Томан Николай Владимирович

Эшелоны идут под откос

Николай Томан — Эшелоны идут под откос

1

Дмитрий Щедров не помнит такой темной ночи, как эта. И удивительнее всего — на небе звезды. Очень четкие, как на картах в учебнике астрономии. Он не знаток созвездий, но Большую Медведицу находит сразу. Мысленно проводит линию через заднюю стенку ее ковша, и перед ним Полярная звезда. Она самая яркая, «пуп неба», как говорит дядя Миша.

Он тоже тут, на станции, ходит где-то мимо составов со станками и другим заводским имуществом. Сколько их прошло уже на восток, а они все идут и идут… Не все, однако, доходят до места назначения. Вчера ночью фашисты разбомбили два эшелона прямо тут, на станции Вязы. Дмитрий видел утром, как страшно их искорежило. Весь день потом не только рабочие, но и служащие убирали обломки и приводили в порядок пути.

А где же все-таки дядя Миша? Вот неугомонный человек! Ему всюду мерещатся шпионы и предатели… Ну, шпионы — это еще понятно, но кто же в такое время позволит себе предательство? Все в огне, фашисты рвутся вглубь страны, можно, конечно, и запаниковать, но предать в такое время?.. Нет, этого Дмитрий не может допустить. Да, вчера кто-то сигнальными ракетами наводил ночные бомбардировщики гитлеровцев на станцию Вязы. Так ведь это же явно фашистский шпион, а дядя почему-то уверен, что сделать это мог только кто-нибудь из местных железнодорожников…

У дяди Миши, конечно, профессиональное чутье. Он начальник вязинской железнодорожной милиции и вообще прослужил в разных отделениях милиции почти всю свою жизнь, сразу же после Гражданской войны. А не предвзятая ли теперь у него подозрительность ко всем, по долгу службы, так сказать?..

За ним, правда, прежде такое не замечалось. К нему даже те, кого он в свое время на скамью подсудимых посадил, относятся с уважением, считают человеком хоть и суровым, но справедливым. Ну а что может быть выше справедливости? Для Дмитрия она заключает в себе все: честность, мудрость, принципиальность. Дядя Миша и был для него образцом такой справедливости и принципиальности.

Но, может быть, сейчас, когда над Родиной нависла такая беда, утратил дядя Миша это чувство и стал не в меру подозрителен? Видит врагов и там, где их нет, да и быть не может.

Вчерашний налет, однако, нанес станции, большой ущерб. Он был почти «прицельным», и это, конечно, настораживало. Фашистские бомбы попали ведь в паровозное депо, повредили там поворотный круг, разрушили часть вокзального помещения и пакгауз. Одна из бомб упала между эшелонами с заводским оборудованием. Ближайшие к месту взрыва платформы со станками были сорваны с рельсов и сильно искорежены взрывной волной.

Разбомбили вчера еще и паровоз, только что отремонтированный бригадой Щедрова. На изуродованный локомотив страшно было смотреть. Дмитрий зажмурился даже, а потом яростно сжал кулаки и погрозил кому-то в небо.

Щедров считает теперь, что ему вообще не везет. За год до войны он окончил училище помощников паровозных машинистов, мечтал водить поезда, но его вызвали в комсомольский комитет паровозного депо, и секретарь комитета уговорил пойти работать в инструментальную.

— Ты же классный слесарь, Дмитрий, — сказал он Щедрову. — У тебя золотые руки. Мне показали, какой ты универсальный штангенциркуль сделал. Я бы тебе за него самый высокий разряд дал! Тебе на слесаря-лекальщика учиться — вот что я тебе скажу. А для начала иди пока в деповскую инструментальную: там сейчас большая нужда в слесарях высокой квалификации.

И он пошел. Специальность слесаря-лекальщика давно его прельщала. Он знал, что лекальщик даже средней квалификации должен свободно читать замысловатые чертежи и вычерчивать сложные фигуры. А главное — уметь делать режущие и универсальные измерительные инструменты высокой точности и эталонные детали.

За год работы в инструментальной Дмитрий освоил многие тонкости лекального мастерства и полюбил эту нелегкую работу, требующую хорошего глазомера, твердой руки и той степени умения, которая граничит с искусством. Он ощущал в себе талант прирожденного лекальщика и очень гордился этим. Да и как было не гордиться, если к тебе, по сути дела, совсем еще мальчишке, идут за советом почтенные мастера?

— Помоги-ка, Дмитрий Сергеич, сделать разметку. Глаза у меня стали что-то сдавать, — обычно просил Щедрова кто-нибудь из пожилых инструментальщиков.

На самом-то деле причиной таких просьб были не столько плохие глаза, сколько недостаток знаний геометрии.

В деповской инструментальной был раньше опытный слесарь-лекальщик, да ушел теперь на пенсию. Он-то и производил прежде построения таких сложных кривых, как архимедова спираль и парабола. Всего этого Дмитрий и сам не мог пока делать, но разметку шаблонов прямолинейного профиля в системе прямоугольных координат и даже более сложные, с криволинейными участками и различными видами сопряжений, он без особого труда и даже с явным удовольствием наносил на тщательно зачищенные заготовки, окрашенные раствором медного купороса.

Не только молодые, но и старые инструментальщики обычно с любопытством наблюдали, как точно и уверенно чертит он базовые и координатные линии штангенрейсмасом. А разметку углов, хоть и проще было делать с помощью угломерных плиток, Дмитрий выполнял чертилкой и штангенциркулем с помощью тригонометрических функций. Это производило впечатление, внушало уважение…

Нелегко было расстаться Дмитрию с работой в инструментальной, когда в самом начале войны перевели его в ремонтную бригаду. Он и сам понимал необходимость этого перемещения — многие рабочие были призваны в армию, а паровозы все чаще нуждались в срочном ремонте. Тот же секретарь комсомольского комитета, который уговаривал его пойти в инструментальную, на этот раз уже безо всяких увещеваний сказал ему кратко: «Так надо, Дмитрий». А для комсомольца Щедрова, так же, как и для его дяди, старого коммуниста Михаила Мироновича, слово «надо» было равнозначно приказу. И он, может быть, уже без того энтузиазма, что в инструментальной, но так же добросовестно и самоотверженно стал ремонтировать локомотивы…

Дмитрий хотя и не разделял опасений дяди, что кто-то из местных железнодорожников подает сигналы немецким бомбардировщикам, сам напросился взять его на сегодняшнее дежурство.

— Если действительно кто-то из наших, — сказал он Михаилу Мироновичу, — то я сразу распознаю его. Я тут на станции почти со всеми лично знаком. Даже с теми, которые в конторах работают. Только, скорее всего, заслан сюда какой-нибудь немецкий шпион…

Михаил Миронович и сам знал рабочих и служащих депо не хуже своего племянника, но отговаривать его от ночного дежурства не стал. Дежурили ведь по ночам и другие комсомольцы. Он поставил Дмитрия к гидравлической колонке, а сам пошел проверять другие посты.

Очень тревожно было у него на душе все эти дни. Он участвовал в Гражданской войне, не раз рисковал жизнью в облавах на воров и бандитов. Смерть поджидала его за каждым углом. Было страшно, но никогда еще не испытывал Михаил Миронович такого тревожного, щемящего душу чувства. Обнаглевший от успеха враг все глубже вторгался в его страну. И все, что с таким трудом создавалось им, Щедровым лично, его друзьями и его народом, все, что составляло смысл его существования, — всему этому грозила теперь гибель…

Он гнал от себя эти жуткие мысли. Этого не должно, этого не может быть!

Как же, однако, случилось, что враг не только вторгся, но и захватил так много?..

Это все еще казалось непостижимым. А ведь совсем недавно Михаил Миронович проводил занятия с командным составом своего отдела и сам разъяснял, как начал Гитлер путь к «мировому господству». Теперь даже вспомнилось, как оперативный уполномоченный Иванов наивно воскликнул на этой беседе: «А куда же смотрела Лига Наций?»

«Лига Наций»! Как будто не объяснял он, что это такое, как будто не говорил, что входившие в эту «лигу» буржуазные государства, а более других Англия и Франция, хоть и боялись фашистскую Германию, главным своим противником считали, конечно, Советский Союз. Попустительствуя Гитлеру, европейские правители надеялись натравить фашистов на нашу страну. Ради этого и пожертвовали они Австрией и Чехословакией. А первого сентября 1939 года Гитлер напал на Польшу и буквально через несколько дней разгромил ее. Разве все это не должно было насторожить Англию и Францию? Но нет. Даже объявив войну фашистской Германии, они все еще не теряли надежды спровоцировать Гитлера ринуться на Советский Союз. И не только надеялись — делали все возможное, чтобы ускорить его выступление против нашей страны. Авиация союзников даже разбрасывала над немецкими позициями антисоветские листовки, укоряя фашистского фюрера в том, что он отказался от борьбы против коммунизма.

А Гитлеру нужно было покончить поскорее с западными державами, чтобы потом всеми силами навалиться на главного своего противника на Востоке. И он почти беспрепятственно оккупирует в апреле 1940 года Данию и Норвегию, в мае вторгается в Бельгию, Голландию и Люксембург. А 22 июня позорно капитулирует перед фашистской Германией буржуазное правительство Франции…

Вся промышленность этих стран работает теперь против нас. Трудились на гитлеровцев еще и тогдашние их союзники — Венгрия, Румыния, Болгария и Финляндия. Щедров не знает точно, сколько войск и техники брошено против Советского Союза, но, наверное, и по количеству дивизий, и по всем видам военной техники гораздо больше, чем у нас. Да еще внезапность нападения…

Уже после того, как началась война, Щедрову рассказал кто-то, что в одной из иностранных газет было опубликовано такое заявление Гитлера: «Война с Советской Россией будет резко отличаться от войны на Западе. На Востоке жестокость является благом для будущего».

В другом выступлении фашистский фюрер выразил эту мысль гораздо циничней: «Я имею право уничтожить миллионы людей низшей расы, которые размножаются, как черви…»

Щедров не слышал и не читал этих его слов, но он знает по сообщениям газет и радио о зверском истреблении советских людей с самого первого дня вступления гитлеровских войск на землю его Родины.

Ох, нелегко будет выстоять против такого врага! Нелегко!..

Невеселые эти мысли Щедрова прерывает нарастающий шум авиационных моторов. Неужели снова налет, как в прошлую ночь? Нет, звук вроде не тот… Похоже, что это наши летят бомбить скопление немецких войск на какой-нибудь переправе. Да, наши, конечно, раз не стреляют зенитки. А Дмитрий струхнул, наверное. Нужно пойти к нему и успокоить, хотя он парень не из робких.

…Встревоженный приближающимися к станции самолетами, Дмитрий задирает голову в беспросветно темное небо. Но внимание его отвлекает шум гравия под ногами спрыгнувшего с тормозной площадки вагона человека. Не сомневаясь, что это Михаил Миронович, он негромко окликает его:

— Дядя Миша?

Молчание.

— Стой, кто идет? — уже громко, по-военному произносит Дмитрий.

— Это я, Волков, — отзывается, наконец, знакомый голос.

— Федор Иванович?

— Так точно, — тоже по-военному отвечает техник паровозного депо Волков.

— А я думал, Михаил Миронович, — говорит ему Дмитрий. — Мы с ним тут вместе дежурим. Вы тоже, может быть?..

— Нет, я сегодня в ночной смене. А где товарищ Щедров? Он очень мне нужен…

— Я тут, товарищ Волков, — неожиданно отзывается из темноты Михаил Миронович. — Чем могу служить?

— Понимаете, какая штука, товарищ Щедров, — уже шепотом произносит Волков. — Мне только что… А может быть, мы лучше к вам, и я вам там?..

— Я тут дежурю, товарищ Волков, и не могу отлучиться, — строго прерывает его Щедров. — Говорите здесь, а если вас Дмитрий смущает…

— Нет-нет, товарищ майор! Дело не в Дмитрии. Боюсь, как бы нас кто посторонний не подслушал.

— Да кто же тут станет подслушивать? — удивляется Михаил Миронович. — Давайте тогда в вагон…

Щедров берется за металлическую скобу двери, слегка откатывает ее и помогает Волкову влезть в вагон.

Поднявшись следом за ним с помощью Дмитрия, Михаил Миронович спрашивает:

— Так что же вы хотели мне сообщить?

Над станцией все еще слышится гул самолетов.

— А они не начнут бомбить? — тревожится Волков, прислушиваясь к шуму авиационных моторов.

— Не начнут, — успокаивает его Щедров. — Это наши.

— Наши?.. Тогда я ничего не понимаю…

— Я пока тоже, — усмехается Михаил Миронович.

— Сейчас все объясню, — заметно волнуется Волков. — Я сегодня в ночной смене. Шел из конторы в депо. Минут десять назад это было, еще до того, как стал слышен шум самолетов. Иду, вдруг меня окликнул кто-то. А когда я отозвался, тот же голос, но уже по-немецки… Вы ведь знаете, наверное, товарищ майор, что я немец?..

— Да, знаю.

— Так вот, окликает меня и шепчет: «Слушай, Вольф, надеюсь, ты не забыл еще свой родной язык и свою немецкую родину?» А я от неожиданности не то что по-немецки, но и по-русски слова не вымолвлю. Наша фамилия действительно ведь была Вольф, это отец решил переменить ее на Волкова. А неизвестный уже сует мне в руки ракетный пистолет и ракеты. Заберите их, пожалуйста, товарищ майор. Специально разыскивал вас для этого…

— А диверсанта вы, значит, не попытались даже задержать?

— Струсил я, товарищ майор… Он ведь мне пригрозил: «Посмей только пикнуть или доложить советским чекистам! Мы надеемся на твое благоразумие и немецкий патриотизм. А задание тебе пока такое: пустить две ракеты в сторону паровозного депо, как только наши самолеты будут над Вязами».

— И вы дали ему уйти?

— Так ведь я безоружный, а у него, наверное…

— Ох, Волков, — вздыхает Михаил Миронович, — не знаю, остался ли у вас немецкий патриотизм, но и советского, видно, немного.

— Зачем же было мне тогда признаваться вам? Я бы выбросил ракетницу вместе с ракетами, и никто бы не узнал о моем разговоре с этим типом. А я ведь…

— Ну ладно, разберемся.

— Надо бы поскорее станцию оцепить, товарищ майор, может быть, он еще не ушел…

— А чего ему тут ждать? Он ведь не сомневается, наверное, что вы его приказ выполните с чисто немецкой точностью.

— Да, знаете, мне тоже показалось, что он в этом не сомневался, — соглашается с ним Волков. — И откуда такая уверенность, что все немцы, где бы они ни находились, чьими бы подданными ни были, непременно верны своему фатерланду?

— В этом их могло убедить поведение фольксдойчей, стрелявших в польских офицеров и солдат, как только гитлеровские войска пересекли польскую границу. Почти то же самое было в Дании и других странах. Националистические лиги немцев имелись ведь задолго до войны во всех государствах Европы. Но не в Советском Союзе! — горячо восклицает Волков. — Нет у нас и быть не может «пятой колонны»!

— В том смысле, как это было в Мадриде или в Польше, Дании и Голландии, у нас действительно нет, — соглашается Щедров. — Ну а что же еще поручила вам эта таинственная личность?

— «Я обращаюсь к вам, Вольф, — сказал он мне, — от имени нашего фюрера с просьбой помочь его солдатам поскорее выиграть войну. Чем быстрее кончатся эта кровавая война, тем меньше будет жертв. Отечество не забудет вашей услуги. Нам уже помогают проживающие в Вязах немецкие патриоты. Во время вчерашней бомбардировки они подавали сигналы нашим самолетам. Вы, однако, лучше их должны знать наиболее уязвимые места этой станции». Вот и все, товарищ майор. Что прикажете мне теперь делать?

— Как — что? Идите работайте…

— Слушаюсь, товарищ майор!

Волков проворно выпрыгивает из вагона и растворяется во тьме.

— Дмитрий, — зовет Щедров племянника.

— Я здесь, дядя Миша.

— Слышал наш разговор?

— Слышал.

— Ну и что скажешь?

— Думаю, что так оно и было, как Волков доложил. Человек он, по-моему, порядочный. А вы разве ему не верите?

— Пойдем к оперативному уполномоченному НКВД, — не отвечая на вопрос племянника, говорит Щедров и протягивает Дмитрию ракетницу с ракетами. — Сдадим ему эту пиротехнику.

— А дежурство?

— Сегодня, пожалуй, это уже ни к чему.

Михаил Миронович так уверенно шагает в темноте по шпалам, перелезает через тормозные площадки и подлезает под вагоны составов, будто работает не начальником милиции, а составителем поездов, которому известен тут каждый квадратный метр территории.

Но вот и пассажирская платформа. Сквозь затемненные окна вокзала сочится кое-где тусклый свет. Кто-то из работников железнодорожной милиции чуть слышно докладывает Михаилу Мироновичу:

— Посты проверены, товарищ майор.

— И ничего подозрительного?

— Все спокойно пока.

— Тогда вот что, товарищ Арефьев… — Щедров наклоняется к уху своего помощника и что-то ему шепчет.

— Слушаюсь, товарищ майор!

2

В кабинете оперуполномоченного НКВД Михаил Миронович молча кладет на стол ракетницу и ракеты.

— Немецкие? — спрашивает оперуполномоченный, разглядывая маркировку на ракетном пистолете. — Ну а где же сигнальщик? Упустили?

— Сигнальщик явился ко мне сам и оказался небезызвестным нам техником паровозного депо Федором Волковым.

— Вот уж не ожидал! Рассказывайте подробнее.

Доложив, как было дело, Щедров заканчивает свое сообщение словами:

— Откровенно говоря, я пока не знаю: сам он ко мне явился или, наскочив на Дмитрия и узнав от него, что я где-то тут, испугался, что его могут заподозрить?

— А мне его рассказ кажется правдоподобным, — замечает оперуполномоченный. — Я не настаиваю на своей версии, только не исключаю и того, что вручили ему эти сигнальные ракеты не сегодня ночью, а значительно раньше. В таком случае вчера он мог ими воспользоваться.

— Я знаю, вы не опрометчивы, есть, значит, основание подозревать его в чем-то?

— Кто-то, очень хорошо знающий расположение всех объектов станции, подавал ведь прошлой ночью сигналы немецким бомбардировщикам.

— Но почему именно он? Разве мало других железнодорожников, не хуже его знающих территорию нашей станции? Не потому же, что он немец?

— Тогда бы я скорее Лейтнера заподозрил, — хмурится Щедров. — Он, по-моему, больший немец, чем Волков.

— То есть как это — больший?

— В том смысле, что Лейтнер ни от кого не скрывал своей немецкой национальности. Открыто брал в городской библиотеке книги на немецком языке и читал немецких классиков в подлинниках. Племянник мой, Дмитрий, может это засвидетельствовать. Он не раз встречался с ним в читальном зале. И я не сомневаюсь, что Лейтнер гордится не только такими своими соотечественниками, как Шиллер и Гёте, но не в меньшей мере Марксом и Энгельсом.

— Он и Эйнштейном очень гордится, — взволнованно добавляет Дмитрий. — Мне у Павла Ивановича Лейтнера часто приходилось по техническим вопросам консультироваться, и мы с ним о многом беседовали…

— Да что вы так Лейтнера защищаете? — останавливает Дмитрия оперуполномоченный. — Я его ни в чем не подозреваю. А о Волкове какого вы мнения?

— У меня он тоже вне подозрений, — уверенно заявляет Дмитрий.— Подозревает его, значит, один только Михаил Миронович, — заключает оперуполномоченный. — Но пока лишь интуитивно, безо всяких доказательств. Понаблюдать за ним, однако, не будет лишним. Вот вы и займитесь этим, товарищ Щедров. Пусть и племянник ваш поимеет это в виду. А теперь вот о чем нужно подумать: как принесенными им ракетами воспользоваться. Нельзя ли с их помощью вынудить немецкие самолеты бомбить не станцию, а Дедово болото? Оно ведь всего в полутора километрах отсюда.

— А это проще простого, как говорится, — отзывается Щедров-старший. — Этим я лично займусь. Думается мне, однако, что бомбежки сегодня уже не будет.

— Чего это вдруг?

— Они обычно начинают ее в десять, а сейчас уже полночь. Да и вообще…

— Что — вообще?

— Могут вообще не бомбить больше.

— Это почему же?

— А вы слышали сегодняшнюю сводку? Похоже, что гитлеровские части, действующие на нашем участке фронта, обходят Вязы. Зачем же им в таком случае бомбить нашу станцию, если вскоре самим же придется ее восстанавливать?

— А эшелоны, которыми все пути тут забиты?

— Если фашистские танковые клинья сомкнутся в районе станции Чичково, то все они останутся у них в тылу.

— А мне начинает казаться, Михаил Миронович, что вы… — хмурится оперуполномоченный.

— Что я паникую? — живо перебивает его Щедров. — Нет, товарищ оперативный уполномоченный, это не паникерство, а трезвая оценка обстановки. И если я вам больше не нужен, то мы с племянником пойдем домой. Завтра, судя по всему, будет у нас нелегкий день.

— Спокойной ночи, товарищ Щедров.

3

— В самом деле, пойдем домой? — спрашивает Дмитрий Михаила Мироновича, когда они выходят на привокзальную площадь.

— А куда же еще? Тут нам теперь делать нечего.

— А Волков?

— За ним и без нас присмотрят. А завтра действительно будет нелегкий денек. Думается мне, что начнется эвакуация местного населения. Мне мое начальство уже намекнуло на это.

— И мы в тыл, значит?.. В Сибирь или еще дальше?..

— А ты куда бы хотел?

— На фронт.

— За этим дело не станет. Но только на какой? Вот в чем вопрос.

— Какой же тут вопрос? Фронт у нас один…

— Это враг у нас один, а фронтов много. И не те только, которые именуются в сводках Северо-Западным, Западным или Центральным. Есть еще и такой, который действует в тылу врага, — партизанский. Ты слышал мой разговор с Волковым о «пятой колонне»? Гитлер рассчитывал, наверное, на такую колонну предателей в советском тылу. Нет, однако, у нас такой колонны. Отдельные предатели — это да, но не «пятая колонна». Зато на оккупированной фашистами территории успешно действует уже не какая-то там «колонна», а целая армия народных мстителей. Это гитлеровцы и сами вынуждены теперь признать.

— Дядя Миша, а почему колонна предателей называется «пятой»?

Они идут темной улицей. Из плотно занавешенных окон домов не просачивается ни единого лучика света. Лица Михаила Мироновича в такой тьме не рассмотреть, но, видимо, он очень удивлен такому вопросу племянника.

— Ты и сам должен бы это знать, — укоризненно произносит он. — Не то время сейчас, чтобы одной только техникой интересоваться. Я вообще не представляю себе сознательного гражданина, не говоря уже о комсомольце, который бы…

— Это вы зря обо мне так!.. — обиженно перебивает Дмитрий. — Я выписываю «Комсомольскую правду». И читаю не только ее, но и такие политические журналы, как «Большевик». А вот насчет «пятой колонны»…

— Ну ладно уж, — снисходительно бурчит Михаил Миронович. — Слушай. О гражданской войне в Испании, надеюсь, слышал? Началась она в июне тридцать шестого года мятежом генералов против республиканского правительства. Так как мятежников поддерживала вся мировая буржуазия, они уже в начале октября бросили главные силы на Мадрид. Четырьмя колоннами атаковал его генерал Франко. А другой генерал, фамилия его, кажется, Мола, выступая в те дни по радио, заявил, что Мадрид будет взят не этими четырьмя колоннами, а пятой, находящейся внутри города. Он имел в виду предателей и контрреволюционеров. Их, конечно, хватало в Мадриде, но и они не помогли генералу Франко. Ему пришлось начинать наступление на Мадрид еще несколько раз и только в марте тридцать седьмого он добился успеха, да и то лишь с помощью итальянских фашистов. Вот с тех пор за предателями, действующими в тылу своей страны, и закрепилось название «пятая колонна».

Некоторое время они идут молча, прислушиваясь к звуку собственных шагов. В ночной тишине они кажутся неестественно громкими и гулкими.

— Ну а что ты думаешь о нашем партизанском фронте? — нарушая молчание, спрашивает Дмитрия Михаил Миронович. — Он ведь очень помогает Красной армии изматывать врага. Не вступить ли и нам в ряды народных мстителей?

— В армию бы лучше…

— А партизаны чем же тебе не по душе?

— Какую же я им пользу принесу? Я и стрелять-то почти не умею. А в армии сначала чему-нибудь научат…

— Так ведь это когда еще научат! А в партизанах ты сразу окажешься в боевом строю. И побольше моего сможешь пользы им принести, потому что своим же делом будешь там заниматься.

— Непонятно что-то, каким же это «своим делом»?

— Да все с теми же паровозами будешь иметь дело, только не чинить их, а калечить.

— Мне все-таки привычнее чинить, — вздыхает Дмитрий. — В это душу можно вложить, поломать голову над тем, как лучше…

— Придется и там голову ломать. Безнаказанно портить паровозы и железнодорожные пути оккупанты нам не позволят. Придется, значит, «мозговать», да еще так, как ни над одним изобретением в мирное время. А за промахи придется собственной головой да жизнью товарищей расплачиваться. Вот и решай…

— А вы как решили?

— Ты мою биографию знаешь, сообразишь, значит, как я должен решить такой вопрос. К тому же за меня это партия решила.

— Тогда я вместе с вами!

4

Станцию Вязы действительно больше не бомбят. Замысел гитлеровцев теперь очевиден — они обходят справа и слева, намереваясь захватить железнодорожный узел, находящийся на целых сто километров восточнее Вяз.

К этому времени по поручению областного комитета партии Михаил Миронович Щедров завершил организацию партизанского отряда из работников железнодорожной милиции и железнодорожников станции. Сегодня в обкоме утвердили состав отряда, завтра нужно выезжать в разведотдел армии, обороняющейся на этом участке фронта. Жену и дочь вместе с матерью Дмитрия (родной своей сестрой) он отправил уже в Горький к родственникам. А муж сестры (отец Дмитрия) вот уже второй месяц на фронте, и пока никаких вестей от него нет.

Прощание с матерью Дмитрий перенес мужественно, а она расплакалась, обнимая сына в последний раз.

— Береги его, Михаил, — сказала она брату. — Пропадет он без тебя…

— Ну что вы, мама, — смущенно прервал ее Дмитрий, с трудом сдерживая слезы. — Что я, маленький, что ли? Не беспокойтесь вы, пожалуйста, ничего со мной не случится…

— Да и что в самом деле может с нами случиться? — пошутил Михаил Миронович. — Не на фронт же едем, а в тыл.

— Это точно! — кивнул головой Дмитрий. — А вот вы будьте поосторожнее. Начнется бомбежка — сразу в канаву. Это даже солдатам рекомендуется. А за нас не беспокойтесь — мы с дядей Мишей нигде не пропадем!

Конечно, он бодрился изо всех сил, так как хорошо понимал, в каком «тылу» придется им находиться.

А о том, каким образом проберутся они туда, даже понятия не имел. Зато он довольно ясно представлял себе, что ждет его мать и тетю на дорогах, забитых беженцами. Дмитрий уже несколько дней наблюдал бесконечный их поток, но никогда еще это печальное зрелище не казалось ему таким страшным, как теперь. В основном это были старики, женщины, дети. Они ехали на машинах, телегах и велосипедах. Но большинство шло пешком, толкая впереди себя тачки и тележки, нагруженные разным скарбом.

Беженцы вели с собой коров, овец, коз. За хозяевами бежали собаки. У переправ создавались пробки, и Дмитрию не так трудно было представить себе, что творилось там во время налета фашистской авиации…

Идти в тыл к немцам тоже, конечно, непросто. Придется, наверное, прорываться через их позиции с боем. Или, может быть, переползать ночью через минные поля и проволочные заграждения, а как это делать без помощи саперов, едва ли знает и сам дядя Миша. Но что будет, то будет — лучше об этом и не думать пока…

На другой день утром лейтенант милиции, которому было поручено наблюдение за Волковым, сокрушенно докладывает Щедрову:

— Упустил я его, товарищ майор. Бесследно исчез он куда-то…

— Драпанул небось в тыл вслед за своими родителями, — замечает сержант, помогавший лейтенанту следить за Волковым.

— А на квартире вы у него были? — спрашивает Щедров, досадуя на себя, что поручил такое дело этому старательному, но не очень опытному лейтенанту.

— И там его нет, товарищ майор. Старики Волковы действительно вчера еще эвакуировались, а он до самого вечера в депо находился. Сержант Никитин в мое отсутствие глаз с него не спускал.

— Это точно, товарищ майор! — подтверждает сержант. — В депо он до конца смены пробыл.

— А потом будто сквозь землю провалился, — продолжает лейтенант. — С Лейтнером теперь как же? Как бы и он тоже…

— За него можете не беспокоиться, — прерывает его Щедров. — Это совсем не «тоже». Кстати, где он сейчас?

— В деповской конторе, товарищ майор.

— Здравствуйте, Павел Иванович, — приветствует Щедров Лейтнера.

— Мое почтение, Михаил Миронович, — отзывается старший инженер паровозного депо, очень любящий употреблять старинные русские выражения, именуемые в словарях просторечием, а то и просто архаизмами. — Ведомо ли вам, что мой соплеменник…

— Ведомо, Павел Иванович. И, знаете, я не очень даже удивлен.

— А вы не боитесь, что и я…

— Нет, не боюсь. Напротив, хочу поручить вам одно очень секретное дело. Подумайте, как бы понадежнее заминировать нашу станцию и депо.

— Только заминировать?

— Да, но так, чтобы все это взлетело на воздух недели через две.

— У вас разве нет саперов? Они бы это лучше меня сделали.

— Они это и сделают, а вы набросайте схему минирования. Сейчас тут ничего ценного почти не осталось, а пути гитлеровцы быстро восстановят. Зато недели через две станцию заполнят фашистские воинские эшелоны, а в депо будут стоять их локомотивы…

— Понимаю вас, Михаил Миронович, и все сделаю.

— Спасибо, Павел Иванович. Надеюсь на вас, как на самого себя. Кстати, какие у вас планы? Что вы собираетесь делать — ведь фашисты не сегодня завтра будут здесь?

— Эвакуируюсь, Михаил Миронович, и снова на транспорт. Либо в Красную армию, если возьмут…

— Это все разумно. Но мы будем просить вас решить свою судьбу иначе.

— Как же? — недоумевает Лейтнер.

— Будем просить остаться тут и предложить свои услуги оккупантам.

Лейтнер растерянно смотрит на Щедрова.

— Я понимаю, вы не шутите, — произносит он наконец. — Такими вещами не шутят…

— Да, Павел Иванович, я не шучу. Сейчас не до шуток. Задание, конечно, не из легких, но вы сами понимаете, как это для нас важно.

