой отец.

— У меня способности к языкам, — скромно ответил Монсени. — В детстве я разговаривал на французском и каталанском, затем выучил английский и испанский.

— Французский и каталанский? Вы с пограничья?

— Я каталонец. — Отец Монсени подождал, пока на стол поставят кофе и бутылку красного вина. — Сумма, которую мне предложено назвать, составляет три тысячи золотых гиней.

— Вы уполномочены вести переговоры? — спросил лорд Памфри.

Монсени промолчал. Вместо ответа он взял из миски немного сахара и опустил в вино.

— Три тысячи гиней — это смешно, — покачал головой Памфри. — Цена непомерная. Посольство и правительство его величества готовы заплатить только шестьсот.

Отец Монсени слегка покачал головой, давая понять, что контрпредложение звучит абсурдно, потом взял пустой стакан с соседнего стола и налил Шарпу вина.

— А кто вы?

— Я присматриваю за ним. — Шарп кивнул в сторону лорда Памфри и пожалел об этом, потому что голову пронзила боль.

Монсени посмотрел на повязку на голове Шарпа и удивленно поднял бровь.

— Вам дали раненого? — спросил он лорда Памфри.

— Дали, что есть, — объяснил Памфри, как бы извиняясь за Шарпа.

— Защита вам вряд ли потребуется, милорд.

— Вы забываете, что последнего, кто вел переговоры о письмах, убили, — напомнил Памфри.

— Весьма прискорбное происшествие, — сурово ответил священник, — но меня уверили, что в том была его вина. Ваш посланник пытался силой отобрать письма. Я уполномочен принять две тысячи гиней.

— Одна тысяча, — вставил Памфри, — с условием, что никаких публикаций в «Эль-Коррео» больше не будет.

Монсени налил себе еще вина.

— Мои хозяева готовы использовать свое влияние на газету, но это будет стоить вам две тысячи гиней.

— Увы, — печально вздохнул лорд Памфри, — в сейфе посольства осталось только тысяча пятьсот гиней.

— Тысяча пятьсот, — повторил Монсени, делая вид, что обдумывает предложение.

— За такую сумму, святой отец, ваши хозяева должны отдать нам все письма и гарантировать прекращение публикаций.

— Думаю, это вполне приемлемо, — согласился священник. Он сдержанно улыбнулся, выказывая удовлетворение исходом переговоров, и откинулся на спинку стула. — Позвольте дать вам совет, воспользовавшись которым вы могли бы сохранить деньги.

— Был бы весьма признателен, — с преувеличенной вежливостью ответил Памфри.

— Ваша армия ведь вот-вот отплывет, да? Вы высадите свои войска где-то на юге и пойдете на север, чтобы драться с маршалом Виктором. Полагаете, он этого не знает? Как вы думаете, что произойдет?

— Мы победим, — проворчал Шарп.

Священник не обратил на него никакого внимания.

— Что есть у Лапены? Восемь тысяч солдат? Девять? А ваш генерал Грэм, сколько он соберет? Три или четыре тысячи? Естественно, командующим назначат Лапену, а его репутация известна — баба. У маршала Виктора солдат столько же, а возможно, и больше, и Лапена испугается. Испугается, запаникует, и маршал Виктор разобьет его. Сил для защиты города у вас почти не останется, и французы пойдут на штурм. Потери будут большие, но к лету Кадис станет французским. И кому тогда нужны эти письма?

— В таком случае, — сказал лорд Памфри, — почему бы просто не отдать их нам?

— Полторы тысячи гиней, милорд. Мне поручено передать, что вы должны лично принести деньги. Можете взять двух человек, не больше. Посольство получит записку, в которой будет указано, где именно произойдет обмен. Можете ждать ее после сегодняшних oraciones.

Монсени допил вино, поднялся и бросил на стол доллар.

— Ну вот, я свои обязанности выполнил. — Он коротко кивнул, повернулся и вышел.

Шарп покрутил монету:

— Что ж, хотя бы за вино заплатил.

— Ждать известий после вечерних молитв, — нахмурился лорд Памфри. — Если я правильно понимаю, деньги они хотят получить сегодня?

— Конечно. Насчет этого ему можно верить. Но больше ни в чем.

— Больше ни в чем?

— Я его видел. Приходил в газету. Он замешан в этом деле по горло и не собирается возвращать письма. Заберет деньги и сбежит.

Памфри помешал кофе.

— Полагаю, вы ошибаетесь. Письма — обесценивающийся капитал.

— Это что еще, черт возьми, значит?

— Это значит, Шарп, что он прав. Командовать армией будет Лапена. Знаете, как его называют испанцы? Донья Манолито. Леди Манолито. Монсени правильно сказал — баба. Виктор его раздавит.

— Сэр Томас тоже хорош, — возразил Шарп.

— Возможно. Однако во главе армии будет Донья Манолито, а не сэр Томас, и если маршал Виктор разобьет Донью Манолито, то Кадис падет. И когда это произойдет, лондонские политики затопчут друг друга, спеша в зал переговоров. Война стоит денег, Шарп, а половина членов парламента уже сейчас считает, что ее не выиграть. И если Испания падет, на что надеяться?

— На лорда Веллингтона.

— Который едва держится за кусочек Португалии, тогда как Наполеон расселся на всей Европе. Если мы потеряем Кадис, Британия заключит мир. Если нет, то, когда Виктор разобьет Донью Манолито, испанцы не станут ждать падения Кадиса. Они начнут переговоры и сдадут город, чтобы избежать грабежей. А когда они сдадутся, письма не будут стоить ни единого пенни. Вот что я имею в виду, говоря об обесценивающемся капитале. Адмирал, если за этим стоит он, лучше возьмет сейчас деньги, чем оставит себе письма, которые через месяц упадут в цене. Поэтому да, переговоры они ведут честно.

Лорд Памфри добавил несколько мелких монет к доллару священника и поднялся.

— Нам нужно идти в посольство, Ричард.

— Он лжет, — предупредил Шарп.

Лорд Памфри вздохнул:

— В дипломатии, Шарп, мы исходим из того, что все и всегда врут. Только так чего-то и добиваемся. Наши враги ожидают, что французы возьмут Кадис в течение нескольких недель, поэтому хотят получить деньги сейчас. Потом никто никаких денег уже не даст. Как говорится, суши сено, пока солнце в небе. Все просто.

Дождь усилился, ветер крепчал, раскачивая вывески над лавками, а потом над материком прокатился раскат грома — жуткий звук, напоминающий грохот тяжелой артиллерии. Шарп следовал за Памфри по лабиринту узких улочек. Они уже прошли под аркой, которую охранял отряд утомленных службой испанских солдат, и поспешили через двор посольства, когда сверху донесся голос:

— Пампс! Поднимайтесь сюда!

Шарп, как и Памфри, посмотрел вверх и увидел посла, высунувшегося из окна сторожевой башни посольства, которая представляла собой скромное пятиэтажное строение на краю конюшенного двора.

— Поднимайтесь, — снова позвал Генри Уэлсли, — и вы тоже, мистер Шарп! Давайте!

Судя по голосу, он был сильно возбужден.

Ступив на площадку под крышей, Шарп увидел, что здесь обосновался бригадир Мун — стул, скамейка для ног, возле стула подзорная труба. На маленьком столе — бутылка рома, а под ним ночной горшок. От непогоды помещение защитили окнами. С первого взгляда было ясно, что выбрал это гнездо сам Мун. Теперь он стоял, опираясь на костыли, и вместе с послом смотрел на восток.

— Корабли! — приветствовал Генри Уэлсли Шарпа и лорда Памфри.

Целая флотилия небольших судов пробивалась сквозь пенные волны в широкую гавань бухты Кадиса. Шарпу они показались довольно странными. На каждом — одна мачта и один гигантский парус. Паруса — клином, сужающиеся кверху и широкие в основании.

— Фелюги, — пояснил посол. — Спьяну и не выговоришь.

Французские мортиры пытались потопить суденышки, впрочем без особого успеха. Ветер и дождь заглушали пальбу. Шарп видел клубы дыма у фортов Матагорда и Сан-Хосе, но из-за сильного волнения в бухте не мог разглядеть, куда падают снаряды. Фелюги устремились к южной оконечности бухты, где, не боясь мортир, стояли остальные корабли. Шторм тоже уходил на юг, и фелюги преследовали порывистый ветер и дождь. Далеко, на северном побережье, с треском полыхнула молния.

— Испанцы держат слово! — воскликнул Генри Уэлсли. — Эти корабли пришли с Балеарских островов! Несколько дней на погрузку, и армия может отправляться. — Радостно-возбужденный, он походил на человека, твердо верящего, что все его неприятности вот-вот закончатся. Если объединенная британо-испанская армия сумеет уничтожить осадные укрепления французов и отбросить войска маршала Виктора от Кадиса, его политические враги будут раздавлены. Кортесы и испанская столица смогут вернуться в отвоеванную Севилью, и в воздухе снова будет витать подзабытый запах победы. Посол повернулся к Шарпу. — Наш план таков: Лапена и сэр Томас соединяются с частями из Гибралтара, идут маршем на север, бьют Виктору в тыл и прогоняют его из Андалузии.

— Вообще-то, это секрет, — проворчал бригадир.

— Для кого секрет, — с кислой гримасой ответил лорд Памфри, — а мне о нем рассказал священник.

Посол встревожился:

— Священник?

— Который, похоже, нисколько не сомневается, что маршал Виктор в курсе всех наших планов по наступлению на его позиции.

— Конечно, он знает о них, черт возьми, — вмешался бригадир. — Виктор, может, и начинал карьеру трубачом, но считать корабли дело нехитрое, так ведь? Зачем еще собирать флот, как не для переброски войск?

Он отвернулся к окну — понаблюдать за фелюгами, которые уже вышли из зоны досягаемости мортир.

— Ваше превосходительство, нам нужно посоветоваться, — сказал лорд Памфри. — У меня есть для вас предложение.

Посол бросил взгляд на бригадира, которого, похоже, интересовали только фелюги.

— Полезное предложение?

— В высшей степени, ваше превосходительство.

— Конечно, — сказал Генри Уэлсли и направился к лестнице.

— Пойдемте, Шарп, — тоном, не терпящим возражений, бросил лорд Памфри, но, как только Шарп двинулся за его светлостью, бригадир щелкнул пальцами.

— Останьтесь, Шарп, — приказал Мун.

— Я сейчас, — сказал стрелок Памфри и повернулся к бригадиру. — Сэр?

— Какого черта вы здесь делаете?

— Я помогаю послу, сэр.

— «Помогаю послу, сэр», — передразнил Мун Шарпа. — И потому остались? Вы же должны были отплыть в Лиссабон.

— А вы нет, сэр? — спросил Шарп.

— Сломанные кости лучше заживают на суше, — ответил бригадир, — так мне сказал врач. Вполне разумно, если подумать. На корабле-то ведь все шатается, что не способствует срастанию костей, не правда ли? — пробормотал он, усаживаясь в кресло. — Мне нравится здесь. Многое видно. — Он похлопал по подзорной трубе.

— Женщины, сэр? — спросил Шарп.

Другой причины, которая заставила бы человека со сломанной ногой лезть на самый верх башни, он придумать не мог.

— Думайте, что говорите, Шарп, — оборвал его Мун, — и объясните мне, почему вы все еще здесь.

— Потому что посол попросил меня остаться, сэр, и помочь ему.

— Вы в рядовых наглости научились, Шарп? Или это у вас врожденное?

— Когда был сержантом, сэр.

— Сержантом?

— Приходится много общаться с офицерами, сэр. День за днем.

— И вы невысокого мнения об офицерах?

Шарп не ответил. Вместо этого он посмотрел на фелюги, которые становились против ветра и бросали якорь. Маленькие злые волны с пенными шапками бесновались в бухте.

— Простите, сэр?

— Это как-то связано с той женщиной? — требовательно спросил Мун.

— Какой женщиной, сэр? — обернулся Шарп.

— Я читаю газеты, капитан. Что вы с ним задумали? С этим педиком?

— Педиком, сэр?

— С Памфри, идиот. Или ты не заметил?

Вопрос прозвучал с нескрываемой издевкой.

— Заметил, сэр.

— Потому что, если ты уж очень им увлекся, — ухмыльнулся бригадир, — то у тебя есть соперник. — Возмущенное выражение на лице стрелка еще больше позабавило Муна. — Я все замечаю, Шарп. Я солдат. Знаешь, кто навещает твоего дружка? — Он махнул рукой в сторону зданий посольства, расположенных вокруг пары дворов и сада. Бригадир указал на дом в маленьком дворе. — Посол, Шарп, вот кто! Прокрадывается к этому хлыщу. Ну и что ты об этом думаешь?

— Думаю, лорд Памфри — советник посла, сэр.

— И что же за советы надо давать по ночам?

— Не знаю, сэр. Разрешите идти?

— Иди, — ухмыльнулся Мун.

Шарп спустился по лестнице и прошел в кабинет посла, где обнаружил Генри Уэлсли, смотревшего в сад на разразившийся дождь. Лорд Памфри стоял спиной к огню.

— Капитан Шарп считает, что отец Монсени лжет, — говорил Памфри послу, когда вошел Шарп.

— Это правда, Шарп? — не оборачиваясь, спросил Уэлсли.

— Не верьте ему, сэр.

— Человеку в сутане?

— Мы даже не знаем, действительно ли он священник. И я видел его в типографии.

— Кем бы он ни был, — нахмурился лорд Памфри, — мы должны с ним договориться.

— Тысяча восемьсот гиней! — проговорил посол, сидя за столом. — Боже всемогущий.

Потрясенный, он не заметил, как Шарп бросил взгляд на лорда Памфри.

Памфри, чья нечистоплотность вскрылась совершенно случайным образом, изображал полнейшую невинность.

— Полагаю, ваше превосходительство, что испанцы увидели прибывающие корабли раньше нас. Они пришли к выводу, что мы отправимся в поход через пару дней. Отсюда следует, что сражение произойдет примерно через две недели, и они абсолютно уверены в победе. Если войска, защищающие Кадис, будут разбиты, письма станут бесполезны. Им лучше получить прибыль сейчас, до того как их активы упадут в цене, и они принимают мое предложение.

— Но все-таки тысяча восемьсот гиней… — сказал Генри Уэлсли.

— Не ваших гиней, — указал Памфри.

— Боже милостивый, Пампс, письма-то мои!

— Опубликовав одно письмо, наши враги, ваше превосходительство, превратили их в инструмент дипломатии, следовательно мы вправе использовать фонды его величества, дабы их нейтрализовать. — Лорд Памфри изящно взмахнул правой рукой. — Я потеряю эти деньги, сэр, в счетах. Это нетрудно.

— Нетрудно! — горько усмехнулся Генри Уэлсли.

— Финансирование герильерос, — спокойно продолжил лорд Памфри, — покупка информации у агентов, взятки депутатам кортесов. Мы тратим сотни, тысячи гиней на подобные дела, и казначейство даже не проверило расписки. Так что это совсем не трудно, ваше превосходительство.

— Монсени заберет деньги, — упрямо заявил Шарп, — и оставит письма себе.

Дипломаты пропустили его слова мимо ушей.

— Он настаивает, чтобы вы произвели обмен лично? — спросил посол лорда Памфри.

— Думаю, таким образом он дает понять, что насилие не входит в его планы, — сказал лорд Памфри. — Никто не осмелится убить дипломата его величества. Это вызовет скандал.

— Они убили Пламмера, — вставил Шарп.

— Пламмер не был дипломатом, — резко ответил лорд Памфри.

Посол посмотрел на Шарпа:

— Вы можете украсть письма, Шарп?

— Нет, сэр. Я мог бы их уничтожить, но украсть невозможно — они слишком хорошо охраняются.

— Уничтожить… Полагаю, это подразумевает… насилие?

— Да, сэр.

— Я не могу… не имею права даже обсуждать действия, способные осложнить наши отношения с Испанией. — Генри Уэлсли устало потер лицо. — Они сдержат слово, Пампс? Публикаций больше не будет?

— Полагаю, адмирал вполне удовлетворен тем, какой вред нанесла первая публикация, милорд, и теперь жаждет золота. Думаю, он сдержит слово. — Памфри нахмурился, так как Шарп презрительно фыркнул.

— Так тому и быть, — сказал Генри Уэлсли. — Выкупайте их, выкупайте, и я прошу прощения за то, что вовлек вас во все эти неприятности.

— Неприятности, ваше превосходительство, скоро закончатся.

Памфри посмотрел на шахматную доску с застывшими на ней фигурами:

— Думаю, игра близится к завершению. Капитан Шарп? Надеюсь, вы составите мне компанию?

— Составлю, — хмуро ответил Шарп.

— Тогда давайте соберем золото, — бодро сказал лорд Памфри, — и покончим с этим.

Записка пришла в сумерках. Шарп со своими людьми ждал в пустом стойле конюшни посольства. Пятеро его солдат, переодевшись в дешевое цивильное платье, выглядели по-разному. Худой по природе Хэгмен походил на нищего. Перкинс напоминал одного из лондонских попрошаек, кого называют уличными крысами, — в надежде получить от прохожих мелочь они подбирают конские яблоки. Слэттери предстал в образе грозного грабителя, готового рассвирепеть при малейших признаках сопротивления. Харрис выглядел неудачником, этаким спившимся и оказавшимся на улице школьным учителем, а Харпер смахивал на приехавшего в город фермера, большого, добродушного и совершенно не вписывающегося в городскую жизнь в поношенном суконном пальто.

— Сержант Харпер пойдет со мной, — сказал им Шарп, — остальные ждут здесь. Не напиваться! Вы можете понадобиться мне нынче ночью.

Он подозревал, что намеченное ночное приключение пойдет не по плану. И пусть лорд Памфри настроен оптимистически насчет исхода переговоров, Шарп готовился к худшему, и стрелки были его подкреплением.

— Если нам нельзя пить, сэр, — спросил Харрис, — то зачем бренди?

Шарп принес две бутылки бренди, украденные из личных запасов посла; теперь он откупорил их и вылил содержимое в ведро, куда добавил затем кувшин лампадного масла.

— Смешай все, — сказал он Харрису, — и разлей по бутылкам.

— Будете что-то поджигать, сэр?

— Я не знаю, что мы, черт возьми, будем делать. Возможно, ничего. Но вы оставайтесь трезвыми, ждите, а там посмотрим, что будет.

Шарп думал взять всех своих людей, но священник ясно выразился, что Памфри может привести только двух человек, и если его светлость нарушит условие, сделка может сорваться. Шарп допускал возможность честной игры со стороны Монсени и решил дать священнику шанс в надежде на передачу писем. Правда, он в этом сомневался. Он почистил два флотских пистолета, которые взял в арсенале посольства, смазал маслом замки и зарядил их.

Часы в посольстве пробили одиннадцать, когда в конюшню пришел лорд Памфри. Его светлость был в черном плаще и нес кожаную сумку.

— Собор, Шарп. Снова крипта. После полуночи.

— Черт возьми! — Капитан сполоснул лицо водой и пристегнул саблю. — Вы вооружены? — спросил он у Памфри. Его светлость распахнул плащ и показал пару дуэльных пистолетов за поясом. — Хорошо. Негодяи задумали убийство. Дождь еще идет?

— Нет, сэр, — ответил Хэгмен. — Но ветрено.

— Пэт, винтовка и семистволка?

— И пистолет, сэр, — ответил Харпер.

— И вот это. — Шарп подошел к стене, где висел французский ранец, и вытащил четыре дымовых снаряда. Он помнил, что говорил лейтенант-сапер об их действии в небольших помещениях. — Есть у кого-нибудь трутница?

Харрис отдал Шарпу свою.

— Может, мы все пойдем, сэр? — предложил Слэттери.

— Они ждут трех человек, — сказал Шарп, и Памфри согласно кивнул. — Если увидят больше людей, то, скорее всего, исчезнут. Впрочем, исчезнут они в любом случае, как только получат то, что в мешке. — Он посмотрел на кожаную сумку в руке лорда Памфри. — Тяжелая?

Памфри помотал головой:

— Фунтов тридцать. — Он приподнял сумку.

— Довольно тяжелая. Готовы?

Мокрые булыжные мостовые блестели в свете фонарей, горевших в арках и на углу улиц. Порывистый холодный ветер рвал плащи.

— Знаете, что они собираются сделать? — спросил Шарп Памфри. — Заберут золото, потом тихо улизнут. Возможно, выстрелят пару раз, чтобы мы не поднимали головы. Вы не получите писем.

— Вы слишком циничны, — не согласился лорд. — Письма представляют для них все меньшую ценность. Если они продолжат публикации, регентство закроет газету.

— Продолжат.

— Они предпочтут это. — Лорд Памфри поднял сумку.

— Они предпочтут получить золото и сохранить письма. Возможно, они не собираются убивать вас, учитывая, что вы дипломат, но для них вы стоите полторы тысячи гиней. Поэтому, если придется, они пойдут на убийство.

Памфри вел их на запад, к морю. Ветер набирал силу, и ночь наполнилась гулом хлопающей материи, покрывавшей те части собора, где еще шли работы. Шарп уже видел собор, его громадную серую стену, отражающую огни фонарей соседних улиц.

— Мы рано, — забеспокоился лорд Памфри.

— Они уже здесь, — сказал Шарп.

— Может быть, нет.

— Они здесь. Ждут нас. Кстати, вы ничего мне не должны?

— Должен вам? — удивился Памфри.

— Сказать спасибо. Сколько там, в сумке, милорд? Тысяча восемьсот или тысяча пятьсот гиней?

Лорд Памфри бросил беглый взгляд на Харпера, как бы давая понять Шарпу, что вести подобные разговоры в присутствии сержанта не следует.

— Конечно тысяча пятьсот. — Лорд Памфри понизил голос. — Спасибо, что ничего не сказали в присутствии его превосходительства.

— Я могу сделать это завтра.

— Моя работа требует затрат, Шарп, больших затрат. У вас, вероятно, тоже есть расходы?

— Меня вы не втянете, милорд.

— Я просто делаю то, — сказал лорд Памфри, пытаясь сохранить ускользающее достоинство, — что и все остальные.

— Значит, в вашем мире все врут и все продажны?

— Это называется дипломатической службой.

— Слава Господу, что я — вор и убийца.

Дойдя до конца последней улочки, они поднялись по ступенькам к входу в собор, где их встретил порыв ветра. Памфри подошел к двери слева, толкнул ее, и она со скрипом открылась. Харпер, который шел следом за Шарпом, перекрестился и преклонил колени.

Колонны устремились вперед, туда, где на временном алтаре блестели огоньки. В боковых часовнях горело больше свечей, их пламя мигало на ветру, который разгуливал по огромному помещению. Шарп с винтовкой в руке прошел по нефу. Никого. Возле одной из колонн валялась брошенная метла.

— Если что пойдет не так, — сказал он, — падайте на пол.

— Значит, не убегать? — шутливо спросил лорд Памфри.

— Они уже окружили нас.

Шарп услышал шаги и, обернувшись, увидел двух мужчин в конце нефа. Потом услышал скрежет. Кто-то задвинул задвижки. Они были в ловушке.

— Боже милостивый… — проговорил лорд Памфри.

— Молитесь, чтобы Он был на нашей стороне, милорд. Пэт, позади нас двое. Стерегут дверь.

— Я их видел, сэр.

Они дошли до пересечения трансепта с нефом. На временном алтаре горело еще больше свечей. Леса опутывали четыре высокие колонны и исчезали в казавшейся бездонной темноте недостроенного купола. Памфри направился к ступеням, ведущим в крипту, но Шарп остановил его.

— Подождите, милорд, — сказал он и подошел к двери во временной стене, построенной на месте будущего святилища.

Дверь была заперта. На внутренней стороне не оказалось ни засовов, ни замка, ни отверстия для ключа. Это означало, что дверь заперта снаружи, и Шарп выругался. Он ошибся. Он думал, что дверь запирается на засов изнутри, но во время обследования собора с лордом Памфри не проверил. Теперь путь отступления был отрезан.

— В чем дело? — спросил лорд Памфри.

— Нам нужен другой выход.

Он посмотрел вверх, на переплетенные тени лесов, и вспомнил, что там есть окна.

— Когда выйдем, лезем вверх по лестницам.

— Все будет хорошо, — нервно выговорил лорд Памфри.

— Если нет, — сказал Шарп, — то лезем по лестницам.

— Они не посмеют напасть на дипломата, — настаивал лорд Памфри звенящим шепотом.

— За полторы тысячи я напал бы на самого короля, — усмехнулся Шарп и пошел вниз, в крипту.

В большой круглой палате горели свечи. Спустившись почти до конца, стрелок присел на корточки. Оттянул кремень, и легкий звук вернулся эхом. Справа от себя он увидел второй пролет лестницы и три прохода. Шарп спустился еще на ступеньку, чтобы видеть два оставшихся слева. Никого не было, но на полу горела дюжина свечей. Они образовывали широкий круг, и в них было что-то зловещее, как будто здесь готовился какой-то варварский ритуал. Стены были из голого камня, а потолок представлял собой неглубокий каменный купол. Никаких украшений. Пустая и холодная палата напоминала пещеру. Впрочем, гробницу ведь и высекли в скале, на которой основали Кадис.

— Будь начеку, Пэт, — тихо сказал Шарп, и голос вернулся, пройдя через широкую камеру.

— Я начеку, сэр, — ответил Харпер.

Боковым зрением Шарп заметил какое-то движение. Что-то белое мелькнуло и упало на каменный пол. Он развернулся, поднял винтовку и увидел пакет, брошенный из дальнего коридора. Пакет скользнул по камню. Вызванное им эхо стихло, когда пакет остановился практически в центре круга из свечей.

— Письма, — прозвучал голос Монсени из одного из дальних коридоров, — и добрый вечер, милорд.

Памфри молчал. Шарп следил за темными коридорами, но определить, из какого доносится голос Монсени, было невозможно. Эхо скрывало звук и не давало возможность обнаружить его источник.

— Положите золото, милорд, — сказал священник, — забирайте письма, и наша сделка завершена.

Памфри дернулся, собираясь подчиниться, но Шарп остановил его прикладом винтовки:

— Мы должны взглянуть на письма. — Он уже заметил, что пакет перевязан веревкой.

— Проверьте письма, потом оставьте золото.

Шарп все еще не мог понять, где находится священник. Ему показалось, что пакет бросили из коридора, который ближе к другой лестнице, однако чутье подсказывало — Монсени в другой палате. Палат пять. В которой? Священник хотел, чтобы Памфри со своими людьми оказался в центре комнаты, окруженной со всех сторон. Как крысы в бочке, подумал Шарп.

— Вы знаете, что делать, — тихо сказал он. — Пэт, возьми его светлость за руку. Когда мы пойдем, то пойдем быстро.

Он знал, что Харпер все сделает правильно, опасался лишь, что лорд Памфри может растеряться. Сейчас важно было держаться подальше от писем, потому что они лежали на освещенном месте. Может быть, Монсени и не хочет убивать, но ему очень нужно золото, и, если придется, он пойдет на убийство. Полторы тысячи гиней — целое состояние. На эти деньги можно построить фрегат, купить дворец, подкупить армию адвокатов.

— Сначала пойдем медленно, — сказал он очень тихо, — потом быстро.

Он встал, спустился на последнюю ступеньку, делая вид, будто ведет друзей к пакету в центре комнаты. И рванул влево к ближайшему коридору, в котором под каменной аркой стоял дюжий мужчина. Тот очень удивился, увидев Шарпа. В руках он держал мушкет, однако стрелять был явно не готов. Здоровяк все еще изумленно смотрел на Шарпа, когда тот ударил его прикладом. Жестокий удар пришелся в челюсть. Шарп схватил мушкет левой рукой и дернул к себе. Незнакомец попытался ударить Шарпа, но подоспевший Харпер врезал ему по черепу прикладом. Здоровяк рухнул как подкошенный.

— Следи за ним, Пэт, — сказал Шарп и пошел вглубь камеры, где коридор связывал отдельные гробницы.

В тусклом свете шевельнулась тень, и Шарп оттянул кремень винтовки. Тень пропала.

— Милорд! — резко крикнул Монсени из темноты.

— Закрой рот, священник! — заорал Шарп.

— Что мне делать с этим мерзавцем? — спросил Харпер.

— Вышвырни его, Пэт.

— Положите золото! — подал голос Монсени.

Теперь он был уже не так спокоен. Все шло не по его плану.

— Я должен увидеть письма! — крикнул лорд Памфри высоким голосом.

— Вы можете взглянуть на письма. Выходите, милорд. Выходите все! Возьмите золото, выходите и посмотрите письма.

Харпер вытолкнул оглушенного здоровяка на свет. Тот пошатнулся и побежал через камеру в один из дальних коридоров. Шарп опустился на корточки возле Памфри.

— Не двигайтесь, милорд, — сказал Шарп. — Пэт, дымовые бомбы.

— Что вы делаете? — встревожился Памфри.

— Добываю вам письма.

Капитан отложил винтовку и взвел захваченный мушкет.

— Милорд! — позвал Монсени.

— Я здесь!

— Поторопитесь, милорд!

— Скажите, пусть покажется первым, — шепнул Шарп.

— Покажитесь! — крикнул лорд Памфри.

Шарп двинулся назад в темный коридор, который шел по внешнему краю палат. Все тихо. Он услышал, как чиркнул кремень трутницы, увидел искры и огонек на запальном шнуре первой дымовой бомбы.

— Письма нужны вам, милорд, — крикнул Монсени, — так возьмите их!

Загорелись второй, третий и четвертый шнуры.

Огненные черви забрались в проколотые бомбы, но ничего не происходило. Харпер отступил от них, как будто боялся взрыва.

— Хотите, чтобы я вышел и забрал золото? — прокричал Монсени, и его голос раскатился по крипте и зазвенел, усиленный эхом.

— Почему бы и нет? — ответил Шарп.

Ответа не было.

Из бомб пошел дым, сначала редкий; неожиданно одна из них засвистела, и из дырок повалил густой дым. Шарп поднял бомбу, чувствуя тепло сквозь оболочку из папье-маше.

— Милорд! — сердито крикнул Монсени.

— Уже идем! — заорал Шарп и выкатил первую бомбу в большую палату.

Три другие бомбы изрыгали едкий дым, и Харпер вытолкнул их вслед за первой. Центральная палата превратилась в темную пещеру, наполненную удушающим дымом, заслонившим свет дюжины свечей.

— Пэт! — крикнул Шарп. — Выводи его светлость по лестнице наверх. Живо!

Шарп задержал дыхание, выбежал в центр гробницы и схватил пакет. Он уже повернулся к лестнице, когда из дыма выступил человек с мушкетом в руке. Шарп ударил его своим мушкетом, попав прямо в глаз. Человек упал, и Шарп побежал к лестнице. Харпер уже почти поднялся, держа Памфри за локоть. В крипте выстрелил мушкет, и многократное эхо прозвучало, как залп. Пуля попала в потолок над головой Шарпа, отколов кусок камня. Харпер ждал Шарпа, но на полпути к нефу стояли двое, и Шарп знал, что Харпер раздумывает, не напасть ли на них и выйти через главные ворота собора.

— Лестница, Пэт! — крикнул Шарп.

Спуститься к нефу означало позволить Монсени и его людям стрелять им в спину.

— Вперед! — Он толкнул Памфри к ближайшей лестнице. — Поднимай его, Пэт! Вперед! Вперед!

Из нефа грянул мушкетный выстрел. Пуля прошла мимо и зарылась в груде бархатной ткани, предназначенной для украшения алтаря во время наступающего Великого поста. Шарп не обратил внимания на стрелявшего, пальнул из захваченного мушкета по лестнице, скинул винтовку с плеча и выстрелил еще раз. Он услышал крики в дыму и кашель. Они ждали третьего выстрела, но его не было, потому что Шарп метнулся к лесам и уже взбирался на них, унося ноги и спасая жизнь.

Глава седьмая

Шарп вскарабкался по лестнице. Снизу пальнули из мушкета, и звук выстрела эхом отскочил от стен собора. Пуля щелкнула по камню и с визгом отлетела в трансепт. Что-то с грохотом обвалилось, вызвав тревожные крики преследователей. Харпер сбросил в коридор целый блок отшлифованного известняка, и тот при ударе разлетелся на десятки кусочков.

— Еще лестница, сэр! — крикнул сверху сержант, и Шарп увидел уходящие в темноту ступеньки.

Каждый из четырех массивных столбов по углам центрального перекрестка поддерживал башенку строительных лесов, которые, доходя до соединяющих колонны арок, разбегались хлипкими переходами вдоль стен, подпирающих купол собора. Еще одна пуля ввинтилась в доску, стряхнув на Шарпа пригоршню пыли. Капитан поперхнулся и крепче схватился за опасно раскачивающуюся лестницу.

— Сюда, сэр! — Харпер протянул руку.

Оба они, ирландец и лорд Памфри, добрались до широкого декоративного выступа вокруг колонны. До пола собора было футов сорок, и колонна поднималась еще на столько же до основания купола. Где-то высоко было окно. Шарп не видел его в темноте, но помнил о нем.

— Что вы наделали? — сердито бросил лорд Памфри. — Мы же пришли договариваться! Из-за вас даже писем не увидели!

— Можете посмотреть. — Шарп бросил пакет в руки Памфри.

— Вы хоть представляете, какое оскорбление нанесли испанцам? — Подарок нисколько не смягчил лорда. — Это же собор! С минуты на минуту здесь будут солдаты!

Шарп высказал свое мнение по поводу этого заявления и, глянув вниз, принялся перезаряжать винтовку. Пока им ничто не угрожало, поскольку широкий выступ защищал от пуль снизу, но капитан понимал — это ненадолго. Противник, несомненно, попытается подняться по лесам и атаковать их с флангов. Стрелок слышал доносящиеся глухо голоса, но также и что-то еще, напоминающее звуки далекого сражения. Как будто где-то бухали пушки. Звуки то затихали, то раздавались снова. Прислушавшись, он понял, что это ветер рвет прикрывающий недостроенную крышу брезент. Шорох и треск полотна перекрывали тяжелые раскаты грома. Значит, стрельбу в соборе за его стенами никто не слышал; к тому же Монсени запер двери. Ни за какими солдатами священник не посылал — ему нужно было золото.

Внизу затрещали мушкеты, запрыгало, отскакивая от стен, эхо, пули защелкали по карнизу. Похоже, испанцы прикрывали кого-то, поднимающегося по лестнице. Шарп выглянул, увидел тень на противоположной колонне, прицелился и спустил курок. Испанец дернулся, свалился на пол и отполз куда-то в сторону.

— Нож есть? — спросил Памфри.

Шарп протянул нож. Что-то лопнуло, зашелестела бумага.

— Свет нужен?

— Нет, — грустно ответил Памфри, развернув сверток. В полутьме капитан увидел, что никаких писем под бумагой нет, а есть только газета. Скорее всего, «Эль-Коррео де Кадис». — Вы были правы. Нас обманули.

— Пятнадцать сотен золотых орешков, — сказал Шарп. — Тысяча пятьсот семьдесят пять фунтов. С такими деньгами можно уходить на покой. Мы могли бы взять эти денежки, Пэт. — Он наклонился, чтобы откусить пулю. — Могли бы поехать в Америку, открыть таверну и зажить припеваючи.

— Имея полторы тысячи гиней, сэр, можно и без таверны обойтись.

— Но с ней все-таки лучше, а, Пэт? Таверна в городке у моря. Мы бы назвали ее «Лорд Памфри». — Шарп достал из патронной сумки кусочек кожи, завернул в нее пулю и опустил в ствол. — Только вот лордов в Америке вроде бы нет, так?

— Нет, — подтвердил лорд Памфри.

— Ну, тогда назвали бы «Посол и потаскуха».

Капитан забил пулю шомполом.

Внизу притихли. Наверное, Монсени обсуждал со своими людьми дальнейшую тактику. Испанцы уже поняли, что лезть вверх опасно, но страх вряд ли мог удержать их от новых попыток — как-никак на кону стояло полторы тысячи золотых английских гиней.

— Вы ведь не сделаете этого, Шарп? — занервничал Памфри. — Вы же не собираетесь забрать деньги?

— Уж не знаю почему, сэр, только обманывать не в моих правилах. Я не мошенник. А вот сержант Харпер… Он ведь ирландец. И причин ненавидеть нас, англичан, у него хватает. Пальнет из своей пушки, и мы с вами трупы. Пятнадцать сотен гиней, Пэт. С такими деньгами ты мог бы неплохо устроиться.

— Мог бы, сэр.

— Но сейчас мы сделаем вот что, — продолжал Шарп. — Мы пойдем влево. Переберемся вон на то окно. — Он показал, на какое именно. Глаза привыкли к полумраку и различали прямоугольный силуэт под куполом. — Пролезем через него, а потом спустимся по лесам в город и разбежимся, как крысы.

Прежде нужно было подняться по подмостям над выступом, пройти по узкой доске еще к одной лестнице и добраться до шаткой платформы под тем самым окном. Лестницы, как и столбы лесов, были связаны веревками. Пройти предстояло не так уж и много, всего около тридцати футов вверх, столько же в сторону и еще футов пятнадцать вверх, но при этом они стали бы легкими мишенями для испанцев, которых было человек восемь или девять. Стоит только выйти из укрытия, и кто-то наверняка схлопочет пулю.

— А еще нам нужно их отвлечь. Жаль, нет больше тех дымовых бомб.

— А неплохо получилось, а? — довольно заметил Харпер.

Дым все еще поднимался из крипты и расползался по полу, но скрыть купол не мог.

Опустившись на корточки, Шарп посмотрел вниз. Монсени и его люди укрылись в нефе и ждали, пока британцы попытаются высунуться. Как их отвлечь?

— Пэт, у тебя там камни еще есть? — спросил он.

— С десяток блоков, сэр.

— Сбрось их вниз. Пусть порадуются.

— Стрелять можно, сэр? Может, жахнуть из малышки?

— Только если увидишь двух или трех.

Семистволка, конечно, страшное оружие, но на то, чтобы перезарядить ее, уходило слишком много времени.

— А вы, сэр?

— Есть мыслишка. — План был отчаянный, но Шарп уже видел длинную веревку, уходящую куда-то вверх, под купол, и свисающую оттуда неподалеку от него. На конце ее был железный крюк, привязанный к подмостям справа. Очевидно, им пользовались для подъема каменных блоков к куполу. — Дайте мне нож, — сказал он Памфри и кивнул сержанту. — Начинай, Пэт!

Харпер толкнул вниз каменную глыбу, и, когда она ударилась о пол, Шарп прыгнул на лестницу и полез вверх. Щепка вонзилась в ладонь. Он чертыхнулся и ступил на доску. Второй блок упал в трансепт, и Монсени, должно быть, решил, что у британцев кончились боеприпасы, потому что из тени выступили три или четыре человека с мушкетами.

— Помилуй вас Господь, — сказал Харпер и выстрелил из семистволки.

