Эмили Бейн Мерфи

Нити магии

Для тех, кто по-прежнему ищет дом.

А для Пита – слива.

Самое болезненное состояние – воспоминания о будущем, особенно том будущем, которого у тебя никогда не будет.

Серен Кьеркегор

Все, на что ты смотришь, может стать сказкой, и ты можешь извлечь историю из всего, до чего дотронешься.

Ганс Кристиан Андерсен

Прогнило что-то в Датском королевстве.

Уильям Шекспир

Emily Bain Murphy

SPLINTERS OF SCARLET

Copyright © 2020 by Emily Bain Murphy

Во внутреннем оформлении использованы иллюстрации: © Moonnoon, Vector Tradition, YegoeVdo22 / Shutterstock.com Используется по лицензии от Shutterstock.com

© Смирнова М., перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Глава первая

Марит Ольсен.

7 ноября 1866 года.

Карлслунде, Дания

Кровь на Евином кружеве.

Я переворачиваю ладонь, когда свежая, обличающая алая капля расцветает на кончике моего пальца. Красная полоска тянется вниз по кружеву и стекает на слои тюля, которые я всю неделю старательно превращала в пышные и легкие, словно меренга, складки.

Вскрикнув, роняю швейную иглу и разражаюсь обильными ругательствами.

Завтра самое важное выступление в жизни Евы, а я залила ее наряд кровью, словно зарезанная свинья. Посасываю кончик пальца, чувствуя на языке вкус металла, и украдкой обвожу взглядом портновскую мастерскую Торсена. В кои-то веки я здесь одна, сижу, спрятавшись в дальнем углу за грудами неярких шерстяных тканей и узорчатых кружев, шелковых шарфов, расшитых птицами, среди перламутровых пуговиц и игольниц, утыканных булавками.

«Можно взять больше тюля», – думаю я. Торсен хранит всю груду неразобранного товара на третьем этаже. Он может и не заметить пропажу тканей до того, как я отдам за них деньги из своего жалованья за следующую неделю. Встаю, вспоминая, как обещала Еве сделать все, дабы завтра ее заметили. Я представила ее в наряде, расшитом стеклянным бисером, в котором она будет сверкать, словно льдинка на солнце, а не так, будто исполняет арабески для мясника Ниласа.

Завтра чета Мадсенов, Фрейя и Томас, придут в сиротский приют «Мельница», высматривая для себя приемную дочь. Мысль об этом заставляет мое сердце сжиматься. Я разнюхивала, вытягивая короткие ответы из молчаливой Несс, начальницы приюта, ловила обрывки разговоров служанок, забиравших из мастерской заказы своих хозяев. Судя по тому, что я узнала, Мадсены живут за два города отсюда, но туда все равно можно доехать за одно утро в повозке, и к тому же это, возможно, лучший шанс Евы на то, чтобы ее забрали из приюта.

Если поспешу, смогу взять то, что мне нужно для наряда, до того, как вернется Агнес, моя соседка по комнате. Иначе она наябедничает раньше, чем я успею спуститься вниз.

Но как только я ступаю на первую ступеньку лестницы, колокольчик над дверью звякает, и помянутая Агнес врывается в дверь с вихрем листьев. Я замираю, держась одной рукой за перила.

– Что ты делаешь? – спрашивает она, разматывая шарф. Мы работаем бок о бок в мастерской Торсена и живем вместе в тесной каморке наверху с тех пор, как три месяца назад я стала слишком взрослой для «Мельницы». Агнес немногим старше меня, однако пронырлива и ворчлива, точно старая дева. Но на самом деле она еще хуже, потому что обожает совать нос в чужие дела.

– Я просто… – начинаю я, но она даже не слушает.

– Ты слыхала? – она склоняет голову набок и приглаживает волосы, растрепанные ветром. Мое сердце пропускает удар. Агнес явно чему-то рада. Такой радостный вид у нее бывает только тогда, когда она собирается сообщить плохие новости.

– Что? – шепчу я.

– В «Мельнице» паника. Та пара, что хотела приемыша, ну, Мадсены, они не приедут завтра. – Агнес, щурясь, смотрит на меня и кривит губы в неприятной улыбке. – Они приезжают сегодня.

Во рту у меня пересыхает. Эгоистичная часть меня шепчет: «Может быть, теперь они не выберут Еву». Но я пинком отбрасываю эту мысль, словно пса, норовящего вцепиться мне в лодыжку.

Агнес следит за моей реакцией с растущим удовольствием и, когда я отворачиваюсь, следует за мной. Я поднимаюсь на второй этаж, пытаясь как-то отделаться от нее.

– Знаешь, кажется, я видела тут мышь, – бросаю через плечо, и Агнес, взвизгнув, замирает на полсекунды, но потом видит, что я прохожу мимо нашей каморки и иду дальше.

– Куда ты собралась, Марит? – кричит она, поднимаясь вслед за мной по деревянной лестнице.

Ни ее, ни меня никто не захотел удочерить, но я надеюсь, что мне лучше, чем ей, удается скрывать разочарование. Она переросла «Мельницу» за год до меня, и обида разъедает ее душу, словно гниль, отвращая людей первым же дуновением. Агнес неизменно хочет, чтобы ни у кого не было того, чего нет у нее.

«Не будь такой, как Агнес, – говорю я себе. – Ты же хочешь, чтобы у Евы была семья?» Даже если это значит, что ее заберут и увезут прочь, хотя кроме нее у меня больше никого нет в целом мире.

Может быть, на сей раз мой разум наконец-то придаст этой лжи достаточную прочность, чтобы она не расползлась по швам.

– Не знаю, почему это тебя так волнует, – говорит Агнес за моей спиной. – Мадсены могут выбирать из множества девочек. У Евы почти нет шансов на то, что выберут именно ее.

– Прекрати болтать, Агнес. – Я миную площадку и иду дальше, на третий этаж. Агнес ошибается. Несс, похоже, верит, что на самом деле у Евы есть отличный шанс. Потому что Несс учит девочек танцевать, а Ева – лучшая танцовщица из всех.

– Если, конечно, – продолжает Агнес, – Ева не сделает чего-нибудь, чтобы… ей повезло больше.

Я останавливаюсь на последней ступеньке, которая пронзительно скрипит под моим весом.

– Что ты имеешь в виду? – холодно спрашиваю я.

– Да ничего, по правде сказать. Просто ходят всякие слухи, – Агнес цокает языком, – насчет магии.

Моя кровь начинает закипать. Я преодолеваю последнюю ступеньку и останавливаюсь перед шкафом с тканями.

– Она всегда хорошо танцевала, – не унимается Агнес. – Необычайно хорошо. Возможно, неестественно хорошо.

– Ева не владеет магией, – возражаю я.

Магия. Чтобы преуспевать в чем-то одном с самого рождения, подобно талантливейшим ученым, и делать то, что другие способны сотворить только в грезах. Магия – дар, который берет с тебя огромную цену. Я содрогаюсь при мысли о своей сестре Ингрид, о голубом инее, сплетающем узоры под нежной кожей ее запястий.

Агнес пожимает плечами.

– Если воспользоваться магией, это заставит их выбрать ее, – произносит она нараспев, – пока Фирн не обратит кровь в лед.

Я опускаюсь на колени и принимаюсь разбирать коробки, скрипя зубами. Агнес такая дрянь!

– Ева не владеет магией, – повторяю я. – Кому это знать, как не мне?

Хватаю отрез ткани и катушку золотой нити, когда Агнес вдруг замечает, что я делаю.

– Эй! Ты не заплатила за это! – кричит она.

Я выпрямляюсь. Сейчас мои мысли только о Еве, которая ждет меня в «Мельнице»: она наверняка постукивает пальцами, сердце ее колотится в горле… Как мне хочется, чтобы Мадсены выбрали ее сегодня, и как в то же время я этого не хочу!

– Я расскажу Торсену, – Агнес скрещивает руки на груди и становится прямо передо мной, в ее холодных голубых глазах читается вызов. – Он выгонит тебя, и вся комната снова будет в моем распоряжении.

– В таком случае, – протискиваюсь мимо нее и беру баночку со стеклянным бисером, о котором я грезила, – я вполне могу взять и это тоже.

Ее возмущенное аханье меня мало утешает, поэтому я разворачиваюсь и делаю шаг к ней, принимая, в свою очередь, угрожающий вид.

– Давай заключим сделку, Агнес. Чего ты хочешь?

Она прищуривает глаза и задумывается, машинально разглаживая свой передник.

– Чтобы ты прикрывала меня, когда я ухожу в обеденное время, каждый день в течение месяца, – заявляет она. – Начиная… – внизу старинные часы бьют двенадцать раз, обозначая наступление полудня, – с этой минуты.

Я протягиваю ей руку, и она поджимает губы, но потом все же принимает мое рукопожатие, скрепляя сделку.

– Не подавись своим обедом! – предупреждаю я, помахивая ей украденной тканью. Она, не прощаясь, уходит и оставляет меня стоять на верхней площадке лестницы.

«Хорошо», – думаю я, стараясь забыть о том, что она сказала. О магии и о том, что остается после нее, о Фирне, который замораживает кровь в жилах, убивая тебя изнутри.

Мои руки крепче стискивают баночку с бисером.

Все равно для того, что я собираюсь сделать, Агнес должна была уйти.

Глава вторая

Запереть дверь за Агнес и сложить позаимствованные материалы на свой рабочий стол, придвинуть стол поближе к мерцающей углями жаровне в углу… Выложенная брусчаткой улица за окном серая и мокрая, усыпана листьями, а тупоконечные крылья ветряной мельницы медленно вращаются за крышами фахверковых домов. Жители Карлслунде спешат мимо мастерской, пригибая головы против ветра, и их карманы залатаны так грубо, что в кончиках моих пальцев возникает зуд.

Я осматриваю испорченный наряд Евы, выискивая кружево, не запятнанное красным, и дрожащими руками перебираю ткань. Когда я была маленькой, другие девочки шепотом рассказывали друг другу жуткий стишок, а иногда пели его, водя хоровод на рыночной площади:

Магия водой течет

И морозит, словно лед,

С тех, кто меры в ней не знает,

Цену страшную берет.

Я выглядываю в окно, дожидаясь, пока улица опустеет. Сироты, владеющие магией, в равной степени ценны и уязвимы. Если мы попадем не в те руки, нас заставят использовать ее до тех пор, пока мы не сгорим подобно ярким коротким вспышкам.

Даже сейчас я содрогаюсь, представляя, что Торсен обнаружит мои способности.

Улица пуста, но я все же колеблюсь. Я не применяла магию почти два года. «Только в самых крайних случаях», – обещала я себе и держала магию под спудом, точно оружие, чрезвычайно непостоянное и ненадежное. «Что ж, это крайний случай, – говорю себе. – Для Евы». Делаю резкий вдох, словно готовясь нырнуть в темную холодную воду. Применять магию пугающе легко. Так же легко, как велеть своим легким до отказа наполниться воздухом. Для этого требуется чуть больше, чем просто приказ. Нужно лишь немного сосредоточиться.

Я закрываю глаза. «Все в порядке, – убеждаю себя, стискивая пальцы. – Такой крошечный, незаметный кусочек магии не в счет».

Разжимаю кулаки, и в моих пальцах сразу же начинает покалывать и петь долго спавшая магия. Я провожу ими по каждому незапятнанному участку кружева и ощущаю восторженный трепет, когда что-то просачивается сквозь мою кожу и наполняет нити. Я стараюсь не думать о магии как о чем-то драгоценном, утекающем из моего тела. Или как о подожженном фитиле. Правда заключается в том, что я забыла, насколько это быстро и легко. Как головокружительно приятно чувствуется магия. От моего легчайшего прикосновения узлы ослабевают и расплетаются.

Кусочек кружева падает мне на ладонь, нежный, словно снежинка, и узорчатый, словно филигрань.

Теперь, когда Агнес не стоит у меня над душой, мне требуется всего семь минут, чтобы восстановить жесткие узорные соты тюля; работая вручную, я потратила бы на это много часов. Сердце мое колотится, пока слои кружева ложатся на корсаж, словно кусочки витражного стекла.

«Может быть, Мадсены выберут кого-нибудь другого», – думаю я, глядя на часы. Откупориваю баночку с золотистым и белым бисером, которую принесла сверху, и прикладываю бусины к ткани. Нити мгновенно и туго сплетаются, удерживая их на месте так легко, как если бы я украшала ягодами глазированный торт. «Может быть, я смогу накопить достаточно денег, чтобы когда-нибудь самой удочерить Еву».

Я никогда не позволяла себе всерьез или слишком долго играть с этой мыслью, и сердце мое неожиданно сжимается. Как и последний узел на ткани. «Сегодня, – яростно говорю себе, – сегодня для Евы самое лучшее – если Мадсены удочерят ее». Поэтому я дам ей лучший шанс, какой только могу, – это кружевное платье, в которое вплетена магия.

А потом пусть игральные кости судьбы упадут так, как упадут.

Поспешно перебрасываю готовый танцевальный костюм через руку, запираю за собой дверь и почти бегу вверх по покатой улице к приюту. Я иду на огромный риск. Если Торсен обнаружит, что в мастерской нет никого, нас с Агнес обеих выкинут на улицу. Пробегаю мимо лавки мясника, пахнущей железом, мимо закопченных окон кузницы, мимо дубильни с просевшей крышей. Из-за нескольких волн холеры и двух Шлезвигских войн в Дании появилось много таких ломовых лошадок, как я: полуголодных и вечно должных сирот, которые трудятся в этих мастерских и лавках, тратя весь свой заработок на то, чтобы хоть как-то прожить. Чья жизнь ограничена пределами одного квартала. Я ускоряю шаг, завидев впереди покосившуюся крышу «Мельницы». Десять лет назад мой отец работал в известняковых копях, когда кровля рухнула, придавив его и еще двенадцать человек – то была самая страшная катастрофа на шахтах, какую когда-либо видела Дания. Месяц спустя Фирн забрал мою сестру, и в одночасье у меня во всем мире не осталось ни одной родной души – словно ветром задуло свечу.

Я не хочу такого для Евы. В одиннадцать лет у нее еще есть слабый шанс быть удочеренной. Но сегодняшняя возможность, вероятно, последняя.

Я проскальзываю в приют через кухонную дверь, мимо согнутой спины повара Силаса, и лечу вверх по боковой лестнице. Здесь пахнет гвоздикой и кардамоном, а значит, он печет канелстэнге – рулет с корицей. В продуваемой сквозняками общей комнате на втором этаже Ева и другая сиротка, Гитте, топчутся перед зеркалом, укладывая волосы в высокие пучки.

Из меня вырывается вздох облегчения. Я не опоздала.

Кончики моих пальцев все еще покалывает, точно от мороза.

Гитте первой заканчивает делать прическу и подталкивает Еву в бок.

– Ты идешь?

Ева ловит мой взгляд в отражении в зеркале.

– Минутку.

Она стаскивает бледно-розовое платьице, которое раздобыла где-то Несс. В одних местах оно неаккуратно обвисает, а другие обтягивает слишком туго. Гитте кивает мне, выходя из комнаты.

– Несс говорит, что Мадсены могут приехать в любой момент.

Я вспоминаю день, когда Ева появилась в «Мельнице». В первые дни своего пребывания в приюте большинство малышек или плачут, точно брошенные котята, или воркуют, опустив ресницы. Ева была молчаливой: темноволосой, со смуглой кожей и сверкающими темно-карими глазами. За полгода она едва вымолвила пару слов. До тех пор, пока как-то утром ее Вуббинс не зацепился за что-то, разорвавшись почти пополам. Вуббинс, жуткая тряпичная игрушка, предположительно в виде кролика, был без одного глаза, а его набивка вечно собиралась комками. Ева пришла ко мне и со слезами на глазах, протянула его.

– Ты можешь починить его? – спросила она. Я была первым – и единственным – человеком, которого она попросила о чем-либо.

Теперь же глаза Евы, миниатюрной для своих одиннадцати лет, находятся точно на уровне моего сердца.

– Марит! – произносит она, поворачиваясь ко мне. Когда наши глаза встречаются, на ее лице расцветает прелестная улыбка. – Откуда ты узнала, что нужно прийти сегодня?

– Агнес в кои-то веки на что-то сгодилась, – отвечаю я, протягивая ей платье. – Ненамеренно, конечно. Вот, держи.

Ева бросается к своему наряду.

– Ты только посмотри! – восклицает она, осторожно касаясь ткани кончиками пальцев. – Ты что, пытаешься сделать так, чтобы меня увезли отсюда?

Мой желудок сжимается, и я поворачиваюсь к ней спиной.

– Поспеши.

Пока она переодевается, я смотрю на маленький квадратик серого неба. В первую неделю после ухода из «Мельницы» я каждый вечер выскальзывала из мастерской Торсена и приходила сюда, чтобы взглянуть на окно общей спальни. Меня саму удивляла моя тоска по Несс, по Еве, по моей постели. На четвертую ночь я заметила в окне Еву: она отрабатывала пируэты в слабом свете уличного фонаря, пока все остальные спали. Я целый час смотрела на нее, и к тому времени, как вернулась в мастерскую, в моей душе почему-то угольком разгорелась надежда.

Мое сердце закрывается, как цветок ночью, и я гадаю, сколько минут разлуки нужно, чтобы превратить того, кого ты любишь, в чужого человека?

Я крепко зажмуриваюсь.

– Тебе помочь с пуговицами?

В ответ Ева тихонько взвизгивает от радости.

– Я похожа на Хелену Вестергард? – спрашивает она, крутясь перед зеркалом. Хелена Вестергард, сирота из «Мельницы», которая выросла и стала одной из самых прославленных балерин Дании. В то время когда другие маленькие сироты жаждали послушать сказки Ганса Кристиана Андерсена, а те, что постарше, хотели страшных легенд о жуткой демонице Маре-Ветт, Ева всегда просила рассказать ей о Хелене Вестергард.

– Ты даже лучше Хелены Вестергард, – отвечаю я ей, и все же угли затаенной обиды внезапно разгораются в моей душе от упоминания этого имени. Хелена протанцевала себе путь к статусу, о котором никто из нас, воспитанниц «Мельницы», даже мечтать не мог. Сначала на королевскую сцену Дании, а потом, посредством брака, вошла в блистательное и богатое семейство Вестергардов. Я никогда не рассказывала Еве о моей собственной горькой связи с Вестергардами. О том, что именно им принадлежала шахта, в которой погиб мой отец. О том, что Вестергарды прислали возмещение, которого едва хватило, чтобы покрыть расходы на похороны отца, не говоря уже о похоронах моей сестры месяц спустя. Вместо этого я пересказывала истории о легендарном возвышении Хелены Вестергард, а потом прикусывала язык, на котором это имя вертелось еще долгое время. Когда Ева засыпала, я дивилась тому, что жизнь знаменитой балерины была странным отражением моей собственной: Хелена покинула «Мельницу» для роскошного будущего в семье Вестергардов с их шахтами, в то время как эти самые шахты отняли мое будущее и отправили в «Мельницу». Своего рода полный круг, монета, где Хелене досталась светлая сторона, а мне темная, и я никак не могла отделаться от мыслей об этой странной связи.

– Марит, – произносит Ева, поправляя лямку на плече и вздрагивая от предвкушения. – Это действительно может случиться сегодня.

– Может, – бодрым тоном подтверждаю я. Потом моргаю, изо всех сил стараясь не думать о том, как она выглядела в четыре года, когда по ночам забиралась ко мне в кровать, потому что вой ветра за окном пугал ее.

– И это значит, что мы, возможно, видимся в последний раз… – продолжает она.

Я отворачиваюсь. Я знаю, чего она хочет от меня, и, чувствуя странную неловкость, принимаюсь теребить завязки своего передника.

– Пожалуйста, – тихо говорит она. – Я заслуживаю того, чтобы знать, верно? Ты обещала, что когда-нибудь скажешь мне. – Ее потертые туфельки шелестят по деревянному полу.

Несколько лет назад она подслушала, как старшие девочки сплетничали о вещах, до понимания которых она почти доросла. О том, что ее мать владела магией и что это убило ее. Я никогда прямо не врала Еве о том, что сама тоже наделена магией. Но этой тайной я никогда не делилась ни с кем, строго охраняя свой секрет с той самой ночи, когда умерла моя сестра. А разговоры о Фирне всегда подводили слишком близко к другим вопросам, на которые я не хотела отвечать.

– Ладно, – говорю я наконец, сосредоточив внимание на пряди волос, выбившихся из прически Евы. – Да, я полагаю, что ты уже достаточно большая, чтобы услышать это. Я действительно считаю, что твою мать мог убить Фирн. Я однажды подслушала, как Несс говорила об этом.

Плечи Евы напрягаются.

– Моя мать слишком беспечно обращалась с магией? – она с трудом сглатывает, как будто я подтвердила что-то, чего она всегда боялась. – Когда я была маленькой? Она… предпочла это мне?

– Все не так просто, – отвечаю я и закалываю шпилькой выбившийся локон. – Попробуй представить себе магию как игру с очень сложными правилами. – Я вздыхаю. – И иногда… возможно, риск того стоит. Может быть, это лучший выбор из двух трудных вариантов.

– Игра… – Печаль омрачает ее глаза, как будто задевает что-то в глубине ее существа. То самое, чего я всегда пыталась избежать. – Игра, которую она проиграла, – шепчет Ева.

Я скупо киваю ей и думаю: «И моя сестра Ингрид – тоже».

– Ева? – зовет с нижнего этажа Несс.

– Иду! – откликается она, после чего неожиданно поднимает взгляд на меня, и ее темные глаза горят в сером полумраке комнаты. – Но ты уверена, Марит? Потому что… у меня нет магии.

Я подозревала об этом, но теперь меня охватывает такое сильное облегчение, что едва удерживаюсь на ногах.

– Это хорошо, – тихо говорю я. Ева обвивает меня руками, и я обнимаю ее в ответ, чувствуя, какая она тонкая и хрупкая.

– Марит, погоди. У тебя ведь тоже ее нет… верно? – спрашивает она, неожиданно отстраняясь.

Я вспоминаю потрясение на ее маленьком личике много лет назад, когда я вернула ей Вуббинса, чудесным образом приведенного в порядок. Ощущение магии наконец исчезает из моих пальцев, и приятный холодок сменяется теплом. Мне хочется взглянуть на их кончики, на тонкую кожу своих запястий.

– Конечно, нет, – я подталкиваю Еву к двери.

Шагнув в коридор, она оборачивается, вся мерцая из-за того, как бисер, позаимствованный мною, отражает свет.

– Хорошо, – говорит она мне и улыбается. – Тогда нам обеим нечего бояться.

Глава третья

Внизу, в гостиной «Мельницы», ковер, закрывавший истертый деревянный пол около камина, отодвинули, чтобы создать импровизированную сцену. Старые хлипкие стулья расставили полукругом, окаймляя почетные места – два больших вольтеровских кресла с видневшимися брызгами чая на выцветших от солнца подлокотниках. Обстановка та же, что и в те времена, когда я росла здесь: мы все были вынуждены участвовать в каком-нибудь представлении, если Несс узнавала заранее, что потенциальные приемные родители готовятся нанести визит. Она пыталась заставить нас выглядеть как можно интереснее: то мы сидели в грязи и пропалывали жалкую пародию на огород ради женщины, проявлявшей интерес к садоводству. То сидели с толстыми книгами вокруг очага, когда в гости собирался приехать ученый. Чаще всего девочек с красивыми голосами заставляли петь, пока остальные прихлебывали жидкий чай из тонких фарфоровых чашек и ели слоеные канелстэнге, присыпанные корицей. Детей, которые умели петь, всегда забирали.

Но сегодня Еве дан лучший шанс блистать, потому что девочки должны будут танцевать.

Те, кто не участвует в выступлении, заняли зрительские стулья. В камине потрескивает огонь, и в трещине в окне свистит ветер. Никто не разговаривает со мной, хотя я ушла из приюта всего три месяца назад. И знаю почему. Потому что я – напоминание о будущем, о котором они не хотят думать.

Несс смотрит на часы.

Чай остывает.

Я покинула мастерскую Торсена почти час назад, а почетные места все еще пусты. Каждая минута моего пребывания здесь отдает безрассудством и глупостью. Ева завернулась в длинный свитер, чтобы прикрыть свой наряд, и продолжает стоять в безупречной позе, хотя другие танцовщицы прислонились к стене или расселись по стульям среди зрителей. Когда ей было семь лет, она часами листала книгу с изображениями балерин, изучая их позы, пока листы не стали выпадать из корешка, точно осенние листья.

Эту книгу подарила «Мельнице» Хелена Вестергард.

Теперь Ева наклоняется, чтобы разогреть мышцы, и, когда она нервно отстукивает пальцами по стене безмолвный ритм, я стараюсь не думать о своем жалованье, потраченном на ее наряд. А ведь эти деньги мне только предстоит заработать.

– Может быть, они все-таки не приедут сегодня… – произносит Несс, но Ева вскидывает голову, услышав отрывистый стук в парадную дверь. В гостиную входят мужчина и женщина средних лет, глаза у обоих светлые. У мужчины короткие седеющие усы, и он сразу же пускается в извинения за часовое опоздание. Несс жестом показывает «что вы, что вы, ничего страшного!» и ведет чету на почетные места, а красивая девочка по имени Тенна приносит им горячий чай и склоняется в реверансе. Вынуждена признать, что мне нравится улыбка женщины; и мое горло сжимается, когда я смотрю, как они устраиваются в креслах. Еще раз бросаю взгляд на часы, пока Мадсены слушают, как трио девочек поет простую мелодию чистыми, высокими голосами. Тенна зачитывает изречение из Писания по потрепанной Библии «Мельницы», а потом Несс дает знак стайке танцовщиц.

Они, семеня, выстраиваются по росту. Самые маленькие одеты в платья из поеденного молью тюля, и в их волосы вплетены розочки, сделанные из лент. Я знаю, что Несс делает все возможное, но это ужасно: чувствовать себя конфетой, выставленной в витрине, и надеяться, что тебя выберет человек, готовый предложить тебе хорошую жизнь, а не новый кошмар. Я смотрю, как Ева занимает свое место, все еще закутанная в свитер поверх наряда, и краснею от неожиданных воспоминаний о том, как использовала магию в последний раз до сегодняшнего дня. Это случилось два года назад, когда я была уже слишком взрослая, чтобы меня удочерили, и прекрасно это понимала, но в последней вспышке отчаяния применила магию, чтобы сшить себе новое платье. Я никогда не забуду выражение лица Евы, когда она увидела меня в то утро и поняла, как сильно мне хочется, чтобы меня выбрали. Даже если это будет означать, что я покину ее. В итоге это ничего не изменило, потому что та семья выбрала Аню, девочку с ангельской улыбкой и ужасающей склонностью к истерикам на пустом месте. В ту ночь я пропитала свою подушку горючими слезами, рыдая о том, что использовала драгоценную магию и причинила боль Еве. И все ради ничего. Утром я отдала это платье, отказавшись от него, как и от моей последней мечты когда-либо быть удочеренной.

На самом деле, я вижу это платье с высоким вышитым воротником прямо сейчас, на одной из старших сирот, разносящих бисквиты зрителям первого ряда; они лишь немного потеряли вид.

А потом Ева снимает свой свитер, и вся комната ахает.

Я сижу в тени, в дальнем углу, и румянец гордости и довольства заливает мое лицо при виде того, как она сверкает в своем наряде. Но Ева словно не замечает реакции зрителей; она вскидывает голову, принимает балетную позу и ждет, мышцы ее напряжены, как натянутые струны.

Элин садится за маленькое фортепиано, чтобы сыграть что-нибудь легкое и живое, и Ева ждет позади ряда младших девочек. Темп нарастает и нарастает, я невольно начинаю постукивать ногой в такт, и, когда наступает очередь Евы, кажется, будто она много лет собирала в себе музыку ради этого самого момента. А теперь наконец отпирает засов и выпускает ее на свободу.

Она изгибается и вытягивается, изящная и стройная. По комнате гуляет сквозняк: в одном месте оконное стекло неплотно прилегает к раме. Здесь стоит запах нафталина, и даже аромат свежезаваренного чая не в силах скрыть этого. Но Ева словно танцует в каком-то ином пространстве, вне всего этого. О, как я ее люблю! По сравнению с ней другие девочки выглядят так, словно их конечности сделаны из дерева и подвешены на ржавые петли.

Я хочу схватить госпожу Мадсен за руку и сказать ей, что Ева никогда в жизни не училась по-настоящему. Что она просто чувствует музыку и переводит ее в танец так же естественно, словно просто говорит на другом языке.

«Только представьте, – хочу взмолиться я, – кем она может стать, если у нее будет настоящий дом, настоящее обучение! Представьте, кем она сможет стать с вами!»

Ева танцует так, словно ее сердце расплавилось и теперь течет по жилам золотым, изнывающим от тоски огнем. Мне с трудом удается оторвать от нее взгляд, чтобы посмотреть на Мадсенов, напряженно взирающих на нее. В сердце тугими узлами сплетаются лозы надежды и страха, когда я вижу выражение их лиц. Они смотрят так, словно впервые узрели свою дочь.

Когда музыка доходит до кульминации, Ева вскидывает ноги в свободном, импровизированном жете́[1]. Завершив танец, она стоит, раскрасневшаяся и запыхавшаяся, и смотрит на нас, остальных, пылающими глазами.

Мадсены хлопают в ладоши, девочки кланяются и тянутся в столовую, чтобы расставить на столе блюда с фрикадельками, корнишонами, ломтями темного ржаного хлеба, курятиной в коричневом соусе, кувшины с ревеневым компотом и глегом, в котором плавает золотистый изюм. Мое сердце подпрыгивает куда-то в горло, когда Мадсены жестом подзывают к себе Несс.

– Мы хотели бы поговорить с одной из девочек, – произносит госпожа Мадсен, и я слежу за ее длинным тонким пальцем, указывающим в ту часть комнаты, где стоит Ева. Я делаю судорожный вдох.

– С Евой? – спрашивает Несс. Ева приседает в реверансе.

– Нет, – отвечает госпожа Мадсен. – С той, светленькой, рядом с ней.

Дыхание застревает у меня в горле. Она имеет в виду Гитте. Гитте, которая и близко не так хороша, как Ева, даже наполовину. Я вижу, как Ева часто моргает. На ее лице заученная улыбка, которая заставляет меня ненавидеть их всех и себя тоже, потому что, честно говоря, я ужасно рада.

– Гитте! Подойди сюда! Иди поговори с Мадсенами вон там, в дальней комнате! А потом… пир! – говорит Несс, сияя.

Делаю шаг к Еве. Я собираюсь рассказать ей о своих планах. Прямо сейчас. О том, что хочу накопить достаточно денег, чтобы когда-нибудь мы, возможно, сами смогли создать для себя будущее. Что если нас никто не выбирает, то мы можем выбрать друг друга. Я уже на полпути к ней, когда вдруг слышу другой женский голос.

– Несс, – мягко говорит эта женщина шепотом, звучащим из тени позади нас. Вся гостиная в потрясении поворачивается к ней. Должно быть, она проскользнула в комнату, пока девочки танцевали, и я была слишком поглощена представлением.

Мое сердце яростно колотится, когда я резко оборачиваюсь, силясь рассмотреть ее. Женщина выходит из тени на свет.

– Я тоже хотела бы поговорить наедине с одной из девочек, если можно.

Сначала я замечаю ее длинные ноги – ноги балерины – и сверкающие шпильки в прическе. Стеклянный кулон у нее на груди блестит, и я вижу на нем изображение молота и кирки. Герб хозяев копей, герб Вестергардов.

Я медленно поворачиваюсь, чтобы взглянуть на Еву. Она стоит, замерев, и дышит часто и неглубоко. Но ее лицо выражает потрясение и недоверие, едва к ней приходит осознание, кто перед ней. Хелена Вестергард.

Женщина обводит взглядом комнату и устремляет его на Еву. Потом слегка улыбается, грациозно вытягивает руку и мягко произносит:

– Ты.

Глава четвертая

Веки Хелены Вестергард подведены, образуя в уголках глаз изящные стрелочки. У нее густые волосы каштанового цвета, собранные в высокую прическу, которую скрепляют шпильки с навершиями в виде стеклянных цветов. Ее плащ из роскошного угольно-черного бархата, расшитый сложным розово-золотым узором, должно быть, сто́ит не меньше моего жалованья за два года. Когда-то Хелена была сиротой и жила в этом самом приюте, спала в продуваемой сквозняками комнате наверху. А теперь превратилась в поразительную красавицу, властная аура которой заставляет всех в комнате умолкнуть. И она самая богатая персона, какую я когда-либо видела лично. Александр Вестергард умер год назад, спустя семь лет после брака с Хеленой, и оставил своей вдове все, включая обширную горнодобывающую империю.

При виде нее в моей душе воскресает все то отвращение, которое я годами пыталась подавить. Оно просачивается наружу, словно дым сквозь прутья стальной клетки.

Я делаю шаг вперед, когда Хелена уводит Еву и они скрываются в приватной комнате возле кухни. Дверь за ними закрывается.

Кровь яростно стучит у меня в ушах, а во рту появляется медный привкус. Выдержать мысль об удочерении Евы Мадсенами было достаточно тяжело. Но отдать Еву Вестергардам – просто невыносимо.

Остальные девочки-сироты разбредаются кто куда. Но я иду за Несс в маленький кабинет, расположенный под лестницей, и врываюсь туда следом за ней.

– Это вы перенесли визит Мадсенов на сегодня, да? – спрашиваю я, упирая руки в бока. – Вы попросили их приехать раньше?

Несс пожимает плечами и принимается рыться в бумагах.

– Я пригласила их всех сюда, – пренебрежительно отвечает она. – У меня было предчувствие, что Хелена может заинтересоваться Евой. Они во многом похожи. И – да, я уже давно поняла, что небольшое состязание часто способствует тому, чтобы кого-нибудь из вас удочерили. – Несс хитра, и я думаю, что на свой лад действительно заботится о нас. Она всегда изыскивает способ подкинуть нам косточку. Не свою, конечно, но она без колебаний позаимствует ее у кого-нибудь, если это сможет помочь одной из нас. – Все получилось так, как я и надеялась, – Несс поднимает на меня острый взгляд. – Ты должна радоваться за нее.

– Где живет Хелена, Несс? – спрашиваю я, слыша отчаяние в собственном голосе.

– К северу от Копенгагена.

– Это целый день пути отсюда! – говорю я, не позволяя своему голосу звучать громче приличного. – Я больше никогда не увижу Еву!

Несс устало вздыхает.

– Съешь хлеба, Марит, – она со звоном перебирает ключи и опускается на колени перед шкафчиком с документами. – Не будь наивной. Ты не хуже меня знаешь, что большинство родителей даже не посмотрят дважды в сторону Евы, не говоря уже об удочерении.

Я это заметила, но пыталась убедить себя, будто дело не в том, что Ева резко выделяется среди светлокожих сироток и родителей. Будто это не имеет никакого отношения к тому, что ее мать была родом из Вест-Индии[2], а ее отец мог быть кем угодно.

– Никогда не думала, что ты настолько эгоистична, девочка моя, – продолжает Несс. – По крайней мере, попытайся мыслить разумно.

– А может, я не могу мыслить разумно, когда речь идет о Вестергардах! – бросаю я сквозь сжатые зубы таким тоном, который никогда не посмела бы использовать в те времена, когда жила под крышей Несс. – Мой отец погиб в их шахте, вы не помните?

Голос ее становится суровым:

– Помню, это было ужасное несчастье. И все же, как ты думаешь, откуда в прошлое Рождество взялись льняные простыни на твоей кровати? Думаешь, кто регулярно присылает нам деньги, чтобы мы могли купить обувь? Король Дании? – Она пригвождает меня к месту ледяным взглядом, от которого в испуге съеживается большинство воспитанниц «Мельницы», даже взрослых. – Марит, – медленно и непреклонно выговаривает она, – ты можешь предложить Еве что-нибудь лучше?

Я делаю резкий вдох. Несс находит бумаги Евы, встает и выпроваживает меня из кабинета.