— Да-да, я понимаю это! Но ведь они меня…

— Вы чистокровный немец, Павел Иванович, — перебивает его Щедров. — Это для них много значит. Остальное будет зависеть от вашего умения войти к ним в доверие.

— Что же мне, ругать советскую власть и коммунистов?..

— Предоставьте это Волкову. А вам будет вполне достаточно объявить себя вне всякой политики и интересоваться лишь возможностью получать за свой труд больше, чем при большевиках.

Некоторое время Лейтнер задумчиво ходит по своему кабинету. Предложение Щедрова — полная неожиданность для него, и ему нелегко решиться.

— Я понимаю, как это нужно… — с тяжелым вздохом произносит он, останавливаясь против Щедрова.

— Это очень нужно, Павел Иванович! — горячо восклицает Михаил Миронович, протягивая ему руку. — О конкретной задаче с вами еще поговорят товарищи из обкома партии и кое-кто из военных, а я попросил бы вас дать мне согласие пока лишь в принципе, так сказать.

— Э, да что там «пока»! — снова вздыхает Лейтнер. — Считайте, что договорились окончательно. Не знаю, справлюсь ли, но принять предложение ваше почту своим долгом.

Щедров крепко жмет руку Лейтнеру и спешит в депо. Отыскав племянника, отводит его в сторону и говорит негромко:

— Иди-ка в инструментальную, Дмитрий, и подбери там себе инструмент. Да не молоток с зубилами и гаечными ключами, а такой, каким самую наитончайшую работу можно будет делать. Заведующий инструментальной в курсе дела, можешь ему ничего не объяснять. А потом мы с тобой поедем в разведотдел армии и кое-чему там у них подучимся.

5

В разведотдел майор милиции Щедров прибывает на другой день утром. В составе его отряда кроме него и Дмитрия десять оперативных работников милиции в офицерских званиях от младшего лейтенанта до капитана и один старшина. Почти все они в свое время служили в армии, некоторые даже в саперных частях.

Занятия по подрывному делу начинаются в тот же день. Ведет их капитан инженерных войск Сазонов. Он знакомит будущих диверсантов с последними навыками взрывной техники и особенностями минирования в условиях партизанской войны.

Дмитрий Щедров как новичок в военном деле поступает в распоряжение старшего сержанта саперного батальона Егора Кручины, человека еще довольно молодого, но бывалого. О себе он сразу же заявляет Дмитрию:

— Ты вот что, друже: не понимай мою фамилию буквально. Я не кручинюсь даже в самых аховых положениях. И потом, человек я хоть и веселый вопреки фамилии, но строгих правил, потому что сапер. Саперы вообще самые смышленые и серьезные солдаты, какие только есть. А почему? Да по той, друже, причине, что саперу не до шуток. Война ли, мир ли — он всегда начеку. С жизнью, конечно, не всякий раз прощаемся, а вот без госпиталя ни одна наша ошибка не обходится. Да и в том разве только слава сапера, что он больше других рискует?

Кручина делает паузу, будто ждет ответа от Дмитрия, но Щедров не успевает и рта открыть, как тот снова продолжает:

— Слава наша, друже, в том, что мы мастера на все руки, универсалы, можно сказать. Мы тебе не только дорогу построим и переправу наведем, но и траншеи с блиндажами и прочие надежные укрытия соорудим. И еще многое другое. Потому и зачисляют в саперы даже в мирное время главным образом мастеровых — столяров, плотников, слесарей и иной рабочий люд высокой квалификации. А теперь давай перейдем к саперной практике.

Он достает из ящика несколько шашек взрывчатки, нашей и немецкой, бикфордов шнур, капсюли-детонаторы и образцы противопехотных и противотанковых мин. Растолковывая Дмитрию свойства взрывчатых веществ, он то и дело прерывает свои объяснения своеобразными отступлениями:

— Ты только не думай, друже, что если сапер такой мастак по части подрывного дела, переправам и фортификациям, то ему только это и положено. Нет, друже, сапер к тому же и отменный воин. В саперной части выдали бы тебе кроме шанцевого инструмента и разных принадлежностей для взрывания карабин с запасом патронов да гранаты. А на саперную роту положены еще и пулеметы. При случае мы и из артиллерийского орудия можем бабахнуть. Где надо, прорвемся с боем, а придется занять оборону, окопаемся и станем насмерть.

Говоря это, старший сержант кладет на деревянную подкладку бикфордов шнур и аккуратно, наискосок, как колбасу, отрезает от него небольшой кусок. Потом вынимает из коробки капсюль-детонатор и легонько постукивает концом его гильзы о ноготь большого пальца. Второй конец шнура, отрезанного уже под прямым углом, осторожно вводит в латунную гильзу капсюля.

— Операция эта хоть и не очень сложная, — объясняет он Дмитрию, — но может стоить нескольких пальцев на руках. Для этого достаточно лишь нажать на шнур чуть посильнее или слегка покрутить его в гильзе капсюля. Азид свинца или гремучая ртуть его начинки сразу же воспламенится. И — будь здоров Иван Петров! А названия нашей взрывчатки как тебе нравятся? «Азид свинца», «гремучая ртуть» — это ведь и звучит грозно, предостерегающе! А ТНРС знаешь, что такое? Тринитрорезорцинат свинца. С непривычки и не выговоришь, наверно. Но есть еще и похлеще, так что мы, саперы, в общем-то, еще и химики.

Закончив операцию с бикфордовым шнуром, старший сержант протягивает его Дмитрию Щедрову, поясняя:

— Это у нас зажигательной трубкой называется. С ее помощью подрываем мы различные заряды. Способ этот именуется огневым. Попробуй-ка теперь сделать такую трубку сам.

Дмитрий почти без единой ошибки проделывает все, что только что показал ему Кручина. Старший сержант удовлетворенно восклицает:

— Ты смотри какой толковый! Форменный вундеркинд! Будет из тебя, парень, хороший сапер. Ну а теперь пошли дальше. Времени у нас в обрез, потому я тебе только самое главное…

Но времени в их распоряжении еще меньше, чем предполагает старший сержант Кручина. Немцы снова прорывают фронт, и Вязы оказываются в центре полукольца, которое вот-вот замкнется.

Фашисты рвутся к Москве и Ленинграду, не считаясь с потерями. Война кажется им уже выигранной. Гитлер ведь еще в начале июля заявил: «Я все время стараюсь поставить себя в положение противника. Практически он войну уже проиграл…»

…На третий день после того, как партизанский отряд майора милиции Щедрова стал изучать подрывное дело, офицер разведотдела армии привез ему приказ о переходе линии фронта. Армейские разведчики познакомили его с расположением немецких частей. Им удалось установить, что на реке Студеной занимает оборону только один пехотный полк противника. К тому же основные его подразделения размещены в населенных пунктах, а в траншеях всего несколько рот.

Переодевшись в гражданскую одежду и получив оружие, отряд Щедрова поздно вечером направляется к переднему краю фронта. Прощаясь с Михаилом Мироновичем, капитан Сазонов сообщил ему, что старший сержант Кручина назначен инструктором в его отряд.

— За это большое спасибо! — крепко жмет руку капитану Щедров. — А со взрывчаткой и минами как же?

— Перебираться с таким грузом через линию фронта будет вам нелегко. Получите все это в местном партизанском отряде «Гитлер капут!». Командир его, товарищ Голова, получил уже все необходимые указания. Дайте карту, я покажу вам, где базируется его отряд.

6

Хотя Вернер фон Гроссе всего лишь полковник, с его мнением считаются не только начальник транспортной службы вермахта генерал Герке, но и сам оберквартирмейстер и постоянный заместитель начальника генерального штаба генерал-майор Паулюс. Гроссе действительно крупный знаток железнодорожного транспорта и, что сейчас особенно важно, советского транспорта. Назначением военных комендантов железнодорожных станций оккупированной территории Советского Союза официально ведает один из помощников генерала Герке, но Гроссе не стоило большого труда устроить на эту должность своего зятя, подполковника Штралендорфа. Гроссе не знает, очень ли счастлива с ним дочь его Хильда, но сам он им доволен. Клаус Штралендорф настоящий немец и далеко пойдет.

Вот Клаус сидит сейчас перед ним и почтительно, как и подобает младшему по возрасту и чину, слушает его наставления.

— Войска генерала Гербердинга со дня на день завершат окружение русских в районе вот этой крупной станции и районного центра, — говорит полковник фон Гроссе, обводя на разостланной карте жирным кружком Чичково. — Тогда все эти станции, — смещает он карандаш слегка на запад, — окажутся у нас в тылу… Мы их теперь даже не бомбим, чтобы потом не восстанавливать. Самая крупная из них — Вязы. На ней находится хорошо оборудованное паровозное депо, почти не поврежденное нашей авиацией. Комендантом этой станции по моей протекции уже назначены вы, Клаус. Примите по этому случаю мои поздравления.

Штралендорф энергично вскакивает со своего места и браво щелкает каблуками. Полковник Гроссе крепко жмет ему руку.

— У вас, Клаус, уже есть достаточный опыт службы в военных комендатурах рейха, боюсь, однако, что его может оказаться недостаточно для работы на оккупированной территории, в условиях скрытого саботажа и дерзких диверсий. Русские еще в начале июля отдали приказ о развертывании там партизанской войны и организации большевистского подполья. Фюрер в связи с этим распорядился истреблять всех, кто будет хотя бы только заподозрен.

— Мне известно, что мы и без того истребляем всех, у кого обнаруживаем оружие, — замечает Штралендорф.

— Да, у нас всегда действует железный закон: «Никому не должно быть позволено, чтобы оружие носил кто-либо иной, кроме немцев». Но уничтожать русских нужно с толком, некоторые из них нам еще пригодятся. Фюрер считает, что народы Советской России имеют одно-единственное оправдание для своего существования — быть полезными для нас в экономическом отношении.

— И, видимо, лишь те из них, кто останется в живых, — уточняет Штралендорф.

— Кого мы оставим в живых, — поправляет его фон Гроссе. —А в живых мы оставим только тех, кто окажется пригодным для онемечивания.

— Скорее всего, это эстонцы, латыши и литовцы?

— Да, поскольку они обладают некоторыми признаками нордической расы и воспитывались в европейском духе. Если же быть более строгими к их расовой полноценности, то я бы исключил из этой группы литовцев. Все это я говорю вам к тому, мой дорогой Клаус, чтобы вы знали, на кого вам опираться. По уже имеющимся у меня данным, среди железнодорожников того участка, на котором вам придется работать, есть и латыши, и эстонцы. А в Вязах даже два немца. Я думаю, что на их помощь в работе и борьбе с русскими саботажниками и партизанами вы вполне можете рассчитывать. Как у вас обстоит дело с русским языком?

— Брал уроки у русского белогвардейского офицера, князя Долгорукова, выдающего себя за потомка основателя Москвы.

— И вы ему поверили? Да ведь почти все эти жалкие белогвардейцы выдают себя за русских князей, хотя на самом-то деле большинство из них — всего лишь мелкопоместные дворяне. — Пренебрежительно машет рукой фон Гроссе, очень кичащийся своим дворянским происхождением, тоже, кстати, не очень знатным. — Объясняться с русскими вы, значит, сможете и без переводчика?

— Думаю, что смогу.

— Ни в какие дискуссии с ними вступать вам не рекомендую. А с партизанами разговор должен быть совсем коротким — главным образом с помощью автоматной очереди. А вот она может быть и длинной, — раскатисто хохочет полковник. — Да, и учтите еще, что бороться с ними, и вообще с не очень покладистыми русскими любого возраста и пола, предписывается не только войскам СС и СД, но и всем нашим вооруженным силам. Я вам прочту сейчас шестой пункт из директивы номер тридцать три, подписанной начальником штаба верховного главнокомандования генерал-фельдмаршалом Кейтелем.

Фон Гроссе достает из кармана записную книжку и, полистав ее, читает:

— «Войск, выделенных для несения службы в занятых восточных областях, хватит для выполнения задач лишь в том случае, если всякое сопротивление будет ликвидироваться не путем судебного наказания виновных, а распространением со стороны оккупационных властей такого страха и ужаса, который отобьет у населения всякое желание противодействовать».

Закрыв записную книжку, полковник спрашивает:

— Теперь вам все ясно?

— Да уж яснее ясного!

— И вообще, мой дорогой, не стесняйтесь в средствах, действуйте смело и решительно. Диктуйте, навязывайте свою волю везде, где только представится возможность. Берите пример с нашего фюрера. Мне рассказывал один из наших высокопоставленных генералов о его выступлении на совещании руководителей вермахта двадцать третьего ноября 1939 года. Фюрер так прямо им и заявил, что он незаменим. «Ни одна личность, — сказал он, — не смогла бы меня заменить… Я убежден в силе моего разума и в своей решимости… Судьба рейха зависит лишь от меня».

Пристально посмотрев в глаза своего зятя, фон Гроссе настороженно спрашивает:

— Может быть, вам кажется, что фюрер…

— Нет, мне ничего не кажется! Для меня эти слова — лишь бесспорное свидетельство сильной личности, которая, не дрогнув и ни перед чем не останавливаясь, приведет нас к победе над любым врагом.

— Ну, все, мой мальчик, теперь я за тебя спокоен! В твоих личных победах я тоже уверен.

7

В годы Гражданской войны Михаил Миронович Щедров сражался в местных лесах с бандитами, потом работал начальником милиции в разных районах области. Казалось, все ему тут должно быть знакомо, однако, осматривая местность в бинокль, он не узнает ни пологого берега по ту сторону Студеной, ни давно не кошенного луга, за которым пестрят стволы молодых березок, хорошо заметных на темном фоне уходящего за горизонт леса. А ведь несколько лет назад он часто бывал тут, удил рыбу, купался в прохладной, даже в самую жаркую пору лета, реке.

— Вот ведь какая петрушка, Илья Ильич, — усмехаясь, говорит он своему заместителю, бывшему диспетчеру станции Вязы, старому коммунисту Долину. — Будто и не бывал я тут никогда. Вон как сказывается на психике присутствие врага. Все чужим кажется, незнакомым. А ведь километрах в трех от реки село, в котором я когда-то отпуск проводил. Жив ли хозяин той хаты, в которой я квартировал? Ему сейчас около семидесяти должно быть…

— А лес тут густой? — спрашивает Долин.

— Не очень. Это кажется только, что он сплошной стеной. Здесь вообще не столько лес, сколько перелески. Настоящие-то леса юго-западнее. Там чащобы с такими дебрями, что без топора и не пробраться в их глубь.

— Вот бы и нам туда для начала, пока не оглядимся…

— Нам, Илья Ильич, от железной дороги нельзя удаляться. Как только взорвутся мины, которые мы заложили на участке Вязы — Мальцево, надо, не давая гитлеровцам передышки, закладывать новые.

— А эти когда должны сработать?

— Как только фашисты двинут первый свой эшелон из Вяз на восток.

— Так это когда еще будет!..

— К сожалению, довольно скоро. Оборонять станцию наши не станут. Она, по сути дела, уже в немецком тылу, внутри мешка, который вот-вот гитлеровцы завяжут на участке Мальцево — Чичково. Нашим успеть бы только вывести свои войска. Ну а нам нужно поскорее перебраться через Студеную и подготовиться к рельсовой войне. Сегодня ночью пошлю разведку на ту сторону. Надо бы самому, потому как места эти мне лучше других известны, да командиру, как говорится, не положено…

— Ну, это уж само собой, Михаил Миронович. Может быть, сержанта Кручину тогда?

— А если с ним случится что-нибудь? Нет, сапером нельзя рисковать. В той работе, которая нам предстоит, без него не обойтись. Пошлем лучше капитана Арефьева. Он был у меня в отделе отличным оперативником. Самых опасных преступников выслеживал. Думаю, справится с задачей.

Капитан Арефьев уходит в разведку поздним вечером. Щедров провожает его до берега реки. Дает последние советы, крепко жмет руку. А потом прислушивается тревожно: не выдаст ли себя капитан всплеском воды, переплывая Студеную?

Все тихо, однако. Не слышно ничего и на противоположном берегу. Но вот взвивается в небо ракета, освещая реку, луг и темную стену леса. Если бы вспыхнула на минуту раньше, не успел бы, наверно, капитан доплыть до той стороны. Река, правда, не широка, но ведь и плыть пришлось медленно. Теперь он лежит где-то там на траве, вдавливая свое тело в землю…

Лишь спустя полчаса Михаил Миронович вздыхает облегченно: надо полагать, Арефьев уже в лесу.

— А когда же он теперь назад? — шепотом спрашивает Щедрова Дмитрий.

— Если удастся, к утру. В крайнем случае — завтра ночью.

— А немцы за это время не начнут наступление на этом участке?

— Не похоже. По данным нашей разведки, тут у них незначительные силы. Да и ни к чему им тут наступать. Гораздо выгоднее сковать здесь наши части, пока не завершится предпринятое их командованием окружение советских войск.

— А им это удастся?

— Не думаю, чтобы полностью удалось. Судя по всему, мы ведем сейчас бои только северо-западнее и юго-западнее Чичкова, чтобы не дать фашистским танковым клиньям сомкнуться. А остальные войска спешно выводятся из этого котла. Сегодня ночью должны уйти и те, кто занимает оборону на восточном берегу Студеной.

— И мы останемся тут одни?..

— В том случае, если Арефьев не вернется. А если успеет до рассвета, и обстановка будет благоприятной, уйдем к гитлеровцам в тыл.

Арефьев возвращается в четвертом часу ночи. Щедров велит ему немедленно снять мокрую одежду. Переодеваясь в сухое, капитан торопливо докладывает:

— У них там на самой опушке леса не сплошные траншеи, а довольно глубокие окопы, каждый примерно на отделение. И похоже, что не во всех солдаты. Зато километрах в трех от реки, в селе Желуди, наверное, целый гарнизон. Я там на парня одного наткнулся. Мальчишка еще совсем. «Чего, — говорю, — ты тут ночью делаешь?» — «Запоздал вернуться засветло, — отвечает, — теперь утра надо ждать, а то они меня мигом пристрелят и разбираться даже не станут, кто и откуда». Ну, в общем, парень мне понравился, и я его кое о чем расспросил. По его словам, в Желудях роты три. В основном пехота. Окопы у них только на опушке леса. Сколько в них солдат, парень не знает, но, по его наблюдениям, немного. Он видел по утрам, что с ночного дежурства возвращались лишь небольшие группы. А в хатах они спят в хозяйских постелях, как у себя дома, раздеваясь на ночь чуть ли не донага. Видно, чувствуют себя в полной безопасности.

— А кто парень такой, не расспросил?

— Говорит, что в седьмом классе учился, а теперь коров пасет. Отец со старшим братом в армии, а он тут с бабушкой и матерью.

— А о том, кто ты такой, не интересовался?

— «Вы, говорит, партизан небось. Мне ребята рассказывали, будто неподалеку партизанский отряд тут где-то. Я бы, говорит, и сам к ним подался, да маму с бабушкой жалко. Убьют они их, если узнают, что я ушел к партизанам…» Говорил он мне это очень искренне, похоже, что не врал. Я даже думаю, что если мы сейчас решим идти в немецкий тыл, то он самыми безопасными тропами вглубь леса выведет.

— Вы что, договорились, что ли, с ним об этом?

— На это я не решился, Михаил Миронович. Но он сам мне сказал, что если чем-нибудь помочь сможет, то готов. А я ему попытался втолковать, что за партизана он меня зря принял. Шел, мол, из Макеевки в Дедки, хотел путь сократить, да вот с дороги сбился. Парень, однако, не очень мне поверил. «В общем, — говорит, — если понадоблюсь, то вот под этой елочкой меня найдете. Я тут на хвое попробую вздремнуть до утра». На этом мы и расстались.

— Ну что будем предпринимать, Илья Ильич? — обращается Щедров к своему помощнику. — Каково твое мнение?

— До рассвета более двух часов, успеем, значит, не только через реку перебраться, но и вглубь леса проникнуть. А что касается услуг того парня, то я бы от них воздержался.

— Не ожидал я от тебя такой недоверчивости, — удивленно произносит Щедров. — Что же, по-твоему, паренек этот на службе у них?

— Этого я не думаю. Но ведь могут они потом в чем-то его заподозрить и допросить с пристрастием…

— А вот в этом ты прав. Не будем, значит, и парня подводить, и секрет своего прихода раскрывать. Да и помощь его нам ни к чему. Я и сам эти места знаю. Готовь тогда отряд к форсированию Студеной. Минут через пять немцы снова осветительную ракету запустят, и как только она потухнет — сразу все в реку!

8

Михаил Миронович Щедров благополучно, нигде не наткнувшись на немцев, приводит свой отряд в лесную чащу и, как только начинает рассветать, располагает на отдых, выставив часовых. А сам со старшим сержантом Кручиной отправляется в разведку.

— Нам нужно поближе к железной дороге, — говорит он саперу. — Но так, однако, чтобы обезопасить себя от внезапного визита фашистских карателей или полицаев. Километрах, стало быть, в пяти от Калинки. И не менее трех вглубь леса.

— Внезапности вы не бойтесь, товарищ командир. У саперов на этот счет достаточно всяких хитростей. Вокруг лагеря завалы организуем, ловушки и прочие сюрпризы. А мины получим — заминируем все вокруг.

— Мины нам должны доставить местные партизаны, но лишь для подрыва мостов и рельсов на железной дороге.

— Ну это уж само собой. Для личных нужд мы у немцев займем, — беспечно машет рукой старший сержант. — А без мин не будет нам безопасной жизни. Они вернее любого замка. Не только не пропустят, но и сигнал подадут о непрошеных гостях…

А Дмитрий в это время лежит без сна на охапке сухого хвороста и невесело размышляет о своей судьбе. Он жалеет, что ушел в партизаны, а не в армию. Чем он тут может быть полезен? Что умеет?..

Вот сапер Кручина… Этого тут никем не заменишь. Он мастер на все руки. Кручина, правда, обещал обучить и его, но что-то не по душе Дмитрию его мины. Злые, холодные куски металла, оживающие лишь на короткое мгновение, чтобы убить кого-нибудь. Это тебе не труженики-паровозы, полные тепла и жизни. У каждого свой характер и даже темперамент. А саперные мины, хоть и разных конструкций, но вроде бы все на одно лицо. В каждой капсюль да взрывчатка. Взрыватели с их пружинками кажутся ему третьестепенными деталями. Ну а сама взрывчатка — это уж сплошная химия, и не по его, Дмитрия, специальности. Его специальность слесаря высокого класса, мастера по изготовлению тонких, хитроумных приборов и механизмов, — едва ли найдет тут применение. А раз так, то какая от него, Дмитрия, польза партизанскому отряду?

Совсем другое дело — радист Алексей Аистов. Он уже настроил свою рацию и попискивает телеграфным ключом, вызывая на связь радиста партизанского отряда «Гитлер капут!».

Аистов почти ровесник Дмитрию, всего на год старше, и они быстро подружились.

— Ну что, Леша, отзывается кто-нибудь? — любопытствует Дмитрий, подходя к радисту.

— Не так-то просто связаться с ними в первый раз, — не очень охотно бурчит Аистов. — Что еще за радист у них? Мало ли какие бывают…

«Вот бы и меня радистом, — невольно вздыхает Дмитрий. — Тут техника посерьезнее взрывной…»

— А ты бы смог радиста из меня подготовить? — спрашивает он Аистова.

— В два счета!

— То есть как это — в два счета? Так уж все просто?

— Как самостоятельно рацию ремонтировать этому сразу не научишь, а вот как принимать и передавать…

— Ну, знаешь ли, это несерьезно! Я привык досконально знать то, над чем работаю.

— Тогда тебе в техникум связи надо.

— Лучше уж в институт, — усмехнулся Дмитрий.

— Вы чего там шушукаетесь, ребята? — ворчит на них дежурный по отряду. — Спать ведь мешаете. А ну, Дмитрий, живо на свое место!

…Щедров с Кручиной возвращаются из разведки спустя два часа. К этому времени радисту Аистову удается, наконец, связаться с командиром партизанского отряда «Гитлер капут!».

— Будете с ним разговаривать, товарищ командир? — спрашивает Аистов Щедрова. — Учтите только, что связь на ключе, без микрофона.

— Передай, что я хотел бы с ним встретиться, — приказывает Михаил Миронович.

Торопливо постучав ключом, Аистов переключает рацию на прием и, прислушиваясь к попискиванию морзянки, медленно переводит:

— «Не возражаю. Дайте ваши координаты по закодированной карте».

— Илья Ильич! — подзывает Щедров своего помощника. — Удалось тебе определить, где мы находимся?

— Все сделано, товарищ командир, — отзывается Долин, протягивая радисту бумагу с координатами. — Передавайте, Аистов.

Радист вопросительно смотрит на Щедрова.

— У них какой позывной? — спрашивает Аистова Михаил Миронович.

— «Сова», товарищ командир.

— Передай «Сове» наши координаты и еще раз повтори, что я прошу назначить встречу как можно скорее.

«Сова» отзывается без промедлений. Она назначает встречу на завтра, в десять ноль-ноль.

— Это, пожалуй, даже к лучшему, — замечает Щедров. — Успеем к тому времени устроиться тут получше и примем его как следует. Знаешь, кстати, как фамилия командира партизанского отряда «Гитлер капут!»? — обращается Михаил Миронович к Долину. — Голова. Микола Васильевич Голова. Звучит внушительно. Посмотрим, однако, голова ли он на самом-то деле.

…Весь этот день Щедров с Кручиной заняты разбивкой лагеря, сооружением шалашей и землянок, а Дмитрий проводит время у рации Алексея Аистова. Он и прежде имел достаточное представление об основных принципах радиотехники, но, наблюдая теперь за работой Алексея, проникается все большим уважением к его аппаратуре. Конструкция рации сложна, конечно, но быть того не может, чтобы он, Дмитрий, ее не освоил. И не только эксплуатацию, но и ремонт. Не привык он пользоваться чем-нибудь, не имея возможности самостоятельно исправить в случае поломки. Надо только покопаться в ее потрохах, и все станет понятным.

— Ты бы пошарил по эфиру, — советует он Аистову. — Интересно ведь, что там в мире.

— Шарил уж, — хмуро отзывается Алексей. — Треплются немцы, будто Вязы взяли…

— Почему же треплются, вполне возможно, если только их танковые клещи сомкнулись в районе Чичкова.

— И откуда у тебя такие познания в области военной тактики и стратегии? — усмехается Аистов. — «Танковые клещи» и прочая терминология…

— Подумаешь, хитрости какие! Кто же этого теперь не знает? Газеты ведь читаем… А что касается оперативной обстановки на нашем участке фронта, то мне дядя Миша…

— Все понятно тогда! Я и забыл, что Михаил Миронович твой дядя. Только ты не очень-то этим…

— А я «этим» и не думал даже… С чего ты взял? Да если бы я только… Знаешь, что бы он мне за это?

— Ну ладно, ладно! Чего расшумелся? Шуток, что ли, не понимаешь?..

— Таких не понимаю, — всё еще дуется Дмитрий. — Ну а с Чичковом как же? Взяли они станцию?

— Сообщают, что взяли сегодня утром.

— Тогда Вязы, Ниловка, Мальцево и Калиновка у них в тылу. Нужно командиру об этом доложить.

— Вот и доложи.

Дмитрий спешит к Щедрову и, найдя его, торопливо шепчет:

— Дядя Миша…

— Вот о чем давай с тобой договоримся, дорогой племянник, — строго останавливает его Михаил Миронович. — Я теперь для тебя не дядя, а товарищ командир. Как для всех.

— Слушаюсь, товарищ командир! — сразу же вытягивается по стойке «смирно» Дмитрий. — Я вот вам о чем хочу доложить: немцы сообщают, будто сомкнули они свои клещи…

— В районе Чичкова? Ну, этого следовало ожидать. Только не думал я, что так скоро… Нелегко, значит, приходится нашей армии. Надо бы нам поскорее хоть чем-нибудь ей помочь.

— А мне что же делать?

— С тобой Кручина займется.

— А может быть, радиста Аистова попросить, чтобы он меня…

— Нет, Дмитрий. Нам сейчас всего более подрывники нужны.

— Ясно, товарищ командир!

9

Перед назначенным немецкой военной администрацией шефом паровозного депо станции Вязы Ашенбахом инженер Пауль Лейтнер стоит в непривычной для него позе — руки по швам.

— Так-с, так-с… — медленно цедит сквозь зубы небольшой, толстенький, лысоватый Ашенбах. — Вы, значит, готовы служить немецкому командованию так же добросовестно, как до этого служили советской власти и ее военному командованию?

— Разве я сказал, что «так же»? — удивляется Лейтнер. — Я этого не говорил, господин шеф. Я сказал…

— Да, вы этого не говорили, но таковы уж все так называемые добропорядочные немцы. А теперь вы точно так же добросовестно будете, значит, служить нашему фюреру? Правильно я вас понял, господин Лейтнер? А, не совсем! Ну, извините тогда. Вы, может быть, занимались вредительством, выводили советские паровозы из строя? Тоже нет? Работали, как все? Спасибо вам и за то, что не приписываете себе никаких подвигов во имя великой Германии. А не поручили ли вам советские власти какого-нибудь задания, раз вы так преданно им служили?

— Поручили, господин шеф.

— О, вы, я вижу, очень откровенный человек! Более того, наглый человек! Что же они вам поручили, если это не секрет?

— Это очень большой секрет, господин шеф. Он может стоить мне жизни, но я все же считаю своим долгом сообщить его вам.

— Ну-с, выкладывайте его тогда поскорее, да только имейте в виду, что мы все это тщательно проверим, и если…

— Можете не сомневаться, господин шеф, все это, к сожалению, подтвердится.

— Да что же именно, черт побери? — начинает терять терпение Ашенбах.

— А то, что перед оставлением станции Вязы советское командование заминировало тут все наиболее важные участки.

Ашенбах заметно бледнеет. На лице его нет уже прежнего высокомерия, а в голосе насмешливых интонации.

— И это точно?..

— Такими вещами не шутят, господин шеф. Заложены мины замедленного действия.

— Значит, они могут в любую минуту…

— Не сию минуту, пожалуй, но и такое не исключено.

— А вы разве не знаете, когда именно?

— Этого я не знаю, господин шеф.

— Так, может быть…

— Нет, господин шеф, они, к сожалению, поставлены — это уж абсолютно точно. Вот схема станции и депо. По приказу советского военного командования я пометил крестиками самые важные ее участки. Их и заминировали советские саперы.

Несколько минут Ашенбах разглядывает разостланную на его столе схему. Потом поднимает строгие глаза на Лейтнера.

— А почему вы сообщаете мне об этом только сейчас, а не вчера, когда наши войска вошли в Вязы?