На мгновение все оглохли, а эхо заполнило весь собор. Кто-то вскрикнул. Шарп добрался до крюка. В него выстрелили из мушкета, но пуля ушла на добрый ярд в сторону. Он схватил крюк, торопливо перепилил удерживающую его веревку, пробежал по доске и прыгнул на выступ в тот самый момент, когда темноту внизу разорвали еще две вспышки. Шарп передал крюк Харперу:

— Тяни. Не дергай, но тяни изо всех сил.

Он не хотел, чтобы испанцы поняли, что происходит, а потому веревку следовало натягивать постепенно. Вверху что-то заскрипело, — наверное, веревка прошла по шкиву. Харпер засопел от напряжения. Внизу появилась тень. Капитан схватил винтовку и выстрелил, почти не целясь. Тень исчезла. Харпер все тянул и тянул. Шарп загнал следующую пулю.

— Дальше не идет, — прохрипел сержант.

Перезарядив винтовку, Шарп отдал ее и пистолет лорду Памфри.

— Займите их, милорд, — сказал он и, шагнув к Харперу, потянул за веревку вместе с ним.

Но даже общими усилиями им не удалось выиграть ни дюйма. Коренной конец был привязан к столбу, а столб стоял как вкопанный. Узел соскользнул к поперечине и дальше не шел. Угол был слишком острый, а сдвинуть столб не получалось.

Лорд Памфри выстрелил из одного, потом из другого дуэльного пистолета, и внизу кто-то вскрикнул.

— Отлично, милорд, — похвалил Шарп. Осторожничать дальше не имело смысла. — Дергай! — крикнул он Харперу.

Последовавшая серия рывков расшатала неуступчивый столб, и тут испанцы, должно быть, поняли, что происходит. Кто-то метнулся к лесам. Лорд Памфри разрядил пистолет, но пуля ударила в пол и срикошетила в неф. Испанец полез к веревке с ножом в руке.

— Тяни! — крикнул Шарп, и они потянули.

Столб накренился. Леса были старые, простояли почти двадцать лет, и крепления ослабли. Сложенные на платформах блоки сдвинулись и остановиться уже не могли.

— Тяни! — снова крикнул Шарп.

Дальний столб отделился от подмостей. Посыпались камни. Человек с ножом спрыгнул, и в следующее мгновение целый пролет лесов обвалился с жутким грохотом, подняв тучу пыли.

— Пора! — сказал Шарп.

Вокруг трещало и грохотало. Столбы, доски и камни падали, сталкивались, ломались. Почти сто футов подмостей каскадом рухнули на перекресток, где выросла груда мусора. Но еще важнее была пыль, взметнувшаяся густым, тяжелым серым облаком, поглотившим мерцание свечей в часовнях. Шарп толкнул лорда Памфри к лестнице. Харпер, уже взлетевший наверх, выбивал прикладом семистволки окно.

— Возьми плащ! — крикнул Шарп.

Снизу доносились крики.

Харпер бросил плащ на битые стекла и, схватив Памфри, бесцеремонно потащил его за собой.

— Идемте, сэр! — Сержант протянул руку Шарпу.

Капитан прыгнул, и в следующий момент доски ушли у него из-под ног. Второй пролет лесов обрушился вслед за первым, добавив пыли и грохота.

Трое британцев стояли в окне. Внизу клубилась пыль. Свечи погасли, и собор погрузился в полную темноту.

— Здесь высоко, сэр, — предупредил Харпер.

Шарп прыгнул и на мгновение как будто застыл над пропастью, а потом вдруг шлепнулся на плоскую крышу. Памфри, упав рядом, зашипел от боли. За ним последовал Харпер.

— Боже, спаси Ирландию, — выдохнул он, качая головой. — Ну и ну!

— Деньги не забыл?

— Они у меня, — подал голос Памфри.

— А мне понравилось, — сказал Шарп.

Голова раскалывалась, по руке текла кровь, но с этим он сейчас ничего не мог поделать.

Ветер бил в лицо. Где-то неподалеку гремели, налетая с разбегу на берег, волны. Подойдя ближе к краю крыши, он увидел за набережной белые венчики бурунов. Снова начался дождь, или, может быть, ветер приносил с моря брызги.

— Кажется, я сломал лодыжку, — сообщил Памфри.

— Конечно нет. — Шарп не знал, сломал он лодыжку или нет, но если им сейчас чего-то и не хватало, так это раскисшего лорда. — Немного пройдетесь, и станет легче.

Брезент, словно громадный парус, бился о незавершенный купол. Единственный горевший во дворе фонарь позволил рассмотреть подмости. На улице появились и другие фонари. Кто-то, наверное, услышал выстрелы в соборе и шел к восточному фасаду, где было три двери. За северной стороной не наблюдал никто, и именно там Шарп нашел лестницы, по которым все трое и спустились. Золото нес Харпер. Вспышки молний помогали ориентироваться.

Лорд Памфри едва не расцеловал булыжники мостовой, когда они наконец оказались внизу.

— Слава богу, — сказал он. — Думаю, это всего лишь растяжение.

— Я же вам говорил, никакого перелома нет, — усмехнулся Шарп. — В конце пришлось немного побегать, но в общем все прошло хорошо.

— Это же собор! — простонал Харпер.

— Господь тебя простит. Тех мерзавцев, может, и не простит, а тебя простит. Он же любит ирландцев? Ты мне об этом все уши прожужжал.

До посольства было рукой подать. На стук вышел сонный привратник.

— Посол ждет? — спросил Шарп у Памфри.

— Конечно.

— Тогда передайте ему деньги его величества за недостачей шести гиней.

Шарп открыл сумку, в которой лежали пухленькие, туго набитые кожаные мешочки. Развязав один, он отсчитал шесть гиней и вернул остальное Памфри.

— На что вам шесть гиней? — поинтересовался лорд.

— Возможно, мне придется кое-кому заплатить, — ответил Шарп.

— Полагаю, его превосходительство захочет повидать вас утром, — уныло сказал Памфри.

— Вы знаете, где меня найти. — Шарп зашагал к конюшне, но под аркой остановился и оглянулся. Как он и ожидал, лорд Памфри направился вовсе не к зданию, где размещалось непосредственно посольство и жил Генри Уэлсли, а к себе домой. Проводив его взглядом, Шарп сплюнул. — Они, наверное, держат меня за дурака.

— Неужели, сэр?

— Точно. Ты устал, Пэт?

— Дали б волю, завалился бы на месяц, сэр.

— Придется потерпеть, Пэт. Сейчас не время.

— Не время, сэр?

— Скажи-ка мне, когда лучше всего ударить врага?

— Когда он лежит?

— Верно, когда лежит, — согласился Шарп.

Его ждала работа.

Каждый из стрелков получил по гинее. Все они спали, когда Шарп и Харпер вернулись в конюшню, но проснулись, стоило только капитану зажечь фонарь.

— Пьяные есть? — спросил он.

Все посмотрели на него обиженно, однако никто не произнес и слова.

— Я должен знать!

— Я немного выпил, — сказал Слэттери.

— Ты пьян?

— Нет, сэр.

— Харрис?

— Нет, сэр. Пропустил красного вина, но совсем немного.

Перкинс с удивлением рассматривал гинею. Наверное, держать в руках такие деньги ему еще не доводилось.

— А что значат эти буковки? — Он прочитал надпись на монете, спотыкаясь при встрече с полузабытыми знаками.

— Откуда мне знать? — пожал плечами Шарп.

— Милостию Божьей король Великобритании, Франции и Ирландии, — объяснил Харрис. — Защитник веры и так далее. А ты что думал?

— Ни черта себе, — покачал головой Перкинс, на которого перечень титулов произвел сильнейшее впечатление. — И о ком же это все?

— О короле Георге, болван.

— Уберите деньги, — сказал Шарп. Он вряд ли смог бы объяснить, зачем раздал им по монете, но уж если с деньгами обращаются так вольно, то сам Бог велел его парням погреть немного руки на темных махинациях людей куда более высокопоставленных. — Вам всем могут понадобиться шинели.

— Господи, мы что, идем куда-то? — поинтересовался Харрис. — В такую-то непогодь?

— Мне нужны двенадцатифунтовые снаряды и две последние дымовые бомбы. Положите их в ранцы. Вы залили в бутылки лампадное масло и бренди?

— Так точно, сэр.

— Они нам тоже понадобятся. И… да, мы кое-куда пойдем.

Ему и самому не хотелось. Уж лучше бы завалиться да соснуть, но противника нужно бить, когда он еще не оправился от предыдущего удара. В собор с Монсени пришло по меньшей мере человек шесть, а скорее всего, даже больше. Если они уже и выбрались из-под обломков, то, вероятно, отвечают сейчас на вопросы подоспевших к месту происшествия солдат. Осталась ли газета без охраны? Впрочем, даже если ее и охраняют, разразившаяся над городом буря тоже играет ему на руку.

— Возьмите, сэр. — Хэгмен протянул Шарпу каменную бутылку.

— Что тут?

— Уксус, сэр. От головы. Дайте-ка, сэр, я сам. Надо всего лишь смочить повязку. Вот увидите, скоро полегчает.

— От меня же будет вонять.

— От нас всех воняет, сэр, поскольку мы — солдаты нашего короля.

Между тем буря не только не утихала, а, наоборот, ярилась все пуще. Дождь хлестал сильнее, подгоняемый ветром, бросавшим исполинские волны на защищающую город каменную стену. Над сторожевыми башнями, подобно артиллерийской канонаде, грохотал гром, и молнии пронзали небо над качающимися в бухте военными кораблями.

Было около трех ночи, когда они добрались до заброшенного здания рядом с домом Нуньеса. Покопавшись в кармане, Шарп достал связку ключей, открыл замок и толкнул дверь. По пути он сбился всего два раза и в конце концов добрался до места благодаря причальной стене, приведшей куда надо. У стены прятались от непогоды и испанские солдаты, и Шарп, опасаясь, что их остановят часовые, повел своих людей строем. Расчет на то, что испанцы примут маленький отряд за гарнизонный наряд, оправдался — британцы прошли беспрепятственно. Заперев за собой дверь, Шарп повернулся к Перкинсу:

— Фонарь у тебя?

— Так точно, сэр.

— Пока не зажигай. —

Шарп подробно проинструктировал Харпера и вместе с Хэгменом направился к сторожевой башне. Ночь выдалась темная, так что идти пришлось на ощупь. Они поднялись по ступенькам, и Шарп с минуту наблюдал за домом Нуньеса, но часовых не обнаружил. Хэгмен, у которого было самое лучшее зрение во всей роте, тоже никого не увидел.

— Если на крыше и есть кто, то он спрятался от дождя и ветра, — сделал вывод старый браконьер.

— Похоже, что так.

Вспышка молнии осветила сторожевую башню, вслед за ней над городом прокатился раскат грома. Дождь безжалостно колотил по крышам.

— Вы не знаете, сэр, над типографией кто-нибудь живет? — спросил Хэгмен.

— Думаю, что живут.

В большинстве других городских зданий мастерские и лавки занимали первый этаж, тогда как жилые помещения располагались выше.

— А если там женщины и дети?

— Поэтому мы и захватили дымовые бомбы.

Хэгмен ненадолго задумался.

— То есть вы собираетесь выкурить их оттуда?

— Точно, Дэн.

— Не хотелось бы убивать маленьких, сэр.

— Тебе и не придется, — заверил его Шарп, надеясь, что до этого не дойдет.

Небо снова рассек зигзаг молнии.

— Там никого нет, сэр. — Хэгмен кивнул на крышу дома Нуньеса. — Я имею в виду, на крыше, — добавил он, решив, что капитан не заметил кивка в темноте.

— Наверное, все ушли в собор.

— Вы так думаете, сэр?

— Я просто рассуждаю вслух, Дэн, — ответил Шарп, пытаясь рассмотреть хоть что-нибудь за пеленой дождя.

Днем он видел часового на крыше, но что, если часовой ушел в собор? Или он прячется где-то от дождя? А может, спустился вниз? Шарп собирался бросить дымовые бомбы в каминные трубы. Дым выгонит людей на улицу, и тогда в камины полетят снаряды. Идея использовать трубы пришла к нему на улице, где Шарп увидел человека, несущего дрова для растопки. А может, лучше проникнуть внутрь дома Нуньеса?

— Когда все закончится, сэр, мы вернемся в батальон? — спросил Хэгмен.

— Надеюсь.

— Интересно, сэр, кто сейчас командует ротой. Я имею в виду, без бедного мистера Буллена.

— Скорее всего, лейтенант Ноулз.

— Он обрадуется, если мы вернемся.

— Я тоже буду рад его увидеть. Не горюй, Дэн, надолго мы здесь не задержимся. Смотри! — Под башней что-то вспыхнуло и тут же погасло, но Шарп уже знал — Харпер нашел дорогу на крышу. — Спускаемся.

— Как ваша голова, сэр?

— Жить буду, Дэн.

Плоские крыши — воровская мечта. Можно разгуливать по всему городу, и тебя никто не заметит, потому что улицы слишком узки, и лишь немногие нельзя перепрыгнуть. На стороне Шарпа была и погода; шум дождя и громыхание грозы маскировали прочие звуки, тем не менее он все же приказал своим людям снять сапоги — чтобы не громыхали по крыше — и нести их в руках.

Крыши разделялись невысокими стенами, и уже через минуту Шарп и Харпер самолично удостоверились, что часового на доме Нуньеса нет. Правда, крышка люка была завинчена изнутри, но Шарп еще раньше, проводя рекогносцировку, обратил внимание на идущую к балкону лестницу. Он отдал Перкинсу свои сапоги, забросил за спину винтовку и полез вниз. Окна закрывали тяжелые ставни. Шарп достал из кармана нож и вставил между створками. Лезвие вошло легко, дерево успело изрядно подгнить. Найдя задвижку, он надавил на нее, и створки разошлись, но одна, подхваченная порывом ветра, хлопнула по стене. Створки защищали наполовину застекленную дверь, которая тут же задрожала под ветром. Попытка открыть ее с помощью ножа ни к чему не привела — здесь дерево было надежное. Ставня снова ударилась о стену. Разбить стекло? Легко. А что, если задвижка где-то внизу? Шарп уже хотел присесть и проверить свое предположение, когда в комнате мелькнул свет. Мелькнул и исчез. Показалось? Нет, огонек появился снова. Даже не огонек, а искра. Шарп отступил в сторону. Похоже, в комнате кто-то спал и теперь, проснувшись, пытался зажечь свечу, пользуясь кресалом. Пламя вспыхнуло неожиданно ярко после третьей попытки и тут же потухло, сменившись ровным огнем свечи.

Шарп ждал, сжимая в руке нож. Дождь бил по шляпе, той самой, что он выменял у нищего. Человек в комнате отодвинул задвижки. Три задвижки. Дверь открылась, и на балкон вышел мужчина лет сорока — пятидесяти, в ночной рубашке, с растрепанными волосами и хмурой физиономией раздражительного, вздорного крикуна. Поставив свечку, он протянул руку к ставне и только тогда увидел стоящего в тени Шарпа. Испанец открыл рот, но крикнуть не успел — лезвие коснулось горла.

— Silencio, — прошипел Шарп и, втолкнув незнакомца в комнату, бросил взгляд по сторонам. Ничего особенного: смятая постель на кровати, кучка одежды на стуле, ночной горшок, и ничего больше. — Пэт! Давай всех сюда!

Стрелки не заставили себя ждать. Толпа промокших, замерзших людей ввалилась в комнату, и все тут же принялись натягивать сапоги. Шарп закрыл ставни. Харрис, лучше всех знавший испанский, уже разговаривал с пленником, который дополнял слова отчаянными жестами.

— Он говорит, что его зовут Нуньес, сэр, и что на первом этаже есть еще двое.

— Где остальные?

Шарп знал, что типографию охраняли несколько человек.

Харрис перевел и тут же получил торопливый ответ.

— Говорит, все ушли.

Значит, Монсени и впрямь забрал с собой почти всех, рассчитывая, вероятно, на хороший навар.

— Спроси, где письма.

— Письма, сэр? Какие письма?

— Ты спроси, он знает какие.

На лице Нуньеса появилось хитроватое выражение, которое продержалось недолго и сменилось тревожным, когда Шарп повернулся к нему с ножом. Испанец посмотрел в глаза Шарпу, и вся его смелость моментально испарилась. Он сказал что-то, но слишком быстро.

— Письма внизу, сэр, — перевел Харрис. — У какого-то писателя. Вы что-нибудь понимаете, сэр?

— Понимаю. А теперь скажи ему, чтобы помалкивал. Перкинс, останешься здесь и присмотришь за ним.

— Может, связать его, сэр? — предложил Харрис.

— И заткните чем-нибудь рот.

Шарп зажег вторую свечу, прошел с ней в соседнюю комнату и увидел уходящие вверх и ведущие к люку ступеньки. Другая лестница шла вниз, на второй этаж, где помещались кухонька и гостиная. Он открыл дверь и обнаружил еще одну лестницу, в конце которой находился забитый бумагой склад. На первом этаже горел свет. Шарп оставил свечку на лестнице, осторожно спустился на пару ступенек и увидел сначала огромный пресс и рядом с ним стол с разбросанными на нем игральными картами. На полу кто-то спал. Еще один человек сидел на столе, держа на коленях мушкет. У стены высились стопки свежеотпечатанных номеров.

Генри Уэлсли несколько раз предупредил Шарпа не делать ничего такого, что могло расстроить союзников. Союзники они, конечно, ненадежные, капризные и обидчивые, говорил он, и им сильно не нравится, что оборонять Кадис приходится с помощью британцев.

«Обращаться с ними следует с крайней деликатностью, — наставлял посол. — Никакого насилия быть не должно».

— К черту, — сказал вслух Шарп и взвел курок.

Человек на стуле дернулся и схватился за мушкет, но увидел лицо Шарпа, и руки у него задрожали.

— Можете спускаться, парни! — крикнул Шарп.

Все шло легко. Не слишком ли легко? Впрочем, пятнадцать сотен гиней кого угодно могут заставить забыть об осторожности, а отец Монсени наверняка еще пытался объяснить учиненный в соборе разгром. Двоих часовых разоружили. В подвале Харпер обнаружил двух спавших учеников. Их выгнали наверх и посадили в угол. Из крохотной комнатушки вытащили сонного сочинителя.

Шарп подозвал Харриса:

— Скажи этому проходимцу, что у него есть две минуты, чтобы отдать мне письма.

Бенито Чавес пронзительно вскрикнул, когда Харрис приставил штык к его горлу. Пока стрелок, поставив сочинителя к стенке, пытался получить от него вразумительный ответ, Шарп обошел комнату. Дверь, которая предположительно могла выходить на улицу, была наспех заложена кирпичами, тогда как другая, во двор, оказалась запертой на три здоровенные железные задвижки.

— Сержант, всю бумагу со склада — сюда. Слэттери, возьми одну газету и сбереги. Остальные разбросай по полу. — Он указал на сложенные у стены стопки последнего выпуска. — И мне нужны снаряды.

Снаряды Шарп положил на станину пресса и хорошенько прижал плитой. Потом затолкал между ними смятые комки бумаги, чтобы пламя перекинулось с нее на запалы.

— Пусть Перкинс приведет сюда Нуньеса.

Едва спустившись, хозяин типографии понял, что собирается сделать англичанин, и жалобно запричитал.

— Скажи ему, чтоб заткнулся, — обратился к Харрису Шарп.

— Сэр, вот письма. — Харрис протянул сверток. Шарп засунул его в карман. — И он говорит, что есть еще.

— Еще? Ну так добудь их!

Харрис ткнул пальцем в Чавеса, который пытался раскурить сигару.

— Нет, сэр, он говорит, что письма, должно быть, у девушки. И еще просит попить.

На столе рядом с картами стояла ополовиненная бутылка бренди, и Шарп протянул ее писателю, который тут же жадно присосался к горлышку. Между тем Хэгмен окропил разбросанные по полу газеты и бумагу лампадным маслом и бренди. Две оставшиеся дымовые бомбы уже лежали возле задней двери, готовые заполнить помещение дымом и предотвратить попытки потушить пожар. Огонь, как предполагал Шарп, должен был выжечь все внутри. Свинцовые буквы, аккуратно разложенные по ящикам, расплавятся, снаряды уничтожат пресс, а деревянные лестницы помогут пожару распространиться вверх. Каменные стены должны удержать пламя внутри, а когда огонь прорвется через крышу, его потушит дождь. Можно было бы, конечно, просто забрать письма, но Шарп подозревал, что их могли скопировать, и тогда печатный станок продолжит распространять ложь. Нет, уж лучше уничтожить все.

— Выкинь их отсюда, — сказал он Харперу, кивая в сторону пленников.

— Выкинуть, сэр?

— Да. Всех. Выгони в задний двор. И запри двери.

Испанцев выгнали во двор, двери заперли на засовы, и Шарп отправил своих людей вверх. Сам же, отойдя к лестнице, поджег свечкой бумажку и бросил на пол. Поначалу она едва тлела, но потом огонь перекинулся на листки, пропитанные бренди и лампадным маслом, и разбежался с поразительной быстротой. Преследуемый дымом, капитан помчался по лестнице.

— Через люк на крышу! — крикнул он.

Шарп выбрался на крышу последним. Дым уже заполнял спальню. Потом стены содрогнулись от двух последовавших один за другим взрывов. Из люка полыхнуло жаром. За первыми снарядами разорвались остальные. Газета «Эль-Коррео де Кадис» прекратила свое существование. Шарп захлопнул крышку и побежал за остальными к пустующей церкви.

— Хорошо поработали, парни, — сказал он, когда все собрались внизу. — Сейчас возвращаемся в посольство.

Где-то уже звонил церковный колокол, призывая горожан тушить пожар. Значит, на улицах будет суета, а в суете на британцев никто не обратит внимания.

— Спрячьте оружие, — сказал он и повел свой маленький отряд через двор.

Голова звенела от боли, дождь хлестал по спине, но на душе было легко от сознания хорошо сделанной работы. Письма в кармане, типография уничтожена, оставалось только разобраться с девицей, но это, размышлял Шарп, будет уже полегче.

Он отодвинул тяжелые засовы и потянул массивные створки ворот, собираясь выглянуть и осмотреться, но не успели они раздвинуться и на полдюйма, как кто-то рванул их с такой силой, что Шарп отшатнулся и едва не упал на Харпера. Какие-то люди навалились на ворота, распахнули их и хлынули во двор. Это были солдаты. Захлопали ставни, в окнах ближайших домов появились фонари, и в их свете капитан увидел голубые мундиры, белые ремни перевязей и полдюжины штыков. В руке седьмого зажегся фонарь. За спиной солдата стоял офицер в синем мундире, перепоясанном желтым кушаком. Офицер резко выкрикнул какой-то приказ, которого Шарп не понял. Впрочем, что означали штыки, было ясно и без слов. Он отступил, бросив через плечо:

— Не сопротивляться.

Испанский офицер прорычал что-то в адрес Шарпа, но слишком быстро.

— Делаем то, что они требуют.

Капитан уже прикинул шансы и решил, что они не очень хороши. Оружие у его людей было спрятано под одеждой, а испанские солдаты держались уверенно и, похоже, знали свое дело неплохо. Офицер заговорил снова.

— Хочет, чтобы мы зашли в часовню, — перевел Харрис.

Два испанца прошли первыми, наверное, для того, чтобы убедиться, что задержанные не достанут оружия. Напасть на этих двоих, свалить, запереться в часовне и драться? Мысль мелькнула, но Шарп тут же отбросил ее. Вырваться из часовни не удастся, будут потери, а о политических последствиях не стоило и говорить.

— Жаль, парни, что так вышло, — сказал он, потому что ничего другого сказать не мог.

Они отошли к ступенькам алтаря. Испанцы выстроились напротив — настороженные, хмурые, готовые по первой команде открыть огонь. Правда, Шарп сильно сомневался, что у них это получится. Дождь был сильный, и даже самый лучший замок не может защитить порох от воды.

— Если кто спустит курок, атакуем, — сказал он, — но не раньше.

Командовал испанцами молодой, лет двадцати с небольшим, офицер. Высокий, с широким, умным лицом и твердым подбородком. Судя по покрою и материалу, из которого был сшит его промокший до нитки мундир, происходил он из небедной семьи. Офицер выпалил очередной вопрос, и Шарп только пожал плечами.

— Мы прятались здесь от дождя, сеньор, — ответил он по-английски.

Снова вопрос.

— Мы прятались от дождя, — повторил Шарп.

— У них порох отсырел, — сказал негромко Харпер.

— Знаю. Но я не хочу никого убивать.

Теперь, в свете фонаря, спрятать оружие было уже невозможно. Испанец резко бросил какое-то приказание.

— Требует, чтобы мы положили оружие на пол, — перевел Харрис.

— Кладите, — сказал Шарп. Положение складывалось незавидное, все они могли оказаться в испанской тюрьме, и в таком случае нужно было во что бы то ни стало уничтожить письма. Но только не здесь. Он наклонился, чтобы положить саблю. — Мы всего лишь прятались от дождя.

— Неправда. — Испанец произнес это на хорошем английском и тут же продолжил: — Вы подожгли дом сеньора Нуньеса.

Шарп настолько растерялся, что не сумел возразить, и застыл в полусогнутом положении, сжав рукоятку сабли.

— Вам известно, что это за дом? — спросил офицер.

— Нет, — осторожно ответил Шарп.

— Монастырь Небесной Пастушки. Раньше здесь была больница. Мое имя Гальяна. Капитан Гальяна. А ваше?

— Шарп.

— Вы, похоже, здесь старший. Какое у вас звание?

— Капитан.

— Приорат Дивина-Пастора. Раньше тут жили монахи, и бедняки могли получить у них медицинскую помощь. Это и есть милосердие, капитан Шарп. Христианское милосердие. Знаете, что здесь случилось? Нет, конечно не знаете. — Он шагнул вперед и оттолкнул ногой саблю, чтобы Шарп не мог ее достать. — Пришел ваш адмирал Нельсон. Это было в девяносто седьмом. Он подверг город бомбардировке. И вот результат. — Испанец указал на обожженную часовню. — Всего один снаряд, и семь монахов убиты, а монастырь сгорел. Больница закрылась, средств на ее восстановление не нашлось. Моя семья вложила в это место много сил и денег, но наше состояние основывалось на торговле с Южной Америкой, а ваш флот перекрыл этот источник доходов. Вот что здесь случилось, капитан Шарп.

— Когда это случилось, мы воевали.

— Сейчас мы не воюем — мы союзники. Или вы этого не заметили?

— Мы только укрывались от дождя, — стоял на своем Шарп.

— И вам повезло, часовня была открыта.

— Повезло, — согласился Шарп.

— А как быть с несчастным сеньором Нуньесом, которому в отличие от вас не повезло? Как ему, вдовцу, добывать хлеб насущный в этих руинах? — Гальяна кивнул в сторону двери, из-за которой доносились возбужденные крики.

— Мне о сеньоре Нуньесе ничего не известно.

— Тогда я вас просвещу. Он владеет, точнее, владел газетой, которая называется «Эль-Коррео де Кадис». Небольшая газетка. Еще год назад ее читали по всей Андалузии, но сейчас… Сейчас продается всего лишь несколько экземпляров. Раньше она выходила дважды в неделю, теперь новостей хватает в лучшем случае на один выпуск в две недели. Он перечисляет корабли, которые заходят в нашу бухту, и сообщает о том, какой груз они доставляют. Пишет, кто из священников будет читать проповеди в наших церквях. Рассказывает о прениях в кортесах. Ничего особенного, верно? Но в последнем выпуске, капитан Шарп, сеньор Нуньес опубликовал нечто гораздо более интересное. Любовное письмо. Без подписи. Сеньор Нуньес лишь пояснил, что оно переведено с английского, что он нашел его на улице и что, если автор письма захочет его получить, ему следует обратиться в редакцию. Не для этого ли вы здесь, капитан Шарп? Нет! Не говорите только, что вы прятались здесь от дождя.

— Я не пишу любовных писем.

— Мы все знаем, кто его написал, — усмехнулся Гальяна.

— Я солдат. Мне не до любви.

Испанец усмехнулся:

— Сомневаюсь, капитан. Я сильно в этом сомневаюсь.

Он повернулся — дверь открылась, и в часовню кто-то вошел. Небольшая толпа любопытных, невзирая на дождь, наблюдала за усилиями нескольких человек потушить пожар, и кто-то, заметив приоткрытые двери приората, заглянул во двор, а один, в запачканной одежде, насквозь промокший, с бородой в табачных пятнах, даже перешагнул порог часовни.

— Это он! — воскликнул несчастный по-испански, указывая на Шарпа. Сочинителю Бенито Чавесу, похоже, удалось найти еще одну бутылку бренди и утолить жажду. Тем не менее он был не настолько пьян, чтобы не узнать Шарпа. — Это он! Тот, с перевязанной головой!

— Арестуйте его! — приказал Гальяна.

Испанские солдаты шагнули вперед, и Шарп протянул руку, чтобы схватить саблю, но в последний момент увидел, что рука Гальяны указывает на Чавеса. Солдаты заколебались, не вполне уверенные, что правильно поняли командира. Сочинитель протестующе заверещал, но двое военных тут же прижали его к стене.

— Этот человек пьян, — объяснил Гальяна Шарпу, — и порочит наших союзников необоснованными обвинениями, а потому остаток ночи проведет в тюрьме, где у него будет время поразмышлять над собственной глупостью.

— Союзников? — Шарп, как и бедняга Чавес, совершенно не понимал, что тут происходит.

— А разве мы не союзники? — сделал большие глаза испанец.

— Вроде бы да, — сказал Шарп, — но иногда я об этом как-то забываю.

— В этом отношении, капитан Шарп, вы похожи на испанцев. Они, как и вы, смущены и растеряны. В Кадисе полным-полно политиков и законников, которые только поощряют такое смятение. Они все время спорят. Должна ли Испания стать республикой, или ей следует остаться монархией? Нужны ли нам кортесы, а если нужны, то какие — одно- или двухпалатные? Одни берут за образец Британию, другим больше нравится страна, управляемая Богом и королем. Эти люди спорят и грызутся, хотя, по правде говоря, есть только один достойный обсуждения вопрос.

Теперь Шарп понял — Гальяна играл с ним. Испанец был настоящим союзником.

— И вопрос этот звучит так, — сказал Шарп, — воюет Испания с Францией или нет?

— Вот именно, — кивнул Гальяна.

— И вы полагаете, — осторожно продолжил Шарп, — что Испания должна драться с Наполеоном?

— А вы знаете, что делают французы с моей родиной? Насилуют женщин, убивают детей, оскверняют церкви. Да, я уверен, что мы должны драться с Францией. Я также знаю, что британским солдатам запрещено появляться в Кадисе. Им не разрешается входить в город даже без формы. Мне следовало бы арестовать вас всех. Но ведь вы заблудились?

— Точно, заблудились, — согласился Шарп.

— И просто прятались здесь от дождя?

— Верно.

— В таком случае мой долг проводить вас к посольству.

— Да уж, черт возьми, — облегченно выдохнул Шарп.

Путь к посольству занял полчаса. Ветер немного стих, и дождь растратил силы, когда они подошли наконец к воротам миссии. Гальяна отвел Шарпа в сторонку.

— У меня был приказ, — сказал он, понизив голос, — вести наблюдение за типографией на тот случай, если кто-то попытается ее уничтожить. Полагаю — и думаю, не ошибаюсь, — что, нарушив приказ, я помог в войне против Франции.

— Не ошибаетесь.

— И еще я полагаю, что за вами должок, капитан Шарп.

— Так оно и есть, — с готовностью подтвердил Шарп.

— Я найду возможность взыскать его. В этом можете не сомневаться. Спокойной ночи, капитан.

— И вам спокойной ночи.

Во дворе посольства было темно, в окнах — ни огонька. Шарп проверил, на месте ли письма, забрал у Слэттери газету и отправился спать.

Глава восьмая

Вид у Генри Уэлсли был усталый, что и неудивительно. Прием в португальском посольстве затянулся за полночь, а уже на рассвете его разбудили сообщением о прибытии в посольство некоей возмущенной делегации. Судя по тому, что делегация прибыла в час, когда город еще только просыпался, дело было крайне срочное. Регентство, управлявшее остатками некогда великой Испании, прислало двух пожилых, одетых в черное дипломатов, которые и сидели сейчас в напряженных позах в гостиной посольства, где потрескивал и дымил специально для них растопленный камин. По одну сторону от письменного стола посланника сидел бледный, явно одевавшийся впопыхах лорд Памфри, по другую стоял переводчик. Когда в комнату вошел Шарп, Уэлсли встретил его без всяких церемоний.

— Один вопрос, капитан.

— Сэр?

— Где вы были прошлой ночью?

— У себя, сэр. Проспал всю ночь, — бесстрастно, тупо глядя перед собой, ответил Шарп. Этому приему он научился еще в бытность свою сержантом и прибегал к нему, когда врал офицерам. — Лег пораньше, сэр. По причине больной головы. — Он дотронулся до повязки.

Оба испанца взирали на него с откровенной неприязнью и отвращением. Посольский слуга разбудил его последним, и Шарп успел только одеться. Небритый, усталый, грязный, капитан выглядел здесь явно лишним.

— Значит, вы спали? — спросил Уэлсли.

— Всю ночь, сэр, — подтвердил Шарп, уставившись в некую невидимую точку в дюйме от головы посла.

Переводчик перевел ответ на французский, язык дипломатии. Его вызвали исключительно из-за Шарпа, поскольку все остальные легко изъяснялись на французском. Уэлсли повернулся к испанцам и едва заметно поднял бровь, как бы говоря, что большего от этого человека им не добиться.

— Я задаю эти вопросы потому, капитан, — пояснил посол, — что сегодня ночью в городе случилась трагедия. Сгорела дотла типография. Погибло, к сожалению, все. Никто, к счастью, не пострадал, но все это очень печально.

— Так точно, сэр. Очень печально.

— Владелец газеты сеньор… — Уэлсли взглянул на листок, который держал в руке.

— Нуньес, ваше превосходительство, — услужливо подсказал лорд Памфри.

— Нуньес… да, Нуньес. Так вот сей господин утверждает, что сделали это некие британцы и что руководил ими некий джентльмен с перевязанной головой.

— Джентльмен, сэр? — переспросил Шарп, давая понять, что его никогда еще не принимали за такового.

— Я употребляю это слово в его широком значении, — резко бросил посол.

— Не знаю, сэр. Я спал, — повторил Шарп тоном тупого служаки. — Ночью, если помните, была гроза. Может, мне и приснилось, но я вроде бы слышал гром.

— Гроза действительно была.

— По всей видимости, сэр, пожар из-за нее и случился.

Переводчик изложил предложенную Шарпом версию испанцам, и один из дипломатов указал, что на месте пожара, на пепелище, обнаружены осколки снаряда. Оба испанца пристально наблюдали за Шарпом, пока он выслушивал перевод.

— Снаряды? — с невинным видом переспросил капитан и ухмыльнулся. — Так то, должно быть, французские. Они ж обстреливают город.

Замечание Шарпа вызвало шквал возражений, изложенных послом одним предложением:

— Французские мортиры, капитан, не в состоянии обстреливать город.

— В состоянии, сэр, если заложить двойной заряд.

— Двойной заряд? — вежливо осведомился лорд Памфри.

— Да, милорд. Надо положить пороху вдвое больше против обычного. Снаряд тогда летит дальше, но есть риск, что пушку разорвет. Или, может, они нашли наконец приличный порох. Тот, каким они пользуются, — это ж просто пыль, сэр. Мусор. Хороший угольный порох, сэр, увеличивает дальность стрельбы. Наверное, сэр, так и было.

Всю эту чушь Шарп изложил уверенным тоном. В конце концов, он был единственным солдатом среди присутствующих. Оспаривать его мнение никто не решился.

— Что ж, тогда, возможно, так оно и было. Мортира, — заключил Уэлсли, и дипломаты вежливо приняли это объяснение.

Разумеется, они в него не поверили, но ясно было и то, что докапываться до истины у них нет никакого желания. Они всего лишь исполняли свой долг и не собирались спорить с Генри Уэлсли, человеком, финансировавшим испанское правительство. Предложенное объяснение — что в пожаре виноваты французы, сумевшие увеличить дальнобойность своих мортир на добрых пять сотен ярдов, — должно было остудить гнев горожан.

Обменявшись соболезнованиями и заверениями в совершенном почтении, дипломаты удалились. Едва за ними закрылась дверь, как посол откинулся на спинку кресла и вперил взгляд в Шарпа:

— Лорд Памфри рассказал мне о том, что случилось в соборе. Очень жаль, капитан.

— Жаль, сэр?

— Погибли люди! — твердо заявил Генри Уэлсли. — Я не знаю, сколько именно, и у меня не хватило духу спросить, дабы не выдать свой интерес к этому прискорбному инциденту. Пока никто не обвиняет нас напрямую в причинении ущерба городу, но такие обвинения появятся. Можете не сомневаться.

— Мы сберегли деньги, — сказал Шарп, — а письма они все равно не собирались возвращать. Уверен, лорд Памфри уже все вам рассказал.

— Рассказал, — кивнул Памфри.

— Так, значит, священник пытался нас обмануть? — недоверчиво спросил Уэлсли.

— Получается, что так, — вздохнул Памфри. — Отец Сальвадор Монсени.

Посол посмотрел в окно. День выдался хмурый, и над маленьким садом висел жидкий туман.

— Я мог бы в свое время принять некоторые меры в отношении отца Монсени, — сказал он, глядя в сад. — Мог бы оказать давление и сослать его в какую-нибудь богом забытую американскую миссию. Но теперь уже поздно. Я ничего не могу поделать. У меня связаны руки. И все из-за вашего налета на типографию, Шарп. Те двое джентльменов сделали вид, что поверили вашему объяснению, но они, как и мы, прекрасно знают, кто это устроил. — Он резко повернулся, уступив долго сдерживаемому гневу. — Я предупреждал, что действовать нужно осторожно. Я говорил вам о необходимости соблюдать приличия. Мы не можем позволить себе оскорблять испанцев. Они прекрасно понимают, что типографию уничтожили ради того, чтобы помешать публикации писем. Разумеется, им такие действия не нравятся. Они даже могут пойти на такой шаг, как предоставление шантажистам другого печатного станка! Господи, Шарп! Что мы наделали? Сожгли дом. Разорили типографию. Осквернили собор. Есть раненые. И ради чего все это? Ответьте мне! Ради чего?

— Может, ради вот этого? — Шарп положил на стол свежий выпуск «Эль-Коррео де Кадис». — Полагаю, сэр, это последний.

— Господи! — Генри Уэлсли схватил газету и принялся читать, торопливо пробегая глазами по колонкам. И чем дальше он читал, тем явственнее проступал румянец на его лице. — О боже…

— Это единственный экземпляр, сэр. Остальное я сжег.

— Вы сожгли… — начал посол, и тут голос его дрогнул, поскольку Шарп, подойдя ближе, принялся раскладывать на столе письма. Одно за другим, как будто сдавал карты.