Ева и Хелена появляются из комнаты, где беседовали наедине, и лицо Евы выражает нечто среднее между торжеством и ужасом. Когда госпожа Вестергард слегка кивает Несс, я вижу на шее у Евы блестящий стеклянный медальон.

«Нет!»

Молот и кирка. Герб Вестергардов. Другая сторона монеты, снова перевернувшая мою жизнь.

Несс хлопает в ладоши и восклицает:

– А теперь – праздничная трапеза!

Ева ищет меня взглядом, и они вместе с Хеленой направляются ко мне. По глазам Евы я вижу: она понимает, что это прощание, болезненный разрыв в нашей жизни, и свежие сколы остры, словно грани льда. Я сглатываю, изо всех сил пытаясь не заплакать, и вместо этого устремляю взгляд на плащ Хелены, который струится за ее спиной, а вышитые золотом завитки виноградных лоз и розовые цветы тянутся по полу. Во мне растет глухой звериный крик.

«Не будь эгоисткой, – умоляет что-то внутри меня. – Не будь такой, как Агнес». Но я в таком отчаянии, что мне все равно. Почему Вестергарды снова и снова отнимают у меня тех, кого я люблю?

В этот момент кайма великолепного плаща Хелены задевает торчащий кусок ржавой трубы рядом с нижней ступенькой, и мне приходит в голову неожиданная, блестящая, ужасная идея.

Я делаю шаг вперед и всем весом наступаю на плащ. Ткань цепляется за трубу и мгновенно рвется с жутким звуком.

– Ох! – восклицает Хелена, оборачиваясь.

Я скрываюсь в тени.

– О небеса! – ахает Несс. Она опускается на колени перед порванным плащом и заламывает морщинистые руки. – Должно быть, он зацепился за эту трубу, видите? Какое несчастье! – она бросает на меня пронзительный взгляд. – Мне невероятно жаль, Хелена. Нужно было давным-давно заставить кого-нибудь починить эту трубу.

Я смотрю на потрясенное лицо Евы, чей краткий миг счастья оказался разорван, словно этот плащ, и подхожу, чтобы встать рядом с ней. Мои разрозненные чувства сменяют друг друга, точно в калейдоскопе. Горечь, страх, отчаяние.

– Прошу прощения, – обращаюсь я к госпоже Вестергард и делаю почтительный реверанс, – но я работаю портнихой и обучена этому ремеслу. Вы позволите починить ваш плащ?

– Да, Марит может помочь! – поспешно подтверждает Ева, как будто это несчастье с плащом способно заставить Хелену неожиданно передумать. – Она шьет лучше всех. Это она сшила мне костюм для танца. – Локон, который я подколола не так давно, выскользнул из ее прически и теперь касается правой щеки, усыпанной темными веснушками.

– Я не уверена… – Хелена смотрит на меня. – Это крайне сложная работа. Думаю, плащ непоправимо испорчен.

– Тогда вы не будете против, если я попытаюсь? – спрашиваю я, храбро протягивая руку.

Хелена переглядывается с Несс, и та чуть заметно кивает.

– Хорошо, – с некоторым колебанием отвечает Хелена. – Благодарю. Сделай все, что можешь, и скажи мне, сколько это будет стоить, – она скидывает плащ, открывая платье из кремового узорчатого жаконэ[3] с накрахмаленным пластроном и юбкой, которая многочисленными ярусами струится вниз от тонкой талии, словно вода, бегущая из фонтана. – Сегодня на ночь мы остановимся в гостинице «Виндмелле Кро», – говорит Хелена, протягивая плащ. На секунду ее взгляд задерживается на мне, словно бросая вызов: – Утром мы отбываем.

– Я принесу его туда, – обещаю я уверенно, принимая из ее рук плащ.

То, что я сделала сегодня, может стоить мне работы, места у Торсена и доброго отношения Несс, но, по крайней мере, у меня появился шанс еще раз увидеть Еву. Я смотрю ей в глаза и говорю:

– Я приду в «Кро».

А потом прижимаю плащ к себе, чувствуя, как сжимается сердце – сильнее, чем мои кулаки, – и бегу прочь.

* * *

Торсен вернулся в мастерскую раньше меня.

Едва завернув за угол, я вижу в окне его красное, точно сырое мясо, лицо – он кричит на Агнес и указывает на мой пустой рабочий стол. Выругавшись, я пригибаюсь и ныряю в переулок, прижимая плащ к груди. Можно было бы солгать и сказать, что меня срочно вызвали забрать в починку плащ госпожи Вестергард. Но я неожиданно чувствую себя слишком усталой и опустошенной, чтобы встретиться лицом к лицу с Торсеном или Агнес. Поэтому, развернувшись на пятках, окидываю взглядом полутемный переулок и присаживаюсь на самую чистую приступку, какую могу найти, всей кожей ощущая холод камня. В лучшем случае, Торсен лишит меня жалованья за несколько недель, и это уже достаточно плохо, потому что мне нечем будет возместить стоимость ткани, пошедшей на наряд Евы. В худшем случае – уволит совсем, не заплатив мне ни единого ригсдалера. И я сомневаюсь, что после сегодняшней брани в кабинете Несс она захочет пустить меня переночевать.

Но не все сразу. Сидя одна в узком переулке, окидываю взглядом ряд окон над головой: ставни закрыты, занавески по большей части задернуты. В вышине лениво вращаются крылья мельницы. Я никогда не позволяла себе так много магии. Так много и так часто. И никогда там, где могут оказаться люди.

Делаю глубокий вдох и разглаживаю плащ Хелены Вестергард, изучая мешанину разрывов и перепутанных ниток. Потом провожу кончиками пальцев по каждой дыре и представляю, как вышивка выглядела прежде: все эти лепестки розового цвета в обрамлении золотых лоз с тонкими усиками. Магия растет у меня внутри и искрящимся потоком бежит по жилам. Несмотря на страх перед Фирном, я вздрагиваю от приятного холодка, позволяю магии течь сквозь меня и осторожно провожу пальцам по разлохмаченным краям разрыва. Под моими прикосновениями нити находят одна другую и соединяются заново.

Я думаю о том, что сказал бы мой отец. Когда он был жив, то запрещал мне использовать магию. Он боялся ее и был прав. Я рада, что отец не дожил до того, как магия убила Ингрид.

Несколько веков назад, при другом короле, нас бы сожгли на костре даже за намек на обладание магией. Теперь люди более или менее понимают, что самую большую опасность мы представляем сами для себя. Они отводят глаза и обычно притворяются, будто нас не существует, потому что часто подпольная магия оказывается полезна, несмотря на неприятное побочное воздействие. А именно тот факт, что в конечном итоге она убивает нас. Но даже в шесть лет я понимала: ничего хорошего не следует ждать от того, кто хочет взять к себе сироту ради магии. В дешевых книжках я читала истории, заставлявшие меня невольно ежиться: о том, как людей похищали и заставляли использовать магию, пока кристаллы Фирна не заполняли кровь, убивая их. Иногда в «Мельнице» девочки по ночам рассказывали друг другу страшные истории, и мне было горько слушать то, что нашептывали эти детские голоса в ночи. Они утверждали, будто у нас, владеющих магией, синие кости и ненасытный аппетит, будто, умирая, мы завидуем живым. Они называли нас драугами – «ходящими после смерти», – потому что Фирн иногда заставляет тела принимать неестественные, искаженные позы. Некоторые, например, оставались сидеть после того, как кровь в их жилах превращалась в лед, как будто намеревались когда-нибудь встать и снова пойти. Взрослые успокаивали детей, утверждая, будто это просто глупые легенды и сказки. Но старые страхи и обычаи умирают с трудом. Может быть, нас больше и не сжигают при жизни на кострах, однако сжигают после смерти, неизменно удостоверяясь, что от нас остался лишь прах.

Неожиданно я вижу стоящую прямо передо мной Ингрид – призрак памяти давних лет.

– Мне кажется… – шепчет она и, ошеломленно моргая, смотрит на свои запястья. – Мне кажется, я зашла слишком далеко.

Я скриплю зубами, ощущая, как резкий страх перед Фирном заставляет меня крепче сжимать челюсти. Сейчас мне не следует вспоминать о том, что было.

Вместо этого я рассматриваю плащ госпожи Вестергард и даже позволяю себе слегка улыбнуться собственной работе. Разрыв исчез, как будто его никогда и не было, как будто нити точно знали, где им изначально положено проходить. У меня нет денег на то, чтобы согреться чашкой кофе в кафе, и я уж точно не могу вернуться в свою каморку в мастерской Торсена, поэтому набрасываю плащ Хелены Вестергард на плечи и погружаюсь в его мягкое тепло. На ткани задержался слабый запах ее духов, который напоминает о весне и белых бумажных цветах.

Быть может, я смогу найти собственный способ попасть в Копенгаген.

Перед глазами по-прежнему стоит образ маленькой Евы: она моргает, глядя на меня огромными темными глазами, и протягивает Вуббинса. И строго говорит, что нужно зашить только разорванную часть, а остальное не трогать, потому что он нравится ей такой, как есть: уродливый и идеальный. В тот день она начала прокладывать путь в мое запертое сердце, несмотря на то что я никогда этого не желала, ибо боялась, что этот день когда-нибудь наступит. И я не хочу знать, что случится завтра, когда все эти стежки, невольно соединившие нас, неожиданно окажутся разорваны.

Ночь заливает небо чернотой. Я иду мимо булочной Матиеса с рваным навесом в красно-золотую полоску, который с каждым снегопадом провисает все сильнее. В Рождество Матиес всегда давал каждой из сирот медовое печенье в форме сердечка, смазанное растопленным шоколадом. Я съедала свое в мгновение ока, но Ева заворачивала печенье в бумагу и прятала под кроватью, каждый день отгрызая по крошечному кусочку, чтобы дотянуть до Нового года. Я останавливаюсь перед витриной, улавливая плывущий из булочной запах хлеба. Интересно, каким бы стал мир, если бы я могла идти по нему и исправлять все одним прикосновением пальца? Каждый разрыв, каждую дыру, зияющую на штанах, каждый старый унылый навес. Как много хорошего я могла бы сделать, если бы угроза страшной расплаты не нависала надо мной?

Интересно, существует ли кто-то, подобный мне, но способный заделывать разрывы и трещины в людях?

Почти незаметная в сумерках, воодушевленная магией, которая все еще гудит в моих жилах, я стою в нерешительности. Потом резко протягиваю руку и провожу пальцами по дыре в навесе над витриной булочной.

Может быть, завтра, если мой план потерпит крах и Ева уедет навсегда, я вернусь обратно и увижу тот момент, когда Матиес обнаружит, что его навес стал целым.

Он все еще срастается, когда я крепче прижимаю к себе плащ Хелены и бегу прочь.

Гостиница «Виндмелле Кро» стоит на окраине города, стены выкрашены в белый и оливковый цвета, а крыша покрыта соломой. Из трубы второго домика в небо вырываются клубы дыма, густые и белые, как взбитые сливки. В воздухе пахнет грушами с корицей и горящими листьями.

Я коротко стучу в дверь.

– Кто там? – спрашивает голос изнутри домика.

– Это Марит Ольсен, – откашлявшись, отвечаю я. – Я принесла ваш плащ.

Как только Хелена Вестергард открывает дверь, я протягиваю ей плащ. За ее спиной я вижу Еву: на ней уже новое алое платье с розовыми атласными лентами и черные ботинки, блестящие, точно масло. У ее ног стоит открытый новенький сундук, и я замечаю, как сверкает внутри него золотистый бисер танцевального наряда.

Я отвожу взгляд, чувствуя постыдный укол зависти и гадая, каково это наконец-то быть выбранной спустя столько лет бесплодных желаний?

Хелена берет у меня плащ и осматривает его. Лицо ее ничего не выражает.

– Ты работаешь в портновской мастерской? – спрашивает она наконец. Я киваю, и она жестом приглашает меня войти в комнату, где над головой виднеются открытые потолочные балки, а две постели с соломенными матрасами застелены стегаными одеялами.

– Марит хорошо справилась, правда? – спрашивает Ева. В очаге потрескивает огонь, и на шее у нее блестит медальон с молотом и киркой. Ее взгляд мечется между мной и Хеленой: между прошлым и будущим. Я отчаянно стараюсь запомнить темные веснушки, родинку чуть ниже уха, то, как ее волосы ложатся мягкими завитками вдоль висков…

– Да, Ева, – отвечает Хелена и проводит пальцами по завиткам вышивки. – Великолепная работа.

Я впервые заставляю себя взглянуть на нее по-настоящему, пока она развязывает маленький кошелек, вышитый цветами. У нее ярко-карие глаза цвета темного меда, умный взгляд, густые ресницы, высокие скулы, а запястья тонкие и нежные, словно яичная скорлупа. Я опускаю взгляд на собственные ногти: короткие, зазубренные, обкусанные для удобства.

– Сколько ты хочешь за свой труд? – спрашивает Хелена.

– На самом деле, я хотела бы попросить в уплату кое-что другое.

Хелена выгибает четко очерченные брови и с интересом смотрит на меня. Ева все еще стоит позади нас, явно прислушиваясь.

– Чтобы вы порекомендовали меня какому-нибудь портному в Копенгагене, – продолжаю я. – На основании проделанной для вас работы.

Я смотрю на нее, покусывая нижнюю губу. Просьба об услуге от одной сироты из «Мельницы» к другой.

Конечно же, рекомендация Хелены многого стоит в Копенгагене. Конечно же, у нее есть знакомый портной, который с радостью пожелает ей угодить. И у меня по-прежнему будет шанс иногда видеться с Евой, когда они будут приезжать в мастерскую. Это моя последняя и самая сильная надежда.

– Это ведь ты сшила Еве платье для танца? – интересуется Хелена, изучая меня. – Тебе часто приходится шить такие?

– Иногда, – лгу я.

Хелена перебирает толстую пачку ригсдалеров.

– Это интересная просьба, – задумчиво тянет она. – Но я хочу сделать тебе встречное предложение. Я ищу талантливую и умелую портниху, чтобы она шила одежду мне. А теперь еще и Еве.

Горящие дрова в очаге издают громкий треск.

– Быть может, ты захочешь поехать и работать у меня? – спрашивает Хелена. Воздух в комнате мгновенно становится густым. – Я вижу, что твоя работа над моим плащом… исключительно хороша. Как по быстроте, так и по качеству, – продолжает она, глядя на плащ. – Я буду хорошо платить тебе, предоставлю кров и стол. Однако настаиваю на том, чтобы твоя работа и впредь соответствовала столь же высоким меркам.

Ее глаза, обращенные на меня, многозначительно сверкают, и по моей спине пробегает дрожь.

Она знает. Знает о магии.

– Конечно, она так и сделает! – восклицает Ева, вскакивая на ноги и делая шаг ко мне. – Марит, ты можешь поехать с нами.

Мое сердце учащенно бьется. Я могу поехать с ними. Могу быть с Евой. Это все, чего я когда-либо желала. Но это значит заключить сделку с тем самым семейством, которое отняло у меня отца, и делать то единственное, что он запрещал мне делать.

– Ты должна решать быстро, – говорит Хелена. – Мы отбываем на рассвете.

Я могу лишь кивнуть, и Хелена протягивает мне несколько банкнот. Больше, чем я зарабатываю за месяц у Торсена.

– Это за твою сегодняшнюю работу.

Ева подбегает и обнимает меня.

– Госпожа Вестергард привела меня в магазин и позволила выбрать все, что я захочу, – шепчет она и сует мне что-то в руку. Это серебряный наперсток с плетением из крошечных узелков, тянущихся вдоль края. – Я выбрала это для тебя, чтобы ты меня не забыла. Но теперь, Марит… – Она в восторге умолкает. – Мы можем быть вместе!

Мои пальцы сжимаются вокруг чеканной каймы из узелков, навеки застывших в серебре. Первый подарок от ее новой семьи, и она отдает его мне. Я касаюсь губами лба Евы и чувствую, как меня наполняет трепет страха, словно взмах крыльев, окаймленных железом. Затем прячу наперсток в карман и бегом преодолеваю весь путь обратно до мастерской Торсена.

Я распахиваю дверь и пробегаю мимо хозяина, вверх по лестнице, пока сам Торсен и Агнес топают вслед за мной.

– Где ты была? – рычит у меня за спиной Торсен.

– Я ухожу, – отвечаю я, поспешно засовывая свою одежду и мелкие принадлежности в потрепанную дорожную суму.

Торсен продолжает орать, его лицо багровеет все сильнее, а Агнес, прислонившись к стене со скрещенными на груди руками, смотрит на меня, кривя губы. Приподняв одну из досок в полу, я достаю единственные вещи, которые сохранились у меня на память о прошлой жизни: сборник сказок Ганса Кристиана Андерсена, которые когда-то читал мне отец, и последнее написанное им письмо. Потом я сбегаю вниз по лестнице, достаю из кармана половину денег, которые дала мне Хелена, и бросаю их на свой рабочий стол. Этого достаточно, чтобы возместить стоимость ткани и бисера, которые я позаимствовала, и еще немного сверху за то, что покидаю мастерскую Торсена без предупреждения.

– Прощайте! – кричу я и в последний раз закрываю за собой дверь мастерской, чувствуя внутри безрассудное кипение восторга и ужаса.

Я бегу к «Кро». К теплу очага. К Еве. Несомненно, использование магии для Вестергардов может дорого мне обойтись. Эта работа может стоить мне жизни. Но если я останусь… какая жизнь меня ждет?

Я стучу в дверь домика.

– Я согласна, – тяжело дыша, выговариваю я, когда Хелена приоткрывает скрипучую дверь. Глядя мимо госпожи Вестергард, я обращаюсь прямо к Еве: – Я еду с вами.

Хелена делает шаг в сторону, впуская меня, и Ева срывается с места, чтобы снова, как сотни раз до этого, обвить меня худенькими руками.

– Мы отбываем на рассвете, – напоминает Хелена, с решительным щелчком запирая за мной дверь.

И вот так, в один момент, две половины нашей монеты соединяются.

Как будто так было суждено.

Глава пятая

Филипп Вестергард.

1849 год.

Факсе, Дания

Кровь на моем рукаве.

Пятно, будто кто-то обмакнул кончик кисти в ржавчину и мазнул ею по рукаву у самого запястья. Набираю в легкие прохладный воздух и пытаюсь стереть пятно, но пальцы у меня грязные, и оно не сходит. Меня и так сегодя одолевает сильное волнение из-за того, что придется просить работу, а ведь это было до того, как я обнаружил на своей одежде кровь матери.

Над головой у меня раскачивается и скрипит деревянная вывеска. Как только грохочущая повозка с расшатанным колесом проезжает мимо, я протягиваю руку и стучу в дверь, после чего аккуратно прячу за спину испачканный рукав.

С тех пор как прошлой осенью мои отец и брат отправились на войну, распевая песню «Отважный пехотинец», я постоянно твердил себе, что должен это сделать. Если случится самое худшее и в нашу дверь постучится человек в черном, неся новости с войны, я надену свою лучшую рубашку и пойду на ткацкую фабрику, расположенную на окраине города. Может, по закону мне и положено ходить в школу, но какой смысл набивать голову знаниями, если в желудке пусто? Перед глазами возникает образ матери: как дрожали ее худые плечи сегодня утром, пока она почти целый час вытирала одну и ту же тарелку, – и я тут же выпрямляюсь во весь рост, приказывая своему голосу не дрожать.

Дверь распахивается, и на пороге появляется человек в старых, треснувших очках и мятом фартуке, испачканном сажей. Он взирает на меня сверху вниз с выжидательно-раздраженным выражением лица:

– Да?

Переступая с ноги на ногу и чувствуя, как жмут башмаки, я объясняю:

– Я хотел бы поговорить о работе.

Мой голос лишь слегка подрагивает. Я сглатываю. Поток горячего воздуха, который струится наружу, навстречу резкому холоду, говорит о том, что здесь тепло. Ходит много историй о людях, которые погибали или страшно калечились на фабрике. Но неожиданно мне хочется – сильнее всего на свете – оказаться внутри, подальше от пронизывающего холода, возле станков, которые гудят так громко, что почти заглушают мои мысли.

– Входи, – приглашает человек.

Он ведет меня по узкому коридору к двери с надписью «Управляющий» и стучится в нее. Я снимаю шапку, и неожиданно у меня начинает течь из носа. Станки теперь гудят ближе и громче.

– Мальчик хочет поговорить с вами, – произносит испачканный сажей рабочий и подталкивает меня ближе к заваленному образцами ткани столу, за которым сидит мужчина и курит сигару, изучая какие-то бумаги. В кабинете темно, так как окно только одно, и довольно маленькое, а на стене за спиной управляющего висит датский флаг.

– Я хотел бы узнать, – откашливаюсь я, – нельзя ли получить у вас работу на раскройном станке.

– Нет, – отвечает управляющий, даже не поднимая головы. – Мне больше не требуются работники твоего возраста. Сколько тебе, четырнадцать?

Двенадцать.

– Пожалуйста, – мой голос срывается, а взгляд устремляется к макушке управляющего, волосы на которой редеют, словно нитки в истрепанной ткани.

– Разве ты, парень, не из Вестергардов? – спрашивает он, подняв наконец голову, и макает ручку в чернильницу. – Неужели отец не может дать тебе работу в своих шахтах?

Я прикусываю губу. С самого начала войны наши шахты понемногу приходят в упадок. Потому что сейчас никому не нужен известняк для строительства или мел для побелки. Всем нужен металл для ружей и пушек.

– Отец погиб вчера, – выдавливаю я. – На войне.

Теперь, когда эти слова произнесены вслух, они стали правдой.

– Мне жаль, – неискренне отвечает управляющий, затем кивает на датский флаг, а потом мне: – Гордись тем, что он хорошо служил Дании. – Он указывает в сторону двери. – Вестергард, а? Я дам тебе знать, если местечко освободится.

Несколько секунд я колеблюсь, комкая в руках шапку. Когда сегодня утром посыльный доставил запечатанное письмо, мать так безутешно рыдала, что у нее пошла носом кровь. В течение одной кошмарной минуты я не знал, кто убит: мой отец или старший брат. Не знал, чье имя сильнее всего не хочу прочитать в этом письме. Я протянул матери носовой платок, и, когда она брала его у меня, ее кровь попала мне на рукав. И сейчас, пока встаю и выхожу под серый дождь, я вижу ее краем глаза.

«Не плачь», – свирепо говорю себе. Мужчины не плачут. А я теперь мужчина. Но если война затянется, если Алекс тоже погибнет, мы вполне можем умереть от голода. Я прислоняюсь к холодной каменной стене фабричного здания и делаю судорожный вдох.

– Эй! Филипп! – Мой друг Теннес выныривает из пекарни через дорогу и рысцой несется ко мне, придерживая шапку на своих соломенных кудрях. Подбежав ко мне, он утешающе кладет руку мне на плечо: – Я слыхал про твоего отца. – Сует мне маленькую булочку и говорит: – Мне жаль.

Его отец тоже на войне. Они все делали вид, будто это что-то ужасно важное и благородное. Отец был так горд тем, что идет сражаться ради того, чтобы Данию перестали «дробить», как он это называл. «Дания уменьшается в течение тысячи лет», – вещал он громким голосом. Сейчас, при воспоминании о нем, на землю под ногами падают несколько моих слезинок. «Южные княжества Шлезвиг и Гольштейн нельзя уступать Пруссии. – Он усаживал меня к себе на колени и обводил пальцем вены на моем запястье. – Эти торговые пути, соединяющие нас с Россией, словно кровеносные сосуды. Они жизненно важны». Так же, как и шахты, которые когда-то были полны работников, добывавших известняк, а теперь стоят пустые и темные. Когда-то в них была жизнь – и во мне тоже, – но теперь она исчезла, и осталась лишь зияющая, ничем не заполнимая пустота. Я подавляю всхлип. Меня больше не волнуют княжества и благородная борьба. Мне хочется, чтобы у меня снова был отец, чтобы Алекс вернулся домой, купил еду для матери и спас наши шахты. А вместо этого есть лишь двенадцатилетний я, который может только подать носовой платок, чтобы утереть кровь и слезы.

– Эй, ты это видишь? – Теннес резко оборачивается в сторону переулка на другой стороне улицы. Там сидит на корточках маленький мальчик, окутанный тенями, словно вуалью. Он щелкает пальцами, и между ними появляется крошечный язычок пламени, а потом исчезает.

Магия.

– Ты знаешь, что это их убивает? – задумчиво спрашивает Теннес, глядя, как мальчик заставляет огонь то появляться, то исчезать, отчего тени танцуют вокруг.

Глаза Теннеса блестят от мрачного восхищения. Я рос, учась бояться использования магии, учась тому, что она появилась в результате какого-то ужасного события, когда что-то в изначальном мире пошло не так. Но понимаю, почему этот мальчик сидит там и зажигает огонь щелчком пальцев. Потому что магия – это власть. Способность подчинять. Способность делать что-то из ничего. Неожиданно у меня возникает отчетливое ощущение того, что магия может спасти меня, шахты и, возможно, всю Данию. Я смотрю на крошечное пламя с жадностью, которая из голода, терзающего мой желудок, разрастается в нечто большее.

По пути домой я щелкаю пальцами в холодном воздухе, гадая, можно ли вызвать магию к жизни усилием воли. И позже, уложив маму спать, высматриваю хотя бы намек на искру у себя в комнате, где с наступлением ночи становится темно и холодно. Снимаю запятнанную кровью рубашку, изо всех сил желая возникновения магии, и щелкаю пальцами, пока они не начинают болеть. Я слышу, как мама снова тихо плачет у себя в комнате… но крошечная вспышка магии так и не появляется.

Глава шестая

Марит.

8 ноября 1866 года.

Карлслунде, Дания

Мне снится, что я заперта в тесном деревянном ларе. Я чувствую запах свежей сосны. Чувствую изгиб ложки, зажатой у меня в руке.

Ненавижу этот сон.

Услышав щелчок замка, я выкарабкиваюсь из ларя, так же, как всегда. Затекшие ноги горят, точно в огне.

– Марит, – говорит моя сестра, и глаза ее темны от страха. – Мне кажется… – в отчаянии шепчет она, пока Фирн сплетает льдисто-голубое кружево под кожей ее запястий – жуткая, завораживающая красота. – Мне кажется, я зашла слишком далеко.

Я резко просыпаюсь.

Свернувшись и закутавшись в стеганое одеяло, я лежу на полу между очагом и кроватью Евы, где она негромко посапывает. Мне хорошо знаком этот ритм сонного дыхания. На ее лице танцуют отблески огня и тени.

Мы вместе покидаем Карлслунде на рассвете.

Изящную черную карету Вестергардов тянут две лошади фредериксборгской породы с густыми чистыми гривами. По пути из города мы минуем мастерскую Торсена и «Мельницу». В окнах темно, все свечи погашены, и я втайне радуюсь тому, что наш путь не пролегает мимо моего прежнего дома. Старого дома с соломенной крышей, стоящего на окраине города; дома, где когда-то жили папа, мама и Ингрид, наполняя его светом, словно огонь, танцующий в лампе.

– Я боялась, что проснусь, и все это окажется сном, – шепчет мне Ева. Она незаметно смещает ноги, чтобы мои ступни ощутили тепло от жаровни, стоящей на полу, а потом приподнимает плечо так, чтобы я почувствовала запах ее нового плаща. – Знаешь, многим нравится, как пахнут цветы, – все так же шепотом сообщает она мне, легонько подталкивая меня локтем, когда я делаю вдох. – Но для меня запах новой, еще не обмятой шерсти всегда был приятнее, чем аромат роз.

Волосы Хелены собраны на затылке в изящный узел, а подол ее починенного вчера плаща растекся лужицей около наших ног.

– Я подумала, что нам следует использовать эту поездку до дома, чтобы получше узнать друг друга, – обращается она к Еве, не сводя с нее пристального взгляда. – С чего бы начать? – Хелена откручивает крышку серебряной фляжки, и карету наполняет густой запах черного кофе. – Какую еду ты любишь больше всего?

– Сливы, – без промедления отвечает Ева. Вероятно, здесь есть некая связь с крансекаке – тортом-башней из плетеных марципановых колец в глазури. Иногда его украшают ягодами и фруктами. В «Мельнице» мы ели сливы всего два раза. В последний раз, откусив кусочек сливы, Ева заявила, что люди должны дарить их вместо цветов, чтобы выразить свою любовь.

Вид у Хелены довольный, пока она роется в плетеной корзинке и в конце концов достает и протягивает Еве спелую фиолетово-черную сливу. Это вызывает у меня неподдельное изумление. Спелая слива в ноябре. Ева откусывает кусочек, обнажая мякоть цвета ириски, отчего сок течет по ее подбородку.

Я слушаю, как Ева рассказывает о себе какие-то мелочи: она любит бодрствовать допоздна, ей нравится еда с кисловатым вкусом, у нее есть шрам на коленке: когда-то давно она гналась за бабочкой и налетела на садовую решетку. «Она нетерпелива, когда-то шепелявила, она не может грамотно писать даже ради спасения своей жизни», – могла бы добавить я. Но все это – лишь слабая тень настоящей Евы: верной, яростной и веселой. Как-то раз она толкнула девочку вдвое выше себя, заставив ее споткнуться о бревно и упасть. И все из-за того, что та сказала, будто у меня волосы цвета гнилого сена.

– У тебя была какая-нибудь любимая история в детстве? – спрашивает Хелена. Ева вытирает сок с губ и изо всех сил пытается избежать моего взгляда, пока я кашляю, стараясь скрыть смех. «Невероятные истории о тебе, Хелена Вестергард», – думаю я.

Ева замечает потертый корешок «Сказок» Ганса Кристиана Андерсена, выглядывающий из моей котомки.

– «Соловей…» – неуверенно произносит она. Этой сказки нет в том сборнике, который отец читал нам с Ингрид, когда мы были маленькими. Тот том был продан вместе с домом после смерти отца и сестры, чтобы уплатить их долги, но на первое свое жалованье у Торсена я купила точно такой же. Потому что он напоминал мне об отце. И потому, что об этой книге говорилось в его последнем письме, лежащем сейчас у меня в кармане.

Почти не думая, я касаюсь едва заметных стежков, тянущихся по подолу моей нижней юбки: «Клаус Ольсен, р. 28 июля 1825 г. в Карлслунде». Несколько лет назад я начала вышивать на подворотах своей одежды имена моих родных, где они родились, где умерли. Так было легче: знать, что проснувшись однажды, я не забуду все это, что оно не ускользнет подобно туману, ведь теперь о них помню только я и больше никто.

Запись о моем отце заканчивалась так: «ум. 26 мая 1856 года в шахте «Известняковый Лабиринт».

«Известняковый Лабиринт».

Шахта Вестергардов.

Как все могло измениться так сильно с моей последней поездки в Копенгаген? Одиннадцать лет назад мы приезжали сюда вместе с отцом. Тогда я еще была чьей-то дочерью, чьей-то сестрой. На троне сидел другой король. Южные княжества Шлезвиг и Гольштейн еще принадлежали Дании – до того, как Пруссия отняла их. Война и смерть разделили прошлое и настоящее подобно удару топора: война уменьшила территорию Дании, а холера проредила население. В течение нескольких лет единственное, что увеличивалось в Дании, – это число кладбищ и сиротских приютов.

«Но, возможно, этот отлив наконец-то сменяется приливом», – думаю я, глядя, как Ева вытирает рот платком с вензелем Вестергардов, а Хелена говорит ей, чтобы она оставила платок у себя. Теперь трон занимает другой правитель, король Кристиан IX. А мастерская Торсена наконец стала продавать больше белого кружева, чем черного.

За оконным стеклом сельская местность сменяется длинными серо-голубыми полосами каналов. Сначала я замечаю шпиль Копенгагенской биржи: четыре сплетенных воедино драконьих хвоста устремлены прямо в небо. Деревянные корабли и ярко окрашенные здания отражаются в воде. Женщины в длинных многоярусных юбках и мужчины в черных сюртуках прогуливаются по тротуарам, вдоль которых высажены деревья. Здесь так много красок, у каждого наряда свой оттенок, это целая соната кринолинов и кружев, слоистых оборок, выглядывающих из-под плотных бархатных плащей. Город буквально вибрирует от перестука подошв и конских подков, звона колоколов, в воздухе висит запах морской соли и мочи, свежего хлеба и копоти. Копенгаген выглядит почти как прежде, но не совсем. Точно так же я сейчас улавливаю в выросшей Еве отблеск прежней малышки, хотя ее черты меняются с каждым годом. Мое сердце сжимается, когда мы проезжаем мимо площади, где Ингрид однажды бросила монетку в бронзовый фонтан Милосердия.

Я гадаю, как она выглядела бы сейчас.

– Круглая башня, – объясняет Хелена Еве, указывая на величественное строение, мимо которого проезжает наша карета. – Внутри у нее не лестница, а широкий винтовой подъем.

Когда-то мой отец стоял вон там, у подножия башни. «Больше ста лет назад, – сказал он, подкручивая усы, – русский царь Петр Великий въехал на самый верх башни на коне, а его жена Екатерина ехала следом в карете».

«Это выдумка или нет?» – спросила я, повернувшись к Ингрид. Ей тогда было двенадцать, а мне всего пять. Она радостно хлопнула в ладоши, обтянутые перчатками. «Это правда!» – объявила она.

Потому что такова была магия Ингрид. Я умела соединять заново разорванное, а она всегда могла почувствовать, лгут люди или нет.

«Прекрати тратить магию на такие мелочи! – негромко, но резко приказал ей отец. – Марит, в следующий раз просто спроси меня. Разве я когда-нибудь лгал тебе?»

«Я не просила ее использовать магию. Тем более что она уже применила ее», – упрямо возразила я, надув губы. Ингрид делала один жест каждый раз, когда выпускала свою магию. Она крепко сжимала руки по бокам в кулаки, обхватывая большие пальцы так, что кисти ее рук становились похожи на гребенчатые раковины моллюсков. Казалось, она изо всех сил старается сосредоточиться.

«Зачем ты это делаешь? – спросил у нее в тот день отец. – Зачем ты так испытываешь судьбу?»

«А разве ты беспокоишься всякий раз, когда садишься в повозку или на лошадь? – выпалила она в ответ. Краснота собиралась у основания ее шеи, словно грозовые тучи. – Или когда отправляешься на работу в шахту? Ведь каждый раз ты рискуешь погибнуть. Но это дает тебе некую выгоду или удобство, и потому ты считаешь, будто риск того стоит».

«Это другое дело», – возразил отец, хлопнув ладонью по железным перилам.

Но в итоге это оказалось одним и тем же. Для них обоих.

* * *

В тот день, много лет назад, мы приехали в Копенгаген, чтобы посетить Национальный банк.

Сейчас мне больно видеть это здание в сверкающей бахроме сосулек, острых, как ножи. Мой отец и Ингрид стояли вон там, споря из-за магии, а потом мы прошли вслед за ним в высокие двери банка, чтобы открыть для нас на будущее сберегательные счета. Это были скромные сбережения, предназначенные для того, чтобы помочь нам в том случае, если с отцом что-нибудь случится в шахте.

Я украдкой бросаю взгляд на Хелену, которая достает из корзины пакеты, завернутые в бурую бумагу, и раскладывает их, точно создавая произведение искусства. С отцом в шахте действительно что-то случилось, после чего нам принесли письмо, которое было найдено на его трупе. И сейчас оно прожигает мой карман. Конверт передали нам вместе с другими его личными вещами. Лишь несколько лет спустя до меня дошло: странно, что он решил написать это письмо, если надеялся все-таки вернуться домой, к нам. Я была слишком сосредоточена на том, что это его последнее послание, непонятное, беспорядочное. И на том, что оно было адресовано только моей сестре.

«Для Ингрид, – писал отец своим неровным почерком. – Я закрыл ваши счета. Мне нужны были эти деньги. Прости. Будь Гердой».

Герда, отважная и добрая героиня сказки «Снежная королева». Отец читал нам эту сказку каждый вечер. С того времени я решила тоже быть Гердой, пусть даже письмо было адресовано только Ингрид. Поэтому я читала и перечитывала сборник сказок, пока не запомнила все почти наизусть. Герда, которая пошла на Север во дворец Снежной королевы, чтобы спасти своего лучшего друга и излечить его от осколка льда в сердце.