— Вчера, господин шеф, вас здесь еще не было, и мне пришлось доложить о минировании станции военному коменданту, господину Штралендорфу.

Ашенбах тотчас же снимает трубку с телефонного аппарата. Почтительно произносит:

— Господин Штралендорф? Извините, это опять я, Ашенбах. У меня сейчас инженер Лейтнер, который служил… Ах, вы его уже знаете! Ну так вот, он уверяет, будто бы… И это тоже вам известно? Все, значит, так и есть?.. Понимаю, понимаю… Конечно, тут нужен опытный инженерный офицер. Рядовым саперам я бы тоже этого не доверил. Одно неточное движение — и… Нет-нет, за себя лично я нисколько не боюсь! Но ведь на станции уже стоят наши эшелоны. А в депо… Да вы и сами всё это понимаете. Надо бы срочно вызвать… Ах, уже вызвали! Ну, тогда я спокоен. Спасибо за информацию, господин Штралендорф. Что?.. Лейтнера нужно поблагодарить? Ну, это само собой…

Положив трубку, Ашенбах поворачивается к Лейтнеру:

— Я благодарю вас, господин Лейтнер, за ваш патриотический поступок.

— Я только выполнил свой долг, господин шеф. А мины, значит, еще не обезврежены?

— Ждут опытного инженерного офицера. Он уже выехал. Не будет ли это, однако, слишком поздно? Заминирован, наверное, и вокзал? Следовательно, и примыкающие к нему контора депо, и мой кабинет…

— Я не пометил их на схеме, но такое решение они могли принять сами. Поэтому не исключено, что вокзал вместе с деповской конторой и вашим кабинетом тоже взлетят на воздух, если с разминированием промедлят еще хоть одни сутки.

— А это не может случаться раньше?

— Не думаю. Устанавливать механизм замедления менее чем на трое суток не имело никакого смысла. Все это время станция могла бездействовать, а русским важно, чтобы взрыв причинил нам наибольший ущерб.

— Это естественно. Но, даже будучи установленными на трое суток, взрыватели могут сработать и раньше?

— Не исключено.

— Тогда, может быть, благоразумнее на это время…

— Я как раз хотел вам это посоветовать, господин шеф. Если, конечно, у вас нет тут срочных дел…

— Во всяком случае, до завтрашнего утра ничего такого не предвидится. Вы тоже можете быть пока свободны. А завтра ровно в девять утра я жду вас в моем кабинете.

— Слушаюсь, господин шеф! И, если не возражаете, помогу саперам произвести разминирование. Я проработал на этой станции много лет, и мне тут все хорошо знакомо.

— Вам будет благодарно за это наше военное командование! — с чувством произносит Ашенбах. — Осмотрите тогда повнимательнее помещение вокзала и контору паровозного депо.

10

В девять ноль-ноль в условленный день Щедров, Долин и капитан Арефьев с нетерпением поглядывают на часы. Минутная стрелка отсчитывает еще десять, а затем и пятнадцать минут, а командира партизанского отряда «Гитлер капут!» все нет.

— Да-а, — укоризненно покачивает головой Михаил Миронович, — пунктуальностью товарищ Голова не отличается. Не заблудился же он в местных лесах, знакомых ему, наверное, с самого детства?

А еще через десять минут Щедров приказывает:

— Включи рацию, Алексей, и вызывай «Сову».

— У меня с ней сеанс только в десять. Вряд ли она сейчас на приеме…

— А ты попробуй. Может, они сами нас вызывают.

Радист быстро настраивается на волну «Совы» и напряженно прислушивается. Командир прав: радист партизанского отряда «Гитлер капут!», видимо, давно уже в эфире. Аистов отчетливо слышит его позывные.

— «Сова», «Сова»… — переключив рацию с приема на передачу, торопливо выстукивает он телеграфным ключом. — Я слышу вас. Перехожу на прием.

То короткие, то длинные звуки морзянки следуют с такой поспешностью, что Михаил Миронович начинает опасаться, успевает ли Аистов запомнить их и понять передаваемый текст.

— Ну что у них там? — нетерпеливо спрашивает он, как только Аистов выключает рацию.

— Сообщают, что встреча откладывается еще на сутки. Причина будет объяснена при встрече.

— Да что они, не понимают разве, как дорог нам не только каждый день, но и каждый час! — возмущается Щедров. — Товарищ Кручина! — зовет он старшего сержанта. — Много ли у нас мин?

— Только для учебной цели, товарищ командир, — отзывается сапер. — По одному-два экземпляра каждой системы. Разрешите начать занятия?

— Займись пообстоятельнее пока с Дмитрием. Объясни ему устройство не только фабричных, но и самодельных мин. Похоже, что с доставкой нам подрывных средств что-то осложнилось. Нужно, значит, самим как-то изворачиваться…

— Все ясно, товарищ командир! — браво щелкает каблуками Кручина. — Саперы всегда надеются главным образом на свою смекалку и потому находят выход из любого безвыходного положения.

Ему не приходится искать Дмитрия — он почти весь день тут, возле радиста.

— Слышал, что командир приказал? — спрашивает его Кручина. — Ну, тогда помоги мне перетащить мое хозяйство вон на ту поляну.

Пока они переносят вещевые мешки с минами и коробку с капсюлями-детонаторами, старший сержант поучает Дмитрия:

— Как устроены мины, я тебе уже объяснял, будем считать это пройденным этапом. Теперь нужно научиться их обнаруживать и обезвреживать. Хотя нам придется тут главным образом устанавливать их и подрывать, обнаруживать и обезвреживать, однако, тоже надо уметь. Мало ли в какие переплеты будем попадать. А обезвреживать не так-то просто. Зарытая в землю мина, она как затаившийся хищник. Чуть зазевался, сделал не то движение и будь здоров! Вернее, наоборот, — прощай здоровье, а может быть, и сама жизнь. Я вчера замаскировал тут несколько штук. Давай теперь попробуем найти их и обезвредить.

Он выводит Дмитрия на середину поляны и ложится вместе с ним на землю.

— О том, как искать мину миноискателем, я потом тебе объясню. Нет его у нас пока. Да им и не всегда можно пользоваться. У сапера и без того глаз должен быть хорошо наметанным. Вчера только я эти мины поставил, а уж дерн над ними не совсем тот. Ну-ка, присмотрись повнимательнее к полянке. Замечаешь что-нибудь?

— Вроде трава всюду одинаковая…

— В том-то и дело, что только «вроде», а на самом деле нет. Смотри, вот тут и вон там пожелтела слегка и пожухла. Значит, тут швы лунки, в которой затаилась мина. Осторожно засовываем туда пальцы и приподнимаем дерн. Это, друже, как в хирургии. Сверху кожа и жировой покров, а под ним живой орган. Полагаю, что главным образом сердце. Чуть не там или не так нажал — и все!.. Твое тоже перестанет биться.

Объясняя это, Кручина проделывал пока все сам, а Дмитрий лишь внимательно следил за его ловкими, осторожными движениями.

— Ну и, само собой, руки у сапера должны быть чувствительными, как у хирурга. В основном нам перед передним краем обороны противника приходится их минные поля «оперировать», и потому почти всегда ночью. Глазами, следовательно, ничего не увидишь, вся надежда на руки. Я и сейчас, обрати внимание, делаю все не глядя.

Он действительно смотрит не на свои руки, а на Дмитрия, присевшего перед ним на корточки.

— Ну вот, дерн снят наконец. Пощупаем теперь, что под ним. Тут сразу же рука моя натыкается на пробку взрывателя. В противотанковой мине он не опасен. Чтобы сработала его боевая пружина, нужен вес около ста килограммов. Ее надо осторожненько вывинтить. Да и то если мина Т-42, как вот эта, а не Т-55 или дисковая. С ними посложнее. А теперь мы, не сдвигая мины и не нажимая на головку взрывателя, просунем три пальца в окно нажимной крышки и извлечем взрыватель из стакана, приваренного к корпусу мины. На вот, возьми его, — протягивает Кручина Дмитрию цилиндрик взрывателя. — В нем капсюль-воспламенитель с капсюлем-детонатором. Их надо разъединить. Это ты сделай сам, а я тем временем поставлю пробку на место.

— И все? — не то с разочарованием, не то со вздохом облегчения произносит Дмитрий, которому кажется, что старший сержант слишком детально, как маленькому, объясняет ему не такое уж хитрое дело.

— Было бы все, если бы оказался здесь всего один взрыватель, который мы только что вывинтили, — тем же спокойным голосом продолжает Кручина. — А тут еще два боковых и один донный натяжного действия. Я сейчас разгребу грунт, а ты посмотри, как они прикрепляются к вбитым в землю колышкам. Но и это не все. Иногда мины спариваются. Тогда штоки их взрывателей соединяются между собой проволокой, и если вовремя этого не заметить, то при извлечении одной из мин взрываются обе. Существует много и других хитростей, но о них в другой раз. А теперь попробуй-ка обезвредить вторую мину сам. И не падай духом, если с первого раза не получится. Нутро этой мины я хоть и выпотрошил, вынул из нее всю взрывчатку, но ты приучайся к мысли, будто мина боевая — и чуть что…

— Понятно, товарищ старший сержант! — нетерпеливо перебивает его Дмитрий.

Он ложится на поросшую травой землю, широко раздвинув ноги, как делал это Кручина, и, очень точно повторяя его движения, осторожно снимает дерн. А затем без единой ошибки проделывает и все остальное, «анатомируя» противотанковую мину почти за то же время, что и старший сержант.

— Молодец! — хвалит его немного удивленный Кручина. — Не ожидал, что ты это с первого же раза…

— Да ведь он слесарь-лекальщик, — раздается вдруг голос Щедрова-старшего, незаметно подошедшего к ним несколько минут назад и молча наблюдавшего за их работой. — А они мастера самого высокого класса. Изготовить тончайший измерительный инструмент и вообще любой хитроумный механизм — для них обычное дело. Так что ты его, товарищ Кручина, не разминированию учи, а объясни устройство взрывателей и замыкателей: они нам скоро очень пригодятся. Расскажи о механизмах мин замедленного действия, поездных мин и мин-сюрпризов. Очень может быть, что нам их самим придется сооружать. А такой мастер, как Дмитрий…

— Ну что вы так меня расхваливаете, товарищ командир? — смущенно перебивает Щедрова Дмитрий. — Если надо, сделаем, конечно, любой механизм, было бы из чего.

— Так и я в этом не сомневаюсь, — энергично кивает головой Кручина. — Однако Дмитрию нельзя быть узким специалистом. Настоящий сапер — всегда универсал…

— Тоже верно, — соглашается Щедров-старший. — Только этим ты займешься с ним все-таки в другой раз, а сейчас познакомь его с взрывателями нашими и немецкими.

— Слушаюсь, товарищ командир!

11

Военный комендант станции Вязы Клаус Штралендорф хмуро смотрит на съежившегося под его взглядом Фердинанда Вольфа.

— Ну что вы так поносите нашего соотечественника Лейтнера, Вольф? — раздраженно спрашивает он. — Вы ведь тоже служили у русских. И не столько служили, сколько выслуживались. В комсомол, а потом и в партию вступили.

— Я ведь думал…

— А вам поручал разве кто-нибудь вступать в эти организации?

— Я сам решил, что это…

— Опять сам! Настоящий немец никогда не должен забывать, что на все должен быть приказ вышестоящих. Это у вас, Вольф, от русских коммунистов такая самостоятельность. И это мне не очень нравится. А немецким языком вы могли бы владеть гораздо лучше. Стеснялись, наверно, а скорее всего, побаивались практиковаться. А вот Лейтнер не боялся. И потом, зачем вам понадобилось хорошую немецкую фамилию Вольф переделать на русскую Волков? Да и имя вместо Фердинанда какой то Федор.

— Так ведь они и Лейтнера называли Павлом Ивановичем…

— Вот именно: называли! По собственной инициативе переделали его в Павла Ивановича, а по документам он именовался Паулем Иоганновичем.

— Зато подавать ракетами сигналы нашим бомбардировщикам было доверено мне, а не Лейтнеру. И неизвестно еще, как бы он…

— Зато известно, что вы сами эти ракеты отнесли начальнику железнодорожной милиции.

— Так ведь я уже докладывал вам об этом, господин подполковник… Я вынужден был это сделать. Они заметили, как я…

— Э, бросьте! — обрывает его Штралендорф. — Просто вам показалось это со страху. Вы и мне-то рассказали все лишь потому, что опасались, как бы сам я не дознался об этом. А Лейтнера вы оставьте в покое. У нас нет пока оснований ни в чем его подозревать. Дайте ему спокойно работать. Любой специалист по железнодорожному транспорту нам сейчас очень дорог. Вы тоже нужны нам главным образом как железнодорожный техник и занимайтесь пока своим делом. А шпиков и информаторов нам и без вас хватает.

— Слушаюсь, господин подполковник!

— И вот еще что. Выбросьте вы из головы, что мы вас сделаем помощником шефа паровозного депо. На эту должность уже назначен инженер Лейтнер, а вы будете ведать паровозными бригадами. Постарайтесь как-нибудь расположить их к себе. Скажите, что вы вынуждены служить Германии, напомните, им, что вы кандидат в члены большевистской партии и что, когда надо будет… Да что мне учить вас этому! Вы лучше меня знаете, как втереться в доверие. Желаю вам успеха, господин Вольф!

— Спасибо, господин подполковник. Буду стараться…

«Легко сказать: буду стараться, — угрюмо думает Вольф по дороге в депо. — Все они саботажники, особенно машинисты. Партийных, правда, нет никого: они либо в армию ушли, либо эвакуировались. Кое-кто подался, наверное, в партизаны. Но на оставшихся тоже нельзя положиться. Разве только на Сидорчука да на Птаху? Так ведь они пропойцы, им все равно какая власть. Всех бы их в концлагерь!.. Но, с другой стороны, прав, конечно, Штралендорф — специалистов-железнодорожников явно не хватает. Все немецкие транспортные части у переднего края линии фронта, а тут без местных железнодорожников не обойтись…»

Задумавшись, Вольф чуть не столкнулся со старым машинистом Кузьминым.

— Здравствуйте, господин Вольф! — приподнимает тот замусоленную форменную фуражку и слегка кланяется.

— Почему Вольф, товарищ Кузьмин? Я ведь Волков.

— Слышал, как вы новому начальству представлялись. А меня товарищем вам тоже не следует называть, господин Вольф. За «товарища» нынче сами знаете как можно пострадать.

«Хитрит старик, — недоверчиво думает Вольф, двусмысленно говорит…»

— Это верно, Кузьмин, — со вздохом произносит он вслух. За столь привычное слово «товарищ» теперь дорого можно поплатиться. Да и вообще за всё… Попробуй только поработай спустя рукава — сразу же к стенке, или в лучшем случае, в концлагерь.

— Известное дело!

— А раньше тебя и партком уговаривал, и местком, а тех, кто помоложе, еще и комсомольский комитет. И ведь не очень мы это ценили.

— Ну, это смотря кто, — невольно вырывается у Кузьмина, и он торопливо прощается с Вольфом: — Будьте здоровы, господин Вольф, мне пора!

«К стенке бы этого старика! — негодует Вольф. — Без всякого на виселицу! Как ни туго с железнодорожниками, а для порядка я бы на месте военного коменданта расстрелял тут нескольких…»

Раздумывая над тем, на кого из машинистов можно было бы положиться, Вольф вспоминает Мышкина. Он хоть совсем еще молодой, но вечно чем-нибудь недовольный. Его и в месткоме прорабатывали, и начальник депо несколько раз вызывал. Грозились даже уволить.

— Может, ты советской властью не очень доволен? — спросил его как-то дежурный по депо.

— А чего мне быть ею довольным? — зло отозвался Мышкин. — Что она, обласкала разве меня больше других? Я на нее сам знаешь как вкалываю, а она с меня то на заем, то…

— Ты брось эти антисоветские разговорчики! — повысил на него голос дежурный. — Вкалываешь ведь не бесплатно, а на заем все мы подписываемся, не ты один.

— Ну, чего вы так на него? — спросил потом дежурного Вольф. — Он, конечно, не очень сознательный, но зачем же его против советской власти озлоблять?

— Да какое же он имеет право на свою власть озлобляться? — возмутился дежурный, сам в прошлом машинист. Она его вырастила, обучила, в тридцать лет права машиниста дала, а он… Нет уж, вы, товарищ Волков, таких шкурников не защищайте. Такие за деньги любой власти будут служить.

«Мышкин как раз то, что мне сейчас надо», — вспоминая этот разговор, все более утверждается в своем мнении Вольф. Он решительно направляется в депо.

— Слушайте, Евсеев, — обращается он к нарядчику паровозных бригад. — Где сейчас Мышкин?

— Только что тут болтался, господин Вольф.

«И этот тоже мне не доверяет, — отмечает про себя Вольф. — Я ведь их никого не называю «господин», а они меня… И уж узнали, что именуюсь я теперь не Волковым, а Вольфом. Да, с ними будет нелегко… Попробую, однако, сначала добром».

— А вы не могли бы его разыскать?

— Пожалуйста, господин Вольф. Это мы мигом. Мышкин! — кричит он во все горло. — А ну, живо к господину Вольфу!

Мышкин, не торопясь, вразвалочку выходит из-за перегородки соседней секции веерного депо.

— Вы чего тут, Мышкин? — спрашивает его Вольф. — По какому делу?

— За ремонтом паровоза своего присматриваю.

— Большой ремонт?

— Да вроде все уже отремонтировано, а слесарная бригада все еще чего-то ковыряется…

— Ну, мы их поторопим, — обещает Вольф, кивком отзывая Мышкина в сторону, — Я могу дать вам возможность отличиться, — продолжает он, понизив голос. — В сторону фронта пойдет сегодня первый воинский эшелон, но немецкое командование опасается, что партизаны заминировали этот участок.

— Ни черта они еще не успели! — убежденно заявляет Мышкин. — Где-то там, в тылу, — да, а тут не могли они так скоро. Это сами же они слухи распускали, будто все вокруг заминировано. А когда? Дорогу на участке Калиновка — Чичково немцы внезапно перерезали. И сразу все до самых Вяз оказалось у них в тылу. Местное начальство едва само успело драпануть.

— Вот и я так думаю. В связи с этим у меня возникла мысль: не повести ли первый воинский эшелон вместо немецкого машиниста вам? А уж немецкое командование оценит это должным образом.

— Я готов, господин Вольф! — решительно произносит Мышкин. — Но и вы тоже свое слово сдержите. Доложите обо мне кому следует.

— Можете не сомневаться.

…Выслушав Вольфа, военный комендант станции Вязы недовольно морщится:

— Опять вы, Вольф, со своей инициативой…

— Так ведь для пользы дела, господин подполковник. Немецкому машинисту и профиль пути, и вообще все тут незнакомо. К тому же он подрывался уже на партизанских минах, и теперь они ему всюду будут мерещиться.

— А если они там на самом деле?

— Не могли партизаны успеть.,.

— А станцию как же успели?

— Так это не партизаны, а саперы. Да и то, видно, на скорую руку. Я разговаривал с офицером, который производил разминирование. Говорит, что взрыватели могли бы не сработать — неисправными оказались…

— Это я и без вас знаю.

— А когда им было путь минировать? Как только стало известно, что немецкие танковые клинья сомкнулись в районе Чичкова, тут такая паника поднялась!.. Да и Мышкин не сомневается, что никаких мин на всем этом участке нет. Он хороший машинист и приведет эшелон в Чичково быстрее, чем кто-либо иной. Груз ведь, как я понимаю, очень срочный…

— Более срочных грузов мне не приходилось еще отправлять, — энергично кивает головой подполковник Штралендорф.

— Тогда только на Мышкина вся надежда

— А достаточно ли он благонадежен?

— Вполне, господин комендант. Во всяком случае, я полагаюсь на него больше, чем на кого-нибудь другого. Правоверные советские коммунисты-железнодорожники еще до войны обвиняли его в антисоветских настроениях.

Штралендорф молчит некоторое время, взвешивая все сказанное Вольфом, и снова задает тот же вопрос

— Ну а если путь все-таки заминирован?

— Мышкин не первый год поезда водит. Профиль пути ему, как свои пять пальцев, знаком. Партизаны если и поставили мины, то на насыпи. А насыпь тут лишь в двух местах: на перегонах Ниловка — Мальцево да Калиновка — Чичково. Эти участки он на самой малой скорости проползет, так что даже если и…

— Вы же только что уверяли, что партизаны не успели еще ничего там поставить?

— Не могли они успеть, господин подполковник! Не очухались еще от столь молниеносно сомкнувшихся клиньев наших танковых дивизий. Девяносто девять и девять десятых процента за это.

— А вы представляете, чего нам с вами будет стоить эта одна десятая процента?

— Я понимаю, господин подполковник! Но если решаться, то надо немедля. Уже вечер, а опасные участки пути лучше бы засветло проскочить.

Глубоко вздохнув, подполковник Штралендорф решительным движением руки рассекает воздух:

— Рискнем!

Фердинанд Вольф просыпается во втором часу ночи от стука парабеллума в окно его квартиры, находящейся на первом этаже бывшего ведомственного дома железнодорожников. Он еще не знает, что случилось, но сердце его уже замирает от предчувствия беды.

— Кто там? — срывающимся голосом выкрикивает он.

— Вы еще спрашиваете, черт вас побери! — слышит он разъяренный голос подполковника Штралендорфа. — Откройте немедленно, или я сам вышибу дверь вашей вонючей берлоги!

Едва Вольф дрожащими руками поворачивает ключ, как Штралендорф с грохотом распахивает дверь и отбрасывает Фердинанда на диван.

— Ты что, заодно с ними, мерзавец? — вопит он, наводя на него парабеллум. — Подорвался ведь паровоз твоего Мышкина, и весь эшелон ушел под откос! Я сейчас без всякого суда расправлюсь с тобой, предатель!

— Ради бога, пощадите, господин подполковник! Стал бы я разве дожидаться тут этого известия? Роковая случайность… Мышкин за нее, наверное, поплатился…

— В том-то и дело, что его ни живого, ни мертвого нигде не могли найти. Скорее всего, спрыгнул с паровоза еще до того, как разогнал его до предела. Эшелон наскочил на мину с такой скоростью, что даже паровозный котел взорвался. Значит, не случайно затянул мерзавец Мышкин отправку эшелона дотемна.

— Не могу поверить. Он же был законченным антисоветчиком. Русские сами хотели его не только из депо уволить, но и…

— А ну, живо одевайся и придумывай правдоподобное объяснение этой катастрофе! — командует Штралендорф.

Он не находит нужным сообщить Вольфу об уже состоявшимся разговоре с начальником гестапо штурмбаннфюрером Хассельманом. И штурмбаннфюрер, и шеф депо были против замены немецкого машиниста русским, но Штралендорф, пользуясь властью старшего военного начальника на станции Вязы, настоял на этом.

Риск, конечно, был большой, но и награда была бы немалой, если бы эшелон пришел вовремя. Он знал это от тестя своего, фон Гроссе, с которым имел в тот день телефонный разговор. Полковник сам учил его смело брать инициативу в свои руки и дерзать. Вот пусть теперь и выручает из беды. У него всюду большие связи, в том числе и в гестапо.

Ну а этот болван Вольф, видимо, тут ни при чем. Тоже хотел, конечно, выслужиться. Нужно его как следует проучить, но спасти от гестапо. Нельзя терять такого преданного человека. Больше ведь и не на кого тут опереться. Какой бы он ни был, а все-таки чистокровный немец. Штралендорф лично проверил его документы.

12

Командир партизанского отряда «Гитлер капут!» Микола Голова является на встречу с Михаилом Мироновичем только на третий день. Он, оказывается, гораздо моложе, чем ожидал Щедров. Не старит его даже густая партизанская борода.

«Никак не больше тридцати», — решает Михаил Миронович. А Голове на самом деле уже около сорока. Но голос у него молодой, звонкий.

— Ну, будем знакомы, товарищ Щедров! — протягивает он руку Михаилу Мироновичу. — Извините, что так долго ждать заставил. Не хотелось с пустыми руками к вам идти. Да вот пришлось…

— Как это понимать? — настораживается Щедров, уже догадываясь, в чем дело.

— Без обещанных мин. Выследили нас полицаи, и немцы неожиданно нагрянули на лагерь. Едва успел людей унести, а склад с минами и взрывчаткой карателям достался. Понес наш отряд большие потери и в людях. Мы хотели поправить дело нападением на немецкий склад боеприпасов, среди которых была и взрывчатка, — переведя дух, продолжает Голова. — Но и тут нам не повезло. Пока изучали обстановку и подступы к этому складу, немцы погрузили его на машину и увезли в сторону фронта. Что теперь делать, сам не знаю…

Щедрову хочется сказать: «Чертовски подвели вы нас, товарищ Голова», — но вместо этого произносит успокаивающе:

— Что поделаешь, на войне как на войне, особенно на партизанской. Конечно, мины нам сейчас вот как нужны! — проводит он ладонью поперек горла. — Вчера пошел под откос первый фашистский эшелон. Подорвался на минах, установленных саперами на перегоне Вязы — Чичково перед отходом наших войск. Теперь бы снова заминировать этот участок. Не дать им возможности подбрасывать по железной дороге войска на Москву.

— А они разве уже близко от Москвы?

— Километрах в трехстах, но рвутся изо всех сил. Мой радист хорошо знает немецкий. Они теперь во всех своих передачах говорят о взятии Москвы как о решенном деле. Гитлер объявил уже, что устроит на Красной площади смотр своим войскам.

— Да никогда этому не бывать! — возбужденно восклицает Голова. — Пусть не треплются гады проклятые! А взрывчатку мы вам раздобудем. Я уже обо всем в штаб партизанского движения сообщил. Не избежать теперь нахлобучки, но взрывчатку они вам обязательно пришлют…

— Боюсь, что сейчас это не так-то просто, — вздыхает Щедров. — Вам ведь заблаговременно ее забросили, а нам теперь через линию фронта придется ее переправлять. Самим надо бы что-то предпринять.

— Уж который день ломаю над этим голову. По шоссейным дорогам все время идут разные грузы. Мои разведчики сообщают, что на многих машинах ящики с минами и взрывчаткой. Атаковать бы какую-нибудь из автоколонн — так ведь сил маловато. А у них на каждой машине охрана. Да и машины на таких скоростях идут — разве их остановишь?

— А что, если заминировать какую-нибудь дорогу? — спрашивает старший сержант Кручина, присутствующий при разговоре Головы с Щедровым.

— Это облегчило бы задачу, но чем? — спрашивает Голова. — Даже толовой шашки ни одной нет, не говоря уже о минах.

— Ну, для такого дела у нас найдется кое-что, — усмехается Кручина.

— Да и не только в этом загвоздка, — почесывает голову командир партизанского отряда «Гитлер капут!». — Нет у меня опытных минеров. Мост взорвать или грунтовую дорогу — это мы можем. А вот шоссе с асфальтированным покрытием не пробовали пока. Не успели как следует обучиться этому искусству…

— Придется, значит, помочь, — решает Щедров. — Я командирую к вам временно старшего сержанта Кручину. Он у нас почти академик по части минирования.

— И Дмитрия, — подсказывает Кручина. — Ему в самый раз теперь теоретические познания боевой практикой закрепить.

Щедрову очень не хочется отпускать Дмитрия. Не будь он его племянником, не пустил бы. А так мало ли что могут подумать… Да и не столько другие, сколько сам Дмитрий.

— Ну что ж, не возражаю, — говорит он вслух. — Собирайся и ты, Дмитрий.

Участок лесной дороги, по которой идут обычно немецкие военные грузы в сторону фронта, старший сержант Кручина изучает почти полдня. Его сопровождает Дмитрий Щедров. Выбрав наконец подходящее место, сапер спрашивает своего помощника:

— Как думаешь, почему именно тут?

— Потому, наверно, что асфальт здесь потрескался, и если вынуть какой-нибудь кусок…

— Умница! — хвалит его Кручина. — Но не столько вынуть, сколько положить его потом так, чтобы незаметно было. А теперь нужно ночи дождаться. Ночью они не решаются ездить по таким дорогам.

— А как мы узнаем, что в машинах будет именно тот груз, что нам нужен?

— Об этом не беспокойся. Это нам сообщат партизанские разведчики из Слободы.

— И еще один вопрос можно?

— Сейчас спрашивай сколько угодно, а вот начнем работать — ни звука.

— Ну, допустим, мы все поставим…

— Почему «допустим»? — недовольно перебивает его Кручина. Он теперь строг.

Дмитрий понимает: не учеба, а боевая операция, — все должно быть четко, кратко, точно.

— Когда мы все установим, — поправляется Дмитрий, — мины взорвутся под первой же машиной. А она может оказаться и не той, что нам нужна.

— Это верно. Может оказаться и цистерной с горючим, а вам нужна с минами или взрывчаткой. Вот когда войдет такая, тогда и мина наша сработает. Каким образом? Вспомни ка, что я тебе говорил об управляемых минах?

— Это которые с помощью модернизированных упрощенных взрывателей?

— Их у нас кратко называют МУВами Простейшее устройство, а действует безотказно. Только на этот раз обойдемся и без него.

Каким образом Кручина собирается «обходиться», он не говорит.

«Похоже, что подмораживает, — думает Кручина, распростершись на холодном асфальте. — Так ведь осень уже, пора».

Как только стемнело, они с Дмитрием сняли в трех местах дороги куски асфальта разной формы. Выгребли из-под них ровно столько грунта, чтобы поставить три немецкие противотанковые мины, и теперь старший сержант выводит сегмент секторного предохранителя первой мины из-под ударника.

Взрыватель ее сейчас на боевом взводе. Чтобы он сработал, нужно только выдернуть чеку бокового предохранителя, тогда под тяжестью автомобильного ската срежется вторая чека, и боевая пружина вонзит боек ударника в капсюль-воспламенитель. К крючку бокового предохранителя Кручина подвязывает тонкий серый, под цвет асфальта, тросик и выводит его через обочину дороги и кювет в кусты, за которыми начинается зеленая стена леса. Такую же операцию проделывает он и с остальными минами.

— Теперь надо землей их засыпать, — шепчет Кручина Дмитрию. — А потом сверху асфальт уложим.

Им помогают два партизана из отряда Головы. Еще и четыре человека с автоматами залегли в кюветах с западной и восточной сторон шоссе, метрах в ста от участка минирования.

— Оставшуюся землю всю до песчинки на плащ-накидки и в лес, — командует старший сержант. — Метелки из еловых веток готовы?

— Так точно, товарищ старший сержант! — отзывается из темноты кто-то из партизан.

— Где мины поставлены, все подмести. А утром, как только рассветет, еще раз.