— Ваши письма, сэр, — все тем же тоном туповатого сержанта сообщил он. — Мы забрали их, сэр. Уничтожили пресс. Сожгли все газеты. И преподали сволочам хороший урок. Как сказал лорд Памфри, сэр, мы расстроили их дьявольские трюки. Вот, сэр. — Шарп положил на стол последнее письмо.

— Господи… — только и смог вымолвить Генри Уэлсли.

— Боже мой… — слабым эхом отозвался лорд Памфри.

— Возможно, сэр, у них остались копии, но без оригиналов доказать ничего нельзя, так ведь? К тому же им теперь не на чем печатать.

— Господи… — повторил посол, переводя взгляд с писем на стоящего перед ним солдата.

— Вор, убийца и поджигатель, — с гордостью сказал Шарп. Посол промолчал, но и отвести глаз от Шарпа не смог. — Вы слышали о таком испанском офицере, сэр, как капитан Гальяна?

Несколько секунд Генри Уэлсли еще таращился на письма и того, кто вернул их ему, потом вздрогнул, словно его разбудили, и кивнул:

— Фернандо Гальяна? Да, конечно. Служил офицером по связи у предшественника сэра Томаса. Прекрасный молодой человек. Это все письма?

— Все, сэр, что там были.

— Боже мой! — Посол вдруг выпрямился, поднялся из кресла и, собрав письма и газету, направился к камину. Бумага занялась моментально. Некоторое время он смотрел на огонь. — Как вам… — начал посол и остановился, решив, что на некоторые вопросы ответа лучше не знать.

— Это все, сэр? — спросил Шарп.

— Я должен поблагодарить вас, — сказал Уэлсли, все еще стоя лицом к камину.

— И моих людей, сэр, всех пятерых. Я отведу их на Исла-де-Леон. Будем ждать корабль, сэр.

— Конечно, конечно. — Посол торопливо подошел к бюро. — Они вам помогли?

— Очень помогли, сэр.

Посол выдвинул ящик, и Шарп, услышав звон монет, сделал вид, что его это не интересует. Генри Уэлсли, не желая демонстрировать щедрость или ее нехватку открыто, завернул деньги в бумагу и протянул сверток капитану:

— Надеюсь, вы передадите вашим солдатам мою благодарность?

— Конечно, сэр. Спасибо, сэр.

— Похоже, вам не мешает как следует выспаться, — добавил посол.

— Вам тоже, сэр.

— Я уже не усну. У нас дела с лордом Памфри, так что придется пободрствовать! — Кошмар остался позади, и Генри Уэлсли чувствовал себя так, словно с плеч свалилось давившее его последние дни тяжкое бремя. — И разумеется, я напишу обо всем брату. Можете не сомневаться, Шарп. Вы заслуживаете самой высокой похвалы.

— Спасибо, сэр.

— Господи, неужели все кончилось! — Посол еще раз посмотрел на свернувшийся комок почерневших бумаг. — Все позади!

— Только вот леди, сэр… — напомнил Шарп. — Катерина. У нее ведь еще остались письма?

— О нет, нет! — Уэлсли махнул рукой. — Можете не беспокоиться. Это все. Благодарю вас, Шарп.

Шарп вышел. Во дворе он остановился. Принюхался. Серое утро еще напоминало о ночном дожде. Флюгер на сторожевой башне посольства указывал западный ветер. Появившийся невесть откуда кот потерся о ноги, и Шарп, наклонившись, погладил его по спине. Потом развернул бумагу. Пятнадцать гиней. Наверное, посол предполагал, что он даст по гинее солдатам и оставит десяток монет себе. Шарп опустил деньги в карман, так и не решив для себя, можно ли считать такое вознаграждение щедрым. Пожалуй, нет. Тем не менее ребята будут счастливы. Он даст по две гинеи каждому, и они купят себе много-много рому.

— Иди-ка да поищи себе мышку, — сказал капитан коту, — а я займусь тем же.

Нырнув под арку, он прошел в небольшой дворик, где слуги подметали ступеньки и где доили посольскую корову. Задняя дверь дома лорда Памфри открылась. Какая-то женщина вышла за молоком. Выждав, пока она отвернется, Шарп взлетел по ступенькам и быстро миновал кухню с только что растопленной плитой. Взбежав по лестнице, открыл дверь и оказался в выложенном плиткой коридоре. Еще одна лестница, ступеньки которой покрывал мягкий ковер, вела вверх. Шарп поднялся, не обращая внимания на стены, украшенные испанскими пейзажами с белыми домиками, желтыми скалами и голубыми небесами. На площадке его встретила мраморная статуя обнаженного юноши. Статуя была в рост человека, с кивером на голове. За приоткрытой дверью служанка подметала пол. Комната, похоже, была спальней его светлости. Шарп прокрался мимо, и женщина его не заметила. Следующий пролет привел стрелка к площадке, на которую выходили три закрытые двери. Первая открылась еще на одну лестницу, которая вела, должно быть, на половину слуг. За второй обнаружился чулан, забитый мебелью, чемоданами и шляпными коробками. За последней была спальня.

Шарп прокрался в спальню и осторожно притворил дверь. Ставни на обоих высоких окнах были закрыты, и в комнате было сумрачно, но, когда глаза привыкли к темноте, он увидел пустую жестяную ванну, стоявшую перед догорающим камином, бюро, две софы, большой платяной шкаф с зеркальными дверцами и внушительных размеров кровать, скрытую расписанными вышивкой занавесями.

Пройдя по мягким коврам к окну, Шарп раскрыл ставни — перед ним, за крышами городских зданий, раскинулся Кадисский залив, по игрушечным волнам которого скользили, серебря их, косые лучи тусклого солнца, пробившиеся между затянувшими небо облаками.

На кровати кто-то пошевелился и, разбуженный просочившимся через тонкий занавес светом, вздохнул. Шарп шагнул ко второму окну и распахнул ставни. На шести подставках из темного дерева красовались шесть золотистых париков. На софе, рядом с сапфировым ожерельем и парой сапфировых сережек, лежало небрежно брошенное голубое платье. Недовольный стон повторился уже громче, и Шарп вернулся к кровати и откинул занавес.

— Доброе утро, — бодро сказал он.

И Катерина Вероника Бласкес открыла рот, чтобы закричать.

— Меня зовут Шарп, — сказал Шарп, прежде чем она успела позвать на помощь.

Катерина закрыла рот.

— Ричард Шарп.

Она кивнула, подтягивая к подбородку простыню. На кровати недавно спал кто-то еще — подушки сохранили оставленную головой вмятину. Головой, Шарп в этом не сомневался, Генри Уэлсли. Бригадир Мун видел, как посол входил в этот дом, и Шарп не мог винить посла за то, что тот не смог отказаться от своей любовницы, поскольку Катерина Бласкес была красавицей. Короткие золотистые, хотя и растрепанные локоны, широкие голубые глаза, маленький носик, роскошный рот и гладкая бледная кожа. В стране, где женщины темноглазы, темноволосы и смуглы, она сияла подобно бриллианту.

— Я тебя искал, — сказал Шарп. — И не я один.

Она слегка тряхнула головой, и жест этот, вкупе с испуганным выражением, убедил его, что девушке вовсе не хочется, чтобы ее нашли.

— Ты ведь меня понимаешь?

Легкий кивок. Она еще выше подтянула простыню, спрятав за ней половину лица. Неплохое место для укрытия, подумал Шарп. Здесь ей ничто не угрожало, и уж тем более лорд Памфри. Все удобства, какие только может создать для любовницы мужчина, Катерине Бласкес были обеспечены. И скрываться здесь она могла долго, по крайней мере до тех пор, пока слуги не проболтаются.

Взгляд ее прошелся по его потрепанной форме и замер, зацепившись за саблю. Глаза расширились.

— Я был занят прошлой ночью. Ходил за письмами. Помнишь их?

Снова кивок.

— Но теперь я их вернул. Отдал мистеру Уэлсли. А он их сжег.

Она опустила простыню примерно на дюйм и поблагодарила его намеком на улыбку. Сколько ж ей лет? Двадцать два? Двадцать три? Так или иначе, еще молода. Молода и красива. По крайней мере, недостатков Шарп еще не обнаружил.

— Есть ведь и другие письма, не так ли, дорогуша?

Она едва заметно повела бровью, когда он назвал ее «дорогушей», и качнула головой.

Шарп вздохнул:

— Да, дорогуша, я британский офицер, но не тупица. Знаешь, что значит «тупица»?

Кивок.

— А раз так, то позволь рассказать тебе кое-что. Генри Уэлсли написал тебе много писем, писать которые ему бы не следовало, а ты их все сохранила. Да-да, дорогуша, сохранила. Потом большую их часть забрал твой сутенер, верно? Он собирался их продать, а денежками поделиться с тобой, да только его убили. Знаешь, кто его убил?

Она покачала головой.

— Священник. Отец Монсени.

Она снова вскинула брови.

— Потом отец Монсени убил человека, которого послали, чтобы выкупить их, а прошлой ночью попытался убить и меня. Да только я из другого теста. Ну вот. Теперь у него нет писем и нет газеты, где он их публиковал. И он очень-очень зол. А еще ему кое-что известно. Священник знает, что ты уничтожила не все письма. Что несколько у тебя еще осталось. Ты сохранила их на тот случай, если понадобятся деньги. Когда твоего сутенера зарезали, ты испугалась, прибежала к Генри и наврала ему с три короба. Сказала, что письма украли, что у тебя их больше нет. Но они есть, и они у тебя, дорогуша.

Она качнула головой, но получилось неубедительно.

— Не забывай, дорогуша, — продолжал Шарп, — что священник очень зол. Ему нужны письма. Так или иначе, печатный станок он добудет, но сначала ему понадобятся письма, верно? Он придет за тобой, Катерина. Придет с ножом. И разрежет твой миленький животик сверху донизу.

Простыня поползла выше, скрыв уже не только рот, но и нос.

— Думаешь, он тебя не найдет? Я ведь нашел. И я знаю, что письма у тебя.

На сей раз она никак не отреагировала и только смотрела на капитана огромными, широко открытыми глазами. В них не было страха. И Шарп понял почему. Катерина Бласкес познала силу и власть своей красоты и догадалась — этот человек не сделает ей ничего плохого.

— Так что, дорогуша, тебе нужно лишь сказать, где остальные письма, и мы на этом закончим.

Она медленно опустила простыню и несколько секунд молча и серьезно смотрела на Шарпа, очевидно обдумывая ответ. Потом нахмурилась:

— Скажите, что у вас с головой?

— С пулей встретился.

— Какая глупость, капитан Шарп. — Улыбка мелькнула и пропала. Голос у нее был густой, томный, с американским акцентом. — Пампс рассказывал мне о вас. Говорил, что вы опасный человек.

— Так и есть. Опасный. Очень.

— А вот и неправда. — Она улыбнулась ему и повернулась к тикавшим на полке часикам. — Еще и восьми нет!

— А ты хорошо говоришь по-английски.

Она откинулась на подушку.

— У меня мама американка. Папа — испанец. Они познакомились во Флориде. Слышали о Флориде?

— Нет.

— Это на юге Соединенных Штатов. Раньше была британская, но вам пришлось отдать ее испанцам после войны за независимость. Ничего особенного, кроме индейцев, рабов, солдат да миссионеров. Папа был капитаном в гарнизоне Сент-Огастена. — Она нахмурилась. — Если Генри узнает, что вы здесь, он сильно разозлится.

— Генри придет нескоро. Он сейчас работает с лордом Памфри.

— Бедняжка Пампс, — вздохнула Катерина. — Он мне нравится. Мы с ним много разговариваем. Отвернитесь.

Шарп подчинился, тем не менее скосил глаза и увидел ее в зеркальной дверце шкафа.

— И отойдите от зеркала.

Шарп снова повиновался.

— Теперь можете повернуться. — Катерина успела надеть голубой шелковый жакет, который зашнуровала до подбородка. — Когда принесут завтрак и воду, вам нужно будет подождать вон там. — Она указала на дверь возле шкафа.

— Пьешь воду на завтрак? — спросил Шарп.

— Вода для ванны. — Катерина потянула за ленточку, и где-то в глубине дома звякнул звонок. — Попрошу, чтобы растопили камин. Будете ветчину? Хлеб? Яйца? Если, конечно, куры снеслись. Скажу, что проголодалась. — Она прислушалась — с лестницы донеслись тяжелые шаги. — Идите.

Шарп укрылся в крохотной комнатке, полностью занятой женскими вещами. На столе с зеркалом перемешались баночки с мазями, косметика и мушки. За зеркалом было окно. Погода прояснялась, и Шарп видел снимающиеся с якоря и идущие на север, к выходу из бухты, корабли. Армия пришла в движение. Он смотрел на корабли и думал, что его место там, с солдатами, мушкетами, пушками и лошадьми. Люди отправлялись воевать, а он здесь, в гостях у шлюхи…

Завтрак подали полчаса спустя. К этому времени в камине уже трещал огонь, а над ванной поднимались клубы пара.

— Слугам не нравится наполнять ванну, — сказала Катерина, усаживаясь на подушку, — слишком много работы, но я все равно моюсь каждый день. Сейчас вода слишком горячая, так что придется подождать. Поешьте пока.

Отказываться Шарп не стал. Он сидел на кровати, ел и задавал вопросы.

— Ты когда уехала из этой… как ее там… Флориды?

— В шестнадцать лет. Мама умерла. Отец сбежал еще раньше. Оставаться не хотелось.

— Почему?

— Жить во Флориде? — Она зябко повела плечами. — Жуткое место. Болота. Змеи. Аллигаторы. Индейцы.

— А как попала сюда?

— На корабле. Вплавь было бы далековато.

— Одна?

— Меня привез Гонсало.

— Гонсало?

— Тот, которого зарезали.

— Тот, что собирался продать письма?

Она кивнула:

— Он самый.

— И с тех пор ты работала с Гонсало?

Она опять кивнула:

— Да. В Мадриде, Севилье, теперь здесь.

— И везде одна игра?

— Игра?

— Притворяешься благородной, получаешь письма, потом продаешь?

Катерина улыбнулась:

— Мы заработали кучу денег, капитан Шарп. Вы о таких и не мечтали.

— Мне мечтать без нужды, дорогуша. Я однажды украл драгоценности индийского короля.

— Так вы богаты? — спросила девушка, и глаза ее заблестели.

— Все потерял.

— Какой же вы неосторожный, капитан Шарп.

— И что же ты собираешься делать без Гонсало?

Катерина нахмурилась:

— Не знаю.

— Останешься с Генри? Будешь его любовницей?

— Генри добр ко мне, но не думаю, что он возьмет меня с собой в Лондон. А он ведь вернется в Лондон, да?

— Вернется, — подтвердил Шарп.

— Значит, придется найти кого-то еще. Но не вас.

— Не меня?

Она улыбнулась:

— Кого-нибудь богатенького.

— Только держись подальше от отца Монсени, — предупредил Шарп.

Катерина поежилась:

— Разве священник может быть убийцей?

— Может, дорогуша. Дрянной человек. И ему нужны твои письма. Ради них он и тебя убьет.

— Вам тоже нужны письма.

— Верно.

— И Пампс говорит, что вы убийца.

— Так оно и есть.

Она задумалась ненадолго, как будто решая сложную дилемму, потом кивком указала на ванну:

— Пора почиститься.

— Мне убраться в ту комнатушку? — спросил Шарп.

— Конечно нет. Ванна для вас. От вас воняет. Раздевайтесь, капитан Шарп, а я потру вам спинку.

Шарп был хорошим солдатом. И всегда выполнял приказ.

— Мне нравится Генри Уэлсли, — сказал Шарп.

— Мне тоже, — сказала Катерина, — только он… — она задумалась, подыскивая подходящее слово, — слишком серьезный.

— Серьезный?

— Печальный. Это из-за жены. Пампс говорит, она не очень красивая.

— Не надо верить всему, что говорит Пампс.

— А мне кажется, он прав. Есть такие женщины, некрасивые, но из-за них мужчины сходят с ума. Вот и она сделала с Генри что-то такое. Ты собираешься спать?

— Нет. — Кровать была широкая, матрас пуховый, простыни шелковые, подушки большие и мягкие. И Катерина рядом… — Надо идти.

— Мундир еще не высох.

Она сама постирала его форму в ванне, теперь одежда сушилась на двух стульях у камина.

— Нам надо идти, — поправился Шарп.

— Нам?

— Тебя будет искать Монсени. Ради писем он пойдет на все.

Катерина задумалась.

— Когда Гонсало убили, я испугалась и пришла сюда. Здесь ведь безопасно.

— Думаешь, Пампс тебя защитит?

— Сюда никто не посмеет войти. Это же посольство!

— Монсени посмеет. А здесь у входа даже часовых нет. Слуги священника останавливать не станут. Поверь, войти в дом для него пара пустяков. Я же вошел, вот и он…

— Если я уйду с тобой, как буду жить?

— Как и все живут.

— Я не хочу, как все, — фыркнула Катерина. — К тому же ты сам сказал, что собираешься вернуться в Лиссабон.

— Собираюсь. Но тебе будет безопаснее на Исла-де-Леоне. Там много британских солдат. Тебя будет кому защитить. Или можешь вернуться со мной в Лиссабон. — (Она отозвалась на это предложение улыбкой и молчанием.) — Знаю, я недостаточно богат. Так почему ты соврала Генри?

— Я? Соврала? — Она сделала большие глаза.

— Придя сюда, ты сказала ему, что у тебя писем нет. Сказала, что потеряла те, которые не забрал Гонсало. Ты соврала.

— Просто подумала, что если что-то пойдет не так… — начала Катерина, не договорила и пожала плечами.

— Рассчитываешь их продать?

— А что? Это так плохо?

— Конечно плохо, — твердо сказал Шарп, — но смысл есть. Сколько хочешь получить за них?

— Твой мундир сейчас загорится.

Она скатилась с кровати и перевернула его мундир и штаны. Красавица, думал Шарп, глядя на нее сзади. Такая может свести мужчину с ума. Катерина вернулась и скользнула под простыню, к нему.

— Так сколько?

— Гонсало говорил, что получит за них четыреста долларов.

— Он тебя обманывал.

— Не думаю. Пампс сказал, что выручит не больше семисот.

Шарп даже не сразу понял, что услышал:

— Лорд Памфри тебе это сказал?

Катерина кивнула:

— Да. Сказал, что положит деньги на счет. Что они понадобятся ему для взяток.

— И что заплатит тебе за письма?

Она снова кивнула:

— Да. Сказал, что получит семьсот долларов, оставит две сотни себе и отдаст пятьсот мне. Но ему придется подождать, пока не найдут остальные письма, потому что мои без других никакой ценности не представляют.

— Чтоб его…

— Что тебя так удивляет?

— Я считал его честным парнем.

— Пампс? Честный? — Она рассмеялась. — Он рассказывает мне свои секреты. И хочет знать мои. Ему интересно, что говорит о нем Генри, а я требую, чтобы он сначала рассказал что-нибудь о себе. Хотя Генри никакими секретами со мной не делится! Вот я и говорю Пампсу то, что он хочет услышать. Кстати, он и о тебе кое-то рассказал. Один секрет.

— У меня с лордом Памфри никаких секретов нет, — проворчал Шарп.

— Тебе знакомо такое имя… Ингрид? Девушка в Копенгагене?

— Астрид?

— Точно. Астрид. Пампс устроил, чтобы ее убили.

Шарп уставился на нее:

— Он… что?

— Да, Астрид и ее отца. Их убили. Перерезали горло. Пампс очень этим гордится. Взял с меня обещание, что я никому не скажу.

— Он убил Астрид?

— Они вроде бы знали слишком много такого, что хотели бы узнать французы. Пампс предложил им уехать в Лондон, но они отказались, и тогда он приказал их убить.

Четыре года прошло с тех пор, как Шарп был в Копенгагене вместе с британской армией. Он хотел остаться в Дании, уйти из армии и жить с Астрид, но ее отец воспротивился браку, а она была послушной девушкой и не посмела перечить. Они расстались, и Шарп вернулся в Англию.

— Ее отец помогал нам, присылал кое-какие сведения в Британию, но прекратил сотрудничество, когда мы захватили Копенгаген.

— Пампс говорит, что он знал слишком много секретов.

— Верно.

— Что ж, теперь он уже ничего не знает, — пожала плечами Катерина. — Ни он, ни Астрид.

— Негодяй! — пробормотал Шарп. — Сволочь!

— Ты только его не трогай! — заявила Катерина. — Мне нравится Пампс.

— Скажешь ему, что письма стоят тысячу гиней.

— Тысячу гиней!

— Золотом. Скажешь, чтобы привез эти деньги тебе на Исла-де-Леон.

— Почему туда?

— Потому что там буду я. И ты тоже. Потому что пока я рядом, священник тебя не тронет.

— Хочешь, чтобы я отсюда ушла? — спросила она.

— У тебя письма. Пора получить за них деньги. А останешься здесь, их получит кто-нибудь другой. И скорее всего, тебя за них просто убьют. Так что скажи Пампсу, что хочешь за письма тысячу гиней, и пригрози, что, если не заплатит, расскажешь мне об Астрид.

— Ты ее любил?

— Да.

— Как мило.

— Скажи лорду Памфри, если хочет жить, пусть готовит деньги. Проси две тысячи, может, и пройдет.

— А если не заплатит?

— Тогда я перережу ему глотку.

— Какой ты нехороший.

Она перекинула ногу ему через бедро.

— Знаю.

Катерина на мгновение задумалась, потом сделала грустное лицо:

— Генри нравится, что я здесь. Он расстроится, если я уеду на остров.

— Так ты против?

— Нет. — Она искательно заглянула ему в глаза. — Думаешь, Пампс заплатит тысячу гиней?

— Может, и больше, — сказал он и поцеловал ее в нос.

— А что ты хочешь?

— Все, что захочешь дать.

— А, это…

Флот ушел, остались только испанские фелюги, не сумевшие справиться с чудовищными волнами, последним напоминанием о промчавшемся шторме, и вернувшиеся в бухту под сопровождение французских мортир. Более крупные британские корабли покинули бухту и повернули на юг — паруса исчезли за Трафальгарским мысом. Ветер не переменился, и на следующий день, когда море немного успокоилось, испанцы последовали за британцами.

Большая часть армии покинула Сан-Фернандо, и городок опустел. Несколько батальонов осталось на Исла-де-Леоне, но они занимали позиции на оборонительных сооружениях, защищавших остров и город от армии маршала Виктора, хотя армия эта и ушла, сняв осаду, вскоре после отбытия испанских фелюг. Маршал Виктор прекрасно знал, что затевают союзники. Генерал Лапена и генерал Грэм перебросят свои армии на юг, высадятся где-нибудь вблизи Гибралтара и пойдут на север, чтобы атаковать занятых осадой французов с тыла. Разумеется, Виктор не собирался ждать, пока это случится, и отвел армию к югу, рассчитывая отыскать место, где он мог бы перехватить неприятельские силы. Как и британцы, он оставил на позициях несколько батальонов для охраны артиллерийских батарей. Кадис ждал.

Ветер переменился на холодный, северный. В опустевший залив выходили только рыбацкие суденышки. Форты на Трокадеро изредка напоминали о себе, постреливая из мортир, но после ухода маршала гарнизонам явно недоставало энтузиазма. Ветер упрямо дул с севера, и вернувшемуся на Исла-де-Леон Шарпу оставалось только ждать.

Через неделю после того, как из бухты ушли последние союзные корабли, Шарп позаимствовал в конюшне сэра Томаса Грэма двух лошадей и отправился на прогулку вдоль берега острова. Капитан был не один — его сопровождала Катерина.

— Держи стремена внизу, — подсказывала она, — а спину прямо. Ты ездишь, как крестьянин.

— Я и есть крестьянин. Терпеть не могу лошадей.

— А я обожаю. — В седле Катерина держалась по-мужски, уверенно и цепко, как учили в Испанской Америке. — Не люблю дамское седло. — На ней были бриджи, камзол и широкополая шляпа, подвязанная, чтобы не улетела, шарфом. — И не переношу солнце. От него кожа грубеет. Ты бы видел женщин во Флориде! Похожи на аллигаторов. Если б я не носила шляпу, у меня лицо было бы такое же, как у тебя.

— Хочешь сказать, что я ужасен?

Катерина рассмеялась, тронула шпорами бока своего мерина и повернула к берегу. Там, где волны бились о камни, копыта разбрасывали белую пену. Описав круг, она вернулась к Шарпу с сияющими от счастья глазами. В Сан-Фернандо Катерина приехала накануне в нанятой за городом карете и в сопровождении трех вьючных лошадей, нагруженных коробками и узлами с ее платьями, шляпками, косметикой и париками. Сдержанно поцеловав Шарпа, она небрежно кивнула в сторону возничего и конюхов:

— С ними надо расплатиться.

Шарп расплатился, после чего уныло пересчитал оставшиеся монеты и вернулся в снятый дом. Свободного жилья после ухода армии было много.

— Что посол, недоволен? — спросил он, входя в комнату.

— Генри тих и спокоен. Как всегда, когда ему плохо. Но я сказала, что боюсь оставаться в Кадисе. Какой милый домик!

— Генри хотел, чтобы ты осталась?

— Конечно хотел! А как же еще? Но я уперлась, и ему ничего не оставалось, как только согласиться.

— А лорд Памфри?

— Сказал, что принесет деньги. — Она ослепительно улыбнулась. — Двенадцать сотен гиней!

Сержант Харпер наблюдал за прибытием Катерины с каменной физиономией:

— Она здесь с какой стати, сэр?

— Побудет с нами какое-то время.

— Какой сюрприз.

— Увидишь того священника, убей.

Впрочем, Шарп сильно сомневался, что Монсени появится на Исла-де-Леоне. Проигравший, если у него в голове что-то есть, выходит из игры. Теперь его партии оставалось только возлагать надежды на маршала Виктора. В случае его победы над союзными армиями падение Кадиса было бы предрешено, а потому некоторые политики делали все возможное, чтобы заключить мир с французами еще до полной катастрофы.

Шарпу не было до всего этого никакого дела. Он скакал по разглаженному морем берегу. К востоку от него тянулись дюны, за которыми лежали болота, к западу расстилалось море, а на юге, где берег заканчивался у устья реки, стояли испанские солдаты в небесно-голубой форме. Издалека, из-за болот, долетала редкая канонада — французские мортиры бомбардировали британские батареи, защищающие Исла-де-Леон. Казалось, где-то там ворчит гром.

— А ты сегодня другой, — сказала Катерина. — Веселый. Довольный.

— Так оно и есть.

— И с чего бы это?

— Здесь хорошо. Чисто. Кадис мне не по вкусу. Слишком много закоулков, темных углов, предательства.

— Бедный капитан Шарп, — улыбнулась она. — Тебе не нравятся города?

— Мне не нравятся политики. Все эти чертовы законники, которые только и знают, что глядят, где бы урвать, да произносят высокопарные речи. А войну выигрывают другие. — Он кивнул в сторону солдат в голубых мундирах. Две фелюги встали на якорь в устье реки, и баркасы перевозили людей на берег. На фелюгах доставили строевой лес, якоря, цепи и доски — все, что нужно для постройки моста из лодок. Понтонов не нашлось, в дело пошли баркасы, так что мост должен был получиться узкий, но достаточно надежный.

Среди офицеров был капитан Гальяна, по приглашению которого Шарп и приехал на берег.

— Как голова? — поинтересовался испанец, выезжая навстречу.

— Поправляется. Болит уже не так сильно. Уксус помогает. Позвольте представить сеньориту Катерину Бласкес. Капитан Фернандо Гальяна.

Если испанца и удивило отсутствие дуэньи при молодой женщине, виду он не подал и приветствовал ее низким поклоном и доброжелательной улыбкой.

— Строим мост, — ответил Гальяна на ее первый вопрос. — А чтобы защитить мост, строим форт на другом берегу.

— Зачем?

— Затем, сеньорита, что, если генерал Лапена и сэр Томас не смогут выйти к французским осадным укреплениям, им потребуется мост, дабы вернуться в город. Лично я придерживаюсь того мнения, что мост не понадобится, но генерал Лапена счел необходимым принять меры предосторожности.

Гальяна взглянул на Шарпа и пожал плечами, выражая свое недоумение по поводу пораженческого настроения генерала.

Катерина обдумала ответ и задала следующий вопрос:

— Если вы можете построить мост, зачем отправлять армию на кораблях? Почему бы не переправиться через реку здесь и не атаковать французов?

— Потому что, сеньорита, здесь нет подходящего для сражения места. На той стороне армия может легко оказаться в западне, и ей некуда будет отступить. Это была бы бойня.

— Они отправились на юг, — пояснил Шарп, — чтобы зайти французам в тыл.

— А тебе хотелось бы быть с ними? — спросила Катерина, уловив в его голосе нотку зависти.

— Хотелось бы, — признался Шарп.

— И мне тоже, — вставил Гальяна.

— У меня свои счеты к одному французскому полку, — добавил Шарп. — Восьмой линейный. Был бы не прочь встретиться с ними еще разок.

— Может, еще и встретитесь, — сказал испанец.

— Здесь вряд ли.

— Армия будет наступать вон оттуда. — Гальяна вытянул руку в противоположную от моря сторону. — Французы пойдут ей навстречу. Думаю, при желании можно было бы обойти французов и присоединиться к нашим. Нужно лишь хорошо знать местность.

— Вы ее, может, и знаете, — заметил Шарп, — но не я.

— Местность я и впрямь знаю неплохо, — подтвердил Гальяна, — да только командир форта без разрешения не пропустит через мост ни одного испанца. — Он выжидающе посмотрел на Шарпа. — А вот англичанина останавливать никто не станет.

— По-вашему, за сколько дней они туда доберутся?

— За три. Может, четыре.

— У меня приказ — погрузиться на корабль и отбыть в Лиссабон.

— В ближайшие дни никакие суда в Лиссабон не пойдут, — уверенно заявил Гальяна.

— Ветер может и перемениться.

— Ветер тут ни при чем. Все дело в возможном поражении генерала Лапены.

О том, что маршал Виктор разобьет Лапену, говорили едва ли не все.

— И что тогда? — равнодушно спросил Шарп.

— Если Лапена будет разбит, все корабли потребуются для эвакуации города, — объяснил Гальяна. — Поэтому вплоть до окончательного прояснения ситуации на выход судов из бухты наложен запрет.

— Значит, вы ожидаете поражения? — спросил напрямик Шарп.

— Я ожидаю, — ответил Гальяна, — что вы окажете мне ответную любезность.

— То есть проведу вас через мост?

Испанец улыбнулся:

— Да, капитан Шарп. И тогда мы с вами будем в расчете. Вы проведете меня через мост.

А Шарпу вдруг пришло в голову, что у него, пожалуй, еще есть шанс поквитаться с полковником Вандалом.

Часть третья. Сражение

Глава девятая

Хаос. Полное безобразие. С ума сойти.

— Чего и следовало ожидать, — преспокойно заметил лорд Уильям Рассел.

— Будь оно все проклято! — взорвался сэр Томас Грэм.

— Именно это мы и предполагали, — глубокомысленно изрек лорд Уильям, возраст которого никак не предполагал наличия мудрости.

— И вы тоже, — добавил сэр Томас. Конь, обеспокоенный гневным тоном хозяина, навострил уши. — Чертов идиот! — Сэр Томас стегнул хлыстом по голенищу сапога. — Да не вы, Уилли. Он! Этот чертов идиот!

— «Кто этот идиот, что весь в крови?» — пробормотал майор Джон Хоуп, племянник и старший адъютант сэра Томаса.

Сэр Томас узнал переиначенную строчку из «Макбета», но вследствие полного расстройства чувств виду не подал и, тронув шпорами бока своего скакуна и кивнув адъютантам, полетел к голове колонны, где генерал Лапена только что объявил очередную остановку.

А ведь поначалу все представлялось таким простым. Проще не бывает. Высадка в Тарифе и соединение с британскими частями, посланными из гибралтарского гарнизона, прошли по плану. После этого вся армия должна была выступить на север. Но не выступила, потому что испанцы не подошли, и сэру Томасу пришлось провести в ожидании два дня, сидя на пайках, припасенных для марша. Когда же испанцы наконец прибыли, их войскам пришлось брести к берегу по воде, потому что спускать лодки показалось кому-то опасным из-за сильного прибоя. Солдаты промокли, замерзли и проголодались, так что марш пришлось отложить еще на один день.

Впрочем, и тогда положение еще можно было спасти. Расстояние в пятьдесят миль нетрудно преодолеть за четыре дня, даже с пушками и обозом. Дорога на север шла вдоль реки под склонами Сьерра-де-Фатес, потом им предстояло пересечь равнину по другой, вполне сносной дороге к Медине-Сидонии, где союзной армии надлежало повернуть на запад и атаковать французские позиции у городка Чиклана. Так должно было бы быть, однако вышло иначе. Испанцы шли первыми, и шли ужасно медленно. Сэр Томас, ехавший во главе составлявших арьергард британских частей, то и дело замечал брошенные у дороги разбитые, стоптанные до дыр сапоги. Некоторые испанцы, не вынеся тягот марша, уподобились этим сапогам и просто сидели, провожая взглядом проходящих мимо красномундирников. Но даже и это не имело бы значения, если бы достаточное число союзников, босоногих или обутых, добралось до Медины-Сидонии, дабы изгнать оставленный в городе французский гарнизон.

Поначалу генерал Лапена был настроен не менее решительно, чем сэр Томас. Он прекрасно понимал, как важно совершить марш с максимальной быстротой и достичь цели раньше маршала Виктора. Союзники рассчитывали обрушиться на противника внезапно и одним ударом в незащищенные тылы овладеть осадными сооружениями. Сэр Томас уже видел, как его люди врываются во французский лагерь, громят артиллерийские парки, взрывают склады с боеприпасами и гонят охваченного паникой врага под пушки британских батарей, защищающих Исла-де-Леон. Единственным условием победы была скорость, скорость и еще раз скорость. И вот тут, на второй день, Лапена вдруг решил дать своему утомленному войску передышку, а упущенное время наверстать ночным маршем. Досадно, но пусть бы так, однако испанские проводники запутались, сбились с дороги, и армия проделала огромный путь по кругу под ясным ночным небом.

— Черт бы их побрал! — бушевал сэр Томас. — Они что, Полярную звезду не видят?

— Здесь кругом болота, — пытался оправдаться испанский офицер по связи.

— Какие, к дьяволу, болота! Надо всего лишь идти по дороге!

По дороге почему-то не пошли, и армия, поплутав, остановилась. Солдаты сели прямо в поле, а некоторые даже попытались уснуть. Британцы закурили свои коротенькие глиняные трубки, ординарцы взялись прогуливать лошадей, а проводники спорили до тех пор, пока какие-то цыгане из разместившегося в ближайшей дубовой роще табора не указали путь на Медину-Сидонию. И снова марш. Через двенадцать часов, уже в полдень, когда армия сделала привал, выяснилось, что за спиной осталось всего лишь шесть миль. Правда, кавалеристы немецкого легиона, служившего под командой сэра Томаса, успели за это время наткнуться на полубатальон французских фуражиров, пользуясь преимуществом внезапности, убили с дюжину врагов и взяли в плен раза в два больше.

Генерал Лапена, у которого период апатии сменился приступом активности, предложил продолжить марш уже после полудня, но люди устали после бессонной ночи и еще не успели подкрепиться, так что он в конце концов согласился с сэром Томасом — подождать, пока солдаты поедят, — потом решил, что выступать уже поздно, что уж лучше пусть все отдохнут до утра, а утром сам же оказался не готов. Один из пленных офицеров сообщил, что маршал Виктор направил подкрепление в Медину-Сидонию, гарнизон которой увеличился теперь до трех с лишним тысяч человек.

— Туда идти нельзя! — объявил генерал Лапена. Это был человек угрюмой наружности, слегка сутулый, с вечно бегающими глазками. — Три тысячи! Да, мы можем победить, но какой ценой? Ценой задержки, сэр Томас, ценой задержки. А тем временем Виктор запросто обойдет нас с фланга. — Руки его описали круг, чтобы, по-видимому, продемонстрировать, как именно произойдет окружение, и встретились. — Мы пойдем к Вехеру. Сегодня же! — Голос источал уверенность и твердость. — Из Вехера мы сможем ударить по Чиклане с юга.

В пользу такого плана говорило то обстоятельство, что в Вехере, оказывается, вовсе не было никакого гарнизона, о чем охотно поведал плененный французский офицер, очкастый капитан Бруар, успевший изрядно накачаться предложенным Лапеной вином. Сэр Томас знал о дороге, ведущей из города на север, и это означало, что союзная армия может выйти к неприятельским позициям не с востока, а с юга. Не будучи в восторге от решения испанского командующего, он тем не менее признал достоинства предложенного решения.

К полудню старые приказы были отменены, новые еще не отданы, а армия, так никуда и не выступившая, пребывала в полной дезорганизации. Хаос и безобразие. Вопиющая некомпетентность. Сэр Томас бушевал.

Городок Вехер уже виднелся горсткой белых домиков на открывшейся у северо-западного края горизонта возвышенности, однако же проводники повели армию на юго-восток. Сэр Томас подъехал к испанцу и, стараясь выражаться как можно дипломатичнее, указал на цель и предложил идти к ней напрямую, с чем Лапена после долгих консультаций с проводниками согласился. Армия развернулась, хотя испанской ее части маневр дался не без труда, и двинулась в указанном направлении, но вот теперь снова остановилась. Просто взяла и остановилась. Объяснить причины внезапной остановки никто не спешил. Строй рассыпался, испанские солдаты задымили самокрутками.

— Чертов идиот! — повторил сэр Томас, направляясь к генералу.

Когда случилась остановка, Лапена находился в арьергарде колонны, потому что на марше всегда разъезжал взад-вперед. Взгляд со стороны мог многое рассказать о состоянии солдат, и ему было чем гордиться. Люди понимали, кто ими командует, видели общую неразбериху, но при этом держались отлично и духом не падали. Замыкала колонну «Цветная капуста», официально именуемая вторым батальоном 47-го линейного полка. Прозвище они получили за белые заплаты на красных мундирах, что и придавало им отдаленное сходство с вышеупомянутым овощем. Офицеры же полка предпочитали называть своих ланкаширцев «Парнями Вульфа», в память о дне, когда их стараниями из Канады были изгнаны французы. Батальону были приданы две стрелковые роты «Ветоши» из третьего батальона 95-го полка из состава кадисского гарнизона. Поприветствовав соотечественников, сэр Томас вернулся к двум португальским батальонам, также приплывшим с британцами из Кадиса. Касадоры тоже не пали духом, о чем свидетельствовали улыбки, которыми они ответили на его кивок. Один из капелланов, мужчина в замасленной рясе, с мушкетом и распятием на груди, поинтересовался, когда же они начнут убивать французов.

— Скоро, — пообещал сэр Томас, надеясь, что это так. — Очень скоро!