Я перевожу взгляд на Еву, которая силится получше разглядеть Амалиенборг, четыре одинаковых здания королевского дворца, расставленных, словно огромные детские кубики, по периметру восьмиугольной площади. Что, если два отцовских приказа – «не используй магию» и «будь Гердой» – прямо противоречили друг другу? Какому из них мне надлежит следовать?

– Помню, Несс довольно скупо выдавала масло, – говорит Хелена, разворачивая пакеты, в которых обнаруживаются бутерброды с маринованной сельдью. Они прослоены луком-шалот и ярко-пурпурными ломтиками свеклы, украшены каперсами, хрустящими кусочками огурцов и веточками укропа. – Изменилось ли это с тех пор, как я жила в «Мельнице»?

– Нет, – с сочувствием отвечает Ева.

– Тогда намажем толщиной в палец, – говорит Хелена, кладя кусок мягкого сливочного масла на ломоть ржаного хлеба. В желудке у меня урчит, ведь я ничего не ела со вчерашнего дня, но затем чувствую укол изумления, когда Хелена мажет последний бутерброд так же щедро, как и те, которые сделала для себя и Евы, и протягивает его мне.

– Вы слышали, что наша принцесса Дагмар на этой неделе выходит замуж за царского наследника в Санкт-Петербурге? – спрашивает Хелена, кивая на ярко-красные датские флаги, окаймляющие улицы. Между ними время от времени мелькают трехцветные флаги Российской империи. – В июне половина Копенгагена пришла, чтобы проводить ее корабль. В том числе и твой любимый Ганс Кристиан Андерсен, – обращается она к Еве и деликатно откусывает от бутерброда. – Может быть, когда-нибудь ты с ним встретишься.

Ева смотрит на меня ошеломленно и озадаченно, как будто до сих пор боится, что все это происходит во сне. Она наслаждается своим бутербродом, откусывая крошечные кусочки в течение почти всей сорокапятиминутной поездки от Копенгагена до Херсхольма, и засыпает, все еще сжимая остаток в руке. Я съедаю свою порцию в пять жадных укусов, а потом сижу в неловком молчании; карета въезжает в густой черно-зеленый лес, и пространство между мной и Хеленой заполняется тенями.

Я начинаю гадать, доедем ли мы когда-нибудь, но тут карета неожиданно вырывается на яркое солнце, миновав лес, и сворачивает на длинную аллею.

Впереди возвышается ослепительно-белый особняк, огромный и величественный, со сливочного цвета фронтонами, которые возносятся вверх изогнутыми ярусами, словно слои свадебного торта. Я подталкиваю Еву локтем, чтобы разбудить. На снегу перед домом виднеются следы каких-то животных. Алые ягоды висят на ветках кустарника, а лед, в который они заключены, тает на солнце.

Ева садится прямо и ахает, выглянув в окно. По бокам от главного здания тянутся два просторных флигеля с шиферными крышами и острыми металлическими словно иглы шпилями, пронзающими перламутрово-серое небо. Многочисленные широкие окна сверкают чистыми стеклами, а огромный балкон нависает над берегом замерзшего пруда.

– Это словно сказочный замок, – шепчет Ева, – который скрыт посреди собственного леса.

Кто-то в ярко-красном плаще лениво скользит на коньках по льду пруда, словно парит над ним. Но к тому времени, как карета останавливается и мы вылезаем наружу, незнакомка исчезает.

Резкий ветер продувает мое тонкое коричневое платье и плащ, сшитый из колючей ткани, которую Торсен не мог продать по сколько-либо достойной цене. Я пыталась улучшить свою одежду безупречным покроем и пошивом, украсить ее вышивкой по подолу и воротнику, но холод все равно без усилий добирается до моего тела.

– Добро пожаловать домой, госпожа Вестергард! – как только мы входим в вестибюль, нас встречает домоправительница с округлой фигурой и румяными, словно яблоки, щеками. Судя по виду, она годится мне в матери. – Хорошо ли прошла ваша поездка?

– Все хорошо, спасибо, Нина.

Слуги, появившись словно бы из ниоткуда, выстраиваются двумя ровными рядами. Белые фартуки, аккуратная черная униформа – ливреи и платья – все безупречно до последнего волоска. Когда мы проходим между рядами, все слуги одновременно кланяются. Потолок в вестибюле сводчатый, он тянется вверх словно бы на целую милю, завершаясь мозаикой из цветного стекла, озаренной люстрой со множеством свечей. Пол со стенами выложены белой мраморной плиткой и покрыты толстыми коврами и гобеленами, чтобы задерживать холод и поглощать эхо. От цветов сиреневой наперстянки, стоящей в фарфоровой вазе на столике, исходит нежный запах, наполняющий весь вестибюль. Я снова гадаю, каким образом здесь может расти что-то, столь неуместное для поздней осени.

Ева смотрит во все глаза на лестницу, которая спускается в фойе, словно складчатая юбка, сделанная из мрамора, и эта роскошь вызывает в моей душе неожиданный приступ гнева. Я пытаюсь сопротивляться ему. Но вижу лишь, как Ингрид плачет над раковиной, не зная, как растянуть деньги, оставшиеся после смерти отца, и беспокоясь, что придут сборщики долгов и разлучат нас навеки. Что-то у меня внутри застывает при виде великолепного портрета в золотой раме, портрета Алекса Вестергарда, покойного мужа Хелены. Мы с Ингрид едва смогли позволить себе похоронить нашего отца в простом сосновом гробу, в могиле, расположенной у самой ограды, где хоронят бедняков, и эта могила отмечена лишь маленьким тонким крестом.

– Нина, – обращается госпожа Вестергард к домоправительнице, – я хотела бы представить тебе свою дочь Еву. – Чуть слышный ропот изумления пробегает по рядам слуг, прежде чем они кланяются и делают реверанс, не нарушая строя. – Ева, это наша домашняя прислуга. Скоро ты будешь знать их всех по именам, а они позаботятся, чтобы все твои нужды были удовлетворены.

– Добро пожаловать, барышня Вестергард, – произносит Нина, протягивая руку к Еве. – Могу я принять ваш плащ?

Услышав свою новую фамилию, Ева заливается румянцем, а Хелена поворачивается ко мне.

– Нина, это Марит Ольсен, которая отныне будет одной из вас как моя личная портниха. Пожалуйста, подыщи ей подходящее жилье.

– Да, госпожа. – Нина кивает мне: – Идем со мной, барышня Ольсен, – она указывает на лестницу, ведущую вниз, в темный коридор.

Я хочу обнять Еву или пожать ей руку, но не могу сделать этого в присутствии Хелены и слуг. Не могу, потому что не должна. Поэтому я даже не смотрю ей в глаза, чтобы она не сделала ничего неуместного перед лицом своей новой прислуги.

«И я теперь одна из них», – неожиданно доходит до меня.

Я киваю Нине и иду за ней, в то время как Ева вслед за Хеленой поднимается по роскошной лестнице на верхний этаж.

Мы расстаемся, даже не попрощавшись, и я чувствую, как в этот миг, когда мы уходим в разные стороны, в наших отношениях что-то меняется.

Глава седьмая

Я иду следом за Ниной по подземному коридору, который поворачивает направо, во флигель прислуги. Она по-солдатски печатает шаг, и ее низкие каблуки ритмично стучат по полу, порождая эхо.

– Портниха, а? – ворчливо спрашивает она и, к моему удивлению, закатывает глаза, когда я киваю в ответ.

Коридор длиной в двадцать шагов озаряют тусклые огоньки свечей, и здесь довольно холодно, я даже вижу пар, вырывающийся у меня изо рта при дыхании. Нина открывает тяжелую дверь в конце коридора, и на нас обрушивается волна теплого воздуха и громкого смеха. Этот коридор похож на врата в другой мир, совсем не такой, как холодное белое великолепие наверху.

– Не этот! – шипит кто-то.

– Дурак! – добавляет кто-то другой.

Мы входим в большую кухню, и я ускоряю шаг, чтобы поспеть за Ниной; мы огибаем огромную бронзовую дровяную печь, на которой булькают кастрюли и шкворчат сковородки. Трое слуг толпятся вокруг массивного деревянного чурбана, заменяющего стол. Женщина с кудрявыми волосами бросает сухой ячменной шелухой в подростка, который изучает поваренную книгу.

Четвертый из присутствующих едва виден в темном углу: это парень, одетый в черную ливрею, словно дворецкий, но его длинные волосы кажутся немытыми несколько дней. Он начищает туфли, сшитые из угольно-черной кожи.

– Здесь ясно сказано «полба», – заявляет подросток.

– Но у нас ее нет, – женщина – вероятно, повариха – потрясает ячменем у него перед носом.

– Опять картофель? – третья служанка, с виду лет четырнадцати, с косами, уложенными венцом вокруг головы, заглядывает в мешок. – Я слышала, как Лара говорила, что из-за такого количества крахмала ее теперь трудно поднимать, когда она катается на коньках.

– Я бы без труда подняла Лару, – ворчит повариха, бросая ячмень в суп. – И выкинула бы в окно.

Нина откашливается, и все поднимают на нее взгляды.

– Госпожа Вестергард вернулась. И привезла с собой дочь.

Слуги мгновенно собираются вокруг нас, забыв про ячмень. Мое сердце сжимается, когда я слышу эти слова. Ева больше не сирота. Она снова чья-то дочь.

– Что ты сказала? – «дворецкий» встает так поспешно, что с лязгом роняет баночку с ваксой на пол.

– Она искала так долго, что мне казалось, уже никогда не найдет…

– Наконец-то дочь!

– И без предупреждения? – восклицает повариха. Она сразу берется за дело, смахнув полотенцем крошки со стола и повязав у себя на талии передник. – Она будет ждать, что им подадут праздничный обед, а до завтрашней доставки у меня в кладовой почти пусто! – Повариха принимается выискивать в буфете поваренные книги и муку, одновременно отдавая приказы. – Пудинг. Сигне, проверь, остались ли у нас еще смоквы. Брок, беги в оранжерею и выбери то, что пахнет получше. Я как-нибудь справлюсь.

– Я покажу тебе твою комнату, – резко говорит мне Нина; ей, похоже, не терпится увести меня, пока остальные слуги не заметили.

Мы проходим по коридору с гуляющими в нем сквозняками и поднимаемся на три лестничных пролета в восточный флигель, где находятся комнаты слуг. Здесь царит приятное тепло и яркий свет, полным-полно закоулков, чуланов и рабочих помещений. Это напоминает мне о том дне, когда я прибыла в «Мельницу» – все сироты смотрели, как я с саквояжем в руке взбираюсь по лестнице к дверям общей спальни. Я была решительно настроена не плакать, хотя здесь пахло совсем не так, как дома, и никто не собирался заплетать мне косу и читать «Снежную королеву» во время болезни. Следующие три года были самыми одинокими в моей жизни. Пока ко мне не подошла Ева, сердито хмурясь и протягивая мне Вуббинса. Я представила, как она сейчас поднимается по лестнице, параллельной этой, и нас разделяет всего несколько стен. Но как же по-разному должен ощущаться дом, когда ты входишь в него как часть семьи – и когда тебя нанимают на работу и тебе нужно доказать свою полезность! Нина быстро пересказывает мне правила поведения, с каждым лестничным пролетом ее дыхание учащается.

– Ужин ровно в семь, иначе ты вообще не получишь еды. Девушкам нельзя находиться в комнатах парней и наоборот. Каждого отпускают в город раз в месяц. В половине девятого – отбой, после наступления темноты из дома выходить запрещено. Никогда не заставляй госпожу Вестергард ждать, делай свою работу аккуратно и вовремя. А если раньше срока, даже лучше.

Когда мы достигаем третьего этажа, из-за двери доносится взрыв смеха. Нина хмурится.

– Могу только представить, что она там творит, – бурчит она, позванивая ключами. – Печально известная Лильян.

Нина вставляет ключ в замок, резко проворачивает и распахивает дверь.

– Нина! – восклицает Лильян, поспешно пряча что-то под подушку. – Ты могла бы постучаться!

Я вхожу в комнату вслед за Ниной. У «печально известной Лильян» волосы соломенного цвета и синие глаза со слегка скошенными вниз уголками; в этих глазах пляшут искорки. Похоже, она из тех девушек, которые хлопают в ладоши от радости почти по любому поводу. Рядом с ней, на кровати, вероятно, предназначающейся мне, сидит парень.

– Тебе не положено здесь быть! – рявкает Нина, и парень поворачивается к нам. Его набриолиненные волосы зачесаны на макушку, а темные глаза за стеклами очков в проволочной оправе отчего-то кажутся мне забавными. – И есть тоже запрещено! – она выхватывает у них полуразвернутые конфеты. – Крыс хотите развести?

Оба принимают якобы пристыженный вид, но, как только Нина поворачивается к ним спиной, губы Лильян начинают подергиваться. Парень хмуро смотрит на это и бросает в нее конфету, пока Нина обращается ко мне:

– Никаких парней. Никакой еды в комнате, – строго повторяет она. – Просто не делай того, что делает Лильян, и у тебя все будет в порядке.

– Но, Нина, свет моей жизни, – встревает Лильян, – ты нас не представила друг другу!

– Это Марит Ольсен. Марит, это Лильян Даль, младшая горничная и неизменная заноза в моем заду. А это, – добавляет Нина, хватая парня повыше локтя, – ее брат, Якоб Даль. – Вон! – Она тащит его к двери и говорит мне: – Госпожа Вестергард позвонит, если ты ей понадобишься. В главном доме носи униформу, и пусть она будет накрахмалена так, чтобы стояла, даже когда ты не в ней. И ни за что не опаздывай!

Вытолкнув Якоба в коридор, она захлопывает дверь.

– Привет, Марит Ольсен, – говорит Лильян, наклоняясь вперед и упираясь локтями в колени. – Для чего тебя наняли? – она берет еще одну конфету в блестящей красной обертке.

– Я… э-э… портниха, – отвечаю я, опуская котомку на пол у ног. К моему удивлению, лицо Лильян мрачнеет. Она тяжело вздыхает и укладывается на бок.

– Это твоя постель, – говорит она, указывая на незастеленный соломенный матрас, где до этого сидел Якоб. – Софи спала здесь всего две недели.

– Софи? – переспрашиваю я.

– Портниха, которая была до тебя. – Лильян плотно сжимает губы. – Они обычно не задерживаются надолго.

– Почему? – слишком поспешно спрашиваю я, но Лильян только пожимает плечами и кидает конфету себе в рот.

Бросаю беспокойный взгляд на свою новую кровать. Неожиданно мне кажется, будто, приняв эту работу, я влезаю в одежду, снятую с умершей.

Я застилаю кровать, взбиваю подушку, разглаживаю верхнюю простыню и стеганое одеяло на пуху. В комнате есть умывальник и ночной горшок в тон, стены расписаны сложным цветочным узором: гроздья сиреневой глицинии сплетаются, точно кружево. Когда Лильян поворачивается ко мне спиной, я тихонько провожу пальцами по росписи. Я никогда прежде не видела в комнатах для прислуги подобной роскоши.

Лильян посасывает конфету и сообщает:

– Униформа в дальнем сундуке.

Я еще раз встряхиваю и разглаживаю набитый соломой матрас, а потом переодеваюсь в черное, как уголь, накрахмаленное форменное платье Вестергардов. Что бы подумал мой отец, если бы увидел меня сейчас? Когда я собираюсь работать на его прежних хозяев и использовать магию.

Его письмо выпадает из кармана моего прежнего платья, и я аккуратно прячу его в сборник сказок Андерсена, в сотый раз жалея о том, что папа не написал ничего мне. Это письмо – последнее, что от него осталось, и оно даже не было адресовано мне. Даже спустя много лет меня ранит, что он обращался только к моей сестре. Почему?

– Ужин! – неожиданно восклицает Лильян. – Надеюсь, ты не из слабых, Марит, – и хотя тон у нее скептический, но возникает впечатление, будто она тайно дает мне совет. – Идешь?

Она открывает дверь, и на нас обрушивается головокружительный аромат, как будто сам воздух стал густым и золотистым. Я расправляю фартук, точно щит против грядущих невзгод, и иду вниз по лестнице вслед за Лильян.

* * *

За ужином царит такой шум и беспорядок, какого Несс ни за что не допустила бы в «Мельнице». Люди входят и выходят, переговариваются друг с другом, что-то рассказывают, двери то открываются, то закрываются, когда слуги направляются в главное здание, неся на подносах миски с красной капустой и блюда со свининой, зажаренной до хрустящей корочки. Девушка по имени Сигне взбивает свежие сливки, повариха достает из печи яблочный пирог, который сверху украшен ломтиками яблока, посыпанными корицей и уложенными в спиральный узор, словно лепестки раскрывающейся розы. В желудке у меня урчит. Я думаю об Агнес, которая сидит сейчас одна в нашей каморке в мастерской Торсена. Она вечно шмыгала носом и горбилась над своей тарелкой, как будто я собиралась украсть у нее еду. На полсекунды мне становится почти жаль ее.

– Так, значит, госпожа Вестергард действительно куда-то съездила и привезла домой приемную дочь? – спрашивает Сигне. Слуги толкутся вокруг грубого деревянного стола, на котором расставлены тарелки с едой, и на их лица падает мерцающий свет восковых свечей.

Я неуверенно стою в дверях, а потом вздрагиваю от неожиданного осознания.

Магия практически сияет вокруг них всех. Я никогда прежде не ощущала подобного, но, с другой стороны, никогда не видела, чтобы столько магии собралось в одном месте и использовалось так недавно. Каким-то образом я просто знаю о ее присутствии, как будто у меня возникает какое-то дополнительное ощущение: то ли покалывание на коже, то ли низкий гул или жужжание, исходящее от них всех. У меня перехватывает дыхание, когда я вспоминаю, как Хелена изучала починенный мною плащ, и понимание последствий этого замораживает меня, точно прикосновение льда. Конечно же, она точно знала, о чем меня просит. Должно быть, все, кто работает здесь, наделены магией: поскольку для того, чтобы заслужить место слуги в подобном доме, надо превосходить всех прочих людей.

А такое превосходство обычно дается магией.

Теперь мне понятно, откуда у нее взялись сливы в ноябре. Я думаю о роскошных цветах, свешивающихся за край вазы в вестибюле. Какая женщина станет наполнять свой дом людьми, которые ради ее блага рискуют умереть от Фирна? Женщина из того же самого семейства, которое требует от людей умирать в их шахтах и игнорирует детей, оставшихся в результате этого сиротами. И все же… я украдкой обвожу взглядом помещение. Никто не выглядит испуганным или несчастным. В кухне царит по-настоящему теплая и веселая обстановка. Ее даже можно назвать семейной.

До того момента, пока все, словно бы разом, не замечают меня. Наступает тишина, и все присутствующие одновременно поворачиваются к двери.

Повариха спрашивает:

– А это еще кто, божечки-ложечки?

– Это Марит Ольсен, – суровым тоном объясняет Нина. – Новая портниха госпожи Вестергард.

Мне хочется скрестить руки на груди, но я заставляю себя держать их вытянутыми по бокам. Парень с длинными грязными волосами со стуком кладет свою ложку на стол и произносит с затаенным рычанием в голосе:

– Мне казалось, на это место наконец-то возьмут Айви!

Повариха роняет на стол стеклянную тарелку, по которой от середины к краю, пробегает извилистая трещина. Женщина бормочет какое-то ругательство и горестно смотрит на девушку примерно моих лет, с длинной белокурой косой и родинкой на правой щеке, похожей на крошку от торта.

– Айви, – вздыхает повариха, – мы старались изо всех сил. Я думала, что на этот раз ты все-таки добьешься своего.

– О, тетушка Дорит, – отвечает девушка по имени Айви, блестя глазами, – это не твоя вина. Мне жаль, что я не могу быть такой, как нужно госпоже Вестергард. Я неплохо шью, но, конечно же, не так, как те, у кого есть к этому дар, – она кладет ладонь на разбитую тарелку, а когда отнимает руку, то стекло снова целое. Как будто она исцелила его. Кровь приливает к моим щекам. Я никогда раньше не видела, чтобы кто-то использовал магию так беспечно, и не слышала, чтобы кто-то говорил о магии так открыто. Это почему-то заставляет меня чувствовать себя выставленной напоказ. Как будто я вошла в зеркальный коридор и рассматриваю себя под таким углом, под каким никогда прежде не видела.

– Кому-нибудь понадобится и то, что ты умеешь, дорогая, – возражает Айви повариха. – И если у Хелены Вестергард есть хотя бы половина того…

– Дорит! – резко обрывает ее Нина. – Довольно!

Повариха бросает на тарелку груду салата.

– Я помню, как у Айви выпал первый молочный зуб, вот прямо здесь, в кухне, – говорит она, подавляя всхлип. – Я обещала своей сестре Роди, что всегда буду присматривать за девочкой.

Все снова поворачиваются и мрачно смотрят на меня.

«Просто замечательно».

Все места за огромным деревянным столом заняты, и никто не собирается подвинуться, поэтому я застенчиво подхожу к дальнему краю у стены и втискиваюсь в крошечный промежуток, оставшийся в углу. Я думаю о Еве и о том, что, если ты кого-то знал еще ребенком, это опутывает твою душу сетью особых чувств, каким бы ребенок ни вырос и что бы с ним ни стало.

Я отлично это понимаю, но не собираюсь никуда отсюда уходить. Поэтому беру себя в руки, чтобы противостоять этим злым взглядам, и притворяюсь, будто не замечаю их. Я десять лет прожила в сиротском приюте и три месяца – в одной каморке с подлючкой Агнес, так что подобный холодный прием не заставит меня завянуть, как листик латука.

Особенно когда вокруг стола передают блюдо с жареной свининой и шкварками. Воск капает с горящих свечей, а от печи исходит приятное тепло. Я смотрю на шкварки, золотистые и хрусткие, и мой рот наполняется слюной. Я не ела их с шести лет.

Девушка, сидящая рядом со мной, берет кусок жареного мяса.

– Брок? – нежным голосом спрашивает она, предлагая мясо грязноволосому парню, который ухитряется выхватить у нее блюдо прежде, чем я успеваю взять свою порцию. Мои руки, лежащие на коленях, сжимаются в кулаки. Брок передает блюдо еще дальше от меня, потом склоняется ко мне и тихо говорит:

– Айви выросла здесь, среди нас. Она заслуживает этого места.

Я, не дрогнув, отвечаю ему с бесстрастным взглядом:

– Почему бы тебе для начала не обсудить это с госпожой Вестергард?

– А почему бы тебе просто не отказаться от этой работы?

– Нет, – решительно отвечаю я, и в итоге корзинку с булочками передают прямо у меня над головой. Я откашливаюсь и прошу кого-нибудь передать мне капусту.

Мою просьбу игнорируют.

Я пытаюсь самостоятельно положить себе еды, но, как только тянусь за ней, Дорит забирает блюдо и отставляет его на кухонную стойку. По крайней мере, никто не мешает мне схватить раскисшие помидоры, оставшиеся на дне салатной миски. Хотя я ненавижу помидоры. Я чувствую, как Якоб Даль рассматривает меня с противоположного конца стола, и, когда поднимаю глаза, он встречает мой взгляд, помаргивая темными ресницами из-за очков. Он не проявляет ко мне враждебности, но и не улыбается.

Интересно, замечает ли он, как я вздрагиваю, когда разговор неожиданно переходит на Еву?

– Кто видел ее? – запихивая еду в рот, спрашивает парень с темными, коротко стриженными волосами. – Ну, эту приемную дочь? Как она выглядит?

– Очень милая малышка, но ужасно худенькая. По-моему, ее совсем не кормили в том сиротском приюте, откуда ее взяли… – отвечает Дорит.

– Она темнокожая, правда? – прерывает ее девушка с волосами цвета мыльной воды в мойке и при этом громко жует, роняя изо рта кусочки еды. – Она вообще датчанка?

Я резко втягиваю воздух.

– Она танцовщица, как сама госпожа Вестергард, – говорит кто-то слева от меня. – Лара видела платье с балетной юбкой, когда распаковывала ее сундук…

– Я слышал, что она из того же приюта, в котором выросла Хелена…

– Ей ужасно повезло, правда? Хотел бы я, чтобы госпожа Вестергард усыновила меня! – заявляет первый парень, и все за столом хохочут. Он поворачивается к девушке с «мыльными» волосами, которая продолжает так же неопрятно жевать. – Из нищих в принцы. Я заставил бы тебя, Рая, согревать мои полотенца у огня и кормить меня смоквой с вилочки.

Рая показывает ему язык.

– Я бы сначала облизала эти смоквы.

Злость разрастается в моей душе, подобно лозам плюща, когда я слышу, как любимого мной человека треплют в застольном разговоре и расчленяют, словно кусок мяса на тарелке. Я начинаю подниматься из-за стола, и слова, о которых, вероятно, пожалею, закипают у меня в горле, когда…

– Ну да, – произносит Брок холодно и жестко. Взяв свою вилку, он принимается рассматривать зубцы при свете свечей. – Думаю, если бы Хелена усыновила меня, я бы постоянно оглядывался через плечо.

Я замираю, не выговорив ни слова, а потом тихо, незаметно сажусь обратно. И настораживаю уши, внимательно прислушиваясь к тому, что будет дальше.

– А, перестань, – с утомленным стоном отмахивается от него Рая. – Хватит уже этого.

Брок пожимает плечами и накалывает мясо на вилку.

– Алекс Вестергард был здоровым мужчиной в расцвете лет, вот и все, что я хотел сказать.

На другом конце стола Якоб поправляет на носу свои очки.

– У него было что-то с сердцем, – скучающим тоном возражает Рая. – Его никто не убивал, дурак. Кому бы понадобилось его убивать? Хелене? – смеется она.

Мой желудок неожиданно сжимается.

– Ты знаешь кому, – отвечает Брок, и лицо его мрачнеет. Взяв тонкую косточку, он принимается ковырять в зубах. – Но надо отдать должное Хелене, она поступила по-умному. Он выбирает одного наследника, она добавляет другую. Это все равно что выставить пешку перед ферзем.

– Довольно, – приказывает Нина с другого конца стола. – Вы знаете, что я не одобряю этих сплетен о смерти хозяина. Это недостойно, неуместно и не к лицу хорошим слугам.

Я оттягиваю воротник своего платья, кровь стучит у меня в ушах. О чем они говорят? Конечно же, Брок не мог иметь в виду то, о чем я подумала, верно?

Ведь Алекса Вестергарда не могли убить?

– Марит, – тихо произносит Айви, и я вздрагиваю. Последний ломтик помидора соскальзывает с моей вилки и размазывается по тарелке в красную лужицу. – Вот, держи, – шепчет она и ставит передо мной свою тарелку со шкварками и грудой красной капусты.

В голове у меня все еще вертятся слова, сказанные Броком, и я в изумлении смотрю на Айви.

– Спасибо, – шепчу в ответ пересохшими губами.

– Ты слишком добрая, Айви, – произносит Брок почти с отвращением.

– Ты знаешь, как я люблю вас всех и как сильно хочу остаться, – отвечает она, разглаживая салфетку. – Но вам не следует выгонять Марит. На ее место просто придет кто-нибудь еще. Так всегда бывает.

Похоже, прислуга закончила обсуждать Еву и возможное убийство господина Вестергарда и решила вновь сосредоточить внимание на мне. Видимо, по их мнению, из меня еще можно попить свежей кровушки.

– Я не согласен, – громко заявляет Брок, словно побуждая всех к действию. – В конце концов, у госпожи Вестергард закончатся магически одаренные портнихи на замену, и она поймет, что лучше выбрать кого-то, кто уже ладит со всеми нами. – Он поворачивается ко мне и продолжает: – Я брат Айви, а ее тетя – повариха. Так что ты предпочтешь, волосы, песок или стекло в своем завтраке?

Все за столом смотрят, как он медленно размазывает масло по пышной булочке. И следят за моей реакцией.

Я ощущаю гудение во всех жилах. Мне каким-то образом нужно показать, что я не потерплю насмешек со стороны всех этих людей, поэтому беру в руки нож и отрезаю огромный кусок жареной свинины.

– Если я оставлю должность портнихи, ты первым узнаешь об этом, Брок, – говорю я, орудуя ножом с угрожающей ловкостью. – И ознаменую свой уход тем, что привяжу тебя к перилам твоими собственными сальными лохмами.

На миг за столом воцаряется тишина, только Брок кашляет, давясь куском булки и едва не задыхаясь. Все смотрят на меня, приоткрыв рты. Это не пустая угроза: вполне вероятно, я могла бы осуществить ее посредством магии.

Потом Лильян разражается довольным смехом и колотит руками по столу:

– Брок, тебе нужно официальное представление? Потому что, мне кажется, Марит вполне можно назвать «Тебе-под-стать».

– Вот тебе «слабая», – ворчу я.

Кажется, я выиграла у прислуги достаточно очков, чтобы спокойно закончить свой ужин. Все начинают расходиться, со звоном ставя тарелки в мойку и принимаясь за свои вечерние дела. За столом остается только Якоб, и его глаза задумчиво блестят за стеклами очков.

– Что такое? – с раздражением спрашиваю я его наконец, запивая еду ягодным компотом.

К моему удивлению, он в молчаливом салюте поднимает за меня свой стакан, а потом отворачивается, но я успеваю заметить на его лице неожиданную радостную улыбку.

Глава восьмая

Мои кошмары – призраки давно ушедшего прошлого, которые всколыхнул мой приезд сюда.

– Это не похоже на него – заставлять нас ждать, – говорит моя сестра. Она отпускает занавеску на кухонном окне, и та распрямляется.

Ингрид тринадцать, мне – шесть, и наш отец опаздывает с работы. Южная шахта Вестергардов, где он работает, находится в трех четвертях часа пути от нашего дома, и он всегда возвращается вовремя, чтобы помыться перед ужином и переодеться, так как приходит весь в известняковой пыли. Он насвистывает, смывая пыль с усов, даже если вода настолько холодная, что в ней плавают кусочки льда.

Я жду, болтая ногами и завязывая узелки на посудном полотенце. Ингрид точно так же завязывает и развязывает узлы на своем носовом платке, потом принимается тереть деревянный стол с таким рвением, что руки у нее краснеют. Она случайно расплескивает воду на ржаной хлеб, и он расползается мокрой массой. Сестра продолжает выглядывать в окно. И наконец мы слышим это – перезвон колокольчиков на сбруе его лошади. Мы бросаемся к окну, и стекло запотевает от нашего дыхания.

Ингрид издает сдавленный звук, когда видит черную униформу с золотыми кисточками. Стук в нашу дверь звучит, словно хруст ветки, ломающейся под весом снега.

Мужчина в черном протягивает конверт, запечатанный круглой темной печатью Вестергардов: молот и кирка. Тонкие пальцы Ингрид дрожат так сильно, что она с трудом вскрывает послание.

Мужчина ждет, пока она читает письмо, потом склоняет увенчанную шляпой голову и официальным тоном произносит:

– Мне очень жаль, барышня. Я должен задать вам несколько вопросов. Вам и вашей сестре.

– Пожалуйста, не сегодня, – сдавленным голосом просит Ингрид. – Вам лучше сделать это потом.

Дверь закрывается за ним с громким стуком, но еще ужаснее звучит щелканье замка, когда Ингрид запирает его. Потому что в этот момент я точно понимаю, что случилось.

Больше папа не войдет в эту дверь. Он никогда не придет домой.

Я начинаю плакать еще до того, как она поворачивается, чтобы прочесть письмо мне вслух. Я рыдаю и бью ее кулаками, когда она произносит эти слова.

«Несчастный случай в шахте…»

«Обвал…»

«Погребен под завалами…»

Мы вместе сидим в кухне еще долгое время после того, как наступает темнота и огонь в очаге угасает. Но Ингрид продолжает сжимать в руках письмо, не выпуская его.

– Что нам делать? – спрашиваю я, а потом, устав от плача, опускаю голову на чистый деревянный стол. Мое дыхание замедляется. Наверное, она думает, что я уснула.

– Несчастный случай, – говорит она, словно бы про себя.

Я открываю глаза и вижу, как она крепче сжимает письмо, сминая его в тонких пальцах. Чернила, которыми написаны ужасные слова, размазываются по ее коже. Она моргает один раз, другой, и ее синие глаза затуманиваются.

Ее сжатые кулаки похожи на раковины моллюсков, пока магия пульсирует в ее крови.

Неожиданно чьи-то пальцы сжимают мое плечо.

– Марит, с тобой все в порядке?

Я открываю глаза и вижу Лильян, которая стоит на коленях возле моей кровати и трясет меня за плечо.

– Ты… плакала, – негромко поясняет она.

– Все в порядке, – отвечаю ей и, плотно закутавшись в одеяло, с неистово бьющимся сердцем отворачиваясь к стене. – Извини, – неловко выговариваю я.

В окно льется яркий утренний свет, а из кухни поднимается запах кофе; он такой теплый и густой, что я сразу же чувствую голод. Но по мере того, как кошмар бледнеет и выцветает, я плотнее заворачиваюсь в одеяло, совершенно не желая вставать и браниться с Дорит и Броком за остатки завтрака. Лильян, сощурившись, смотрит на меня некоторое время, словно желает удостовериться, что со мной действительно все в порядке, а потом выходит из комнаты и со щелчком прикрывает за собой дверь.

Я встаю, умываюсь и переодеваюсь в форменное платье, и тут в дверях снова возникает Лильян. Она ставит что-то на мой прикроватный столик: исходящую па́ром чашку с кофе и узелок из салфетки, в котором обнаруживается один-единственный свежевыпеченный ежевичный скон[4].

– Без стекла, песка и волос, – объявляет она.

– Спасибо, – отвечаю я, и тепло, окрашенное удивлением, разливается в моей груди.

– Просто сделай так, чтобы Нина не узнала, – предупреждает Лильян. – В случае чего, съешь салфетку.

Я застенчиво улыбаюсь ей и откусываю первый кусочек скона. Ежевика все еще теплая.

Внизу Нина придирчиво осматривает мой накрахмаленный передник и чепец, а потом вручает мне ключ от моей рабочей комнаты и дает указания, как найти госпожу Вестергард в ее покоях. Мои шаги эхом отдаются в огромных залах главного здания, и комнаты словно бы бесконечно перетекают одна в другую. Коридоры ведут в разных направлениях, где одни залиты светом, а другие окутаны темнотой. Полы напоминают мне деревянное кружево, дубовые панели различного оттенка словно составляют затейливую мозаику, а позолоченные подсвечники как будто растут из расписанных узорами стен.

Мое сердце радуется мысли о том, что сейчас я увижу Еву.

Хелена Вестергард сидит перед туалетным столиком, а Лильян зачесывает ее волосы в высокую прическу. Покрывала и портьеры в комнате Хелены сделаны из тяжелой узорчатой парчи, расшитой серебряными и голубыми нитями. В дальнем углу стоит массивная каменная печь от пола до потолка, выложенная белыми плитками с рисунком из изящных синих цветов, и из-за ее сверкающей бронзовой дверцы волнами струится тепло, создавая уют.

– Марит, ты устроилась на новом месте?

Я ловлю свое отражение в зеркале: кошмар оставил у меня под глазами темные круги. В памяти тут же отчетливо всплывает восковая печать Вестергардов на том ужасном письме.

– Да, госпожа Вестергард.

– Хорошо. У меня есть для тебя работа, и ее нужно сделать быстро. Мне и Еве нужны несколько новых платьев. – Ее серьги покачиваются в зеркальном отражении, словно капли воды, которая стекла с мочек ее ушей и застыла. – Лильян отнесла в твою рабочую комнату мерки и рисунки.

– Я приступлю сейчас же, – отвечаю я.

– Дядя Евы, Филипп – брат моего покойного мужа – приедет к нам на Мортенсафтен, – продолжает Хелена. Лильян зачесывает наверх очередную прядь, открывая гибкую шею Хелены. – К этому времени мне понадобятся первые два платья.