— Ясно, товарищ старший сержант!

На рассвете начинает накрапывать мелкий холодный дождь. Кручина и Дмитрий зябко кутаются в плащ-палатки.

— Лунки с минами не размоет? — шепотом спрашивает Дмитрий.

— Если все время такой будет идти, то нестрашно. Даже хорошо: смоет остатки грунта с асфальта, и уж тогда не останется на нем ни малейших следов нашей работы.

В восьмом часу появляются первые грузовики со стороны Слободы. За ними следом «опель-капитан». А еще через четверть часа к Кручине подползает партизан:

— Идут, товарищ старшин сержант!

— А это точно, что те самые?

— Точно, товарищ старший сержант! Мы в бинокль с дерева их обнаружили. Четыре грузовика типа «опель-блиц». Кузова и кабины камуфлированные. По три автоматчика в каждом кузове, да в кабинах, наверное, еще по два, не считая шофера.

— А у нас сколько?

— Два отделения да вы с Дмитрием. У всех автоматы и два ручных пулемета.

— Справимся, — убежденно заключает Кручина, — Только бы не ошибиться, не подорвать машины не с тем грузом.

— Ошибки быть не может, товарищ старший сержант. Из Слободы по рации сообщили, что они вышли полчаса назад. Значит, как раз…

— Ну ладно, по местам тогда! — командует Кручина.

— А мины в машинах не взорвутся? — с тревогой спрашивает Дмитрий.

— Не взорвутся. Они там без взрывателей. Давай, однако, живо на свое место!

Из-за поворота лесной дороги показывается первая машина, «опель-блиц» грузоподъемностью в три с половиной тонны. За ним с интервалом метров в десять вторая. Примерно на таком же расстоянии поставлены и мины на дороге. По знаку Кручины Дмитрий сразу же дергает свой трос, идущий к третьей, самой дальней мине. На ней должна подорваться первая машина, благополучно проехав через две других.

Но что такое?.. Почему заело трос?.. Дмитрий, мгновенно покрывшись холодным потом, дергает его сильнее. Хорошо еще, что Кручина смотрит не в его сторону, а на приближающиеся машины.

Еще один рывок, уже изо всех сил, и застрявшая чека предохранителя наконец выдергивается. Ударник взрывателя теперь на боевом взводе. Дмитрий облегченно вздыхает и спешит к тросу второй мины. Он хватает его мокрыми от дождя и пота руками и с бешено бьющимся сердцем ждет, когда проскочит через нее первая машина.

Вот она наконец прямо перед ним! Еще одна-две секунды, и нужно дергать. Только бы тут не заело… Но нет, все в порядке, чека выдергивается без особого труда. А еще через несколько мгновений под первой машиной гулко взрывается мина, чека которой высвободилась таким трудом. Размалеванное защитными цветами чудовище, начиненное взрывчаткой, вздыбившись, грузно опрокидывается набок.

Но что же это со вторым грузовиком? Почему безнаказанно проскакивает через предназначенный ему сюрприз? Он, правда, врезается со всего разгона в опрокинутую машину, но скаты его не наехали, видимо, на вторую мину, чеку на которой Дмитрий выдернул перед самым его носом.

Теперь все зависит от того, как станет действовать Кручина. А он, сообразив, почему не произошел взрыв под второй машиной, пропускает третью через свою мину, не выдергивая из нее чеки. Расчет его верен: взрывная волна второй мины, сработавшей теперь под тяжестью ската наехавшей на нее третьей машины, сбрасывает ее в кювет. А четвертый, с трудом заторможенный грузовик, уже юзом наползает на мину старшего сержанта.

Все происходит так быстро, что растерявшиеся гитлеровцы не успевают ничего предпринять. А в воздухе уже свистят партизанские пули. Оставшиеся в живых солдаты торопливо вываливаются из машин. Их страшат теперь не столько партизанские автоматы, сколько угроза взрыва груза в горящих кузовах изувеченных грузовиков.

13

Старший оперативный уполномоченный железнодорожной милиции капитан Арефьев вот уже полчаса наблюдает, как осторожно ходит гитлеровская охрана по полосе отвода, пролегающей по обе стороны от железнодорожного пути. За время работы в милиции он не раз следил за подозрительными лицами и хорошо разбирался в походках. Даже самый опытный и хладнокровный преступник никогда не ходит свободно, естественно. Всегда ощущается в его движениях какая-то скованность, настороженность.

Да, но то преступники, а гитлеровцы ведь чувствуют себя тут хозяевами. Им-то чего опасаться?..

И все-таки ходят они по нашей земле как-то не так… Особенно эти, за которыми наблюдает сейчас Арефьев. Почему все время по одной и той же тропке, осторожно ступая след в след, будто по глубокому снегу? Один, поскользнувшись, даже руки и стороны выставил, чтобы сохранить равновесие. Похоже, что боятся оступиться…

«Так ходят по минному полю, — заключает капитан. — Значит, немцы заминировали тут подступы к железнодорожному пути. Непременно надо уточнить, какие же участки, не все же подряд…»

Укрываясь за густым кустарником, Арефьев крадется вслед за охраной, идущей цепочкой вдоль пути. Постепенно ему становится понятным принцип минирования полосы отвода. В основном это участки, примыкающие к насыпям.

«Значит, немцы хотят преградить нам подступы к ним, — размышляет капитан. — Наши мины на насыпях куда опаснее, чем на ровных площадках. Тут, если уж шарахнет, то все полетит под откос…»

Капитан достает блокнот и набрасывает в нем схему железнодорожного перегона с заминированными участками. Делает это он с той же тщательностью, с какой еще совсем недавно чертил план места происшествия.

Выслушав доклад Арефьева, Щедров с досадой покачивает головой.

— А мы с Кручиной именно этот участок облюбовали. Неужели придется от него отказаться?

— Зачем же, товарищ командир? — спокойно произносит Кручина. — Спасибо надо бы гитлеровцам сказать, что они его заминировали.

— С какой же это стати нам их еще и благодарить? — досадует на неуместную шутку старшего сержанта Михаил Миронович.

— А как же не поблагодарить?.. — улыбается Кручина. — Они ведь создали отличные условия для осуществления нашего замысла.

— Ну знаешь ли!.. — начинает злиться Щедров. — Не время сейчас для шуток…

— А я и не шучу, товарищ командир. Зачем они, по-вашему, мины там поставили?

— Как зачем? Чтобы от нас обезопаситься.

— Вот именно! А раз так, будут ли они патрулировать тот участок?

— Тогда вроде ни к чему было его минировать…

— И опять я вынужден воскликнуть: вот именно! И в том случае, если мины с того участка снять, разве не будет он для нас самым безопасным местом?

— Да, пожалуй, — улыбается теперь и Михаил Миронович. — Ну и хитрец же ты, сапер!

— Такая уж у нас, саперов, воинская специальность, товарищ командир, — не без гордости произносит старший сержант. — Без хитрости, а вернее, без сообразительности грош была бы нам цена.

И опять в непроглядной ночной тьме лежат рядом на влажной после недавнего дождя земле старший сержант Кручина и Дмитрий Щедров. Сегодня нужно работать молча. Малейший звук может привлечь внимание охраны. Жандармы, правда, не задерживаются тут, не поднимаются на насыпь и не осматривают шпал и рельсов. Проходят только по не заминированной тропке к соседнему участку.

Прежде чем идти на ночное задание, Кручина не один час тренировал Дмитрия, обучая его о6езвреживать немецкую противопехотную мину.

— Скорее всего, они заложили там именно эти мины, — убежденно говорил старший сержант. — Они у них самые коварные. Ну а если не эти, тогда либо итальянские, либо венгерские — и те, и другие осколочного действия. Образцов этих мин у меня нет, и обезвреживать я буду сам. Без тренировки это опасно.

И вот они на задании. Кручина отполз от Дмитрия немного вперед — хочет, наверное, первым нащупать взрыватель и определить тип мины. Дмитрий ползет следом за ним. Он уже успел привыкнуть к неизбежному риску. Да и не слепой это риск, не просто «судьба», как считают некоторые фаталисты. Если хорошо знаешь устройство, умеешь мысленно представить себе все детали механизма мины, взаимодействие всех ее взрывателей, предохранителей, пружин, ударников и капсюлей, а руки достаточно ловки и натренированы в обращении с тонкими деталями, то ошибки, которая, как говорят, случается с саперами только раз в жизни, может и не быть.

Дмитрий уже успел полюбить свою грозную специальность. И не только потому, что это всегда поединок со смертью, как слишком уж романтично выразился недавно Кручина. Дмитрию кажется, что постоянное обращение со взрывчаткой дисциплинирует его, формирует характер, вырабатывает сноровку. Все время нужно придумывать что-то такое, чтобы враг не разгадал твоего замысла, действовать не по шаблону, хотя по шаблону и безопаснее. Тут требуется изощренность ума, изобретательность. Но главное, конечно, это возможность мстить врагу за то, что он тут, на твоей земле, топчет все и рушит…

Партизанам стал недавно известен приказ командующего шестой армией генерал-фельдмаршала фон Рейхенау о поведении его войск на Восточном фронте. Немецкий фельдмаршал в нем писал:

«Основной целью похода против еврейско-большевистской системы является полный разгром государственной мощи и искоренение азиатского влияния на европейскую культуру. В связи с этим перед войсками возникают задачи, выходящие за рамки обычных обязанностей воина…

К борьбе с врагам за линией фронта еще недостаточно серьезно относятся. Все еще продолжают брать в плен коварных, жестоких партизан и выродков-женщин…

Войска заинтересованы в ликвидации пожаров только тех зданий, которые должны быть использованы для расположения воинских частей. В остальном исчезновение символов бывшего некогда господства большевиков, и том числе и зданий, соответствует задачам войны на уничтожение. Никакие исторические или художественные ценности на Востоке не имеют значения…»

«Значит, Третьяковка, Эрмитаж и все наши музеи с картинами Репина, Айвазовского, Левитана не имеют для них никакого значения? — гневно думает Дмитрий, распростершись на родной земле и вспоминая этот приказ гитлеровского фельдмаршала. — Их можно взрывать и жечь, а им нужны у нас только казармы и лишь то, что может быть использовано под казармы. Наверное, годятся для этого и Большой театр, и университеты… Ну так не будет вам спокойного житья в таких казармах! Все, где только разместятся ваши солдаты, будет гореть и взлетать на воздух!.. Уж мы постараемся, можете в этом не сомневаться!»

Полежав немного без движения, с расслабленными мышцами, чтобы успокоиться, Дмитрий осторожно проводят рукой по траве. Наверное, никогда еще ладонь не обретала такой чувствительности. Она различает каждый отдельный стебелек, мельчайшие былинки, нежнейшие лепестки и тычинки полевых цветов, а ему не терпится нащупать, наконец, страшные усики взрывателя нажимного действия или тройник натяжного.

Похоже, что не обнаружил пока ничего и Кручина, иначе он подал бы какой-нибудь знак. А может быть, тут вообще нет никаких мин? Нет, не надо себя успокаивать, ослаблять внимание! Не зря Кручина поучал: «Пока не прощупал последнего квадратного метра подозрительного участка, не расслабляй мышц, не внушай себе провокационной мысли, что тут ничего нет. До самого последнего сантиметра верь, что она непременно тут, только очень уж хитро затаилась…»

Дмитрий решается переползти на новое место, всего на полметра, и сразу же ладонь его натыкается на проволочку. Он замирает на мгновение и перестает дышать.

Теперь спокойствие! В его руках проволока, идущая к взрывателю натяжного действия. А может быть, и не к взрывателю, а к терочному воспламенителю?..

Дмитрий аккуратно перебирает проволоку пальцами, добираясь до тройника, ввинченного в корпус мины.

«Похоже, что мина S, — думает он, — значит, взрыватели ZZ».

Надо осторожно перерезать проволоку, не натягивая ее. Дмитрий достает из кармана кусачки. Слышится легкий щелчок. Кусачки обратно в карман, вместо них в руке теперь гвоздь. Пальцы нащупывают закругленную головку взрывателя, а чуть пониже — отверстие в направляющей втулке.

Так, готово! Гвоздь во втулке. То же самое проделывает он и со вторым взрывателем в другом конце рогатки тройника. Теперь остается только вывинтить их, эти взрыватели.

Мина, однако, еще опасна. Могут сработать три капсюля детонатора во внутреннем цилиндре ее корпуса. Мина, правда, не подскочит на полтора метра и не разбросает триста сорок шариков шрапнели и осколки корпуса на расстояние до ста пятидесяти метров, но детонаторы взорвут ее тротиловый заряд. Надо быстрее вывинчивать и эти взрыватели!

Вторую мину Дмитрий обезвреживает уже спокойнее, увереннее.

14

Очень не хочется Вольфу идти к Паулю Лейтнеру, но ничего не поделаешь — надо. Если бы не он, начальник гестапо штурмбаннфюрер Хассельман обвинил бы его в связи с партизанами. Вольфу и сейчас еще страшно вспоминать ту ночь…

— Здравствуйте, господин Лейтнер, — кланяется он заместителю пожарного депо. — Извините, что не смог сразу вас отблагодарить… Подполковник Штралендорф дал мне срочное поручение.

— Помилуйте, за что же меня благодарить? Я ведь ничего особенного для вас не сделал. Просто доказал на начальнику гестапо, что вы не виноваты в происшедшей катастрофе.

— Именно за это вам спасибо. Не всякий на вашем месте решился бы на это. Штурмбаннфюрер Хассельман мог бы и вас обвинить в соучастии… Сейчас, знаете ли, такое время…

— А вот высказывать подобные мысли я бы вам не советовал, — хмурится Лейтнер. — Да, время действительно суровое — война, но из этого вовсе не следует делать заключение о торжестве несправедливости.

— Извините меня, господни Лейтнер, но вы все такой же неисправимый идеалист. Каким были при советской власти, таким и теперь остались…

— Каким я был при советской власти, о том нам, Вольф, трудно судить. И давайте прекратим разговор на эту тему. Если у вас нет ко мне ничего больше, то я вас не задерживаю.

— Я пришел к вам за советом, господин Лейтнер. Сегодня, как вам известно, к нам прибудет эшелон с очень важным грузом. Как бы с ним не случилось того же, что и с тем…

— Вы думаете, что партизаны снова заминировали дорогу?

— Охрана пути теперь значительно усилена. Патрули обходят свои участки ночью через каждый час, а то и чаще. Чтобы легче было обнаружить установленные партизанами мины, балласт между шпалами и на откосах балластной призмы поливается известью, боронуется хворостом и граблями. К тому же подступы к участкам пути, проходящим по насыпям, заминированы

— Так чего же вам в таком случае бояться! При таких предосторожностях разве мыслимо что-нибудь заминировать?

— Все это так, но ведь советские партизаны сами знаете какие изобретательные…

— Нет, я этого не знаю, господин Вольф! — повышает голос Лейтнер. — И смотрите, чтобы штурмбаннфюрер Хассельман или подполковник Штралендорф не обвинили вас за это в паникерстве.

— Я надеюсь, что вы им…

— Я-то не собираюсь их об этом информировать, — усмехается Лейтнер. — А вот кто-нибудь другой, услышав от нас подобные речи, вполне возможно, что и расскажет.

— Так ведь я только с вами так откровенен, господин Лейтнер. И потому хочу посоветоваться, не послать ли мне в сторону Чичкова сначала один только паровоз?

— При таких-то мерах предосторожности?

— Береженого, как говорят русские, Бог бережет.

— Ну, так посылайте тогда. Но кому же из местных машинистов доверите вы это?

— Кузьмину.

— Почему именно ему?

— Хочу заодно проверять, не связан ли он с партизанами…

— Нагнал же на вас страху начальник гестапо — всюду теперь мерещатся партизаны! Каким же образом, однако, проверите вы Кузьмина?

— Во-первых, если он с ними связан, то знает, конечно, их замыслы и может отказаться от этой поездки

— Отказаться? Только по этой причине? — удивляется Лейтнер. — Кузьмин ведь старик, и у него в запасе множество болезней. Может сослаться на нездоровье. А из этого может следовать…

— Ничего из этого следовать не будет, ибо он, скорее всего не знает ничего о партизанах. А тем более об их замыслах.

— На всякий случай я поручу все же за ним понаблюдать.

— Ну что ж, посылайте тогда Кузьмина. Только я на вашем месте выбрал бы более надежного машиниста.

— А черт их знает, господин Лейтнер, — зло ругается Вольф, — кто из них более надежный! Я ведь и Мышкина вполне надежным считал…

Дмитрий Щедров со старшим сержантом Кручиной лежат в густых кустах полосы отвода, разминированной прошлой ночью. Перед ними высокая насыпь железной дороги, хорошо видная на фоне освещенных заходящим солнцем облаков. Только что прошел патруль — целое отделение жандармов. Теперь тихо. Дмитрий очень боялся, что заденут они своими сапожищами два троса, тянущихся от мим, заложенных на насыпи под шпалами, к ним в кусты. Но все обошлось благополучно. Видно, Кручина так вмял их в землю, что не заденешь.

Скоро в направлении Чичкова должен пройти паровоз Кузьмина, и его нужно пропустить через заминированный участок дороги так, чтобы он не подорвался. Только тогда решатся гитлеровцы пустить вслед за ним поезд с артиллерией и боеприпасами. «Колесный замыкатель» или «МУВ на шомполе» сработали бы под ним автоматически, а управляемые мины, тросы которых в руках Кручины и Дмитрия, будут послушны их воле. Мысли старшего сержанта и Дмитрия сейчас лишь об одном — не пропустить фашистский эшелон к фронту. Известно, что он везет тяжелые орудия и снаряды, которыми немцы собираются обстреливать Москву!

Обстреливать Москву!.. Страшно даже подумать об этом. Дмитрий ни разу не был в столице, хотел только этим летом провести в ней отпуск, а тут вдруг война… И вот фашисты уже где-то недалеко от Москвы. Неужели и на этом рубеже не удастся их остановить? Быть этого не может! Во всяком случае, они с Кручиной не пропустят сегодня фашистский эшелон с артиллерией и боеприпасами в сторону Москвы, чего бы им это ни стоило.

Дмитрию известно, что рано утром, сразу же как только по этому участку прошли патрули, дядя Миша со своими помощниками заменили на обезвреженных им и Кручиной минах обрезанную натяжную проволоку новой. Теперь все выглядит так, будто и не касался их никто. Это на тот случай, если жандармы вздумают проверить состояние своих минных полей.

Мало того, на других участках дороги минувшей ночью партизаны специально поставили несколько мин, не очень тщательно замаскировав. Разведчики капитана Арефьева видели потом в бинокль, как немецкие саперы снимали их. За насыпь, подступы к которой гитлеровцы прикрыли своим минным полем, они и раньше были спокойны, а теперь решили, наверное, что сунулись мы туда да перепугались их мин, вот и заминировали менее уязвимые для поездов участки. Теперь у немцев вроде бы не должно быть никаких сомнений, что с их сверхважным грузом ничего не случится, а они все же впереди него паровоз Кузьмина пустили для перестраховки.

Пора бы ему показаться, однако…

Но вот зашумело что-то. Дмитрию захотелось подняться во весь рост, но он лишь еще больше вытянул шею в сторону теперь уже хорошо различимого стука локомотивных колес. Вот-вот, значит, должен показаться паровоз Кузьмина — над лесом виден уже дымок из трубы.

Ну да, паровоз серии «ЭМ» Кузьмина! Он стремительно выскакивает на открытый участок пути, и Дмитрий сразу же его узнает.

— Смотра не дерни случайно трос, — шепчет Дмитрию Кручина. — Положи-ка его лучше на землю. А то мало ли что…

— Ничего, товарищ старший сержант, у меня нервы крепкие, — усмехается Дмитрий, но трос все-таки привязывает «на всякий случай» к ветке куста.

А паровоз Кузьмина уже над минами… Еще мгновение — и он проскакивает через них и мчится дальше. Любопытно, как они теперь поступят: пошлют эшелон вслед за Кузьминым или дождутся, пока он вернется? Похоже, что не будут ждать… Загонят Кузьмина в Калиновке на запасный путь, а эшелон — без остановок на Чичково. Если, конечно, это им удастся…

— Видал, какая охрана на тендере кузьминской «эмки»? — снова шепчет Кручина. — Нагнали мы на них страху. То ли еще будет! Придется им скоро эсэсовские части с фронта снимать для охраны своих железнодорожных коммуникаций.

Со слов дяди Миши Дмитрию известно, что гитлеровцам уже не хватает специальных охранных частей и полиции, приходится бросать на борьбу с партизанами кадровые части армии. Наверное, они и тут скоро усилят свои гарнизоны эсэсовцами. Нужно быть готовыми к этому. Тогда не так-то просто будет сидеть в кустах с концом троса от управляемой мины. Станут все прочесывать и простреливать. Пора, значит, придумать какие-нибудь другие мины, действующие так же надежно, как эти и подрывающие только то, что принесет фашистам наибольший ущерб. Не может быть, чтобы нельзя было чего-нибудь такого придумать…

— Внимание, Дмитрий! — толкает Щедрова локтем в боя старший сержант Кручина.

На насыпь с северо-запада въезжает огромный в сравнении с ЭМ Кузьмина паровоз серии «ФД21». И Дмитрию кажется невероятным, что лучший советский товарный паровоз, поступивший на наши железные дороги лишь в прошлом году, везет теперь фашистские пушки, которые должны обстреливать Москву. Ему еще ни разу не приходилось ремонтировать такие паровозы, но он знает, что в отличие от других и даже от локомотивов этой серии более ранних выпусков имеет он камеру догорания, механическую подачу угля, сажесдуватели, многоклапанный регулятор, взаимозаменяемые стальные цилиндры с чугунными втулками, ведущие и сцепные дышла с глухими круглыми головками, снабженными плавающими втулками и многие другие усовершенствования. И вот такой локомотив, названный именем Феликса Дзержинского, надо теперь пустить под откос…

— Приготовься! — снова толкает Дмитрия старший сержант.

«Сколько же еще метров до гибели?..» — как о живом существе, торопливо думает Дмитрий, стискивая потными пальцами конец троса.

— Огонь! — командует старший сержант, будто в руках их не тросы, прикрепленные к взрывателям саперных мин, а рукоятки затворов артиллерийских орудий.

Дмитрий сразу же дергает свой трос и легко вырывает чеку из взрывателя мины. Боевая пружина взрывателя, мгновенно разжавшись, посылает ударник в капсюль в воспламенитель.

Мины Дмитрия и Кручины срабатывают почти одновременно. Грохочет оглушительный, сотрясающий землю взрыв. Паровоз, как смертельно раненный буйвол, вздымается на дыбы и со скрежетом рушится под откос, увлекая за собой платформы с артиллерийскими орудиями, затянутые брезентом, крытые большегрузные вагоны со снарядами и артиллеристами.

15

Вольф наотмашь бьет Кузьмина кулаком по щеке.

— За что же это, господин Вольф? — сплевывая кровь, удивленно спрашивает его старый машинист.

— А ты сам не догадываешься, негодяй? — снова замахивается на Кузьмина Вольф. — Расстрелять тебя, мерзавца, мало!

Но тут распахивается дверь, и в комнату нарядчика паровозного депо входит военный комендант станции Вязы.

— Оставьте в покое господина Кузьмина, Вольф, — спокойно произносит подполковник Штралендорф. — И отпустите его домой на отдых.

— Вы свободны, господин Кузьмин. — цедит сквозь зубы заметно переменившийся в лице Вольф.

— А вот вас действительно надо было бы расстрелять, — все тем же спокойным тоном продолжает Штралендорф, как только Кузьмин уходит. — Вы что, совсем хотите оставить вязинское депо без машинистов? За что вы старика?

— Так ведь он…

— Нет, он тут, пожалуй, ни при чем. Скорее всего, партизаны, пропустив его паровоз, подорвали потом эшелон управляемой миной. На месте катастрофы были найдены обрывки двух шнуров, с помощью которых они выдернули предохранители из взрывателей. Удивляетесь, откуда мне это известно?

— Лейтнер вас проинформировал?

— Ну, хотя бы и он.

— А не мог он сочинить все это, чтобы Кузьмина выгородить?

— Пока мне очевидно лишь одно — Лейтнер всячески вас выгораживает. И уже не в первый раз. Он лично побывал на месте катастрофы и обнаружил там обрывки тросов. Не сообщи он мне этого, я бы тоже подумал, что Кузьмин связан с партизанами. А если бы это было так, то и вы оказались бы с ними заодно, раз доверились Кузьмину.

— Напротив, господин подполковник, я его подозревал…

— А если подозревали, так какого же черта послали в такую ответственную поездку? Мало вам разве просчета с Мышкиным? Ничтожнейший вы человек, Вольф! Ни в людях, ни в технике и, похоже, что вообще ни в чем не разбираетесь. Ну что мне теперь с вами делать? Я правда, и сам еще не знаю, что со мной будет после крушения этого эшелона, но вас отстраняю пока от работы с паровозными бригадами.

Сказав это, Штралендорф направляется к двери.

— Продолжим разговор в моем кабинете, — бросает он Вольфу.

Они идут по станционным путям молча, и Вольф зло думает о Штралендорфе: «Не знаешь ты, что тебя ждет? Да ничего тебя не ждет. Неизвестно разве, что отец твоей жены — важная персона при начальнике транспортной службы вермахта? К тому же у него дружеские отношения чуть ли не с самим рейхсфюрером СС Гиммлером… Расстреляешь меня — так за это еще и повышение получишь, выдав меня за главаря советских диверсантов…»

— Ну вот что, — произносит наконец Штралендорф, входя в свой кабинет. — Я предприму еще одну попытку сделать из вас полезного Германии человека. Попробую назначить нас начальником охраны железнодорожного пути от Вяз до Чичкова. Похлопочу даже, чтобы вам присвоили звание лейтенанта, а может быть, даже и обер-лейтенанта. Но если вы и на этой работе… Пеняйте тогда на себя!

— Большое вам спасибо, господин подполковник! — без особого энтузиазма восклицает Вольф. Ему совсем не улыбается далеко не безопасная борьба с партизанами.

— И вот ещё что имейте в виду, — продолжает Штралендорф. — В отношении диверсантов я не против жестокости и вообще любых мер, но над железнодорожниками моего участка никакой самовольной расправы! Я сам буду решать, кто из них чего заслуживает. Нам сейчас дорог каждый квалифицированный транспортник. Не велено даже увозить их в Германию, хотя вы, наверное, знаете, какова там нужда в рабочей силе. На этот счет есть специальный приказ самого имперского министра путей сообщения и директива генерального уполномоченного по использованию рабочей силы гаулейтера Заукеля. Имейте это в виду, господин лейтенант Вольф. Я надеюсь, что по моему ходатайству вам присвоят это звание.

— Благодарю вас, господин подполковник! — браво щелкает каблуками Вольф. — Служу великой Германии!

— Ох, сколько еще у вас советского духа! — вздыхает Штралендорф — Это в советской армии говорят: «Служу советскому народу!» А у нас: «Хайль Гитлер!» Запомните это, господин лейтенант Вольф.

…В тот же день вечером, когда военный комендант станции Вязы собирается покинуть свой кабинет, дверь его без стука распахивается, и он видит в темном дверном проеме величественную фигуру фон Гроссе в мундире генерал-майора.

— О, экселенц! — радостно восклицает Штралендорф, бросаясь навстречу тестю, — От всей души поздравляю! Наконец-то присвоили вам то, чего вы давно были достойны. Хильда уже знает? Представляю, как она рада! Вы надолго?..

— Всего на несколько минут, мой дорогой, — прерывает его фон Гроссе — И не специально к тебе. — Он решает, что теперь ему следует называть зятя на «ты». — Я только что из главной железнодорожной дирекции группы армий «Центр» и вот по пути решил навестить тебя. Хочу посоветовать кое-что.

Штралендорф бросается к шкафчику в углу кабинета и проворно извлекает из него две бутылки.

— Коньяк, шнапс? — спрашивает он фон Гроссе.

— Ну, если только одну рюмку за мои генеральские погоны. Мне приходится воздерживаться от крепких напитков — все чаще дает знать о себе печень

— Я сейчас позову денщика, и нам принесут что-нибудь закусить…

— Нет-нет, дорогой, никого не зови, — останавливает его фон Гроссе. — Мне нужно поговорить с тобой без посторонних. Обойдемся и без закуски. Лимон есть? Ну вот и отлично! И садись, пожалуйста, не стой передо мной навытяжку, я ведь пока еще не фельдмаршал.

— Позвольте мне в таком случае выпить не только за ваши генеральские, но и за фельдмаршальские погоны, которые, я не сомневаюсь, тоже будут на ваших плечах, — почтительно подносит свою рюмку к рюмке генерала фон Гроссе Штралендорф.

— Ну, до фельдмаршальских мне еще далеко, — довольно посмеивается фон Гроссе, чокаясь с зятем. — Однако, как говорится, плох тот генерал, который не мечтает стать фельдмаршалом. Ну а теперь о деле. Ты же знаешь, наверно, о нашем поражении в районе Ельнинского выступа? Шестого сентября советские войска заняли Ельню и нанесли нам значительный урон. Крупное поражение потерпели мы и в районе Духовщины. В результате группа армий «Центр» оказалась вынужденной перейти к обороне. А из этого следует, что наша попытка с ходу прорваться к Москве не удалась. Темп нашего наступления на Смоленском направлении снизился с тридцати километров в сутки до шести-семи, а теперь и вовсе…

Помолчав, он добавляет:

— А вывод из всего этого таков: война с Советской Россией не будет такой уж молниеносной, как бы нам не хотелось. Следовательно, есть возможность дослужиться до фельдмаршала. — Невесело улыбнувшись, он продолжает. — Сейчас мы начали перегруппировку наших войск для генерального наступления на Москву. Думаю, что на участок группы армии «Центр» будет стянуто не менее половины всех сил и боевой техники, имеющейся у нас на германо-советском фронте. Будут, видимо, подтянуты и резервы из оккупированных стран Европы. Всю эту массу войск потребуется где-то разместить. Учти это и энергичней проявляй инициативу. Пора уже и тебе менять твои подполковничьи погоны на полковничьи. Я рад буду помочь тебе в этом, но только за реальное дело. А пока давай выпьем за твои полковничьи, раз уж выпили мы за мои фельдмаршальские.

Они снова чокаются, и фон Гроссе встает:

— Ну, мне пора. Много поручений от шефа. Предстоят огромные переброски войск и техники. Москва должна быть повержена в кратчайший срок. Фюрер приказал окружить ее так, чтобы ни один русский солдат, ни один ее житель, будь то мужчина, женщина или ребенок не могли покинуть город. Москва, по замыслу фюрера, должна быть затоплена, и там, где пока находится столица Советского Союза, возникнет в скором времени море.