Впереди португальцев шел гибралтарский фланговый батальон, сформированный из легких и гренадерских рот трех гибралтарских батальонов. В них сэр Томас не сомневался — две роты из 28-го глостерширского полка, две из 82-го ланкаширского и две из 9-го норфолкского. Последних называли «Святыми», поскольку их кивера украшали кокарды с изображением Британии, которую испанцы принимали за Деву Марию. Когда «Святые» проходили по улице, набожные испанки опускались на колени и осеняли себя крестным знамением. За гибралтарцами шли фланговые 87-го, и сэр Томас задержался, чтобы ответить на приветствие майора Гоуга.

— Это безобразие, Хью, — вздохнул он. — Полное безобразие.

— Как-нибудь разберемся, сэр Томас.

— Обязательно. Обязательно разберемся.

Стоящий перед 87-м второй батальон 67-го составляли новички из Гемпшира, только что прибывшие из Англии и лишь недавно понюхавшие пороху. Хорошие парни, решил сэр Томас. Такую же оценку он мог дать и возглавлявшим британскую колонну восьми ротам 28-го полка, набранным из центральных английских графств. Все они состояли в гибралтарском гарнизоне, и сэр Томас помнил их еще по Ла-Корунье. Дрались они в тот день упорно и умирали так же, что никак не соответствовало прилипшим к ним прозвищам — «Денди» или «Серебряные хвосты». Офицеры полка носили мундиры с удлиненными фалдами, которые богато расшивали серебром. Впрочем, сами офицеры предпочитали называть себя «Рубаками» в память о дне, когда они отрезали уши одному заносчивому французскому правознайке в Канаде. Командир «Рубак» беседовал о чем-то с полковником Уитли, командовавшим всей колонной на марше, и Уитли, увидев сэра Томаса, приказал привести ему коня.

Перед «Серебряными хвостами» томились в ожидании две батареи майора Дункана, имевшие по пять орудий каждая. Сам Дункан отдыхал, прислонившись к лафету. Сэр Томас лишь пожал плечами в ответ на его вопросительный взгляд.

— Сейчас разберемся! — крикнул он, опять-таки надеясь на лучшее.

И вот наконец его первая бригада. Сэр Томас понимал, как ему повезло получить в свое распоряжение такую прекрасную часть. В ней было всего лишь два батальона, но зато каких. Задний составляли две роты Колдстримского полка, две стрелковые роты и три роты гвардейской пехоты. Шотландцы! Единственное шотландское подразделение под его командой. Сэр Томас снял перед ними шляпу. С шотландцами можно открыть ворота самого ада! К горлу подступил комок. Сэр Томас был человеком сентиментальным и любил солдат. Когда-то он считал всех красномундирников ворами и мошенниками, подонками и отребьем и, вступив в армию, удостоверился в своей правоте, но при этом проникся к ним теплыми чувствами. Их терпение, жестокость, воинственность, выносливость и храбрость вызывали уважение. Сэр Томас часто думал, что уж если ему суждено умереть преждевременно и воссоединиться со своей Мэри в ее шотландском раю, то он хотел бы умереть среди них, как другой шотландец, сэр Джон Мур, сложивший голову при Ла-Корунье. В память о том дне сэр Томас сохранил перепачканную кровью героя красную перевязь. Вот она, достойная солдата смерть, думал он. Смерть в компании, лучше которой нет в мире. Он повернулся к племяннику:

— Когда я умру, Джон, позаботься, чтобы меня похоронили с тетей Мэри.

— Вы не умрете, сэр.

— Похоронишь меня в Балговане. — Он прикоснулся к обручальному кольцу. — Деньги на доставку тела домой отложены. Их должно хватить. — Сэр Томас сглотнул комок, проезжая мимо второго батальона 1-го гвардейского полка. 1-й гвардейский! Их называли «Угленосами», потому что когда-то они носили уголь, чтобы согревать своих офицеров холодными лондонскими зимами. Батальон, каких мало. Командовал гвардейцами бригадир Дилкс, который, кивнув сэру Томасу, поскакал вслед за ним и полковником Уитли к расстроенному и беспомощному генералу Лапене.

Увидев гостей, испанец тяжело вздохнул, как будто их прибытие отвлекало его от неких важных дел, и кивнул в сторону белеющего на холме и все еще далекого Вехера.

— Inundaciо́n, — медленно и отчетливо произнес он, повторив красноречивый круговой жест, понимать который, вероятно, следовало так, что положение безнадежно. Ничего не поделаешь. Судьбе не поперечишь. Все кончено.

— Дорога затоплена, — пояснил офицер по связи, хотя никаких объяснений и не требовалось. — Генералу очень жаль, но что есть, то есть. — Сам Лапена никаких сожалений не выказывал, однако офицер счел должным сделать это за него. — Печально, сэр Томас. Печально.

Генерал хмуро посмотрел на шотландца, словно давая понять, что именно он виноват в случившемся.

— Inundaciо́n, — снова изрек он и пожал плечами.

— Дорога и впрямь затоплена, — согласился сэр Томас.

Затопленный участок находился там, где дорога, проложенная через гать, пересекала граничащее с озером болото. После прошедших дождей уровень воды поднялся, в результате чего и гать, и болото, и часть дороги примерно в четверть мили оказались под водой.

— Затоплена, — терпеливо повторил шотландец, — но осмелюсь предположить, сеньор, что пройти все-таки можно.

Ответа испанца он дожидаться не стал и, тронув коня шпорами, поехал к гати. Ступив в воду, животное занервничало, заржало, замотало головой, но сэр Томас, твердо взяв поводья, успокоил его и повел дальше, держась вблизи растущих вдоль дороги ив. На середине затопленного участка, где вода поднялась до шпор, всадник повернулся и громко, как будто находился не на испанской равнине, а на охотничьем поле в родной Шотландии, крикнул:

— Пройти можно! Слышите?

— Пушки не пройдут, — покачал головой Лапена, — а в обход нам их не протащить. — Он печально оглядел протянувшиеся далеко на север болота.

Вернувшись, сэр Томас выслушал то же самое еще раз. Коротко кивнув, он подозвал капитана Ветча, отличившегося при налете на зажигательные плоты.

— Проведите рекогносцировку, капитан, — распорядился сэр Томас, — и доложите, смогут ли пройти по дороге орудия.

Проехав затопленный участок туда и назад, капитан Ветч твердо заявил, что орудия пройти могут, но Лапена продолжал стоять на своем: мол, дорога пострадала от воды, ее необходимо тщательно обследовать и при необходимости восстановить, а уж потом тащить пушки через озеро.

— Тогда, по крайней мере, переведем пехоту, — предложил сэр Томас, и с этим предложением Лапена после некоторого колебания согласился. — Пускайте вперед своих парней, — велел сэр Томас бригадиру Дилксу и полковнику Уитли. — Пусть обе бригады держатся поближе к берегу. Не позволяйте им растягиваться по дороге.

Ничего опасного в этом не было, тем не менее он хотел, чтобы британцы и португальцы, уверенно преодолев преграду, показали пример явно павшим духом испанцам.

Обе бригады, оставив орудия, подошли к воде, но на испанцев их появление не произвело ни малейшего впечатления. Солдаты требовали, чтобы им позволили разуться, и лишь затем осторожно ступали на затопленную дорогу. Большинство испанских офицеров оказались без лошадей, поскольку фелюги могли взять лишь небольшое число животных, и теперь, не желая мочить ноги, требовали, чтобы их переносили на руках. Двигались испанцы чрезвычайно медленно, ноги переставляли с опаской, будто боясь, что земля в любой момент уйдет из-под ног и их поглотят разверзшиеся воды.

— Святые угодники! — прорычал сэр Томас, наблюдая за тем, как несколько конных офицеров, доехав до середины, осторожно прощупывают скрытую водой дорогу длинными палками. Он повернулся к племяннику. — Джон, отправляйся к майору Дункану. Скажи, пусть подвозит пушки. И я хочу, чтобы к полудню они были на другом берегу.

Майор Хоуп поскакал за пушками. Лорд Уильям спешился, достал из седельной сумки подзорную трубу, положил ее на спину лошади и прошелся внимательным взглядом по северному горизонту. Там, на краю равнины, виднелись невысокие холмы с белеющими в свете холодного зимнего солнца домиками. Странные вечнозеленые деревья, словно нарисованные рукой никогда не видевшего дерева ребенка, казались на этой равнине темными точками: темные голые стволы и над ними темные, похожие на облачка кроны.

— А мне они нравятся, — сказал он, не отрываясь от трубы.

— Sciadopitys verticillata, — бросил невзначай сэр Томас и, поймав изумленный и восхищенный взгляд лорда Уильяма, объяснил: — Моя дорогая Мэри увлеклась ими во время наших путешествий, и мы даже пытались перенести их к себе в Балгован, да только они не прижились. Казалось бы, уж сосны-то должны в Пертшире расти, верно? А эти не пережили и первую зиму.

Генерал говорил спокойно, но лорд Уильям видел, как нетерпеливо барабанят по луке седла его пальцы. Подзорная труба поползла дальше, задержалась ненадолго на деревушке, наполовину скрытой паутинкой оливковой рощицы, двинулась дальше и вдруг остановилась.

— За нами наблюдают, сэр Томас.

— Я так и думал. Маршал Виктор ведь не дурак. Драгуны, не так ли?

— Целый отряд. — Лорд Уильям подправил резкость. — Небольшой. Человек двадцать. — Зеленые мундиры всадников четко выделялись на фоне белых стен. — Так и есть, сэр, драгуны. В деревушке между двумя холмами. Думаю, до них мили три. — (На крыше одного из домишек что-то сверкнуло, — наверное, какой-то француз тоже смотрел на них через подзорную трубу.) — Вроде бы только смотрят.

— Наблюдать и докладывать, такой у них приказ, — хмуро заметил сэр Томас. — Беспокоить они не станут. Их дело — не выпускать нас из виду. И готов поставить имение твоего отца против одного из моих охотничьих домиков, что маршал Виктор уже на марше.

Склоны холмов по обе стороны от деревушки никаких признаков неприятеля не обнаружили, о чем лорд Уильям и доложил сэру Томасу.

— Сообщить Донье Манолито?

Впервые сэр Томас не стал возражать против употребления насмешливого прозвища испанского генерала.

— Оставим его в покое, — негромко сказал он. — Если Лапена узнает, что за нами следуют драгуны, то, чего доброго, развернется и побежит. Вам не следует это повторять, Уилли.

— На моих устах печать молчания, — заверил его лорд Уильям и, сложив трубу, убрал ее в сумку. — Но если маршал Виктор уже на марше… — Он не договорил, решив, что и без того достаточно ясно выразил свои опасения.

— Он встанет у нас на пути, — бодро закончил сэр Томас. — Следовательно, нам придется драться. Это нам и нужно. Если же мы сбежим, ублюдки в Кадисе будут кричать, что французы непобедимы. Станут требовать мира, потом вышвырнут нас из Кадиса и пригласят французов. Нам необходимо драться, Уилли. Мы обязаны доказать испанцам, что можем побеждать. Посмотрите на них. — Он повернулся к красномундирникам и «зеленым курткам». — Это же лучшие в мире солдаты! Лучшие в мире! Подыграем французам. Сделаем то, ради чего мы сюда пришли!

Испанской пехоте, дожидавшейся своей очереди у переправы, пришлось посторониться, чтобы пропустить две батареи британских орудий. Заслышав стук копыт и лязг цепей, генерал Лапена обернулся, а увидев, как его люди прыгают с дороги, подъехал к сэру Томасу и надменно осведомился, с какой стати десять орудий со своими лафетами и зарядными ящиками нарушают походный строй.

— Они пригодятся на том берегу, если французы вдруг объявятся в тот момент, когда ваши доблестные солдаты будут переправляться на другой берег, — объяснил шотландец и, повернувшись к командиру первого орудия, махнул рукой. — Поторопитесь! Подгоните этих чертяк!

— Есть, сэр. — Лейтенант ухмыльнулся.

Сопровождать артиллерию назначили роту стрелков. Сняв патронные сумки, они выстроились по обе стороны затопленной гати, чтобы своим присутствием успокаивать лошадей. Первая батарея капитана Шенли справилась с задачей, показав отличное время. Вода доходила до осей колес, но четыре девятифунтовые пушки и одна пятидюймовая гаубица — каждое орудие тащили по восемь лошадей — одолели препятствие без малейшего сбоя. Передки пришлось опустошить, чтобы вода не попортила пороховые заряды. Их сложили на высокие телеги вместе с сотней запасных ядер.

— Вторая батарея! — крикнул сэр Томас, пребывавший в прекрасном настроении, — первая батарея, промчавшись с лязгом и грохотом по гати, заставила отставших испанцев прибавить шагу и побыстрее выскочить на берег.

Все вдруг зашевелились, заторопились.

И тут первое орудие второй батареи соскользнуло с переправы. Сэр Томас не видел, что случилось. Позже ему рассказали, что одна из лошадей споткнулась, упряжка пошла влево, возчики удержали животных, но орудие качнулось, съехало с настила и ухнуло вниз.

Генерал Лапена медленно повернулся и осуждающе посмотрел на сэра Томаса.

Возчики хлестнули лошадей, те натянули постромки, но орудие даже не шевельнулось.

А за равниной, там, где кончались болота, луч солнца отскочил от полированного металла.

Драгуны!

В тот вечер закончилось все, кроме сражения, которое должно было решить, устоит Кадис или падет. Но история вероломства и предательства завершилась, когда в домике, снятом Шарпом в Сан-Фернандо, появился лорд Памфри. Он пришел, когда уже стемнело, с той же кожаной сумкой, что брал с собой в собор, и Шарпу показалось, что его светлость нервничает даже больше, чем в ту ночь, спускаясь в крипту, где ждал отец Монсени. Памфри вошел в комнату осторожно, бочком, и глаза его слегка расширились, когда он увидел Шарпа.

— Так и думал, что встречу вас здесь. — Памфри принужденно улыбнулся Катерине и огляделся. Комната была маленькая, обставлена скудно — темный стол да стулья с высокой спинкой. Побеленные известкой стены украшали портреты с изображением епископов и старинное распятие. Свет шел от маленького камина и от фонаря, подвешенного к почерневшей балке под потолком. — Не совсем те удобства, к которым вы привыкли, не так ли, Катерина?

— По сравнению с тем, где я выросла, это настоящий рай.

— Конечно, конечно, — закивал лорд Памфри. — Все время выскакивает из головы, что вы росли в гарнизонном городке. — Он обеспокоенно взглянул на Шарпа. — Она рассказывала, что умеет кастрировать свиней.

— Вы бы посмотрели, что она вытворяет с мужчинами, — ответил Шарп.

— И все-таки в городе вам было бы куда комфортнее, — продолжал лорд Памфри, игнорируя мрачную реплику капитана. — Отца Монсени можно уже не опасаться.

— Неужели?

— Его сильно ранило, когда обрушились леса. Я слышал, он не может ходить. И не исключено, больше никогда не встанет на ноги. — Памфри снова посмотрел на Шарпа, ожидая его реакции, и, не дождавшись, улыбнулся Катерине, поставил на стол сумку, вытащил из рукава платок, протер стул и сел. — Так что, моя дорогая, причина, вынудившая вас покинуть город, отпала. Кадис безопасен.

— А как насчет причин остаться здесь? — спросила Катерина.

Взгляд Памфри на мгновение остановился на Шарпе.

— Это уж вам решать, моя дорогая. Полагаю, вам следует вернуться в Кадис.

— Вы что же, сводник у Генри? — фыркнул Шарп.

— Его превосходительство, — тоном оскорбленного достоинства ответил лорд Памфри, — в некотором смысле рад отъезду сеньориты Бласкес. Полагаю, для него сей отъезд означает завершение неудачной главы его жизни, о которой лучше позабыть. Нет, для меня возвращение Катерины — это всего лишь возможность наслаждаться ее обществом. Мы ведь друзья, не так ли? — обратился он к испанке.

— Да, Пампс, мы друзья, — тепло ответила она.

— А раз так, то я на правах друга вынужден сообщить, что письма не представляют более никакой ценности. — Он улыбнулся. — Теперь, когда отец Монсени стал калекой и уже никому не угрожает, письма перестали быть предметом торга. Я узнал об этом лишь сегодня утром, а потому не имел возможности известить вас раньше. Никто другой, смею вас уверить, не попытается их опубликовать.

— Тогда зачем вы принесли деньги, милорд? — спросил Шарп.

— Дело в том, что я снял их еще до того, как получил пренеприятное известие о постигшей отца Монсени беде, и посчитал, что оставить их при себе безопаснее, чем дома, а еще потому, что его превосходительство готов выплатить некоторое вознаграждение за возврат писем.

— Некоторое вознаграждение? — повторил сухо Шарп.

— Да. Исключительно по доброте душевной.

— И каково же это вознаграждение?

— Сто гиней вас устроят? Со своей стороны хочу заметить, что предложение весьма щедрое.

Шарп поднялся, и рука лорда Памфри сама собой скользнула к карману. Шарп рассмеялся:

— Принесли пистолет? Неужели вы действительно думаете драться со мной? — Рука застыла. Шарп подошел к лорду сзади. — Его превосходительство, милорд, знать не знает об этих письмах. Вы ничего ему не сказали. И письма хотите оставить себе.

— Не говорите ерунды, Шарп. Зачем они мне?

— Зачем? А затем, что они вовсе не потеряли своей ценности, ведь так? Имея их, вы могли бы при необходимости оказать на семью Уэлсли нужное давление. Чем сейчас занимается старший брат Генри?

— Граф Морнингтон, — сдержанно ответил Памфри, — в данное время является министром иностранных дел.

— То-то и оно. Такой полезный человек и в постоянном долгу перед вами. Письма ведь для того нужны, верно, милорд? Или вы намеревались продать их его превосходительству?

— У вас слишком богатое воображение, капитан.

— Нет. У меня Катерина, у Катерины письма, а у вас деньги. Для вас ведь деньги ничего не значат. Как вы их называли? Субсидии герильерос и взятки для депутатов? Но это золото предназначено Катерине, так что уж лучше отдать его ей, чем наполнять кошельки продажных законников. И еще одно, милорд.

— Да?

Шарп положил руку на плечо его светлости, и лорд Памфри вздрогнул. Шарп наклонился и громко прошептал ему на ухо:

— Если не заплатите ей, я сделаю с вами то, что вы приказали сделать с Астрид.

— Шарп!

— Перережу горло. Это, конечно, потруднее, чем кастрировать поросенка, но крови будет не меньше. — Шарп вытащил саблю на пару дюймов, и клинок сухо царапнул ножны. Лорд Памфри задрожал. — За мной должок, ваша светлость. Я бы рассчитался за Астрид, да Катерина не хочет. Итак, вы заплатите или нет?

Памфри замер, потом с удивительным спокойствием покачал головой:

— Вы не станете меня убивать.

— Неужели?

— Люди знают, что я здесь. Мне пришлось расспросить двух профосов, чтобы узнать, где вы квартируете. Думаете, они меня забудут?

— Я готов рискнуть, ваша светлость.

— За это вас и ценят, капитан. Но вы ведь не дурак. Убьете слугу его величества — и умрете сами. Кроме того, и Катерина не позволит вам меня убить.

Катерина промолчала и лишь едва заметно качнула головой. Означал ли сей жест, что она не желает его смерти, или был отрицательным ответом на выраженную лордом уверенность в ее лояльности, Шарп так и не понял.

— Катерина хочет получить деньги, — сказал он.

— Я понимаю ее мотивы. — Лорд Памфри положил сумку на середину стола. — Письма при вас?

Катерина передала Шарпу шесть писем, и капитан, показав их его светлости, шагнул к камину.

— Нет! — воскликнул Памфри. — Не надо!

— Надо!

Шарп бросил письма на пылающие угли, и бумага ярко вспыхнула, осветив бледное лицо лорда Памфри.

— Зачем вы убили Астрид? — спросил стрелок.

— Чтобы сохранить наши секреты, — хрипло ответил лорд, глядя на пожирающие письма пламя. — Такая у меня работа. — Он вдруг выпрямился, расправил плечи и внезапно преобразился. Теперь вся его щуплая фигура выражала уверенность и достоинство, свойственные человеку, наделенному немалой властью. — Мы с вами похожи, капитан. Мы оба знаем, что на войне есть только одно правило — побеждать. Мне жаль Астрид.

— Никого вам не жаль, — возразил Шарп.

Памфри помолчал, потом кивнул:

— Верно. Не жаль. — Он вдруг улыбнулся. — А вы провели хорошую игру, капитан. Поздравляю.

Он послал воздушный поцелуй Катерине, повернулся и, не проронив больше ни слова, вышел.

— И все-таки Пампс мне нравится, — сказала испанка, когда за его светлостью закрылась дверь. — Я рада, что ты его не убил.

— А следовало бы.

— Нет! — отрезала Катерина. — Он такой же, как ты. Мошенник и негодяй, а мошенникам и негодяям нужно держаться вместе.

Она высыпала золото на стол и принялась делить его на кучки. Свет от фонаря, падая на монеты, желтоватым блеском отражался на ее лице.

— Вернешься теперь в Кадис? — спросил Шарп.

Она кивнула и подбросила монетку.

— Найдешь мужчину?

— Богача. — Монета, упав, завертелась на столе. — А что еще делать? Больше я ничего не умею. Но прежде мне хотелось бы увидеть настоящее сражение.

— Женщине на поле боя не место.

— Может быть. — Она пожала плечами и улыбнулась. — Сколько ты хочешь, Ричард?

— Сколько дашь.

Катерина отодвинула в сторону изрядную кучку.

— Ты дурак, капитан.

— Наверное. Да.

Где-то на юге две армии шли навстречу друг другу. Шарп подумал, что еще мог бы успеть туда, а в сражении от денег пользы нет. Другое дело память о женщине — это всегда приятно.

— Давай отнесем золото наверх, — предложил он.

Так они и сделали.

Заметил драгун и один из адъютантов генерала Лапены. Увидев, что они выходят из оливковой рощи и направляются к отряду, дожидающемуся у дальнего края гати, он доложил об этом генералу, который, позаимствовав подзорную трубу и положив ее на плечо адъютанту, приник надолго к окуляру.

— Dragones, — процедил Лапена сквозь зубы.

— Их немного, — коротко бросил сэр Томас. — К тому же они далеко. Господи, что там с этой пушкой?

Пушка, девятифунтовое орудие с шестифутовым стволом, крепко застряла, уйдя под воду так, что на поверхности осталась только верхушка левого колеса и угол казенной части. Упавшая лошадь отчаянно забилась, когда пушкарь попытался удержать ее голову над водой, и хотя стоявшие вдоль гати стрелки удержали остальных животных, те заметно нервничали.

— Уберите передок! — распорядился сэр Томас и, убедившись, что его приказ не дает нужного эффекта, сам подъехал к гати. — Мне нужна дюжина парней! — крикнул он ближайшему офицеру.

Взвод португальских пехотинцев последовал за генералом, который осадил коня возле сорвавшегося орудия.

— В чем дело? — резко спросил он.

— Там, похоже, яма, сэр, — ответил лейтенант, вцепившийся в колесо тонущей пушки.

Сержант и трое пушкарей пыхтели рядом, пытаясь отсоединить передок, и в конце концов им удалось вырвать штырь из ушка. Передок с плеском выскочил на дорогу. Само же орудие полностью ушло под воду, а глаза лейтенанта побелели от страха — пушка могла запросто утащить его за собой.

Сэр Томас расстегнул ремень, передал его лорду Уильяму, который не отставал от генерала ни на шаг, потом снял треуголку — ее принял адъютант, — и ветерок шевельнул редкие седые волосы. В следующий момент генерал сполз с седла и оказался по грудь в серой воде.

— У нас в Тае похолоднее будет, — сказал он, подставляя плечо под колесо. — Давайте, ребята.

Вода подступила ему до подмышек. Ухмыляющиеся португальцы и стрелки поспешили на помощь. Лорд Уильям не понял, зачем понадобилось отпускать лошадей, но потом догадался: генерал опасался, что орудие, вылетев на гать, может придавить лейтенанта. Сэр Томас хотел сделать все спокойно и аккуратно.

— Подставляйте спины! — рявкнул шотландец. — Взялись… Давай!

Пушка шевельнулась. Из воды показалась казенная часть, потом верх правого колеса. Один стрелок потерял равновесие, поскользнулся и, взмахнув руками, упал на спицу. Пушкари накинули канат на хобот лафета и потянули.

— Пошла! — воскликнул сэр Томас. И верно, пушка вылезла из воды, накренилась и медленно вползла на мост. — Прицепите! — сказал генерал. — И вперед! — Он вытер руки о промокшие бриджи. Орудие уже прикрепили к передку, щелкнул кнут, и пушка покатилась. Португальский сержант, заметив, что генералу трудно из-за потяжелевшей от воды одежды забраться в седло, бросился на помощь и подтолкнул сэра Томаса вверх. — Премного благодарен. — Генерал подал ему монету и устроился поудобнее. — Вот так это делается, Уилли.

— Сведете вы себя в могилу, — покачал головой лорд Уильям.

— Ничего, майор Хоуп знает, что делать с телом. — Сэр Томас промок до нитки и дрожал, но при этом довольно улыбался. — А вода-то холодная, Уилли! Чертовски холодная. Присмотрите, чтобы тем парням дали переодеться. — Он вдруг рассмеялся. — Знаете, когда я был еще парнишкой, мы однажды загнали лисицу в Тай. Чертовы собаки носились по берегу, ничего не делали, только лаяли. Так я заехал в реку и поймал лису голыми руками. Считал себя героем! А дядя меня за это выпорол. «Никогда не делай за собак их работу» — так он мне сказал. Но иногда приходится. Да, иногда приходится.

Драгуны повернули на север, не приблизившись к переправившимся союзным частям даже на милю, а когда увидели направляющуюся в их сторону легкую кавалерию Германского легиона, перешли на галоп и вскоре скрылись из виду. Испанцы по-прежнему переправлялись с ужасающей медлительностью, так что к тому времени, когда две бригады сэра Томаса прошли гать, уже наступили сумерки. Дорога постепенно уходила все выше и выше, и армия, не встречая больше никаких помех, шла к мигающим на вершине холма огонькам Вехера и к полуночи достигла оливковой рощи, где и остановилась на привал. Сэр Томас смог наконец избавиться от мокрой одежды и устроился у костра.

На следующий день фуражиры вернулись в лагерь с небольшим стадом тощих бычков, овец и коз. Сэр Томас хмурился и ворчал, сетуя на неповоротливость испанцев, а потом, чтобы хоть чем-то себя занять, отправился с эскадроном немецких кавалеристов на разведку и с удивлением обнаружил к северу и востоку от лагеря несколько групп неприятельских всадников. У реки к нему присоединился отряд испанской кавалерии. Их командир в звании капитана носил желтые бриджи, желтый жилет и голубой мундир с красными кантами. Поприветствовав сэра Томаса и, очевидно решив, что генерал не знает испанского, он заговорил с ним по-французски:

— Они за нами наблюдают.

— Пусть себе, — ответил по-испански сэр Томас, поставивший себе целью выучить язык еще при первом назначении в Кадис. — Такая у них работа.

— Капитан Сараса, — представился испанец, после чего достал из седельной сумки длинную сигару. Один из его людей ту же высек огонь, и капитан долго попыхивал, пока не затянулся как следует. — У меня приказ — в бой не ввязываться.

По хмурому тону испанца сэр Томас понял, что приказ капитану не по душе. Похоже, ему не терпелось испытать своих людей в стычке с французским кавалерийским постом.

— Значит, у вас приказ? И какой же? — нарочито равнодушно поинтересовался он.

— Приказ генерала Лапены. Сопровождать и охранять фуражиров. Не более того.

— Но вы предпочли бы повоевать.

— А разве не для того мы здесь? — с вызовом спросил Сараса.

Капитан нравился сэру Томасу. Молодой еще человек, не больше тридцати, внушал надежду, что испанцы, если дать им шанс и, возможно, более решительного командующего, будут драться как черти. Тремя годами ранее, при Байлене, они уже показали себя с самой лучшей стороны, когда не только выстояли против целого французского корпуса, но и принудили врага сдаться. Они даже захватили «орла», доказав, что умеют драться хорошо, но в данном случае, что случалось очень редко, сэр Томас был одного мнения с генералом Лапеной.

— Что там за холмом, капитан?

Сараса посмотрел на ближайшую вершину, где стояли два французских пикета, по полудюжине всадников в каждом. В распоряжении сэра Томаса, если считать людей капитана, было около шестидесяти.

— Мы не знаем, — сказал он.

— Возможно, там ничего нет, и мы отгоним их на другой холм и, если ничего не обнаружим там, еще дальше. Мы и не заметим, как удалимся отсюда миль на пять, а когда вернемся, увидим, что фуражиры убиты.

Сараса глубоко затянулся.

— Они оскорбили меня.

— Мне они тоже не нравятся, — сказал сэр Томас, — но мы будем драться с ними там, где выберем сами, и тогда, когда должны, а не всегда, когда нам хочется.

Испанец улыбнулся и кивнул, как бы говоря, что усвоил урок. Потом стряхнул пепел с сигары.

— Моему полку приказано провести разведку дороги на Кониль, — невзначай заметил он.

— Кониль? — спросил сэр Томас.

Сараса кивнул. Продолжая смотреть на драгун, он тем не менее отметил, что шотландец достал из седельной сумки сложенную карту. Карта была плохая, но на ней были обозначены Гибралтар и Кадис, а между ними Медина-Сидония и Вехер, городок, лежащий чуть южнее. Сэр Томас провел пальцем на запад, от Вехера до атлантического побережья.

— Кониль? — Он постучал пальцем по карте.

— Кониль-де-ла-Фронтера, — кивнул Сараса и зло добавил: — Городок на берегу моря.

На берегу моря. Сэр Томас уставился на карту. Действительно, Кониль находился на берегу. Милях в десяти к северу от него — деревушка Барроса, соединенная дорогой с Чикланой, базой французских войск, осаждавших Кадис. Сэр Томас знал, однако, что генерал Лапена не собирается идти по ней, поскольку в паре миль к северу от Барросы протекала Рио-Санкти-Петри, через которую, согласно имеющимся сведениям, испанский гарнизон прокладывал понтонный мост. Мост позволял армии быстро вернуться на Исла-де-Леон и после двухчасового марша укрыться за стенами Кадиса.

— Нет, — сердито бросил сэр Томас, и конь нервно дернул головой.

Идти нужно другой дорогой. Той, что ведет от Вехера на север. Прорваться через французские сторожевые посты и продвигаться дальше. Виктор будет, конечно, защищать Чиклану, однако, если обогнуть городок с востока, маршалу придется оставить заранее подготовленные позиции и принять сражение там, где союзники выберут сами. Хороший план. Только зачем испанскому генералу бессмысленная прогулка к морю? Собирается отступить к Кадису? Верить в это не хотелось, но сэр Томас знал — у наступления на Чиклану из Барросы шансов на успех нет. Марш по разбитой дороге измотает солдат, атака на подготовленные позиции означает огромные потери. Нет, Лапена, конечно же, не станет так рисковать. Донья Манолито всего лишь хочет вернуться домой, но, чтобы вернуться домой, он поведет армию по прибрежной дороге, и французам останется только перехватить их в любом месте и прижать к морю.

— Нет! — повторил сэр Томас и повернул лошадь к лагерю, но, не проехав и десяти ярдов, осадил коня и обернулся. — Вам ведь приказано не вступать в бой?

— Так точно, сэр Томас.

— Но если они атакуют вас, вы же не станете удирать?

— Вы так думаете, сэр Томас?

— Разумеется! Ваш долг — уничтожать врага, и вы исполните свой долг! Только не увлекайтесь, капитан. Не пускайтесь в преследование. Не оставляйте фуражиров без прикрытия. Не дальше горизонта, понятно?

Сэр Томас ускакал, зная, что теперь капитан Сараса воспользуется малейшим поводом, чтобы исполнить свой долг. Что ж, по крайней мере враг понесет хоть какие-то потери, даже если Донья Манолито желает им вечной жизни.

— Чертов идиот! — проворчал Сараса и пришпорил коня — спасать кампанию.

— Видел вчера вашу подругу, — сказал Шарпу капитан Гальяна.

— Мою подругу?

— Танцевала в Башике.

— А, Катерина.

Катерина вернулась в Кадис в нанятой карете и с чемоданчиком, набитым деньгами.

— Вы не сказали, что она вдова, — упрекнул его испанец. — Вы называли ее сеньоритой!

Шарп недоуменно уставился на него:

— Вдова?!

— Она была во всем черном и даже лицо скрывала под вуалью. Вообще-то, она не танцевала, а только смотрела.

Они с Шарпом стояли на галечном берегу у края залива. Северный ветер приносил неприятные запахи с плавучих тюрем, пришвартованных неподалеку от соляной равнины. Между ними неспешно курсировали сторожевые лодки.

— Не танцевала?

— Она же вдова! Вдовам не пристало развлекаться. Еще слишком рано. После смерти ее мужа не прошло и трех месяцев. — Гальяна замолчал, вспомнив, наверное, какой видел Катерину несколько дней назад на берегу, когда «вдова» носилась верхом и вовсе не выглядела убитой горем. Впрочем, если его что-то и смутило, говорить об этом испанец не стал. — Она была со мной чрезвычайно любезна и очень мне понравилась.

— Да, она многим нравится.

— Ваш бригадир тоже там был, — продолжал Гальяна.

— Мун? Он не мой бригадир. К тому же он сейчас вряд ли в том состоянии, чтобы танцевать.

— Бригадир пришел на костылях, — подтвердил испанец. — Я получил от него приказ.

— Вы? Он не вправе отдавать вам приказы! — Шарп подобрал плоский камешек и бросил с таким расчетом, чтобы он запрыгал по воде, но получилось неудачно, и камешек сразу утонул. — Надеюсь, вы посоветовали ему отправиться ко всем чертям и там остаться.

— Вот этот приказ.

Испанец достал из кармана сложенный листок и передал Шарпу, который с удивлением обнаружил, что приказ, написанный карандашом, явно наспех и небрежной рукой, адресован ему. Листок был пригласительной карточкой. Шарпу и его людям надлежало передислоцироваться к Рио-Санкти-Петри, где и находиться до получения дальнейших распоряжений или благополучного возвращения войск, находящихся ныне под командованием генерал-лейтенанта Грэма на Исла-де-Леоне. Не веря своим глазам, Шарп перечитал приказ:

— Не уверен, что бригадир Мун может отдавать мне какие-либо распоряжения.

— Однако ж отдал, — сказал капитан Гальяна. — И я, разумеется, пойду с вами.

Шарп вернул карточку испанцу и, ничего не сказав, швырнул еще один камешек, который, прежде чем утонуть, несколько раз коснулся воды. Артиллеристы называют это настильным огнем. Хороший пушкарь умеет запустить ядро так, чтобы оно, пройдя вскользь, набрало дополнительную силу.

— Мера предосторожности. — Гальяна, аккуратно сложив листок, убрал его в карман.

— Против чего?

Испанец тоже подобрал камень и пустил его так, что тот скакнул по воде не меньше дюжины раз.

— Через Санкти-Петри проложен мост. Возле него стоит генерал Сайас с четырьмя батальонами. У него приказ не пускать никого из города за реку.

— Вы уже говорили, но зачем останавливать вас?

— В городе есть люди, которых называют affrancesados, — объяснил Гальяна. — Знаете, что это значит?

— Они за французов.

Гальяна кивнул:

— К сожалению, таковые имеются и среди офицеров гарнизона. Генерал Сайас должен останавливать тех, кто хочет поступить на службу к противнику.

— Да пусть бы уматывали. Меньше лишних ртов.

— А вот британцев он не останавливает.

— Это вы мне тоже говорили, и я обещал помочь. На кой черт вам понадобился приказ от этого болвана Муна?

— В моей армии, капитан, человек не может просто делать то, что ему хочется. На все необходим приказ. Теперь у вас есть приказ. Так что вы можете с чистым сердцем перевести меня через реку, а потом уж я найду свою армию.

— А у вас есть приказ? — спросил Шарп.

— У меня? — удивился Гальяна.

Над гладью залива разлетелся глухой звук выстрела — это напомнила о себе одна из тех мощных французских мортир, что стояли на Трокадеро. Шарп повернулся, чтобы посмотреть, куда упадет снаряд, но взрыва так и не дождался.

— У меня приказа нет, — признался испанец.

— Тогда почему вы уходите?

— Потому что французов нужно разбить, — с неожиданной горячностью ответил Гальяна. — Испания должна освободиться! Сама! Мы должны драться! Я не могу сейчас ходить на танцы, как ваш бригадир. Генерал Лапена ненавидел моего отца и ненавидит меня, он не хочет, чтобы я получил возможность проявить себя в бою. Вот почему меня оставили в городе. Только я не собираюсь здесь отсиживаться. Я пойду сражаться за Испанию. — Торжественность последних слов смягчила очевидная искренность чувства.

Облачко дыма от пролетевшего снаряда проплыло над заливом и растворилось где-то над болотами. Шарп попытался поставить себя на место испанца. Смог бы он с такой же страстью заявить о готовности сражаться и отдать жизнь за Британию? Пожалуй, нет. Шарп дрался потому, что это хорошо у него получалось, а еще потому, что чувствовал долг перед своими людьми. Вряд ли они обрадуются приказу. Да и кому захочется расставаться со ставшими знакомыми тавернами Сан-Фернандо и отправляться туда, где стреляют? Тем не менее приказ есть приказ.

— Я… — начал он и вдруг замолчал.

— Что?

— Ничего.

Шарп уже собрался было сказать, что не может заставить солдат заниматься не своим делом. В конце концов они выполнили задание и имеют полное право вернуться в полк, который сейчас в сотнях миль отсюда. Сам Шарп пошел бы с Гальяной, если бы знал, что встретится с Вандалом, но то было личное. Вот только как объяснить все испанцу? В любом случае в чужой армии ему делать нечего. Пожалуй, он переведет Гальяну через мост, но если не обнаружит там союзной армии, то вернется с парнями назад. У испанца есть лошадь, и ему будет легче отыскать своих, чем пешим стрелкам.

— Так вы рассказали Муну о своем желании драться?

— Я сказал, что хочу присоединиться к армии генерала Лапены и что, если со мной будут британцы, Сайас не посмеет меня остановить.

— И он просто так взял и написал приказ? — недоверчиво спросил Шарп.

— Не просто, — признался Гальяна. — Ему нужно было кое-что от меня, и он согласился удовлетворить мою просьбу.

— Ему было от вас что-то нужно, — задумчиво повторил Шарп и улыбнулся, поняв вдруг, что именно. — Вы представили его вдове, не так ли?

— Вы не ошиблись.

— Бригадир — человек богатый. Очень богатый.

Шарп швырнул еще один камешек. Что ж, Катерина сумеет обобрать его до нитки.