Мортенсафтен – праздничный ужин, который устраивают вечером накануне Дня святого Мартина в честь окончания жатвы. Завтра. В ушах раздается слабый звук, похожий на звон разбитого стекла. Она требует сшить два платья за один день – посредством магии.

Хелена смотрит на меня через отражение в зеркале.

– С этим будут какие-либо проблемы?

– Никаких, госпожа, – отвечаю ровным тоном и молча делаю два шага назад. Как только за мной закрывается дверь, я прислоняюсь к стене. Страх, словно острые иглы, пронзает мою грудь.

Дверь напротив приоткрыта совсем чуть-чуть, но мне этого достаточно, чтобы заметить маленькую смуглую ступню, выглядывающую из-под одеяла. Правая нога Евы, которую она всегда высовывала во сне.

«Ты спишь, словно медуза», – как-то раз проворчала я, когда она в очередной раз ночевала вместе со мной. Ева зевнула и поджала руки и ноги, свернувшись в клубок и подобрав их под себя.

«Теперь я улитка», – хихикнула она, а потом изобразила храп, громкий, противный и совсем не похожий на настоящий.

«Хр-р-р, хр-р-р, хр-р-р», – храпела она, и это было так ужасно, что я начала смеяться и не могла остановиться даже тогда, когда Сара пригрозила побить меня черенком от метлы.

Стоя перед дверью Евы, мне ужасно хочется войти и забраться вместе с ней в кровать, как когда-то. Но это совершенно неуместно теперь, когда она Вестергард, а я – просто служанка. Так что вместо этого я спешу в свою маленькую рабочую комнату, расположенную где-то в укромном уголке на третьем этаже флигеля прислуги. Увидев рисунки платьев, приколотые к пробковой доске, я недоверчиво хмыкаю. Вышивка, кружева, пуговицы, бисер – без магии на каждое платье мне понадобилась бы по меньшей мере неделя работы, даже трудись я день и ночь.

Отыскиваю пару бритвенно-острых серебряных ножниц и задумчиво провожу пальцами по отрезам роскошного шелка и плотной парчи, обнаружившихся в шкафу. Я снова размышляю о том, что видела вчера вечером в кухне для слуг: как магия буквально гудела вокруг них, и при этом они выглядели совершенно довольными. Как странно, что все они хотят остаться здесь!

Взяв в зубы несколько булавок, я драпирую на манекене ткань, мысленно намечая очертания будущего корсажа, и продолжаю раздумывать. Наверное, та же самая ситуация у людей, работающих в шахтах. Никто не заставляет их это делать, точно так же, как никто не заставлял меня принять эту работу. «Но разве правильно предлагать людям работать ради твоей выгоды, если это подвергает их такой опасности? – думаю я, втыкая булавки в мягкое тело манекена. – Или я не права в том, что столько лет держу обиду на Вестергардов?»

Быть может, потому что легче винить их, чем моего отца за то, что он сделал такой выбор?

Я стою перед платьем, наколотым на манекен, словно перед противником, и скриплю зубами, чувствуя знакомое напряжение в челюсти. Если буду слишком много думать об использовании магии, то уговорю себя не делать этого. Поэтому я не позволяю своему страху усиливаться и вместо этого представляю, будто подхожу к краю причала и всматриваюсь в темные волны внизу.

Потом собираюсь с силами и просто ныряю.

В тот же миг в моих конечностях зарождается покалывающий холодок, и меня неизменно потрясает, как приятно это ощущается: как будто я делаю именно то, ради чего создана. Но потом страх заглушает любое удовольствие от занятия магией. Быть может, несмотря на то что я годами обращалась со своей магией невероятно осторожно, слабые отголоски Фирна уже прорастают во мне прямо сейчас кристаллическими полосками инея… Вдруг перед моим взором отчетливо предстает образ Ингрид, и все остальное исчезает. Я помню, как выглядели ее ступни – жесткие и синеватые, – когда Фирн захватил ее тело и кремировщик пришел, чтобы забрать труп.

«Думай о радостных днях Ингрид», – приказываю себе. Я воображаю ее в утро Масленицы, когда она притворялась, будто хлещет отца церемониальной ветвью, которую мы сделали из березовых веточек, перьев и пустых яичных скорлупок. Отец взревел, когда я стукнула его этой ветвью по голове, чтобы поднять с постели. После этого он поставил ее в вазу на кухонном столе, словно это был прекрасный букет, а не пучок бурых корявых веточек. В тот вечер меня назначили Королевой кошек. Я макала ветвь в деревянный бочонок и дождем разбрызгивала сахарный сироп. Но приготовила его для меня Ингрид. Она заранее проделала всю тяжелую работу, так что мне оставалось только махнуть пучком веток и получить вознаграждение.

До меня неожиданно доходит, что сейчас я старше, чем была она в момент своей смерти.

Я работаю весь день, пока не заходит солнце; платье Евы усеивают бисерные узоры, похожие на изящные завитки дыма. Невозможно представить, какой вред могло причинить мне такое количество магии. Но отражение в зеркале показывает, что щеки у меня раскраснелись, а лицо выражает радость. Я чувствую себя живой. Кожу покалывает изнутри и снаружи. Жизнь – это лезвие, которое тускнеет и тупится, если с чрезмерной беспечностью или чрезмерной осторожностью относиться к тому, что несет тебе каждый день. Но сегодня я не проявляла ни того ни другого, и моя реальность наполнена живым пульсом, и каждый сделанный мною вдох ощущается с особой остротой.

Я удостоверяюсь, что заперла за собой дверь рабочей комнаты: не хочу давать Броку шансов испортить платья, прежде чем благополучно передам их Хелене и Еве.

Когда вхожу в свою комнату, вижу на подушке сложенную записку.

– Это от дочери Хелены… тебе, – произносит Лильян. Она смотрит на меня, приподняв брови, и разглаживает складки на своем форменном платье, прежде чем отложить его прочь. Ее незаданный вопрос повисает в воздухе между нами.

– Вот как? – переспрашиваю я и поворачиваюсь к ней спиной, прежде чем развернуть бумагу. К чести Лильян, по письму не похоже, чтобы кто-то совал в него нос. Я вижу знакомый неровный почерк Евы: средняя палочка буквы «ш» поднимается выше, чем две боковые.

Мара, я пыталась тебя найти. Ты где? Заблудилась в коридорах? Тебя съел драуг? Ты куда-то забилась и нанюхалась шерсти (ха-ха)? Или ты еще спишь (хи-хи)?

Я хотела приберечь для тебя плетенку с миндальной начинкой, которую ты любишь, но эта ужасная Нина не позволила мне вынести ее из кухни. Поэтому я ее съела (плетенку, не Нину).

Приходи навестить меня поскорее.

С любовью от Евы и Вуббинса

Я чувствую, как в груди у меня разгорается тепло, а потом осознаю, что Лильян все еще смотрит на меня. Вспоминаю разоблачительные замечания Брока вчера вечером – о том, что Алекс Вестергард, возможно, был убит, что Ева может оказаться пешкой в чьей-то игре – и гадаю, как быстро смолкли бы подобные разговоры, если бы другие слуги узнали о моей дружбе с Евой. Быть может, мне нужно хранить эту тайну и в то же время держать ушки на макушке.

– Просто указания насчет платьев, – лгу я. – Ты знаешь, что Филипп Вестергард приезжает завтра на праздничный ужин?

Это грубая попытка сменить тему разговора, но Лильян клюет на наживку.

– Мортенсафтенский гусь, которого готовит Дорит, просто тает во рту, словно масло, – сообщает она. – Как будто действительно ешь что-то волшебное.

Я достаю сборник сказок Андерсена и прячу записку Евы между страниц вместе с письмом отца, а потом закатываю рукава, чтоб осмотреть свои запястья.

Со вздохом облегчения вижу, что кожа чистая и белая, без малейших признаков Фирна.

Но я иду по канату, который рвется у меня под ногами, волокно за волокном, и с невозможными поручениями Хелены, с ее домом, полным слуг, буквально сочащихся магией, так будет продолжаться и впредь. Рано или поздно Ева обнаружит, что я годами лгала ей.

«Нельзя рисковать тем, что она узнает правду обо мне от кого-то еще», – думаю я, расправляя рукава своего платья.

Поэтому сегодня вечером я сама расскажу ей все.

Глава девятая

В тот вечер я дожидаюсь, пока дыхание Лильян сделается ровным, а в окно проникнет лунный свет, похожий на белые стеклянные нити, и после этого выскальзываю из комнаты, держа под мышкой новое платье Евы. Я не осмеливаюсь зажечь свечу, поэтому спускаюсь по лестнице на ощупь, вздрагивая от каждого скрипа ступеней. В коридоре, ведущем в главное здание, темно и холодно, как в могиле, и я одной рукой придерживаюсь за стену, а другую подношу ко рту и прикусываю костяшки пальцев, борясь с глупыми детскими страхами перед призраками и ожившими мертвецами. Или перед Броком, который, как мне кажется, хуже тех и других.

Дойдя до конца коридора, я несколько секунд прислушиваюсь, а потом начинаю медленно взбираться на третий этаж, сама не веря, что иду на такой риск, ведь меня могут уволить, но лишь крепче прижимаю к груди Евино платье, когда крадусь на цыпочках мимо спальни Хелены. Я тихонько, как только могу, отбиваю по двери Евиной комнаты условный ритм из пяти ударов, который мы использовали еще в «Мельнице», чтобы дать друг другу знать, что нам нужно поговорить. Ева поймет, что это я. Она открывает дверь; на ней ночная рубашка, волосы намазаны маслом и убраны под чепец, а на лице расплывается ослепительная улыбка.

– Что ты здесь делаешь? – шепчет она и втаскивает меня в комнату.

Мой желудок слегка сжимается.

– Я принесла твое платье.

Она подносит его к окну, так, чтобы на него падал лунный свет, и бисер переливается, словно жидкое серебро. Ева наклоняет платье то в одну сторону, то в другую, дивясь застежкам на корсете и фестончатому вырезу ворота.

– Ты сделала это за один день? – удивляется она, и я слышу в ее голосе первые нотки подозрения. – Как, Марит?

Это мой шанс. Я не ждала его так скоро и потому колеблюсь, глядя в ее глубокие карие глаза. Как сказать той, кого ты любишь, что скрывала от нее часть себя всю ее жизнь? Я встряхиваю платье и показываю краешек нижней юбки, куда в «Мельнице» пришивала к нашей одежде потайные карманы, чтобы можно было прятать туда рисунки, конфеты, перья и камушки – скрывать их от Несс и старших девочек.

– В-вот, Ева, послушай, – выдавливаю я, стараясь купить себе немного времени. – Если буду тебе нужна, просто притворись, будто какое-то из твоих платьев требуется починить, и сунь для меня записку в этот кармашек, – просовываю в кармашек палец, чтобы показать ей. – Видишь? Так же, как в прежние времена. Ты помнишь азбуку Морзе, которой я тебя учила?

Меня азбуке Морзе обучил отец. Как-то раз я заглянула ему через плечо и спросила, что за точки и черточки он разглядывает, и он терпеливо показывал мне, как с их помощью можно записать мое имя. В итоге это стало игрой, нашим способом общения: мы оставляли друг другу короткие сообщения на пыли, скопившейся на подоконнике, или на инее, покрывавшем оконное стекло. А потом, после смерти отца, я передала Еве то, чему он меня научил.

– Зачем мне оставлять для тебя секретные послания? – смеется Ева и тоже сует пальцы в кармашек. – Я спрячу здесь кусочек торта Дорит, чтобы ты тоже могла его попробовать.

– Видишь ли, – осторожно говорю я, – теперь все по-другому, Ева.

– Что ты имеешь в виду? – спрашивает она, укладывая платье на крышку своего сундука.

– Наш статус изменился. Вероятно, с твоей стороны будет не очень правильно… так открыто приятельствовать с прислугой. – Я делаю паузу. – Со мной.

Ее глаза озаряются пониманием:

– Я не стыжусь дружбы с тобой, Марит.

– Знаю. Но так будет лучше. Это все равно что игра, – беспечно говорю я с улыбкой и беру ее за руку. – Посылай мне записки, а я буду писать тебе в ответ.

Выпустив Евину руку, я разглядываю обстановку ее комнаты; стены уже расписаны розовыми розами и изображениями балерин. Невероятно, но некоторые из этих балерин даже похожи на Еву. Я любуюсь ими в лунном свете, и мое сердце сжимается.

Сказать правду сейчас – значит, признаться в двух очень важных вещах: во-первых, что я столько лет лгала ей, а во-вторых, что я каждый день, проведенный в имении Вестергардов, рискую умереть от Фирна. И то, и другое разозлит и огорчит Еву.

Зная, насколько она своевольна и умна, предполагаю, что ей может прийти в голову выкинуть какой-нибудь трюк: например, обвинить меня в краже и добиться моего увольнения ради того, чтобы спасти мою жизнь.

Отворачиваюсь, понимая, что мне не хватит духу. «Нет, – решаю для себя, – я не стану пока говорить ей о магии. Еще не время».

– Тебе нужно идти, Марит? – спрашивает Ева.

– Да, – отвечаю ей. Но вместо того чтобы уйти, забираюсь вместе с ней в кровать и устраиваюсь в тепле под стеганым одеялом на гагачьем пуху, вдыхая исходящий от Евы запах пальмового масла и зубного порошка. – Каково оно – жить здесь? – спрашиваю я, придвигаясь ближе к ней.

Она протяжно вздыхает и подбирает руки и ноги под себя.

– Это все равно что сначала голодать, а потом съесть так много вкусного, что тебя почти тошнит. Посмотри на всю эту красоту, – она высвобождает руки и проводит ими по атласному верхнему слою одеяла. Ее голос звучит едва слышно. – Иногда я гадаю, почему она выбрала меня. Марит, а что, если окажется, что я не такая, как она хотела? – Ева поворачивается на бок, спиной ко мне, и шепчет в стену: – Может быть, тогда она передумает и отправит меня обратно в «Мельницу». Я почти боюсь радоваться. Как будто вдруг проснусь, и все это исчезнет.

– Вряд ли такое случится, милая, – обещаю ей. – Возвращать сирот обратно в приют не позволено. – Я касаюсь губами чепца, под которым спрятаны ее волосы, и чувствую укол вины за то, что по-прежнему скрываю от нее свою тайну.

Она поворачивается, опершись на локоть и подперев щеку ладонью.

– А как там, внизу?

– Замечательно, – быстро отвечаю я.

– Тебя никто там не обижает?

– Нет, – лгу я.

– Пусть и дальше не обижают, – она угрожающе хмыкает и заползает поглубже под одеяло. – А то я их всех уволю. Ты можешь еще раз проделать ту штуку с лицом?

– Штуку с лицом?

– Ну, ты знаешь, рисовать полоски, как мне нравится.

Как-то вечером в «Мельнице», после того как ее снова не выбрали потенциальные приемные родители, я закутала Еву в одеяло и стала водить пальцами по ее бровям, от носа к вискам, а потом вниз по скулам, так легонько, как только могла.

– Во-от, – шепчу я, проделывая это сейчас, так же, как обычно. – Я сметаю прочь все противное и плохое, что было сегодня. Теперь засыпай, и утром мы обе проснемся бодрые и веселые.

– Теперь я счастлива, Марит, – говорит Ева, уже засыпая, – что во все те разы меня не выбрали. Потому что тогда мы с тобой не смогли бы оказаться здесь.

Я смотрю на нее, чувствуя, как застревает комок в горле, и целую ее в лоб. Потом выскальзываю из комнаты и почти добираюсь до первого этажа, когда из коридора, ведущего во флигель прислуги, появляется Нина со свечой в руке.

«О, проклятье!»

Бегом преодолеваю остаток лестницы и ухитряюсь спрятаться за огромной вазой за миг до того, как она огибает угол. Еще три секунды, и мы столкнулись бы нос к носу. Мое сердце неистово колотится. За спиной Нины виднеется силуэт еще одной служанки, которая отрезает мне путь к подземному коридору. Они обходят на ночь главный дом, и Нина, скорее всего, увидит меня, когда будет спускаться обратно. Я прячусь в тени, пока она не поднимается на второй этаж, а потом приоткрываю входную дверь и выскальзываю наружу. Ночной холод обрушивается на меня, словно удар, и, когда дверь закрывается за моей спиной, слышу слабый щелчок замка. «Да чтоб их всех!» – ругаюсь про себя, делая резкий вдох, и медленно оборачиваюсь.

Покрытый льдом пруд озарен луной и сияет белизной, как будто весь день копил свет, а теперь излучает его сам по себе. Из каминных труб струится дым, пахнущий деревом, и уходит в ночное небо, словно пар над чашкой с чаем. Я пробираюсь вокруг пруда к флигелю прислуги, молясь, чтобы боковая дверь возле кухонного чулана была не заперта. Но, когда дергаю ее, она даже не вздрагивает: замок прочно держит ее. На меня накатывает первый, еще слабый, приступ паники. Если останусь снаружи на всю ночь, то, вероятно, замерзну насмерть.

Я всегда боялась, что моя жизнь в конечном итоге завершится именно так. Просто думала, что замерзну изнутри.

Я погружаю руку в снег, выискивая твердый кусочек льда размером с гальку. Надеюсь, что после скона, который Лильян принесла мне сегодня утром, мы с ней поладили достаточно хорошо, чтобы она впустила меня в дом, а не позволила мне замерзнуть до смерти или не выдала Нине. Мои зубы начинают стучать от холода, и я выпрямляюсь, прикидывая, какое из темных окон наше. Нужно кинуть в него льдинку и при этом не разбить стекло.

– Марит?

Я вздрагиваю от неожиданности, когда Якоб, на сверкающих в лунном свете коньках, выскальзывает из тени на открытый лед.

– Черт! – вскрикиваю я. Порыв ветра касается моей открытой шеи. – Ты меня напугал!

– Извини, – Якоб делает резкий разворот. Чувствуя, как колотится сердце, я прячу замерзшие ладони под передником. Якоб откашливается и смотрит на меня, отмечая отсутствие на мне теплой одежды. – Что привело тебя сюда в такой чудесный вечер? – спрашивает он и подкатывается к краю пруда, оказавшись на расстоянии вытянутой руки от меня.

Втягиваю воздух носом и произношу про себя жуткие ругательства. Все идет вкривь и вкось.

– Я вышла подышать свежим воздухом и, похоже, захлопнула за собой дверь. Можно ли как-то вернуться в дом… – я моргаю, глядя на него. – …или ты ночуешь здесь в какой-нибудь сторожке?

Он криво усмехается.

– Вернуться в дом можно. Как только ты придумаешь историю получше.

В окне появляется огонек от свечи.

– Быстрее, там Нина, – шепчу я, – прячься.

Он сходит со льда, и мы пригибаемся, затаившись под карнизом. Я чувствую приятное тепло, исходящее от его тела. В окне над нашими головами появляется лицо Нины, она смотрит на пруд, а потом, спустя несколько напряженных мгновений, уходит, и огонек ее свечи исчезает.

– Надеюсь, ты действительно знаешь, как пробраться в дом, – шепчу я, переводя дыхание, и, когда Якоб поворачивается ко мне, неожиданно осознаю, насколько его лицо близко к моему.

– О, мы-то знаем! – раздается слева от меня радостный голос Лильян. Я вздрагиваю от неожиданности, и она смеется, пришнуровывая коньки к башмакам. Над ее головой на карнизе висит бахрома сосулек, острых и частых, как волчьи зубы.

– Если Нина обнаружит нас всех здесь, – продолжает она, выпрямляясь и одаривая меня озорной улыбой, – то побреет нам головы и выпорет.

– Правда? – осторожно спрашиваю я.

– Вероятно, нет, – отвечает Якоб, вставая.

– Где твое воображение? – интересуется Лильян, прикладывая руку к карнизу окна. Стекло мгновенно темнеет, словно подернутое тенью. Я смотрю на это во все глаза, гадая, не обманывает ли меня зрение.

– Больше никакой Нины, – заявляет она. – Пусть смотрит в окно сколько угодно, но нас она уже не увидит.

Лильян поворачивается к нам с ослепительной улыбкой, а потом проходит вдоль ряда окон, превращая их все в непрозрачные черные панели. Осознание расцветает во мне подобно цветку. Неожиданно я понимаю, откуда взялась та изящная роспись на стенах нашей комнаты. И каким образом комната Евы была украшена так быстро.

Должно быть, все это проделала Лильян. С помощью магии.

– Мои верные Нинарушители, – обращается к нам Лильян, ступая на лед, – вы готовы сегодня ночью прокатиться через всю Данию?

Якоб протягивает мне руку и помогает подняться.

Как только Лильян прикладывает руку ко льду, из-под ее ладони растекается и разбрызгивается во все стороны цветная волна, и тысячи воздушных пузырьков проявляются во льду под ее ногами, подобно ошеломительным узорам из стекла. Пруд становится живой картой Ютландии, Фюна и Зеландии, с поросшими пышной зеленью горами, где травы колышутся на ветру. Колокольчики, нарциссы и фиалки расцветают под морозными звездами. Я чувствую головокружение, когда рассматриваю Данию вот так – как могла бы ее видеть птица, парящая в небесах. Всю свою жизнь я гадала: все ли люди, наделенные магией, боятся ее так, как боюсь я? Но Лильян использует магию беспечно, с радостью, словно черпает из бездонного колодца. Быть может, она просто дурочка? Юная и глупая, она не думает о последствиях и действует куда безрассуднее, чем это делала Ингрид…

Или, возможно, она знает что-то, чего не знаю я?

Я смотрю на нее, чувствуя, как в глубине души что-то ворочается, и не сразу понимаю, что это зависть. Мне нравится, какие ощущения рождает во мне магия. Просто хотелось бы, чтобы к этому наслаждению не примешивался страх, подобный увяданию, убивающему цветок.

Якоб тоже выходит на лед и указывает на карту.

– Марит, а откуда ты родом? – спрашивает он.

– Из Карлслунде, – тихо отвечаю я. – К югу отсюда.

– Тут? – он указывает на точку чуть дальше Копенгагена. Крошечные люди ходят по улицам, а балерины танцуют на сцене Королевского театра, вскидывая длинные ноги.

Я качаю головой.

– Дальше.

– Здесь? – с улыбкой указывает он.

– Правее.

Он поднимает брови и показывает на новую точку, и на этот раз я усмехаюсь, качая головой, а потом осторожно ступаю на лед.

– Я тебе покажу.

Он встречает меня на полпути, и звезды, словно осколки хрусталя, сияют у нас над головами. Здесь они выглядят совсем не так, как над «Мельницей», где прятались в облаках и угольном дыму. Местное небо похоже на зеркало, в котором отражаются тысячи огней.

– Ты умеешь кататься на коньках? – спрашивает Якоб.

– Нет.

– А хочешь научиться? – Он поправляет свою шерстяную шапку.

Я поскальзываюсь и вытягиваю руки, чтобы удержаться на ногах.

– Нет.

От Херсхольма до Карлслунде восемь трудных шагов.

– Здесь, – говорю я, указывая на свой родной городок и представляя наш маленький домик под соломенной крышей и «Мельницу». А потом думаю о Несс и чувствую вкус витушек с корицей.

– Карлслунде, – бормочет Якоб, доставая из кармана складной нож. На его подбородке виднеется тонкий светлый шрам, как будто кошка когда-то оцарапала его до крови. – Хелена тоже оттуда, да?

– И Ева. – Я смотрю в небо, на сверкающий звездный вихрь, и дивлюсь тому, как мы все трое вышли из «Мельницы» и оказались здесь, в одном и том же доме. Однако для каждой из нас карты легли совершенно по-разному. Якоб наклоняется и чертит ножом на льду косой крест.

– Теперь всякий раз, глядя в окно, ты будешь видеть крошечный кусочек дома, – он складывает нож и прячет его в карман, и я замечаю, что рукава его одежды слишком коротки для таких длинных рук. – Ты была знакома с Евой и раньше?

В ушах у меня неожиданно раздается шепот Ингрид из давнего прошлого: «Тайны – словно узлы, которые связывают людей друг с другом», – так она сказала мне однажды.

– Да, – рискую признаться я. – Мы росли вместе.

Мне кажется, что завязывать дружбу – это примерно то же самое, что идти по льду, толщина которого меняется с каждым шагом. Я делаю еще один осторожный шаг вперед, испытывая лед на прочность, и спрашиваю:

– Как ты думаешь, с ней здесь все будет в порядке?

Якоб склоняет голову набок.

– В порядке?

– Я имею в виду… ей здесь безопасно? – И добавляю в ответ на его вопросительный взгляд, пытаясь свести все к шутке: – То, что Брок сказал вчера вечером, это же полная чушь? Никто не стал бы намеренно вредить господину Вестергарду. Да?

Якоб и Лильян переглядываются.

– Да, – соглашается он.

– Вероятно, – добавляет Лильян.

Я надеялась на более твердые заверения, и теперь тревога пробуждается во мне, подобно лихорадочному жару.

– Погодите. Почему Брок считает, будто кто-то мог желать зла господину Вестергарду?

– Брок – не единственный. Эти шахты стоят целого состояния, – говорит Лильян.

Шахты. Что-то замирает у меня внутри. Шахты, которые погубили моего отца, могли стоить жизни и господину Вестергарду?

Якоб слегка отворачивается и говорит:

– Ты слышала, что сказала Нина. Не думаю, что тебе следует особо забивать этим голову. Если, конечно, хочешь продолжить работать здесь.

Такое впечатление, что у меня перед носом захлопнули дверь. Я стараюсь подавить разочарование, когда по льду дружбы у нас под ногами пробегают трещины.

Но потом я поскальзываюсь, и Якоб резко выбрасывает руку в сторону. Он сильнее, чем кажется, и подхватывает меня, не потеряв равновесия ни на секунду. Одно мгновение я удивляюсь, как твердо его руки удерживают меня за талию, но неожиданно он отшатывается так быстро, будто я обожгла его. Обнимаю себя руками, чтобы защититься от холодного ветра и разочарования, копящегося в горле, и тихо говорю:

– Я только хочу знать, безопасно ли Еве жить здесь.

Якоб делает шаг ко мне, сохраняя, однако, расстояние примерно в фут – достаточно далеко, чтобы холодный ночной воздух разделял нас, но и достаточно близко, чтобы подхватить меня, если я снова оступлюсь. Он напряженно размышляет о чем-то и смотрит на меня уже по-другому. Как будто случилось нечто, чего я не понимаю, но это «нечто» заставило его передумать.

– Не думаю, что Хелена могла навредить Алексу, если ты это имеешь в виду, – произносит он наконец, тщательно подбирая слова. – Я был его лакеем до того, как он умер, и считаю, что она действительно любила его. Еве с ее стороны ничего не угрожает.

– Но может угрожать еще с чьей-нибудь?

Шрам на челюсти Якоба слегка пульсирует, и мое сердце ускоряет ритм.

– Александр и Филипп Вестергарды вместе управляли шахтами после смерти их отца, – говорит Якоб. – Когда они нашли самоцветы, растущие в известняковой породе, ценность копей увеличилась в сто раз.

– Филипп Вестергард? – переспрашиваю я, начиная осознавать.

Тот самый Филипп Вестергард, который приезжает сюда завтра на Мортенсафтен?

– Когда Алекс умер, Хелена унаследовала все, чем владел ее муж. Основной доход от шахт сейчас принадлежит ей. Но, возможно, Филипп ожидал другого исхода.

По моей коже пробегают мурашки. Эти проклятые копи никуда не хотят деться из моей жизни.

– Он приезжает завтра, чтобы познакомиться с Евой, – выговариваю я. – Как часто он навещает этот дом?

– Летом он обычно занят делами на шахтах. Но зимой приезжает сюда на большинство праздников. – Якоб принимается отсчитывать на пальцах: – Мортенсафтен, Рождество, Новый год. Хелена – единственная, кто у него остался из родни.

В горле у меня встает ком.

– Как ты думаешь, это правда? То, что Филипп может быть опасен?

От меня не ускользает безмолвный обмен взглядами между Якобом и Лильян, когда она проезжает мимо нас, – родные люди умеют вот так общаться без слов. Когда она кивает, у меня возникает ощущение, будто я только что прошла некое испытание.

Якоб поворачивается ко мне:

– Ты знаешь, что случилось в этих копях. Обвал убил множество шахтеров, – это утверждение, а не вопрос, и он произносит эти слова с полной уверенностью. Почти так, будто уже знает обо мне больше, чем я рассказывала. Я прищуриваюсь, но все же едва заметно киваю, и Якоб продолжает: – Не думаю, что нам известна вся история. Мне кажется, тут скрыто что-то еще.

– Что ты имеешь в виду? – Внутри у меня все холодеет от ужаса. – Ты… ты же не думаешь, что это был не просто несчастный случай?

Лунный свет, отражающийся на серебристой оправе его очков, внезапно становится пронзительно-острым.

– Я думаю, в этих шахтах было что-то, что они пытались скрыть.

– Что? – чуть слышно шепчу я.

– Филипп по-прежнему управляет шахтами, но когда Хелена получила наследство после смерти мужа, то попросила меня просмотреть журналы, чертежи… в общем, все, чтобы удостовериться, что были приняты все меры безопасности и подобных несчастий больше не повторится. И когда я увидел чертежи… то обнаружил кое-что, заставившее меня усомниться в случайности этой трагедии.

– Ты можешь показать их мне? – спрашиваю я. Собственное горло кажется мне тесным и холодным, словно сталь. Что-то странное подступает изнутри, угрожая взорваться подобно рудничному газу.

Якоб колеблется.

– Когда я рассказал Хелене о том, что нашел, она… она попросила меня бросить все это. Мне кажется, она испугалась, что если действительно произошло нечто плохое и Алекс был к этому причастен… – Он сглатывает. – Я в некотором смысле понимаю, почему она ничего не хочет знать, ведь тоже тепло относился к Алексу. Знание изменило бы ее взгляд на него, омрачило память. Это походило бы на то, словно он умер еще раз. Поэтому она решила оставить все позади и жить дальше. Она удочерила Еву, сосредоточившись на будущем. Но, честно говоря, – Якоб пожимает плечами, – это все мне не очень-то по душе.

Лильян скользит на полшага ближе ко мне.

– Это было давно, – мягко говорит она. – Какой смысл разыскивать что-то спустя столько лет?

– Смысл есть, – без промедления отвечаю я, – для меня.

Это означает узнать правду о том, что случилось с моим отцом. То событие изменило все, из-за него я оказалась в «Мельнице» и теперь не могу покинуть этот дом, если есть хотя бы малая вероятность того, что Вестергарды опасны или что-то скрывают. Не могу, когда Ева прямо сейчас спит в хозяйском доме.

Якоб выдыхает и размышляет вслух:

– Чертежи хранятся в библиотеке на третьем этаже. Я могу показать их тебе. Завтра, когда приедет Филипп и все будут заняты подготовкой к Мортенсафтену. – Он откашливается. – Просто… если в этом есть хотя бы капля правды, никто не должен знать, что ты это видела. Ни Брок, ни Филипп, ни Хелена, ни даже Ева. Будь осторожна.

«Будь осторожна».

Всю свою жизнь – до этой недели – я была очень-очень осторожна. Осторожна со своим сердцем, осторожна со своей магией. Но сейчас во мне разгорается тот привычный, безмолвно чадивший много лет гнев, который я испытала в отношении Вестергардов в день гибели отца, как будто в глубине души уже тогда что-то знала. Я перевожу взгляд со скользкого льда у меня под ногами на чернильно-синее небо над головой и задумываюсь о том, насколько глупо учиться кататься на коньках. Ради чего идти на такой огромный риск, ведь всегда есть вероятность упасть, порезаться острым лезвием, разбить голову о твердый лед, сломать кости? «Когда умеешь хорошо кататься, – неохотно предполагаю я, – это, наверное, красиво». Так же красиво, как балет. Но одно неверное движение – одно неправильное секундное решение, – и красота становится смертельной, лед крошится, крошатся кости…

Откашливаюсь и слышу свой собственный голос:

– Наверное, я все-таки передумала.

– Передумала? – удивляется Якоб. – Насчет работы в Херсхольме?

– Насчет обучения катанию на коньках, – поясняю я и настороженно улыбаюсь ему. – Наверное.

Лунный свет снова отражается в его очках, и под его скулами залегают глубокие тени.

– Тогда, наверное, я знаю кое-кого, кто возьмется тебя учить, – говорит он.

Глава десятая

Филипп.

1854 год.

Факсе, Дания

Мне семнадцать лет, и сегодня вечером мне впервые в жизни предстоит увидеть две вещи: мертвого человека и то, как выглядит мой брат Алекс, когда влюблен.

Брат вернулся с войны три года назад, а я до сих пор радуюсь, видя, как он поправляет шейный платок перед овальным зеркалом в коридоре. Он раскрывает гребешок для усов, сделанный из серебра и черепахового панциря, когда дедушкины часы в прихожей бьют пять раз. Алекс проводит пальцами по роговым пуговицам на своем плаще. Запах ваксы, исходящий от его высоких кожаных сапог, так знаком, что если прищуриться, то в наступающих сумерках брата можно принять за нашего отца.

– Ты готов? – спрашивает он, и я киваю, поправляя свой теплый плащ. Я тоже отращиваю усы и смазываю их специальной помадой.

Александр до последней черточки выглядит истинным героем, человеком, который с гордостью вернулся домой после того, как Дания одержала победу в Трехлетней войне, отлупив Пруссию и сохранив свои княжества. Три года назад, когда он вошел в дом, я бросился ему на шею и заплакал беззвучными, идущими от самого сердца слезами, которые так долго сдерживал, что, боялся, уже никогда не смогу их выплакать.

Алекс помогает матери сесть в карету. Сегодня вечером мы везем ее в театр в Копенгагене, как когда-то возил отец. Папа пожертвовал жизнью на этой войне, но, по крайней мере, не напрасно. «Это единственное, что облегчает боль потери», – думаю я, пока карета катится мимо разрушенного здания фабрики, куда меня не приняли на работу несколько лет назад. Переулок, где я видел мальчика, игравшего с магией, темен и пуст. Мне отчаянно хочется щелкнуть пальцами – это движение я отрабатывал столько раз, что оно уже превратилось в нервный тик.

– Как дела на шахтах? – спрашивает мама, и голос ее звучит подобно шелесту бумаги.

Она ласково называет меня min skat – «мое сокровище» – и кладет ладонь поверх моей руки. Синие вены тянутся под ее кожей, словно прожилки руды, а от уголков ее глаз разбегаются тонкие морщинки, похожие на нити паутины. Гибель моего отца, тревога за Алекса и за шахты – все это состарило ее. Приятно снова видеть маму с чистыми волосами и в красивом вечернем платье. Такой, какой она была при жизни отца, а не тенью, в которую превратилась потом.

– Наши шахты – неисчерпаемая сокровищница, – отвечаю я, и, когда она улыбается, ободряюще сжимаю ее ладонь.

После того как спас южные княжества, брат вернулся, чтобы спасти наши шахты. Он распахнул клети и принял отцовское наследие, снова вдохнув жизнь в копи Вестергардов, потому что после победы экономика страны пошла в рост и понадобилось много известняка, чтобы восстановить разрушенные постройки. Вместо того чтобы унижаться и выпрашивать работу на фабрике, я теперь хожу по огромным лабиринтам: сорок километров постоянно расширяющихся тоннелей в шахте, носящей мое имя. Я нашел там потайные пещеры, в которых лежат мерцающие озера, скрытые глубоко под землей.

– Филипп изыскивает все новые способы, чтобы превратить наши копи в гудящие ульи, – тепло отмечает Алекс. – Я ему теперь почти не нужен.

Алекс унаследовал почти все имущество семьи, но отец оставил малую долю и мне. Будучи первым помощником своего брата, я присматриваю за шахтерами, и мой престиж высок, несмотря на то что иногда я больше времени провожу под землей, чем на поверхности.