И уже у дверей фон Гроссе спрашивает:

— Могу я сообщить командующему группой армий «Центр», что ты лично поможешь его квартирьерам в размещении резервных войск в районе станций твоего участка железной дороги? Учти, что он очень недоволен происшедшими тут у вас крушениями. Потому нужно постараться хоть чем-нибудь загладить вольную или невольную твою вину. Я ведь не всемогущ, и мне не так-то просто выгораживать тебя.

— Я понимаю, экселенц, и сделаю все возможное.

— Ну, желаю тебе удачи!

…Вызванный дежурным офицером военной комендатуры, Вольф стоит перед подполковником Штралендорфом по команде «смирно».

— Я уже направил ходатайство о присвоении вам звания обер-лейтенанта, — торжественно сообщает ему военный комендант.

— Благодарю вас, господин подполковник!

— Надеюсь, что вы оправдаете мое доверие самоотверженным служением нашей германской родине и фюреру.

— Хайль Гитлер! — срывающимся от волнения голосом выкрикивает Вольф, неуклюже выбрасывая вперед правую руку.

— Потренируйтесь этому дома перед зеркалом, — усмехаясь, советует Штралендорф, демонстрируя Вольфу, как следует выбрасывать руку и каким тоном произносить «Хайль Гитлер!». — Я поручу капитану Хельвигу заняться с вами еще и строевой подготовкой.

Вольф хотел было напомнить Штралендорфу, что он отслужил в Красной армии срочную службу и имеет звание младшего лейтенанта железнодорожных войск, но ведь это подполковник и сам знает по его личному делу и специальному досье, имеющемуся в местном отделении гестапо.

— А теперь слушайте меня внимательно, — продолжает Штралендорф уже официальным тоном. — В ближайшие дни к нам начнут прибывать большие контингенты войск, и их нужно будет срочно где-то размещать. Хотя это и не входит в прямые ваши обязанности, но мы должны сделать все, что только будет в наших силах, чтобы расквартировать их на этих вот станциях, — тычет он пальцем в условные обозначения раздельных пунктов на схеме. — Вы бывали когда-нибудь в Ниловке, Мальцеве и Калиновке?

— Яволь, господин подполковник! Был во всех трех.

— Есть там такие помещения, в которых можно было разместить войска?

— Эти станции небольшие, господин подполковник. А вокруг них лишь поселки, в которых самые просторные помещения — клубы и кинотеатры. Может быть, еще и церкви…

— Большевики разве разрешали сохранять церкви в селах? — удивляется Штралендорф. — Я думал, что они сохранились только в больших городах.

— Во всяком случае, в Мальцеве имеется. Богослужение, правда, в ней не ведется, но помещение в полной исправности. Там можно было бы разместить целый батальон.

— Вам нужно срочно съездить туда и подготовить ее под жилье. Уже осень, и наши солдаты должны иметь надежную крышу над головой.

— Яволь, господин подполковник!

А в это время в кабинете начальника гестапо станции Вязы гауптштурмфюрера Хассельмана происходит такой разговор:

— Вам не кажется, господин гауптштурмфюрер, что подполковник Штралендорф слишком уж опекает Фердинанда Вольфа? — спрашивает Хассельмана его помощник оберштурмфюрер Шварц.

— Мне кажется даже, что он его покрывает, — отзывается начальник гестапо.

— Значит, мои подозрения не напрасны?

— В принципе — да. Любопытно, однако, каковы конкретные причины ваших подозрений?

— Ну, во первых, я интуитивно…

— К черту вашу интуицию, Шварц! Реальны только факты.

— А разве не факт последнее крушение? Эшелон вел ведь рекомендованный Вольфом машинист.

— Но факт и то, что Вольф подавал сигналы нашим ночным бомбардировщикам. К тому же наша разведка получила от него ценные сведения о работе паровозного депо и пропускной способности станции Вязы еще до того, как мы ее заняли.

— Так в чем же тогда дело?

— А в том, видимо, что не такой уж он знаток психологии советских железнодорожников, каким считает его Штралендорф.

— А не обойдется нам это заблуждение подполковника Штралендорфа слишком дорого, господин гауптштурмфюрер?

— За это в ответе сам Штралендорф.

— Ну, он-то при его родстве с фон Гроссе и знакомстве с высокопоставленными лицами из любой беды выкрутится. А вот как бы нам с вами не пришлось…

— Не волнуйтесь, не придется. Я ставлю в известность об этом кого следует.

А ведь он, Хассельман, еще совсем недавно сам хотел взять к себе Вольфа, рассчитывая использовать его и борьбе с подпольщиками. Однако Штралендорф, пользуясь своими связями, добился оставления Вольфа в своем распоряжении.

«Он хорошо знает кадры местных железнодорожников, — не желая обострять отношения с начальником гестапо, объяснился с ним потом Штралендорф, — и поможет нам успешно выполнить план воинских перевозок. А ведь это, в конце концов, общая наша с вами задача».

— Хороша же помощь этого Вольфа, — усмехается гауптштурмфюрер Хасссльман, вспоминая тот разговор. — Уже второй наш эшелон с его помощью идет под откос!

16

Капитан милиции Арефьев теперь уже официально назначен Щедровым начальником разведки. В его подчинении, правда, всего три человека, но они, как и сам Арефьев в недавнем прошлом, оперативные работники уголовного розыска. Капитан посылал их разведать положение на станции Ниловка, Мальцево, Калиновка и Чичково. Двое уже возвратились и доложили о численности гарнизонов, расположенных главным образом на станциях и предназначенных для охраны железной дороги. Не вернулся пока только лейтенант Фролов, посланный в Мальцево. Но и он появляется на рассвете второго дня с момента посылки на задание.

— Что так долго? — спрашивает его Арефьев.

— Интересные сведения раздобыл, товарищ капитан. У меня ведь там родня. Тетка с сыном, братишкой моим двоюродным комсомольского возраста…

— Говорите точнее, лейтенант: комсомолец или только комсомольского возраста?

— Не только комсомолец, товарищ капитан, но особое поручение подпольного райкома комсомола выполняет.

— Какое?

— На работу в местную полицию устроился.

— А вот это уже существенно!

— От него я узнал, что был в Мальцеве (не на станции, а в поселке) немецкий обер-лейтенант из охранных войск по фамилии Вольф, хорошо говорящий по-русски.

— Уж не Волков ли это? — спрашивает капитан.

— Я тоже так подумал. Стал расспрашивать, каков он из себя. Похоже, что это и в самом деле деповский техник Волков.

— Значит, не зря его тогда майор Щедров заподозрил. Жаль только, что упустили мы его… Но ничего, теперь за все расквитаемся. Так зачем же он в Мальцево пожаловал?

— Заинтересовался поселковой церковью. Она ведь, как братишка мой Костик заявил, не «на ходу». В том смысле, что давно в ней никакого богослужения не ведется. Один ее угол поселковый староста под склад топлива занял. Вольф все там внимательно осмотрел, вымерял и велел уголь оттуда убрать. Костик полагает, что немцы собираются в той церкви разместить какую-то воинскую часть.

— А какую, неизвестно?

— Расспрашивать обера Костя не решился, но думает, что они ждут подхода резервных частей, предназначенных для наступления на Москву. Надо бы нам с помощью той церкви обрушить на них «гнев Божий», товарищ капитан…

— Да, заманчиво, — соглашается Арефьев. — Доложу майору. Думаю, что он не упустит такого случая.

Посоветовавшись с двоюродным братом лейтенанта Фролова, Костей Ракитиным, старший сержант Кручина решил, что работать в церкви лучше всего днем. Ночью нужен свет, а замаскировать большие церковные окна не так-то просто.

Впустив Кручину, Дмитрия Щедрова и еще двух минеров в церковь. Константин Ракитин закрывает за ними дверь на висячий замок. Таково, кстати, и указание обер-лейтенанта Вольфа: церковь от угля очистить и закрыть на замок до особого распоряжения.

— Начнем с уборки угля, товарищ старший сержант? — спрашивает Кручину Дмитрий.

— Уголь вообще не будем трогать, — отвечает ему сапер. — Поставим под ним мину.

— А не бросится это в глаза?

— Надо, чтобы не бросилось, — загадочно усмехается партий сержант. — Быстро очищайте в центре угольной кучи площадку.

Старший сержант и сам помогает минерам — дорога ведь каждая минута. Но вот, наконец, показался паркет. Теперь нужно осторожно вынуть его, не разбив и не выщербив края плиток. Минеры осторожно складывают их на брезент.

А вот разбирать без стука фундамент было бы просто невозможно, если бы не запущенный Константином старый, фыркающий и громыхающий движок в деревянной пристройке к церкви. В этой пристройке с разрешения начальника местной полиции оборудована мастерская по ремонту движков — небольших двигателей внутреннего сгорания и мотоциклетных моторов. Владельцем ее числится отец Константина, работавший до войны слесарем на местной фабрике, разрушенной во время одной из бомбежек.

Лишь спустя почти час минеры добираются до грунта.

— Землю из минного колодца будем ссыпать в мешки, — распоряжается старший сержант. — И на каждом мешке ставьте номер, чтобы высыпать их в том же порядке.

—Это на тот случай, если немецкие саперы начнут искать тут мину? — спрашивает Дмитрий.

— Само собой. Нарушение чередования слоев грунта сразу же их насторожит.

«Толковый народ саперы, — уважительно думает о Кручине Дмитрий. — Предусмотрительный…»

На дно колодца минеры укладывают привезенные сюда ночью восемь пятидесятикилограммовых авиационных бомб с отвинченными головками и обрубленными стабилизаторами. В хвостовой их части сделаны гнезда, в которые вставлены буровые толовые шашки со взрывателями. Между черными тушками бомб Кручина всовывает двадцатиодносуточный грибообразный взрыватель замедленного действия «Feder-504».

Потом все это присыпается тонким слоем земли, на которую старший сержант укладывает мины-сюрпризы. В их деревянные корпуса он вставляет стальные пружинки, которые одним концом упираются в двухсотграммовые заряды, а другим прикрепляются к крышкам мин. Чтобы крышки не могли открыться под действием сжатых пружин, Кручина перевязывает их бечевками.

Все это не очень пока понятно Дмитрию, но раз старший сержант не находит нужным ничего объяснять, он не решается беспокоить его вопросами. Однако когда Кручина обливает бечевки серной кислотой, а на мины-сюрпризы укладывает камни, Щедров сам догадывается о его замысле. Серная кислота очень скоро разрушит, конечно, бечевки, и крышки мин будут удерживаться тогда лишь грузом лежащих на них камней. Но как только камни будут сняты, ничем уже не сдерживаемые пружины отбросят с них крышки, выдернут чеку из взрывателей и взорвут мины-сюрпризы и находящиеся под ними авиационные бомбы.

— Понятно, что к чему? — закончив работу, спрашивает Дмитрия старший сержант.

— Вроде сообразил. Это вы опять на тот случай, если будут искать? Ну а если не будут?

— Тогда сработает взрыватель замедленного действия и через пять суток сам взорвет все это. Я установил его на такой срок. А можно было бы и на двадцать одни сутки. Только думаю, что пять суток — это в самый раз. Судя по всему, резервные части придут сюда дня через два-три. Пока то да се, а уж на пятые-то сутки вся эта церквуха будет битком набита фашистами. Тут-то наша мина и бабахнет. Я, между прочим, так замедление рассчитал, чтобы ударник взрывателя сработал ночью, когда они будут тут дрыхнуть.

— Хитер сапер! — восхищенно произносит пожилой старшина милиции из команды подрывников Кручины.

— А теперь, ребята, ссыпайте в минный колодец землю по порядку нумерации мешков. Первый мешок дайте-ка я сам. А вы, товарищ старшина, приготовьте цементный раствор. Помнится, вы мне говорили, будто до милиции на каком-то строительстве работали.

— Я живо, товарищ старший сержант! Не забыл еще, как это делается.

Засыпав колодец, минеры бетонируют его и покрывают клетками паркета.

— А с углем как быть? — спрашивает Кручину старшина милиции.

— Его так оставим.

— Так ведь Константину было велено…

— А он скажет, что хотел убрать и вдруг мину обнаружил.

— Какую мину?

— А такую, какую мы сейчас в центре этой угольной кучи поставим.

Кручина достает из своего вещевого мешка еще несколько толовых шашек и гранаты.

— Вот мы из них и соорудим сейчас еще одну мину-сюрприз по всем правилам саперного искусства. А Константин пусть заявит, будто она была обнаружена при попытке очистить церковь от угля. Потому, мол, и не стали убирать — опасались, что взорвется.

— Вы думаете, что это отвлечет их внимание от той, которую мы зарыли? — с некоторым сомнением спрашивает Дмитрий.

— Думаю, что отвлечет. Мы уже проделывали такое. Ну а если начнут разбирать пол, то не только подорвутся на основной нашей мине, но и всю церковь разрушат. Лишатся, стало быть, доброго жилья.

— Неужто все саперы такие хитрые? — восхищенно покачивает головой старшина милиции. — Или вы один такой, товарищ старший сержант?

— Еще и похитрее меня есть, — скромно отзывается Кручина.

17

Обер-лейтенант Вольф с группой солдат из охранного батальона приезжает в поселок Мальцево через два дня.

— Ну как, господин полицай, — обращается он к Константину Ракитину, — выполнили вы мое приказание?

— Никак нет, ваше благородие!

— Это что еще за «ваше благородие», болван? Кто научил?

— Дед Харитон, ваше благородие. Он в царской армии унтером служил и хорошо знает, как к офицерам обращаться.

— Не смей больше называть меня так! Я немецкий офицер и называй меня как положено — господином обер-лейтенантом.

— Слушаюсь, господин обер-лейтенант!

— А почему приказание мое не выполнил?

— Мину на том месте обнаружили, господин обер-лейтенант. Сами побоялись ее трогать. Могла ведь и нас, и всю церковь… А тут еще дед Харитон стал уверять, будто Бог нас может покарать за то, что мы вонючий уголь в храме Божьем держим.

— Веди меня туда и прекрати на этого кретина, деда Харитона, ссылаться.

— Слушаюсь, господин обер-лейтенант!

Они торопливо подходят к церкви, и Константин начинает осторожно открывать большой амбарный замок на ее дверях, будто опасаясь, что от неосторожного движения может произойти взрыв.

— Закрыл я ее от греха, господни обер-лейтенант. — объясняет он Вольфу. — Мог ведь забрести кто-нибудь и на мину эту напороться. Где бы мы тогда другое такое помещение нашли для немецких солдат?

— А в гарнизоне, расположенном на станции, нет разве саперов? — спрашивает Вольф.

— Не знаю, может быть, и есть, только я без вашего указания не решился к ним обратиться.

— Пошли тогда кого-нибудь на станцию. Пусть приведут саперов, если они там есть.

— Слушаюсь, господин обер-лейтенант. Мигом будет сделано. Трофимыч, — оборачивается Константин к сопровождающему его угрюмого вида дядьке, — а ну, дуй на станцию за саперами!

Войдя в церковь, Вольф стоит некоторое время у дверей, привыкая к полумраку. Потом осторожно идет к разворошенной куче угля. Константин забегает вперед и, наступая на уголь, показывает пальцем на связку толстых шашек с торчащими из их гнезд капсюлями.

— Куда лезешь, болван! — кричит на него Вольф. — Стой тут в стороне и не подходи к углю слишком близко. За какой-нибудь замыкатель можешь задеть.

Осмотрев еще раз помещение церкви, Вольф распоряжается:

— Как только мину обезвредят, немедленно все тут хорошенько помыть. А потом натаскайте свежей соломы и застелите ею пол. Солдаты прибудут сюда сегодня ночью или завтра утром. После долгой дороги им нужен хороший отдых.

— Слушаюсь, господин обер-лейтенант! Будет сделано, не извольте беспокоиться. Разрешите за начальником полиции послать? Он в гостях у кума в соседнем селе

— Ладно, обойдемся и без него. Наверное, он уже надрался там самогонки?

— Да уж не без того, господин обер-лейтенант, — деликатно усмехается Константин. — Кум дочку замуж выдает, а на свадьбе, сами понимаете…

— Ладно, можешь не вдаваться в подробности. Сделай все, как я приказал, похлопочу о твоем продвижении по службе.

— Рад стараться, господин обер-лейтенант! Все будет в аккурат!

«Ну и лапти же в этих поселках обитают!» — с неприязнью думает о Константине Вольф. — Молодой парень, а весь лексикон деда Харитона: «ваше благородие», «рад стараться», «в аккурат…» А ведь советская власть так гордилась высокой культурой и сознательностью своей молодежи…»

— Ну а мне нужно еще в Калиновке побывать, — строго говорит он Ракитину. — К вечеру заеду посмотреть, как ты мое приказание выполнил.

«Сдрейфили, видно, ваше благородие, — внутренне усмехаясь, думает о Вольфе Константин. — На всякий случаи решили ретироваться. Знаете, наверно, как хитроумно ставят мины советские саперы…»

— Можете быть спокойны, господин обер-лейтенант, — говорит он вслух Вольфу. — К вечеру все будет сделано.

А когда Трофимыч приводит со станции молоденького лейтенанта и двух ненамного старше его ефрейторов, Константин передает им приказание Вольфа, добавив от себя:

— На все вам отпущено полчаса. Так что поторапливайтесь. Обер-лейтенант потом приедет и сам тут все проверит.

— А мина есть только тут? — на ломаном русском языке спрашивает его лейтенант, разглядывая издали торчащий из толовых шашек взрыватель.

— Только тут, господин лейтенант, — успокаивает его Константин. — Вы, пожалуйста, поскорее, а то нам велено господином обер-лейтенантом генеральную уборку произвести. Боюсь, не успеем к его возвращению.

Лейтенант по-немецки отдает приказание ефрейторам, и они начинают осторожно разгребать уголь вокруг мины.

18

А в это время в отряде Щедрова происходит совещание. Решается вопрос, как действовать дальше. Из штаба партизанского движения пришло известие, что в депо узловой станции Высь ремонтируется паровоз бронепоезда, следовавшего из Германии к фронту и подорвавшегося на партизанских минах.

— Перед нами поставлена боевая задача, товарищи, — взволнованно говорит Михаил Миронович, — не дать этому бронепоезду прорваться к линии фронта. По имеющимся в штабе партизанского движения сведениям, он пробудет в ремонте еще день-два. К этому времени мы должны быть готовы преградить ему путь, чего бы это нам ни стоило.

— Но ведь вы знаете, товарищ командир, какая обстановка на нашем участке железной дороги, — замечает капитан Арефьев.

— Да, я знаю, что теперь путь патрулируется через каждые четверть часа.

— И не только верхнее его строение, но и значительная часть полосы отвода, — добавляет Арефьев. — К тому же на многих участках местность по обе стороны дороги расчищается от кустарника и леса. Ширина вырубки достигает пятидесяти-ста метров с каждой стороны.

— Получается, значит, безвыходное положение? — иронически спрашивает Арефьева помощник Щедрова Долин. — Тогда, может быть, запросить у партизанского командования разрешения вернуться на Большую землю?..

— Сейчас не до шуток подобного рода, — спокойно прерывает его Щедров. — Ни у кого, конечно, и мысли такой нет. Но нет, кажется, мыслей и о том, как же выйти из затруднительного положения. А ты чего помалкиваешь, товарищ Кручина?

— Не спешу с незрелыми идеями, — простодушно улыбается старший сержант, — мне хотелось бы Дмитрия послушать. Он теперь в подрывном деле не меньше моего смыслит.

— Ну, Дмитрий, давай выкладывай свои соображения, — обращается к нему Михаил Миронович.

— А что выкладывать, товарищ командир? — смущенно произносит Дмитрий. — Выкладывать пока нечего. Ясно одно: управляемыми минами пользоваться больше мы не сможем. А автоматически действующие или замедленного действия взрываются, к сожалению, не по нашему усмотрению.

— Тем более, что они теперь перед каждым паровозом тяжелогруженую платформу прицепляют, — добавляет Кручина.

— А что, если перейти на «нахальные мины»? — предлагает старшина милиции.

— Это что еще за мины такие? — любопытствует Долин.

— Которые устанавливаются непосредственно перед приближающимся паровозом, — объясняет Кручина. — И на таком расстоянии от него, чтобы машинист не успел проскочить. Но на это следует пойти лишь в крайнем случае.

— А над чем, Дмитрий, ты в мастерской колдуешь? — снова обращается к племяннику Щедров. — Может быть, поделишься с нами своими техническими секретами?

— Ломаю голову над одной задачкой, — вздыхает Дмитрий, — но пока безуспешно.

— А все-таки?

— Хочу такой замыкатель смастерить, чтобы при первом наезде на него он не срабатывал, а лишь становился на боевой взвод.

— Это дело! — оживленно восклицает Кручина.

— Это бы решило главную нашу трудность. Наши мины взрывались бы тогда только под поездными локомотивами.

— Да, хорошо бы иметь такую, — одобрительно говорят Михаил Миронович. — А сможешь, Дмитрий?

Дмитрий пожимает плечами.

Щедров пристально смотрит на племянника.

— С сегодняшнего дня освобождаю тебя от всех работ и заданий. Занимайся только своим взрывателем, — решает он.

«Хорошо ему говорить «освобождаю от всех заданий», — невольно вздыхает Дмитрий, — будто все дело только в свободном времени. Не так-то просто! Мысль вроде совсем ясная, простая, наверное, даже есть уже такие механизмы, а вот как самому такой смастерить?..»

Чтобы отвлечься на время от бесплодных пока размышлений, Дмитрий идет к своему приятелю Аистову. Он теперь в глубокой землянке, наружу выведена только антенна его рации.

— Привет, старина! — кивает он Алексею, сидящему возле радиостанции с наушниками на голове. — Ты хоть на ночь-то снимаешь эти штуки со своих ушей?

— Служба, Митя, ничего не поделаешь, — вздыхает Аистов.

— Не круглые же сутки?

— Почти. Во всяком случае, через каждые полчаса нужно быть на приеме. Сам я передаю редко, чтобы нас не запеленговали, а принимать приходится часто и для себя, и для отряда Головы. У них рация что-то барахлит. А скорее всего, радист недостаточно опытен. К тому же мы теперь многие операции проводим с ними сообща.

Дмитрий это и сам знает. Дядя Миша почти ежедневно уходит в отряд Головы со своей оперативной группой. Дмитрия, однако, он ни разу не брал. Даже Кручина был там всего один раз.

«Ваша задача, — заявил он Кручине, — сосредоточить все внимание на железной дороге. Изучить режим ее работы, систему охраны, придумывать наиболее эффективные способы диверсий…»

В его отсутствие в отряде остается за него Илья Ильич Долин, пожилой, старше дяди Миши, спокойный и очень рассудительный человек. А дядя Миша уходит иногда и еще куда-то на один два дня. Он не говорит куда, а Дмитрий не решается спросить, но, видимо, в Вязы. А ведь его там не только вся станция, но и почти весь город знает. Как бы это не кончилось для него бедой…

Дядя Миша, конечно, бывалый человек, в каких только переделках не был! Во время Гражданской войны пошел добровольцем в Красную гвардию. Потом петроградское пехотное училище окончил, стал командовать сначала взводом, а затем ротой. А когда еще в пехотном училище учился, то вместе с другими курсантами и бойцами Красной армии в двадцать первом году шел по тающему льду Финского залива на штурм Кронштадтской крепости, в которой вспыхнул контрреволюционный мятеж.

После Гражданской войны учеба в школе милиции, оперативная работа в районном отделении, борьба с кулацкими бандами в местных лесах, переброска из одного района в другой, с одной должности на другую. И все безотказно, потому что все это для коммуниста Щедрова было не только партийным, но и тем внутренним долгом, без которого он не представлял себе достойного существования.

Вот и теперь, казалось бы, нужно главным образом о своем отряде заботиться, а он почти столько же внимания уделяет отряду Головы, потому что считает Голову очень еще молодым, малоопытным да к тому же опрометчивым командиром.

«Слишком уж жаждет подвигов, — сказал он как-то Дмитрию о Голове. — А ведь для того, чтобы совершить подвиг, нужно немало потрудиться в самом прямом смысле этого слова. Это он, пожалуй, со временем и сам поймет. Одного порыва мало даже для одной атаки, а тем более для длительной и, скажем прямо, изнурительной борьбы».

В том, что борьба будет длительной и нелегкой, Дмитрий при всей своей молодости и сам теперь начинает понимать. А вот друг его, Аистов, видимо, все еще надеется на какой-то внезапный и коренной перелом в ходе войны. Потому, наверное, и не снимает с головы наушники и все ждет сообщения о разгроме немецких войск если не на всех фронтах, то на главных направлениях.

— Ну что там в эфире? — спрашивает его Дмитрий.

— Пока все тревожно. Сплошные оборонительные бои. А ведь пора бы…

— Что «пора»? Сокрушить всю гитлеровскую военную машину, да? Так ее сначала измотать нужно, расшатать.

— Ты говоришь как в официальных сводках Совинформбюро. А я все надеюсь, что мы, как во время Отечественной войны в тысяча восемьсот двенадцатом. Заманим немцев, как Кутузов Наполеона, в глубь России, а потом…

— То, что происходит, не похоже, Леша, на заманивание. По всему видно — прет на нас большая сила, а мы все пятимся, пятимся, никак не упремся, чтобы изловчиться для настоящего удара…

Это Дмитрий говорит уже не свои слова, а дядины, но он хорошо их понимает и потому считает теперь своими и находит нужным высказать их Алексею.

— И потом, с чего ты решил, что Кутузов Наполеона нарочно заманивал? Ничего себе заманивание — почти пол-России ему отдал! А ведь это русские города, деревни с людьми, хлебом и скотом… Нет, Леша, Наполеон тоже был большой силы. И не заманивал его Кутузов, а вынужден был отступать аж до самой Москвы.

— Но ведь потом…

— Потом и мы тоже, вот увидишь!

— А Москву, как думаешь, придется нам и на этот раз отдать?

— Думаю, что на этот раз ни за что не отдадим!

— Так думаешь потому, что комсомолец?..

— Да, потому что комсомолец! А как же я еще думать должен? И потом, есть же все-таки разница между тогдашними русскими мужиками и нами, советскими людьми?

Дмитрий начинает нервничать и говорить не очень связно. Его злит необходимость вести такой разговор с Алексеем. Сам он разве ни во что уже не верит? Зачем же шел тогда в партизаны? Дядя Миша брал ведь только добровольцев и даже не всех добровольцев, кое-кого отказался взять…

— И вот тебе мой совет, — раздражении заключает он свой разговор. — Поменьше ты слушай фашистские передачи. Они небось сообщают, что давно уже взяли Москву?

— А я и не слушаю фашистских, — обижается Аистов. — От них действительно… Но ведь и наши ничего утешительного пока не говорят.

— Прилет время — скажут. А чуда ты все-таки не жди.

— А если мы их действительно под Москвой разгромим?

— Это тоже не будет никаким чудом. Им-то, может быть, и чудом покажется, а для нас так ведь оно и должно быть.

Потом они сидят некоторое время молча, и Алексей уже совсем спокойно заключает:

— Это ты, конечно, со слов своего дяди такие мудрые слова мне наговорил. В старину они, кажется, назывались вещими. Но дай бог, как говорится, чтобы все это сбылось.

19

Михаил Миронович со своей группой возвращается от Головы во второй половине дня, а полчаса спустя над лесом в направлении отряда «Гитлер капут!» пролетает целая эскадрилья немецких бомбардировщиков. Проходит еще несколько минут — и земля начинает содрогаться от взрывов бомб.

— Ну вот и сбылось мое опасение, — тяжело вздыхает Щедров. — Говорил я ему, что нужно тщательней маскироваться. Не разводить больших костров, кухню и вообще все зарывать в землю. У нас, кстати, тоже, Илья Ильич, слишком мало еще землянок и блиндажей. Кто знает, может быть, и зиму тут придется провести.

Лес в районе базы Головы бомбят минут пятнадцать. Когда сотрясение земли и приглушенный расстоянием грохот рвущихся бомб утихает, Щедров приказывает радисту:

— А ну, свяжись-ка с ним, Алексей. Узнай, каков ущерб?

— Если только там вообще кто-нибудь уцелел… Такая бомбежка!

— Если бы после каждой бомбежки никому не удавалось уцелеть, войны были бы менее продолжительными. А что касается твоего коллеги, то он определенно уцелел. По моему совету ему сооружена такая же надежная землянка, как и твоя.

Связаться с отрядом Головы удастся лишь через четверть часа.

— Как там у вас? — выстукивает точки и тире Аистов

Щедров все это время сидит в его землянке и напряженно ждет, прислушиваясь к торопливому стуку телеграфного ключа.

— Говорит, что не очень пострадали, — с облегченным вздохом переводит Аистов ответ радиста Головы с языка морзянки. — Видно, бомбили наугад… Есть несколько раненых, три разбитых шалаша и прямое попадание в кухню. К счастью, в ней в это время никого не было.

— То, что в кухню угодили, это, может быть, даже и хорошо, тем более что повар уцелел, — усмехается Михаил Миронович. — Кухня эта и демаскировала их более всего. Уж очень повар-грузин любил большой огонь. «Пища, понимаешь, совсем другая на большом огне» — уверял он Голову. А я их не раз уж предупреждал, что быть у них от этого «большого огня» либо большому пожару, либо бомбежке. Так оно и получилось! Спроси у них, Алексей, не нужна ли наша помощь?

Аистов снова стучит ключом, а Щедров, успокоившись немного, озабоченно прикидывает, как лучше рассредоточить расположение землянок в своем лагере, чтобы в случае бомбежки понести меньше потерь. Внезапный налет карателей его не очень беспокоит. Кручина наставил вокруг такое количество хитроумных мин-сюрпризов, что внезапно атаковать их просто немыслимо.

Его размышления прерывает голос радиста:

— Они говорят, что пока ничего не нужно. Через полчаса с вами будет разговаривать сам Голова.

В тот же день, поздно вечером, Аистов принимает из штаба партизанского движения короткую, но не очень понятную ему радиограмму: «Павел нервничает. Найдите возможность встретиться с ним и поговорить».

— Вот, товарищ командир, какую шараду вам отстучали из штаба. Может быть, перепутали что-то, не в тот адрес прислали?

— Все правильно, Леша, — улыбается Михаил Миронович. — Они не ошиблись адресом.

А утром Аистов узнает, что Щедров ушел куда то ночью, оставив за себя Долина.

…Если бы не инженер немецкого батальона связи капитан Иржи Марек, чех по национальности, с которым недели две назад познакомил Щедрова Голова, Михаил Миронович не добрался бы до Вяз так скоро.