Генерала Лапену сэр Томас застал в нехарактерном для него бодром настроении. Для штаб-квартиры испанский командующий выбрал деревенский домик, а поскольку день выдался солнечный и двор был защищен от северного ветра самим домом, Лапена распорядился накрыть стол на чистом воздухе. Вместе с ним сидели три адъютанта и плененный у Вехера французский майор. Перед ними стояли блюда с хлебом, фасолью и бобами, сыром и ветчиной, а также каменный кувшин красного вина.

— Сэр Томас! — обрадованно воскликнул Лапена. — Не желаете ли присоединиться?

Генерал знал, что шотландец говорит на испанском, но предпочитал французский — в конце концов, именно на этом языке общаются европейские джентльмены.

— Кониль! — Сэр Томас был настолько зол, что не стал утруждать себя любезностями. Спешившись, он бросил поводья ординарцу. — Вы хотите идти на Кониль? — Вопрос прозвучал как обвинение.

— А, Кониль! — Лапена щелкнул пальцами, подзывая слугу, и сделал знак принести из дома еще один стул. — У меня есть сержант из Кониля. Любит рассказывать, как там ловят сардин.

— Почему Кониль? Вам сардин захотелось?

Испанец грустно посмотрел на сэра Томаса.

— Вы уже познакомились с капитаном Бруаром?

Француз, сдавшийся под честное слово и сохранивший таким образом за собой право носить саблю, был худощав, высок и имел умное лицо с немного водянистыми глазами, прятавшимися за толстыми стеклами очков. Поднявшись из-за стола, он вежливо поклонился британскому генералу.

Сэр Томас как будто и не заметил пленного.

— Может быть, вы объясните мне, какова цель этого марша? — спросил он, опершись обеими руками на стол и наклоняясь вперед.

— А вот и курица! — воскликнул Лапена, увидев идущую из дома женщину с жареной птицей на тарелке. — Гарей, будьте любезны.

— Позвольте мне, ваше превосходительство, — вмешался Бруар.

— Разумеется, капитан. Мы все будем вам весьма признательны.

С этими словами Лапена церемонно передал французу нож и длинную вилку.

— Мы наняли корабли! — прорычал сэр Томас, намеренно не замечая, что для него принесли стул. — Мы ждали, пока соберется флот. Потом ждали попутного ветра. Мы отправились на юг и высадились у Тарифы, потому что это давало нам возможность выйти неприятелю в тыл. И теперь мы идем к Конилю? Объясните, зачем нам вообще нужен был флот? Ведь можно было просто перейти Санкти-Петри и идти к Конилю напрямик! Мы не потеряли бы столько времени и не гоняли бы впустую корабли!

Адъютанты Лапена, хотя и смотрели на шотландца с нескрываемым возмущением, молчали. Бруар, сделав вид, что ничего не слышит, полностью сосредоточился на разделке курицы, демонстрируя при этом достойную восхищения ловкость: кусочки у него получались идеальные.

— Ситуация меняется, — туманно заметил Лапена.

— И что же изменилось? — резко спросил сэр Томас.

Лапена вздохнул и сделал жест в сторону адъютанта, который пусть и не сразу, но все же понял, что командующий просит карту. Блюда сдвинули, карту расстелили на столе, и сэр Томас сразу заметил, что она гораздо подробнее тех, которыми снабдили его союзники.

— Мы здесь, — сказал испанец, кладя горошинку севернее Вехера. — Неприятель здесь. — Вторая горошинка расположилась около Чикланы. — Достичь противника мы можем тремя дорогами. Первая, самая длинная, идет на восток, через Медину-Сидонию. — Третья горошина обозначила названный город. — Но нам известно, что у французов там гарнизон. Я не ошибаюсь, мсье? — Лапена повернулся к Бруару.

— Весьма внушительный гарнизон, — подтвердил пленник, с хирургической точностью отделяя от туловища ножки.

— И в этом случае мы окажемся между армией маршала Виктора, — Лапена дотронулся до горошинки, обозначавшей Чиклану, — и гарнизоном. — Он указал на Медину-Сидонию. — Обойти гарнизон, сэр Томас, мы можем, если пойдем по второй дороге. Она идет отсюда на север и выходит к Чиклане с юга. Дорога плохая. Пролегает через холмы, а там у французов будут пикеты. Не так ли, мсье?

— Да, да, много пикетов, — кивнул француз, расправляясь с грудной костью. — Позвольте заметить, mon général, что, если бы ваш chef вынул грудную кость до готовки, разделывать птицу было бы намного легче.

— Спасибо за совет, я обязательно ему передам, — кивнул Лапена и снова повернулся к сэру Томасу. — Пикеты предупредят маршала Виктора о нашем приближении, так что он будет готов. Численное преимущество на его стороне. Согласитесь, сэр Томас, что я не могу воспользоваться этой дорогой, если желаю достичь победы над противником, которой мы с вами так желаем. Но, к счастью, есть третья дорога — дорога, которая ведет к морю. Вот. — Лапена, чуть замешкавшись, положил четвертую горошинку на береговую линию. — Это место называется… — Он посмотрел на карту, но помощи от нее не получил.

— Барроса, — подсказал один из адъютантов.

— Барроса! Да, Барроса. И оттуда, сэр Томас, через пустошь — к Чиклане.

— Где нас уже будут ждать французы!

— Верно! — Лапена, похоже, даже обрадовался, что шотландец понял это. — Но здесь, сэр Томас… — Палец переместился к устью реки Санкти-Петри. — Здесь у нас генерал Сайас и его корпус. Если мы пойдем на… — Он снова остановился.

— На Барросу, — сказал адъютант.

— Да. Так вот, если мы пойдем на Барросу, то сможем соединиться с корпусом генерала Сайаса. И тогда численный перевес будет за нами! В Чиклане у противника… сколько? Две дивизии? — Вопрос адресовался Бруару.

— Три дивизии, насколько я слышал, — подтвердил пленный капитан.

— Три? — встревожился было Лапена, но тут же махнул пренебрежительно рукой. — Две, три… какая разница. Мы ударим им во фланг! Нападем с запада, разгромим и одержим великую победу. Прошу прощения, капитан Бруар.

— Вы ему верите? — Сэр Томас кивнул в сторону француза.

— Он джентльмен!

— Как и Понтий Пилат. — Сэр Томас ткнул в карту пальцем. — Пойдем по этой дороге и окажемся между французами и морем. Маршал Виктор не станет дожидаться нас в Чиклане. Он выйдет наперехват. Хотите посмотреть, как нашу армию сбросят в море?

— И что же вы предлагаете? — холодно поинтересовался Лапена.

— Идти на Медину-Сидонию и либо разбить гарнизон, — сэр Томас снял с карты и отправил в рот соответствующую горошину, — либо не трогать их — пусть себе отсиживаются за стенами. Атаковать осадные позиции. Заставить маршала Виктора гоняться за нами, а не маршировать ему навстречу.

Лапена удивленно посмотрел на шотландца.

— Я вами восхищаюсь, — сказал он после недолгой паузы. — Вашей живостью и желанием драться. Вы всех нас вдохновляете. — (Адъютанты согласно закивали с самым серьезным видом, и даже капитан Бруар вежливо склонил голову.) — Но позвольте кое-что объяснить. Французская армия, в чем мы согласны, находится здесь. — Захватив пригоршню горошин, Лапена расположил их полумесяцем у Кадисского залива, от Чикланы на юге до трех фортов на болотах Трокадеро. — Если мы атакуем отсюда, — он постучал по дороге из Медины-Сидонии, — то окажемся в центре их позиций, и тогда противник может окружить нас с флангов. Мы избежим этой опасности. — Генерал поднял руку, останавливая начавшего было возражать шотландца. — Если пойдем отсюда, — его палец коснулся дороги из Вехера, — то сможем ударить по Чиклане, но тогда ничто не помешает французам атаковать наш правый фланг. А вот если зайти с востока, из…

— Из Барросы, сеньор.

— Из Барросы, да, то уже мы нанесем удар по их флангу. Сильнейший удар! — Лапена ударил кулаком по столу, показывая, сколь сильным будет удар. — Да, конечно, они попытаются двинуться наперехват, но им придется идти через город! А это нелегко. И мы успеем разбить армию Виктора еще до подхода подкреплений. Ну? Я убедил вас? — Испанец улыбнулся. Сэр Томас промолчал. Не потому, что сказать было нечего, а потому, что приходившие в голову слова не укладывались в рамки приличий. — Кроме того, — продолжал Лапена, — командую здесь я, и я уверен, что победа, которой мы оба желаем, может быть достигнута маршем по побережью. Погружаясь на корабли, мы этого знать не могли, но командующий обязан быть гибким, не так ли? — Не дожидаясь ответа, он постучал по пустому стулу. — Садитесь, сэр Томас. Составьте компанию. Пост начинается в среду, а там до самой Пасхи никаких курочек. Вы только посмотрите, как прекрасно капитан Бруар ее разобрал.

— К черту вашу птичку, — бросил сэр Томас по-английски и, повернувшись, шагнул к лошади.

Проводив шотландца взглядом, Лапена покачал головой, однако ничего не сказал. Между тем капитан Бруар, ставя тарелку, раздавил фасоль, а когда смахнул кашицу на землю, на карте возле Барросы осталось буро-красное, цвета крови пятно.

— Какой я неловкий, — пробормотал француз.

На генерала Лапена сие происшествие впечатления не произвело.

— Прискорбно, что Господь в мудрости своей определил нашими союзниками англичан, — вздохнул он. — С ними так трудно.

— Грубые создания, — сочувственно заметил Бруар. — Им недостает утонченности, свойственной испанцам и французам. Позвольте положить вам кусочек, ваше превосходительство. Предпочитаете грудку?

— Вы правы! — воскликнул генерал, приятно пораженный тем, что капитан так ловко ухватил суть проблемы. — Им недостает нашей утонченности. Нашего изящества. Нашего… — Он щелкнул пальцами, не находя нужного слова. — Нашего вкуса. Благодарю вас.

Генерал уже все решил. Он пойдет той дорогой, что предлагает кратчайший путь домой. Он пойдет на Кониль.

Другой спор случился после полудня. Лапена хотел выступить той же ночью, сэр Томас протестовал, указывая на то, что противник уже близок и что солдатам следует идти в бой свежими и отдохнувшими, а не измотанными после ночного марша по незнакомой местности.

— Тогда выйдем вечером, — уступил испанец, — и устроим привал в полночь. До рассвета отдохнем и будем готовы.

Но прошла полночь, потом и вся ночь, а они все еще шагали. Колонна снова заблудилась. Армия останавливалась, отдыхала, снималась с места, шла, снова останавливалась, шла в обратном направлении, разворачивалась, ждала и снова шла. Солдаты тащили на себе ранцы, патронные сумки и оружие, и, когда останавливались, никто не смел снять с себя хоть что-нибудь, потому что сыграть подъем могли в любой момент. Отдохнуть толком не удалось, и к утру все едва держались на ногах. Сэр Томас в очередной раз проехал в голову колонны. Сидевшие у дороги красномундирники хмуро поглядывали на командующего, как будто именно он был виноват в том, что им не удалось выспаться.

Генерала Лапену и его адъютантов шотландец нашел на лесистом пригорке. С десяток окружавших их гражданских горячо о чем-то спорили. Увидев сэра Томаса, испанец кивнул:

— Не уверены, куда идти.

— Кто они такие?

— Наши проводники.

— И они не знают дороги?

— Знают. Но каждый предлагает свой маршрут. — Лапена улыбнулся и пожал плечами, как бы говоря, что и такое тоже случается.

— Где море? — резко спросил сэр Томас. Проводники смолкли, посмотрели на него и указали на запад. Никто не возражал. — Что ж, похоже, так и есть, — язвительно сказал он, указывая туда, где уже светлел край неба, — если учесть, что солнце обыкновенно встает на востоке. И в таком случае Барроса — там. — Он вытянул руку на север.

Лицо Лапены приняло обиженное выражение.

— Ночью, сэр Томас, солнца не было.

— Ночами такое случается! — проворчал сэр Томас.

Колонна снова тронулась в путь по неровной дороге, проложенной через пустошь с редкими сосновыми рощицами. После восхода солнца они увидели море. Дорога шла на север вдоль песчаного берега, о который разбивались накатывающие одна за другой волны. Над горизонтом появились и исчезли верхушки парусов какого-то спешащего на юг корабля. Поднявшись на очередной холм, ехавший во главе своей бригады сэр Томас увидел далеко впереди три сторожевые башни, напоминания о тех днях, когда мавританские пираты отплывали от Геркулесовых столпов, чтобы грабить, убивать и брать в полон.

— Ближайшая к нам, — сказал офицер по связи, — это башня Пуэрко, за ней башня Барросы, а самая дальняя — Бермехи.

— Где Кониль?

— Кониль? О, его мы прошли ночью, так что теперь он позади.

Сэр Томас оглянулся на своих солдат, понурых и молчаливых. Потом он снова посмотрел на север и увидел за наблюдательной башней Бермехи ведущий к Кадису длинный перешеек — белое пятно на горизонте.

— Столько времени потрачено впустую.

— О нет, сэр Томас, — возразил офицер по связи. — Уверен, генерал Лапена намерен атаковать.

— Он возвращается домой, — устало сказал сэр Томас, — и вы это знаете.

Он наклонился к луке седла, ощутив вдруг на плечах тяжесть прожитых лет. Всех шести с лишним десятков. Теперь он знал — генерал Лапена торопится домой. Донья Манолито вовсе и не собирался поворачивать на восток, чтобы атаковать французов. Испанец спешил в Кадис, где, несомненно, еще долго похвалялся бы смелым маршем через Андалузию, дерзким вызовом маршалу Виктору.

— Сэр Томас! — Лорд Уильям Рассел, пришпорив коня, летел к генералу. — Смотрите, сэр!

Он указывал на север и восток. Взяв у него подзорную трубу и положив ее на плечо лорду, представлявшее собой довольно неверную опору, сэр Томас приник к стеклу и увидел неприятеля. Только на сей раз не драгун, а пехоту.

— Это те, что прикрывают Чиклану, — уверенно заявил офицер по связи.

— Или те, кого послали перехватить нас, — предположил сэр Томас.

— Мы знаем, что у них войска в Чиклане.

Сэр Томас не видел, движется пехота или стоит на месте. Он опустил трубу и повернулся к офицеру по связи:

— Поезжайте к генералу Лапене и передайте мои заверения в полнейшем почтении. И скажите, что у нас французская пехота на правом фланге. — Офицер развернулся, но сэр Томас удержал его. Впереди виднелся холм с какими-то развалинами на вершине. Неплохая оборонительная позиция. Если французы намерены атаковать, решил он, то расположиться следует именно там. Вынудить французов лезть вверх по склону, перебить их, а потом — маршем на Чиклану. — Скажите генералу, что мы готовы развернуться и атаковать по его приказу. Отправляйтесь!

Офицер ускакал. Сэр Томас снова посмотрел на холм над Барросой. Кампания складывалась неудачно, тем не менее положение еще можно было спасти. И тут далеко впереди затрещали выстрелы. Звук то нарастал, то затихал, иногда теряясь в шуме волн, но ошибки быть не могло — там палили из мушкетов. Сэр Томас привстал на стременах, ожидая, пока пороховой дым укажет, где именно идет бой. И наконец дождался. Темное пятно накрыло берег за третьей наблюдательной башней, неподалеку от понтонного моста, который вел в город. Это означало, что французы отрезали их и теперь перекрывают дорогу на Кадис. Что еще хуже, они определенно наступали с фланга. Маршал Виктор настиг союзников именно там, где и хотел. И теперь мог делать с ними все, что угодно.

Глава десятая

— Это не наша драка, сэр, — сказал Харпер.

— Знаю.

Ирландец, явно не ожидавший от капитана столь быстрого согласия, удивленно посмотрел на него.

— Нам нужно в Лиссабон, сэр.

— Да, нужно. И мы туда вернемся. Но сейчас кораблей нет, и их не будет, пока здесь все не кончится.

От восхода прошло не больше часа, а за рекой, примерно в миле от берега, уже появились синие мундиры. Не голубые, испанские, а синие, французские. Противник пришел со стороны пустоши, вынудив генерала Сайаса построить свои батальоны на северной стороне реки. Странно, что французы, похоже, не собирались атаковать форт на дальнем конце понтонного моста, а двигались на юг, в сторону от форта. Установленная в форте пушка пальнула по неприятелю, но ядро упало с большим недолетом, после чего командир форта решил поберечь боеприпасы.

— Я к тому, сэр, — продолжал ирландец, — что если мистер Гальяна желает драться…

— Я знаю, что ты хочешь сказать, — резко оборвал его Шарп.

— А тогда, сэр, может, скажете, какого черта мы здесь делаем?

В смелости Харпера Шарп не сомневался — это качество сержанта не требовало доказательств. И возражения ирландца диктовались не трусостью, а обидой и чувством несправедливости. Единственным объяснением того, что французы повернулись спиной к реке, могло быть появление союзных сил, а это означало, что генерал Лапена вместо того, чтобы атаковать осадные позиции с востока, предпочел наступать по прибрежной дороге. И теперь его армии противостояли четыре или пять пехотных батальонов. Что ж, пусть Лапена и дерется. Если Донья Манолито, имея под своей командой пятнадцать тысяч человек, не справится с ними, то тут уж Шарп с пятью стрелками не поможет. А рисковать пятью жизнями неизвестно ради чего безответственно — именно это пытался сказать Харпер, и Шарп был полностью с ним согласен.

— Я скажу тебе, что мы здесь делаем, — ответил он. — Мы здесь потому, что я обязан кое-чем капитану Гальяне. Если бы не он, мы все сидели бы сейчас в кадисской тюрьме. Переправим его на ту сторону и будем в расчете.

— Вы имеете в виду, сэр, что нам надо доставить его на тот берег? И только?

— И только. Проведем его по мосту, прикроем, если испанцы попытаются остановить, а понадобится, сбросим пару придурков в реку, и все.

— Зачем нам его переводить?

— Затем, что он попросил. Думает, что его не пропустят без нас. За нами должок, так что отказать нельзя.

— Значит, если мы его перетащим, то сможем сразу же вернуться в город? — недоверчиво спросил Харпер.

— Ты что, по таверне соскучился? — усмехнулся Шарп.

Его люди жили лагерной жизнью второй день и уже начали ворчать и жаловаться на скудость испанских армейских пайков, которые раздобыл для них Гальяна. Два дня лишений! Два дня вдали от комфорта и развлечений Сан-Фернандо! Шарп сочувствовал им, но втайне радовался. Безделье — штука опасная. Когда солдату нечем заняться, его тянет на выпивку и баловство, а там и до беды недалеко. Уж лучше пусть ворчат да жалуются.

— Переведем испанца на ту сторону, и ты с парнями можешь возвращаться. Приказ я вам выпишу. Прибережешь для меня пару бутылочек того vino tinto.

Харпер, получив, чего добивался, заволновался.

— Приберечь для вас? А вы разве с нами не вернетесь? — скрывая беспокойство, спросил он.

— Задержусь ненадолго. Думаю, к ночи все кончится. Так что давай иди к ребятам и скажи, что они смогут вернуться в город, как только переправят капитана Гальяну на тот берег.

Сержант остался на месте:

— И что вы там собираетесь делать, сэр?

— Вообще-то, — продолжал Шарп, не отвечая на вопрос прямо, — нам всем приказано находиться там до получения дальнейших указаний от чертова бригадира Муна, но я не думаю, что он будет сильно возражать, если вы вернетесь. Он ведь ничего не узнает, верно?

— Вам-то на что оставаться, сэр? — не унимался Харпер.

Шарп поправил выехавшую из-под кивера повязку. Голова уже не болела, и повязку можно было бы, наверное, снять, но кость, похоже, срослась еще не до конца, так что он не решался разматывать тряпки, продолжая прилежно смачивать их уксусом.

— Восьмой линейный, Пэт. Из-за него.

Харпер посмотрел туда, где по-прежнему молча стояли французы:

— Так это они там?

— Где именно, я не знаю. Знаю только, что их послали на север, а они не смогли пройти из-за того, что мы подорвали тот чертов мост. Если они здесь, Пэт, то мне хотелось бы поздороваться с полковником Вандалом. — Он похлопал по винтовке.

— Так вы…

— Собираюсь прогуляться по бережку, — оборвал его Шарп. — Погляжу. Поищу. Если найду, подстрелю. Вот и все. И больше ничего, Пэт. Больше ничего. Это ведь не наша драка, верно?

— Нет, сэр, не наша.

— Вот поэтому ничего больше я делать не собираюсь. Не найду мерзавца, так вернусь в город. Ты уж не забудь приберечь для меня бутылочку. — Шарп похлопал сержанта по плечу и повернулся к сидевшему на коне испанцу. — Что там происходит, капитан?

Гальяна уже несколько минут внимательно смотрел на юг через небольшую подзорную трубу.

— Не понимаю.

— Не понимаете чего?

— Там испанские войска. За французами.

— Части генерала Лапены?

— Что им здесь делать? — проворчал Гальяна. — Лапена должен идти на Чиклану.

Шарп снова посмотрел за реку. Французы стояли в три шеренги, их офицеры сидели в седлах, «орлы» сияли в лучах раннего солнца, а потом вдруг эти самые «орлы», только что ясно выделявшиеся на фоне неба, скрылись за наползшей дымкой. Пороховой дым вырвался из мушкетов густыми клубами, а несколько секунд спустя до стрелка донесся треск выстрелов.

После первого залпа мир снова притих, лишь кричали чайки да шумели, разбиваясь о берег, волны.

— Почему они там? — снова спросил Гальяна, и тут грянул второй мушкетный залп, более мощный, чем первый, и утро наполнилось звуками сражения.

Вверх по течению, шагах в ста от понтонного моста, от реки Санкти-Петри ответвлялась к югу небольшая протока, имевшая собственное название — Альманза. Место это было глухое, болотистое, заросшее камышом и травой и населенное исключительно цаплями. Протяженность протоки менялась от двух миль при приливе до одной при отливе. Благодаря наличию Альманзы идущая по прибрежной дороге армия оказывалась на узкой полоске земли, которая могла легко превратиться в ловушку, если вторая армия заходила в тыл первой и оттесняла ее к реке. Ловушка становилась смертельной западней, если бы какие-то еще силы форсировали протоку, блокируя отступление через понтонный мост.

Неприступного барьера Альманза собой не представляла. За исключением устья, перейти ее вброд можно было практически в любом месте, так что в девять часов утра 5 марта 1811 года, когда прилив только-только начался, французская пехота форсировала этот водный рубеж без каких-либо проблем: прошлепала по болоту, скатилась с глинистого берега, промочила ноги в ручейке и выбралась на песчаную косу. Тем не менее то, что не стало препятствием для людей и лошадей, остановило артиллерию. Пушки оказались слишком тяжелы. Французский двенадцатифунтовик, самое распространенное орудие в арсенале императора, весил полторы тонны. Чтобы переправить через Альманзу пушку, передок, зарядный ящик и весь расчет, требовались саперы, а когда маршал Виктор приказал дивизии генерала Виллата перейти протоку, вызывать саперов было уже поздно. В результате Виллат отправился выполнять задание — отрезать армию Лапены от моста — только с пехотой.

Маршал Виктор уже успел заработать определенную репутацию при Маренго и Фридланде, а после прибытия в Испанию успел разбить две испанские армии при Эспиносе и Медельине. Правда, лорд Уэлсли крепко наподдал ему под Талаверой, но le Beau Soleil, Прекрасное Солнце, как называли его в войсках, считал, что там ему просто не повезло.

— Солдат, не знающий поражений, — сказал как-то Виктор, — ничему не научится.

— И чему же вы научились у лорда Веллингтона? — спросил генерал Руффен, командовавший у Виктора дивизией.

— Никогда больше не проигрывать, Франсуа! — ответил Виктор и рассмеялся.

Клод Виктор, дружелюбный, приветливый, общительный. Солдаты любили его. Он и сам когда-то был солдатом. Правда, артиллеристом, а не пехотинцем, что далеко не одно и то же, но все равно знал службу, поднялся вверх с самого низу и требования к своим людям предъявлял самые жесткие, хотя и относился к ним тепло. Вся армия сходилась в том, что человек это отважный и хороший. Le Beau Soleil. И он был далеко не глуп и прекрасно понимал, что без пушек дивизия Виллата устоять против испанцев не сможет. Зато сможет задержать. Задержать Лапену до тех пор, пока две другие дивизии, Лаваля и Руффена, не обойдут испанцев с флангов. Вот тогда ловушка и закроется. Союзники будут, конечно, рваться к Рио-Санкти-Петри и теснить Виллата, но Лаваль и Руффен обрушатся на них, как ангелы мщения. Лишь немногие испанцы и британцы доберутся до понтонного моста, остальные же полягут на болоте. Все просто! Тем более что союзники, очевидно не догадываясь об уготованной им судьбе, все так же плелись по прибрежной дороге походным маршем, растянувшись на три мили. Маршал наблюдал за ними от самой Тарифы, и чем дальше, тем больше удивлялся. Они то шли, то останавливались, то меняли направление движения, и в конце концов маршал пришел к выводу, что имеет дело с генералами, которые либо сами не знают, чего хотят, либо ничего не соображают в деле, которым занимаются. Что ж, значит, его задача упрощается.

Виллат уже форсировал протоку и занял свое место. Он был наковальней. Два молота, Лаваль и Руффен, изготовились для удара, и маршал Виктор, стоя на пригорке, в последний раз оглядывал выбранное им самим поле битвы. И то, что видел маршал, ему нравилось. Справа, ближе к Кадису, Альманза, перейти которую можно только силами пехоты, — что ж, пусть Виллат воюет мушкетами. В центре, южнее протоки, пустошь, заканчивающаяся густой сосновой рощей, скрывающей вид на море. Неприятельская колонна, как доложили разведчики, уже вступила в эту рощу. Дивизия Лаваля атакует рощу и прорвется к берегу. Опасность для Лаваля могла исходить разве что с левого фланга, где виднелся холм, также заслонявший собой море. Холм как холм, ничего особенного, возвышающийся над окружающей пустошью примерно на двести футов, довольно крутой и увенчанный развалинами часовни и несколькими гнущимися под ветром деревцами. Удивительно, но противника на холме видно не было, хотя маршал и не верил, что неприятельские генералы настолько глупы, что оставили стратегическую позицию без охраны. Так или иначе, высотку следовало занять, сосновый лес захватить, а потом две дивизии смогут повернуть на север и загнать союзников в узкое пространство между морем и протокой, где они и найдут свою гибель.

— Мы их постреляем как кроликов! — пообещал маршал адъютантам. — Так что поторопитесь! Поторопитесь! Я хочу крольчатину к обеду!

Некоторое время сэр Томас смотрел на увенчанный руинами холм, потом промчался по разбитой дороге, огибавшей холм со стороны моря, и увидел испанскую бригаду. В бригаде было пять пехотных батальонов и артиллерийская батарея, и всем этим сэр Томас мог распоряжаться по своему усмотрению, поскольку они следовали за обозом, а Лапена еще раньше согласился передать под его команду все, что идет за ним. И пехота, и пушкари получили приказ подняться на холм.

— Зацепитесь там и держитесь, — напутствовал сэр Томас командира дивизии.

Принимая решение занять высотку, он отправил туда первых, кто попал под руку и был ближе всего к холму. Но теперь шотландец занервничал: а можно ли доверить весь тыл армии неизвестной испанской бригаде? Он развернулся, промчался назад и подлетел к батальону, составленному из фланговых рот гибралтарского гарнизона.

— Майор Браун!

— К вашим услугам, сэр Томас! — Майор Браун — плотный, краснощекий, вечно пребывающий в бодром состоянии духа человек — стащил кивер.

— Как ваши ребята, Браун? Крепкие?

— Каждый — герой, сэр Томас.

Генерал повернулся. Они находились на прибрежной дороге, проходившей в этом месте через убогую деревушку под названием Барроса. На краю деревни стояла сторожевая башня, построенная в давние времена против врагов с моря, и сэр Томас отправил туда адъютанта, но тот, быстро спустившись, сообщил, что в сторону суши вид плохой из-за сосновых лесов. Впрочем, и не получив подтверждения, генерал знал — в первую очередь французы будут атаковать самое высокое место на побережье. Такова логика здравого смысла.

— Эти черти где-то там. — Он протянул руку на восток. — Генерал Лапена уверяет, что они сюда не полезут, только я этому не верю. И допустить их на холм тоже нельзя. Видите тех испанцев, майор? Те пять батальонов, что поднимаются сейчас по склону? Поддержите их, Браун. А главное — не пустите французов на вершину.

— Мы ее удержим, — бодро заявил Браун. — А вы, сэр Томас, куда?

— Нам приказано идти на север. — Генерал указал на следующую сторожевую башню. — Там, говорят, есть деревня. Называется Бермеха. Будем сосредотачивать основные силы. Ни в коем случае не сдавайте холм, пока мы все туда не доберемся.

В отличие от майора Брауна шотландец оптимизма не испытывал. Лапена, судя во всем признакам, торопился убежать от противника, и это означало, что двум бригадам сэра Брауна придется вести у Бермехи арьергардные бои. Он бы, конечно, предпочел драться здесь, на позиции более удобной, однако приказ, доставленный офицером по связи, не поддавался двойной трактовке. Союзная армия должна отступить в Кадис. Ни о каком движении к Чиклане не шло и речи, о планировавшемся ударе по осадным позициям французов ни слова. Вся операция свелась к бесславному отступлению. Сколько сил и времени впустую! Сэр Томас кипел от злости, тем не менее нарушить приказ не мог. Оставалось только прикрыть отступление, защитить арьергард отходящей к Бермехе армии. Он отправил адъютантов к генералу Дилксу и полковнику Уитли с приказом продолжать марш на север по лесной дороге. Сам сэр Томас последовал за ними, тогда как майор Браун повел свои роты по склону холма, называвшегося Черро-дель-Пуэрко, хотя ни Браун, ни его люди этого не знали.

Вершина холма имела форму широкого, неглубокого купола. На обращенной к морю стороне находилась разрушенная часовня; здесь же, у крохотной рощицы, майор обнаружил пять испанских батальонов, занявших позиции по краю развалин. Брауна так и подмывало пройти мимо и расположиться на почетном, правом фланге, но испанцам это могло не понравиться, поэтому он удовольствовался не столь престижным местом на левом фланге. Под его началом были гренадерская и легкая роты 9-го, 28-го и 82-го полков, парни из Ланкашира, «Серебряные хвосты» из Глостершира и «Святые» из Норфолка. Гренадерские роты считались тяжелой пехотой, и людей туда подбирали крупных, сильных и жестоких, умеющих и любящих драться, тогда как легкие роты были обычными стрелковыми. Батальон получился составной, собранный специально для этой кампании, но Браун в способностях своих парней не сомневался.

Между тем испанцы уже развернули в центре позиции артиллерийскую батарею. Находясь на обращенной к морю стороне, Браун не знал, что происходит на другой, а потому, взяв с собой адъютанта и двух солдат, отправился на разведку.

— Как твои болячки, Блейкни? — поинтересовался майор.

— Заживают, сэр.

— Неприятная это штука, чирей. Особенно на заднице. Тут уж в седле не попрыгаешь.

— Да мне не больно, сэр.

— Сходи к врачу, он их проколет, и будешь как новенький. Другим человеком себя почувствуешь. Боже мой!

Последняя реплика имела отношение к появлению вдалеке пехоты. Вражеской пехоты. Вот только куда она идет, Браун понять не мог — мешали холмы да деревья. Зато французские драгуны, эти дьяволы в зеленых мундирах, определенно направлялись к холму.

— Думаете, хотят с нами поиграть? — спросил Блейкни.

— Что ж, наш долг — оказать им все почести. — Майор развернулся и зашагал через вершину.

Батарея из пяти орудий да четыре или пять тысяч солдат — вполне достаточно, чтобы удержать холм.

Заслышав стук копыт с южной стороны, Браун обеспокоенно оглянулся, но то была всего лишь союзническая кавалерия, три эскадрона испанских драгун и два королевских германских гусар. Командовал ими всеми генерал Уиттингэм, англичанин, состоявший на испанской службе. Подъехав к Брауну, который так еще и не сел в седло, генерал коротко бросил:

— Пора уходить, майор.

— Уходить? — Брауну показалось, что он ослышался. — Мне приказано держать этот холм! К тому же вон там, — он указал на северо-восток, — две с половиной сотни вражеских драгун.

— Видел, — кивнул Уиттингэм. Лицо его, изрезанное глубокими морщинами, пряталось под тенью треуголки. Генерал курил тонкую сигару, по которой то и дело постукивал пальцем, хотя стряхивать было нечего. — Пора отходить.

— У меня приказ держать холм, пока сэр Томас не достигнет следующей деревни, — стоял на своем Браун. — А он пока еще туда не дошел.

— Посмотрите, их уже нет! — Уиттингэм указал на исчезающий вдалеке хвост обоза.

— Мы держим холм! Черт возьми, у меня приказ!

Шагах в пятидесяти справа от Брауна громыхнула пушка, и лошадь под генералом дернулась в сторону и отчаянно замотала головой. Уиттингэм успокоил животное и, затянувшись сигарой, снова подъехал к майору. С востока появился первый французский эскадрон, и испанская батарея тут же встретила его картечью. Неприятельский горнист попытался протрубить сигнал, но то ли от неожиданности, то ли от страха сфальшивил, сбился и начал заново. Звук трубы не вызвал у драгун какой-то резкой вспышки активности. Похоже, направляясь к холму, они никак не ожидали обнаружить на нем сколь-либо значительные силы. Два испанских батальона выдвинули своих стрелков, и те, рассыпавшись по склону, открыли по кавалеристам спорадический огонь.

— Останетесь здесь, Браун, и вас отрежут, — заметил Уиттингэм, снова стряхивая пепел с кончика сигары. — Так оно и будет. Наш приказ ясен — подождать, пока армия пройдет мимо, и идти за ней.

— Мой тоже ясен, — не уступал майор. — Я буду держать холм!

Все больше и больше стрелков, видя, что французы ничего не предпринимают, выходило на линию огня. Похоже, драгунам придется отступить, подумал Браун. Должны же они понимать, что согнать с вершины целую бригаду, да еще усиленную артиллерией и кавалерией, им не по силам. Несколько драгун, достав карабины, поскакали на север.

— Хотят подраться, — покачал головой Браун. — Видит бог, я не против. Кстати, ваша лошадь ссыт мне на сапоги.

— Извините.

Уиттингэм проехал на пару шагов вперед, продолжая наблюдать за легкими испанскими ротами. Пока что огонь их мушкетов не причинял противнику видимого ущерба.

— У меня приказ отступить, как только армия пройдет мимо холма, — упрямо повторил он. — А она уже прошла. Ее даже не видно. — Генерал выдохнул клуб дыма.

— Посмотрите-ка, пострелять им захотелось, — проворчал Браун, глядя мимо Уиттингэма туда, где человек тридцать французов, спешившись, растягивались в шеренгу напротив испанцев. — Такое нечасто увидишь, верно? — Говорил он беззаботно, тоном прохожего, ставшего на прогулке свидетелем некоего любопытного феномена. — Насколько я знаю, драгуны — это конная пехота, но воевать-то они должны в седле, вы не находите?

— В наши дни о конной пехоте говорить уже не приходится. Ее просто не существует, — ответил Уиттингэм, игнорируя тот факт, что разворачивавшиеся стрелковым строем драгуны служили наглядным опровержением его слов. — Такое уже не срабатывает. Что такое конная пехота? Как говорится, ни рыба ни мясо. А вот вам, Браун, оставаться здесь нельзя. — Он еще раз постучал по сигаре пальцем, стряхнув пепел на сапог. — Нам приказано идти на север, за армией, а не стоять здесь.

Испанцы тем временем, зарядив пушку картечью, повернули ее в сторону наступающих по склону пеших драгун, но стрелять не спешили, боясь задеть своих стрелков. Мушкеты били вразнобой и без особого успеха. Наблюдая за смеющимися испанскими стрелками, Браун покачал головой:

— Им бы сейчас сблизиться да ударить повернее — смотришь, лягушатники бы и полезли. А уж тогда бы мы их тут встретили.

Пешие драгуны тоже открыли огонь, и, хотя ни одна из пуль не достигла цели, эффект они произвели ошеломляющий. На склоне зазвучали приказы, легкие роты потянулись назад, а затем все пять батальонов просто-напросто обратились в бегство. Кто-то мог бы назвать это поспешным отступлением, но в глазах майора Брауна такой маневр выглядел трусливым бегством. Скатившись по обращенному к морю склону и ни на минуту не задержавшись у жалких лачуг Барросы, союзники рванули туда, куда ушла армия, то есть на север.

— Боже мой… — пробормотал майор. — Боже мой!

Неприятельские драгуны, пораженные, похоже, не меньше Брауна тем эффектом, который произвел их скромный залп, оправились от изумления и побежали назад, к лошадям.

— Построиться в каре! — крикнул майор, понимая, что растянувшийся в две шеренги батальон станет лакомой целью для трех эскадронов драгун. Французы уже выхватывали из ножен длинные, тяжелые кавалерийские сабли. — Построиться в каре!

— Вам нельзя здесь оставаться, Браун! — закричал на майора Уиттингэм.

Его кавалерия последовала примеру испанцев, и сам генерал уже развернул коня.

— Слушать мой приказ! Слушать мой приказ! Построиться в каре, парни! — Гибралтарские фланговые роты уже формировали строй. Батальон был маленький, всего чуть больше пятисот человек, но в каре драгуны ему были не страшны. — Подтянуть бриджи, ребята, — кричал Браун. — Примкнуть штыки!

Драгуны выскочили на вершину с уже обнаженными саблями. На их маленьких треугольных штандартах красовалась золотая буква «Н». Начищенные каски блестели на солнце.

— Какие красавчики, а, Блейкни? — Майор и сам забрался в седло.

Генерал Уиттингэм уже исчез. Браун огляделся — ни следа. Похоже, на Черро-дель-Пуэрко они остались одни. Первый ряд каре опустился на колено. Драгуны шли тремя шеренгами. Французы знали, что первый залп срежет едва ли не всю первую шеренгу, но рассчитывали прорвать красномундирный строй.

— Лягушатникам не терпится сдохнуть! — прокричал Браун. — Так давайте, ребята, окажем им такую услугу! Такая у нас обязанность перед Господом.

И тут из-за развалин часовни вылетел эскадрон германских гусар. В серых бриджах, синих мундирах и блестящих касках, они летели двумя плотными шеренгами, сапог к сапогу, держа сабли внизу, и, обогнув каре Брауна, перешли на галоп. Драгун было больше, но гусар это не остановило, и они с ходу врубились в неприятельский строй. Сталь ударилась о сталь. Драгуны, еще не успевшие набрать скорость, оказались неготовыми к удару и, не выдержав напора, качнулись назад. Там упала лошадь, здесь свалился с рассеченным лицом драгун. Какой-то гусар отъехал к каре с торчащей из живота саблей, рухнул шагах в пятидесяти от строя, а его конь, освободившись от седока, понесся назад, туда, где люди, животные и пыль смешались в беспорядочной, ожесточенной рубке. Гусары, смяв первую линию драгун, отвернули, французы устремились за ними, и тут труба бросила вперед вторую шеренгу германцев, и драгуны снова не устояли. Тем временем первые перестроились, причем оставшаяся без наездника лошадь тоже заняла свое место. Сержант и двое солдат из «Святых» оттащили раненого гусара в каре. Бедняга умирал и, вцепившись взглядом в Брауна, бормотал что-то по-немецки.