Я держу мать за руку в течение всей поездки через блистающий огнями Копенгаген, потому что фонарщики снуют по улицам, зажигая газовые фонари при помощи длинных палок. Мы выходим из кареты перед огромным зданием театра, и Алекс, похоже, знаком со всеми, кто нам встречается: он приветливо улыбается, крепко пожимает руки, тепло приветствует людей. Я держусь позади него, достаточно близко, чтобы скрываться в его тени, однако ощущаю прилив гордости, когда вижу свои едва пробившиеся усы в зеркалах, которыми увешан холл.

– Тебе удобно? – спрашивает Алекс у матери, когда та усаживается в кресло, и она удовлетворенно вздыхает, после чего, просмотрев программку, замечает, что сегодня танцует новая балерина, которая буквально взяла Копенгаген штурмом. Наши места находятся не в самой лучшей ложе, однако они вполне респектабельны. Во время войны маме пришлось продать все свои украшения, а новые она так и не купила, и мне хочется когда-нибудь снова увидеть ее с драгоценными камнями в прическе.

Когда гаснет свет и поднимается занавес, на сцену выходит та самая балерина, о которой говорят все вокруг. Она молода, с непривычно смуглой кожей и одета в длинное струящееся платье. Ее волосы ниспадают изящными локонами, а глаза огромные, темные и сверкающие, но даже с такого расстояния в них можно прочитать нечто похожее на вызов. Взгляд у нее глубокий и твердый, как будто эта девушка в своей жизни видела немало скорби. Ее танец завораживает и привлекает внимание всего зала, словно тянет за незримые нити. После ее сольного выступления зрители разражаются аплодисментами, точно вспыхивает солома, облитая маслом.

– Какая красавица! – выдыхает мама, а Алекс сидит, не отрывая глаз от сцены. Как будто раньше он никогда не пользовался своим зрением по-настоящему.

– Кто она? – спрашивает он, подавшись вперед и по-прежнему не сводя глаз с балерины. Губы его подрагивают, а пальцы нервно переплетены между собой.

Несколько мгновений я тоже заворожен, но потом моргаю, а когда снова устремляю взгляд на балерину, то не могу понять, что брат в ней нашел. Заклятие спало с меня. Просто девушка, которая то поднимается на носочки, то приседает, то подпрыгивает…

Когда занавес опускается в последний раз, Алекс пробивается сквозь толпу, идя навстречу людскому потоку – к сцене. Он оставляет нас с матерью одних. По пути к карете она слегка опирается на мою руку.

Брат возвращается совершенно потрясенным и всю дорогу смотрит в окно, пытаясь скрыть улыбку. Он вернулся домой с войны целый и невредимый, с победой. Но сегодня вечером мы потеряли Алекса навсегда.

Хелена Линд, эта балерина… она победила его атласом и кружевом, без всякого оружия, и даже без единого слова.

* * *

Когда карета останавливается, раздается стук в окно, и передо мной возникает мой друг Теннес, бледный, точно мертвец. Он тяжело дышит.

– Ты можешь пойти со мной? – спешно выговаривает он. – Я кое-что хочу тебе показать.

Я желаю брату и матери доброй ночи и следую за Теннесом в темноту, наполненную шелестом опавшей листвы и мелькающими тенями. Мы идем к моргу, расположенному на окраине города.

Когда мы подходим к двери, в горле у меня пересыхает. Я никогда прежде не видел мертвых людей, но уверен, что Алекс на войне видел их множество. Быть может, отчасти поэтому он был сегодня так очарован Хеленой Линд. Потому что она выглядела такой неистово живой.

Гроб моего отца прибыл домой закрытый, и я слишком боялся заглянуть туда, даже для того, чтобы попрощаться.

Я сжимаюсь, когда мы входим в помещение, и первым делом на меня обрушивается смрад. Не знаю, как Теннес выносит этот запах, работая здесь, но он, похоже, едва замечает его, в то время как мне приходится изо всех сил сдерживать тошноту. Друг зажигает свечи, а потом протягивает мне носовой платок.

– Держи его у носа, – говорит он. Глядя на мятый платок в его руке, я думаю о том, что за все эти годы не забыл, каково чувствовать себя настолько смятым и бессильным.

– Смотри, – выдыхает Теннес. – Ты когда-нибудь раньше видел нечто подобное?

Я собираю достаточно мужества, чтобы посмотреть на стол. На размозженное тело. Желудок подкатывает к горлу.

– Как он умер? – спрашиваю я.

– На него упало дерево. Он срубил его, и оно ему отомстило.

На Теннеса, похоже, смерть не производит ни малейшего впечатления. То, что человек минуту назад мог дышать, помнить, мечтать… а в следующую все это исчезает, словно пар от дыхания в морозном воздухе. Мне всегда казалось ужасно несправедливым то, как много трудов и времени нужно, чтобы создать жизнь, и как быстро она может завершиться. Должно быть, мое лицо зеленеет, потому что Теннес отвлекает меня, указывая на одежду, которую отложил в сторону, дабы родные могли по ней опознать покойного. А чтобы тело разлагалось медленнее, оно обложено восьмифунтовыми ледяными кирпичами.

– Послушай, Филипп… на этот раз, когда я делал вскрытие, оно пошло не так, как обычно, – говорит он, поворачивая свой нож так, что лезвие отражает свет. Глаза его сверкают от волнения, а дыхание частое и неглубокое. – Вот, видишь это? Тело выглядит не так, как должно.

Когда я бросаю взгляд на аккуратные линии разрезов, которыми расчерчено лежащее на столе тело, мой желудок едва нее расстается со своим содержимым. Теннес отводит меня к дровяной печи, где кипятит воду, чтобы смывать кровь. Я думаю о том, что за один-единственный вечер мои глаза видели нечто волшебно-прекрасное и нечто поистине чудовищное.

– Теннес, – спрашиваю я сквозь платок, – зачем ты привел меня сюда?

На его лицо возвращаются краски, и в голосе звучит нарастающее волнение.

– Если я покажу это своему начальнику, он заберет себе всю славу и ничего не оставит мне. Так и будет, ведь мне вообще не следует здесь находиться. Поэтому я подумал… может быть, нам спросить у Алекса, нельзя ли воспользоваться шахтами? Каким-нибудь уединенным, тайным уголком. Только до тех пор, пока мы не придумаем, что делать дальше.

От меня не ускользает, что он сказал «нам». «Мы». Я колеблюсь.

– Теннес… разве это правильно?

Он стискивает зубы:

– Ну, то есть… кому от этого будет хуже, если по правде? Он уже мертв. На самом деле, мне кажется, из этого можно извлечь много хорошего. Достаточно много.

Я смотрю на труп, но мне кажется, будто заглядываю в глубокую расселину, такую глубокую, что непонятно, есть ли у нее вообще дно.

– Верно. На самом деле, мы никому не причиним вреда, – медленно выговариваю я и отнимаю платок от носа. – Потому что он уже мертв.

– Его родные ничего не узнают, – Теннес указывает на тело. – А ему уже все равно.

Я думаю о лабиринте копей, которые знаю как свои пять пальцев. Сорок километров туннелей, темных уголков и пещер с гулким эхом. Там есть места, куда шахтеры никогда не заходят, потому что стены буквально шевелятся от обилия гнездящихся там летучих мышей. Думаю о том, что шахтеры уже давно отчитываются передо мной, а Алекс редко спускается под землю. Однажды он дрожащим голосом признался мне, что быть там – все равно что лежать в гробу или сидеть в окопе на войне. Думаю о потрясенном выражении его лица при виде Хелены и понимаю, что в ближайшее время он вряд ли захочет спускаться в подземную темноту.

– Нам не нужно спрашивать Алекса, – с растущей уверенностью говорю я. – Мы можем воспользоваться моей шахтой.

Я кладу платок на стол, больше не нуждаясь в нем, потому что уже не чувствую запаха разложения.

Глава одиннадцатая

Марит.

Мортенсафтен: 10 ноября 1866 года.

Особняк Вестергардов

Утром, когда прибывает нотариус, чтобы заверить новое завещание Хелены и состояние ее счетов, у дома ждет повозка, чтобы отвезти Айви к месту ее новой работы: в стекольную мастерскую в Копенгагене. Повязывая на талии жесткий накрахмаленный передник, я бросаю взгляд в окно. Дорит с красным, заплаканным лицом сует в руки Айви плетеную корзину, полную еды, после чего Брок привлекает сестру к себе и говорит что-то ей на ухо. Вид у него расстроенный, и на миг я чувствую укол вины.

Затем повозка отъезжает, поднимая за собой смесь снега и пыли, и я думаю, проводя пальцами по узелкам на подоле: «Но я остаюсь здесь не за тем, чтобы сделать больно Броку или кому-либо еще из них». А затем, чтобы узнать, что же действительно случилось с моим отцом, и удостовериться, что мне никогда не придется вышивать на кайме своей нижней юбки имя Евы.

Как только я спускаюсь на первый этаж, Нина сразу же привлекает меня к работе.

– Сегодня всем дают дополнительные поручения, чтобы подготовиться к Мортенсафтену, – говорит она, перебирая ключи на кольце, но я знаю, что на самом деле это расплата за пустое место Айви за обеденным столом. Нина велит мне до ужина закончить платье для Хелены, потом заштопать дыры на чулках и сделать вышивку на салфетках и чайных полотенцах.

– Жизнь несправедлива, и так во всем, верно? – хмыкает Дорит, склоняясь над гусем, выбранным для праздничного ужина, потом кладет его на разделочный стол и обращается к нему: – Ты уж извини, что святой Мартин пытался спрятаться в стае твоих сородичей. А теперь тебя съедят за ужином в расплату за их поступок.

– Хорошо, что он не спрятался среди других птиц, – ухмыляется Лильян, – а то, чего доброго, нам пришлось бы есть ворону.

– Или голубя, – добавляет Якоб.

– Сову? – предлагает Лильян.

– Лебедя.

– Дронта.

– Голубоногую олушу.

– Пустосмехи. – Дорит закатывает глаза и точит нож.

Я торопливо иду по коридорам главного дома, атласное платье кажется мне тяжелым, как свинец, а нитки, которыми оно сшито, отчего-то легкими, как пух. Снаружи свистит холодный ветер, но слуга по имени Оливер зажигает во всех каминах жаркий огонь, а Сигне расставляет на подоконниках и столах свечи, над которыми подрагивают язычки пламени.

Когда я возвращаюсь, Дорит стоит у плиты и варит глег.

– Марит, сделай что-нибудь полезное и отыщи в оранжерее Брока, – она насыпает в марлевый мешочек корицу и кардамон, и я корчу гримасу, глядя на Лильян. – Мне нужны три лимона и охапка цветков бузины.

– Через черный ход, – указывает мне Лильян, отбеливая скатерти. – Иди по галерее под навесом и в конце найдешь оранжерею.

Я набрасываю плащ и прохожу через сады на заднем дворе. На улице холодно, небо уже темнеет к ночи, но я резко останавливаюсь. С неба падают крошечные снежники, в то время как своды длинной галереи, тянущейся передо мной, увешаны белыми душистыми гроздьями глицинии, похожими на кружевные фонарики. Стебли ползут вверх по елям-колоннам и обвивают выгнутые балки, а аромат жасмина и еловой хвои витает в воздухе – здесь каким-то образом смешались воедино зима и весна. Я отвожу в сторону цветочную завесу и ступаю в затененный коридор, куда не проникает ветер, и меня немедленно окутывает прохлада и покой. Гравий хрустит у меня под ногой, когда я делаю еще один шаг вперед и осторожно протягиваю руку, чтобы коснуться одного из соцветий. Самые краешки лепестков тронуты сиреневым оттенком, а некоторые уже подернулись инеем.

Кто-то сохраняет их живыми посредством магии.

Вздрагиваю от удовольствия при мысли о том, что нечто подобное существует в мире и что в этот момент оно окружает меня. Мне хочется как можно дольше оставаться в этой тихой галерее, где Фирн и мои страхи неожиданно кажутся невероятно далекими, где жизнь может цвести, несмотря на то что все вокруг сковано льдом.

В конце коридора глициния приобретает более глубокий фиолетовый оттенок, а потом за нею обнаруживается дверь оранжереи, освещенная изнутри и чьи стекла окрашены в зеленый цвет, как у винных бутылок.

– Есть здесь кто-нибудь? – окликаю я, открывая дверь.

Чтобы попасть в оранжерею, приходится спуститься на несколько ступенек, словно в погреб, и на меня сразу же обрушивается волна тепла и запаха: зелени и земли. С потолка свисают стеклянные шары разного размера, в одних горят свечи, а в других зеленеют травы. Я прохожу через крошечные участки запахов: тут пахнет мятой, а на следующем шагу – тимьяном, лавандой, базиликом. Словно сама природа заключена в эту стеклянную клетку. К потолку, точно ветровые колокольчики, подвешены узкие серебристые поддоны с раскидистыми растениями, между которыми оставлены проходы разной ширины. Я дохожу по одному из них до дальней стены, усеянной белыми и розовыми цветами.

Я так заворожена всем этим, что не замечаю Брока, скорчившегося в углу, пока едва не спотыкаюсь об него. У его ног лежат охапки ярких цветов, и он расставляет их в широкие хрустальные вазы. У меня не было намерения подкрадываться к нему, однако я замечаю его за полсекунды до того, как он замечает меня, и вижу, что глаза его мокрые и красные. Две вещи вдруг становятся абсолютно ясными.

Он сидел здесь один и плакал.

И это он делает так, чтобы все здесь росло.

Я откашливаюсь, и он вскакивает на ноги.

– Все эти стеклянные пузыри создала Айви, – говорит он, поспешно вытирая глаза, и резким тоном добавляет: – Ты и это хочешь у нас отнять?

– Дорит нужны лимоны и бузина. Хотя, похоже, лимоны я уже нашла, – отзываюсь достаточно сухо, чтобы он не заподозрил, что я видела его плачущим.

Я размышляю, играли ли они с Айви в детстве в догонялки в этих коридорах, пробиралась ли она когда-нибудь в оранжерею, чтобы тайком принести ему лакомство… Наверное, куда бы он ни посмотрел, везде видит напоминания о ней. Я срываю с ближайшего дерева три ярко-желтых лимона и кладу их в карман своего передника.

– А вот и бузина, – угрюмо говорит Брок и сует мне полную охапку стеблей.

– Спасибо, – благодарю его, и вместо ответа он долго разглядывает свои грязные руки, а потом вытирает их о мой фартук.

Я бросаю на него сердитый взгляд, и мое сочувствие мгновенно рассеивается. На обратном пути глициниевая галерея уже не кажется такой очаровательной, потому что теперь мне известно, что это магия Брока. Я передаю Дорит лимоны и бузину, и она деловито раскладывает стебли изящным венком вокруг миндального торта, покрытого бузинной глазурью. Гусь еще запекается в печи, покрываясь румяной коркой.

Нина смотрит на мой передник.

– Марит, ты что, лепила куличики из грязи?

– Идем со мной, – говорит Лильян, беря меня за локоть. По пути она хватает кардамоновый пряник, с которого стекает глазурь из апельсиновых лепестков, и сует его в рот, едва увернувшись от карающей длани Дорит. Сигне полирует самые крошечные ложечки, которые я когда-либо видела, а Нина присматривает за всеми, время от времени выкрикивая что-нибудь скрипучим голосом.

– Кудахчет, как наседка, – ворчит себе под нос Лильян, когда мы выходим в коридор.

– Горлица? Кряква?

– Пеликан, пингвин, фламинго, – Лильян достает из чулана чистый фартук и протягивает мне. – Покарауль, пока я кое-что проверну. Ах, да! – Лицо ее принимает смешливое выражение. – Если что-то случится, – хихикает она, – кричи фазаном.

Все еще посмеиваясь собственной шутке, она ныряет в кабинет Нины и хватает кольцо с ключами от помещений главного здания. Найдя среди них ключ с выбитыми на нем цифрами, она шепчет:

– Когда сегодня приедет Филипп, Нина будет ужасно занята. Но мы должны будем как-то вернуть ключ на место, прежде чем она заметит, что его нет.

Больше ей ничего не нужно говорить: если кого-то из нас поймают на горячем, завтра же в штате прислуги освободится местечко для Айви.

– Марит! – рявкает из кухни Нина.

– Куак-куак, – говорю я Лильян, и мы расходимся в разные стороны.

* * *

Два часа спустя Филипп Вестергард переступает порог особняка.

Я точно рассчитываю время, проскользнув в хозяйский дом и спрятавшись подальше от глаз, когда Нина, услышав звон колокольчика, открывает дверь. Не знаю точно, что я ожидаю увидеть, но знаю, что хочу присутствовать при его знакомстве с Евой. Мрачное любопытство бурлит в моей душе, заставляя сжимать и разжимать исколотые иголками пальцы. Все было гораздо проще, когда эти люди являлись просто тенями моего воображения, уничтожающими всех, кого я любила в этом мире, а не дарящими им щедрость и внимание.

Но я, тем не менее, укрепляю свою решимость. Я еще не совсем готова простить что бы то ни было кому-либо из Вестергардов. И с каменным сердцем жить легче, чем с разбитым.

Филипп стоит в вестибюле, в окружении холодного белого мрамора, точно властитель. Я вижу его со спины, когда он сбрасывает свой шерстяной плащ и отдает Якобу; под плащом обнаруживается черный смокинг, скроенный так безупречно, что о его края можно порезаться.

Я отступаю назад и, растворившись в тени, заползаю под столик в алькове, где меня не так-то просто увидеть. Мое сердце колотится часто и сильно.

А потом Филипп оборачивается, и я впервые вижу его лицо.

Он не выглядит пугающе – ничего похожего на бесформенного злодея из моих кошмаров и размышлений о семействе Вестергардов. Вид у него энергичный, подбородок четко очерчен, глаза серые, словно покрытое льдом море. Он поднимает взгляд на лестницу, и я вижу Еву, которая стоит там, держась за перила. Ее пальцы чуть заметно подрагивают, точно крылья мотылька, когда она спускается вниз, и мне хочется шепнуть ей на ухо: «Ты не должна покорять его, Ева. Никого и никогда».

То, как подергивается глаз Филиппа, как его губы сжимаются в прямую линию – все это выдает его тщательно скрываемое изумление при виде Евы. Но затем он склоняется в безмолвном поклоне, и к тому времени, когда она, сопровождаемая Хеленой, доходит до нижней ступеньки лестницы, на лице Филиппа вновь играет улыбка.

– Здравствуй, – обращается он к Еве неожиданно густым и низким голосом. – Я Филипп, твой дядя. Должен признаться, у меня никогда прежде не было племянницы, – его улыбка становится слегка озорной. – Надеюсь, я справлюсь с этой работой.

– Меня зовут Ева, – отвечает она, и складки атласного платья, вышитого бисером, струятся вокруг ее ног, словно вода. Она делает реверанс, неуверенно улыбаясь и держась немного чопорно и высокомерно.

– Хелена, – произносит Филипп, поворачиваясь к госпоже Вестергард с родственным приветствием, и она позволяет ему коснуться губами ее щеки. Лильян говорила, что между ними всегда были напряженные отношения: сначала они соперничали за внимание Алекса, а потом наступило вынужденное перемирие ради наилучшего управления шахтами. Вероятно, Филипп был удивлен больше всех, когда здесь, в этом самом доме, огласили завещание Алекса, согласно которому основной владелицей шахт становилась Хелена.

– Пойдем? – жестом приглашает их Хелена, указывая в сторону столовой.

Как только они покидают вестибюль, Якоб входит в коридор, сунув под мышку плащ Филиппа, и я выскакиваю из-под столика, останавливаясь рядом с ним у гардероба. Наши глаза на миг встречаются, и мы ждем сигнала от Лильян. Но его все нет.

А потом открывается дверь во флигель прислуги, и Рая направляется в нашу сторону, неся серебряный графин.

– Залезай, – шепчет Якоб, шире открывая дверцу гардероба, и я прячусь внутрь. Он стоит передо мной, расправляя висящие на колышках плащи и загораживая меня своим телом. Поверх его плеча я бросаю взгляд в сторону столовой.

Филипп и Хелена сидят по разным концам стола, уставленного хрустальной посудой. Над их головами в тяжелых люстрах мерцают многочисленные свечи, и свет, преломленный в резных бокалах, играет на стенах. Ева сидит между ними, и на лице ее отражается ужас от такого количества столовых приборов. Она пытается читать огромный стол, словно карту.

– Ева, – говорит Филипп, разворачивая салфетку, – Хелена сказала мне, что ты танцовщица. Была когда-нибудь на балетном представлении?

Ева неуверенно поднимает взгляд и отвечает:

– Нет.

– Я свожу тебя, – обещает Хелена, поднося к губам бокал. – Мы поедем туда вместе, скоро.

– Мы можем поехать втроем. Может быть, послезавтра? – предлагает Филипп, и Хелена явственно ощетинивается.

Мимо гардероба проходит Брок, неся на подносе супницу, и бросает на Якоба удивленный взгляд.

– Я не могу задерживаться здесь, иначе он захочет узнать, в чем дело, – шепчет мне Якоб. Его темные глаза влажно блестят. – К тому времени, как он пойдет назад, мне нужно будет уйти отсюда.

Я киваю, едва осмеливаясь дышать.

Брок ставит супницу перед Хеленой и снимает крышку.

– Моя дочь все еще осваивается в новой обстановке, – спокойно говорит Хелена. – Мы поедем на балет, когда придет время.

– Но послезавтра вечером там будет присутствовать королевская семья, – возражает Филипп, пока Брок наливает суп в его тарелку. – Ты не хотела бы познакомиться с королевским семейством, Ева? – спрашивает ее «дядюшка».

Ева роняет свою ложку в суп, так что брызги летят на скатерть, но Хелена тщательно делает вид, будто не заметила этого промаха.

– Я и не знала, что ты так близко знаком с правящей фамилией, – говорит она Филиппу.

– У меня приготовлен для них подарок, – сообщает он. – Драгоценное ожерелье для принцессы Дагмары. Свадебный дар от нас.

– Боже, как это щедро с нашей стороны, – сухо отзывается Хелена. – Быть может, в следующий раз, прежде чем потратить тысячи ригсдалеров или пригласить мою дочь куда-нибудь, ты все-таки посоветуешься сначала со мной?

Брок кладет на каждую тарелку черный ржаной хлебец.

– Ну же, Лил! – шепчет Якоб. Меховая отделка на одном из плащей Хелены касается моей щеки. Я начинаю потеть.

Раздражение Хелены, похоже, веселит Филиппа.

– Это называется «выстраивать отношения», – говорит он и улыбается Еве. – Наша семья только выиграет от близкого знакомства с их величествами и от их расположения.

«Наша семья». Глаза Евы вспыхивают, и Филипп склоняется к ней, словно увидев в ней союзницу.

– Ты знаешь, что короля Кристиана IX начинают именовать «тестем всей Европы»? – заговорщицки интересуется он у Евы.

Хелена трет пальцами край своего бокала.

– А почему его так называют? – спрашивает Ева с явной готовностью поддержать его план. Познакомиться с королевской фамилией, присутствуя на балете вместе со своими родными, – она и мечтать не могла о чем-то подобном.

– Потому что дети короля вступают в брак с представителями правящих династий по всей Европе, – объясняет Филипп и принимается кончиком ножа чертить на скатерти невидимую карту. – На этой неделе его дочь, принцесса Дагмара, выходит замуж за царского наследника в Санкт-Петербурге. Сын Кристиана IX, Георг, – король Греции.

Якоб прислушивается. Он стоит так близко ко мне, но, похоже, старается не коснуться меня даже ненароком.

– И еще одна дочь, – шепчет он, встретившись со мной взглядом. Я чувствую исходящий от него запах перечной мяты, и его дыхание обжигает мне шею. – Александра, будущая супруга короля Соединенного Королевства и императрица-консорт Индии.

Кончик ножа в руках Филиппа сверкает.

– У короля есть и другие дети. Королева Луиза расставляет их, словно фигуры на шахматной доске, – Филипп смеется. – Как будто в игре в далдос[5]. Ты играешь в далдос, Ева?

Голос его звучит неизменно приятно, но Хелена пристально смотрит ему в лицо, прищурив глаза. Так изучают противника в карточной игре, пытаясь понять, что у него в рукаве.

Или, быть может, мне это только чудится.

Мое внимание привлекает свет, отражающийся в правом глазу портрета Горма Старого. Сигнал от Лильян. Наконец-то. Я касаюсь руки Якоба: кожа у него теплая и более мягкая, чем мне представлялось.

Он открывает гардероб, и я бросаю последний неуверенный взгляд через плечо, пока Якоб ведет меня к дверце, которую я считала входом в чулан. За ней обнаруживается скрытая лестница черного хода, уходящая на два этажа вверх. Мы закрываем за собой дверь как раз в тот момент, когда Брок берет со стола поднос.

Лильян ждет нас у запертой библиотеки.

– Нас едва не поймали, – говорит Якоб.

– Извини, – шепчет Лильян. – Лара перетряхивает постели, а все остальные заняты в столовой или на кухне.

Мои мысли все еще наполовину заняты происходящим в помянутой столовой, но я заставляю себя сосредоточиться на текущей задаче. Лильян вставляет в замок ключ, украденный у Нины, заметив:

– Если Нина поймает нас, то заставит стоять на морозе, пока мы не превратимся в ледяные статуи.

– Или перемелет нас на приманку для крыс, – добавляет Якоб.

– Или утыкает иголками и превратит в подушечки для булавок, – шепчу я, заслужив одобрительную улыбку Лильян.

Мы проскальзываем в темное помещение. Библиотека оказывается темной комнатой в форме шара, где пахнет старой бумагой и кожей, стены обшиты панелями, вдоль которых тянутся полки, а верхний уровень обнесен перилами. На потолке между пересекающимися балками вырезаны изображения молота и кирки Вестергардов. Якоб задергивает тяжелые шторы и зажигает свечу. Лильян запирает дверь изнутри. Мои пальцы зудят от желания открыть одну из старых толстых книг и услышать, как кожаный корешок захрустит, точно ломкий лед.

Якоб смотрит на часы.

– У нас примерно двадцать минут до того, как ужин закончится и они пройдут в кабинет, чтобы Филипп мог выкурить сигару и выпить бренди.

Он двигает лестницу вдоль полок, на которых стоят книги с зелеными корешками: цвета мха, папоротника и изумруда. Они тянутся вверх по стенам, словно вьющиеся растения.

– Я попросил Лильян сделать копии чертежей, просто на всякий случай. После того, как Хелена поручила мне просмотреть их, – говорит Якоб, начиная взбираться по лестнице. По окнам снаружи стучит мокрый снег.

– Не знала, что ты разбираешься в устройстве шахт, – замечаю я. – Это… часть твоих здешних обязанностей?

– Обязанность Якоба – разбираться во всем, – хихикает Лильян.

– Чертежи спрятаны в книге по древней ботанике, но с тех пор книги на полках переставляли, – поясняет Якоб. – Так что мне понадобится пара минут на поиски.

– Пара минут? – переспрашиваю я. По моим подсчетам, здесь не меньше десяти тысяч книг, и это самое малое.

Но он ведет ладонями по корешкам, прищурив глаза и сосредоточенно переводя взгляд с одной книги на другую, брови его подергиваются.

Я изумленно рассматриваю, как он за минуту просматривает целый ряд книг, просто прикасаясь на мгновение к каждому корешку.

– Ты читаешь их… просто трогая? – осторожно спрашиваю я, и Лильян складывает руки на груди.

– Якоб единственный, чьей магии я когда-либо завидовала.

– Это как беглый просмотр, – отсутствующим тоном поправляет он. – Я не прочитываю все, просто ищу то, что нужно.

– Однако многое усваивает из этого, – говорит Лильян.

Я смотрю на Якоба со смесью восхищения и ужаса.

– Неужели никто из вас не боится Фирна? – спрашиваю я. Как могут эти люди пользоваться магией, не опасаясь смерти, которая всегда таится рядом? Неужели этот страх не отравляет их мысли, как отравляет мои? Рука Якоба почти незаметно вздрагивает.

– Я мог бы потратить много часов, просматривая каждую книгу, или могу использовать магию, – отвечает он, переходя к следующему ряду. – Да, всегда есть угроза Фирна, но, возможно, то время, которое магия у меня отберет, я все равно провел бы за чтением этих самых книг, но без нее. Понимаешь?

– Наверное, я никогда не рассматривала это так, – говорю я, поворачиваясь к Лильян. – А ты?

– Я не собираюсь слишком много раздумывать об этом. Может быть, со мной этого никогда не случится, – она пожимает плечами, и мое сердце сжимается, когда я вспоминаю холодное тело Ингрид, лежащее на полу. – И… ну, даже если такое случится, Якоб намерен найти для меня лекарство.

– Лильян, не будь дурой, – отвечает Якоб сверху. Лицо его раскраснелось, точно от жара. – На создание лекарства может понадобиться целая жизнь – да и то при условии, что оно вообще существует.

«Лекарство…» – ошеломленно думаю я, прислоняясь к полке. Способ пользоваться магией, не опасаясь Фирна? Мысль о подобном никогда не приходила мне в голову. Подобное лекарство могло бы изменить все. Мой мир… мою жизнь. Я могла бы создавать красоту вокруг себя, исправлять вещи одним прикосновением пальца, как сделала с навесом у булочной Матиеса. Я могла бы делать то, что люблю. Быть может, даже вместе с кем-то, кого люблю.

Даже с тем, кто владеет собственной магией.

Я заливаюсь краской и пытаюсь забыть о том, о чем только что подумала.

– Ты действительно думаешь, что когда-нибудь появится такое лекарство? – спрашиваю я с неожиданной робостью. Якоб пожимает плечами:

– Я хотел бы учиться у доктора Хольма в Копенгагене, чтобы попытаться создать это лекарство. И собираюсь попроситься к нему в подмастерья, – говорит он, и шрам на его подбородке натягивается, как нитка. – Он исследует Фирн, чтобы мы могли лучше понимать, что это такое. В опубликованном им трактате сказано, что ледяной осадок, скапливающихся в наших жилах, – это естественный остаток магии, а не какое-то проклятье драугов, – он криво усмехается. – У Вестергардов есть множество связей в обществе. Я надеюсь, что моя служба у них позволит мне получить место ассистента у доктора Хольма.

– Связи с Вестергардами могут отворить многие двери, – соглашается Лильян и продолжает шепотом: – Они используют нас ради магии. Насколько я полагаю, мы можем использовать их в ответ.

Но что-то еще беспокоит меня, словно легкое обморожение, оставшееся после прошлой ночи на замерзшем пруду.

– Как ты узнал, Якоб? – медленно спрашиваю я. – То, что мне уже известно об обвале и о погибших шахтерах?

– Это известно всем в Дании, не так ли? – говорит он, но при этом не смотрит на меня.

– Нет, – возражаю я. – Дело не только в этом. Ты был уверен, что я знаю. – И шепчу: – Ты можешь читать книги одним только прикосновением. Может быть, ты умеешь читать и мысли?

Он смеется, а потом откашливается.

– Нет, но я могу прочитать твое… э-э… – он в нерешительности умолкает и снова кашляет. – Твое… ну…

– Твое белье, – приходит ему на помощь Лильян. – Ты что-то написала на нем?

У меня перед глазами проносятся воспоминания о моем отце и Ингрид, и я ощущаю эти воспоминания, вплетенные в узелки на моей нижней юбке.

– Извини, – тихо говорит Якоб. – Честное слово, это вышло случайно.

Я заливаюсь румянцем и скрещиваю руки на груди, точно защищаясь от чего-то и чувствуя себя более обнаженной, чем если бы предстала перед ним вообще без одежды. Теперь я понимаю то странное выражение, которое возникло на его лице, когда вчера вечером он поймал меня за талию на пруду, чтобы я не упала. Понимаю, почему после этого он так неожиданно передумал. Хелена не хотела знать, что случилось в шахте. Но после единственного прикосновения Якоб, вероятно, понял, что мне нужно это знать.

– Кажется, у нас осталось не больше пяти минут, – напоминает нам Лильян. – Расскажи ей о некрологах, – эти слова срываются с ее губ, словно пар в морозную ночь.

– Обвал погубил примерно половину шахтеров, работавших в тот день, ведь так? – говорит Якоб. Навалившись на лесенку, он передвигает ее к следующему разделу. – Однако им так и не наняли замену. Я видел записи в журналах. За прошедшее с того времени десятилетие работники в шахтах практически не сменялись. Там так и работает все та же горстка людей, оставшихся в живых.

– И был еще один шахтер, который не работал в тот день, – добавляет Лильян.

– И, как оказалось, он тоже умер в ту же самую неделю, – Якоб сглатывает, пока его пальцы скользят по корешкам книг, словно по клавишам фортепьяно. – Полагаю, это может быть просто совпадением.

Но по моей спине пробегает характерный холодок. Я испытываю подлинный, глубинный страх, намек на что-то, таящееся под самой поверхностью. Нужно лишь приподнять верхний слой, дабы увидеть, что же это такое.

– Три минуты, – говорит Лильян, выглядывая в окно сквозь щель между шторами.

– Нашел, – выдыхает Якоб, хватая книгу. – «Плиний Старший и Теофраст – о древней науке ботаники», – он соскальзывает с лесенки, кладет книгу на стол и раскрывает ее.

Между страницами спрятан лист бумаги с нарисованной на нем картой.

– Вот чертежи, которые Хелена поручила мне изучить. Я просмотрел все книги в этой библиотеке, касающиеся устройства шахт: о крепях, опорах и вентиляции. И вот что обнаружил: сказано было, что кровля обвалилась вот здесь, – он указывает на карту. – Но это невозможно. Физически. Вот из-за этой крепи камни упали бы в другую сторону. Чтобы вышло так, как вышло, это должно было быть сделано намеренно. Посредством какого-нибудь взрыва.

Меня подташнивает. Я делаю глубокий вдох и крепче обхватываю себя руками, глядя в стену.

Якоб тихо произносит у меня за спиной:

– Я подумал, что ты заслуживаешь того, чтобы узнать правду. Если бы это был мой отец, мне бы тоже хотелось знать.

Лильян подходит ко мне и осторожно касается моего плеча.

– С тобой все в порядке? – спрашивает она.

Мой отец, по всей видимости, был убит. И судя по тому, что он сделал с банковскими счетами, судя по письму, оставленному им Ингрид, я предполагаю: он знал, что это грядет.

Снизу доносится приглушенный раскат смеха – несомненно, это смех Филиппа.

Моя рука сжимается в кулак.

– Я хочу знать, что случилось в тот день в шахте, – в моем голосе слышится стальной лязг. – Ты можешь сохранить эти чертежи еще на некоторое время?

Якоб кивает и прячет бумаги обратно в книгу.

К тому времени, как мы запираем библиотеку и возвращаем на место похищенный у Нины ключ, я принимаю еще одно решение.

Филипп Вестергард повезет Еву в Копенгаген только через мой труп.

Глава двенадцатая

Когда на следующее утро Хелена зовет меня в свою комнату и требует пошить еще два – более строгих – платья для нее и Евы, я сразу же понимаю, зачем они ей нужны. Поездка на балет вместе с Филиппом. Хелена требует, чтобы платья были готовы. На грани моего восприятия маячит что-то, похожее на предупреждение. То, что случилось в тот день в шахте, вполне могло умереть вместе с Алексом. В конце концов, копями Вестергардов управлял тогда именно он. Но до тех пор, пока я не узнаю, что же на самом деле случилось с моим отцом – и, самое главное, почему, – я намерена не сводить взгляда с Филиппа Вестергарда.

И это означает, что мне нужно тоже получить приглашение на балетное представление. А если этого не удастся, то… возможно, помешать Хелене и Еве попасть туда.

В день спектакля я вхожу в комнату Хелены сразу после полудня, поднимаю перед собой на вытянутых руках готовое платье, и оно расправляется, бусины стучат по деревянному полу, словно град. Я вижу довольное выражение лица Хелены, но, когда она подходит, чтобы забрать у меня платье, я деликатно придерживаю его.

– Госпожа Вестергард, вы упоминали, что когда-нибудь, возможно, захотите, чтобы я пошила для Евы балетное платье, верно? – спрашиваю я.

Она кивает.