А самого Голову свел с Мареком случай, счастливый для них обоих. Капитан попал в плен к его партизанам и на деле доказал Голове, что он антифашист и ненавидит Гитлера не меньше, чем советские люди. Марек хотел даже остаться в партизанском отряде, но Голова убедил его, что в своем батальоне он сможет принести им больше пользы. И Иржи Марек вернулся в свою часть, расквартированную в Слободе.

С тех пор у Марека и командира партизанского отряда «Гитлер капут!» установились тайные связи. Капитан Марек сообщал ему численность проходивших через Слободу частей, а Голова передавал эти сведения в штаб партизанского движения.

— Между прочим, — говорит Иржи Марек Михаилу Мироновичу по пути в Вязы, — старайтесь реже пользоваться своими рациями. Мои радисты часто принимают ваши передачи, и им ничего не стоит вас запеленговать. Мне приходится придумывать разные предлоги, чтобы отвлечь их от этого. «Сейчас главное, — говорю я им, — взять Москву. А возьмем Москву — деморализованные партизаны сами прекратят свою деятельность».

— А как вы полагаете, возьмут они Москву или не возьмут? — спрашивает Щедров.

— Боюсь, что могут взять, тяжело вздыхает Иржи Марек. — Уж очень много сил стянуто для нанесения удара по Москве. Наш батальон оснащен мощной радиостанцией, и я имею возможность слушать почти все европейские радиостанции. Я знаю немецкий, французский и английский, не считая чешского и русского, поэтому понимаю смысл почти любой радиопередачи.

— Ну и что же говорят европейцы? Небось пророчат нам гибель?

— Говорят всякое, конечно. Однако в последнее время все чаще слышатся голоса не только сочувствия, но и восхищения героическим сопротивлением советского народа. В победу, правда, пока мало кто верит. Да и как поверить тем, кого Гитлер уже сокрушил? А против Москвы в ударную группу «Центра» стянуто три полевых армии и три танковых, общей численностью до семидесяти дивизий. Это, по подсчетам военных радиообозревателей, около сорока процентов пехотных и более шестидесяти процентов всех танковых и моторизованных дивизий Гитлера, действующих на советско-германском фронте. Есть также опасение, что гитлеровцы могут решиться использовать химические войска. Знает ли об этом советское командование?

— Надо полагать, знает.

— Против такой силы трудно, я бы даже сказал — невозможно выстоять, — снова вздыхает Иржи Марек. — Но даже взяв Москву, Гитлеру вас не победить. В это не только верю, этим только и живу…

Не доезжая нескольких километров до Вяз, Марек останавливает свою машину на опушке леса.

— Дальше вам придется добираться самому, — говорит он Щедрину. — Дальше мне с вами опасно. При въезде в город очень строгий контроль эсэсовцев.

— Спасибо вам, товарищ Марек, — благодарит капитана Михаил Миронович. — Теперь я и сам до города доберусь. Только не через главные его ворота, а через черный ход, так сказать.

Прощаясь, они крепко жмут друг другу руки.

20

Родной город, в котором Михаилу Мироновичу с детства знакома каждая улица, каждый дом, кажется ему теперь чужим, враждебным. Он идет глухими окраинными переулками и проходными дворами, останавливаясь и вжимаясь в стенку ближайшего дома при малейшем шорохе. За каждым углом ему чудится незримый враг.

Как все странно, дико. Вот в этом доме жил, а может быть, и сейчас еще живет его старый приятель, с которым они в одном полку сражались против Юденича, вместе ползли по льду Финского залива к Кронштадтской крепости. Кажется, ему не удалось уехать…

Разве раньше прошел бы Михаил Миронович мимо, не заглянув хоть на минутку к старому другу? А теперь вот крадется, как тать во мраке, и на уме одно — только бы не увидел его кто-нибудь из знакомых, потому что не имеет права никому довериться… Война!

Сколько еще до дома Рябова? Метров сто, наверное?

Какой это был веселый, гостеприимный дом! Его окна никогда не были занавешены, всегда ярко светились вечерами и как бы говорили: здесь живут честные, добрые люди, которым нечего скрывать. А сейчас и не отличишь его от соседних. Такой же мрачный, неприветливый. Чуть даже не прошел мимо… Теперь нужно вернуться назад, к калитке палисадничка. Хорошо, что она не на запоре. Наверное, Рябов специально оставил ее открытой. Его ведь предупредили, что Щедров должен прийти в эту или в следующую ночь. Ждет, поди, нервничает…

Чуть стукнул Михаил Миронович в занавешенное окошко, как сразу же приоткрылась дверь. Значит, действительно Рябов ждал его, всматриваясь из темной комнаты во двор.

Они крепко жмут руки друг другу.

— Мои все спят, идем на кухню, — шепчет Рябов, немолодой уже человек. — За Павлом Ивановичем я сейчас старшую дочь пошлю.

— А он знает, что я…

— Знает, знает. На всякий случай мне было велено его предупредить.

— Чтобы только…

— Да ты не беспокойся, — с полуслова понимает Щедрова Рябов. — Все продумано. Он сегодня не у себя ночует, а у больной дочери. Она на соседней улице живет, недалеко отсюда. Он часто ее навещает, а иногда и ночует, когда ей особенно плохо. Ты сам знаешь, как тяжело она больна.

Рябов оставляет Щедрова одного, а сам уходит в соседнюю комнату. Спустя несколько минут чуть слышно скрипит уличная дверь, и хозяин дома возвращается к своему ночному гостю.

— Ну, как у вас тут? — спрашивает его Михаил Миронович.

— Известно как при их «новом порядке» живут советские люди. Я уже не мастер депо, а всего лишь слесарь. Не угодил чем-то шефу, а Павел Иванович не решился за меня заступиться. Это, конечно, могло показаться им подозрительным. А ему, видишь ли, передо мной неудобно. Я даже разозлился. «Не имеете вы права, говорю, за меня заступаться. Вам надо быть вне всяких подозрений». Но он все равно переживает, мне ведь теперь и платят меньше, а ему известно, какая у меня семья.

Не успевает Михаил Миронович как следует расспросить Рябова о деповских новостях, как в кухонное окно раздается осторожный трехкратный стук.

— Пришел, — с облегчением произносит хозяин дома и спешит открыть дверь.

— Здравствуйте, дорогой Павел Иванович! — порывисто поднимается навстречу Паулю Лейтнеру Щедров. — Хоть и немного прошло времени, а кажется, будто мы с вами целую вечность не виделись.

Рябов оставляет их одних, плотно прикрыв за собой дверь. Они садятся друг против друга за кухонным полом и некоторое время пристально рассматривают друг друга. Щедрову кажется, что Лейтнер не только похудел за это время, но и постарел. В густых волосах его стало больше седины, под глазами резче обозначились морщинки. А лицо самого Михаила Мироновича заросло такой густой партизанской бородой почти до самых глаз, что Лейтнеру не так то просто разглядеть, что изменилось в нем. Но глаза все те же живые, внимательные.

— Ну, как вы тут? — спрашивает, наконец, Щедров.

— Худо, Михаил Миронович… До того худо, что прошу взять меня к себе, в ваш партизанский отряд. Знаю, что нужен именно здесь, но больше просто нет сил. С шефом депо едва сдерживаюсь, а с Штралендорфом и того хуже. Он сует свой нос буквально во все, и чуть что — отчитывает, как мальчишку. Боюсь, Михаил Миронович, что сорвусь как-нибудь, и тогда…

— Не должно этого быть, Павел Иванович.

— Да-да, не должно! Не имею на это права, но ведь нервы не выдерживают…

— Постарайтесь продержаться еще немного. Очень нужно провести с вашей помощью одну операцию. А потом с радостью возьму вас в свой отряд. Они вас ни в чем пока не подозревают?

— Пока как будто бы нет. Но если бы вы не сообщили мне в последний момент, что гитлеровцам можно рассказать о минировании станции, трудно было бы пойти к ним в доверие.

— А мы решились на это потому, что наши мины замедленного действия оказались не вполне исправными и вообще могли не сработать. Вот тогда-то и пришла мне в голову мысль дать вам возможность «оказать фатерлянду услугу». Я ведь понимал, как вам нелегко было бы без этого. Тем более, что Вольф…

— О, этот мерзавец Вольф отца родного готов продать, не то что меня! — возбужденно восклицает Лейтнер. — Хоть я и стараюсь выручать его, когда он попадает в затруднительные положения, все равно он ждет лишь случая, чтобы скомпрометировать меня перед немецкими властями.

— Потерпите еще немного, Павел Иванович.

Задумавшись, Пауль Лейтнер молчит некоторое время, потом чуть слышно произносит:

— Я до сих пор вообще не очень понимаю, как это вы мне доверились? Беспартийному инженеру, немцу по национальности…

— Выходит, что немножко разбираемся в людях, — улыбается Щедров. — Не доверились же мы «партийному немцу» Вольфу, а еще до прихода гитлеровцев в Вязы заподозрили его в предательстве — и не ошиблись. Давайте, однако, не будем больше на эту тему…

— Еще раз спасибо за доверие! — с чувством произносит Лейтнер.

Михаил Миронович, улыбаясь, протягивает ему руку.

— А теперь поговорим о деле. В депо станции Высь заканчивают ремонт бронепаровоза. Не сегодня завтра его прицепят к бронепоезду и пошлют на фронт. Надо сделать так, чтобы в вашем депо обнаружили в нем какие-нибудь недоделки и поставили на дополнительный ремонт хотя бы дня на два. А мы к тому времени подготовимся встретить его на нашем партизанском участке дороги. Всегда ведь можно обнаружить неисправности даже у самого нового паровоза. А он, как нам известно, не такой уж новый.

— Попробую…

—Это необходимо сделать во что бы то ни стало, товарищ Лейтнер!

— Слушаюсь, товарищ Щедров! Сделаю все, что будет в моих силах и, может быть, даже сверх моих сил.

— Ну, вот и договорились! — снова крепко жмет руку Лейтнеру Михаил Миронович. — Желаю вам удачи, Павел Иванович!

21

Резкий стук в окно. Вольф вскакивает с постели и спросонья никак не может сообразить, где он: вчера пришлось изрядно выпить с офицерами охранных частей, отмечавшими день рождения одного из своих товарищей.

Наконец, Вольф догадывается зажечь свет и взглянуть на часы. Всего три ночи. А в окно не переставая все еще стучит кто-то… Скорее всего, подполковник Штралендорф. Лишь он может позволить себе такую бесцеремонность.

Два дня назад он поднял его с постели часа в четыре ночи только затем, чтобы узнать, проверил ли он лично помещение мальцевской церкви, предназначенное для размещения резервных войск. Вольф хоть и был в Мальцеве всего один раз, но знал по докладу местного полицая, молодого энергичного парня по имени Константин (фамилию его Вольф в ту ночь никак не мог вспомнить), что там все в полном порядке. Он так и доложил под подполковнику Штралендорфу. Что же теперь нужно военному коменданту? Неужели еще какие-нибудь сведения об этой проклятой церкви?

— Пушкой вас надо, наверное, будить, обер-лейтенант Вольф! — ругается подполковник Штралендорф, входя в комнату. — Э, да от вас несет, как из бочки из-под рома! Но ничего, я вам сообщу сейчас кое-что такое, от чего вы живо протрезвитесь. Взлетела наша церковь в Мальцеве к чертовой матери вместе с целым батальоном танкистов. Мне только что сообщили это по телефону. Кто поведет теперь их танки к фронту? Можете вы мне на это ответить? Языка лишились со страху? А ну, живо одевайтесь! Я уже заказал для вас автодрезину. Возьмите двух автоматчиков и немедленно выезжайте в Мальцево. Надо бы заняться этим мне самому, но сейчас у меня нет времени — выполняю срочное задание. Разберитесь там в причинах взрыва и сразу же доложите мне по телефону. Утром я приеду к вам сам.

Ехать ночью на автодрезине по перегону, оседланному партизанами, не очень-то улыбается Вольфу. Но ехать надо. И не потому только, что посылает подполковник Штралендорф: необходимо быть там раньше всего, чтобы подготовиться к самозащите. Скорее всего, взорвалась еще одна мина, не обнаруженная саперами, которых привел со станции полицай Константин. Конечно, нельзя было целиком довериться им в таком деле. Следовало самому присутствовать при этом и заставить их проверить не только пол, но и стены. Нужно их теперь подготовить для разговора с подполковником Штралендорфом, а то ляпнут еще, что не видели обер-лейтенанта Вольфа в глаза.

На улице идет мелкий, холодный, противный дождь. Дует порывистый ветер, пронизывает все тело даже сквозь плотный прорезиненный плащ. Штралендорф подвозит Вольфа на своей машине до станции, за всю дорогу не обмолвившись с ним ни единым словом.

— Идите прямо к пассажирской платформе, там должна ждать вас автодрезина, — сухо говорит он обер-лейтенанту, как только машина останавливается возле вокзала. — И не мешкая в Мальцево!

— Слушаюсь, господин подполковник! Доложу вам тотчас же, как только разберусь…

Ветер дует еще сильное. Косые капли дождя секут глаза. Все вокруг затемнено, лишь на путях мелькают кое-где сигнальные огоньки. Ни дрезины, ни обещанных Штралендорфом автоматчиков не видно. Постояв немного на месте, Вольф осторожно идет вдоль платформы. И вдруг слышит из темноты:

— Это вы, господин обер-лейтенант?

Кажется, это голос ефрейтора Шнейдера.

— А вы кто такой?

— Ефрейтор Шнейдер, господин обер-лейтенант. По приказанию господина подполковника Штралендорфа должен сопровождать вас до станции Мальцево.

— Один?

— Со мной еще моторист Мангер. Пожалуйста, вот сюда, господин обер-лейтенант. Осторожно, не поскользнитесь. Вилли, заводи мотор!

— Где комендант? — спрашивает Вольф, выпрыгивая из автодрезины на платформу станции Мальцево.

В темноте он не может разглядеть, кто стоит перед ним, но похоже, что это дежурный по станции, которому должны были сообщить из Вяз, что по распоряжению подполковника Штралендорфа к нему срочно выехал обер-лейтенант Вольф.

— Я и есть комендант станции Мальцево, господин обер-лейтенант, — сообщает Вольфу встретивший его человек.

Комендант очень высок ростом, почти на целую голову выше Вольфа. Судя по голосу, немолод. Какой же может быть у него чин? Видимо, он из офицеров резерва, как большинство командного состава охранных войск. «Значит, никак не старше, чем обер-лейтенант.

— Разрешите представиться: лейтенант Фогель, — произносит комендант, делая еще один шаг в сторону Вольфа. При этом он не щелкает каблуками, как кадровые офицеры.

«Конечно же он из запаса, и это даже к лучшему. Хорошо также, что он ниже чином, хотя и выше ростом», — усмехается про себя Вольф.

— Обер-лейтенант Вольф, — в свою очередь представляется он коменданту, протягивая ему руку.

— Прошу ко мне, господин обер-лейтенант, — приглашает Фогель, зажигая электрический фонарик и лучом указывая дорогу.

В кабинете коменданта, находящемся в одной из комнат вокзала, сидят его помощники из унтер-офицерского состава. При виде вошедших офицеров они вскакивают со своих мест: Фогель жестом приказывает им покинуть кабинет.

— Чем могу служить, господин обер-лейтенант? — обращается он к Вольфу.

— По поручению подполковника Штралендорфа я прибыл расследовать взрыв, происшедший этой ночью в здании поселковой церкви, — степенно произносит Вольф, стараясь произвести на Фогеля впечатление значительного типа. — Вам известно что-нибудь об этом происшествии?

— Яволь, господин обер-лейтенант. Взрыв был ужасным. Погибло много солдат и офицеров…

— Причина взрыва уже известна?

— Начальник местного гарнизона и представитель гестапо штурмбаннфюрер Бауэр занимаются выяснением причины.

— Ну а ваше мнение?

— Скорее всего, сработала мина замедленного действия, установленная партизанами.

— Когда же они могли ее установить?

— Думаю, что заблаговременно. Еще до того, как наши части заняли Мальцево. Весьма вероятно также, что установили ее не партизаны, а русские саперы при отступлении.

— А нам известно, что наши немецкие саперы, точнее, саперы, находящиеся в вашем подчинении, пять дней назад обезвредили в этой церкви мину? Ее обнаружил в куче угля местный полицейский.

— Яволь, это мне известно. Саперы, однако, не мои. Они из воинской части, следовавшей в сторону фронта. В Мальцеве их эшелон простоял целые сутки, прежде чем удалось отправить его дальше.

— Понятно теперь, почему они так недобросовестно отнеслись к своим обязанностям: боялись, наверное, отстать от эшелона. На скорую руку разминировали одну мину, а другую, более тщательно замаскированную, просмотрели.

— А скорее всего, не обладали для этого достаточным опытом, господин обер-лейтенант. Русские ведь в минно-подрывном деле всегда были непревзойденными мастерами. Свидетельствую вам это как участник Первой мировой войны на русско-германском фронте.

— А какого вы мнения о полицае, который обнаружил там одну из мин?

— По-моему, очень толковый парень. Я бы даже назначил его начальником местной полиции вместо старого пьяницы Моховика.

— А не кажется вам странным, что такой молодой парень пошел в полицаи? Наверное, до войны комсомольцем был?

— Нет, это мне не кажется странным, господин обер-лейтенант. Современная молодежь везде одинакова. Она практична. Он, возможно, и был в комсомоле, пока верил в незыблемость советской власти, комсомол помог бы ему сделать карьеру. Ну а как только увидел несокрушимую силу, а вернее, всесокрушающую силу немецкого оружия, пошел сначала в полицаи, а потом, наверное, мечтает стать и бургомистром ближайшего городка. Это вполне естественно. С его хваткой он у нас далеко пойдет…

— А далеко ли от вас до мальцевского полицейского управления?

— Не очень. Если собираетесь туда, я дам вам провожатого.

В доме, занятом под полицейское управление, свет горел только в дежурной комнате с плотно занавешенными окнами. Клевавший носом дежурный полицай испуганно вскакивает из-за стола при виде немецкого офицера. Ни слова не произнося, он стоит некоторое время по команде «смирно», приложив руку к козырьку фуражки.

— Ты бы хоть доложил, кто есть такой? — строго говорит ему Вольф.

— Я есть дежурный, ваше благородие! — хрипло рявкает окончательно очнувшийся наконец полицай, все еще не отрывая руки от козырька фуражки. — Егор Кульков.

«Опять «ваше благородие», — невольно усмехается Вольф. — И тут чувствуется школа деда Харитона…»

— Кого прикажете вызвать, ваше благородие? Если начальника полиции, то он тут рядом, в соседнем доме…

— Нет, начальника не надо. Вызывай Константина.

— Костика Ракитина?

— Его. Как он тут у нас несет службу?

— Мировой парень! С таким никакие партизаны не страшны.

— Ну, так живо его ко мне!

— Слушаюсь, ваше благородие! Лично смотаюсь, а за меня тут дед Харитон подежурит.

«Опять этот дед Харитон! Любопытно взглянуть на него, что за личность такая?..»

В дежурную комнату входит опрятно одетый старичок семидесяти пяти. Лихо щелкает каблуками кирзовых сапог.

— Дозвольте представиться, ваше благородие? Бывший унтер-офицер лейб-гвардии Преображенского полка Харитон Романов. Однофамилец бывшего нашего государя-императора Николая Александровича Романова.

— А ты его помнишь ли?

— Да как же не помнить, ваше благородие? Врезался в память на всю жизнь. Небольшой такой и не очень видный из себя, не то что ваш Вильгельм. К тому же всего лишь в полковничьем чине. А с чего такой малый чин при его-то царских возможностях, до сих пор понять не могу. Мог бы ведь и фельдмаршалом или генералиссимусом себя объявить. Может, тогда и революции бы никакой не было…

— Думаешь, что звание генералиссимуса устрашило бы революционеров?

— Так известное же дело! Я по себе сужу: одно дело — надо мной фельдфебель, а другое — штабс-капитан и уж тем более их высокоблагородие господин полковник.

«Любопытный персонаж», — отмечает про себя Вольф и снова спрашивает:

— Ну а о Константине Ракитине ты какого мнения?

— Головастый парень, ваше благородие. Но опять же чин у него маловат. Всего только рядовой полицай. В нашем лейб-гвардии полку такого парня мигом бы в унтеры, а то и выше произвели…

Дальнейшие рассуждения деда Харитона прерывает приход Константина Ракитина в сопровождении Егора Кулькова.

— Здравия желаю, господин обер-лейтенант! — браво приветствует он Вольфа.

— Садитесь, Ракитин, — кивает Вольф на скамью. — А вы, Кульков, и ты, дед, можете быть свободны пока. Погуляйте немного на свежем воздухе… Ну-с, — садится он против Константина, — как же тут все это произошло, Ракитин?

— Взрыв?

— Вот именно. Мину ведь в вашем присутствии обезвредили, что же тогда взорвалось?

— Видать, еще была. Я им говорил, лейтенанту и его помощникам, поищите получше, нет ли тут еще чего. Обер-лейтенант, говорю, велел все тут осмотреть. Грозились, мол, потом лично проверить, и в случае чего… Да стали разве они меня слушать? Лейтенант дал мне пинка под зад и выставил за дверь. Что тут они делали, я даже и не видел, но полагаю, что все было проверено как надо. В немецкой армии известно ведь какая дисциплина…

— А вы знаете, что этих саперов больше тут уже нет?

— Как — нет? — удивляется Ракитин.

— Ушли на фронт. А вот нам с вами придется теперь за их работу отвечать.

— Так ведь я, господин обер-лейтенант, не специалист по минам…

— Я тоже не специалист. С этим никто не будет считаться. Меня ждут, однако, всего лишь неприятности, а вас, судя по всему, расстрел.

— За что же, господин обер-лейтенант? Я же старался. Вы хоть кого спросите обо мне, вам каждый скажет…

— Не знаю, не знаю, Ракитин… — задумчиво произносит Вольф. — Вот если только попробовать выгородить вас. Сказать, что при мне тут работали саперы.

— Ради бога, спасите вы меня, господин обер-лейтенант! — прикидывается до смерти перепуганным Ракитин, но ему уже ясно, что немецкий обер всего лишь свою собственную шкуру пытается спасти. Ему ведь несдобровать, если немецкое командование узнает, что он передоверил наблюдение за разминированием русскому полицаю.

— Я тут наводил справки, — продолжает Вольф. — Вас действительно все хвалят. Не сомневаюсь и я, что вы честно служите Германии, и потому постараюсь вас выручить. Нужно только, чтобы мы говорили комиссии по расследованию причины взрыва одно и то же.

— Это я понимаю, господин обер-лейтенант! В этом можете не сомневаться…

— И я думаю, что естественнее всего считать виновниками взрыва партизан.

— Оно так и есть на самом деле! Их это рук дело! Только поставили они эту мину, скорее всего, загодя… До того еще, как немецкие войска заняли Мальцево.

— Да, может быть. Но нам нужно утверждать, что мы тут все перекопали. Каждую паркетину пола. И стены все простукивали.

— Точно, господин обер-лейтенант! Я им даже свои руки покажу: вот, мол, какие мозоли натер, перекапывая грунт под паркетом. На самом-то деле они у меня от пилки дров — к зиме готовимся…

— Ну а каким же образом могли проникнуть в церковь партизаны после того, как мы ее разминировали? Надо же как-то убедить в этом комиссию.

— Они могли сломать замок на ее дверях…

— Но в таком случае нам следовало доложить об этом военному коменданту станции или командиру танковой части, прибывшей в Мальцево на расквартирование. А вы разве сделали это?

— Нет, господин обер-лейтенант, не сделал. Но ведь командир этой части погиб при взрыве, и о том, что я ему не докладывал…

— Ну, я вижу, вы действительно толковый парень, Ракитин! И если все обойдется благополучно, я обещаю помочь вам стать начальником местной полиции.

— Премного вам благодарен, господин обер-лейтенант!

22

Дмитрию Шедрову никогда еще осенний дождь не казался таким противным. Брезентовый плащ его хотя и не промок еще насквозь, но набух и задубел так, что звенит от дождевых капель, как железная крыша.

Насыпь железной дороги всего в каких-нибудь пятидесяти метрах, но различить даже смутные очертания ее нет никакой возможности. Сейчас бы в лагерь, и теплую землянку, но об этом лучше не думать. Пока не пройдут через его мину два поезда, Дмитрий не уйдет отсюда, сколько бы ему ни пришлось тут пролежать. А вот старший сержант Кручина мог бы оставить его здесь и одного, но ему совершенно бесполезно говорить об этом. Разозлится только.

Да, эту мину можно уже назвать его, Дмитрия Щедрова, миной. Кручина даже предложил окрестить ее его инициалами — «ДЩ» или сокращенным именем и фамилией — «Дмище». Неизвестно, однако, как еще она покажет себя на деле…

Дмитрий долго ломал над нею голову. Первоначальный замысел свой — сделать мину «двухтактной», — он сам же и отверг. Зачем ей сначала взводиться на боевой взвод, а затем срабатывать? Не всегда же гитлеровцы ставят перед паровозами контрольные платформы. Нужно сделать как-то так, чтобы мина взрывалась лишь под паровозом, как взрываются противотанковые мины в основном под танками. Во всяком случае, при давлении на них не менее двухсот килограммов.

Для этого ему нужна была пружина, которая сжималась бы лишь под тяжестью рельса, прогнутого весом паровоза. Приблизительно такую пружину они с Кручиной установили в корпусе мины, и сейчас выяснится, правильны ли их расчеты. Только что через мину прошла автодрезина в сторону Мальцева, но она, конечно, не прогнула рельса настолько, чтобы сработал взрыватель. Надо ждать поезда с локомотивом.

Но и эта мина не решит, наверное, всех проблем. Минировать путь становится все труднее. После нескольких крушений воинских поездов с большими жертвами и порчей военной техники гитлеровцы расстреляли многих охранников-полицейских, и даже жандармов заменили эсэсовцы. Мало того, они патрулируют теперь с собаками. Партизаны, правда, и тут нашли выход — стали разбрасывать на участках минирования табак или тротиловый порошок и поливать шпалы и балласт керосином…

Но вот, кажется, идет поезд! Даже сквозь шум ветра слышно его ритмичное постукивание на стыках рельсов. Уже просвечивают через зыбкую завесу дождя сигнальные фонари на буферах паровоза. Нельзя только разглядеть, есть ли впереди локомотива контрольная платформа.

Дмитрий напряженно вглядывается в темноту, прислушивается: прошел поезд через мину или не прошел? Наверное, осталось еще несколько метров, не слышно ведь взрыва. Нет, кажется, все-таки прошел… Да, определенно прошел — света его фонарей уже не видно. Значит…

— Ты не огорчайся, Дмитрий, — дружески похлопывает Щедрова по плечу Кручина. — Без специальных приборов разве рассчитаешь пружину так точно?! Пошли, друже, на базу!

Они поднимаются с мокрой земли и идут некоторое время молча. Кручина понимает, каково сейчас Дмитрию, но, кроме уже сказанного, не знает, чем еще утешить его.

— Боюсь, что дело тут не только в пружине, — угрюмо произносит, наконец, Дмитрий. — Едва ли удастся нам установить нажимную крышку мины под подошвой рельса достаточно точно. Нет, тут нужно что-то другое… Нужна такая мина, чтобы ее можно было поставить быстро и без особой точности. Большая точность тут просто противопоказана. Нужна безотказность. Вот над чем следует поломать голову…

— А ты особенно не сокрушайся, — успокаивает Дмитрия Кручина. — Если нам забросят, как обещали, побольше мин замедленного действия, мы этот перегон выведем из строя недели на две, а то и больше. Такие мины чем хороши? Их установишь и разных местах и на разной глубине, замаскируешь как следует и уходи на базу или контролируй их с безопасного расстояния. Они сами потом будут рваться под поездами, в зависимости от сроков замедления — через двое, трое и более суток. Только нет, к сожалению, гарантии, что лишь под паровозами. Если впереди будут контрольные платформы, то и под ними. Но все равно причинят ущерб немалый.

— А я все-таки подумаю еще… Может быть, и удастся…

— Это само собой.

Дмитрий думает не только над этой миной. У него полно и других замыслов. Вот уж несколько дней не дает ему покоя мысль о создании взрывателя, который он условно назвал вибрационным. Идея состоят в том, чтобы взрыватель срабатывал не от нажимного или натяжного воздействия, а от вибрации рельсов, по которым проходит тяжелогруженый эшелон. Тогда мины взрывались бы только под поездами с военной техникой, войсками и продовольствием, а порожняк, резервные паровозы, дрезины проскакивали бы нетронутыми.

А если такие мины установить на станциях, то они стали бы, пожалуй, взрываться и при бомбежках…

Все это, однако, пока лишь замыслы, для осуществлении которых может не хватить знаний и необходимых материалов. Но раз уж Дмитрий вбил себе это в голову, он не успокаивается до тек пор, пока не убедится на опыте, что построить такие взрыватели невозможно.

Как только Кручина и Дмитрий возвращаются на базу, дежурный велит им срочно явиться к командиру отряда.

— Наконец-то! — с облегченным вздохом произносит Михаил Миронович. — Хотел уж посылать за вами.

— Случилось что-нибудь? — тревожится старший сержант.

— Ничего не случилось. Приказано немедленно перебираться в район станции Чичково. Местные партизаны взорвали мост на перегоне Чичково — Орьево, и на станции скопилось много военной техники, боеприпасов, горючего, и все это отрезано теперь от прифронтовых дорог. Мы должны объединиться с чичковским отрядом и вместе с ними очистить Чичково от скопившейся там техники. Ну а у вас как? — обращается он к Дмитрию. — Чем завершился опыт?

— Крахом, — тяжело вздыхает Дмитрий.

— Каким крахом! Просто мина не сработала, — уточняет старшин сержант.

— А я и не надеялся на быстрый успех, — спокойно замечает Михаил Миронович. — Если бы так просто было изобрести что-нибудь новое, все бы стали изобретателями. Не унывай, Дмитрий, у тебя все еще впереди. А сейчас придется, наверное, изобретать что-то иное. Отдохните и готовьтесь к переезду. На рассвете двинемся в путь.

— А как же бронепоезд? — спрашивает Дмитрий.

— Бронепоезд тоже застрянет тут до тех пор, пока гитлеровцы не восстановят мост на перегоне Чичково — Орьево.

23

Как и в прошлый раз, генерал фон Гроссе застает Штралендорфа в его служебном кабинете, но здоровается уже не так сердечно. Догадываясь, почему тесть не столь приветлив сегодня, Штралендорф суетится возле него, помогая снять шинель.

— Может быть, мы вместе пообедаем, экселенц? — заискивающе спрашивает он генерала.