— Да вытащите же чертову саблю! — бросил майор батальонному врачу.

— Он умрет, сэр.

— А если не вытаскивать?

— Тоже умрет.

— Тогда хотя бы помолитесь за его душу!

Гусары вернулись. Драгуны отступили, оставив на поле боя шестерых. Возможно, численное преимущество осталось за ними, но германцев прикрывала красномундирная пехота, а потому французский командир, не желая подставляться под залповый огонь, счел за лучшее уйти с холма и подождать подкрепления.

Браун тоже ждал. Издалека, с севера, до него долетали звуки мушкетной пальбы. Стреляли залпами, но там шел другой бой, и майор не стал прислушиваться. Ему приказали удерживать холм, а поскольку Браун был человеком упрямым, то и остался на нем под блеклым небом и ветром, пахнущим морем. Командир германских гусар, капитан, спешившись, попросил разрешения войти в каре.

— Думаю, драгуны вас больше не побеспокоят, — сказал он, вежливо козырнув Брауну.

— Благодаря вам, капитан. Спасибо, выручили.

— Капитан Детмер, — представился немец.

— Жаль вашего парня. — Майор кивнул в сторону умирающего гусара.

Детмер печально вздохнул.

— Я знал его мать, — сказал он и снова повернулся к Брауну. — Сюда идет пехота. Я сам видел.

— Пехота?

— Да. И ее очень много.

— Давайте посмотрим. — Через минуту они подъехали к восточному склону холма, и майор Браун остановился, не веря своим глазам. — Господи!

Когда он в последний раз смотрел на пустошь, она представляла собой песчаную равнину, поросшую кое-где травой, с редкими соснами да кустами. Теперь все это огромное пространство затопила людская масса. Не было ни песка, ни травы — только синие мундиры с белыми ремнями крест-накрест. Батальон шел за батальоном, и «орлы» сияли в лучах утреннего солнца.

— Господи! — повторил Браун.

Одна половина французской армии двигалась в сторону соснового леса, скрывающего от них море. Другая же катилась к холму, на котором остался майор Браун со своими пятьюстами тридцатью шестью мушкетами.

Против него были тысячи.

Забравшись на самую высокую из ближайших дюн, Шарп развернул подзорную трубу в сторону Рио-Санкти-Петри. Он увидел спины стоящих на берегу французов и мушкетный дым у них над головами, но без подставки труба подрагивала, и рассмотреть детали не удавалось.

— Перкинс!

— Сэр?

— Подставь плечо. Хоть на что-то сгодишься.

Перкинс подставил плечо, и Шарп, пригнувшись, приник к окуляру. Теперь труба не дрожала, только лучше от этого не стало — французы стояли в три шеренги, и все, что было дальше, за ними, скрывал дым. Стреляли они регулярно, но редко. Всю цепь Шарп не видел — левый фланг прятался за дюнами, — однако было их там немало, по меньшей мере тысяча человек. Разглядев два «орла», он решил, что за дюнами никак не меньше двух батальонов.

— Не спешат, — заметил подошедший сзади Харпер.

— Не спешат, — согласился Шарп.

Французы вели батальонный огонь, при котором скорость задавали самые медлительные. Получалось едва ли три выстрела в минуту. Впрочем, им, похоже, хватало и этого — ответный огонь беспокоил их мало. Пройдя взглядом вдоль шеренги, Шарп насчитал всего лишь шесть тел — их оттащили в тыл, за строй, где разъезжали офицеры. Испанцев он слышал, а увидел всего лишь пару раз, когда в просветах дымовой завесы мелькнули голубые мундиры. От французов их отделяло добрых три сотни шагов. На таком расстоянии что стрелять, что плевать — результат почти один и тот же.

— Могли бы и подойти, — пробормотал Шарп.

— Разрешите взглянуть, сэр? — попросил Харпер.

Шарп хотел было ответить язвительной репликой, что это, мол, не его, Харпера, драка, но сдержался и молча отступил от служившего подставкой Перкинса. Повернувшись к морю, он посмотрел на крохотный островок, увенчанный развалинами старинной крепости. За линией прибоя покачивались на волнах с десяток рыбацких лодок. Рыбаки тоже наблюдали за сражением, а из Сан-Фернандо к берегу стекались привлеченные перестрелкой зрители. Можно было не сомневаться, что скоро к ним подтянутся и зеваки из Кадиса.

Шарп забрал у Харпера подзорную трубу и, сложив ее, дотронулся до маленькой медной таблички, врезанной в футляр из орехового дерева. Надпись на ней гласила: «С благодарностью, А. У.».

Вспомнилось брошенное вскользь замечание Генри Уэлсли насчет того, что этот прекрасный инструмент работы лондонского мастера Мэтью Берга был не столько щедрым подарком, как считал Шарп, сколько пустым жестом со стороны лорда Веллингтона, избавившегося таким образом от лишней трубы. Ну и что? Какая ему разница? 1803-й! Сколько же лет пролетело. Шарп попытался вспомнить день, когда лорд Веллингтон, в ту пору еще сэр Артур Уэлсли, лишился коня и едва не расстался с жизнью. Сколько же человек он тогда убил, защищая командующего? Кажется, пятерых.

Испанские саперы укладывали доски на последнем, футов в тридцать участке понтонного моста. Доски уже давно лежали на берегу, но генерал Сайас, очевидно, только сейчас решил открыть переправу, и три испанских батальона, как заметил Шарп, уже стояли в полной готовности перейти реку. Вероятно, генерал вознамерился атаковать неприятеля с тыла.

— Скоро пойдем, — сказал Шарп Харперу.

— Перкинс, — рыкнул сержант, — вернись к остальным.

— А можно мне посмотреть в трубу? — спросил жалостливо Перкинс.

— Молод еще. Двигай.

Переправлялись три батальона довольно долго. Мост, сооруженный не из понтонов, а из баркасов, был узкий и опасно раскачивался. За это время у переправы собралось человек сто зевак из Сан-Фернандо и Кадиса, и некоторые настоятельно просили охрану пропустить их на другой берег. Другие поднимались на дюны и разглядывали французов в подзорные трубы.

— Они всех останавливают, — нервничал капитан Гальяна. — Никого не пропускают.

— Насколько я вижу, не пропускают гражданских, — заметил Шарп. — Но скажите, что вы собираетесь делать на той стороне?

— Что делать? — растерянно повторил Гальяна. — Послужить стране. Это все-таки лучше, чем не делать ничего, верно?

Последние испанские солдаты протопали по мосту, и капитан подал коня вперед. Подъехав, он спешился и, взяв лошадь под уздцы, шагнул к зыбким мосткам, но тут же остановился — караульные спешно подтащили наспех сколоченный заборчик. Командовавший караульной командой лейтенант остановил Гальяну, вытянув перед ним руку.

— Он со мной, — бросил Шарп, прежде чем испанец успел что-то сказать. Лейтенант, высокий парень с небритой физиономией, посмотрел на него с видом уличного задиры. Было ясно, что английского он не знает, но и уступать не намерен. — Я же сказал, что он со мной, — повторил Шарп.

Гальяна заговорил по-испански, горячо что-то доказывая и кивая на Шарпа.

— У вас есть письменный приказ? — спросил он, переходя на английский.

Никакого приказа у Шарпа не было. Гальяна снова обратился к лейтенанту, объясняя, что британскому капитану поручено доставить донесение генерал-лейтенанту Томасу Грэму и что приказ дан на английском, который лейтенант, конечно же, знает. Свое присутствие испанец объяснил тем, что он придан Шарпу как офицер по связи. Между тем Шарп извлек из глубин карманов продовольственное удостоверение, разрешавшее ему получать со склада в Сан-Фернандо говядину, хлеб и ром для состоящих под его командой пяти служивых, и сунул бумажку лейтенанту под нос. Столкнувшись с откровенно враждебным союзником и вежливым соотечественником, испанец решил уступить и распорядился убрать заборчик.

— Вот вы мне и пригодились, — сказал Гальяна и, крепко взяв поводья и поглаживая лошадь по шее, двинулся осторожно по шаткому настилу.

Мост, далеко не столь прочный, как тот, что Шарп взорвал на Гвадиане, дрожал и выгибался под напором приливной волны. Перебравшись на другой берег, капитан запрыгнул в седло и повел Шарпа на юг вдоль песчаных укреплений временного форта, сооруженного для защиты понтонного моста.

Три испанских батальона, построенные генералом Сайасом в три шеренги, медленно продвигались вдоль берега, причем правофланговые то и дело попадали под накатывающий прибой. Сержанты орали на солдат, требуя беречь обмундирование. Голубые мундиры казались яркими на фоне бледного неба. Грохнула пушка, заглушив басовитым раскатом непрерывный треск мушкетов. В какой-то момент Шарпу показалось, что он слышит и другие мушкеты, стреляющие где-то гораздо дальше.

— Можешь возвращаться, — сказал он Харперу.

— Сначала посмотрим, что эти парни будут делать, — ответил сержант, имея в виду испанские батальоны.

Впрочем, делать «эти парни» ничего не собирались — от них требовалось только обозначить свое присутствие. Генерал Виллат, видя, что ему угрожает удар с тыла, приказал отойти на восток через Альманзу. Раненых несли на руках. Испанцы, видя, что враг отступает, испустили победный крик и бросились следом, подгоняя французов. Привстав на стременах, Гальяна с горящими глазами следил за триумфом соотечественников. Соединенными усилиями части севера и юга могли бы гнать неприятеля до самой Чикланы, но тут с дальнего берега Альманзы ударили пушки. Батарея двенадцатифунтовых орудий стояла восточнее, и первый ее залп пропал впустую — снаряды лишь взметнули песок. Испанское наступление замедлилось, поскольку солдаты поспешили укрыться за дюнами. Те, кто этого не сделал, быстро пожалели о своей неосторожности — второй залп пушкари дали картечью, остановив самых смелых. Последние французские пехотинцы перешли протоку и уже перестраивались в шеренгу, готовясь встретить испанцев. Вода прибывала. Пушки замолчали. Дым медленно рассеялся. Французы были согласны ждать. Их части, блокировавшие отступление союзной армии, оказались отброшенными, но орудия имели все возможности бить снарядами и картечью по направляющемуся к понтонному мосту войску. Пока испанцы, довольные тем, что отогнали противника за протоку, прятались за дюнами, французы подтянули вторую батарею.

Гальяна, огорченный тем, что победители не стали развивать успех на другом берегу протоки, подъехал к группе испанских офицеров и через некоторое время вернулся к Шарпу.

— Генерал Грэм южнее, — сообщил он. — У него приказ привести арьергард сюда.

Шарп уже заметил пороховую дымку, плывущую со стороны холма в двух милях к югу.

— Пока его не видно. Я, пожалуй, пойду навстречу. А ты, Пэт, можешь возвращаться.

Сержант ненадолго задумался.

— А вы, сэр, что собираетесь делать?

— Ничего. Просто прогуляюсь по бережку.

Харпер посмотрел на остальных стрелков:

— Кто-нибудь хочет прогуляться по бережку со мной и мистером Шарпом? Или кому-то не терпится вернуться к мосту и потолковать с тем грубияном-лейтенантом?

Стрелки промолчали, и, лишь когда далеко на юге ударила еще одна пушка, рядовой Харрис нахмурился.

— Что там происходит? — спросил он.

— Нас это не касается, — ответил Шарп.

Харрис, любивший иногда показать себя знатоком устава и мастером на всякие заковыристые вопросы, уже открыл рот, чтобы изложить свое мнение, вкратце сводившееся к формуле «это не наша драка», но вовремя перехватил взгляд здоровяка-ирландца и предпочел придержать язык за зубами.

— Мы просто прогуляемся по бережку, — объявил Харпер, — тем более что и денек подходящий. — Он вопросительно взглянул на Шарпа. — Я вот подумал, сэр, там наши бедняги, парни из Дублина. А ведь настоящего ирландца они и в глаза не видели.

— Но драться-то мы не собираемся? — спросил Харрис.

— А ты кем себя считаешь? Уж не солдатом ли? — язвительно осведомился Харпер. На Шарпа сержант старался не смотреть. — Конечно нет. Никаких драк. Вы же слышали, что сказал мистер Шарп. Прогуляемся по чертову бережку, и ничего больше.

Никто не возражал, и они отправились на прогулку.

Сэр Томас, твердо уверенный, что тыл надежно прикрыт оставленной на Черро-дель-Пуэрко бригадой, подбадривал своих солдат, идущих по проложенной через сосновый лес прибрежной дороге.

— Уже недалеко, ребята! — покрикивал он, проезжая вдоль колонны. — Уже близко! Веселей!

Каждые несколько секунд генерал поглядывал вправо, ожидая кавалериста с известием о неприятельском наступлении. Уиттингэм взялся выставить конные посты по другую сторону леса, но пока никто из дозорных так и не появился, и сэр Томас уже склонялся к тому, что французы решили не препятствовать бесславному возвращению союзной армии в Кадис. Стрельба впереди прекратилась. Блокировавшие побережье части были, очевидно, отогнаны, а огонь на юге тоже стих. Скорее всего, дело закончилось легкой стычкой; может быть, кавалерийский патруль слишком близко подошел к испанской бригаде на вершине Черро-дель-Пуэрко.

Проезжая вдоль колонны, сэр Томас видел, как усталые красномундирники расправляют плечи и спины. Они любили его, и он любил их.

— Уже недалеко, парни. Храни вас Бог.

Недалеко? До чего недалеко? Эти парни прошагали всю ночь, нагруженные ранцами, оружием, пайками. И ради чего? Чтобы, поджав хвост, вернуться на Исла-де-Леон?

С севера донеслись невнятные крики. Сэр Томас вскинул голову и посмотрел вперед. Сначала — никого. Потом стук копыт. И вот из-за поворота вылетел конный офицер из «Серебряных хвостов». За ним еще двое. Люди были в цивильном, но с мушкетами, саблями, пистолетами и ножами. Партизаны. Те, благодаря кому Испания превратилась для французских оккупантов в ад.

— Они хотят поговорить с вами, сэр, — доложил офицер.

Партизаны заговорили разом, торопливо, возбужденно, и сэр Томас успокоил их:

— Я не очень хорошо знаю испанский, так что говорите помедленнее.

— Французы, — сказал один и указал на восток.

— Вы откуда? — спросил генерал.

Партизаны объяснили, что они в составе небольшой группы незаметно следили за французами в течение последних трех дней. Шесть человек шли за врагом от самой Медины-Сидонии, и только двое остались в живых, потому что утром, на рассвете, они столкнулись с драгунами. Французы гнали их к морю, и партизаны только что пересекли пустошь.

— Они там. И их много, — сказал второй.

— Идут сюда, — добавил первый.

— Сколько их? — спросил сэр Томас. — Французов?

— Они там все, — ответили оба.

— Что ж, давайте посмотрим.

Генерал повернулся и вместе с двумя партизанами и адъютантами поехал через лес. Лес был широкий и глубокий, густой и темный. Низкие ветки заставляли кланяться. Землю укрывали осыпавшиеся сосновые иголки, заглушавшие стук копыт.

Закончился лес как-то вдруг, и за ним открылась растянувшаяся под утренним солнцем холмистая пустошь. И всю ее, весь открывшийся от края и до края мир заполнили белые кресты ремней на синих мундирах.

— Сеньор? — произнес один из партизан, делая в сторону французов широкий жест, как будто это он сам перенес их сюда каким-то невероятным фокусом.

— Боже! — вырвалось у сэра Томаса, и некоторое время он молчал, взирая ошеломленно на приближающегося врага.

Партизаны решили, что генерал опешил. В конце концов, он ведь узрел надвигающуюся катастрофу.

Они ошибались — генерал думал. Сэр Томас уже обратил внимание, что французы идут с мушкетами на ремне. Не видя впереди противника, они шли не в бой, а навстречу бою. Пуля в мушкете могла и быть, но курок еще точно не взведен. Артиллерия не развернута, значит потребуется еще какое-то время, чтобы развернуть пушки, поднять тяжелые стволы. Короче говоря, решил сэр Томас, французы драться не готовы. Они ожидали драки, но не сейчас, не сию минуту. Сначала они собирались выйти из лесу и только потом начать убивать.

— Нам нужно уходить за генералом Лапеной, — нервно сказал офицер по связи.

Сэр Томас не слышал. Он думал, постукивая пальцами по луке седла. Если продолжать идти на север, французы отрежут бригаду на холме над Барросой, развернутся вправо и атакуют по берегу. И тогда ему придется спешно организовывать оборону с открытым левым флангом. Нет, уж лучше драться здесь. Будет тяжело, но все лучше, чем идти на север, заливая кровью берег.

— Милорд, — с нехарактерной вежливостью обратился генерал к лорду Уильяму Расселу, — передайте мои заверения в совершенном почтении полковнику Уитли и передайте, что ему надлежит привести бригаду сюда и встретить здесь неприятеля. И пусть как можно быстрее высылает стрелков! Они задержат врага до подхода остальных сил. Пушки тоже прислать сюда. Сюда! — Он ткнул пальцем вниз, под ноги коню. — Поспешите! Промедление недопустимо. Джеймс! — Генерал подозвал другого адъютанта, молодого капитана в красном с синим кантом мундире 1-го полка гвардейской пехоты. — Отправляйтесь к генералу Дилксу. Его бригада нужна здесь. — Сэр Томас указал вправо. — Пусть займет позиции между пушками и холмом. И обязательно вышлет вперед стрелков! Быстрее!

Оба адъютанта исчезли за деревьями. Сэр Томас задержался еще на минуту, наблюдая за французами, которые были сейчас не более чем в полумиле от леса. Он понимал, что затеял большую и рискованную игру. Он хотел ударить по ним, пока враг еще не готов, но понимал, что батальонам потребуется время, чтобы продраться через лес, а потому вызвал вперед легкие роты. Они развернутся на пустоши и постараются сдержать французов до подхода основных сил. Генерал повернулся к офицеру по связи.

— Будьте любезны, — сказал он. — Поезжайте к генералу Лапене, передайте, что французы идут к лесу и что я намерен встретить их здесь. Передайте также, что я буду крайне признателен, если он… — Генерал помедлил, подбирая слова. — Если он развернется против правого фланга неприятеля.

Испанец ускакал, и сэр Томас снова обратился на восток. Французы шли двумя колоннами. Он планировал выставить против северной колонны бригаду Уитли, а генерала Дилкса с его гвардейцами против южной, той, что ближе к Черро-дель-Пуэрко. А что же испанцы на холме? Французы, несомненно, попытаются занять холм, а сдавать его нельзя, поскольку тогда они смогут атаковать правый фланг его наспех организованной обороны. Сэр Томас повернул на юг и с оставшимися адъютантами поспешил к Черро-дель-Пуэрко.

Холм оставался его единственным преимуществом, крепостью, защищающей уязвимый правый фланг, а если французов удастся удержать на равнине, то оттуда можно будет атаковать фланг неприятеля. Слава богу, думал генерал, что там испанские пушки и батальон Брауна.

Но все надежды рухнули, стоило ему только выехать из лесу. На вершине никого не было, а первые французские батальоны уже поднимались по восточному склону. Черро-дель-Пуэрко был сдан противнику без боя, от испанской бригады не осталось и следа, а батальон Брауна вместо того, чтобы защищать высоту, строился в маршевую колонну у подножия холма.

— Браун! Браун! — закричал сэр Томас, пуская лошадь в галоп. — Вы почему здесь? Почему ушли?

— Потому что сюда идет половина их армии! Потому что мне одному не удержать эту чертову высотку!

— Где испанцы?

— Сбежали.

Долгую секунду сэр Томас молча смотрел на майора.

— Плохо дело, Браун. Плохо… Но сейчас вам придется развернуться и незамедлительно атаковать противника.

Глаза у майора полезли на лоб.

— Хотите, чтобы я атаковал половину их армии? — недоверчиво спросил он. — Я сам видел шесть батальонов и артиллерийскую батарею! А у меня всего пятьсот тридцать шесть мушкетов. — Брошенный испанцами, перед лицом подавляющего преимущества неприятеля, он решил, что отступление все же лучше самоубийства. Других британских частей поблизости не оказалось, подкреплений никто не обещал, и он повел свои роты к северу от холма. И вот теперь ему приказывали вернуться! Майор глубоко вздохнул, готовясь к предстоящему испытанию. — Раз надо, — сказал он, — значит будем атаковать.

— Придется, — бросил сэр Томас. — Мне нужен этот холм. Жаль, Браун, но иначе у нас ничего не получится. Сейчас сюда идет генерал Дилкс. Я сам приведу его к вам.

Браун повернулся к адъютанту:

— Майор Блейкни! Перестроиться в стрелковую цепь! И вверх! На холм! Сгоним чертовых лягушатников!

— Сэр Томас? — Адъютант протянул руку, указывая на появившиеся на вершине французские батальоны.

Генерал посмотрел вверх и перевел взгляд на майора:

— Легкой пехотой здесь не обойтись, придется бить залпом.

— Сомкнуть строй! — крикнул Браун.

— У них там артиллерийская батарея, — негромко сказал адъютант.

Сэр Томас пропустил сообщение мимо ушей. Есть на вершине артиллерия или нет, противника нужно атаковать, и делать это предстоит тем, кому довелось оказаться на месте. Взять вершину приступом и продержаться до подхода гвардейцев Дилкса.

— Да пребудет с вами Господь, Браун, — негромко, чтобы его слышал только майор, сказал сэр Томас, понимая, что посылает батальон на смерть. Он повернулся к адъютанту. — Скачите к Дилксу. Последний приказ — идти сюда как можно быстрее. Как можно быстрее!

Адъютант умчался.

Сэр Томас сделал все, что мог. На участке в две мили, между Барросой и Бермехой, французы развивали одновременно два наступления. Одно шло через лес, другое уже завершилось захватом стратегически важной высоты. Противник был на грани победы, и сэру Томасу оставалось только сделать ставку на боевые качества его людей. Численное преимущество на стороне противника, и если хотя бы одна из бригад не выполнит свой долг, погибнет вся армия.

За спиной у генерала, на открытой пустоши за сосновым лесом, прозвучали первые выстрелы.

И Браун повел батальон вверх по склону.

Глава одиннадцатая

Шарп и пять его стрелков, по-прежнему в сопровождении капитана Гальяны, шли по берегу, вдоль которого растянулась испанская армия. У деревушки Бермеха Гальяна спешился. Генерал Лапена и его адъютанты отдыхали, укрывшись от солнца под растянутыми для просушки рыбацкими сетями. Собравшиеся на сторожевой башне испанские офицеры развернули подзорные трубы и смотрели на юг, откуда доносились приглушенные звуки стрельбы. Впрочем, испанцев это, похоже, не волновало. На выходе из деревни Гальяна снова сел в седло.

— Там, под сетью, это был генерал Лапена? — спросил Шарп.

— Да, — хмуро ответил испанец, прятавшийся от генерала за лошадью.

— И почему он вас так невзлюбил?

— Из-за моего отца.

— А что такого сделал ваш отец?

— Он служил в армии. И вызвал Лапену на дуэль.

— И?..

— Лапена отказался драться. Он трус.

— Из-за чего же они не поладили?

— Из-за моей матери, — коротко ответил Гальяна.

Берег за деревней был пуст, если не считать нескольких лежащих на песке рыбацких лодок, раскрашенных в самые разные цвета — синий, красный, желтый, — но с обязательной парой больших черных глаз на носу. Выстрелы звучали все так же приглушенно, однако теперь Шарп уже видел дымок, поднимающийся над сосновым лесом за дюнами. Шли молча, пока Перкинс не заявил вдруг, что заметил кита.

— Бутылку рома ты заметил, а не кита, — сказал Слэттери. — Нашел да выпил.

— Я видел, сэр! Правда! — воззвал к Шарпу обиженный недоверием Перкинс, но Шарп промолчал — ему было сейчас не до Перкинса с его видениями.

— Я видел однажды кита, — вставил Хэгмен. — Дохлого. Ну и воняло же от него!

Перкинс снова повернулся к морю, надеясь увидеть кита или хотя бы то, что он принял за оного.

— Вы видите вон то облако… у него спина как у ласточки, — предположил Харрис. — Или как у кита?[1]

Все в недоумении уставились на него.

— Не обращайте внимания, — сказал Харпер. — Парень строит из себя умника.

— Это Шекспир, сержант.

— А мне наплевать, пусть хоть сам архангел Гавриил. Ты просто задаешься.

— В сорок восьмом был такой сержант Шекспир, — сказал Слэттери. — Та еще сволочь. Подавился орехом. Насмерть.

— От ореха не умирают! — возразил Перкинс.

— А вот он окочурился. Рожа посинела, и… отдал концы. Оно и к лучшему. Зверь был.

— Господи, спаси Ирландию! — пробормотал Харпер.

Правда, к смерти сержанта Шекспира эти слова не имели никакого отношения, а были вызваны появлением на берегу и движущейся навстречу им кавалькады. Вьючные мулы неслись во весь опор, не разбирая дороги.

— Стоять! — скомандовал Шарп.

Они сбились тесной группкой, и мулы, разделившись, пронеслись мимо. Капитан Гальяна попытался выяснить у погонщиков, что случилось, но ему не ответили.

— А я и не знал, Фергус, что ты служил в сорок восьмом, — сказал Хэгмен.

— Три года, Дэн. Потом их отправили в Гибралтар, а я приболел и остался. Чуть не помер.

Харрис попытался схватить пробегавшего мимо мула, но тот проскочил.

— И как же ты попал в стрелки?

— Служил капитану Мюррею, а когда он подался в стрелки, то и меня взял с собой.

— А что ирландцу делать в сорок восьмом? — удивился Харрис. — Они же из Нортгемптоншира.

— Их набирали в Уиклоу, — сказал Слэттери.

В конце концов капитану Гальяне удалось остановить одного погонщика, который сбивчиво рассказал о наступлении французов.

— Говорит, что противник захватил тот холм. — Гальяна указал на Черро-дель-Пуэрко.

Шарп развернул подзорную трубу и снова задействовал Перкинса в качестве подставки. На вершине капитан увидел артиллерийскую батарею и по меньшей мере четыре батальона синих мундиров.

— Точно, они там, — подтвердил он и, повернув трубу в сторону деревни, расположенной между холмом и морем, обнаружил испанскую кавалерию.

Была там и испанская пехота, два или три батальона, но они отдыхали на берегу между дюнами. Ни захват высоты французами, ни звуки боя, разгоревшегося в лесу слева от Шарпа, похоже, нисколько не беспокоили ни тех ни других.

Шарп протянул подзорную трубу Гальяне.

— У меня своя, — ответил испанец. — И что они там делают?

— Кто? Французы?

— Почему они не атакуют вниз по склону?

— А что делают те испанцы? — спросил Шарп.

— Ничего.

— Значит, они там и не нужны. Похоже, внизу лягушатников уже ждут. А там с ними уже заканчивают. — Шарп указал в сторону леса. — Вот туда я и пойду.

Мулы уже проскочили, и несколько погонщиков шли за ними, подбирая рассыпавшиеся лепешки. Шарп тоже подобрал одну и разломил пополам.

— Так мы, сэр, ищем восьмой? — поинтересовался Харпер, когда они направились к лесу.

— Да. Только сомневаюсь, что я их там найду.

Одно дело заявить о желании отыскать полковника Вандала, и совсем другое — отыскать его в этой неразберихе. Еще неизвестно, здесь ли вообще восьмой полк — они могли быть где угодно. Ясно, что какие-то французы находились за протокой, другие заняли холм, и еще какие-то за сосновым лесом, где били пушки. Шарп поднялся по песчаному откосу, спустился и оказался в тени деревьев. Гальяна, весь план которого, похоже, свелся к тому, чтобы держаться рядом с британцем, снова спешился — низкие ветви не позволяли ехать верхом.

— Тебе со мной идти необязательно, — сказал Шарп Харперу.

— Знаю, сэр.

— Я к тому, что это не наше дело.

— Там полковник Вандал, сэр.

— Его еще нужно найти, — с сомнением заметил Шарп. — Сказать по правде, Пэт, я здесь только потому, что мне нравится сэр Томас.

— О нем все хорошо отзываются, сэр.

— И это наша работа, Пэт, — сурово добавил Шарп. — Там дерутся, а мы солдаты.

— Выходит, дело все-таки наше?

— Конечно, черт возьми.

Некоторое время Харпер шел молча, потом спросил:

— Так вы, сэр, и не собирались нас отпускать?

— А ты бы ушел?

— Я же здесь, сэр, — сказал Харпер, уклонившись от прямого ответа.

Мушкетный огонь впереди усилился. Отдельные выстрелы, напоминавшие треск сухих веток под ногой, смолкли, и теперь лес вздрагивал от резких, гулких залпов, за которыми слышались пронзительно-тревожные крики трубы и ритм барабанов. Мелодия звучала незнакомая, и Шарп решил, что играет французский оркестр. Потом загрохотали пушки. Между деревьями, стряхивая иголки, засвистели пули. Французы били картечью, и воздух пах смолой и пороховым дымом.

Через несколько минут они вышли к колее, накатанной колесами орудийных лафетов. С десяток привязанных к деревьям мулов охраняли три красномундирника.

— Вы из Гемпширского? — спросил Шарп, увидев желтый кант.

— Так точно, сэр.

— Что тут происходит?

— Мы не знаем, сэр. Нам сказали охранять мулов.

Пошли дальше. Пушки стреляли уже постоянно, чередуясь с мушкетными залпами, но стороны еще не сблизились, потому что Шарп слышал и отдельные выстрелы, говорившие о том, что стрелковые цепи по-прежнему развернуты. Картечь и пули проносились по лесу подобно порывам ветра.

— Высоко берут лягушатники, — заметил Харпер.

— Как всегда, слава богу.

Шум боя нарастал по мере того, как они приближались к краю леса. Под сосной лежал мертвый португальский стрелок. Коричневый мундир потемнел от крови. Смертельно раненный, он, должно быть, приполз сюда, оставив на сухих иголках кровавый след. В левой руке солдат сжимал распятие, пальцы правой замерли на ложе винтовки. Чуть дальше, шагах в пяти от португальца, дергался и хрипел красномундирник с черной дыркой на мундире с желтым кантом.

А потом деревья расступились.

И Шарп увидел бойню.

Майор Браун шел на холм вместе со всеми, оставив лошадь внизу, привязанной к сосне. И он пел. У Брауна был прекрасный, сильный и чистый голос, принесший его обладателю немалую известность в гибралтарском гарнизоне.

Бодритесь, ребята! Мы к славе держим курс,

Мы к чести вас зовем, но не по принужденью, как рабов,

А потому как мы — свободные волн сыны.

Песня была матросская, ее часто исполняли сходившие на берег судовые команды, и для штурма Черро-дель-Пуэрко годилась не вполне, но майору нравилась.

— А ну-ка, подхватили! — крикнул он. — Что-то я вас плохо слышу, ребята!

И все шесть рот сборного батальона дружно поддерживали хором:

Крепки как дуб наши корабли,

Крепки как дуб наши люди.

В мгновения тишины, последовавшей после припева, майор отчетливо услышал, как щелкнули на вершине холма «собачки» мушкетов. Он видел четыре французских батальона и подозревал, что за ними стоят другие, но эти четыре уже приготовились убивать и только ждали сигнала. Вперед подтащили пушку, и артиллеристы наклоняли жерло, чтобы стрелять вниз. Позади батальонов играл оркестр. Музыка звучала бойкая, под такую легче убивать, и Браун поймал себя на том, что его пальцы отбивают чужой ритм на рукояти сабли.

— Лягушачий вой, парни! — крикнул он. — Не слушайте его!

Уже недолго, думал он, жалея, что у них нет своего оркестра, который сыграл бы настоящую британскую мелодию. Оркестра не было, и Браун затянул последний куплет «Сердец из дуба».

Французы открыли огонь.

Вершина холма исчезла за клубящейся лавиной едкого грязно-серого порохового дыма, особенно густого в центре, где стояла батарея и где из взорвавшейся внезапно бурлящей, пронизанной пламенем темноты вырвался с воем, все сметая и срубая, град картечи. Пули хлестнули по склону, и Брауну показалось, что этот вихрь свалил половину его людей. Он увидел кровавый туман, услышал первые стоны и крики.

— Сомкнуть строй! — заорали замыкающие, сержанты и капралы. — К центру! Сомкнуть строй!

— Вперед, парни! Вперед! — воззвал Браун. — Зададим лягушатникам!

Он пошел на приступ с пятьюстами тридцатью шестью мушкетами, теперь осталось чуть больше трехсот, у французов было по крайней мере на тысячу больше, и майор, переступая бьющееся в агонии тело, видел мелькающие в редеющем дыму шомпола. Казалось чудом, что он сам остался жив. Слева качался какой-то сержант — пуля снесла нижнюю челюсть, и со свисающего языка стекала кровь.

— Вверх, парни! Вперед! К победе!

Снова бахнула пушка, и троих вырвало из шеренги и унесло куда-то назад; на траве осталась лужа крови.

— К славе держим курс!

За пушкой ударили мушкеты. Парнишка рядом с майором схватился за живот, с ужасом глядя на сочащуюся между пальцами кровь.

— Вперед! Вперед!

Пуля развернула треуголку у майора на голове. Французы стреляли без команды, дым клубился по всему склону, пули рвали плоть и раскалывали приклады мушкетов. Браун знал, что исполнил долг и не может сделать больше. Красномундирники укрывались в ямках, за кочками и кустами, но отстреливались, стараясь держать строй. Половина его парней лежали на склоне, сползали вниз, умирали или плакали от боли, а пули все свистели и косили сломанные шеренги.

Майор шел за строем. Собственно, от самого строя мало что осталось. Картечь и пули разметали, разорвали, рассекли ряды и цепи, но оставшиеся в живых не отступали. И они били в ответ. Стреляли, падали на колено, перезаряжали и снова стреляли, скрываясь от врага в облачках дыма. Рвали зубами плотную бумагу, облизывали пересохшие губы, сглатывали кислую от селитры слюну, утирали щеки, обожженные вырвавшимися из замка искрами, и снова заряжали и били, били, били. Раненые ковыляли за строем и тоже заряжали и стреляли.

— Молодцы, ребята! Молодцы! — кричал Браун. Он знал, что умрет, и не боялся смерти. Это было печально, но долг требовал, чтобы он оставался на ногах, шел за этими парнями, ободрял их и ждал, когда мушкетная пуля или картечь оборвет его жизнь. — Веселей, ребята! Выше голову! — пел майор.

Справа с растекшимися по лбу мозгами рухнул капрал. Он был мертв, но губы продолжали шевелиться, пока Браун, опустившись рядом на колени, не закрыл разинутый рот.

Его адъютант Блейкни тоже был жив и даже не ранен.

— Наши доблестные союзники, — сказал он, тронув майора за локоть, и указал вниз.

Браун повернулся и увидел, что испанская бригада, столь поспешно удравшая с холма, отдыхает в четверти мили от них, на дюнах. Он отвернулся. От него ничего не зависело — либо они придут, либо нет. Скорее всего, нет.

— Привести? — спросил Блейкни, перекрикивая грохот мушкетов.

— Думаете, у вас получится?

— Нет, сэр.

— Приказать им я не могу, не тот чин. Эти мерзавцы видят, что нам нужна помощь, но и пальцем пошевелить не изволят. Черт с ними. — Майор огляделся. — Держимся, парни! Держимся!

Они держались. И держали врага. Французы переломили хребет красномундирному приступу, растерзали британские шеренги, рассеяли фланговые роты, но не перешли в контратаку вниз по склону, где остатки батальона стали бы легкой добычей для их штыков. Вместо этого они стреляли и стреляли по разбитому батальону, а красномундирники, ланкаширцы, норфолкские «Святые» и глостерские «Серебряные хвосты» отстреливались.

Отстреливались и умирали на глазах майора Брауна. Паренек из «Серебряных хвостов» пошатнулся и на мгновение застыл — острый, как нож, осколок срезал левое плечо, и рука бедняги повисла на сухожилиях, а из кровавого месива, в которое превратилась грудь, вырвались раздробленные белые кости. В следующую секунду он упал с именем матери на губах. Браун наклонился и взял мальчишку за руку. Майор хотел заткнуть рану, но она была слишком большая, и он, не зная, чем еще облегчить последние мгновения умирающего, запел.

У подножия холма, на самом краю соснового леса, бригада генерала Дилкса перестраивалась в две шеренги. Второй батальон 1-го полка гвардейской пехоты, три роты второго батальона 3-го полка гвардейской пехоты, две стрелковые роты 67-го пехотного смешались с парнями Дилкса. Генерал, обнажив саблю, обмотал свисающую с нее кисть вокруг запястья. Ему приказали взять холм. Склон перед ним кишел ранеными из батальона Брауна. Он знал, что численный перевес на стороне противника, и не верил, что французов можно сбросить с вершины, но у него был приказ. Сэр Томас Грэм, человек, отдавший этот приказ, стоял неподалеку под знаменем 3-го полка гвардейской пехоты и с беспокойством, словно видя колебания Дилкса, смотрел на него.

— Вперед! — хмуро сказал генерал.

— Бригада… вперед! — проревел бригад-майор. Мальчишка-барабанщик дал короткую дробь, набрал воздуху и начал отбивать ритм. — Равнение на середину! Марш!

И они пошли.

Пока генерал Руффен атаковал холм, генерал Лаваль продвигался в сторону соснового леса. Шесть батальонов общим числом около четырех тысяч штыков шли широким фронтом. В отличие от британского французский батальон состоит лишь из шести рот, и каждая колонна представляет собой строй в две роты шириной и три глубиной. Ритм маршу задавали барабанщики.

Четырем тысячам Лаваля полковник Уитли мог противопоставить только две, и начинать ему пришлось в полном беспорядке. Его части шли маршевым строем, когда поступил приказ повернуть вправо и приготовиться к бою. Перестроиться в лесу не так-то просто. Вместе с Уитли шли две роты колдстримцев, но времени, чтобы отсылать их на юг, в распоряжение Дилкса, уже не было, так что они остались под командой полковника. Зато пропала половина 67-го Гемпширского. Пять рот этого полка прибились к Дилксу, тогда как пять других остались там, где им и следовало быть, то есть под началом Уитли. Хаос! К тому же за деревьями батальонные офицеры толком не видели своих людей. К счастью, ротные офицеры и сержанты сделали свое дело и провели красномундирников через лес.