– Я никогда прежде не бывала на балете. И, если увижу, как ткань движется на настоящих балеринах, возможно, в будущем это пригодится. – Откашливаюсь и стараюсь говорить ровным, рассудительным тоном: – Я могла бы купить билет на свое жалованье.

Билет в нижний партер, где находятся стоячие места для слуг, рабочих и клерков.

Хелена моргает, и я впервые с удивлением вижу теплоту в ее взгляде, устремленном на меня. Как будто она вспоминает, что такое быть сиротой, – впервые за долгое время.

– Да, это хорошая идея, – вслух размышляет она. Потом берет у меня платье и осматривает швы. – Возьми с собой Лильян, – указывает она. – Я заплачу за билеты. Можете считать это обучением. У меня есть работа для вас обеих.

Я прячу торжествующую улыбку и несколько минут спустя, вернувшись в кухню, ухитряюсь плюхнуть в свою миску полный половник ароматного говяжьего жаркого с винной подливой прежде, чем Дорит забирает кастрюлю.

– Лильян, – говорю я, черпая жаркое ложкой, – ты когда-нибудь ездила на балет?

– Конечно, – фыркает она, – в летучей карете, сделанной из лакрицы, когда король Франции приезжал с визитом.

– Так вот, я раздобыла нам два билета, – продолжаю я, отрывая кусок хлеба и макая его в подливу. – Мы едем сегодня вечером.

Рот у нее приоткрывается сам собой.

– Погодите, какая-то портниха, которая работает тут без году неделю, уже едет на балет? – вслух вопрошает Лара, оттирая тарелки и бросая в мою сторону злобный взгляд. – А я что, рубленая редиска?

– Это дела госпожи Вестергард, – обрывает ее жалобы Нина. – Если тебе так хочется томиться по этому поводу, Дорит может засунуть тебя в кастрюлю.

Вот так, всего три часа спустя, мы с Лильян у себя в комнате переодеваемся к неожиданному выезду в свет вместе с Вестергардами. Лильян мурлычет себе под нос, натягивая платье цвета меда, согретого солнцем, а потом набрасывает на плечи ярко-красный плащ. Я тоже надеваю платье. Когда-то оно было зеленым, но теперь выцвело и напоминает скорее ряску в стоячем пруду. Лильян помогает мне застегнуть пуговицы на спине. Я уже спускаюсь по лестнице, когда замечаю, что платье начинает меняться прямо у меня на глазах. По нему распространяется глубокий, как у драгоценного камня, синевато-зеленый цвет, как будто Лильян плеснула мне на юбку краской.

– Хм, так намного лучше, – одобрительно говорит она, когда мы доходим до нижней площадки, и оборачивается, чтобы оценить свою работу. Потом кружится перед слугами, сидящими вокруг стола и взирающими на нас с разной степенью восторга и зависти.

– Если я не вернусь, – бросает Лильян через плечо, – значит, сбежала с красавцем-танцовщиком, а все свои вещи завещала Якобу!

– Барышня Даль! – возмущенно рычит Нина. Я ловлю на себе взгляд Якоба как раз в тот момент, когда сине-зеленый оттенок почти достигает подола моего платья. Якоб встает из-за стола и провожает нас до двери.

– Не позволь ей действительно сбежать с танцовщиком, – говорит он, прислоняясь к дверному косяку.

– Не позволю. Обещаю.

Я смотрю на него краем глаза, когда завязываю ленты своего капора под подбородком.

– Выглядишь мило, – негромко замечает он. Жаркая дрожь пробегает по моему телу, после чего Якоб поворачивается и уходит.

Возле дома ждет Ева, одетая в новый плащ с золотой вышивкой по рукавам, и из-под него выглядывает расшитый серебряным бисером подол ее парадного платья. Она выглядит невероятно элегантной и внезапно более взрослой, как будто надела фамилию Вестергардов, точно волшебный наряд, и сделалась в нем кем-то другим.

– Я люблю это платье, Марит, – говорит она, подбирая подол плаща, чтобы серебристая вышивка была лучше видна, – и тебя за то, что его сшила!

А потом она перешагивает заметенную снегом дорожку и обнимает меня.

«А ты вообще помнишь свою маму? – когда-то шептали мы друг другу в темноте, когда остальные сироты засыпали. – Помнишь, как пахло у вас дома?»

Я бросаю поверх ее плеча взгляд на Хелену, на ее починенный плащ, чернильными складками ниспадающий поверх платья, которое я создала магией. Щеки Хелены нарумянены, губы глубокого алого цвета, и от нее, словно от цветка, исходит запах нарциссов и гелиотропов. По ее напряженной позе я понимаю, что она слышала слова Евы, обращенные ко мне, одной из ее служанок, в то время как сама Хелена и ее приемная дочь, скорее всего, еще не говорили друг другу подобных слов.

– А я тебя, – шепчу я, коротко, но искренне обнимая Еву в ответ, и резко отстраняюсь. Наверное, слишком резко. На миг лицо Евы становится хмурым, но потом это выражение исчезает, и она запрыгивает в карету.

По пути мы все молчим, предвкушая грядущее развлечение и глядя на небо, уже окрашенное в сумеречные тона. Ева непрестанно улыбается и чуть-чуть дрожит.

– Тебе холодно? – спрашивает Хелена и наклоняется, чтобы придвинуть жаровню ближе к ее ногам.

– Нет. Просто волнуюсь, – отвечает Ева. Она вдыхает воздух так, будто это сладкий сироп.

– Я наняла тебе наставника, чтобы он учил тебя, – продолжает Хелена. – Но учить тебя танцевать буду сама. – Она выпрямляется. – Едва я увидела, как ты танцуешь в тот день в «Мельнице», сразу разглядела в тебе чистый талант. То, чему нельзя научить, оно просто есть. Это редкая драгоценность, Ева, и эта драгоценность у тебя есть, так же, как и у меня. Ты когда-нибудь танцевала на пуантах?

– Нет, – отвечает Ева.

– Я научу тебя этому, как только ты освоишь правильную технику танца. И… – Хелена подается вперед, – если захочешь, еще многому помимо этого.

– Что ты имеешь в виду? – спрашивает Ева. Впереди уже блестят огнями городские окраины, и газовые фонари свисают со столбов, точно светящиеся плоды с веток деревьев. Дальний звон церковных колоколов слышен даже сквозь перестук лошадиных копыт, а брусчатка блестит от растаявшего снега.

– Танец на пуантах сейчас – это просто приседать и выпрямляться, вверх-вниз, вверх-вниз, – объясняет Хелена, сгибая и выпрямляя запястья. – Но я знаю, что эта техника танца расширяется, в ней появляются новые па. В Италии, в России. Прыжки и повороты, пируэты, фуэте… Датский балет больше заинтересован в показе мужских танцев, но ведь мы можем сделать куда больше. Мне нравится расширять границы привычного.

– Мне бы тоже этого хотелось, – медленно произносит Ева. – Но… я, конечно же, никогда не буду танцевать на сцене, – на лице ее появляется странное выражение и тут же исчезает. – Я совсем не похожа на этих балерин.

Внутри у меня все сжимается. Мы едем к Королевской Новой площади, и улицы Копенгагена становятся все шире по мере приближения к центру. А я вспоминаю, как мясник в Карлслунде разговаривал с кем-то прямо через голову Евы, когда она обратилась к нему: он притворялся, будто ее вообще здесь нет. Большинство кандидатов в приемные родители даже не смотрели на нее лишний раз, зато некоторые глазели слишком долго. А два года назад, одним холодным утром, какой-то мужчина подковылял к Еве на улице и, обдавая ее нечистым дыханием, потребовал от нее предъявить какие-то «бумаги об освобождении». И сейчас, слыша, как она произносит такие слова, точно они непреложный факт, я гадаю, сколько было таких моментов, о которых она мне не рассказывала. Моментов, которые я не видела. И она несла этот груз в одиночку.

– Ты из Вест-Индии, да? – спрашивает Хелена.

Ева водит пальцем по вышивке на своем плаще.

– Моя мать была оттуда. Я даже не знаю, с какого именно из островов. Она была служанкой в доме одной семьи, их фамилия Анкерсы, – ее голос падает до шепота, как будто она сознается в чем-то на исповеди: – Я никогда не знала, кто был мой отец.

– А я могу в лучшем случае сказать, что моим отцом был некий безымянный и безликий датчанин, – отвечает Хелена, поправляя свои перчатки. – А моя мать была с Санта-Круса.

Ева потрясенно глядит на нее огромными и темными, словно озера, глазами. По тому, как Лильян изо всех сил старается сделать вид, будто не прислушивается к разговору, я понимаю: она тоже этого не знала. Теперь я смотрю на Хелену более пристально. Смуглая кожа, темные глаза. Эту часть истории я никогда не слышала.

– Я не знала, – говорит Ева. Никогда не видела на ее лице подобного выражения. Но теперь до меня доходит, что Несс, должно быть, знала. И теперь лучше понимаю, почему она в тот день пригласила Хелену приехать и посмотреть Евин танец.

– Да. Что ж, немногие это знают. Я припудривала кожу и вела свою игру, – лицо Хелены остается бесстрастным, когда она достает из своей сумки балетную туфельку, сшитую из нежно-розового атласа, носок у нее квадратный и жесткий, словно шкатулочка, и укреплен полотняной нашивкой. – Я вела эту игру достаточно долго и поднялась достаточно высоко, чтобы теперь, возможно, суметь изменить многое. Ты когда-нибудь слышала о девушке по имени Мария Тальони?

Ева кивает:

– Конечно. Она первой в мире среди балерин начала танцевать на пуантах.

– Да, и было это менее пятидесяти лет назад. Понимаешь, балет выглядит неизменным, но на самом деле он постоянно развивается. В семнадцатом веке женщинам едва-едва позволили танцевать на сцене. Столетие назад у балетных туфель были каблуки. Балерины танцевали в тяжелых платьях с многослойными юбками, в которых было почти невозможно выполнять прыжки. Но потом отец Марии Тальони создал стиль костюма, невиданный прежде: легкий, воздушный и романтичный, – она бросает взгляд на меня, и я наконец понимаю, почему в тот день в Карлслунде она предложила мне работу. Что именно она увидела, когда смотрела на нас с Евой вместе. – Это платье не доходило Марии до лодыжек, у него не было даже рукавов. Но отец обучал Марию, разрабатывал хореографию и костюмы, подчеркивавшие ее сильные стороны. И они вместе решили рискнуть.

Хелена протягивает Еве туфельку, и та принимает ее, не поднимая взгляда. В глубокой задумчивости она обводит пальцем атласные изгибы.

– У него было умение предвидеть, а у нее был талант, и вместе они совершили переворот в балете, – продолжает Хелена. – Я тоже хочу это сделать – развивать балет, менять его внешний вид. И внешний вид балерин тоже, – она слегка улыбается Еве. – К тому времени, как Марии Тальони предложили контракт в России, она стала настолько популярной, что ее пуанты были проданы за двести рублей, а затем их сварили в соусе и подали балеринам-ученицам на обед.

Ева молчит, а потом тихо спрашивает:

– А если я не хочу, чтобы кто-то ел мою обувь?

Мне очень хочется взять ее сейчас за руку, но вместо меня это делает Хелена.

– И это правильно, – мягко говорит она. – Послушай меня, Ева. Тебе даже не обязательно танцевать, если ты этого не желаешь. Я просто хочу, чтобы у тебя был выбор.

Ева наконец-то поднимает взгляд и замечает:

– Что ж, могу поспорить, что если кто-то и может сделать мои туфли вкусными, то это Дорит.

Хелена смеется по-настоящему, и от этого возникает ощущение, будто их с Евой связывает что-то незримое и в то же время вполне осязаемое. И это происходит прямо у меня на глазах, вызывая у меня укол грусти и ревности, как будто я вышла из повозки, а они вместе поехали дальше, куда-то, куда я всегда мечтала попасть, но никогда там не бывала.

А потом наша карета останавливается перед колоннами Королевского Датского театра, и двери распахиваются. Воздух пахнет морской солью и сладким дымом кедрового дерева, огни театра ярко сияют, и, как только Хелена ступает на мостовую, ее сразу же окружает толпа.

* * *

Хелена увлекает Еву ко входу в театр, а та через каждые несколько шагов украдкой оглядывается на меня, дабы убедиться, что я не отстала. Мы окружены массой людей, одетых в изящные наряды, и меня ошеломляют запахи надушенного бархата, сигарного дыма и помады для волос, множество голосов… На этот раз я отмечаю, что многие задерживают взгляд на Еве и тихонько перешептываются, пока Хелена ведет ее через толпу. Едва мы входим в фойе, нас мгновенно окутывает мягкое тепло.

– Этот театр слишком мал для Копенгагена, – хмыкает кто-то, – и уже есть планы на постройку нового.

Однако я никогда не бывала в таком огромном здании, подобном собору из мрамора и золота, и все это увешано бархатными драпировками. Когда мы с Лильян пробиваемся к «черному» партеру вместе с другими слугами и прочими людьми низших сословий, нам везет, и мы находим места на одной из немногих скамей.

Ева и Хелена устраиваются выше нас, в раззолоченной ложе. Чем выше я поднимаю взгляд по ярусам, тем изысканнее становятся ткани, из которых пошита одежда зрителей, тем крупнее камни в драгоценностях, которые они носят. Все зрители разом встают на ноги, когда распорядитель объявляет о прибытии правящего семейства:

– Его королевское величество король Кристиан IX и королева Луиза!

Мое сердце подпрыгивает куда-то в горло, когда входят король и королева Дании, сопровождаемые гвардией. Лильян, стоящая рядом со мной, вытягивает шею, чтобы лучше видеть. Свет падает на кулон с гербом, висящий на шее у Евы. Она стоит рядом с Филиппом Вестергардом, в десяти шагах от короля и королевы Дании.

Пропасть между нами становится все шире.

«Я боюсь, что в моих волосах поселятся летучие мыши», – прошептала она мне однажды ночью в «Мельнице», когда проснулась с криком после приснившегося ей кошмара.

«А я боюсь утонуть», – ответила я ей, сплетая наши пальцы. Мы никогда не говорили о страхах, которые разделяли, но которые не называли вслух:

«Я боюсь, что меня никто не выберет».

«Я боюсь умереть в одиночестве».

Лицо Хелены напоминает неподвижную маску, когда Филипп склоняется к ней поверх головы Евы и что-то шепчет на ухо. И мне отнюдь не становится спокойнее, когда двери со стуком закрываются и свет начинает мерцать и гаснуть. Театр окутывает темнота, плотная, словно бархат. Я больше не вижу Еву, и сердце мое на миг замирает. Неожиданно со стороны оркестра раскатываются волны музыки, оглушающие меня звоном меди. Занавес поднимается, и под простую, зловещую мелодию скрипки на сцене появляется балерина. Направленный свет выхватывает каждый сверкающий камень на ее канареечно-желтом корсаже, укрепленном китовым усом и поддерживающим пышную многослойную юбку. Зрители низших сословий вокруг нас не сводят взглядов со сцены, полностью захваченные танцами, но я рассматриваю платье балерины. Для меня тело танцовщицы – словно дыхание, оживляющее наряд, как только она надевает его.

Мы с Лильян молча созерцаем выступление, пока сам воздух не приходит в движение. Крошечные кусочки бумаги падают со стропил, создавая настоящую метель. Бумажный снег сугробами заваливает сцену, и сквозь эту пургу в идеальной гармонии движется строй танцовщиц в туфельках из серебристого атласа. Зрители ахают от восторга и аплодируют. Просто крошечные кусочки бумаги, обычные люди в одежде из обычной ткани, но, когда я смотрю на это, моя кожа покрывается мурашками, а волосы на затылке шевелятся. Я дрожу от восхищения перед чистой, неземной красотой, которая разворачивается прямо у меня на глазах.

– Ты это чувствуешь? – шепчет Лильян, и я понимаю, что острый холодок удовольствия ощущается точно так же, как в те первые моменты, когда я взываю к своей магии. Лильян обводит взглядом зрителей, их завороженные лица обращены к сцене, точно цветы к солнцу.

– Даже люди, не владеющие магией, могут чувствовать это. Когда что-то настолько жутко-прекрасно, – шепчет она мне на ухо, – когда кто-то берет идеальную ноту или танцует так невероятно, или играет музыку, от которой у тебя дрожь по всему телу…

– Да, – бормочу я в ответ. – При этом ты чувствуешь магию всей кожей.

Я поворачиваюсь и смотрю на Еву, ее темные глаза отражают свет. Но в следующий раз, когда поднимаю взгляд на ложу, то замечаю, что Филипп смотрит на меня. Я привлекла его внимание тем, что слишком часто оглядывалась на них, поэтому отворачиваюсь так быстро, как только могу, и пригибаюсь, стараясь стать незаметной. В течение всего остального вечера я не осмеливаюсь обратить взор в ту сторону. Но во время того, последнего взгляда, брошенного мною вверх, я видела выражение лиц Хелены и Евы. Обе они смотрели на сцену с жаждой. Хелена – потому что видела свое прошлое. Ева – потому что видела будущее.

* * *

После того как занавес опускается, аплодисменты взмывают к самым потолочным балкам, словно птицы, бьющие крыльями, а в открытые двери проникает холодный воздух.

– Идем, – говорит Лильян, и я осмеливаюсь бросить еще один взгляд в сторону верхних лож. Филипп больше не смотрит на меня. Он беседует с человеком, сидящим рядом с ним и сжимающим в длинных худых пальцах шляпу-цилиндр. У него впалые щеки, высокий лоб и длинный нос, а волосы кольцами завиваются вокруг ушей.

В голове у меня эхом отдается предупреждение Якоба: «Будь осторожна». Я сглатываю и следую за Лильян, неожиданно радуясь тому, что она здесь, вместе со мной.

– Кто этот человек, который разговаривает с Филиппом Вестергардом? – спрашиваю я, когда мы пробиваемся навстречу людскому потоку, стремящемуся вниз по лестнице. Кругом раздаются восторженные голоса и смех.

– Это Ганс Кристиан Андерсен, – отвечает Лильян. – Писатель-сказочник.

Я словно опять слышу голос отца, читающий нам «Новые сказки». «Папа, – думаю я со сжимающимся сердцем, – вот человек, чьи слова ты доносил до нас, и теперь тебя нет, а он здесь, рядом».

Гвардейцы в высоких медвежьих шапках и синих мундирах приглядываются к нам с Лильян, когда мы подходим ближе к ложе, где находится королевское семейство. Сердце мое замирает, когда я окидываю взглядом всех этих людей. Филипп и Хелена Вестергарды. Ганс Кристиан Андерсен. Правящее семейство Дании. Хелена восстала из пепла сиротства, забрала Еву из «Мельницы» и поместила ее сюда, рядом с королевой. Хелена – словно невероятная игла, ведущая Еву – и меня тоже – сквозь ткань сословий, которую та ни за что не смогла бы пронизать сама. Хелена сшивает нас, таких разных, воедино.

– Мы подождем здесь, – шепчет Лильян, утаскивая меня в темный уголок.

– В Париже есть более выдающиеся танцовщицы, чем у нас, больше декораций и невероятных эффектов, подчеркивающих танец, но подобное богатство истинно поэтической балетной композиции, которое дарит нам Бурнонвиль, есть только в Копенгагене, – рассуждает вслух господин Андерсен, указывая на сидящего рядом мужчину. Видимо, это Август Бурнонвиль, балетмейстер и хореограф. У него весьма выдающийся нос, а темные волосы зачесаны на косой пробор.

– Это задача искусства: обострять разум, возвышать мысли и освежать чувства, – говорит господин Бурнонвиль.

Оба машинально поворачиваются к королеве Луизе, когда та произносит:

– Вы должны снова прийти и почитать детям ваши «Истории», господин Андерсен.

На голове у нее сверкающая диадема, атласное платье переливается всеми оттенками перламутра, а в декольте покачиваются нити сияющего жемчуга. Но, несмотря на роскошь своего облачения, королевская чета не поехала в Санкт-Петербург на свадьбу своей дочери. Сегодня утром я подслушала, как Нина пересказывала Дорит сплетню о том, что у них на это просто нет денег.

– Я прошу вас дать нам возможность преподнести вам скромный дар как знак нашего уважения и служения вашей семье, – говорит Филипп, кивая стражу, который держит в руках прямоугольный бархатный футляр. На этом человеке не синий королевский мундир, а черная форма с молотом и киркой Вестергардов, вышитыми золотой нитью. – Для принцессы Дагмары, – поясняет Филипп королеве Луизе. – С наилучшими пожеланиями долгого и счастливого брака.

Королева заглядывает в футляр, и я улавливаю блеск красных камней. Она поднимает брови, и диадема, словно капли росы, сияет у нее в волосах, когда она замечает:

– Как щедро с вашей стороны! Мы весьма признательны Вестергардам.

Шум в театре смолкает, сменяясь тихим гулом, осторожными смешками, которые скрываются под ладонями, обтянутыми перчатками; все смотрят на ложу, которая словно превратилась в новую сцену.

– Мы рады служить вам, – отзывается Филипп, кланяясь. – Заверяю, что мы готовы помочь Дании всем, чем только сможем.

На указательном пальце Филиппа тоже сверкает крупный красный камень. Хелена, стоящая рядом с ним, склоняется в грациозном реверансе. Ее прическу удерживает золотая диадема, скромная и изящная.

До меня еще отчетливее, чем прежде, доходит то, насколько невозможно это должно быть для меня, служанки-сироты без какого-либо статуса в обществе, раскрыть заговор, в который вовлечено одно из самых могущественных семейств Дании.

– Как невероятно прекрасно, – замечает господин Андерсен, – что подобная красота могла вырасти глубоко во тьме под землей.

«И как уродливо то, что мой отец, которого я так любила, погиб там, в темноте, глубоко под землей», – думаю я.

«Я кое-что нашел», – отдаются в моей памяти слова Якоба. И это «кое-что» заставило его усомниться, действительно ли все было несчастным случаем.

«Думаю, в этих шахтах было что-то, что они пытались скрыть», – сказал он.

Я представляю себе письмо, написанное моим отцом и найденное на его трупе, и содрогаюсь. Каким-то образом он понял, что это письмо он никогда не сможет отправить сам.

«Будь Гердой», – написал он.

И сейчас, когда я вижу перед собой Ганса Кристиана Андерсена во плоти, стоящего рядом с Филиппом Вестергардом, мне в голову приходит нечто, о чем я раньше даже не думала. Все эти годы меня грызло, что отец не упомянул обо мне в том последнем письме. Но, может быть, то, что это письмо было адресовано одной только Ингрид, не было упущением.

Это было намеком.

Потому что она могла прочесть его иначе, чем прочла я.

«Я закрыл счета», – написал он.

Но что, если он этого не делал? Ингрид смогла бы понять, если бы какая-то часть его письма оказалась ложью. Что, если он пытался нам что-то сказать?

«Будь Гердой».

Что, если Якоб прав, и смерть шахтеров не была случайной? Что, если эти шахтеры – и мой отец в их числе – наткнулись на то, что кто-то хотел оставить погребенным глубоко под землей?

Что, если счета, открытые моим отцом, все еще существуют? Господин Андерсен замечает, что я смотрю на него из тени, и чуть заметно кивает, и мне хочется подбежать к нему и обнять. За те истории, которые он подарил мне и которые я разделяла со своим отцом. И за то, что сегодня вечером, просто придя в театр на балет, он дал мне ключ к загадке десятилетней давности, о существовании которой я даже не подозревала.

Глава тринадцатая

Необходимо посетить тот банк в Копенгагене.

Очень трудно убедить Нину дать мне выходной, поскольку меня наняли буквально на днях, и я уже отпрашивалась на целый вечер, чтобы сходить на балет. Поэтому я расходую магию считаными каплями и делаю все, что могу, вручную, тщательно выискивая шанс. Проходит шесть дней, прежде чем мне предоставляется возможность.

Есть нечто возвышенное в том, что дает мне ее Брок.

В одно холодное утро я, все еще пытаясь проснуться, пью кофе и строю планы, одновременно приводя в порядок скатерти, испорченные брызгами расплавленного воска, когда вдруг слышу, как Нина выкрикивает мое имя.

– Марит! Марит! Где ты? – зовет она, и в ее голосе сквозят слабые истерические нотки. Я спешу к ней, и сердце мое уходит в пятки: если я чем-то провинилось, мне придется ждать еще по меньшей мере неделю или даже больше, прежде чем смогу узнать, обнаружится ли в том банке что-то важное.

Я нахожу Нину в кухне, стискивающей в пальцах свой передник.

– Портьеры в гостиной сплошь изорваны, – стонет она. – Они превратились в лоскутья, как будто в них запутался какой-то мелкий зверек и изо всех сил старался вырваться.

– Мелкий зверек? – медленно переспрашиваю я.

– Карликовая землеройка? – с невозмутимым лицом предполагает Якоб.

– Бешеная ондатра? – спрашивает Лильян.

– Марит, иди и почини их немедленно! Пока госпожа Вестергард ничего не заметила, – приказывает Нина и повышает голос, обращаясь ко всем остальным, кто присутствует в кухне: – И следующий, кого я застану с едой за пределами столовой, будет отмывать кастрюли от жира сверхурочно! – Она хватает меня за локоть и тащит по коридору, бормоча: – Я везде поставлю ловушки на крыс.

За ее плечом Брок с милой улыбкой машет мне ножницами, и я прищуриваюсь. «Ага! Значит, это не крысы испортили портьеры». А одна конкретная крыса.

Эта работа требует тщательного распределения магии, и я, занимаясь починкой портьер, прикидываю, как бы поизобретательнее отомстить Броку. По утрам Ева делает упражнения и танцует в бальной зале, которую Хелена превратила в импровизированную студию, а после обеда встречается с преподавателем, который дает ей уроки математики, грамматики, риторики и истории Дании. Хелена сама занимается с Евой историей Датской Вест-Индии и рассказывает о том, как в 1848 году случилось восстание под предводительством некого Готлиба по прозвищу «Генерал Будда», и в итоге все рабы на острове Санта-Крус были объявлены свободными. В некоторые вечера Ева посылает за Якобом, и он рассказывает ей о звездах и планетах, о медицине и горном деле.

Я улыбаюсь, думая о секретном послании, которое нашла вчера в потайном кармашке одного из платьев Евы.

−− / − −••• •−•− / •−•• ••−− −••• •−•• ••−−

«Я тебя люблю».

В ответ я той же азбукой Морзе отправила ей указания. Если она последует им, то найдет сиреневые гроздья глицинии, которые приведут ее к оранжерее за флигелем прислуги.

Нина возвышается надо мной и, поджав губы, изучает мою работу, пока я кладу последние стежки. Я приняла драпировку, похожую на грязную обвислую швабру, и превратила ее обратно в роскошную узорчатую парчу.

– Ты сделала это, – неохотно признает Нина. На ее лицо начинают возвращаться краски, и передо мной открывается возможность. Как будто кто-то аккуратно раскатал ковровую дорожку у меня под ногами.

– Да, – отвечаю я, идя следом за ней в кухню. – Так вот, насчет выходного дня…

Она оборачивается и, недовольно щурясь, вскидывает брови.

– Полдня. И вам с Лильян придется выполнить в городе поручения, которые я вам дам.

– Я отвезу их, – быстро вызывается Якоб.

– Возьми фаэтон, – приказывает Нина и отворачивается, сердито фыркнув.

* * *

Утром Лильян, как это бывает едва ли не каждый день, не может найти свои чулки.

– Иди, я спущусь через минуту, – обещает она, стоя на коленях перед своим сундуком и роясь в нем.

Брок на кухне перебирает семена и саженцы растений, которые Хелена выписала с Санта-Круса: мята, кокос, гуайява, даже ананас.

– Как я должен выращивать все это, если их прежде даже в глаза не видел? – бормочет он, разглядывая листья.

– Да уж лучше заставь их расти, – говорит Дорит. – Госпожа Вестергард велела мне для рождественского ужина приготовить блюда, в рецепты которых входят все эти чужеземные травки-фрукты.

– Спасибо, Брок, за то, что помог мне вчера, – с милой искренностью бросаю я, наполняя серебряную фляжку горячим шоколадом. Наслаждаясь недоуменным выражением его лица, я накидываю свой плащ, помахиваю рукой в знак прощания и вслед за Якобом выхожу из дома.

Он помогает мне сесть в открытый фаэтон, взяв меня за руку, но тщательно стараясь не касаться моей одежды, а потом взбирается на козлы.

Его дыхание паром клубится в воздухе, и он беспокойно застегивает и расстегивает пуговицы на своих перчатках. Я раскатываю поверх своих коленей две толстые шкуры.

– Сегодня я намерен передать письмо со своей просьбой доктору Хольму, – говорит Якоб и достает из кармана белый конверт. – Переписал его пять раз, – с легким смешком сознается он, откашливается и прячет письмо обратно в карман. И я с новой остротой осознаю, насколько он красив.

– Ты действительно считаешь, что когда-нибудь появится лекарство от Фирна?

– Если кто-то и может найти его, то это доктор Хольм, – отвечает Якоб и поворачивается ко мне с горящими глазами. – Когда доктор Хольм опубликовал свое первое исследование, оно многое изменило. Оно помогло людям относиться к магии с меньшим страхом и подозрением, благодаря чему нас стали охотнее принимать на службу в такие дома, как этот. Это был первый раз, когда кто-то дал научный ответ на вопрос о том, что же с нами действительно происходит.

– Кто-нибудь еще пытался найти лекарство? – спрашиваю я, открывая серебряную фляжку, и пар поднимается в воздух, словно джинн, вырвавшийся из кувшина.

Якоб пожимает плечами, задумчиво перебирая вожжи:

– Фирн – это не что-то заразное, подобно холере, что угрожает всему населению, так что с его лечением никто не торопится. Он затрагивает только тех, кто владеет магией и кто в основном из нижних сословий, потому что богатым не нужно пользоваться магией настолько часто, чтобы это стало по-настоящему опасно. Поэтому никто не уделяет большого внимания поискам лекарства. Быть может, некоторые даже считают, что мы заслуживаем Фирна, потому что решаем применять магию.

Я наливаю горячий шоколад в жестяной стаканчик, тщательно следя за тем, чтобы моя рука не дрогнула. Меня все еще страшит такое вот открытое обсуждение магии.

– Но для некоторых магия означает возможность быть нанятыми на службу, получить крышу над головой и еду каждый день, – продолжает Якоб. Его рука касается моей, когда я подаю ему исходящий паром стаканчик, и от этого прикосновения у меня в животе возникает легкий трепет. – Выбор не всегда бывает настолько очевидным.

– Чулки найдены, – победно объявляет Лильян, запрыгивая в фаэтон.

– Отлично, – отзывается Якоб. – Я ужасно рад, что мы снова заговорили о нижнем белье.

Лильян смеется и разворачивает пакет с эблескиверами – пышными круглыми оладьями с ломтиками яблока и моченой брусникой. Я подаю ей стаканчик с горячим шоколадом.

– В особых случаях Хелена сыплет в свое какао щепотку золотой пыли, – говорит Лильян. Я делаю глоток густого горячего напитка, чтобы скрыть внезапный приступ тревоги, когда Якоб трогает лошадей с места. Мы в пути. Всю последнюю неделю я только и думала, что об этой поездке, снова и снова вертя в голове слова Якоба, сказанные на льду пруда и в библиотеке.

Зачем убивать половину своих работников, а затем утверждать, будто это был несчастный случай?

Никто не станет так делать.

Если только не нужно скрыть что-то, что, по твоему мнению, никогда не должно выйти на свет.

– Как будем коротать время в дороге? – спрашивает Лильян. – Конечно, рассказывать жуткие истории!

– Лильян любит жуткие истории, – угрюмо бросает Якоб через плечо.

– Во время сражения в Кильском заливе Кристиан IV был ранен шрапнелью в лицо, – рассказывает мне Лильян, когда фаэтон въезжает под темную сень леса. – Из-за этого он остался без одного глаза, – она содрогается почти радостно. – Когда врач удалил то, что осталось от глаза, Кристиан IV велел выковырять шрапнель и отлить из нее сережки, а потом подарил их своей любовнице.

– Нет! – отмахиваюсь я от нее своей салфеткой. – Это не может быть правдой.

– Но это правда, – настаивает она и машет на меня рукой в ответ, осыпав мои волосы крошками от оладий. В воздухе витает густой запах сосновой смолы и шоколада.

Хотя мой желудок все туже и туже стягивается в узел, на моем лице улыбка. Я никогда не делала такого прежде: не пила какао во время поездки в Копенгаген, не смеялась вместе с друзьями. Это кажется мне большей роскошью, чем сто вечеров в Королевском театре на балетных спектаклях.

– А королевский трон сделан из рогов единорога, – продолжает Лильян. Якоб откашливается.

– На самом деле, это бивни нарвала.

– Ты такой невыносимый всезнайка, – с жаром заявляет она и сильно дергает его за ухо. – Может быть, доктору Хольму это и впрямь понравится.

– Не беги впереди повозки. Он меня еще не принял, – напряженным голосом возражает Якоб.

Он крепче сжимает вожжи, и я чувствую укол, который стараюсь игнорировать. Я никогда не хотела влюбиться в того, кого может забрать Фирн. Хотя, если Якоб когда-нибудь действительно научится лечить его… я позволяю себе слабый проблеск надежды, но потом решительно заставляю этот проблеск погаснуть. Надежда на будущее пугает меня, это словно попытка шить ниткой, которая может в любой момент лопнуть. Моя жизнь в «Мельнице» и в мастерской Торсена была куда более тусклой. И потому куда более безопасной. Ныне в моей жизни есть Хелена и Ева, Филипп и королевское семейство, Якоб и Лильян – и все эти люди питают большие надежды на то, что смогут изменить будущее.

Я допиваю какао вместе с горьким осадком, остававшимся на дне, и думаю о том, что только я все еще смотрю в прошлое.

Когда мы прибываем в город, Якоб оставляет лошадей у коновязи, и мы расходимся в разные стороны: он салютует нам и направляется к почтовой конторе, а мы с Лильян спешим вдоль улицы, окаймленной рядами фонарных столбов, к швейной лавке. Но сначала я сворачиваю к Национальному банку. Если бы я бывала здесь сто раз прежде, воспоминания, вероятно, слились бы воедино и потерялись, проскользнули бы между пальцами, словно сотня песчинок. Но, поскольку я была здесь только однажды, в тот самый день, память об этом остается отчетливой и яркой, точно единственная монетка, оброненная в воду и сияющая на дне. Я буквально вижу Ингрид, кружащуюся вокруг вон того фонарного столба. И себя, обронившую на мостовую булочку с кунжутом.

– Может, заскочим, скажем Айви «привет»? – спрашивает Лильян, когда мы проходим мимо стекольной мастерской. Витрины там большие и прозрачные, словно завеса из чистой воды, струящейся с верхнего края рамы, не считая идущей поверху полосы с ало-золотым национальным гербом. Три синих льва, девять красных сердец, и все это увенчано короной Кристиана V.

– Я… – начинаю я, но слова замирают у меня на губах.

За стеклом я вижу знакомую фигуру. Волосы медового цвета, великолепные очертания породистого носа. Я хватаю Лильян за руку и заставляю спрятаться как раз в тот момент, когда он поворачивается в профиль.

– Это Филипп Вестергард? – спрашиваю я, чувствуя, как неистово колотится сердце. Именно сегодня, не в какой-нибудь другой день. Я выпрямляюсь и бросаю еще один взгляд сквозь витрину.

Похоже, он не заметил нас. Я вижу, как он поворачивается в другую сторону и улыбается Айви. Она отвечает ему милой улыбкой.

«Что он здесь делает?»

– А зачем нам прятаться? – шипит Лильян. – Мы же просто идем в швейную лавку!

– Нет, – возражаю я, и, удостоверившись, что ни Филипп, ни Айви не смотрят в нашу сторону, торопливо иду к Национальному банку на углу. – Сначала мне нужно зайти сюда, – поясняю я Лильян, еще раз окидывая себя взглядом и убеждаясь, что моя форма дома Вестергардов не видна из-под плаща.

– Зачем? – Лильян смотрит на меня. – Я тоже пойду, а потом мы вместе сходим за тканью. Мне понадобится твоя помощь.