— Нет-нет, дорогой Клаус, я очень спешу. Масса срочных поручений от командующего группой войск. Я бы к тебе и не заехал даже, но решил, что нужно предупредить…

— Предупредить? — с притворным удивлением переспрашивает Штралендорф.

— Да, предупредить. У тебя, дорогой мой, есть враги. Знаешь ли ты это?

— А у кого их нет? — пытается шутить Штралендорф.

— И они действуют, — все тем же хмурым тоном продолжает Гроссе. — Доносят о твоих промахах.

— О каких же промахах, экселенц? О том, что взорвалась церковь с танкистами? Так ведь я тут не при чем. Это дело рук партизан, которые, как вы сами знаете…

— Да, партизаны с каждым днем наглеют все больше, — нетерпеливо перебивает его фон Гроссе. — В связи с этим недавно написан специальный приказ начальника штаба верховного главнокомандования о подавлении коммунистического повстанческого движения на оккупированных территориях. В нем, между прочим, есть такие слова: «…при этом следует учитывать, что на указанных территориях человеческая жизнь ничего не стоит, и устрашающее воздействие может быть достигнуто только необычайной жестокостью. В качестве искупления за жизнь одного немецкого солдата в этих случаях, как правило, должна считаться смертная казнь для пятидесяти-ста коммунистов…» С партизанами теперь разговор короткий и простой.

— С ними у нас всегда был короткий разговор.

— Однако они продолжают действовать и все более наглеть. Я знаю, ты лично не несешь прямой ответственности за действие партизан в Мальцеве. Да тебя и не обвиняют в этом. Винят тебя в том, что ты передоверил подыскание помещения для наших воинских частей обер-лейтенанту Вольфу, который, может быть…

— Нет, экселенц, это исключено! — восклицает Штралендорф. — Он не очень опытен, но не враг…

— Что ты так защищаешь Вольфа? — повышает голос фон Гроссе. Защищайся лучше сам. За взрыв церкви спрос будет с тебя, а не с Вольфа. Признайся мне честно, видел ли ты эту церковь? Молчишь. Действительно, значит, передоверил все Вольфу. А знаешь, чем все это может для тебя кончиться?

Штралендорф молча склоняет голову. Фон Гроссе начинает нервно ходить по комнате. Ему ведь тоже не поздоровится, если вина Штралендорфа будет доказана. Потом он снова садится, бросив отрывисто:

— Давай коньяк!

Штралендорф порывисто распахивает шкафчик и дрожащими руками хватает бутылку с двумя рюмками. Фон Гроссе сам наливает себе и, не чокаясь, молча выпивает.

— Ну вот что, — произносит он наконец. — Пиши мне объяснение, как все это произошло. И обязательно скажи, что в Мальцеве был лично.

— Слушаюсь, экселенц!

— Выскажи мысль, — продолжает фон Гроссе, — что взрыв церкви — дело рук местных партизан, заминировавших ее уже после того, как она была подготовлена под расквартирование танкистов. Постарайся убедить в этом комиссию, которая уже ведет расследование. Я на твоем месте расстрелял бы все мальцевское полицейское управление, обвинив его в содействии партизанам. Боюсь только, что сейчас уже поздно, нужно было сделать это сразу же после взрыва.

— Я сделаю все возможное, экселенц! Выеду туда немедленно и что-нибудь придумаю там на месте…

А когда фон Гроссе, сухо попрощавшись, уезжает, Штралендорф вместо чувства вины испытывает лишь раздражение.

«В чем, в конце концов, я провинился, черт побери? Что лично не проследил за разминированием мальцевской церкви? А все ли вы, господа, проверяете лично? Вы, правда, умеете делать вид, будто поспеваете всюду, будто даже на фронте чуть ли не каждый русский солдат убит вами лично…»

Тут, правда, Штралендорф имеет и виду уже не фон Гроссе, а людей постарше его чином и даже… Об этом, однако, лучше было бы и не думать… А почему, собственно? Потому, что это мог позволить себе фюрер? Так ведь он, Штралендорф, не осуждает же его за это, а восхищается им. У фюрера многому нужно поучиться. Да вот хотя бы умению создать впечатление, что ты всюду сам лично…

Штралендорфу не довелось первого сентября 1939 года быть в рейхстаге, но он с большим вниманием прочел речь выступавшего там Гитлера. Тогда, объявив о вторжении германских войск на территорию Польши, фюрер воскликнул: «Я не хочу сейчас ничего другого, как быть верным солдатом германского рейха! Поэтому я снова надел тот мундир, который является самым священным и дорогим. Я сниму его только после победы — или я не переживу иного конца!..»

Выходило, что не генералом и не офицером собирался он на войну с Польшей, а простым солдатом. Тем самым рядовым, который первым идет под вражеские пули и побеждает или погибает. Фюрер дал при этом понять, что и его может не миновать гибель во имя рейха, и потому назвал имена своих преемников. Если же и их — Геринга и Гесса убьют, то он повелел собрать рейхстаг и на нем выбрать на нем самого достойного руководителя Германии. Потом он воззвал к Богу за помощью в войне с Польшей и покинул трибуну.

А о какой же гибели фюрера или его наследников могла идти речь, если война эта длилась, по сути дела, всего две недели? Однако слова фюрера о его солдатском мундире и возможной гибели на фронте произвели на соотечественников Штралендорфа да и на него лично сильное впечатление. Он тогда не знал, что никакого нападения польской воинской части на немецкую радиостанцию не было, и что никаких немецких пограничников поляки не убивали. Хотя именно это послужило поводом для вторжения Германии в Польшу.

Тогда он еще слепо верил газетным сообщениям. На самом-то деле все было сплошным спектаклем, ибо это по заданию Гиммлера эсэсовский полковник Альфред Наужокс инсценировал нападение роты польских солдат на немецкую радиостанцию, находившуюся неподалеку от Польской границы. Осуществляя замысел начальника германской полиции рейхсфюрера СС Гиммлера, гестаповцы раздобыли сто пятьдесят польских военных мундиров и облачили в них немецких солдат, говорящих по-польски. Потом им было поручено захватить немецкую радиостанцию и обратиться к полякам с призывом: рассчитаться со своим исконным врагом — Германией.

А начальнику местного отделения гестапо повелевалось доставить из немецких тюрем на «место боя» за радиостанцию переодетых в польскую форму арестантов и разложить их тела на площади перед радиостанцией. Трупы их должны были свидетельствовать о кровопролитном бое немцев с «польскими захватчиками».

Штралендорф узнал об этом лишь в 1941 году, перед самой войной с Россией, и не возмутился, а еще выше оценил волевые качества своего фюрера.

— «С этим человеком можно завоевать не только Европу, но и весь мир», — окончательно уверовал в Гитлера Штралендорф. Для осуществления этой великой цели он оправдывал любые средства. И его не коробило от того, что фюрер, использовав подготовленную Гиммлером провокацию, обвинил Польшу в агрессии. Напротив, он пришел в еще больший восторг, вспомнив о воззвании Гитлера германским вооруженным силам первого сентября 1939 года.

«Польское правительство, не желая установить дружеские отношения, к которым я стремился, хочет решить вопрос силой оружия. Несколько случаев нарушения границ, которые не могут быть терпимы великой державой, показывают, что Польша более не хочет уважать границ Германии. Чтобы положить конец этим безумным действиям, я не вижу другого пути, как ответить на силу силой».

Так, по глубокому убеждению Штралендорфа, мог действовать только великий человек, которому все дозволено. Разве осмелится кто-нибудь обвинить Гитлера в том, что он и в дальнейшем пускался на дипломатические обманы, заверяя Данию, Норвегию, Бельгию, Нидерланды и другие страны в своем миролюбии?

«Я дал обязательства большому количеству государств, — заявил фюрер в конце апреля 1939 года. — Ни одно из этих государств не может утверждать, что какой-либо намек на требования, противоречащие этой декларации, был когда-либо сделан Германией. Например, никто из государственных деятелей Скандинавии не может утверждать, что германское правительство или германское общественное мнение выдвинули требования, которые не соответствовали бы суверенитету и целостности государств».

А то, что несколько месяцев спустя немецкие войска без всякого предупреждения вторглись сначала в Данию и Норвегию, а затем в Бельгию, Нидерланды и Люксембург, Штралендорф считал вполне закономерным результатом решительной политики фюрера…

Вспоминая теперь историю молниеносных побед своего вождя, Штралендорф воодушевляется все более. Конечно, ему далеко до фюрера, но и он ни перед чем не остановится. Нужно будет — расстреляет все мальцевское полицейское управление, объявив всех его полицаев партизанами и диверсантами. В крайнем случае можно будет и Вольфа объявить их сообщником, хотя, судя по всему, служит он великой Германии верой и правдой. Да что Вольф, потребуется, он и фон Гроссе не пощадит.

24

Как только Штралендорф прибывает в Мальцево, обер-лейтенант Вольф докладывает ему, что их ждет представитель гестапо штурмбаннфюрер Бауэр.

— Вы были у него? — интересуется Штралендорф.

— Никак нет. Решил дождаться вас.

Штурмбаннфюрер Бауэр принимает их тотчас же, прекратив допрос других лиц. Представившись Штралендорфу, он сразу же сообщает ему, с какой целью пригласил его к себе.

— Мне поручено расследование причины взрыва местной церкви и гибели целого подразделения танкистов, господин подполковник. А так как нам известно, что обер-лейтенант Вольф по вашему распоряжению производил в этой церкви обезвреживание обнаруженной там мины, то мне хотелось бы…

— Простите, господин штурмбаннфюрер, но я должен внести некоторые уточнения, — перебивает его Вольф, с трудом сдерживая волнение. — Я не специалист по подрывному делу, и поэтому разминирование производил не я, а саперный лейтенант Мейсснер с двумя ефрейторами.

— Да, я знаю это. Но ведь вы, господин Вольф, присутствовали при разминировании.

— Я уже сказал вам, что, не будучи специалистом, не могу несли ответственности за их работу. Надо бы спросить у тех саперов, как это могло произойти.

— Запрос на лейтенанта Мейсснера в его часть уже сделан. Он скоро прибудет сюда и ответит за свою преступную небрежность.

— Вы думаете, господин штурмбаннфюрер, что это небрежность? — спрашивает Штралендорф.

— Приглашенный мною военный инженер утверждает, что разрушение такого фундаментального здания могло произойти только в результате взрыва мины, заложенной на значительную глубину. Причем не где-то около, а внутри церкви. А это можно было сделать лишь до того, как помещение церкви заняли танкисты. Командир танковой дивизии, лучшее подразделение которой погибло в результате этой катастрофы, лично следит за порученным мне расследованием и требует ежедневного доклада о его ходе. По наведенным мною справкам, обеспечением помещений для расквартирования танкистов занимались вы лично, господин Штралендорф. Поэтому мне хотелось бы выслушать ваши соображения о причине взрыва. Чья тут, по вашему, вина?

Штралендорфу ясно, что заключение дивизионного инженера соответствует действительности. Вне всяких сомнений, партизаны не имели возможности заложить мину в церковь, когда там были танкисты. Едва ли удалось им сделать это и заблаговременно. Скорее всего, это дело рук советских саперов накануне оставления ими станции и поселка. Бесспорно и то, что лейтенант, производивший обезвреживание найденной в угле мины и осмотр помещения церкви, допустил явную небрежность, а обер-лейтенант Вольф, которому он, Штралендорф, так поторопился присвоить это звание, просто ничего в таких делах не смыслит.

Если попробовать теперь свалить всю вину на Вольфа, то явная беспомощность его тотчас же и обнаружится. Конечно, Вольф и сам уже заявил, что в вопросах минирования он полный профан. Нетрудно будет убедиться, что и в других военных вопросах он такой же невежда. Следовательно, отвечать за эту катастрофу придется ему, подполковнику Штралендорфу, старшему по званию, военному коменданту на участке железной дороги от станции Вязы до станции Чичково.

— Надеюсь, вы лично осмотрели эту церковь, господин подполковник, прежде чем рекомендовать ее под расквартирование наших воинских частей? — спрашивает Штралендорфа штурмбаннфюрер Бауэр.

— Да, господин майор, — к удивлению Вольфа, отвечает подполковник.

— Как же, однако, все это могло произойти?

— А не могли разве партизаны заминировать церковь уже после того, как она была приготовлена для расквартирования танкистов?

— Нет, не могли, господин подполковник. Я тоже высказывал подобное предположение, однако военный инженер доказал мне и членам комиссии, которую я возглавляю, что это в состоянии были сделать только очень сведущие в подрывном деле люди…

— Плохо вы еще знаете местных партизан, господин штурмбаннфюрер, а мне почти ежедневно приходится иметь с ними дело. А что касается минирования, то тут их изощренности нет предела…

Сообразив по удивленно поднятым бровям штурмбаннфюрера Бауэра, что он слишком уж высоко оценил местных партизан, Штралендорф добавляет более спокойным тоном:

— Но весьма возможно, что это и не их рук дело. Тогда, значит, саперы, производившие разминирование, не смогли обнаружить мину, поставленную тут советскими саперами до оставления ими Мальцева. Думается мне, что это все-таки партизанский сюрприз.

— Если вы не имеете ничего больше добавить, то прошу подписать ваши показания, господин подполковник. И не смею вас больше задерживать, — заключает штурмбаннфюрер, протягивая Штралендорфу протокол, который вел сидевший с ним рядом лейтенант.

У Вольфа нет ни малейших сомнений, что теперь Штралендорф устроит ему такой разнос, какого еще не бывало. Однако почти всю дорогу до станции подполковник молчит, а сам Вольф не решается с ним заговорить.

— Надеюсь, вы понимаете, Вольф, — произносит наконец Штралендорф, — что я спас вас от больших неприятностей, может быть, даже от военно-полевого суда, взяв всю ответственность на себя?

— Благодарю вас, господин подполковник! Я этого никогда не забуду…

— А теперь надо думать, что нам делать дальше, — нетерпеливо прерывает его Штралендорф. — Даже если саперный лейтенант и его ефрейторы уже погибли на фронте и не смогут сюда прибыть, все равно обвинение в преступной небрежности при осмотре церкви с нас с вами не будет снято. В том случае, однако, часть вины можно было бы свалить на них. Ну а если они найдутся, то выяснится, что разминирование производилось в нашем отсутствии. Мало того, мы не осмотрели помещения церкви и после того, как оно было ими разминировано.

— Но ведь я был там…

— Да, вы были там всего несколько минут, пока давали им задание. Потом уехали в Калиновку. а из Калиновки в Вязы, не заезжая в Мальцево. Я ведь навел все необходимые справки, так что лучше не сочиняйте ничего, а слушайте меня внимательно…

Закурив сигарету, Штралендорф продолжает:

— Я имею некоторое представление о командире танковой дивизии, лучшее подразделение которой столь печально выбыло из строя. Он, конечно, так этого не оставит… Погибли ведь экипажи одного из самых прославленных его батальонов, принимавшие участие в боях на польском фронте с самого начала Второй мировой войны, а затем в Голландии, Бельгии и Франции. Прямо-таки не знаю, как мы выпутаемся теперь из этой истории…

— А разве не саперы за это в ответе?

— Их вина хоть и несомненна, но мы должны всячески их выгораживать.

— Даже если…

— Да, даже если они погибли, или если их не смогут разыскать.

— Ну а если все-таки найдут?

— В этом случае — тем более!

— Что же тогда остается нам с вами делать? — в отчаянии разводит руками Вольф.

— Вся надежда теперь только на партизан, — невесело усмехается Штралендорф. — Найдутся в местной полиции люди, которые могли бы дать комиссии нужные нам показания?

— Есть тут один толковый малый…

— Как фамилия?

— Полицай Ракитин, господин подполковник. Он может подтвердить вообще все, что только нам понадобится. Кстати, его нужно было бы назначить начальником местной полиции вместо пьяницы Моховика.

— Нам очень нужен сейчас такой человек, Вольф. Я хотел бы немедленно с ним побеседовать.

— Пожалуйста, господин подполковник. Нужно только вернуться теперь назад и зайти в полицейскую управу. Это недалеко.

Но когда они зашли в полицейское управление, Ракитина там не оказалось.

— Только что ушел завтракать, ваше благородие, — докладывает Вольфу все еще не сменившийся с дежурства Кульков. — Я его мигом…

— Нет, не надо мигом, — останавливает дежурного Штралендорф. Пусть нас кто-нибудь будет провожать в его хата.

— Слушаюсь, ваше благородие! — рявкает дежурный.

— Ваше высокоблагородие, — поправляет его Вольф.

— Слушаюсь, наше высокоблагородие! Сей минут вас к нему дед Харитон проводит.

Дед Харитон тотчас же появляется из соседней комнаты и отдает честь немецким офицерам.

— Колоритнейшая личность, господин подполковник, — по-немецки говорит Вольф Штралендорфу, кивая на деда. — Бывший унтер-офицер знаменитого русского лейб-гвардии Преображенского полка. Лично видел последнего русского царя Николая Второго…

— А потом участвовал в его свержении? — усмехается Штралендорф.

— Он инвалид Первой мировой войны и потому, видимо, во время революции ни на чьей стороне не был. О русском царе говорил мне с большой симпатией. И местной полиции помогает с большим рвением, несмотря на свой почтенный возраст.

Разговаривая, они идут по поселку вслед за прихрамывающим дедом Харитоном, который останавливается вскоре перед аккуратным деревянным домиком с палисадом.

— Тута, — докладывает он, прикладывая руку к козырьку старой, еще, видимо. николаевских времен, военной фуражки. — Прикажете вызвать?

— Веди в дом! — распоряжается Штралендорф.

Константан Ракитин поспешно вскакивает из-за стола, за которым он завтракал вместе с матерью.

— Нам нужно поговорить с вами наедине, господин Ракитин, — говорит ему Вольф. — Кто тут еще кроме вас?

— Да вот только мы с маманей, больше никого.

— Ну так пусть маманя пойдет погуляет. Ты, дед, тоже можешь быть свободен.

Как только дед Харитон и мать Ракитина уходят, Вольф продолжает, кивая на Штралендорфа:

— Господин подполковник хочет с вами побеседовать.

— Садитесь, господин Ракитин, и вы, Вольф, тоже, — распоряжается Штралендорф. — Во-первых, господин Ракитин, я имею сообщить вам, что мы решили назначить вас начальником местная полиция вместо этот старый пьяница…

— Вместо Моховика, — подсказывает Вольф.

— Да, вместо Моховика, который, как нам стало известно, имеет связанность с партизанами.

— Что вы, господин подполковник? — удивленно восклицает Ракитин. — То, что он пьяница, — это точно. Но чтобы был связан с партизанами…

— Не перебивайте меня, Ракитин! — повышает голос Штралендорф — Мы никогда не говорим то, что не есть правда, но об этом пока не должен знать ни один душа. Ферштейн?

— Это уж… — пытается заверить его Константин Ракитин, но подполковник раздраженно машет на него рукой.

— Так вот, — продолжает Штралендорф, — у нас есть ангабен… Как это будет по-русски? Сведения, да? Ну так вот, у нас есть сведения, что этот негодяй Моховик помог партизанам минен леген… поставить мины в кирхе…

Штралендорф останавливается, подыскивая нужные ему слова, а Вольф, поняв затруднение подполковника, завершает его мысль:

— Моховик помогал партизанам поставить мины в церкви после того, как она была разминирована и тщательно проверена немецкими саперами.

Константин понимающе кивает головой, негромко приговаривая:

— Это точно… Он это мог…

— А для того, чтобы уличить Моховика в преступной связи с партизанами, — продолжает Вольф, — вы должны помочь нам обнаружить тайник с запасами мин, взрывателей и взрывчатки,..

— Русского производства, — добавляет Штралендорф.

— Без вашей помощи, господин обер-лейтенант, это будет нелегко, — вздыхает Константин.

— Мы поможем вам, Ракитин, — обещает ему Вольф. Повернувшись к Штралендорфу, он произносит по-немецки: — Вы теперь сами видите, господин подполковник, какой это парень. Понимает все с полуслова. Ему не надо ничего разжевывать. Нам просто повезло, что попался такой толковый парень. — Мы вам все это не сегодня завтра подбросим, — снова обращается Вольф к Ракитину. — А потом в этот тайник нужно будет завлечь каких-нибудь партизан или сочувствующих партизанам, чтобы мы могли их там накрыть. Вы понимаете меня, Ракитин?

— Понимаю, господин обер-лейтенант. Только где найти таких дураков-партизан, которые сами бы…

— Но ведь я же сказал — необязательно партизан.

— Единственный настоящий дурак, которого можно завлечь куда угодно, лишь бы там предполагалась выпивка, это наш начальник полиции. Но он, как я уже вам докладывал, не настоящий партизан…

— Каждый русский есть потенциальный партизан! — повышает голос Штралендорф. — И не будет большой ошибка считать Моховик настоящий партизан. И еще кто-нибудь с ним в компания. Этот дед Харитон, например …

— Ну что вы, господин подполковник! Какой из деда Харитона партизан? Он и при советской-то власти больше всех критиковал тут всех. Его даже председатель райисполкома обзывал контрой. Типичный монархист! А вот некоторые дружки-собутыльники нашего начальника полиции…

— Бывшего начальника полиции, — поправляет его Вольф.

— Вот они вполне могли бы сойти за партизан. Их с помощью спиртного легко заманить куда угодно.

— Ну вот и давайте их, — соглашается Вольф, переглянувшись с подполковником.

— А настоящих партизан вы не смогли бы? — спрашивает Штралендорф.

Ракитин задумывается, потом не очень уверенно произносит:

— Если взрывчатки и прочих подрывных принадлежностей будет много, то это может привлечь и настоящих. Им сейчас взрывчатка очень нужна. А если она будет тут где-то у нас припрятана, я распущу о том слушок с таким расчетом, чтобы он дошел до партизан, и попытаюсь их сюда заманить. Только вы дайте указание, чтобы комендант станции помог мне в этом. Может быть, придется кого-нибудь из них на работу устроить — здесь в поселке или у него на станции, — так чтобы он не очень их проверял. Почему я это говорю? А потому, что иной раз просятся на работу беженцы из других сел, но ведь мы только надежных рекомендуем. Остальных или в полицию забираем для выяснения личности, либо гоним в шею, подальше от станции и поселка.

— Ну что ж, в порядке исключения это можно будет разрешить, — говорит Вольф, снова переглянувшись с Штралендорфом и заметив его одобрительный кивок. — Мы дадим военному коменданту необходимые указания. А когда партизаны… желательно все-таки, чтобы это были настоящие партизаны…

— Понимаю вас, господин обер-лейтенант, я постараюсь…

— А когда партизаны попытаются захватить взрывчатку, вы должны дать нам знать об этом через военного коменданта.

— Желательно также, чтобы вы дали нам знать об этом бэйзейтен, — добавляет Штралендорф.

— Заблаговременно, — переводит немецкое слово Вольф.

— Слушаюсь, господин подполковник! Мы и сами бы все это провели, но, конечно, лучше, если примете в этом участие вы лично или господин обер-лейтенант. Правильно я вас понял?

— Правильно, — утвердительно кивает головой под полковник.

А потом, когда Штралендорф с Вольфом идут на станцию, подполковник уточняет свой замысел:

— Если мы с вами, Вольф, накроем партизан со взрывчаткой, это произведет впечатление не только на штурмбаннфюрера Бауэра.

— Да, пожалуй, — без особого энтузиазма соглашается с ним Вольф. Ему не очень улыбается перспектива личного участия в захвате партизан, которые, конечно, будут вооружены и без боя не сдадутся.

— К тому же тайник со взрывчаткой, — продолжает развивать свою мысль Штралендорф, — который мы с вами захватим, будет лучшим доказательством больших возможностей местных партизан. С таким количеством взрывчатых веществ они смогли бы взорвать церковь и не зарывая свою мину на большую глубину. Да еще если бывшего начальника местной полиции обвинить в содействии этим партизанам, наша версия будет абсолютно бесспорной.

25

Дмитрию очень хочется продолжить работу над своими минами, но его вызывает Михаил Миронович и приказывает:

— Собирайся на задание, Дмитрий. Отправишься с лейтенантом Фроловым в Мальцево к его двоюродному брату — Константину Ракитину. Он пошел у гитлеровцев в гору. Они его начальником мальцевской полиции назначили и одно очень секретное задание поручили. Поможете ему выполнить его.

— А как же моя мина? Еще хотя бы один-два эксперимента…

— Мне и самому не хочется тебя от этого отрывать, — вздыхает Михаил Миронович, — но ведь ты был уже в Мальцево и знаком с Ракитиным…

— Ясно, товарищ командир! А Кручина тоже пойдет с нами?

— Нет, только ты с лейтенантом Фроловым. Кручина мне здесь нужен. Фролов все знает. Дорогой введет тебя и курс дела. Постарайтесь прибыть туда засветло, чтобы ночью на немецкий патруль не напороться.

Уставшие, с натертыми ногами, Фролов и Дмитрий добираются до Мальцева уже под самый вечер. В карманах у них паспорта на имя жителей одного из сел соседней области и справка, что до войны работали на железной дороге.

Явившись в полицейскую управу, они просят дежурного пропустить их к начальнику, умышленно называл фамилию не Ракитина, а Моховика.

— Какого вам Моховика? — злорадно усмехается дежурный. Ему как следует под зад дадено. Резиденция его теперь в местном трактире. И если вы к нему по пропойному делу, то в самый раз. Он уже небось набрался и с удовольствием еще добавит за ваш счет.

— Ты что же это такие советы им даешь, Егоров? — раздается из соседней комнаты голос Ракитина. — У нас и своих пропойц достаточно. И если они за этим только, гони их в шею!

Выглянув из своего кабинета и притворившись, будто видит их впервые, Ракитин сердито спрашивает:

— Вы по какому поводу к Моховику? Я теперь вместо него.

— Так мы тогда к вам, господин начальник! — радостно восклицает Фролов. — О Моховике мы слыхали только, будто он тут начальник. А раз теперь вы, то он нам ни к чему…

— Некогда мне сейчас, — все еще ворчит Ракитин. Пораньше-то не могли разве?

— Так ведь мы…

— Ну да ладно уж, пропусти их, Егоров. Но больше чтоб ни одной души!

Они заходят в кабинет Ракитина, и он плотно прикрывает за ними дверь. Фролов радостно бросается к двоюродному брату, но Константин останавливает его предостерегающим жестом:

— Давайте сразу же договоримся: ни вы меня, ни я вас не знаем, где бы и с кем бы мы ни находились. Ты уж извини меня, брат, — впервые улыбнувшись, обращается Константин к Фролову. — И не думайте, что дежурящий сейчас Егоров какая-нибудь полицейская сволочь. Он рекомендован мне подпольным комитетом комсомола. У меня в полиции вообще больше половины подпольщиков, но мы не позволяем себе никаких вольностей. Обращаемся друг к другу, как если бы были настоящими полицейскими. Это гарантирует нас от провала. А вам, кстати, и говорить мне ничего не надо. Я в курсе дела. Вас сейчас проводят на квартиру к деду Харитону. Он, конечно, тоже свой, но и с ним… Вы меня понимаете? А завтра я вас устрою на работу. Военный комендант станции лейтенант Фогель сам интересовался сегодня, нет ли у меня кого на должность сцепщика и осмотрщика вагонов.

Михаил Миронович Щедров снова встречается с Паулем Лейтнером глубокой ночью у Рябова. Они опять сидят на кухне за том же самым столиком.

— Поручение ваше я выполнил, Михаил Миронович, — негромко простуженным голосом докладывает Лейтнер. — Было, правда, нелегко, но бронепоезд поставлен все-таки на дополнительный ремонт. Я нашел в нем действительно не очень хорошо отремонтированные механизмы. За это удостоился даже похвалы военного коменданта, подполковника Штралендорфа. «Только подлинный немецкий специалист-патриот может быть так внимателен к боевой германской технике», — сказал он шефу нашего депо, имея в виду меня и намекая, видимо, на то, что сам шеф, будучи австрийцем. готов был отправить бронепаровоз на фронт без дополнительного ремонта. Так, во всяком случае, могло показаться шефу.

— Дело тут, пожалуй, не только в этом, — усмехается Щедров. — Бронепоезд и без того не смог бы пойти на фронт. Партизаны взорвали мост на перегоне Чичково — Орьево, и Штралендорфу это известно.

— Так вот оно что! А я то думал, что он оказывает мне особое доверие и прислушивается к моему мнению.

— Это не исключено. Похоже, что он вам вполне доверяет. А шеф ваш, кажется, захворал?

— Да, простудился. Лежит с высокой температурой. Грипп, наверное.

— Очень кстати, — довольно улыбается Щедров. — Видимо, завтра вечером придется вам, Павел Иванович, оказать нам еще одну услугу.

— А почему «услугу»? Для меня все, что вы просите, приказ партизанского командования и, следовательно, мой долг.

— Я очень рад, что вы так это воспринимаете.

— А как же еще?

Щедров крепко жмет ему руку и продолжает:

— Завтра вечером или, может быть, ночью Штралендорфу потребуется срочно выехать в Мальцево. Мы постараемся, чтобы к этому времени автодрезина была угнана или испорчена. А в депо должен быть лишь один исправный паровоз — бронепаровоз.

— Не знаю, удастся ли… — неуверенно произносит Лейтнер.

— Нужно, чтобы удалось, Павел Иванович.

— Я уж привык к вашему «нужно», — улыбается Лейтнер, — и повторяю: для меня оно всегда звучит как приказ.

— Ну, вот и хорошо, — заключает Михаил Миронович. — Значит, договорились.

Тут же, в доме Рябова, полчаса спустя Михаил Миронович Щедров встречается с инженером немецкого батальона связи капитаном Иржи Мареком.

— Ваш батальон, товарищ Марек, стоит теперь в Вязах?

— Да, уже целую неделю.

— Вы обслуживаете только военные организации?

— В основном.

— А какой связью пользуется железнодорожная военная комендатура?

— У них есть свои каналы, но они могут пользоваться любыми каналами связи военной и гражданской администрации.

— Могли бы вы связаться с военным комендантом Мальцева, например?

— Мальцево, как и все железнодорожные станции на перегоне Вязы — Чичково, входит в зону обслуживания нашего батальона.

— А вы лично можете позвонить в комендатуру Мальцева?

— Во время дежурства на батальонном узле связи могу.

— А нельзя ли устроить так, чтобы вы заступили в дежурство завтра?

— И устраивать ничего не надо: именно завтра мое дежурство.

— Тогда вы нам очень поможете…

— Говорите, что нужно сделать.

— Надо будет передать приказ на станцию Мальцева, чтобы находящийся там подполковник Штралендорф или обер-лейтенант Вольф срочно прибыли на бронепоезде в Чичково.

— А когда? В какое время?

— Примерно в полночь или в час ночи.

Капитан Марек не сразу дает согласие — задача ведь не из легких.