Первыми из лесу выбежали четыреста стрелков и триста португальских касадоров. Многие из офицеров были верхом, и французы, совершенно не ожидавшие, что неприятель появится из лесу, решили, что их атакует кавалерия. Впечатление это только усилилось, когда из-за деревьев слева от французского фронта вырвались десять орудийных расчетов — в общей сложности восемьдесят лошадей. Перед этим они двигались по проселочной дороге в Чиклану, но, выбравшись на простор, резко развернулись вправо, взметнув пыль и песок. Два ближайших французских батальона, увидев лишь лошадей в пыли, спешно перестроились в каре для отражения кавалерийского наскока. Соскочив с передка, пушкари подняли хоботы лафетов и навели на цель жерла. Лошадей уже выпрягли и отвели под прикрытие сосен.

— Снарядами — заряжай! — крикнул майор Дункан.

Из ящиков выхватили снаряды. Офицеры торопливо обрезали запалы, потому что враг был совсем близко. Теперь растерялись уже французы. Два батальона построились в каре, готовые отражать несуществующую угрозу, остальные медлили, не зная, что делать, и тут британские пушки открыли огонь. Снаряды, оставляя дрожащие хвосты дыма, с воем промчались через триста ярдов пустоши, и Дункан, сидевший на лошади в стороне от батарей, чтобы наблюдать за происходящим, увидел, как людей в синем разметало и в глубине каре грохнули взрывы.

— Хорошо! Хорошо! — прокричал он, и в этот момент рассыпавшиеся редкой цепью британские стрелки и португальские касадоры вступили в дело.

Сухой треск винтовок и мушкетов прокатился над пустошью, и французы, казалось, отшатнулись. Передние шеренги колонн дали ответный залп, но стрелки шли рассеянной цепью и представляли собой слишком мелкие цели для не отличающихся большой точностью мушкетов. Французы же двигались плотным строем, и промахнуться было трудно. Сдвоенные батареи на правом фланге британцев дали второй залп, а когда дым рассеялся, Дункан увидел, что противник подтягивает артиллерию. Он насчитал шесть орудий.

— Картечью — заряжай! Развернуться вправо! — (Пушкари повернули хоботы лафетов, подстраиваясь под новую цель.) — Огонь!

Оправившись от растерянности, французы приходили в себя. Два сбившихся в каре батальона, осознав ошибку, перестраивались в колонны. Адъютанты носились вдоль строя, разнося приказы, гоня вперед, призывая сокрушить, подавить тонкую стрелковую цепь плотным залповым огнем. Снова зазвучали барабаны, отбивая pas de charge и замирая на мгновение, чтобы сотни глоток прокричали: «Vive l’Empereur!» Получилось не сразу, первый клич прозвучал едва слышно, но сержанты и офицеры заорали на солдат, требуя большего усердия, и те отозвались громким, твердым, смелым «Vive l’Empereur!»

— Tirez! — скомандовал офицер, и передние шеренги ударили залпом по португальским касадорам.

— Marchez! En avant!

Пришло время принять потери и раздавить стрелков. Британские пушки перенесли огонь на французскую батарею, так что снаряды и картечь пехоте больше не грозили.

— Vive l’Empereur!

Живые переступили через мертвых и умирающих.

— Tirez!

Еще залп. Четыре тысячи против семи сотен. Французская батарея огрызнулась картечью, и траву словно пригнуло порывом ветра. Шквал металла ударил по британским стрелкам и португальским касадорам и отбросил назад, смятенных, окровавленных. Цепь отступала. Французские мушкеты были слишком близко, да еще с фланга продольным огнем били шесть пушек. Немного полегчало, когда пушкари, не обращая внимания на свистящую вокруг них шрапнель и под прикрытием наступающих колонн, ухватились за канаты и протащили орудия на сотню шагов вперед. Еще залп — и еще больше стрелков рухнули на землю окровавленными тряпичными куклами. Почуяв запах победы, четыре ведущих батальона прибавили шагу. Стрелять на марше неудобно, и некоторые солдаты уже пристегивали штыки. Британские стрелки отбежали почти к самому лесу. Два левофланговых орудия Дункана, видя опасность, развернулись и ударили картечью по ближайшему французскому батальону — передние шеренги повалились, окутанные кровавой пеленой, словно их срезало чудовищным серпом.

А потом на опушке леса стало вдруг тесно. Слева от Уитли появились «Серебряные хвосты». Рядом с ними, чуть дальше, развернулись две приблудные роты колдстримцев. Справа от гвардейцев встали ирландцы Гоуга, половина 67-го и, наконец, возле пушек, две роты «Цветной капусты» 47-го полка.

— Стой! — забегало эхо между деревьями.

— Ждать! — проревел сержант, заметив, что кое-кто уже поднял мушкет. — Ждать приказа!

— Равнение направо! Направо!

Голоса смешались — офицеры отдавали приказы, сидя верхом, сержанты перекрикивали друг друга, солдаты путались и суетились.

— Вы только посмотрите на это, парни! Вы только посмотрите! Какая радость нам с утра! — Майор Хью Гоуг, восседая на гнедом мерине, проехался позади своего 87-го батальона. — Постреляем сегодня, мои милые. Только надо немножко подождать.

Подошедшие батальоны выровняли строй.

— Вперед! Выдвиньтесь вперед! — прокричали адъютанты Уитли, и растянувшаяся двумя шеренгами цепь выступила на пустошь, ближе к стрелкам.

Французское ядро пролетело через строй 67-го, почти разрезав напополам одного беднягу, забрызгав его кровью с десяток его товарищей и оторвав руку солдату во второй шеренге.

— Сомкнуть строй! Сомкнуть строй!

— Стой! Готовсь!

— Vive l’Empereur!

— Огонь!

С сего момента сражение подчинялось нерушимым правилам математики. Французы имели численное превосходство над британцами в соотношении два к одному, однако четыре первых французских батальона шли колонной, каждый состоял из девяти шеренг по семьдесят два человека. Таким образом, ширина фронта четырех батальонов была меньше трехсот мушкетов. Правда, стрелять могла и вторая шеренга, но все равно получалось менее шести сотен, тогда как огневая линия Уитли равнялась четырнадцати сотням. Стрелки, выполнив свою задачу, задержав продвижение противника, разбежались по флангам. И тогда цепь Уитли дала залп.

Удар приняли на себя передовые шеренги французских частей. Красномундирников накрыла завеса дыма, за которой они успели перезарядить мушкеты.

— Стрелять повзводно! — закричали офицеры, и теперь залпы следовали один за другим, непрерывно, пока одни перезаряжали, другие стреляли.

Нескончаемый свинцовый шквал обрушился на французов.

— Ниже! Брать ниже!

Сквозь дым хлестнула картечь. Солдат вывалился из строя, зажав выбитый глаз; лицо мгновенно превратилось в залитую кровью жуткую маску. Но на французской стороне потерь было больше — передовые шеренги обливались кровью.

— Чтоб меня!

Шарп вышел из леса на правом фланге британского строя. Впереди и чуть правее разместилась батарея Дункана. Пушки били прямой наводкой, и после каждого выстрела орудие отскакивало назад на три-четыре шага. Еще дальше, за пушками, стояли португальские касадоры — или, вернее, то, что от них осталось, — а слева от него растянулась красномундирная цепь. Шарп присоединился к португальцам. Вид у них был донельзя усталый, на посеревших от пороха лицах выделялись белки глаз. Батальон был новый, впервые попавший в переделку, тем не менее португальцы выполнили свой долг, хотя и понесли страшные потери — пустошь перед французами была усеяна телами в коричневых мундирах. Впрочем, левее, на британской стороне, мелькали и зеленые куртки.

Французы растягивались по фронту, но получалось у них плохо. Одни старались пробиться вперед, чтобы обязательно послать в противника свою пулю, другие же, наоборот, думали о том, как бы спрятаться за спиной более смелого товарища, а сержанты запихивали их обратно в строй. Пригоршня картечи прошумела над головой, и Шарп по привычке огляделся, проверяя, все ли целы. Из его пятерки никто не пострадал, а вот стоявший рядом португалец завалился на спину с разорванным горлом.

— Не знал, что вы с нами! — раздался голос за спиной, и Шарп, обернувшись, увидел майора Дункана верхом на лошади.

— Как видите, — ответил он.

— Вы не могли бы побеспокоить их пушкарей?

Всего у французов наличествовало шесть орудий. Два уже были выведены из строя меткими выстрелами дункановской батареи, но оставшиеся четыре исправно поливали левый фланг британского строя ненавистной картечью. За французов было расстояние — слишком большое для прицельной стрельбы даже из винтовки — и дым, после каждого выстрела накрывавший орудия дымовой шапкой. Шарп выдвинул своих парней вперед, поближе к португальцам.

— Здесь тебя никто не достанет, Пэт, — сказал он Харперу. — Стой себе да постреливай. Это даже и не война вовсе.

— Убить пушкаря мне завсегда в радость, сэр, — отозвался сержант. — Верно, Харрис?

Харрис, громче других протестовавший против вовлечения «не в свое дело», поднял винтовку:

— Ваша правда, сержант.

— Ну так порадуй себя. Подстрели чертова пушкаря.

Шарп всматривался в ряды наступающей французской пехоты, но различить из-за дыма получалось немногое. Он видел двух «орлов» и рядом с ними небольшие флажки на алебардах солдат, обязанность которых заключалась в охране «орлов». Мальчишки-барабанщики все еще отбивали pas de charge, хотя французы и стояли на месте. Настоящим шумом сражения был неумолкающий, безжалостный, похожий на отрывистый сухой кашель залповый огонь мушкетов, и если прислушаться, можно было услышать, как пули щелкают по мушкетам и впиваются в плоть, как вскрикивают раненые и ржут валящиеся на землю лошади. Не в первый уже раз Шарпа поразила смелость и стойкость французов. Им приходилось нелегко, однако они держались. Горки убитых росли, раненые уползали в тыл, а оставшиеся в строю перезаряжали и стреляли, словно не замечая свинцового града британцев. Никакого порядка в их рядах уже не осталось, колонны развалились на неравномерно плотную цепь, которая растягивалась все больше по мере того, как каждый находил в ней место для себя, но при этом оставалась гуще и короче британской. В две шеренги дрались только британцы и португальцы. Французы, разворачиваясь в цепь, предпочитали три шеренги, но в той, что получилась сейчас сама собой, глубина достигала местами шести и даже семи человек.

Еще одна французская пушка вышла из строя. Ядро разбило колесо, орудие завалилось набок, едва не придавив артиллеристов.

— Хороший выстрел! — крикнул Дункан. — Дополнительная пайка рома расчету!

Он, конечно, понятия не имел, какое из его орудий так отличилось, но уже решил, что даст рома всем. Ветер унес дым от французской батареи, и Дункан увидел, что какой-то пушкарь катит новое колесо. Хэгмен, опустившись на колено среди убитых португальцев, заметил другого, тянущего к гаубице пальник. Хэгмен спустил курок, и француз пропал за коротким жерлом орудия.

Воодушевлять британцев было некому. На кораблях не нашлось места для инструментов, но музыканты прибыли сюда, сменив трубы и барабаны на мушкеты, и сейчас выполняли привычную работу: находили раненых и оттаскивали к деревьям, где за них брались врачи. Остальные красномундирники дрались, делали то, чему их обучили, а обучили их стрельбе из мушкета. Заряжать и стрелять. Заряжать и стрелять. Достать патрон. Откусить верх. Засыпать щепотку запального пороха. Закрыть замок. Приклад в землю. Порох в дуло. Заложить пыж. Загнать. Опустить пулю. Забить. Приклад к плечу. Взвести курок. Прицелиться. Брать ниже — помни об отдаче. Ждать приказ. Спустить курок.

— Осечка! — крикнул кто-то, и это означало, что кремень дал искру, однако заряд в стволе не воспламенился.

Подбежавший капрал выхватил у солдата мушкет, сунул ему другой, взятый у убитого, а неисправный положил на траву позади строя. Еще кто-то остановился, чтобы сменить кремень, но залпы не умолкали.

Французы, хотя и сумели немного сорганизоваться, стреляли не так быстро, как красномундирники. Последние были профессионалами, тогда как большинство французской пехоты составляли рекруты. Их собирали в армейских лагерях и обучали, но не позволяли практиковаться с настоящим порохом. В бою на три пули, посланные британцами, французы отвечали двумя, и правила математики снова срабатывали в пользу первых, однако численное преимущество оставалось за вторыми, и по мере того, как их цепь растягивалась все шире, боги математики все увереннее склоняли чашу весов в пользу синих мундиров. Все больше и больше солдат императора занимали место в шеренге, и все больше и больше красномундирников оказывались на траве, под деревьями. Особенно тяжело приходилось «Серебряным хвостам» на левом фланге, где им не помогала артиллерия. Ротами уже командовали сержанты. Соотношение сил здесь было один к двум, потому что Лаваль прислал на помощь своему правому флангу один из вспомогательных батальонов. Бой напоминал теперь схватку двух боксеров, строго соблюдающих правила и обменивающихся жесткими ударами без перчаток, но не сходящих с места. Победить в таком состязании должен был тот, кто способен дольше терпеть боль.

— Вы, сэр, вы! — Требовательный голос за спиной заставил Шарпа оглянуться, но сидевший на коне полковник обращался не к нему, а сердито смотрел на капитана Гальяну. — Где, черт возьми, ваши люди? Вы говорите по-английски? Ради бога, кто-нибудь, спросите, где его люди.

— У меня нет людей, — торопливо ответил Гальяна на английском.

— Но почему генерал Лапена не присылает их сюда?

— Я найду его, сеньор, — пообещал капитан и, облегченно вздохнув — он наконец нашел себе применение, — развернул лошадь к деревьям.

— Скажите, что он нужен мне на левом фланге! — проревел вдогонку полковник. — На левом!

Отдав распоряжение, полковник Уитли — а это был именно он — вернулся туда, где дрались и умирали 28-й, «Денди», «Серебряные хвосты» и «Рубаки». Батальон был ближе всех к расположившимся в Бермехе испанцам, но Бермеха отстояла от поля боя на добрую милю. Лапена имел в своем распоряжении девять тысяч человек. Составив мушкеты, они сидели на песке и доедали остатки пайков. Время от времени испанцы посматривали на французов за протокой Альманза, но те оставались на месте. Боевые действия повсюду, кроме Рио-Санкти-Петри, прекратились, и цапли, ободренные наступившей тишиной, вернулись в прибрежный тростник.

Шарп достал подзорную трубу. Его стрелки продолжали бить по французским пушкарям, но теперь неповрежденным осталось только одно орудие, гаубица.

— Бейте по тем, что поближе. — Капитан кивнул в сторону неприятельской цепи.

Не увидев ничего, кроме дыма и синих мундиров, он опустил трубу. В сражении наступила пауза. Нет, обе стороны продолжали убивать друг друга, мушкеты не переставали стрелять, но ни тем ни другим не удавалось изменить положение в свою пользу. Они раздумывали, выжидали и, выжидая, убивали, однако Шарпу казалось, что французы, неся большие, чем британцы, потери, все же имеют преимущество. При численном перевесе они могли позволить себе вести изматывающую дуэль, а их фланги и центр понемногу продвигались вперед. Продвижение это было результатом не столько расчетливых действий, сколько того давления, которое оказывали на передние шеренги задние. Левый фланг застрял, потрепанный батареями Дункана, которые уже вывели из строя французскую артиллерию, но правый фланг и центр от орудийного огня не пострадали. Переступив через убитых, оставив за спиной раненых, они осмелели. Растянув строй и бросив на фланг один из двух вспомогательных батальонов, склонили в свою пользу законы математики. Они вытерпели худшее, выстояли, выжили и теперь наступали на ослабевшего врага.

Отойдя на несколько шагов назад, Шарп заглянул за британскую линию. Испанцев не видно, а резервов нет. Если французов не остановить здесь, британская армия будет разгромлена. Он вернулся к своей пятерке, посылавшей пули в сторону неприятельской пехоты. Над французами покачивался «орел», а неподалеку стояла группка всадников. Шарп снова навел подзорную трубу и, прежде чем штандарт заволокло дымом, увидел его.

Полковника Вандала. Тот махал саблей, призывая своих людей смелее идти вперед. Шарп увидел белый помпон на шляпе, увидел тонкие черные усики и почувствовал, как поднимается в нем ярость.

— Пэт!

— Сэр? — Сержант торопливо повернулся, обеспокоенный тоном капитана.

— Я нашел того ублюдка, — сказал Шарп и снял с плеча винтовку. Зарядил он ее еще раньше, но пока не стрелял.

А французы уже предвкушали победу. И пусть триумф давался тяжело, но барабаны ожили, обрели новую энергию, и весь строй качнулся вперед.

— Vive l’Empereur!

По меньшей мере десятка три офицеров выехали на юг из Сан-Фернандо. После отбытия главных сил сэра Томаса эти люди остались на Исла-де-Леоне и утром вторника проснулись от звуков артиллерийской канонады, а поскольку заняться им было нечем, они оседлали лошадей и отправились узнать, что же такое происходит за Рио-Санкти-Петри.

Проехав по берегу, офицеры присоединились к толпе любопытных из Кадиса, также пожаловавших к реке, дабы стать свидетелями сражения. Некоторые даже прикатили в каретах. В конце концов, не каждый день вблизи города случаются такие битвы, а когда от пушечной пальбы задрожали оконные стекла, десятки зевак, презрев повседневные заботы, устремились на юг вдоль перешейка.

Охранявший понтонный мост хмурый лейтенант делал все возможное, чтобы не пропустить обывателей на другой берег, но и ему пришлось уступить, когда к мосту подлетел парный двухколесный экипаж. Обязанности кучера исполнял британский офицер, пассажиркой была женщина, и офицер пригрозил отхлестать лейтенанта кнутом, если тот не уберет заборчик. Впрочем, подействовала на строгого испанца не столько угроза, сколько богатая отделка офицерского мундира. Провожая экипаж мрачным взглядом, лейтенант пожелал ему свалиться вместе с пассажирами в реку, но поводья держала опытная рука, и карета, преодолев шаткую переправу, понеслась по дальнему берегу.

Миновав возведенный для защиты понтонного моста форт, пассажиры экипажа увидели перед собой берег, заполненный отдыхающими испанскими солдатами. Рядом с привязанными к колышкам лошадьми дремали кавалеристы. Несколько человек играли в карты, в воздухе плыл табачный дым. Далеко впереди возвышающийся над Барросой холм окутывал совсем другой дым, и еще больше дыма поднималось грязным плюмажем над сосновым лесом к востоку, но на берегу, у реки, все было тихо и спокойно.

Тихо было и в Бермехе, где генерал Лапена вместе со своим штабом подкреплял силы холодной ветчиной. Когда двухколесная карета, разбрасывая песок, пронеслась по дороге мимо деревенской церкви и сторожевой башни, генерал, немало удивленный ее появлением, изволил пошутить:

— Британский офицер… Похоже, заблудился.

За столом вежливо рассмеялись. Но не все. Некоторые были явно смущены тем, что они не делают ничего, тогда как союзники дерутся, и это чувство разделял генерал Сайас, люди которого и вытеснили дивизию Виллата с берега. Сайас уже обратился за разрешением выдвинуться дальше на юг и помочь британцам, и его просьба получила дополнительное обоснование, когда прискакавший на взмыленном коне капитан Гальяна передал просьбу полковника Уитли. Лапена отказал — коротко и грубовато.

— Наши союзники, — тоном превосходства объяснил генерал, — всего лишь ведут арьергардный бой. Ничего подобного не случилось бы, следуй они моим приказам, но теперь мы должны оставаться здесь, дабы обеспечить им безопасное отступление. — Он недовольно посмотрел на Гальяну. — А что вы здесь делаете? Разве вас не оставили в городском гарнизоне?

Капитан, в устах которого просьба о помощи прозвучала не только резко, но даже категорично, не снизошел до ответа и, наградив Лапену презрительным взглядом, развернул коня и ускакал в сторону леса.

— Весь в отца, — бросил ему вслед генерал. — Такой же наглец. Вот кого следует поучить дисциплине. Я бы отправил его куда-нибудь в Южную Америку, где желтая лихорадка.

На мгновение все смущенно умолкли. Капеллан Лапены стал разливать вино, но генерал Сайас прикрыл свой бокал ладонью.

— Разрешите хотя бы атаковать неприятеля через протоку, — обратился он к командующему.

— Какой приказ вы получили? — оборвал его Лапена.

— Я жду новых распоряжений.

— Ваша задача состоит в том, чтобы охранять мост, и для выполнения этой задачи вам следует оставаться на теперешней позиции.

Никаких других распоряжений не последовало, и испанские войска остались возле Рио-Санкти-Петри, тогда как экипаж с британским офицером и женщиной покатился дальше на юг. Возницей был не кто иной, как бригадир Мун, позаимствовавший коляску на конюшне почтовой станции у въезда в город. Вообще-то, он предпочел бы проехаться верхом, но из-за сломанной ноги вынужден был избрать менее достойный солдата способ передвижения. Впрочем, экипаж в смысле комфорта оказался не намного лучше седла. Жесткие рессоры не спасали от толчков, и бригадир положил больную ногу на дощатый передок, защищавший пассажиров от летящего из-под копыт песка, легче от этого не стало. Заметив, что дорога отклоняется от берега в сторону соснового леса, бригадир не стал сворачивать, понадеявшись, что под сенью деревьев колеса найдут меньше камней, а лошади лучшую опору. Надежды оправдались, и теперь он мог наконец покрасоваться перед своей спутницей, которая цеплялась то за бортик кареты, то за руку бригадира. Себя она называла маркизой де Сан-Огастен, вдовствующей маркизой.

— Я не повезу вас, моя дорогая, туда, где свистят пули, — предупредил Мун.

— Вы меня разочаровываете, — ответила маркиза, поправляя черную вуаль, спадавшую на лицо из-под черной шляпки.

— Поле сражения — не место для женщины. И уж определенно не место для прекрасной женщины.

Вдова улыбнулась:

— А мне бы хотелось увидеть настоящую битву.

— Вы увидите ее, обещаю, но только с безопасного расстояния. Я еще могу чем-то помочь армии, — Мун похлопал по лежащим рядом костылям, — но вам следует оставаться в экипаже. Подальше от опасности.

— С вами мне ничто не страшно, — отвечала маркиза. Бригадир уже сказал, что после свадьбы она станет леди Мун. — Ла Луна, — продолжала она, сжимая его локоть, — всегда будет в безопасности рядом с вами. — (Бригадир встретил столь выразительный жест громким смехом.) — Что такое? — оскорбленным тоном осведомилась маркиза.

— Вспомнил, какая физиономия была вчера у Генри Уэлсли, когда я представил вас ему! Точь-в-точь луна, только полная!

— Он показался мне очень милым.

— Завидует! Уж я-то знаю! Не думал, что ему нравятся женщины. Думал, поэтому от него и жена сбежала, но, оказывается, с ним все в порядке. Ясно как день, что вы ему понравились. Наверное, я все-таки ошибался.

— Он был весьма любезен.

— Генри — посол, черт возьми, и обязан быть любезным. Потому его и отправили сюда. — Бригадир замолчал. Впереди виднелся поворот на восток, довольно крутой, но Мун правил лошадьми с ловкостью кучера, а потому и поворот выполнил мастерски. Звуки сражения становились громче, и бригадир немного придержал коней. У дороги сидели и лежали раненые. — Не смотрите, моя дорогая. — (Какой-то солдат, стащив штаны и зажав руками кровавое месиво между ног, корчился от боли.) — Ох, не надо было привозить вас сюда.

— Я хочу знать ваш мир. — Маркиза снова сжала его локоть.

— Тогда простите меня за его ужасы, — галантно ответил Мун и снова натянул поводья, потому что коляска выскочила из леса, и перед ними, всего лишь в сотне шагов, стояла красномундирная цепь, а на обожженной земле между цепью и экипажем лежали убитые и раненые и валялось брошенное оружие. — Достаточно, — сказал бригадир.

Французы заменили-таки колесо двенадцатифунтовика и уже подтащили орудие на прежнюю позицию, но командир батареи понимал, что здесь им оставаться не стоит, потому что противник уже пристрелял это место. Вынужденный оставить гаубицу впереди, он не хотел терять последнюю пушку, заряженную снарядом, а потому приказал выстрелить и тут же сменить позицию. Канонир поднес пальник, пламя перепрыгнуло на заряд, и пушка глухо бухнула, выбросив облако дыма, под прикрытием которого командир батареи мог перетащить свое последнее орудие в более безопасное место.

Снаряд влепился в шеренгу 67-го полка, где разорвал на куски капрала и оторвал руку у рядового, после чего упал на землю шагах в двадцати позади гемпширцев и, дымя запалом, развернулся в сторону леса. Увидев это, Мун развернул лошадей вправо, схватил поводья правой рукой, уже державшей кнут, и обнял левой маркизу, защищая ее от взрыва. Осколки просвистели над ними, один вспорол брюхо ближайшей лошади, которая рванула в сторону так, словно сам дьявол схватил ее за копыта. Вторая лошадь тоже поддалась панике, и обе сорвались с места. Бригадир потянул поводья, но шум, боль и дым оказались сильнее — обезумевшие животные неслись куда глаза глядят. Увидев разрыв в человеческой цепи, кони на полном галопе устремились туда. Легкий экипаж угрожающе накренился, бригадир и маркиза вцепились друг в друга. Они пролетели в брешь; впереди, за разбросанными по траве телами и дымом, открылось свободное пространство, бригадир снова рванул поводья на себя, левое колесо наскочило на труп, и коляска накренилась. Маркиза вылетела через дверцу, бригадир последовал за ней, вскрикнув от боли, когда сломанная нога ударилась о задник кареты. Еще несколько мгновений — и лошади исчезли в пустоши, волоча за собой рассыпающуюся коляску вместе с костылями. Мун и женщина, которая, как он надеялся, должна была стать его женой, остались на земле, в нескольких шагах от забытой гаубицы на фланге французской колонны.

Которая вдруг качнулась вперед и взревела:

— Vive l’Empereur!

Глава двенадцатая

Сэр Томас Грэм винил во всем себя. Оставил бы на вершине Черро-дель-Пуэрко три британских батальона, и французы ни за что не заняли бы высоту. Теперь же холм был у противника, и ему оставалось надеяться только на то, что полковник Уитли продержится у леса достаточно долго, а генерал Дилкс успеет исправить его, сэра Томаса, ошибку. Если же у Дилкса ничего не получится, если французы спустятся с холма и развернутся на север, то окажутся в тылу у Уитли и дело закончится бойней.

Значит, французов необходимо сбросить с вершины Черро-дель-Пуэрко.

Генерал Руффен имел в своем распоряжении четыре батальона и держал в резерве еще два батальона гренадеров. Последние назывались так не потому, что носили в сумке гранаты, а потому, что отличались огромным ростом и непревзойденной жестокостью в бою. Маршал Виктор, не хуже сэра Томаса понимавший, что Черро-дель-Пуэрко есть ключ к победе, самолично приехал поддержать Руффена и уже с вершины холма, от разрушенной часовни, наблюдал за тем, как дивизия Лаваля продвигается в направлении соснового леса. Хорошо. Пусть пока справляются сами, а потом он пошлет им на помощь Руффена. Берег оставался пустым. Бригада испанской пехоты отдыхала неподалеку от деревни, но по какой-то неведомой причине принять участие в сражении не спешила, а остальная испанская армия давно ушла к северу и, насколько можно было понять, возвращаться не собиралась.

Четыре передовых батальона Руффена насчитывали более четырех тысяч человек. Как и части на пустоши, они выстроились колоннами. Ниже, на склоне, лежали сотни тел, остатки батальона майора Брауна. Еще ниже маршал видел растянувшихся цепью красномундирников, направленных, очевидно, для того, чтобы отбить холм.

— Сколько их там? Сотен пятнадцать? — пробормотал маршал.

— Полагаю, что так, — согласился Руффен, здоровяк ростом за шесть футов.

— Похоже, английская гвардия, — сказал Виктор. Разглядывая бригаду Дилкса в подзорную трубу, он ясно видел синие знамена 1-го полка гвардейской пехоты. — Приносят в жертву лучших, — бодро заметил он. — Что ж, за нами дело не станет. Сотрем ублюдков!

Между тем «ублюдки» уже двинулись вверх по склону. Четырнадцать сотен солдат, по большей части гвардейцы, но еще половина 67-го на правом фланге и за гемпширцами, ближе к морю, две роты стрелков. Шли они медленно. После бессонной ночи и долгого марша все устали, а некоторым еще пришлось совершить бросок на милю, чтобы вернуться к подножию холма. Повторять маршрут майора Брауна они не стали и поднимались по более крутому склону, где их не могли достать французские пушки. Наступали шеренгой, но из-за деревьев и неровностей строй, растянувшийся через северо-западный квадрант холма, быстро рассыпался.

Маршал сделал глоток вина из предложенной адъютантом фляжки.

— Подпустим поближе к вершине, а там их порвут пушки. Угостите картечью, добавьте пару залпов из мушкетов и наступайте.

Руффен кивнул. Именно так он и сам намеревался поступить. Склон крутой, и британцы запыхаются, пройдя три четверти подъема, а потом он ударит по ним из пушек и мушкетов. Строй развалится, и тогда его четыре пехотных батальона перейдут в контрнаступление, расчищая склон штыками. К тому времени, когда они достигнут подножия холма, противник уже будет в полной панике, и пехота с драгунами погонят оставшихся в живых к берегу и через лес. А гренадеров, думал Руффен, можно будет послать на южный фланг другой британской бригады.

Красномундирники карабкались по склону. Сержанты пытались удержать строй, но сделать это на такой пересеченной местности невозможно. Вольтижеры, спустившись чуть ниже, встречали их огнем.

— Не отвечать! — крикнул сэр Томас. — Берегите свинец! Дадим залп на вершине! Не стрелять!

Выпущенная вольтижером пуля снесла с головы треуголку, даже не коснувшись седых генеральских волос. Он пришпорил коня.

— Молодцы, парни! Вперед и вверх! — Рядом были его любимцы, шотландцы из 3-го полка гвардейской пехоты. — Земля наша, парни! Гоните чертей!

Люди Брауна, те, что выжили, все еще продолжали вести огонь.

— А вот и гвардия, ребята! — закричал майор. — Страхую каждого на полдоллара!

Он потерял две трети офицеров и половину солдат и теперь пристраивал оставшихся к флангу 1-го гвардейского.

— Дурачье, — пробормотал маршал Виктор, но не с презрением, а скорее с недоверием. Неужели эти полторы тысячи рассчитывают взять двухсотфутовую высоту, которую защищают артиллерия и почти три тысячи пехоты? Что ж, их глупость — его шанс. — Дайте залп сразу после артиллерии и переходите в штыковую. — Развернув коня, маршал поскакал к батарее. — Подождите, пока подойдут на половину пистолетного выстрела, — сказал он командиру батареи. На таком расстоянии ни одна пушка не промахнется. Британцев ждет бойня. — Чем зарядили?

— Картечью.

— Молодец.

Глядя на синие знамена 1-го полка гвардейской пехоты, Виктор представлял, как их пронесут на параде в Париже. Император будет доволен! Захватить флаги королевской гвардии! Может быть, Наполеон использует их в качестве скатертей. Или расстелет вместо простыней для своей новой австрийской женушки! Представив картину, маршал рассмеялся.

Британцы приближались, и вольтижеры спешно возвращались на вершину. Уже близко, подумал Виктор. Подпустить к самому верху и дать залп в упор из всех шести орудий. Он бросил взгляд на север — люди Лаваля приближались к лесу. Еще полчаса — и от этой маленькой британской армии почти ничего не останется. Еще час на то, чтобы перестроиться, а потом он двинется по берегу против испанцев. Сколько же флагов уйдет в Париж? Десять? Двадцать? Может быть, их хватит на все императорские кровати!

— Пора? — спросил командир батареи.

— Ждем, ждем. — Зная, что победа обеспечена, Виктор повернулся и помахал двух стоявшим в резерве гренадерским батальонам. — Вперед! — крикнул он их командиру, генералу Руссо. Не время держать войска в запасе. В бой нужно бросить всех, все три тысячи. Он тронул адъютанта за локоть. — Скажите музыкантам, что я хочу услышать «Марсельезу». — Маршал усмехнулся. Император запретил «Марсельезу» из нелюбви к возбуждаемым ею революционным чувствам, но Виктор знал, сколь популярна песня у солдат. Так пусть же воодушевит их и на этот бой! — Le jour de gloire est arrivé, — пропел он вслух и рассмеялся, поймав удивленный взгляд командира батареи. — Пора. Пора!

— Tirez!

Пушки грохнули разом, выплюнув клубы дыма, за которыми скрылись и берег, и море, и далекий белый город.

— Начинайте! — бросил своим командирам батальонов генерал Руффен.

Приклады мушкетов вжались в плечи. Залп. И снова дым.

— Пристегнуть штыки! — прокричал маршал и махнул в сторону покатившегося пушечного дыма. — И вперед, mes braves! Вперед!

Оркестр грянул «Марсельезу», барабанщики взяли ритм, и французы шагнули к склону — довести дело до конца.

Вот он, день славы!

Батальон полковника Вандала находился к северу от Шарпа и составлял левый фланг французского строя. Шарп же был на правом фланге британской шеренги, где стояла батарея Дункана.

— За мной! — крикнул капитан своим стрелкам. Он пробежал за спиной двух рот 47-го, соединившихся в одну большую роту, потом позади полубатальона 67-го полка. Теперь Вандал был ровно напротив.

— Ну и работенка досталась! — проворчал полковник Уитли, проезжая мимо и обращаясь к майору Гоугу, командовавшему 87-м полком, стоявшим слева от Шарпа. — От проклятых донов помощи не дождешься. Как ваши ребята, Гоуг?

— Парни у меня надежные, — ответил майор, — только их мало. Нужно подкрепление. — Майору приходилось кричать, чтобы перекрыть треск мушкетов.

Восемьдесят седьмой уже потерял четырех офицеров и более сотни солдат. Раненых оттаскивали к лесу, и число их увеличивалось — французские пули все чаще находили цель. Замыкающие орали, требуя смыкать строй к середине, и шеренга съеживалась. Они еще отстреливались, но заряжать становилось все труднее из-за порохового нагара.

— Подкрепления нет, — ответил Уитли. — И не будет, если испанцы не подойдут.

Он бросил взгляд на неприятельский строй. Проблема была проста: французов больше и они имели возможность восполнять потери, тогда как англичане такой возможности не имели. Будь силы равны, он мог бы победить, но численный перевес врага уже начал сказываться. Надежда на подкрепление от Лапены таяла, как таяли и силы британцев, и Уитли понимал: если ничего не изменится, его просто разгромят.

— Сэр!

Полковник оглянулся и увидел того самого испанского офицера, который вызвался привести подкрепление.

Гальяна осадил коня в шаге от Уитли, но заговорить смог не сразу — обрадовать полковника было нечем.

— Генерал Лапена отказывается выступать, — наконец выпалил он одним духом. — Мне очень жаль, сэр.

Уитли еще секунду или две смотрел на испанца.

— Да поможет нам Бог, — проговорил он удивительно мягким тоном и взглянул на Гоуга. — Думаю, майор, нам придется угостить их сталью.

В просветах дымовой завесы Гоуг видел надвигающуюся стену синих мундиров. Знамена 87-го над головой полковника дергались от пуль.

— Сталью?

— Что-то же делать надо. Все лучше, чем стоять и умирать.

Шарп снова потерял из виду Вандала. Слишком много дыма. Какой-то француз, присев над лежащим португальцем, шарил у убитого по карманам. Шарп опустился на колено, прицелился, выстрелил, а когда дым рассеялся, увидел, что француз стоит на четвереньках, опустив голову. Капитан перезарядил винтовку. Соблазн загнать пулю поскорее, не заворачивая ее в промасленный кожаный лоскут, был велик, потому что неприятель мог вот-вот пойти в наступление, а точность на близком расстоянии большого значения не имела. С другой стороны, если он снова увидит Вандала, стрелять нужно будет наверняка. Шарп достал кусочек кожи, завернул пулю и надежно загнал ее в дуло.

— Ищите офицеров.

Рядом сухо кашлянули — капитан Гальяна, спешившись, перезаряжал свое игрушечное оружие.

— Огонь! — скомандовал лейтенант ближайшей роты.

Мушкеты затрещали. И снова дым. В первой шеренге упал солдат с дыркой в голове.

— Пусть лежит! — крикнул сержант. — Ему уже не поможешь! Перезаряжай!

— Примкнуть штыки! — прокричал зычный голос, и команда пролетела по шеренге — глуше, глуше. — Примкнуть штыки!

— Господи, спаси Ирландию, — покачал головой Харпер. — Это уже конец.

— Выбора нет, — сказал Шарп.

Французы побеждали за счет численного превосходства. Они наступали, и полковник Уитли мог либо отступить, либо перейти в контратаку. Отступить означало проиграть, атаковать — по крайней мере проверить французов на прочность.

— Штыки, сэр? — спросил Слэттери.

— Примкнуть штыки, — сказал Шарп.

Не время спорить, их эта драка или не их. Сейчас все решится. Красная шеренга приняла еще один шквал пуль, и тут же по синим мундирам хлестнули две горсти картечи. Солдат-ирландец, совсем еще мальчишка, дико вскрикнув, покатился по земле, зажимая руками пах. Сержант успокоил его ударом приклада по голове.

— Вперед! А ну вперед! — проревел бригад-майор.

— Восемьдесят седьмой, вперед! — крикнул Гоуг. — Faugh a ballagh!

— Faugh a ballagh! — прогремело в ответ, и 87-й шагнул вперед.

— Держать строй, ребята! — кричал Гоуг. — Равнение!

Восемьдесят седьмому было уже не до равнения. Четверть батальона полегла на этом поле, и людей душила ярость. Они видели перед собой французов, тех, кто убивал их весь последний час, и теперь настал миг расплаты. Чем скорее они доберутся до врага, тем скорее враг умрет. Гоуг не мог остановить их. Они побежали с тем жутким, пронзительным воем, что страшен уже сам по себе, и начищенные семнадцатидюймовые штыки вспыхнули под лучами почти достигшего зенита зимнего солнца.

— Вперед!

Шеренга справа от Шарпа не отставала от 87-го. Пушкари Дункана торопливо разворачивали пушки, чтобы еще раз ударить по неприятельскому флангу.

— Смерть им! Смерть! — вопил что есть мочи прапорщик Кеог, сжимая в одной руке легкую сабельку и кивер в другой.

— Faugh a ballagh! — ревел Гоуг.

Совсем близко грохнули мушкеты. Кто-то пошатнулся. Кто-то упал, забрызгав кровью соседей, но атаку было уже не остановить. По всей ширине фронта красные мундиры неслись вперед, выставив штыки, потому что стоять на месте значило сдохнуть, а отступить — проиграть. Их осталось меньше тысячи — врагов в три раза больше.

— Вперед! Бей их! — кричал рядом с Шарпом какой-то офицер. — Смерть! Смерть!

Передняя шеренга синих мундиров подалась назад, но сзади нажимали другие, и тут на них накатила ощерившаяся штыками красная волна. Мушкеты ударили, когда врагов разделяло не больше ярда.