– Хорошо, – говорю я. Она следует за мной по пятам, когда я открываю тяжелые двери и подхожу к стойке. Помещение тускло освещено, и я откашливаюсь, привлекая внимание человека, который рассматривает какие-то бумаги сквозь монокль.

– Да? – спрашивает он, поднимая на меня взгляд.

– Я хочу получить доступ к своему счету, – я снимаю перчатки и пытаюсь придать своему тону уверенность. – Мое имя Герда Ольсен, счет был открыт Клаусом Ольсеном в тысяча восемьсот пятьдесят шестом году.

Он просматривает какие-то папки, а потом скрывается в дальней комнате. Я чувствую, как Лильян сверлит меня взглядом.

– Герда? – спрашивает она. Я прикладываю палец к губам.

Вернувшись, клерк спрашивает:

– И что бы вы хотели сегодня сделать со своим счетом, барышня Ольсен?

Мне кажется, что меня сейчас стошнит. Я дрожу от ужаса и возбуждения. Мой отец был здесь. Он что-то оставил для меня.

– Я хотела бы закрыть его, если вы будете так любезны, – отвечаю я.

– Хорошо.

Дрожащей рукой я заполняю бумаги. Клерк протягивает мне конверт, в котором лежит небольшое количество банкнот – это общая сумма, которую мой отец отложил для меня и Ингрид, к тому же за те десять лет, что деньги лежали нетронутые, накопились кое-какие проценты. Сумма, конечно, скромная, но все равно таких денег я никогда еще не держала в руках. Может быть, они позволят мне не пропасть, если вдруг в спешке придется покинуть дом Вестергардов. «Спасибо, папа», – думаю я, смаргивая внезапно набежавшие слезы. Впервые за долгое время я чувствую, что кто-то позаботился обо мне, а я почти забыла, каково это.

Потом клерк говорит:

– Для вас есть кое-что еще, – он просматривает лист, лежащий в папке. – Необычная ситуация. Нам на хранение было вверено дополнительное имущество. Владелец счета должен был сам прийти за ним, но, похоже, так и не сделал этого.

Он протягивает мне маленький пакет, умещающийся на его ладони. Взяв его, я чувствую, что нечто, лежащее внутри, весит совсем немного, примерно как куриное яйцо.

Я выхожу из банка и миную стекольную мастерскую – Филипп, похоже, ушел, – нахожу узкий тенистый переулок, подальше от посторонних взглядов, и останавливаюсь там под редким снегопадом. Лильян заглядывает мне через плечо.

Внутри пакета обнаруживается маленький, сложенный в два раза мешочек, поспешно сшитый из муслина.

Но стежки – не совсем стежки. Для неопытного глаза это выглядело бы просто очень неаккуратной работой. Но когда я смотрю на них, то вижу нечто иное. Послание.

«Если ты найдешь это, – говорят стежки и узелки, – значит, вы обе очень умны, а я или мертв, или сижу в тюрьме».

Это как дорожка из хлебных крошек, которую могли найти только мы. Потому что Ингрид поняла бы, какая часть отцовского письма лжет. А я умею читать азбуку Морзе.

Переворачиваю мешочек вверх дном, и на ладонь мне выпадает маленький красный камень.

* * *

Я сжимаю камень в кулаке и прослеживаю остальные точки и тире, вышитые моим отцом.

Они тянутся вдоль шва, и мне приходится щуриться, чтобы прочитать их. Особенно потому, что слезы жгут мне глаза и грозят пролиться наружу. Обнаружить новые, непрочитанные слова того, кто уже десять лет лежит в земле – это все равно что найти самое драгоценное сокровище в мире.

«Эти копи губят жизни датчан. Не знаю, как далеко все зайдет. Найди способ передать это послание королю Фредерику. Даже если тебе придется использовать магию. Будь очень осторожной и по возможности безымянной. Скажи ему, чтобы нашел эти камни в шахте и не останавливался. Пока не увидит их своими глазами. Иначе еще больше людей умрет.

Я разжимаю пальцы, и самоцвет мрачно блестит в свете дня.

−−− / −••• −−− •−•• −••− −−−− • / •−•• ••−− −•• • •−−− / ••− −− •−• • −

«Еще больше людей умрет».

Слеза падает на муслиновый мешочек. Он имел в виду самого себя? Шахтеров, которые погибли под обвалом? Я сминаю ткань в пальцах. Или он имел в виду кого-то еще?

– Что такое? – выдыхает Лильян.

Я поднимаю камень, чтобы она могла получше разглядеть его. Он красный, словно гранат, и небольшой, размером с мелкую монету, однако от этой ужасной истины кажется невероятно тяжелым.

Мой отец что-то подозревал – достаточно, чтобы съездить в Копенгаген, закрыть наши счета и открыть отдельный, тайный счет, который только мы можем найти. Он, наверное, сам собирался вернуться и забрать этот камень, а потом каким-то образом связаться с королем Дании. Но, должно быть, написал то письмо, адресованное Ингрид, в шахте, когда понял, что ему не выбраться. Путеводная нить, которую мне только сейчас удалось нащупать.

Якоб прав. Гибель моего отца не была несчастным случаем.

«Еще больше людей умрет».

Он знал что-то, и это что-то погубило его.

Я смыкаю пальцы вокруг камня. Что мне делать теперь, когда все эти люди мертвы? Мой отец хотел, чтобы мы связались с королем Фредериком, но это было десять лет назад. Теперь короля Фредерика тоже нет.

И… что, если какая-нибудь часть этого письма на самом деле лжет? Мой отец ожидал, что мы с Ингрид вместе найдем его сообщение. Быть может, его слова вообще следует понимать наоборот и их значение намеренно искажено? А вдруг мне нужно сделать нечто совершенно противоположное тому, что сказано в этой записке? Я сжимаю руки в кулаки, напоминающие раковины моллюсков. Ингрид сразу бы все поняла.

– Идем, – говорю я Лильян, пряча камень в карман. – Иначе мы опоздаем вернуться к Якобу.

Мы возвращаемся по извилистым улицам к швейной лавке, и по пути я в раздумьях останавливаюсь перед сверкающей витриной ювелира. Может быть, значение этого камня утрачено и давно мертво, погребено вместе с моим отцом, королем Фредериком и Алексом Вестергардом, но он может оказаться достаточно ценным, чтобы мы с Евой сбежали отсюда и начали новую жизнь где-нибудь в другом месте.

Я хочу знать, что это за камень и сколько он может стоить, поэтому достаю его из кармана, но Лильян резко дергает меня назад, и лицо ее в кои-то веки выражает убийственную серьезность.

– Не здесь, – тихо говорит она. – Все эти ювелирные лавки слишком тесно связаны с Вестергардами. Нельзя, чтобы кто-то узнал о том, что у тебя есть этот камень.

Я отшатываюсь от витрины, чувствуя смятение, испуг и невероятное одиночество. Лильян делает шаг ко мне и берет меня под руку. На этот раз ее прикосновение не заставляет мою одежду заиграть новыми красками. Это просто прикосновение, несущее утешение и возрождающее в моей душе искру надежды.

– Мы поможем тебе, Марит, – шепчет Лильян. Мы вместе стоим на тихой улице под падающим с неба снегом, наше дыхание слабо пахнет шоколадом, и она позволяет мне негромко плакать у нее на плече.

Глава четырнадцатая

– Я… не знаю, что это такое.

Якоб поднимает глаза от окуляра микроскопа, и взгляд его темных глаз за стеклами очков выражает глубокую задумчивость. Мы сидим на чердаке дома, в чулане, затерянном на самом верху флигеля для прислуги и набитом сундуками со старыми картинами и фарфором. Здесь Якоб хранит целые стопки своих книг и здесь же работает за скрипучим столом, стоящим под чердачным окошком. Он придвигает свечу ближе и снова всматривается в мой камень через микроскоп «желудь», маленький бронзовый инструмент с круглым верхом, достаточно компактный, чтобы его можно было носить в кармане.

– Я не могу распознать его, – говорит Якоб, щурясь. – У него есть все признаки настоящего самоцвета: крошечные неровности, царапинки и ямки с внешней стороны, а если присмотреться получше, можно увидеть крошечные вкрапления внутри. Но я не знаю, что это за камень.

Я тяжело вздыхаю и откладываю свое шитье, над которым работала в углу, без единой капли магии. Якоб жестом приглашает меня подойти, и когда я склоняюсь над микроскопом, то чувствую, как концы моих волос задевают его руку. Красная поверхность камня при увеличении неожиданно превращается в витражное стекло, лучащееся множеством цветов: вкрапления глубокого синего, ярко-розового, золотого… Среди них попадаются участки черноты, подчеркнутые глубоким мерцающим серебром, словно кусочки ночного неба.

– В мире не так уж много видов драгоценных камней красного цвета, – говорю я. – Если исключить те, которыми этот камень быть не может, мы хотя бы сузим круг поисков, а потом определим, что он все же такое.

Еще раз смотрю на камень, на этот раз без микроскопа, и чувствую странный укол внутри при воспоминании о красном блеске, который я уловила, когда королева Луиза заглянула в бархатный футляр, преподнесенный Филиппом в театре.

– Есть одна сложность, – подхватывает Якоб. – Мы можем поискать описания всех красных камней в библиотеке, но моя магия может считывать только слова, а не картинки. Это сильно затянет наши поиски, и понадобится много времени, чтобы просмотреть их все.

«Время», – думаю я, и горло мое сжимается. То, чего у меня нет. Я чувствую свой страх перед Фирном в напряжении мышц, в пустоте, возникающей в желудке. Каждый день, проведенный мною здесь, означает использование все большего количества магии.

Каждый вечер я снова и снова пытаюсь отогнать воспоминание о холодном теле Ингрид и не могу уснуть, пока в сотый раз не осматриваю свои запястья.

– Если мы займемся этим втроем, будет быстрее, – тепло говорит Якоб, заметив выражение моего лица, на что я лишь киваю.

В этот вечер я прячу деньги, оставленные мне отцом, в своем соломенном матрасе. Потом зажигаю спичку, подношу к фитилю свечи и рассматриваю самоцвет на просвет, держа его двумя пальцами.

Касаюсь неровных стежков, вышитых моим отцом на мешочке.

«Еще больше людей умрет».

Я закрываю глаза, внезапно увидев свои воспоминания по-другому – сквозь красную призму этого самоцвета.

Потому что в ночь своей смерти моя сестра о чем-то тревожилась.

* * *

Мне казалось, я понимаю эту тревогу. Ей было о чем тревожиться, в конце концов. О том, что мы можем лишиться своего дома, о том, на что купить еду. Темные круги под ее глазами становились все глубже с каждой ночью, когда она расхаживала по коридору вместо того, чтобы спать. Казалось, сильнее всего ее тревожит то, что кто-нибудь придет и заберет нас или, возможно, разлучит меня и ее. Когда раздался стук в дверь, Ингрид со стуком уронила деревянную ложку на плиту, и я знала, о чем она думает, когда велела мне спрятаться.

Я замерла над миской овсянки, глядя на сестру во все глаза.

– Прячься, – повторила она. – Прячься немедленно, Марит, и не выходи, пока я не скажу.

Я бросилась в соседнюю комнату и открыла ларь под окном, в котором когда-то играла с куклами; внутри царил затхлый запах. Слыша, как Ингрид моет мою миску, а потом, сделав глубокий вдох, открывает дверь, я осознала, что так и сжимаю в руке свою ложку.

Мне хотелось бы, чтобы мы просто сбежали. Хотелось просто остаться с сестрой, обнять ее и сказать, как сильно я ее люблю.

Не знаю, сколько человек пришли в наш дом в тот вечер. По меньшей мере, трое. Я слышала стук их тяжелых сапог по полу и их низкие голоса. Слышала, как они расспрашивали Ингрид об отцовской работе в копях, о его сбережениях и счетах, о том, где он мог хранить то, что считал ценным. Оставил ли он нам что-то, что можно продать, чтобы мы могли позаботиться о себе в случае его смерти. Эти люди говорили встревоженно и нетерпеливо и, когда Ингрид ответила им, что ничего не знает, повели себя так, будто она сделала что-то неправильное. Они переходили из комнаты в комнату, словно что-то искали.

Ларь, в котором я пряталась, был маленьким, душным и тесным, и что-то сдавливало мое горло и грудь. Вскоре я поняла, что это страх. Чем дольше эти люди оставались в нашем доме, чем ближе раздавались их шаги, тем сильнее он становился. Сердцебиение грохотало в в ушах, разнося по телу жар, и, чтобы избавиться от этого давящего ощущения, я принялась облизывать ложку, сосредоточившись на слабом вкусе еды.

– У тебя есть сестра, – сказал один из этих людей, когда они вошли в комнату, где я пряталась. Я скорчилась в ларе, и горячие беззвучные слезы покатились по моим прижатым к груди рукам.

– Ее здесь нет, – быстро произнесла Ингрид.

– Где она? Мы хотели бы поговорить с ней. Просто задать несколько вопросов. – Я не видела его лица, но по голосу не было похоже, чтобы этот человек улыбался. – Послушай, девочка, мы не желаем вам обеим ничего плохого.

Сквозь щель в крышке ларя я видела, как опущенные по бокам руки Ингрид сжались в кулаки, становясь похожими на раковины моллюсков, а костяшки ее пальцев сделались белыми, точно мел. По этому жесту я всегда понимала, что она использует свою магию.

Голос ее слегка дрогнул, когда она тихо произнесла:

– Ей всего шесть лет.

И неожиданно сам воздух в комнате словно бы изменился. Я вынула ложку изо рта, осторожно положив ее рядом с собой, и рискнула чуть-чуть приоткрыть крышку ларя, чтобы видеть лицо Ингрид. Я всегда считала свою сестру самой красивой девушкой на свете. Мне нравилось, как она крепко зажмуривается, когда смеется. Нравился маленький зазор между ее передними зубами, нравилось, как она щелкает пальцами, услышав смешную шутку. Но в тот вечер, в ту краткую секунду, она выглядела невыносимо печальной. Потом она сделала долгий глубокий вдох и закрыла глаза, а когда снова открыла их, взгляд ее был уже совершенно иным: яростным и решительным.

Целеустремленным.

– Здесь ничего нет, – сказала она со странным спокойствием в голосе. Тон у нее был беспечный и почти убаюкивающий. – Мы ничего не знаем. Вы обыскали наш дом, но ничего не нашли, поэтому сейчас уйдете, довольные, и никогда больше не захотите возвращаться.

Магия Ингрид всегда служила для того, чтобы отличать ложь от правды. Но в тот вечер сестра зачерпнула из невероятно глубокого колодца: использовала магию, о существовании которой я даже не знала.

Она велела этим людям поверить в ту ложь, которую она произнесла.

Мужчины повернулись, собираясь уходить, и я приоткрыла крышку достаточно, чтобы заметить у одного из них шрам на щеке в форме рыболовного крючка. Направляясь к двери, этот человек выглядел каким-то ошеломленным. Мои руки и ноги свело судорогой, будто после слишком долгого пребывания в воде, но я вылезла из ларя только тогда, когда услышала, как за незваными гостями закрылась дверь и щелкнул засов.

Когда я, наконец, выбралась из укрытия, Ингрид стояла, глядя на свои запястья. Затем она перевела взгляд на меня, и мое сердце замерло. Даже тогда я понимала, что это мгновение будет вечно преследовать меня.

Что-то было ужасно не так.

– Марит, – сказала она, и ее глаза были темны от страха. – Мне кажется… – в отчаянии прошептала она, – мне кажется, я зашла слишком далеко.

Посмотрев на ее руки, я увидела, как синева сплетается, подобно кружеву, под тонкой кожей ее запястий.

– Ингрид! – зарыдала я, зная, что уже слишком поздно, и чувствуя, как мое сердце превращается в клубок колючей лозы.

Я велела своим ногам сдвинуться с места, пока в ушах у меня звучала та ужасная песенка про магию и лед. В душе вспыхнула глупая надежда, что, если зажечь огонь, если согреть Ингрид, может быть, этого будет достаточно, и я неловкими пальцами нащупала спички. Помню, как метнулась в нашу комнату и отыскала любимый шарф Ингрид цвета фиалок, закутала ее в него, укрыла всеми одеялами, какие смогла отыскать, и легла рядом, умоляя ее остаться со мной.

Я помню то ощущение, тот миг слишком глубокой тишины, когда я поняла, что она уже не слышит меня.

И сейчас, лежа в постели, я крепко обхватываю себя руками. Мне всегда думалось, что те люди пришли, чтобы отобрать наш дом: продать его за долги, а нас отправить в сиротский приют. Что именно поэтому Ингрид отправила их прочь, поэтому была так напугана.

Но теперь у меня в голове порхают новые догадки. Я не позволяю им угнездиться и стараюсь не рассматривать их, потому что они несут с собой почти невыносимую горечь. Но чувствую, как их крылья трепещут поблизости.

Теперь мне ясно, что те люди, должно быть, пришли из копей.

Может быть, то, что сделал мой отец, убило Ингрид. Он без дозволения забрал этот камень, и люди Вестергардов пришли за ним. Может быть, они заподозрили, что отец украл этот камень, и были готовы на все, чтобы вернуть его.

Мои пальцы скользят по вышитым строчкам. Может быть, его действия действительно привели к гибели многих людей.

Ингрид убедила незваных гостей оставить нас в покое. Заставила их уйти прочь.

А потом умерла.

* * *

Когда я рассматриваю камень на свету, по моему сердцу пробегают крошечные, едва заметные трещины. Что в этом самоцвете может быть такого важного? Настолько важного, что вызвало такое множество смертей? Что бы я ни решила, ничто не изменит того факта, что мой отец и моя сестра мертвы. Но этот камень – то, что я собираюсь сделать с ним, – может подвергнуть меня опасности. Он может принести беду Вестергардам и, как следствие, всем, кто работает на них. В мерцающем свете свечи я оглядываюсь на Лильян, прислушиваюсь к ее ровному дыханию. Больше всего этот камень может навредить Еве, а разве это не противоречит всему, ради чего я вообще приехала в этот дом?

Я думаю о своем отце и о том, как отчаянно он пытался донести до нас свое послание. О том, каково ему было умирать там, в шахте. Случилось ли это быстро или его смерть была долгой и мучительной? Было ли у него время подумать обо мне? Сглатываю комок в горле и мыслями вновь обращаюсь к Ингрид. Как она сжимала пальцы в кулаки, когда те люди обшаривали наш дом, и на что пошла, чтобы защитить мою жизнь.

Я приподнимаю подол своей нижней юбки. Камень сверкает, согревшись в моей ладони.

Кто мог убить этих шахтеров и зачем? Кому это было выгодно?

Моя острая игла сверкает серебром в свете свечи.

Алекс? − −• • −•− •••

Филипп? − •• •−•• •• •−−• •−−•

Кто-то из прочих шахтеров?

Якоб сказал, что за десять лет работники в шахтах почти не сменялись. Люди, которые пришли в наш дом в тот вечер, когда умерла Ингрид, все еще могут работать там, прямо сейчас. Мои зубы клацают от дрожи, неожиданно пробежавшей по телу. Но почему лишь некоторые из шахтеров были убиты, а других пощадили?

За минувшие десять лет почти все остальные игроки выбыли из игры: король Фредерик, Алекс Вестергард, мой отец и другие погибшие шахтеры – все они мертвы. Если есть хоть один шанс узнать, что же действительно случилось в тот день, я должна найти людей, которые соединяют прошлое с настоящим. Хелена вышла замуж за Алекса только через два года после тех событий. Единственный свидетель, оставшийся в живых, – Филипп.

Лестница скрипит под ногами Нины. Я смотрю на точки и тире, тянущиеся по подолу моей нижней юбки, словно потеки дождя.

Было ли кому-то выгодно случившееся в тот день? Было ли кому-то нужно что-то скрыть посредством этого «несчастного случая»?

Вычислить узор.

Соединить все нити.

«Я портниха», – думаю я, резко задувая свечу.

Хорошо, что именно этим мне и придется заниматься.

Глава пятнадцатая

Утром, три дня спустя, после завтрака, состоящего из кофе и тостов с малиновым вареньем, приходит письмо.

Лильян разыскивает нас с Якобом, держа в руке конверт, запечатанный красным воском, темным, точно запекшаяся кровь.

– Это тебе! – восклицает она, протягивая письмо Якобу. – Так скоро! Доктору Хольму, должно быть, очень нужен подмастерье.

– Или совершенно не нужен, – возражает Якоб, нерешительно принимая у нее письмо.

– Я даже добилась того, чтобы Нина или Брок не совали свой нос в наши дела пару минут, – хвастается Лильян.

– Каким образом? – спрашиваю я.

Она шевелит бровями.

– Я оставила Нине след из надкушенных конфет, ведущий прямо к его комнате, – она поднимает указательный палец и склоняет голову набок, прислушиваясь.

– БРОК! – визжит Нина секунду спустя.

– Самое время, – удовлетворенно говорит Лильян. – Ну, что там сказано? – она смотрит на Якоба и хлопает в ладоши: – Ой, ты уже его прочитал, правда?

Якоб крепче стискивает письмо и заливается краской.

– Здесь сказано, что он рассматривает возможность принять меня, – отвечает он, и его руки слегка подрагивают, когда Лильян забирает у него конверт и вскрывает восковую печать. – Но сначала он хочет поговорить со мной лично, – на губах Якоба появляется улыбка. – Чтобы увидеть, есть ли у меня какие-нибудь многообещающие идеи.

– А они у тебя, конечно же, есть, – говорит Лильян, читая письмо.

– Так как же мне представить их ему? – бормочет Якоб себе под нос.

– Если спеть песню и станцевать, наверное, будет лучше всего? – поддразнивает Лильян, выгибая бровь.

– А может быть, рассказать жуткую историю? – подхватываю я и забираю у нее письмо, чтобы тоже прочитать его. – Лильян любит жуткие истории.

– Когда-то я слышал о женщине, которая заразила собственного сына оспой, – произносит Якоб зловещим полушепотом. – Она втерла растолченные корочки от язв в царапины на его коже. – И с мрачным смехом добавляет: – Намеренно.

– Это ужасно! – отшатнувшись, восклицаю я, а Лильян одновременно с этим хлопает в ладоши.

– О да, как интересно! Хочу еще! – радостно щебечет она.

– Зачем кому-то так поступать? – спрашиваю я и вспоминаю, как отец держал в своих больших, мозолистых руках крошечные чайные чашки для моих кукол.

– На самом деле, это был очень правильный поступок, – быстро говорит Якоб. – Это была вариоляция, первый вариант прививок. Люди заражали себя умерщвленной разновидностью оспы через крошечные царапины на теле, и это давало им неуязвимость против настоящей болезни. Вариоляция заставляла их тела атаковать оспу вместо того, чтобы она атаковала их тела. – Он смотрит на меня и мягко добавляет: – Это действительно спасло жизнь ее сыну и, в конечном итоге, множеству других людей.

Якоб пересказывает нам другие теории: о растениях, припарках, обеззараживающих растворах, о переливании крови и горячих серных источниках. Мы снова похищаем у Нины ключ и поднимаемся по черной лестнице в библиотеку, где Якоб рассказывает нам, как Фирн получил свое название: в честь снега, который скапливается на вершинах гор и лишь чуть-чуть подтаивает, прежде чем замерзнуть снова, с веками спрессовываясь во все более плотный лед. Доктору Хольму это напомнило то, что происходит в нашей крови от применения магии.

Взяв книги о драгоценных камнях, мы прячем их под своей униформой и по одной относим на чердак в каморку Якоба, чтобы пролистать их, когда покончим с нашими дневными обязанностями.

Красных самоцветов так невероятно много! Мои пальцы листают страницы: рубин и сердолик, гранат и шпинель, биксбит и киноварь… О них есть статьи в энциклопедиях, но Якоб также отыскивает в библиотеке другие книги, которые могут нам помочь: легенды и древние мифы, лекарские записи – все, что могло бы объяснить, почему красный камень стоил того, чтобы ради сохранения тайны понадобилось убивать людей. Лильян отрывается от рассказа о том, как викинги ценили янтарь, и пролистывает тетради, стопкой лежащие рядом со столом Якоба.

– Якоб, одна из твоих идей – пускать кровь посредством пиявок? Ради всего святого, не надо лечить этим способом! Ты не мог бы изобрести для нас что-нибудь более приятное и ароматное?

– О да, Лильян, когда я буду спасать тебе жизнь, то постараюсь сделать лекарство сладким, – саркастически отзывается Якоб. Он приглаживает ладонью волосы и поправляет очки.

– Послушай, я помогу тебе свести эти жуткие тетради в красивый, как у настоящих ученых, том, где будут все твои идеи, а Марит переплетет его, – предлагает Лильян, и я киваю. – Ты сможешь принести его на собеседование с доктором.

– И еще я могу помочь тебе с твоим костюмом, – добавляю я, и Якоб бросает на меня обиженный взгляд. – А что? – спрашиваю я. – Рукава тебе коротки, а ткань на воротнике потерлась.

Он закатывает глаза и сухо произносит:

– Спасибо.

– Поблагодаришь нас тем, что научишься лечить Фирн, – говорит Лильян, и я согласно киваю. – И еще, Якоб… – продолжает она, хлопая ресницами, – когда настанет время… помни, что мой любимый вкус – лакрица.

* * *

Позже в тот день я отвожу в сторону плети глицинии и иду через прохладу затененного коридора, оттенки в котором меняются от светло-сиреневого до ежевично-лилового. Дойдя до дверей оранжереи, я слышу шорох и останавливаюсь. Шарканье обуви, звук чьего-то падения, приглушенное ругательство.

Тихонько открыв дверь, я вижу, как Ева, пытаясь выполнить новое па, в одиночку делает упражнения возле ряда апельсиновых деревьев, растущих в кадках. Я двигаюсь так тихо, что остаюсь незамеченной. Она снова падает, потом еще и на этот раз, поднимаясь, видит меня.

– Ты пришла сюда за сливами? – торжественным тоном спрашиваю я, и ее лицо расплывается в улыбке.

– Здесь тепло. И мне нравится, как тут пахнет. Совсем не шерстью и не нафталином, – говорит она, делая быстрый оборот на носке, вызывая у меня смех. – Хочешь посмотреть, над чем я работаю?

Она почти застенчиво хихикает, показывая мне, чему ее учит Хелена. Я уже вижу разницу. Какая-то новая грациозность заметна в том, как Ева складывает руки и распрямляет спину, мышцы ее наливаются новой силой, когда она медленно вытягивает ногу. Ева осторожно двигается среди стеклянных шаров и среди запаха фруктового сада, в то время как свет пробивается сквозь листву, создавая ощущение, что мы находимся под водой.

Я прислоняюсь к той части стены, которая не покрыта мхом. «Что будет с нами, – думаю с горечью, – если мой отец действительно пытался низвергнуть Вестергардов?» Если он и вправду был убит – и если Вестергарды на самом деле причастны к этому, – то мне нужно забрать Еву и бежать так далеко, как только мы сумеем.

«Но что, если она выберет иное? – спрашиваю себя. – Что, если она выберет свою нынешнюю жизнь?»

Что будет с нами – со мной, – если она узнает, что эти люди убили моего отца, но все равно решит остаться с ними?

Ева на миг приподнимается на самые кончики пальцев, потом опускается и широко улыбается мне. Я хлопаю в ладоши.

– Ты уже очень хорошо научилась, – с искренней радостью говорю ей. – Даже за такое короткое время. – Делаю шаг к ней и прижимаю ее к своему форменному переднику. – И мне кажется, ты подросла.

– Я совершенно уверена, что перестала расти в тот день, когда мне исполнилось восемь, – смеется она, и этот смех заставляет меня чувствовать вину за камень, спрятанный у меня в кармане. За то, что в очередной раз что-то скрываю от нее. Мне кажется, будто я делаю что-то неправильное.

– Тебе нравится учиться? – спрашиваю я, выпуская ее из объятий. – Узнавать что-то о той части мира, откуда родом твоя мать? Помнишь, ты всегда гадала, как там живут люди?

– Да, – отвечает Ева и легким движением выгибает руки над головой. – Мне нравится. Но отчасти мне странно учить что-то, что касается ее и меня. В «Мельнице» я, конечно, часто думала об этом, но… как ни странно, сейчас это меня немного пугает. Смотри, – она, не переставая размышлять вслух, кружится в танце. – Что, если это изменит мое отношение к себе самой? – Ее тело вращается так медленно, она управляет им так хорошо, что в это трудно поверить. – Или к тому, кем я себя считала?

Мои пальцы касаются кармана, где спрятан камень, и я сглатываю ком в горле.

Мы говорим, что прошлое – наш якорь, наши корни, наше основание, все то, что удерживает нас. «Но, может быть, это не всегда так», – думаю я. Может быть, иногда прошлое – это просто почва, от которой мы можем оттолкнуться и потянуться ввысь.

Ева делает последнюю попытку выполнить сложный разворот, который она разучивала, но, не довершив па, падает на одно колено.

– Осторожнее, – говорю я, поднимая ее на ноги.

– Я осторожна, – возражает она, отряхиваясь.

– Нет, – тихо говорю я. – Просто… будь осторожна. Остерегайся Филиппа Вестергарда. Хорошо?

В ее глазах впервые мелькает что-то странное.

– Почему?

– Просто у меня на его счет нехорошие предчувствия.

Краем глаза я замечаю какое-то движение, и из-за грядки с лавровыми кустами появляется Брок. Интересно, как долго он стоял там, подслушивая? Я поворачиваюсь к нему, чувствуя, как колотится мое сердце. Он стоит прямо и внимательно смотрит на нас, сложив руки за спиной.

– Прошу прощения, барышня Вестергард, эта служанка надоедает вам? – спрашивает Брок.

Ева резко разворачивается.

– Прошу прощения, Марит, этот слуга надоедает тебе? – фыркает она в ответ, сверкая глазами, и дыхание ее учащается от возмущения.

Брок делает полшага назад, пытаясь скрыть потрясенное выражение лица, а я с трудом удерживаюсь от смеха. Мы с Евой всегда стояли друг за друга, против всех остальных. Однажды, когда Сара попыталась устроить потеху из макового зернышка, застрявшего у Евы в зубах, я провела пальцами по нити, которой были пришиты пуговицы на платье Сары, и оно мгновенно расстегнулось, стоило мне выйти из комнаты.

После этого никто больше не смеялся над Евиными зубами.

– Нет, барышня Ева, он не доставляет никаких хлопот, – почтительно отвечаю я. Брок склоняется перед ней, извиняясь за свое поведение, и Ева бросает на его опущенную голову неодобрительный взгляд, делая властный жест. Я и не знала, что она так умеет.

– Если что-то изменится, Марит, сообщи мне, – говорит она, царственно выплывая в дверь, под сень глицинии. Концы лент ползут вслед за ней по земле. Впервые я осознаю, что, возможно, она не настолько нуждается во мне, как я считала.

Как только она уходит, Брок делает шаг к двери, преграждая мне выход.

– Этот фокус с конфетами в моей комнате – твоих рук дело? – спрашивает он.

– Нет, – честно отвечаю я и пытаюсь протиснуться мимо него, но он стоит непоколебимо, точно кирпичная стена.

– Знаешь, Марит, я слежу за тобой, – произносит он медленно, угрожающе скрещивая руки на груди. – Ты везде суешь свой нос. Шастаешь в библиотеку Вестергардов и на чердак к Якобу. Ты что-то замышляешь. И обо всех этих нарушениях, – продолжает он, щелкая пальцами, – вероятно, нужно уведомить Нину.

Он выпрямляется во весь рост.

– Ты не сможешь заставить меня уволиться, – негромко говорю я и делаю шаг к нему. Теперь, когда он узнал о моем давнем знакомстве с Евой, я могу использовать это себе на пользу, а не скрывать. – Когда дело дойдет до разбирательства, у меня будет больше веса в глазах Вестергардов, чем у тебя. Но, – делаю еще шаг и срываю с дерева золотисто-розовый грейпфрут, – если хочешь рискнуть, давай. Просто знай, что в их семье есть человек, который заступится за меня. И, возможно, госпоже Вестергард будет интересно узнать, кто именно в ответе за то, что ей приходится снова и снова тратить время на поиски своей личной портнихи. И кто испортил ее портьеры.

Он отходит в сторону на достаточное расстояние, чтобы я могла пройти мимо него. Но, когда выхожу в галерею, он следует за мной.

– Знаешь, что еще я обнаружил? – спрашивает он, пытаясь поспеть за мной, и я резко ускоряю шаг. – Ты не спишь допоздна, чтобы успеть сделать свою работу без магии, – на ходу он достает из кармана серебряную монету. Это талисман, который он всегда носит с собой и суеверно крутит в пальцах, когда пользуется магией. – Ты не хочешь ее использовать, верно? Ты ее сберегаешь.

– И что? – спрашиваю я, распахивая кухонную дверь и гадая: может быть, исполнить свое обещание и действительно привязать его к перилам за волосы? – Какое это для тебя имеет значение?

Я даже не слышу приближения Лильян. Брок в последний момент замечает, как она скатывается по перилам, но не успевает помешать ей спрыгнуть и одновременно выхватить монету прямо из его пальцев.

– Отстань! – певуче говорит Лильян.

Он начинает ругаться.

– Лильян, какая же ты заноза в…

Она, дразня, вертит перед ним монету, потом поворачивается и вбегает в кухню, где все остальные уже собрались к ужину

– Лильян! – Брок кидается за ней, но она ухитряется перебросить монету поверх его головы Ларе. Та хихикает и сразу же кидает талисман Оливеру. Брок пытается схватить, но промахивается, а Лильян подпрыгивает и снова хватает монетку.

– Так как же ты теперь будешь отгонять Фирн? – насмехается она.

– Делай, как я, – выкрикивает Сигне, когда Лильян кидает монету ей, потом перебрасывает ее Оливеру и пожимает плечами: – Молись.

– Или используй магию только тогда, когда сидишь у огня, – добавляет Оливер, швыряя талисман Деклану.

– Выплескивай ее всю разом, а потом отдыхай неделю, – советует Деклан. Монета описывает в воздухе дугу, сверкая в свете очага.

– Нет, применяй понемногу каждый день, – возражает Якоб, протягивая руку, чтобы поймать талисман. Он бросает монетку в мерную кружку Дорит.

– Используй правильный рецепт, – говорит Дорит. – Тогда вкус будет такой же, как если бы ты готовил с магией.

– Найди способ срезать путь. Сохраняй и растягивай свою магию, – сонно произносит Рая. Она выуживает монетку из кружки и смотрит на Брока, глаза ее искрятся – для него и только для него. Она возвращает ему талисман. – И магию всех остальных.

Значит, им не все равно. Они носят талисманы и пытаются защищаться бабкиными сказками. Применяют магию, присматривают друг за другом и надеются на лучшее. Я думаю о стеклянных шарах Айви, висящих в оранжерее, и гадаю: быть может, они каким-то образом помогают растениям Брока расти лучше? Может быть, Айви влила в них часть своей магии, чтобы помочь тому, кого она любит, как это делала для меня Ингрид?

– Марит что-то замышляет, – объявляет Брок. Грудь его тяжело вздымается, а глаза мечут огонь, и я старательно пытаюсь стать невидимкой, сидя в углу кухни. – И я ей ничуть не верю. Считаю, она шпионит за нами.

– Что? – восклицаю я.

– Она сует нос в дела Вестергардов. И не призналась нам честно, почему оказалась здесь. Тебе не кажется, что ты должна была рассказать нам о такой важной мелочи? – спрашивает он. – О том, что была знакома с Евой до того, как вы обе появились в этом доме?

– Это правда? – спрашивает Рая. Она подходит к Броку и стоит рядом с ним, сложив руки на груди. – Ты знала ее и раньше?

– Д-да, – выдавливаю я. – Но, ради всего святого, я не шпионю за вами!

Дорит тоже встает рядом с Броком, все еще держа в руках деревянную ложку, которой помешивала что-то в кастрюле на плите. Якоб и Лильян придвигаются ближе ко мне, как будто воздвигая защитную стену. Резким движением Брок сбрасывает свою куртку и начинает деловито разрывать ее с громким треском. Я смотрю на него, приоткрыв рот.