— Я постараюсь, — обещает он Щедрову. — Очень трудно, конечно, но я постараюсь. Все будет зависеть от того, кто еще окажется со мной на дежурстве.

— Спасибо вам, товарищ Марек! В половине двенадцатого ночи вы должны будете выйти на улицу подышать свежим воздухом в соседнем сквере. Вам вручат там записку с текстом приказа Штралендорфу или Вольфу, который вы передадите им через военного коменданта станции Мальцево.

26

Михаилу Мироновичу Щедрову не раз приходилось бывать на станции Чичково. Незадолго до войны он производил тут расследование одного запутанного уголовного дела и недели две прожил в железнодорожной гостинице. Ему знакомы здесь не только служебные помещения и технические сооружения, но и все станционные приемно-отправочные, сортировочные, погрузочно-разгрузочные и даже деповские пути. Он не решается сейчас появиться на станции (по словам местных подпольщиков, там полно жандармов и гестаповцев), но и по разостланной на столе схеме отчетливо представляет себе, как выглядят в натуре условные изображения путей, стрелок, пассажирских зданий и грузовых устройств.

— Предпринять нам какую-нибудь диверсию самим сейчас очень опасно, — говорит ему машинист депо Чичково Тимохин, на квартире которого собрались партизаны и подпольщики. — Гестапо разъярено взрывами паровозов и водонапорной башни и все еще ищет виновных. Новая диверсия может привести к повальным арестам. А работать и без того становится все труднее, так как паровозы от нас к фронту водят теперь главным образом немецкие машинисты. К тому же у нас тут полно гитлеровской военной администрации. И в депо, и на станции…

— Может быть, тогда вообще прекратим всякую подрывную деятельность? — поднимает на него удивленные глаза Михаил Миронович. — Забьемся, как мыши в норы, и будем ждать, когда нас Красная армия освободит…

— Ну зачем же так, Михаил Миронович? — обиженно произносит бывший секретарь парткома паровозного депо Чичково латыш Драудинь. — Мы ведь не о том. Надо, однако, с толком, чтобы больших потерь не понести. Мы ваш замысел принимаем и одобряем. И постараемся связать с ним все свои действия. Наши товарищи, имеющие отношение к маневровым работам на станции, попытаются вечером подогнать поближе к главным путям вагоны с артиллерией и боеприпасами, а если удастся, то и цистерны с бензином. Чтобы все это потом единым махом!..

— А взрывчатка у вас есть? — вмешивается в разговор старший сержант Кручина, прибывший в Чичково вместе с Кедровым.

— Найдется.

— Тогда нужно попробовать подвязать ее под рамы вагонов с боеприпасами и под цистерны с горючим.

— Да разве рассчитаешь все эти взрывы так, чтобы…

— Рассчитать одновременность взрывов в данных условиях невозможно, — соглашается Кручина.

А Михаил Миронович уже догадывается: «Непременно придумал что-то наш хитрый сапер…»

— Поэтому и не годится тут ни один из существующих взрывателей, — не торопясь, продолжает излагать свою мысль старший сержант. — Зато наш партизанский изобретатель, а точнее, племянник Михаила Мироновича — Дмитрий Щедров, придумал свой, вибрационный, который сработает от сотрясения. А сотрясения этой ночью, как мы полагаем, должно быть вполне достаточно, чтобы он сработал. Я дам вам пока четыре штуки, больше у нас и у самих нет.

— Главное, как я уже вам говорил, — напоминает чичковским подпольщикам Щедров, — светофор и входная стрелка. — Если не впустят его на станцию или примут на свободный путь, все пойдет насмарку!

— Это мы понимаем, Михаил Миронович, — кивает головой Драудинь. — Все стрелочные посты у нас под контролем. За это вы не беспокойтесь.

— Ну, тогда все! — протягивает ему руку Щедров. — Мне еще нужно успеть к вечеру до Вяз добраться.

Никогда еще не нервничал так военный комендант станции Вязы. Времени около двенадцати ночи, а от начальника мальцевской полицейской управы все еще нет никаких вестей. Днем Ракитин дал ему знать через военного коменданта станции Мальцево, что ждет «гостей» сегодня ночью. Но когда же? Это может быть и в час, и в два ночи, а может быть, и позднее? Всю ночь, значит, там и просидеть в ожидании?

Конечно, можно было бы оставить тут дежурного офицера, но кому доверишь такое дело? Где гарантия, что, прежде чем сообщить ему, Штралендорфу, о прибытии «гостей», дежурный не даст знать об этом начальнику гестапо гауптштурмфюреру Хассельману? А уж Хассельман так допросит и Ракитина, и коменданта Фогеля, что те все ему выложат.

«Черт его знает, как этот человек умеет добывать нужную ему информацию? — раздраженно думает о начальнике вязинского гестапо Штралендорф, — Я не удивлюсь, если окажется, что все мои офицеры являются его осведомителями, Это он, конечно, строчит на меня доносы не только своему начальству, но и в штаб группы армий «Центр». Следил бы так же бдительно, как за мной, за подпольщиками в депо, меньше бы диверсий было на дороге. Он, видимо, и сейчас что-то учуял, все еще торчит в своем кабинете. Никогда прежде без особой нужды не сидел так поздно…»

А времени уже первый час. Что у него там, у этого Ракитина, сорвалось все, что ли?..

И вдруг звонок!

Подполковник Штралендорф порывисто срывает трубку с телефонного аппарата.

— Да-да, это я! Слушаю вас, лейтенант Фогель!

— Ракитин просил передать, что ждет гостей в два ноль-ноль. Надеется, что вы или…

— Ясно, Фогель! Передайте, что будем примерно в половине второго. Пусть вышлет на станцию связного.

— Понял вас, господин подполковник. Какие еще будут указания?

— Пока все!

— Штралендорф кладет трубку и смотрит на часы. «Ого, уже половина первого! В нашем распоряжении всего час. Мне ехать туда, однако, не следует. Это может показаться подозрительным Хассельману».

На всякий случай он решает позвонить в гестапо, чтобы удостовериться, у себя ли он еще.

— Я слушаю, — сразу же отзывается Хассельман.

— Добрый вечер, господин гауптштурмфюрер! — Это Штралендорф. Что это вы засиделись так поздно?

— Жду с минуты на минуту приезда своего начальства.

— Штандартенфюрера Грюнталера?

— Да, господин подполковник.

— Ну, тогда понятно. А я рассчитывал домой с вами вместе на вашей машине. Моя сейчас в ремонте. Извините за беспокойство.

«Да мне ехать, конечно, нельзя, — озабоченно думает Штралендорф, положив трубку на аппарат. — Грюнталеру и я могу понадобиться. Не только ведь повидать своего подчиненного Хассельмана едет он сюда. Скорее всего, будет наводить порядок… Решил, наверно, лично проверить кое-какие доносы Хассельмана…»

Штралендорф снова снимает трубку и звонит Вольфу.

— Живо ко мне! — приказывает он, услышав голос обер-лейтенанта.

Вольф является спустя несколько минут.

— Надо срочно ехать в Мальцево, — сообщает ему Штралендорф.

— Вместе с вами, господин подполковник?

— Нет, поедете один.

Лицо обер-лейтенанта выражает недоумение.

— Все так складывается, что я не могу ехать. Операцию проведете без меня. Пора вам действовать самостоятельно. Но если провалите ее, вам несдобровать. Возьмите с собой два отделения жандармов.

— А на чем туда ехать, господин подполковник?

— На мотовозе.

—В том-то и дело, господин подполковник, что мотовоз неисправен, а автодрезина ушла в Ниловку. Я уже справлялся у дежурного по станции.

— Так что же вы мне об этом раньше не сказали?

— Думал, что дежурный сам доложил вам об этом.

— Ох, Вольф, чует мое сердце, провалите вы и эту операцию! Раз узнали у дежурного, что неисправен мотовоз, а дрезина ушла куда-то, немедленно нужно было доложить мне. Когда вы были у дежурного?

— Только что.

Штралендорф срывает трубку с телефонного аппарата:

— Дежурный?.. Что у вас там с мотовозом? Почему не доложили? Что значит «был исправен, и вдруг»?.. Кто на нем мотористом? Ефрейтор Мангер. Он надеется, что удастся исправить? Но когда, черт вас побери?!

Штралендорф с проклятием бросает трубку.

— Что толку теперь выяснять причину — у нас времени в обрез! Займемся этим после. На то, что мотовоз быстро починят, тоже нечего надеяться. Нужно срочно в депо! Кто там сейчас из администрации?

— Сам Лейтнер. С ремонтом паровозов у них что-то неладно. Некому ремонтировать. Начальник гестапо арестовал вчера нескольких слесарей, трое заболели… А завтра они ждут инспекцию какого-то начальства чуть ли не из Берлина.

«Так вот, может быть, почему сюда Грюнталер едет!..» — тревожно думает Штралендорф.

Сняв трубку, он набирает номер телефона дежурного по депо. Приказывает ему позвать Лейтнера, исполняющего обязанности начальника депо в связи с болезнью шефа.

— Это я, господин Лейтнер, подполковник Штралендорф. У меня к нам просьба…

— Ваша просьба для меня приказ, господин военный комендант, — отзывается Лейтнер.

— В данном случае всего лишь просьба, — необычно любезным тоном прерывает его Штралендорф. — Мне срочно нужен паровоз для поездки в Мальцево.

— К сожалению, господин подполковник, сейчас почти невозможно. У нас в депо ни одного исправного паровоза. Вот и торчу тут из-за этого. Хорошо еще, что приостановлено движение по нашему участку дороги. Вам известно ведь, что на перегоне Чичково — Орьево взорван мост. А почему бы вам не поехать в Мальцево на машине?

— Во-первых, по шоссе это значительно дольше, а мне нужно срочно. К тому же вы сами знаете, каково ездить по шоссейным дорогам ночью, того и гляди, нарвешься на партизан. Вся надежда на вас, господин Лейтнер. Неужели не выручите?

— Очень бы хотелось, господин подполковник. Вот если только... Да, пожалуй, это единственная возможность.

— Какая именно?

— Воспользоваться бронепаровозом. Мы бросили на него почти всех наших слесарей и закончили ремонт раньше срока.

— А вы разве не доложили еще об этом военному командованию?

— Ремонт закончен всего полчаса назад, и мы не успели пока этого сделать. К тому же бронепаровозу полагается еще обкатка. Вы можете воспользоваться этим и доехать на нем до Мальцева. Вам ведь туда ненадолго, наверное? К утру вернетесь?

— Да, конечно. Даже раньше.

— Ну, вот и отлично! А мы во время этого рейса проверим качество ремонта. Может быть, обнаружатся какие-нибудь недостатки. Бронепаровоз, кстати, сейчас под парами.

— А кому вы поручаете произвести обкатку?

— Сегодня Кузьмин дежурит. Он хоть и немолод, но машинист отличный.

— Ну, будем считать, что мы обо всем договорились. Спасибо вам, господин Лейтнер! В Мальцево поедет обер-лейтенант Вольф. Предупредите об этом паровозную бригаду... Все в порядке, Вольф, — обращается Штралендорф к обер-лейтенанту, положив трубку на аппарат. — Идите в депо к бронепоезду. Я распоряжусь прислать туда жандармов. И, как говорится, с Богом! Желаю вам удачи!

…Бронепаровоз с прицепленной впереди него контрольной платформой благополучно прибывает на станцию Мальцево ровно в час ночи. Его встречают комендант станции лейтенант Фогель и начальник мальцевской полиции Константин Ракитин.

— Мы не опоздали? — спрашивает Ракитина Вольф.

— В самый раз, господин обер-лейтенант!

— Тогда ведите нас, — приказывает Вольф Ракитину и, повернувшись к жандармскому офицеру, выстроившему своих подчиненных на станционной платформе, командует: — За мной шагом марш!

— Одну минуту, господин обер-лейтенант, — склоняется к уху Вольфа комендант. — Мне нужно передать вам приказание господина Штралендорфа.

— Отставить! — снова командует Вольф жандармам и отходит с Фогелем в сторону.

— Слушаю вас, лейтенант.

— Незадолго до вашего прибытия звонил господин Штралендорф...

— Лично? — нетерпеливо перебивает его Вольф.

— От его имени со мной говорил майор Гартман. Он сообщил, что в Вязы прибыл штандартенфюрер Грюнталер. Вместе с начальником гестапо и господином подполковником Штралендорфом они срочно выехали в Чичково.

«Вот, значит, почему Хассельман торчал так поздно в своем кабинете, — размышляет Вольф. — А Грюнталер примчался, конечно, из-за последних происшествий на нашем участке дороги. Неизвестно только, что он считает более серьезным — взрыв церкви в Мальцеве или взрыв железнодорожного моста в Чичкове? Но во всех случаях не миновать теперь больших неприятностей Штралендорфу, а заодно с ним и мне…»

— А на чем же они туда поехали? — спрашивает Вольф Фогеля.

— На машине штандартенфюрера. Его сопровождает охрана на бронетранспортерах, так что нестрашно и ночью. А вам приказано немедленно выехать в Чичково на бронепаровозе.

— Но ведь мне поручена тут, в Мальцеве, серьезная операция…

— Операцию эту господин подполковник приказал привести жандармскому офицеру с начальником полиции Ракитиным.

«А я, выходит, останусь без охраны? — тревожно думает Вольф. — А если дорогой партизаны?.. Да и черт его знает этого Кузьмина…»

Но то обстоятельство, что операция доверяется жандармскому офицеру, кажется ему вполне естественным. Офицер этот куда опытнее его в делах подобного рода.

— Хорошо, господин лейтенант, — кивает Вольф Фогелю — Вы свободны.

Вернувшись к ожидающим его жандармам и Ракитину, Вольф спрашивает Константина:

— Каким количеством надежных людей вы располагаете, господин начальник полиции?

— В моем подчинении пятнадцать человек…

— Я спрашиваю только о самых надежных, — уточняет свой вопрос Вольф.

— Уж десять-то вполне надежных.

— Тогда вот что, — поворачивается Вольф к жандармскому офицеру. — Забирайте с собой одно отделение и вместе с господином Ракитиным приступайте к выполнению намеченной нами операции. Второе отделение будет сопровождать меня до Чичкова.

— Слушаюсь, господин обер-лейтенант! — прикладывает руку к козырьку фуражки жандармский офицер.

— У вас есть какой-нибудь план действий? — спрашивает Вольф Ракитина.

— Да, господин обер-лейтенант! Если мы зайдем к господину коменданту, я доложу его вам.

—Хорошо, идемте! И вы тоже, — кивает он жандармскому офицеру.

Вольф возвращается минут через пятнадцать и с удивлением видит пустой путь, на котором только что стоял бронепаровоз. Не успевает он задать вопрос оставшемуся здесь жандармскому унтер-офицеру, как дежурный по станции докладывает:

— Паровоз сейчас вернется, господин обер-лейтенант. Машинист подал его под гидроколонку.

— А о чем же он в Вязах думал?

— Говорит, что там некогда было — приказали срочно выезжать. К тому же до Мальцева воды ему хватило.

27

А в это время лейтенант милиции и Дмитрий Щедров, взобравшись на бронепаровоз, осуществляют свой план.

— У вас все готово, ребята? — спрашивает их Кузьмин.

— Все, Василий Иванович, — отзывается Фролов. — Подавайте паровоз к колонке. Вам ведь в самом деле воду нужно набирать?

— Мы нарочно в Вязах неполный бак набрали, чтобы иметь возможность подъехать тут у вас к гидроколонке, — отвечает Кузьмин. — Это заранее было с Михаилом Мироновичем оговорено.

— Ну а мы по указанию Михаила Мироновича как раз возле гидроколонки все и сосредоточили.

— Давай на тендер, Володя, — говорит Дмитрий помощнику машиниста. — Мы сейчас воду пустим и будем подавать тебе ящики со взрывчаткой. Ты их под уголь. Старайся только не бросать, клади осторожно.

— А на платформу тоже что-нибудь положите? — спрашивает Кузьмин. — На ней жандармы брустверы себе соорудили из мешков с песком.

— Мы их заменим теперь мешками с толом, — усмехается Фролов.

— А не догадаются? — тревожится Кузьмин.

— Не должны. Тол у нас порошкообразный, его от песка почти не отличишь. К тому же мы заменим только нижние мешки, а верхние так с песком и останутся, — уточняет Дмитрий. Он теперь в отряде Михаила Мироновича Щедрова второй после Кручины специалист по взрывчатке.

— А тол сам разве взрывается? — спрашивает Дмитрия помощник Кузьмина Владимир Казаков.

— Мы сейчас вмонтируем в буфера платформы взрыватели с детонирующими шнурами, объясняет Дмитрий. — Ты за это не тревожься, тут все продумано.

— Вы не очень-то болтайте, — сердито ворчит на них Кузьмин. — Кто-нибудь услышать может…

— Этого вы не бойтесь, Василий Иванович, — успокаивает его Фролов. — Здесь сегодня ракитинские полицаи дежурят. Они нам помогут сейчас начинить ваш паровоз взрывчаткой. А ну, давай сюда, ребята! — говорит он кому-то в темноте.

— Как же это немецкий комендант разрешил полицаям станцию охранять? — удивляется Кузьмин. — Своих жандармов не хватает, что ли?

— А они тут по договоренности лейтенанта Фогеля с Ракитиным, — посмеивается Фролов. — Начальник мальцевской полиции поручил им арестовать нас с Дмитрием ровно в два ноль-ноль, когда начнется задуманная Ракитиным и Штралендорфом операция против «диверсантов».

— Ничего не скажешь, ловко все придумано, — одобрительно произносит Кузьмин.

— Не случайно же обер-лейтенант Вольф назвал Ракитина толковым парнем и выдвинул на пост начальника местной полиции, — напоминает Кузьмину Фролов. — Ну, как у вас там, ребята?

— Все готово, — отзывается кто-то из «полицаев».

— А у тебя, Дмитрий?

— Тоже порядок!

— Ну, трогайте тогда, Василий Иванович. Желаем вам удачи!

Как только бронепаровоз возвращается к перрону, нетерпеливо ожидавший его Вольф приказывает унтер-офицеру сажать своих жандармов на прицепленную впереди него платформу. Сам он влезает в будку машинистов.

Второе отделение жандармов во главе с офицером уходит вслед за Ракитиным в пристанционный поселок.

— А вам не очень жарко будет, господин обер-лейтенант? — озабоченно спрашивает Вольфа Кузьмин. — Мой помощник так раскалил котел, что тут почти как в крематории.

— Ничего, господин Кузьмин, я люблю тепло, — усмехается Вольф. — К тому же на перроне меня чертовски продуло, и я тут отогреюсь. Ну-с, вперед, господин Кузьмин! — с напускной бодростью командует он.

Кузьмин не торопясь, степенно, как всегда, берется за ручку крана машиниста и перемещает ее влево до упора. Тормоза теперь опущены, и башмаки тормозных колодок не обжимают уже бандажей паровозных колес.

Нажав рукоятку регулятора, машинист впускает пар в золотниковые коробки паровой машины. Бронепаровоз с прицепленной к нему платформой медленно трогается с места.

«Теперь можно развить предельную скорость, — думает Кузьмин. — Мало ли какие сомнения могут возникнуть у поездного диспетчера».

Лейтенант Фогель уведомил, конечно, промежуточную станцию Калиновку, что бронепаровоз следует в Чичково по приказанию Штралендорфа — старшего военного коменданта на участке дороги Вязы — Чичково, и Калиновка пропускает его с ходу. Но Чичково, забитое составами, может ведь и не принять. Чичковские подпольщики сделают, наверно, все возможное, чтобы бронепаровоз проник на станцию независимо от сигналов светофора, но мало ли что…

За операцию, которую должен провести в Мальцеве Ракитин, Кузьмин не беспокоится. Константин хоть и молод, но хитер. Он под разными предлогами протянет время, чтобы дать возможность Кузьмину добраться до Чичкова, а потом расправится с жандармами и уйдет со своими «полицаями» в партизанский отряд Щедрова.

Конечно, оставаясь начальником мальцевской полицейской управы, Ракитин мог бы еще не раз пригодиться партизанам, но рисковать им штаб партизанского движения больше не может.

Константин многое сделал и для обеспечения его, Кузьмина, операции. Она будет ведь осуществлена с помощью той взрывчатки, которой снабдил Ракитина подполковник Штралендорф, готовя тайник-приманку дли партизан.

Вообще все вроде продумано и учтено, но тревожные мысли не дают Кузьмину покоя. Он достаточно прожил на свете, чтобы не знать, каким неожиданным образом срываются даже самые тщательно продуманные замыслы. А тут может произойти столько еще непредвиденного…

Фролов сообщил ему, что по поручению Щедрова кто-то из немецких связистов, тайно помогающих партизанам, позвонил Фогелю от имени Штралендорфа и передал его приказ Вольфу: немедленно выехать в Чичково. А если теперь у Фогеля возникнет какое-нибудь сомнение или желание уточнить что-то, он ведь в любую минуту может связаться со Штралендорфом или с его помощником Гартманом. И тогда…

Но, может быть, и обойдется все? Штралендорф действительно мог уехать в Чичково и находится теперь в пути, а Гартман хоть и в Вязах, но поздно уже, и он, наверное, спит у себя на квартире. Скорее всего, в кабинете Штралендорфа дежурит сейчас кто-нибудь из младших офицеров, который может и не знать, какое приказание от имени Штралендорфа передавалось в Мальцево. А пока он свяжется с майором Гартманом, пройдет время.

«Время, время… — торопливо проносится в голове Кузьмина. Сейчас оно решает все… Только бы перескочить через Калиновку, а там до самого Чичкова никто меня не остановит. А уж чичковские подпольщики позаботятся, чтобы начиненный взрывчаткой бронепаровоз смог ворваться на их станцию…

Вот и зеленый глазок Калиновского светофора! Значит, Калиновка пропустит его с ходу. Все, стало быть, в порядке, никто не поднял пока тревогу.

Локомотив с грохотом проносится через станцию.

Теперь только Кузьмин вздыхает с некоторым облегчением и начинает обращать внимание на обер-лейтенанта и своего помощника Владимира Казакова. Он и до того замечал каждое движение Вольфа и Владимира, но все это лишь регистрировалось его сознанием, а думал он о другом.

Владимир усердно подбрасывает уголь в топку, поглядывая на водомерное стекло. Внешне он совершенно спокоен. Володя вообще уравновешенный, рассудительный парень, а в такой обстановке не может, конечно, не волноваться. Значит, умеет держать свои нервы в узде. Такому парню многое еще придется испытать, и сегодняшний урок выдержки не раз ему потом пригодится. Надо только, чтобы парень уцелел, но это уж его, Кузьмина, забота…

А обер-лейтенант разомлел в тепле, теперь его и силком из будки не выставишь.

— Вы, я вижу, классный машинист, господин Кузьмин, — замечает он, наблюдая за слаженной работой паровозной бригады,

Вольф и раньше говорил и даже спрашивал что-то, а Кузьмин ему отвечал, но спроси его сейчас, что именно, едва ли он сможет на это ответить.

— Тут не столько моя заслуга, господин обер-лейтенант, — степенно отзывается он на похвалу Вольфа, — сколько самого паровоза. Первоклассная машина! Да и отремонтировал ее господин Лейтнер на славу. Лично ведь наблюдал за ремонтом.

— Не скромничайте, господин Кузьмин, я в локомотивах кое-что смыслю. Такую скорость без мастерства даже из первоклассной машины не выжмешь.

«Ишь какие комплименты теперь рассыпаешь, предатель! — зло думает о Вольфе Кузьмин. — А у меня и сейчас еще скулы болят от твоих кулаков…»

В будке между тем начинает попахивать серой. Плохой сорт угля пошел, или Владимир нарочно стал такой подбрасывать, чтобы выкурить Вольфа?

— Хороший уголь весь разве вышел? — морща нос, спрашивает Вольф.

— Экипировались, сами знаете, на скорую руку, — отвечает Кузьмин. —Где уж там было выбирать. А вы бы, господин обер-лейтенант, вышли проветриться, а то с непривычки голова будет болеть.

— Да, пожалуй, надо выйти посмотреть, что там жандармы мои делают, — потягиваясь, встает со своего ме ста Вольф.

Как только он закрывает за собой дверцу, ведущую на боковую площадку локомотива, Кузьмин шепчет помощнику:

— Сейчас последний подъем, Володя. Я тут приторможу, а ты ступай на тендер и спрыгивай оттуда под откос.

— А вы, Василий Иванович?

— Ты делай, что я тебе велю, Владимир, а обо мне не беспокойся, я стреляный воробей.

— А где мы с вами встретимся?..

— В отряде Щедрова. Иди прямо туда.

Кузьмину очень хочется обнять на прощание своего помощника, но он боится, как бы Владимир не догадался о его замысле, и лишь крепко жмет ему руку.

— Ну, будь здоров, Володя! Ни пуха тебе, ни пера!

Хотя на подъеме локомотив начинает заметно сбавлять ход, Кузьмин притормаживает его еще больше, чтобы Владимир имел возможность благополучно спрыгнуть. Но вот подъем позади. Теперь километра три будет ровная площадка, а затем уклон. Сняв руку с тормозного крана, Кузьмин взбирается на тендер. Не увидев там помощника, на всякий случай негромко окликает его:

— Володя!

Прислушавшись и не услышав ответа, заключает: «Значит, спрыгнул… Теперь полный вперед!»

Он снова ставит ручку крана машиниста в поездное положение и заглядывает в топку. Пламя в топке ярко-белое, уголь лежит ровным слоем по всей колосниковой решетке. Молодец, Володя, умеет топить, хорошим машинистом будет!

И снова тревожная мысль: «А как там, в Мальцеве, — неужели не спохватились? Скорее всего, однако, щедровские партизаны нарушили связь с Вязами. Подорвали несколько телеграфных столбов между Мальцевой в Вязами, вот они теперь и онемели. Селектор тоже, стало быть, бездействует».

Кузьмин хорошо знает, как основательно готовит Щедров все свои операции, значит, нарушение связи с Вязами не исключено, но и он, Кузьмин, не подведет.

У него тоже не произойдет осечки.

А Вольф все еще на платформе со своими жандармами.

На какое-то мгновение мелькает мысль: «Может быть, и мне нужно было с Владимиром, как Щедров велел?..»

Но он тотчас же гонит ее, встряхивает даже головой. Как же можно? Вольф сразу учует неладное, обнаружив, что паровозная бригада сбежала. Вести локомотив он, конечно, не сможет, но остановить его знает как — техником ведь в паровозном депо работал… Все тогда пойдет насмарку! Весь труд отряда Щедрова, смертельный риск Ракитина и его помощников…

А может, Вольф пробудет там, на платформе, до самого Чичкова?..

Не успевает он отвергнуть и эту мысль, как в будку паровоза просовывается поджарая фигура обер-лейтенанта.

— Что это вы разогнали так машину, господин Кузьмин? — удивленно спрашивает он. — Скоро уже Чичково. Не собираетесь же вы проскочить ее с ходу, как Калиновку?

— Вы же сами только что называли меня классным машинистом, господин обер-лейтенант, — улыбается Кузьмин. — А подлинное мастерство машиниста заключается не столько в скорости вождения, сколько в искусстве торможения. Вот я и дам вам возможность убедиться в этом.

— Да я вам и так верю, так что давайте притормаживать. Вон уж желтый огонь входного светофора.

— А может быть, вы сами желаете притормозить? — широким жестом приглашает Кузьмин обер-лейтенанта к крану машиниста.

— В другой раз как-нибудь, — хмурится Вольф, направляясь в его сторону. — Сейчас не до учебы…

— А я собираюсь вас не учить, — спокойно продолжает Кузьмин, — а проучить.

С этими слонами он вскидывает тяжелый гаечный ключ и со всего размаха опускает его на голову Вольфа. Отбросив потерявшего сознание обер-лейтенанта в сторону, Кузьмин спешит к двери боковой площадки паровоза, через которую только что вошел Вольф, и закрывает ее на защелки.

Выглянув в окно, Кузьмин видит уже совсем близко входной светофор, но не может разглядеть на нем сигнала.

В чем же дело?.. Испорчен он, что ли?.. Или, может быть, подпольщики вывели его из строя, а входную стрелку вручную перевели на занятый путь?..

Да, скорее всего, им пришлось пойти на это, чтобы бронепаровоз врезался в состав с боеприпасами или в эшелон с цистернами бензина…

Еще несколько мгновений — и колеса локомотива со скрежетом проносятся через входную стрелку. Бронепаровоз по переводной кривой устремляется на боковой путь, занятый составами с боеприпасами. Кузьмин отчетливо видит это по сигналам, ограждающим его хвостовой вагон. Красный фонарь, установленный у внутренней грани правого рельса, не оставляет у него никаких сомнений, что вагоны, в которые врежется сейчас локомотив, загружены снарядами или взрывчатыми веществами.

— Ну, теперь все!.. — чуть слышно шепчет Василий Иванович Кузьмин.

А день спустя на новом месте расположения отряда Щедров Михаил Миронович выстраивает своих партизан, и не выравнивая строя, что обычно делал очень придирчиво, тихо произносит:

— Почтим память Василия Ивановича минутой молчания…

Все скорбно склоняют головы, вспомним старого скромного машиниста, ничем вроде не отличавшегося от других, очень неприхотливого и уступчивого. Дмитрий, правда, помнит, каким требовательным и даже ворчливым он был, когда принимал свой паровоз из ремонта. Ему известно было и то, что Василий Иванович не давал никаких поблажек своей бригаде во время рейса и никому не прощал ни малейшей небрежности. Но он и не упускал при этом случая научить чему-либо своих помощников, терпеливо день за днем передавая им свое мастерство. Однако все это каталось естественным, неотделимым от облика старого машиниста. А всякий ли на его месте пошел бы на такой подвиг? Вот он, Дмитрий, например?..

Да, он тоже сделал бы это! Без этой готовности пойти на подвиг для него лично борьба с оккупантами обратилась бы лишь в слепую и потому бессильную ненависть к лютому врагу. Он пока не знает, когда предстоит ему такое испытание, но твердо верит, что выдержит его так же мужественно, как Василий Иванович Кузьмин.

А разве другие, дядя Миша, например, или старший сержант Кручина, не повторили бы того же? Разве не совершили уже подвига мальцевские комсомольцы во главе с Константином Ракитиным? Ежедневно ведь, если не ежечасно, рисковали они жизнью. А сколько же таких людей среди тех, кто прикрывает сейчас подступы к Москве?..

Если и прежде Дмитрий Щедров не сомневался, что не овладеть гитлеровцам столицей его Родины, то теперь твердо верит, что не бывать этому никогда!

Content

Томан Николай Владимирович Эшелоны идут под откос

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27