— Коли! — командовал, словно на учебном занятии, майор из 87-го. — Назад! Да не в ребра, дурак! В живот! В брюхо втыкай!

Штык ирландца застрял в ребрах француза и никак не желал выходить. В отчаянии солдат спустил курок и сам удивился тому, что мушкет оказался заряженным. Пуля и газ вырвали штык.

— В живот! — орал сержант, напоминая, что штык часто застревает в груди и никогда в животе.

Конные офицеры стреляли из пистолетов поверх киверов. Солдаты вонзали штык, выдергивали, кололи снова, а некоторые, обезумев от вида крови и забыв, чему их учили, крушили вражьи головы прикладами мушкетов.

— Потроши его, парень! — не умолкал сержант. — Не тычь! Бей сильней!

В Англии, Ирландии, Шотландии и Уэльсе этих людей презирали. Они были пьяницами, ворами, отребьем. Они надели красные мундиры, потому что ничего другого им не оставалось, потому что никто другой эти мундиры не надевал, потому что в эти мундиры их загнало отчаяние. Они были сбродом, подонками, мразью, зато умели драться. Они дрались всегда, но в армии их научили драться дисциплинированно. В армии они встретили офицеров и сержантов, которые ценили их. Те же самые офицеры и сержанты наказывали их, орали на них, кляли последними словами и ставили под плети, но они их ценили и даже любили. Те же самые офицеры, обходившиеся в пять тысяч фунтов ежегодно, дрались сейчас вместе с ними и умирали вместе с ними, и поэтому красномундирники делали то, что умели лучше всего и за что им платили по шиллингу в день. Они убивали.

Французы остановились. Те, что шли впереди, умирали, а те, что были за ними, вовсе не хотели встречи с дикарями с окровавленными рожами, из луженых глоток которых вырывались непонятные и оттого еще более страшные вопли: «Faugh a ballagh!» Гоуг, пришпорив коня, врезался в гущу неприятеля и рубанул саблей французского сержанта. За ним ломилась знаменосная команда, прапорщики с двумя флагами и сержанты, вооруженные девятифутовыми алебардами, заточенными до остроты бритвы пиками, предназначенными для защиты флагов, только теперь сержанты не защищали полковые цвета, а кололи врага длинными лезвиями. Одним из пикейщиков был сержант Патрик Мастерсон, великан под стать Харперу. Орудуя алебардой, он валил французов на землю, где их добивали штыками. Парировав выпад очередного противника, Мастерсон с такой силой ударил его пикой, что наконечник вошел в тело несчастного до самой крестовины. В брешь, пробитую сержантом, устремились другие. Некоторые французы в ужасе падали на землю, обхватывая голову руками и моля только лишь о том, чтобы эти орущие дьяволы пощадили их. Прапорщик Кеог, располосовав усатого сержанта от щеки до щеки, едва не ранил оказавшегося рядом красномундирника. Кивер он потерял и, взмахивая саблей, орал со всеми боевой клич 87-го — «Faugh a ballagh! Faugh a ballagh!».

И они расчищали путь — прорубали дорогу сквозь плотно спрессованные французские шеренги.

Везде было одно и то же. Штыки против рекрутов, дикая злоба против внезапного парализующего страха. Казалось, исход сражения был решен, чаша весов склонилась в пользу французов согласно математическому закону, но Уитли сделал ход, и все законы математики пали перед более суровыми, более жестокими и беспощадными законами безжалостной муштры и крепчайшего духа. Красномундирники шли вперед — медленно, преодолевая давление врага, спотыкаясь о тела, которые сами же и валили на скользкую от крови траву, но шли.

А потом у края леса появилась карета, и Шарп снова увидел Вандала.

На Черро-дель-Пуэрко французы шли за победой. Четыре пехотных батальона спускались по склону и еще два гренадерских спешили пристроиться к их левому флангу. Командовавшего гренадерами генерала Руссо беспокоило только одно: его люди могли не успеть к дележу плодов успеха.

Британцы оставались на склоне и еще не восстановили боевой порядок. Французская картечь расстроила наступающие шеренги, хотя пушки больше не стреляли, чтобы не попасть по своим. Впрочем, нужды в артиллерии и нет, полагал маршал Виктор, потому что победу принесут императорские штыки. Барабанщики стройно ударили pas de charge, «орлы» гордо качнулись в вышине, и три тысячи французов покатились вниз по северному склону добивать поверженного врага.

Им противостояли гвардейская пехота, полбатальона гемпширцев и две роты гибралтарского гарнизона. Красно-зеленое войско вдвое уступало противнику в численности, оно проделало утомительный ночной марш и занимало невыгодную позицию ниже по склону.

— Приготовиться! — проревел сэр Томас. Последний залп картечи смел трех шотландцев, шедших прямо перед ним, но его самого даже не задело. Лорд Уильям Рассел подобрал пробитую осколком шляпу и вернул хозяину, и теперь сэр Томас сорвал ее с головы, дабы указать на две грозные колонны, только что появившиеся на склоне. — Огонь!

Двенадцать сотен мушкетов и двести винтовок ударили залпом. Дистанция составляла менее шестидесяти шагов в центре и чуть больше на флангах, и выпущенный град пуль ударил по трем сотням французов, составлявшим передние шеренги обеих колонн. Ударил и остановил их. Казалось, сам ангел мщения обрушил на голову колонн чудовищный меч. Строй окрасился алым и сломался, и даже вторая шеренга содрогнулась под свинцовым шквалом. Шедшие в третьей и четвертой шеренгах сбились с шага, споткнувшись о тела убитых и раненых. Ничего этого красномундирники не увидели из-за дыма; они только знали, что оттуда вот-вот вырвутся две ощетинившиеся штыками колонны, а потому сделали то единственное, чему их обучали. Они перезарядили мушкеты. Шомпола загнали в стволы новые пули. Должный боевой порядок нарушился еще на подъеме, и хотя некоторые офицеры еще требовали стрелять повзводно, большинство солдат их не слушали и палили вразнобой. Не дожидаясь команды офицера или сержанта, они заряжали, вскидывали мушкет, находили цель, спускали курок и загоняли новую пулю.

Армейское наставление требовало выполнения по меньшей мере десяти действий при стрельбе из мушкета, начиная с «Достать пулю» и заканчивая командой «Огонь!», а в некоторых батальонах сержанты ухитрялись разбить упражнение даже на семнадцать отдельных движений, которые следовало не только знать назубок, но и выполнять в любых условиях с требуемой быстротой. Лишь немногие приходили в армию с ясным представлением о том, что такое боевое огнестрельное оружие. Сельские парни знали, как зарядить охотничье ружье, однако эти навыки требовалось забыть. У новобранца на то, чтобы зарядить мушкет, уходило около минуты и даже больше, а к тому дню, когда его облачали в красный мундир и отправляли драться за своего короля, время сокращалось до пятнадцати — двадцати секунд. Именно это умение и ставилось на первое место. Гвардейцы на холме могли выглядеть в высшей степени внушительно, и не было пехотных частей, которые производили бы такое же впечатление, как те, что несут службу у Сент-Джеймсского дворца или Карлтон-Хауса, но, если человек не может зарядить мушкет за двадцать секунд, он не солдат. На склоне Черро-дель-Пуэрко оставалось около тысячи гвардейцев, и все они понимали, что дерутся за собственную шкуру. Сотни пуль улетали в дым, и сэр Томас Грэм уже видел — они находят цель.

Французы снова наступали колоннами. Они всегда наступали колоннами. На сей раз ширина колонны составляла триста человек, глубина — девять, а это означало, что большинство французов не могли применить оружие, тогда как у красномундирников и стрелков огонь вели все. Под этим непрерывным, неумолимым шквалом колонны прогибались, а трава на склоне уже загоралась от тлеющих пыжей.

Сэр Томас затаил дыхание. Настал момент, когда приказы уже ничего не значат и ничего не изменят, когда все слова бесполезны. Солдаты делали свое дело и делали его настолько хорошо, что генерал даже позволил себе подумать о возможной победе, о победе, вырванной из рук противника, о победе, выкованной из почти верного поражения, но тут справа прогремел стройный залп, и он, развернув коня, помчался на фланг. Мысли о возможной победе мгновенно ушли — из-за завесы дыма выступила, держась плечом к плечу, первая шеренга французских гренадеров. Навстречу новому противнику уже разворачивались шотландские гвардейцы, а к ним подтягивались рассеявшиеся на фланге стрелки.

Сэр Томас молча наблюдал за гренадерами, каждый из которых, кроме мушкета, имел при себе короткую саблю. Это была неприятельская элита, люди, отобранные для самой трудной работы, к тому же свежие, но они, опять-таки, шли колонной, и красномундирники, не дожидаясь ничьих указаний, повернули к ним, готовые продемонстрировать преимущества своей подготовки. Непосредственно на пути гренадеров оказался полубатальон 67-го полка.

Сэр Томас знал, чего ждать дальше. Колонна представляет собой таран, и, какие бы потери ни несла голова, огромная масса движется вперед за счет инерции, круша, ломая и давя все на своем пути. Императорская колонна прошла по всем полям сражений исстрадавшейся Европы и везде побеждала. К тому же здесь французы имели позиционное преимущество, поскольку двигались сверху вниз. Генерал понимал, что, прорвав тонкую красно-зеленую цепь, гренадеры развернутся направо и добьют его парней саблями и прикладами. Выехав за спину 67-го, сэр Томас поднял саблю, готовый, если понадобится, рубить и умереть вместе со своими ребятами, и тут офицер крикнул:

— Огонь!

Вырвавшийся из мушкетов дым скрыл от него французов. Второй залп сгустил завесу. 67-й стрелял повзводно, справа била «Ветошь» — торопливо, не тратя время на то, чтобы завернуть пулю в кожаный лоскут — с такого расстояния не промахнешься, — и не уступая в скорострельности соседям-красномундирникам. Слева от сэра Томаса стояли шотландцы, и он знал — они не дрогнут. Мушкеты трещали так часто, что казалось, будто горит сухой лес. Пахло тухлыми яйцами. Где-то кричала чайка, вдалеке, на пустоши, ухали пушки, но генерал не мог даже оглянуться. Судьба сражения решалась здесь и сейчас, и в какой-то момент он поймал себя на том, что затаил дыхание. Он выдохнул и посмотрел на лорда Уильяма — тот неподвижно застыл в седле, вглядываясь в дымную пелену.

— Выдохни, Уилли.

— Боже мой… — Лорд Уильям перевел дыхание. — Вы знаете, что позади нас испанская бригада?

Сэр Томас оглянулся и увидел на берегу испанцев. Они стояли на месте, никуда не спешили, и он знал, что, даже если прикажет им подняться на холм, союзники придут слишком поздно — битва столько не продлится.

— Черт с ними, — покачал он головой. — Черт с ними!

Лорд Уильям держал в руке взведенный пистолет, готовясь выстрелить в первого же гренадера, когда тот выберется из дыма, однако французов остановил мушкетный и винтовочный огонь. Передовые шеренги полегли, те, что шли за ними, пытались отвечать, но сила колонны в движении, остановившись, она превращается в огромную мишень, и британцы били и били в самое ее сердце. Выдержать такой огонь не могли даже элитные части.

Генерал Дилкс подъехал к сэру Томасу на окровавленной лошади — пуля зацепила круп. Ничего не говоря, он некоторое время смотрел вверх на склон, туда, откуда за ходом боя наблюдал маршал Виктор, потом отвернулся. Слова были излишни — теперь все решали люди с мушкетами.

Левее 1-го гвардейского дрался с остатками своего сборного батальона майор Браун. Из тех, кто поднялся вместе с ним на склон, в строю осталось меньше половины, но они посылали в сторону французов залп за залпом и даже пытались продвинуться вверх, чтобы ударить по колонне с фланга.

— Ну как их не любить, этих мерзавцев, а? — прокричал сэр Томас, и Дилкс, удивленный вопросом, коротко хохотнул. — Пора угостить лягушатников штыком.

Дилкс кивнул. Наблюдая за красномундирниками, раз за разом, с четкостью часового механизма посылающими в неприятеля смертоносный град пуль, он снова и снова качал головой — то, что делали эти люди, было чудом.

— Говорю вам, они побегут, — сказал сэр Томас.

— Примкнуть штыки! — скомандовал наконец Дилкс.

— Вперед, парни! — Сэр Томас махнул шляпой. — Гоните их с моего холма! Гоните!

Словно спущенные с цепи псы, красномундирники устремились вверх, и стоявший наверху маршал Виктор услышал крики и лязг штыков.

— Ради бога, деритесь! Деритесь же! — крикнул он, не обращаясь ни к кому в отдельности, но все шесть его батальонов уже подались назад.

Оставшийся позади оркестр все еще наигрывал запрещенную «Марсельезу», но, почувствовав надвигающуюся беду, сбился. Капельмейстер попытался подстегнуть музыкантов, однако боевой клик британцев звучал все громче, и оркестранты, прихватив инструменты, разбежались. За ними последовала пехота.

— Пушки! — бросил адъютанту маршал. — Убирайте пушки с холма!

Одно дело — проиграть сражение, и совсем другое — потерять столь любимую императором артиллерию. Командиры орудий, призвав расчеты, развернули четыре орудия и потащили их с вершины; двумя, однако, пришлось пожертвовать, поскольку красномундирники подошли слишком близко. Маршал Виктор и адъютанты убрались за ними, а остатки шести батальонов обратились в паническое бегство, рассыпались по вершине и скатились по восточному склону, преследуемые торжествующими победителями, штыками и воплями.

Два генерала, Руссо и Руффен, были ранены и отступить не смогли. Когда сэру Томасу сообщили об этих пленных, он ничего не сказал, но, поднявшись на вершину, долго смотрел вслед разбитому и убегающему противнику и вспоминал тот день в Тулузе, когда французские солдаты оскорбили его умершую жену, а один из них плюнул ему в лицо. В те уже далекие времена сэр Томас симпатизировал французам, считая идеалы революции — свободу, равенство и братство — маяками для Британии. Он любил Францию.

С тех пор прошло девятнадцать лет. За эти девятнадцать лет сэр Томас не забыл насмешек над своей бедной мертвой женой. Вот почему теперь он, приподнявшись на стременах, крикнул:

— Запомните меня!

Генерал прокричал это по-английски, зная, что бегущие французы все равно не услышат.

— Запомните меня! — крикнул он еще раз и погладил обручальное кольцо.

За сосновым лесом выстрелила пушка.

И сэр Томас повернул и пришпорил коня. Потому что сражение еще не закончилось.

— А, дьявол! — ругнулся Шарп.

Карета пролетела мимо него, накренившись, с крутящимся в воздухе колесом, завалилась и, скользнув по траве, остановилась за углом французской колонны. Вывалившаяся из нее женщина с черной вуалью на лице, очевидно, не пострадала, потому что, поднявшись, первым делом попыталась помочь бригадиру, но свидетелями несчастья стали также с десяток французов из задних рядов, которые тут же увидели в происшедшем возможность поживиться. Человек в богатом платье наверняка богат, и они, сообразив это, оставили строй, чтобы обчистить карманы несчастного. Шарп выхватил саблю и побежал.

— Пошли, ребята, — сказал Харпер. — Есть работа.

Стрелки уже подобрались к флангу колонны. Британцы и французы сошлись врукопашную, в ход пошли штыки и приклады, но Шарп видел Вандала на коне. Находясь в гуще войска, около полкового «орла», полковник размахивал саблей, но только бил ею не красномундирников, а своих солдат, заставляя драться и убивать. Страсть его не пропадала втуне: французы на левом фланге упорно сопротивлялись атаковавших их ирландцам. Шарп собирался подойти к колонне сбоку, чтобы попробовать достать врага верным выстрелом, но теперь нужно было спасать бригадира, который пытался защитить женщину. Пистолет его выпал из кармана при падении, Мун выхватил из ножен новую саблю, купленную по дешевке в Кадисе, обнаружил, что клинок сломался, и тут маркиза закричала, увидев направленные на нее штыки.

Человек в зеленом мундире возник слева от бригадира. В руке у него был тяжелый кавалерийский палаш, оружие в равной степени брутальное и неудобное, и первый же выпад пришелся в горло одного из французов. Кровь из раны ударила выше «орла» на древке. Голова завалилась назад, хотя тело еще бежало. Шарп повернулся, вонзил клинок в живот второму, крутанул, чтобы лезвие не застряло в теле, и пнул беднягу в пах, высвобождая оружие. Вражеский штык продырявил ему мундир, но подоспевший на помощь англичанину Гальяна уколол француза в бок своей игрушечной сабелькой.

Держа маркизу за руку, бригадир мог только смотреть. Шарп убил одного француза и повалил другого, потратив на это столько же времени, сколько понадобилось бы Муну, чтобы прихлопнуть муху. Теперь на него пошли сразу двое, и бригадир подумал, что капитан отступит, уклонится от неравной схватки, но тот, презрев опасность и здравый смысл, шагнул им навстречу и, отбив штык палашом, нанес удар в лицо. Сапогом в пах — и один уже на земле. Зато второй успел сделать выпад, и Мун невольно зажмурился, но Шарп с невероятной ловкостью уклонился от мелькнувшего штыка и обрушился на противника. Лицо его исказила такая ярость, что бригадиру вдруг стало жаль несчастного француза.

— Мразь! — прорычал Шарп.

Палаш мелькнул еще быстрее штыка, и француз, выронив мушкет, схватился обеими руками за воткнувшийся в живот клинок. Капитан вырвал его, а подоспевший Перкинс добил противника штыком. Оказавшийся рядом с командиром Харпер пальнул из своей страшной семистволки, и двух французов отбросило на пару шагов. Кровь брызнула во все стороны, и остальные, сочтя, что с них хватит, вернулись в строй.

— Шарп! — крикнул Мун.

Капитан даже не повернулся. Сунув палаш в ножны, он снял с плеча винтовку, упал на колено и прицелился.

— Сдохни, сволочь, — процедил он и потянул за спусковой крючок. Дуло выплюнуло клуб дыма, но Вандал остался в седле и все так же гнал своих людей на ирландцев Гоуга. Шарп выругался и подозвал Хэгмена. — Дэн, застрели этого мерзавца!

— Шарп! — снова крикнул Мун. — Пушка!

Капитан обернулся. Женщина с вуалью оказалась Катериной, чему он не очень-то и удивился. Вот только какого дьявола бригадир притащил ее из города на эту бойню? Он посмотрел на брошенную гаубицу и увидел торчащую трубку. Это означало, что орудие заряжено. Шарп поискал глазами пальник. Не видно. На помощь левому флангу 8-го полка спешил резервный батальон Лаваля, а наперехват ему со стороны холма двигались две роты «Цветной капусты» и остатки португальских касадоров. Гаубицу можно было бы повернуть против французов, но… Он вспомнил беднягу Джека Буллена.

— Сержант, разверните чертову пушку!

Вчетвером они подняли хобот лафета и повернули гаубицу в сторону 8-го полка.

— Ловите! — Бригадир бросил Шарпу трутницу.

— В сторону!

Капитан торопливо высек искру, подул на обугленный фитилек в коробке, а когда огонек разгорелся, вытащил, опалив пальцы, всю тряпицу и, перегнувшись через колесо гаубицы, бросил ее в трубку. Порох зашипел, и Шарп пригнулся.

Гаубица бухнула, колеса оторвались от земли, и орудие отпрыгнуло. Заряжена она была картечью, и десятки свинцовых шариков и мушкетных пуль, составлявших ее начинку, ударили во фланг французов с силой батальонного залпа. Из-за небольшого расстояния широкого разлета не получилось, но в плотно спрессованной колонне картечь проделала громадную брешь, в которой пропал и полковник Вандал. Вытащив палаш, Шарп ждал. Тем временем красномундирники и касадоры обратили огонь против резервного батальона. Пушки Дункана хлестали противника снарядами и шрапнелью. Какой-то раненый выл, как пес.

Полковник Вандал лежал на земле. Свалившаяся лошадь, умирая, билась головой о песок. Полковник остался цел, хотя и сильно ударился при падении. Поднявшись, он увидел приближающихся к «орлу» красномундирников.

— Убейте их! — крикнул Вандал, но вместо крика получилось что-то вроде хриплого карканья. Громадного роста сержант с пикой атаковал защищающих «орла» французских сержантов. — Убейте их! — снова крикнул Вандал, и тут какой-то худосочный мальчишка-офицерик набросился с сабелькой на младшего лейтенанта Гильмена, имевшего честь держать императорского «орла».

Вандал выбросил руку с саблей и почувствовал, как острие уткнулось в ребра. Не обращая внимания на рану, красномундирник ухватился левой рукой за древко и попытался вырвать штандарт у Гильмена. Два подоспевших французских сержанта с проклятиями пронзили ирландца алебардами, и жизнь в глазах смельчака погасла еще раньше, чем он свалился на землю. Но уже в следующее мгновение один из сержантов пошатнулся и выронил алебарду — от левого глаза осталась только залитая кровью дыра.

— Faugh a ballagh! — прогремел зычный голос.

Прапорщика Кеога убили на глазах сержанта Мастерсона, и теперь Мастерсон был очень зол. Уложив одного из убийц ударом пики, он отбросил второго и воткнул наконечник в горло лейтенанту Гильмену. Гильмен захрипел, на губах у него вспузырилась кровь, и Вандал потянулся к «орлу», но ирландец, вырвав штандарт из слабеющих рук умирающего, отшвырнул лейтенанта на полковника. Капитан Лекруа, взревев от гнева и возмущения, замахнулся на здоровяка-ирландца саблей, какой-то красномундирник вонзил ему между ребрами штык, а другой проломил череп прикладом мушкета, и последним, что видел на этом свете капитан Лекруа, был драгоценный символ в лапах громилы-сержанта. Несколько человек попытались отнять «орла», но тут накатила новая волна красномундирников, и в дело вступили штыки.

— Коли! — надтреснутым голосом командовал сержант. — Назад! Работайте!

Мастерсон как сумасшедший размахивал трофеем и орал что-то нечленораздельное.

Двое солдат, подхватив полковника, оттащили его подальше от забрызганного кровью ирландца. Рана оказалась неопасной — штык лишь проткнул бедро, — но ни идти, ни говорить, ни думать Вандал не мог. «Орел»! На шее у него был лавровый венок, венок из позолоченной бронзы, врученный городом Парижем полкам, отличившимся под Аустерлицем, и вот теперь какой-то скачущий дикарь размахивал им над головой! Вандала колотило от ярости. Нет, он не отдаст императорского «орла», даже если ему суждено погибнуть. Полковник потребовал, чтобы его опустили.

— Pour l’Empereur! — крикнул Вандал и побежал к Мастерсону, рассчитывая прорубиться через окружающих сержанта красномундирников, но слева вдруг появились какие-то люди, и ему преградили путь.

Он рубанул саблей с плеча, противник отбил удар, и полковник с удивлением увидел перед собой испанского офицера. На помощь Вандалу устремились еще несколько французских солдат.

— Взять «орла»! — крикнул полковник и снова ударил испанца, не пускавшего его к верзиле-ирландцу.

На сей раз клинок рассек и ремень, и мундир, оставив на животе офицера кровавую рану, но его место мгновенно занял высокий британец в зеленой форме. Отбив выпад Вандала увесистым кавалерийским палашом, он просто-напросто схватил полковника за воротник, вытащил из схватки, подножкой свалил на землю и врезал ногой по голове. Снова ударили мушкеты, и ирландцы погнали последних французов. Вандал попытался откатиться и встать, но англичанин еще раз ударил его ногой, а когда он поднял голову, то увидел над собой палаш.

— Помнишь меня? — спросил капитан Шарп.

Вандал махнул саблей, но стрелок с оскорбительной легкостью отвел угрозу.

— Где мой лейтенант?

Полковник еще рассчитывал улучить удобный момент и провести колющий удар, но Шарп прижал палаш к горлу.

— Сдаюсь, — прохрипел Вандал.

Давление на горло слегка ослабло.

— Дай мне саблю, — сказал Шарп.

— Я сдался сам и по правилам войны имею право оставить саблю.

Полковник понимал, что сражение проиграно. Его люди отступали, и ирландцы гнали их штыками дальше на восток. Такая же картина наблюдалась по всей линии: французы бежали, британцы преследовали, но не увлекались. Они прошагали всю ночь, дрались все утро и теперь едва не валились с ног от усталости. Убедившись, что разбитая армия не собирается останавливаться и перестраиваться, красномундирники возвращались и падали на землю, удивляясь, что еще живы.

— Я дал слово, — повторил Вандал.

— А я сказал, отдай саблю! — рыкнул Шарп.

— Если он дал слово, — вмешался Гальяна, — то может сохранить личное оружие.

Наблюдавший за происходящим бригадир Мун вздрогнул, когда Шарп снова ударил пленного француза по голове и резанул палашом по запястью. Вандал разжал пальцы, выпустив обтянутую змеиной кожей рукоять, и стрелок наклонился и поднял выпавший клинок. Он посмотрел на лезвие, ожидая увидеть выгравированное на стали имя какого-нибудь французского мастера, но с удивлением обнаружил уже знакомое — «Беннет».

— Ты ее украл, скотина!

— Я дал слово! — запротестовал Вандал.

— Тогда встань.

Голова у полковника кружилась, по щекам текли слезы — не от боли, а от унижения из-за потерянного «орла», — но он все же поднялся и протянул руку:

— Верните мою саблю.

Шарп бросил саблю Муну и коротко, без замаха, ударил. Он знал, что не должен так поступать, но ярость и злость бывают сильнее запретов, и он врезал французу между глаз, и полковник опять упал, зажав лицо руками. Шарп склонился над ним.

— Не помнишь? — спросил он. — Война есть война, и на ней правил не бывает. Ты сам мне это сказал. Где мой лейтенант?

И только тогда Вандал узнал Шарпа. Увидел повязку под рваным кивером и вспомнил человека на мосту. Того, которого считал убитым.

— Ваш лейтенант, — дрожащим голосом сказал он, — в Севилье, где с ним обращаются достойно, согласно его званию. Слышите? Достойно и согласно его званию, как и вы обязаны обращаться со мной.

— Вставай! — перебил его Шарп. Вандал поднялся, и стрелок, схватив его за золоченый эполет, протащил за собой несколько шагов и остановился. — Посмотри. Вот твое чертово достоинство.

Сержант Патрик Мастерсон с улыбкой, которой хватило бы на весь Дублин, прохаживался взад-вперед, демонстрируя захваченного «орла».

— Эй, парни! — кричал он. — Гляньте-ка! Я таки словил их кукушку!

И Шарп рассмеялся.

Корабль его величества «Торнсайд» миновал рифы на выходе из Кадисской бухты и повернул на запад, в Атлантику. В скором времени ему предстояло взять курс на устье Тежу и Лиссабон. С берега за судном, сглатывая желчь, наблюдал одноногий адмирал. Весь Кадис восхвалял британцев. Британцев, разбивших французов. Британцев, захвативших их «орла». Британцев, сбивших спесь с надменных лягушатников. На новое испанское регентство не стоило и надеяться, как и на достижение приемлемого мира с императором, поскольку город охватила военная лихорадка, а его героем стал теперь сэр Томас Грэм.

Одноногий адмирал повернулся и заковылял домой.

Берег уходил за горизонт.

— Мне жаль, Пэт, что так вышло, — сказал Шарп стоявшему рядом Харперу.

— Знаю, сэр.

— Надежный был парень.

— Да.

Речь шла о рядовом Слэттери. Шарп не видел, как он погиб, но Харпер рассказал, что в самом конце боя, когда рассыпавшаяся французская колонна дала последний залп, пуля попала стрелку в горло и он умер на коленях у Катерины.

— Ты верно сказал, не наша была драка.

— Но подрались знатно, да и вы посчитались с тем лягушатником.

Полковник Вандал пожаловался на Шарпа сэру Томасу Грэму, заявив, что капитан ранил его после сдачи в плен, оскорбил его честь и украл его саблю. Рассказывая об этом Шарпу, лорд Уильям Рассел укоризненно качал головой.

— Должен предупредить, Шарп, все очень серьезно. Очень серьезно. Нельзя обижать полковника, даже французского! Представьте, каково придется нашим офицерам в плену, если французы узнают, что мы так себя ведем!

— Я ничего такого не делал, — уперся Шарп.

— Конечно не делали. Конечно не делали, мой дорогой. Но Вандал подал жалобу, и сэр Томас приказал провести самое тщательное расследование.

Впрочем, до обещанного расследования дело так и не дошло. Бригадир Барнаби Мун подал собственный рапорт, в котором заявил, что в момент пленения полковника Вандала находился в двадцати шагах от места событий, видел все своими собственными глазами и готов подтвердить, что капитан Ричард Шарп вел себя как офицер и джентльмен. Получив рапорт Муна, сэр Томас лично извинился перед Шарпом.

— Нам приходится принимать такие жалобы очень серьезно, Шарп, — сказал генерал, — но если бы чертов француз знал, что рядом находится бригадир, он никогда бы не посмел возводить такую клевету. Мун, понятное дело, вас недолюбливает и ясно намекнул, что не упустил бы случая подпортить вам репутацию, если бы имел на то хоть малейшие основания. Так что будем считать инцидент исчерпанным. Чему я, признаюсь, только рад. Не хотелось бы думать, что вы способны на такое…

— Конечно нет, сэр.

— Но бригадир Мун, а? — Сэр Томас рассмеялся и покачал головой. — Связался с вдовой, подумать только! Интересно, она настоящая вдова? Я имею в виду, что у нее ведь был кто-то до Генри?

— Мне ничего такого не известно, сэр.

— Что ж, была вдова, теперь — жена. Будем надеяться, что он никогда не узнает, кто она на самом деле.

— Она достойная леди, сэр.

Сэр Томас удивленно взглянул на него:

— Ох, Шарп, нам всем недостает вашего благородства и великодушия. Как хорошо вы о ней сказали.

Сэр Томас горячо поблагодарил капитана, а вечером к его благодарностям присоединился и Генри Уэлсли. Никто не удивился, что на обеде не присутствовал лорд Памфри — у него нашлись какие-то дела вне посольства.

И даже бригадир Барнаби Мун поблагодарил Шарпа, причем не только за возвращение драгоценной сабли, но и за спасение его жизни.

— И разумеется, леди Мун тоже.

— Спасибо, сэр.

— Ее светлость настаивает, чтобы я вознаградил и ваших людей, Шарп, — сказал бригадир, вкладывая пригоршню монет капитану в руку, — но, честно говоря, я с удовольствием делаю это и от себя лично. Вы — смелый человек, Шарп.

— А вы, сэр, счастливчик. Ее светлость очень красива.

— Спасибо, Шарп. Спасибо.

Нога у бригадира при падении с коляски снова сломалась, так что ему пришлось задержаться в Кадисе еще на несколько дней, а вот Шарпу и его стрелкам ничто не мешало оставить город. И они отплыли в Португалию, в армию, где стоял их полк, Южный Эссекский. Они возвращались домой.

Историческая справка

Мне бы не хотелось, чтобы кто-то подумал, будто своим подвигом захвативший «орла» 8-го линейного полка сержант Патрик Мастерсон в какой-то степени обязан помощи Шарпа. Мастерсон и прапорщик Кеог по праву делят эту честь между собой, причем бедняга Кеог действительно погиб в том сражении. Их «орел» был первым из захваченных британскими войсками в ходе войны на полуострове (вопреки тому, что сказано в «„Орле“ Шарпа»), и Мастерсон сразу же получил повышение за отличие на поле боя. Другой представитель той же семьи позже получил крест Виктории за отвагу в бою под Ледисмитом. Иногда его фамилию дают как Мастерман (я видел обе версии на одной странице), но Мастерсон представляется правильным вариантом. Ему приписывают такие слова: «С ума сойти, парни, я таки словил их кукушку». Что ж, хорошо сказано.

Командиром 8-го полка был полковник Оти, который погиб при Барросе. Мне не хотелось давать своему вымышленному злодею настоящее имя героически сражавшегося человека, поэтому 8-й пришлось передать Вандалу. Младший лейтенант Гильмен был знаменосцем и погиб, защищая штандарт, который позднее доставили в Лондон и с большой помпой представили принцу-регенту. Потом трофей выставили в Королевском госпитале в Челси, откуда его украли в 1852-м. Древко осталось, а вот сам «орел» бесследно исчез.

Сэр Томас Грэм — один из самых популярных генералов войны на Пиренейском полуострове. История его жизни, коротко изложенная в «Ярости стрелка Шарпа», соответствует действительности. До того как французы надругались над его умершей супругой, он относился к Франции и ее революции с симпатией, затем уверился, что красивые слова всего лишь маскируют зло, набрал на свои средства полк и вступил в армию. Его высшее достижение — сражение при Барросе, когда британская пехота (при немалой поддержке артиллерии майора Дункана) одержала поразительную победу над противником. Британцы уступали неприятелю численно, устали после марша и не получили ожидаемой помощи от генерала Лапены, но все равно взяли верх. Маршалу Виктору после поражения при Талавере следовало бы оценить силу британского мушкетного огня, однако он снова наступал колоннами, чем существенно ослабил огневую мощь своих батальонов. Британская же тактика с использованием развернутого строя доказала полное преимущество. Исход битвы висел на волоске, и все в конце концов решилось в рукопашной.

Трусливое поведение генерала Лапены глубоко оскорбило испанцев. Их войска были вполне боеспособны, что и продемонстрировали при Байлене в 1808-м, когда не только разгромили французов, но и захватили их «орла». Через два месяца после Барросы генерал Сайас отличился при Альбуэре. Сайас хотел помочь британцам и при Барросе, однако Лапена не дал ему такого разрешения. Испанское правительство в знак признания заслуг генерала Грэма предложило ему титул герцога дель Черро-дель-Пуэрко, но Грэм отказался, сочтя предложение завуалированной попыткой подкупа с целью убедить его не высказывать мнения о поведении Лапены. За последним закрепилось прозвище Донья Манолито, что, возможно, и объясняет его действия. И все-таки с пустыми руками сэр Томас не остался, получив собаку генерала Руссо, тяжело раненного в сражении и скончавшегося от этих ран. Его пес, пудель, отказался покидать мертвого хозяина, а затем и его могилу. Грэм, взяв собаку, отослал ее впоследствии в Шотландию. «Французский, похоже, ему понятен лучше», — писал генерал домой. После Барросы сэр Томас стал первым заместителем Веллингтона. Уже после войны он получил титул лорда, дожил до глубокой старости и больше не женился. Мэри так и осталась его единственной любовью. Желающим узнать больше об этом удивительном шотландце я бы настоятельно рекомендовал биографию Энтони Бретт-Джеймса «Генерал Грэм» (изд. Макмиллан, Лондон, 1959). Сам я пользовался именно этой книгой при написании «Ярости стрелка Шарпа». Другим источником послужил очерк доктора Джона Северна «Роман Уэлсли», посвященный англо-испанской дипломатии между 1809-м и 1812-м и изданный во Флориде в 1981-м.

Генри Уэлсли определенно был самым приятным и обходительным из братьев Уэлсли, но, боюсь, я опорочил память о нем, приписав ему не вполне уместное увлечение. Верно по крайней мере то, что он был несчастен в любви. Жена действительно оставила его ради Генри Пейджета, второго графа Энглси, который уже как маркиз Энглси командовал при Ватерлоо кавалерией Веллингтона. Разводы Генри Уэлсли и Генри Пейджета (он бросил первую супругу, чтобы жениться на Шарлотте) стали в свое время причиной громкого скандала, но у меня нет никаких сведений относительно того, что о романе Генри Уэлсли ходили какие-либо слухи в Кадисе. Он был весьма способным дипломатом, и Британия крайне нуждалась именно в таком человеке, поскольку политическая ситуация в Испании (в 1811-м это означало в Кадисе) была взрывоопасная. Британия и Испания по причинам, упомянутым в романе, оказались весьма неудобными союзниками, и в Испании существовали влиятельные силы, добивавшиеся разрыва этого союза и восстановления добрых отношений с Наполеоном. В том, что ничего такого не случилось, велика заслуга Генри Уэлсли, проявившего мудрость и спокойствие, а также сэра Томаса, одержавшего победу при Барросе.

Адмирал, бригадир Мун и Катерина Бласкес — персонажи вымышленные. Вымышленной является и описанная в начале романа сцена с понтонным мостом, хотя основой для нее послужила похожая (и успешная) атака моста через Тежу, предпринятая генералом Хиллом в мае 1812-го. Поджог мостов тоже имел место в действительности, хотя и случился много раньше, и генерал Грэм не имел к нему никакого отношения. Я воспользовался им как удобным предлогом, чтобы свести вместе Шарпа и сэра Томаса, а потому и позволил себе некоторую вольность.

В наши дни в Барросе смотреть практически нечего. У испанцев нет причин помнить те события, и прежняя деревушка превратилась в курортное местечко, расширившись за счет мест, где погибло так много французов, британцев и португальцев. Маршал Виктор вступил в сражение с семью тысячами человек и потерял более двух тысяч убитыми и ранеными, включая генерала Руссо, умершего в день битвы, и генерала Руффена, скончавшегося на борту везшего его в Британию английского корабля. У Грэма было вначале более пяти тысяч британцев и португальцев, и его потери убитыми и ранеными составили тысячу четыреста человек. 1-й гвардейский пехотный полк потерял десять офицеров и двести десять гвардейцев. Наиболее пострадал батальон Джона Брауна, потери которого превысили пятьдесят процентов. Сам майор Браун, действительно певший при штурме «Сердца из дуба», чудесным образом выжил. 87-й полк потерял пять офицеров (в том числе прапорщика Кеога) и сто шестьдесят восемь солдат. Потери были тяжелые во всех частях, и все дрались замечательно.

Я должен поблагодарить Джона Уотта, который, когда здоровье помешало мне путешествовать, собрал материал по Кадису. Потрудился он на славу, и именно его увлеченный рассказ о крипте стал причиной многих смертей и прочих событий в соборе. Шарп, должен признаться, никаких дел в Барросе не имел, и если бы не мое посещение свадьбы брата Джонни в городке Херес-де-ла-Фронтеро, это сражение вряд ли привлекло бы мое внимание. Но что есть, то есть, и я не смог удержаться от соблазна описать еще одну битву, так что стрелку пришлось подчиниться моей прихоти. Теперь он снова в Португалии, где и должен быть в 1811-м. И впереди у Шарпа и Харпера новые марши.

Примечания

1

Шекспир У. Гамлет. Акт 3, сц. 2. Пер. М. Лозинского.

Content

Бернард Корнуэлл
Побег стрелка Шарпа. Ярость стрелка Шарпа

Побег стрелка Шарпа

Часть первая. Главные сооружения линии Торрес-Ведрас

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Часть вторая. Коимбра

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Часть третья. Линия Торрес-Ведрас

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Историческая справка

Ярость стрелка Шарпа

Часть первая. Река

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Часть вторая. Город

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Часть третья. Сражение

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Историческая справка

Примечания