– Хм, – говорит он, корча гримасу. – Кажется, эта куртка нуждается в починке. – Он выжидает мгновение, а потом протягивает ее мне. – Не хочешь одолжить мой талисман? – насмешливо спрашивает он.

Якоб ощетинивается и прежде, чем я успеваю что-либо предпринять, хватает куртку и швыряет ее обратно Броку.

– Сам починишь, – говорит он, стоя передо мной в напряженной защитной позе, и я стараюсь не замечать изгибы мышц под его рубашкой.

– Все в порядке, – тихо произношу я и делаю шаг вперед, глядя на слуг, разделившихся на две группы. – Это правда. Я была знакома с Евой и раньше. Но я не шпионю, лишь пытаюсь присматривать за ней. Мы росли вместе, и она мне как сестра, – протягиваю руку за разорванной курткой Брока и тихо добавляю: – В конце концов, кто скажет, как далеко любой из нас может зайти ради своей сестры?

К чести Брока, он выглядит слегка пристыженным, когда отдает мне куртку.

– Я все же собираюсь зашить ее, начертав на шве ужасно грязное слово, – сообщаю ему.

– Ну нет, сначала займись этим, – возражает Нина, врываясь в кухню. – Теплым вечерним платьем для Евы. Господин Вестергард хочет свозить госпожу Вестергард и Еву в парк Тиволи.

Филипп Вестергард все же намерен поехать куда-то с Евой и Хеленой.

Снова.

«Это просто родственная забота», – говорю себе. А парк Тиволи – публичное место, где всегда толпа народа. Он заботится о вдове своего брата и хочет развлечь на праздниках единственных родных людей, которые у него остались.

И все же я ощущаю растущее беспокойство. Его трудно скрыть, даже чувствуя пристальный взгляд Брока на моем лице.

– Ты что-то замышляешь, – повторяет он, хищно улыбаясь и пряча свой талисман в карман. – И я намерен узнать, что именно.

Взяв нож, я поднимаю его на уровень груди, и Брок отступает назад, после чего я ровно срезаю кожуру с грейпфрута.

– Как-нибудь можно добыть билет в Тиволи? – шепчу я Лильян и Якобу.

– Наверное, нам нужно пойти туда вместе, – весело отвечает Лильян. – Послушай, ты же добыла нам билеты на балет, – продолжает она, слизывая варенье с пальцев. – А теперь предоставь дело мне.

Глава шестнадцатая

Филипп.

25 ноября 1866 года.

Парк развлечений Тиволи

Тиволи сияет огнями.

Я сопровождаю Хелену и Еву через сгущающиеся сумерки к деревянным воротам с билетными будками по бокам, за которыми начинается переплетение каналов и рвов, отходящих от озера и тянущихся через весь парк. Отражения газовых фонарей мерцают в черной, точно чернила, воде. Я вздрагиваю от громких криков, и это мгновенно переносит меня обратно на войну. Но визг, раздавшийся сейчас в вечерней темноте, исходит всего лишь от «русских горок». Слышно, как скрипят сочленения опор; когда тележки устремляются по скату вниз, раздаются новые крики, смешиваясь с восторженным смехом. Трещит, вспыхивая, фейерверк. Я перевожу дыхание и ощущаю глубокое чувство удовлетворения.

Дания, прекрасная Дания.

Глаза Евы, идущей рядом со мной, широко распахнуты и горят изумлением. Но Хелена невыносима. Она напряжена даже сильнее, чем обычно в моем присутствии, как будто ее тело сковано льдом. На ней плащ, расшитый цветами, но никаких украшений. Она никогда их не носит, и это задевает меня, словно личное оскорбление.

Может быть, Алекс и спас наши шахты в первый раз, но именно я нашел драгоценные камни и спас нас всех во второй.

Не он.

Я.

Сегодня вечером, пройдя в ворота, я иду на запах миндаля в сахарной глазури и пряного глега. Гравий хрустит у меня под сапогами, когда мы огибаем угол и сталкиваемся с марширующей шеренгой Молодежной гвардии Тиволи: тридцать с лишним детишек, которых еще называют Карликовой Армией, в форменных мундирах. Хелена склоняется к прилавку, чтобы купить Еве пакет орехов и марципана, а потом вопросительно склоняет голову набок, глядя на меня. Я киваю, и она покупает две кружки глега, исходящего паром, после чего протягивает мне мою порцию, и на ее пальцах, как и на запястьях, нет ни единого драгоценного камня.

Алекс еще сильнее любил ее за то, что она не обвешивалась самоцветами из наших копей. Она всегда предпочитала обычные стекляшки нашим роскошным, огромным и сверкающим рубинам или темным сапфирам, игравшим на свету фиолетово-огненными бликами. Но, несмотря на нежелание носить наши драгоценные камни, Хелена получала кров, одежду и еду только благодаря им. Алекс использовал наше новообретенное богатство, чтобы купить поместье в Херсхольме. Также мы подарили матери новые ожерелья и серьги взамен тех, что были проданы во время войны. Мы сидели в лучших ложах театра, глядя, как Хелена танцует на сцене. А на свадьбе Алекса и Хелены самоцветы Вестергардов блистали в прическе моей матери, словно целое созвездие из темных звезд.

Хелена не надела ни одного из них.

– Ты не мог бы прекратить? – неожиданно спрашивает меня Хелена, и ее голос, словно острая сталь, прорезает вечерний воздух. Похоже, я начал мурлыкать «Отважного пехотинца», сам того не замечая. Я прихлебываю свой глег, наблюдая, как фейерверки трещат у нас над головами, оставляя в небесах сверкающие следы из огня и дыма.

– Это магия? – выдыхает Ева, глядя вверх. В ее голосе звучит благоговение, почти страх. Я рассматриваю ее, девчушку, которую Хелена взяла из какого-то сиротского приюта на юге.

– Нет, – отвечаю я. – Это порох.

Похоже, этот ответ успокаивает Еву.

– Ты не любишь магию? – спрашиваю я, глядя на нее, и она качает головой.

– Никто не должен использовать магию, – теперь в ее голосе звучит отвращение. – Это жестоко.

Я смеюсь в изумлении, не успев сдержаться, и она вздрагивает.

– Ты должна знать, что вокруг тебя постоянно трудятся люди, владеющие магией, – сообщаю я ей. – Они работают на тебя. Каждый день.

– Что? – она, похоже, приходит в ужас. – Это неправда!

– Заверяю тебя, это истинная правда, – отвечаю я.

– Но… но разве это не убивает их?

Она смотрит на Хелену, как будто та должна объяснить ей все, дать ответ, который успокоит ее страхи, и я снова усмехаюсь, дивясь такой наивности.

– Да, Хелена, неужели ты не чувствуешь вины? – спрашиваю я и делаю большой глоток глега. – За то, что просишь людей тратить так много магии ради тебя?

Звук шагов и барабанный бой Молодежной гвардии затихает вдали, а на озере играют блики света. Молчание Хелены становится таким тяжелым, что воздух вокруг нее почти застывает.

– Каждый делает свой выбор, – говорит она наконец Еве. – Стоит оно того или нет. Я хорошо плачу́ им.

Ева сглатывает.

– Но ведь… не все, кто работает в этом доме, владеют магией? – она смотрит на Хелену с некоторым подозрением. – Это ведь необязательно?

Но Хелена не слушает ее – она пышет яростью из-за усмешки, которую я даже не пытаюсь скрыть.

– Не смотри на меня так, Филипп, – рявкает она. – Ты думаешь, будто я не знаю, что такое платить свою цену, отдавать часть своей жизни за что-либо? Как ты думаешь, что такое балет? Он отнял у меня годы моей жизни, потраченные на упражнения и репетиции. И все ради нескольких минут выступления на сцене. Я платила слабостью, усталостью, травмами. Теперь я рассталась с балетом, и пусть он не отнимет у меня остаток моей жизни, но я отдала ему все, что он потребовал, – она выплескивает остаток своего глега на дорожку. – Каждый делает свой собственный выбор.

– Мы сегодня не в духе, верно? – спрашиваю я, наваливаясь на деревянное ограждение. – Даже больше, чем обычно.

– Ты выводишь меня из себя, – парирует она.

По толпе внезапно пробегает рябь, когда в воротах показывается королевская гвардия. Я поворачиваюсь в ту сторону с растущим интересом. Должно быть, сегодня вечером король решил посетить Тиволи.

Ева уходит вперед, чтобы осмотреть расписные фигурки на карусели, и тогда Хелена неохотно и тихо, так, что это слышу только я, признает:

– Мы с Бурнонвилем не достигли согласия. Он не одобряет мой взгляд на будущее балета и танцовщиц. Он готовит кого-то другого, чтобы передать руководство балетной труппой, когда уйдет, – она сглатывает и отводит взгляд. – Не знаю, почему они вообще позволили Еве прийти на пробы.

– Тогда ты можешь основать собственную балетную труппу, – беспечно предлагаю я.

– Именно это я и собираюсь сделать, – застает меня врасплох Хелена своим ответом. – Возможно, мы с Евой дадим ряд салонных представлений. Просто в порядке опыта, – вслух прикидывает она, глядя куда-то вдаль. – Может быть, если Дания нас не оценит, мы сможем поехать в Париж, в Санкт-Петербург…

Король Кристиан IX входит в Тиволи через главные ворота в сопровождении гвардейского эскорта.

– Либо это, либо я, возможно, обращу внимание на другое, – Хелена в задумчивости проводит пальцами по губам. – Быть может, мне пора обучиться тому, как управлять шахтами.

Я резко вскидываю голову, пытаясь скрыть панику. Нет, этого не должно случиться. Хелену нужно держать подальше от шахт. Между нами всегда существовало шаткое соглашение: она позволяет мне управлять наследством, которое оставил ей Алекс, и никогда не вмешивается в мои дела.

– И отказаться от целого мира, который ты можешь заполучить? – спрашиваю я. – Никогда не подозревал, что ты способна так легко сдаться, Хелена.

Неожиданно у меня начинает вырисовываться собственная идея.

– Ева, – зову я, – пойдем со мной.

Беру Еву за локоть и направляюсь к королю, Хелена следует за нами.

Мои мысли вращаются, словно шестеренки. Король Кристиан IX может быть Тестем Европы, но при этом он страшно непопулярен. Едва приняв корону, он проиграл Пруссии Вторую Шлезвигскую войну, потеряв наши торговые артерии, те самые, за которые умер мой отец. Королевский трон стоит на шаткой почве, подтачиваемый грязными финансовыми махинациями, и король отчаянно пытается выработать новый баланс между своей суверенной властью и парламентом. Ходят слухи, что он намерен даже уступить саму независимость Дании.

Что-то сжимается у меня в груди, словно кулак. Мы не станем такими, как тот мальчик, бессильно стоящий на холоде, на грани потери всего, что у него есть, и с тоской смотрящий на власть и магию, которые огоньком вспыхивают в темном переулке. Если мы правильно разыграем наши карты, у нас всех есть шанс обрести кое-что.

Командир королевской гвардии узнает нас – он видел нас в тот вечер на балете – и пропускает к королю.

– Ваше королевское величество, – приветствую я. – Невероятно рад видеть вас снова.

– Филипп, – отвечает король. – Моя дочь Дагмара благодарит вас за великолепный свадебный дар, который вы прислали ей.

– А вскоре будет изготовлен скипетр для вашего сына, короля Георга I Эллинского, – добавляю я. – Какой счастливый случай, что мы встретили вас здесь, когда только что обсуждали приглашение! Для нас будет большой честью ваше присутствие в Херсхольме на праздничном ужине в честь наступления Нового года. Быть может, моя племянница, Ева, даже сможет выступить перед вами с королевой.

Хелена, стоящая рядом со мной, напрягается и слегка сжимает мой локоть, однако не поправляет меня. И как она может это сделать? Я уже привел свой план в действие.

Ева позади меня слегка пошатывается, и король улыбается с вежливым, но отстраненным интересом.

– Вот как?

Придвигаюсь ближе к нему.

– Я бы хотел обсудить с вами очень важное дело, – произношу я тихо, так чтобы слышал только он. – Кое-что, что поможет вам и всей Дании.

Он смотрит на меня уже внимательнее. Значит, мне удалось разжечь его любопытство.

– Я пришлю официальное приглашение через вашего придворного распорядителя, – говорю я, отступая назад.

– Превосходно, – отвечает король.

– Что ты делаешь? – шипит мне сквозь зубы Хелена, едва мы оказываемся вне пределов слышимости. Ее пальцы на моей руке сжимаются так, что грозят оставить синяки. Я стряхиваю ее руку.

– Даю тебе шанс заставить Бурнонвиля передумать. Что он сможет поделать, если ты поразишь воображение короля и заслужишь высочайшее одобрение? Сделай этот салон как можно более зрелищным. Используй магию, если будет нужно. При поддержке короля ты сможешь изменить облик балета и одновременно прославить имя Вестергардов.

«И будешь держаться как можно дальше от шахт».

Я смотрю на Еву. Ее лицо, озаренное очередной вспышкой фейерверка, выражает нерешительность.

– Так что на здоровье, – заключаю я, слегка хлопнув Хелену по плечу.

– Спасибо, – неохотно отзывается она и смотрит на меня с неприкрытым подозрением. Однако именно сейчас она впервые кажется мне почти красивой. В кои-то веки я не вижу в ней угрозу. Раскуриваю свою сигару и веду их с Евой по извилистым аллеям Тиволи.

* * *

Позже, по пути домой, Ева засыпает, уронив отяжелевшую от усталости голову. Хелена накрывает ее вторым одеялом, и в карете наступает давящая тишина.

Я ловлю себя на том, что снова мурлычу себе под нос песню, и умолкаю. Сначала думаю, что Хелена тоже спит, но потом она тихо спрашивает:

– Зачем ты даришь все эти драгоценности королевскому семейству, Филипп? Какую игру ты ведешь?

Делаю глубокий вдох. Благодаря Алексу Хелена все еще владеет львиной долей наших копей, и, чтобы мой план сработал, она должна хотя бы отчасти поддержать его.

– Я ищу способ попасть в их круг влияния.

– Да. Ты покупаешь возможность наладить с ними связи. Но… зачем? Ради какой цели? Это каким-то образом пойдет на пользу шахтам?

– Ты знаешь, почему Дания выиграла первую войну и проиграла вторую?

Она колеблется, прищурив глаза. Ей кажется, будто я меняю тему, уклоняюсь от ответа на ее вопрос. Но это не так.

– Говорят, что нам вообще не следовало ввязываться во вторую войну… – начинает она.

– Может быть, и не следовало. Но есть ключевая разница между этими двумя войнами. В первой, где сражались мой отец и брат, нам на помощь пришла Британия. Во второй – нет.

– Какое отношение это имеет к самоцветам, Филипп?

Я закрываю глаза и думаю о в одночасье замолчавших птицах.

Война.

Я думаю о трупах.

В окопах рядом со мной был человек, который владел магией. Он напомнил мне о том мальчике в переулке и о том, как тот щелкал пальцами.

По моему телу пробегает дрожь.

Я думаю о первом мертвеце, которого увидел в жизни. В тот вечер в морге, куда меня привел Теннес.

– Это было для тебя так ужасно? – мягко спрашивает Хелена. – Война?

– Ты когда-нибудь испытывала страх, Хелена? – спрашиваю я. – Ты знаешь, что у него есть вкус?

Когда был маленьким, мне казалось, будто я знаю, что такое страх: я беспокоился за мать и брата, боялся умереть от голода. Но это это было абсолютное уничтожение и унижение. Осязаемый страх оставил у меня во рту сырой привкус плесени, когда я впервые испытал его. Пушки, заряженные картечью, свист пролетающей мимо шрапнели, люди с иссеченными лицами. Санитарные повозки, устеленные соломой, из которой можно было выжимать кровь.

– Филипп… – начинает Хелена, но ее слова едва долетают до меня. Я наполовину снова там. Я не стал платить за то, чтобы какой-нибудь бедолага-крестьянин занял мое место на поле боя в той второй войне, как заплатили многие богатые люди, подобные мне.

Может быть, я пытался стать достойным памяти моего отца, по-прежнему шагая по жизни в тени своего брата. Может быть, мне казалось, будто я заслуживаю этого после того, что случилось в шахте. По окончании битвы при Дюббеле повсюду были разбросаны человеческие фекалии – бомбы уничтожили походные сортиры, – и эти фекалии смешивались с разлагающимися останками, порождая тифозную заразу. Грязь, дерьмо и размазанные мозги.

У меня в памяти отчетливо отложился момент, когда птицы перестали петь.

В копях и на войне это явный знак того, что смерть рядом.

Я открываю глаза.

– Ты знаешь, почему Британия не пришла нам на помощь во второй раз? Из-за королевы Виктории. Проклятой королевы Виктории, – я моргаю, глядя вверх. – Британский народ хотел нам помочь. Особенно после первых наших поражений. Но ее старшая дочь была замужем за кронпринцем Пруссии, поэтому королева Виктория приняла их сторону. Эти события, кажущиеся такими мелкими, определили судьбу тысяч и тысяч людей. Один-единственный брак изменил судьбу целой страны. Стал роковым для Дании, стоил нам четверти наших территорий, нашей гордости и жизней целого поколения датчан. Никто не пел «Отважного пехотинца», когда мы возвращались домой. А половина из нас не вернулась вообще.

Я смотрю на красный камень на своем указательном пальце и сглатываю, но во рту у меня сухо, как в пустыне.

– Если бы ты могла сделать так, чтобы подобное не повторилось, ты бы сделала? Если бы что-то могла изменить, ты бы изменила, не так ли? Если бы это было в твоей власти?

– А это так? – спрашивает она сильным, хрустально-ясным голосом.

Я сглатываю привкус плесени.

– Ты считаешь, будто мы совсем разные, Хелена, но это не так. Мы оба проложили себе путь наверх с теми картами, которые сдала нам судьба, и теперь расставляем фигуры на шахматной доске для новой игры. Мы оба – опытные игроки и умеем вести долгую игру, верно?

И если поведем ее правильно, то не просто выиграем.

Мы изменим всю эту треклятую доску.

Глава семнадцатая

Марит.

25 ноября 1866 года.

Парк развлечений Тиволи

На тот вечер, когда Вестергарды посещают Тиволи, Лильян выпрашивает для всей прислуги выходной с выездом в столицу. Мы приглашаем с собой Айви и целой группой бродим по извилистым, обсаженным самшитовыми изгородями аллеям Тиволи. Я незаметно пробираюсь в первые ряды, стараясь держаться на точно рассчитанном расстоянии от Вестергардов.

Цветные фонари покачиваются на шнурах над нашими головами, украшая аллеи, подобно ожерельям из стеклянных бусин, а луна скользит среди них, точно яркая жемчужина. Вдоль усыпанных гравием дорожек стоят прилавки торговцев, продающих сушеные смоквы, изюм, засахаренные яблоки на палочках и напитки; в воздухе висит густой запах сахара и алкоголя. Я никогда прежде не бывала в Тиволи, но мой отец постоянно рассказывал о том, как они с моей матерью побывали здесь сразу же после их женитьбы. Отец говорил, что во время катания на «русских горках» мама визжала во все горло и сжимала его руку так, что едва не сломала ему пальцы, а потом попросила прокатиться снова. Я не помню, как она выглядела, потому что она умерла, когда мне было три года, и у нас никогда не было ее портрета, но я мысленно нарисовала ее образ: темные волосы, румяные щеки, веселый смех и тонкие пальцы, сжимающие руку моего отца.

Ее звали Йонна.

Вечер сегодня чудесный, и я укутана в шерстяное пальто и перчатки, отделанные пышными лоскутками соболиного меха. Когда от холода меня пробирает слегка заметная дрожь, Якоб одалживает мне свой шарф, и я притворяюсь, будто прячу нос в складки шерсти потому, что мне холодно, а вовсе не затем, чтобы вдохнуть его запах.

– У меня ноги замерзли! – заявляет Лильян, притопывая.

– Нужно больше глега, – радостно предлагает Рая.

– Смотри, Ви, – говорит Брок, останавливаясь у кондитерского прилавка. – Лимонные леденцы, твои любимые.

Я пользуюсь этим моментом, чтобы ускользнуть и подобраться поближе к Еве и Филиппу. Они погружены в беседу, и Ева вздрагивает, когда над головами у нас с шипением взлетает фейерверк. Вспышки выбрасывают во все стороны искры и дым, и, когда я почти подбираюсь достаточно близко, чтобы услышать разговор, толпа внезапно начинает бурлить. Люди перешептываются, и этот всеобщий шепот взмывает к небу, словно крылья дракона, набирающего высоту. «Королевская гвардия. Король здесь». Я в последний раз бросаю взгляд на Еву, однако у меня больше нет никакой надежды проследить за ней здесь, среди бурлящей толпы, поэтому приходится неохотно вернуться назад.

Я надеялась, что никто не заметит мое отсутствие, но, конечно же, мне не могло настолько повезти.

В повозке по пути домой Брок достает горсть купленных им леденцов в маленьком пакете и высыпает их в ладони сестре, словно пригоршню кристаллов турмалина.

– Смотри, Ви, ты могла бы сделать леденцы из стекла, – говорит он. – Они выглядели бы точно так же, как эти, но кто-нибудь обломал бы о них зубы.

Айви рассматривает лимонные конфеты, лежащие у нее в ладонях.

– Ты совсем не такой злой, каким прикидываешься, – говорит она брату, едва не заставив меня подавиться глегом.

– Вы всегда так хорошо ладите между собой? – спрашивает Лильян и ухмыляется Якобу. – Наша мать раньше запихивала нас обоих в свой старый корсет и затягивала шнуровку.

– Мне трудно это представить, – замечаю я.

– Он прочитал мой дневник, – оскорбленно говорит Лильян, как будто все еще обижается на это.

– Глупые записи девятилетней девочки, – отзывается Якоб. – Совершенно несвязные. И по большей части это были жалобы на меня.

– У меня даже не было возможности запереть его где-нибудь. Ты был совершенно несносным мальчишкой.

– А потом ты отомстила мне. Ты… – произносит Якоб, заливаясь румянцем.

– Да! Покрасила твои брюки сзади в коричневый цвет! – восторженно взвизгивает Лильян. – Как будто ты обгадился.

– Но я этого не делал, – сухо отвечает он, поднимая свой воротник. – Просто для сведения.

– Перестань, – задыхаясь от смеха, выговаривает Лильян, по ее щекам катятся слезы, – или уже я обгажусь…

Он дергает ее за косу с такой простой нежностью, что во мне внезапно поднимается тоска по Ингрид или Еве, или по ним обеим. Лильян отталкивает его руку и затевает игру в крестики-нолики на заиндевевшем окне повозки.

– Что ты делала сегодня вечером, когда ускользнула от нас, Марит? – спрашивает Брок, наклонившись к самому моему уху, и я едва подавляю изумленный вскрик. – Что, ты думала, будто я не замечу?

– Почему ты постоянно шпионишь за мной? – шепчу я и предупреждающе опускаю каблук своего башмака на его ступню. – Шавка.

– Привет, Кастрюлька, я Котелок, – отвечает он, пинком отбрасывая мою ногу. – Если шпионю я, то становлюсь шавкой, а вот ты – другое дело, верно? Я знаю, что ты снова выслеживала Вестергардов.

– У меня исключительно добрые побуждения, – возражаю я.

– Каждому кажется, будто его побуждения добрые, – парирует Брок. – Тебе лучше поскорее это усвоить, портниха.

Айви придвигается ближе к нам.

– О чем вы тут шепчетесь?

– Просто хочу удостовериться, что Марит не убредет куда-нибудь и не заблудится, – угрожающим тоном говорит Брок, и я поворачиваю голову, чтобы размять онемевшую шею. Айви сплетает пальцы и перебирает кончик своей длинной белокурой косы.

– Брок, послушай, – говорит она, и в голосе ее больше не слышится веселья. – Прекрати мучить бедную Марит, – она делает глубокий вдох, словно собираясь с силами, и продолжает: – Я должна кое-что тебе сказать.

Услышав ее серьезный тон, Брок слегка напрягается.

– Тогда говори. В чем дело?

Она смотрит в окно на черное небо и выдыхает, слегка ссутулив плечи.

– Я никогда не вернусь на работу к Вестергардам, даже если меня попросят об этом, – прямо говорит она. В ее дыхании чувствуется кисло-сладкий запах лимонных леденцов. – Потому что я перестала пользоваться магией. И думаю, что тебе, наверное, тоже следует так поступить, – она жестом привлекает внимание Якоба и Лильян. – На самом деле, и вам всем тоже. Я уверена, что можно найти работу и в других местах, где от вас не потребуется так много. Знаете, мне рассказали, что в других поместьях слуги редко задерживаются дольше двух, может быть, трех лет.

– Ви… – побледнев, отвечает Брок. – Ты же знаешь, что здесь нам живется лучше всего. Вестергарды платят самое большое жалованье. Они не жестоки, и мы вольны уйти в любой момент.

– Это правда, – неохотно соглашается Лильян, плотнее заворачиваясь в плащ. – Я настолько вольна уйти, что хотела бы, чтобы это было не так.

– Сейчас мы живем хорошо, – настаивает Брок. – Мы знаем, как обходить некоторые сложности, как распределять и сберегать магию. Мы помогаем друг другу. Присматриваем друг за другом. – Он понижает голос: – Знаешь, я не верю, что тетушка Дорит и вправду не пользовалась магией много лет.

– Я знаю, что раньше это действительно было так, – говорит Айви, колеблясь. – Но… похоже, что сейчас Хелена требует применять куда больше магии, чем раньше. Особенно с появлением Евы.

– Ева не виновата, – говорю я слишком поспешно. – Она понятия не имеет обо всей этой магии. И не захотела бы ее от нас, если бы знала.

– Так, может, – произносит Брок, сделав многозначительную паузу, – ей следует об этом узнать?

Я пожимаю плечами, пытаясь сделать вид, будто это не имеет для меня никакого значения, потому что, узнай он, что это не так, равновесие сил между нами снова сместится. А я не хочу давать ему еще один рычаг влияния на меня.

– Я не могу пока уйти, Айви, – говорит Брок почти с горечью. – Не хочу следовать примеру отца. Я осторожен и откладываю сбережения. Еще два года работы у Вестергардов, и вам с матушкой больше никогда не придется беспокоиться о деньгах.

– Ты не такой, как он, – тепло соглашается Айви, снова теребя кончик своей косы, и кладет ладонь ему на руку. Пальцы у нее тонкие, а ногти обкусаны.

Внезапно повозка останавливается так резко, что нас с Лильян буквально выбрасывает с сидений, и я чуть не приземляюсь на колени Якобу.

– Извини… – начинаю я, неистово краснея, когда его тело оказывается вплотную к моему, но меня прерывает настойчивый стук в дверь повозки.

– Это датская полиция, – уведомляет громкий голос. – Нам нужно обыскать вашу повозку.

Дверка распахивается.

– Добрый вечер, – говорит, распахнув дверку, мужчина с густыми усами, одетый в черно-синий мундир. Подняв фонарь повыше, он по очереди всматривается в наши лица. Позади него видны трое других полицейских в форме, на чьи лица падают тени от мерцающих фонарей. Мой желудок мгновенно завязывается узлом, и на полсекунды мне кажется, будто передо мной те самые люди, которые приходили к нам домой в тот вечер, когда умерла Ингрид. Я судорожно начинаю высматривать шрам в форме рыболовного крючка.

Но потом я моргаю, и они снова превращаются в обычных полицейских.

– Прошу прощения за беспокойство, но мы ищем кое-кого, – говорит первый из них. – Из дома поблизости исчезла женщина.

– Исчезла? – спрашивает Якоб.

– Служанка. Немолодая, – он еще раз обводит пристальным взглядом наши лица и сверяется с бумагами, которые держит в руке. – Вы не видели сегодня вечером ничего необычного? Пожилую женщину, в одиночку путешествующую по этой дороге? Ей шестьдесят пять лет, волосы седые.

Мы отрицательно качаем головами.

– Хорошо бы вы побыстрее нашли ее, – бормочет Якоб. – Сегодня вечером очень холодно.

Полицейский кивает в знак того, что мы можем ехать.

– Всего вам доброго. Будьте осторожны.

Он закрывает дверцу.

– О боже, надеюсь, они скоро ее найдут, – говорит Лильян, глядя в окно, когда повозка снова трогается с места.

– А может быть, она не хочет, чтобы ее нашли? – возражает Айви. – Она была служанкой и, может быть, сбежала.

– Айви… – произносит Брок напряженно. – Что на тебя нашло? Я же вижу – что-то не так. Ты весь вечер как будто не в себе. Что-то случилось у вас в стекольной мастерской? – Его голос понижается почти до шепота, когда он добавляет: – Скажи мне.

Она смотрит, как в темноте за окном начинают падать первые снежинки, и неожиданно ее тело сотрясает дрожь.

– Я видела, как кое-кого забрал Фирн, – тихо говорит она, как будто издали. – Маленького мальчика, – она крепко зажмуривается и сглатывает. – Он был таким юным! И немного походил на тебя, Брок. Его мать всегда приводила его с собой, когда приходила к нам в мастерскую. А потом, на прошлой неделе, прямо возле наших дверей, на улице… – Голос ее дрожит. – Должно быть, мать не сознавала, что он постоянно применяет магию, чтобы уберечь ее от дождя. Она так страшно закричала! Я видела, как Фирн прошел через его тело, – рассказывает она, и воздух в повозке внезапно делается спертым и удушливым. – Словно темные ветки. Он выглядел так неестественно, когда лежал там, на улице. Я видела, как мать пытается загородить его, чтобы никто не смотрел на него так: с отвращением, страхом или так, словно он вообще не человек. А ведь он был всего лишь милым маленьким мальчиком, – взгляд у Айви затравленный, как у человека, чей кошмар внезапно сбылся прямо у него на глазах. – Какие мы глупцы, – шепчет она, – что рискуем этим.

Тяжесть дурных предчувствий наваливается на каждого из нас, точно мокрое одеяло. Айви нарушила негласное правило, такое же, какое было у нас в «Мельнице»: никогда не говорить вслух о мрачном будущем, которое может ожидать каждого из нас. И я понимаю, что ей необязательно делать фальшивые стеклянные леденцы, дабы одурачить кого-то. Потому что дурачила сама себя. Нельзя забывать, что, несмотря на всю сладость жизни в особняке Вестергардов, на самом деле я сосу кусок стекла.

– Айви… – произносит Брок.

– Я перестала использовать магию, – заявляет она. – И хотела бы, чтобы ты тоже это сделал.

Айви все еще теребит свою косу, когда повозка останавливается у фонаря перед стекольной мастерской. Она выбрала жизнь в обмен на свой дом и свою семью.

Но у нее много лет было то и другое.

Теперь, когда я – пусть даже в слабой степени – ощутила, что такое дом и родство, возможно, для меня будет гораздо хуже вернуться к безопасности и одиночеству.

* * *

Мы прибываем к особняку Вестергардов как раз вовремя, чтобы увидеть, как Ева скрывается за парадной дверью. Я вздыхаю с облегчением, и, пока мы выбираемся из повозки, Филипп возвращается к своей карете.

Он кивает нам и даже поднимает руку в знак прощания, и этот вежливый жест удивляет меня. Многие люди его статуса сделали бы вид, что вообще не замечают кучку прислуги.

И тут я вижу кольцо, которое он носит.

Мой желудок сжимается, а пальцы внезапно становятся ледяными. Я мимолетом заметила это кольцо еще в театре, но тогда, конечно же, не придала ему никакого значения.

Я даже не пытаюсь отвести пристальный взгляд, когда Филипп садится в свою карету, придерживаясь рукой за дверцу. Кучер держит фонарь так, что мне отчетливо удается разглядеть знакомый красный блеск.

Камень на пальце у Филиппа выглядит точно так же, как тот, что оставил мне в качестве улики отец.

Глава восемнадцатая

– Якоб, – шепчет Лильян на следующее утро.

Она хватает его за рукав, когда он проходит мимо нашей комнаты по пути вниз, втаскивает его внутрь и осторожно закрывает за ним дверь.

– Э-э… привет, Марит, – говорит он, окидывая смущенным взглядом нашу маленькую комнатку.

Он словно бы избегает смотреть на меня, сидящую на своей кровати, и я резко встаю.

– Мне нужна помощь. Я хочу увидеть все записи, касающиеся камней Вестергардов, какие мы только сможем найти, – говорю я. – Записи о продажах, отчеты, какие виды камней добывают в этих копях. Каждый листок, какой только можно откопать. Как ты думаешь, вы с Лильян сможете мне помочь?

– Ладно… – произносит он, взвешивая мою просьбу; сумев, похоже, сосредоточиться. – Ты нашла новый след?

– Знаю, что прошу многого, – на всякий случай говорю я, потому что хорошо осознаю, что на самом деле прошу их рискнуть своей работой и еще глубже закопаться в эту загадку. Достаю из кармана спрятанный там камень – наследие отца. – Мне кажется, вчера вечером на руке Филиппа был такой же странный самоцвет.

Якоб поворачивается к Лильян.

– Ты участвуешь в этом?

– Шпионаж! – с восторгом начинает она, но потом неожиданно замирает.

На лестнице слышны шаги Нины, и они быстро поднимаются к нашей комнате.

– Прячься, – спешно шепчет Лильян, и я указываю Якобу на узкую щель между стеной и моим соломенным матрасом. Сама же опускаюсь на колени и притворяюсь, будто складываю свою униформу в сундук, чтобы загородить Нине обзор.

И как раз вовремя. Она один раз стучит в дверь, а потом врывается в комнату, не дожидаясь ответа.

– Марит, – рявкает она, – Ева сказала, что вот это нуждается в починке. Немедленно!

Она держит в руках платье, в котором Ева вчера вечером была в Тиволи.

– Да, уважаемая, – отвечаю я и забираю платье у нее так быстро, как только могу. Когда я делаю шаг назад, то чувствую на своей голени слабое тепло от дыхания Якоба.

Нина окидывает меня и Лильян долгим взглядом, щурясь при этом так, словно чувствует нашу нервозность, однако не может определить, в чем ее причина. Но спустя несколько секунд, показавшихся мне целой вечностью, она резко разворачивается и уходит.

Я сжимаю в руках платье Евы глубокого розового цвета, который я нарочно выбрала для нее. Провожу рукой по атласу, пока не нахожу крошечный, ровный разрыв. Как будто кто-то намеренно прорезал ткань ножницами.

Чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, я отворачиваю подол и аккуратно запускаю палец в потайной кармашек.

В нем лежит полоска бумаги, исписанная строчкой точек и тире.

−−− •••

SOS

Сигнал бедствия.

– Мне нужно идти, – говорю я и практически слетаю вниз по лестнице, а потом бегу по подземному коридору в хозяйский дом и поднимаюсь в комнату Евы.

Как только она открывает дверь, я выпаливаю:

– С тобой все в порядке?

Сделав шаг через порог, я аккуратно прикрываю за собой дверь, отгораживаясь от любопытного взгляда Лары, подметающей коридор.

– Что-то случилось вчера вечером в Тиволи?

– Марит, – произносит Ева. Она бросает мне пару атласных туфелек и присаживается, чтобы натянуть чулки. – Ты можешь помочь мне пришить к ним ленты? Мы можем поговорить, пока я одеваюсь. Мне нужно так много сказать тебе, а времени почти нет.

Я сдвигаю в сторону Вуббинса, чтобы присесть на кровать.

– У меня есть важные новости, – продолжает Ева, натягивая чулки вверх по голеням. Ее буквально переполняет энергия, которая выглядит как смесь ужаса и возбуждения. – Огромные, потрясающие. Самые важные новости, которые ты когда-либо слышала. Но сначала… Марит… ты знаешь, что кое-кто из здешней прислуги наделен магией? – спрашивает она, едва дыша, и мое сердце уходит в пятки. – Не знаю, что и думать. Это кажется мне неправильным. Я не хочу, чтобы они ее использовали, – говорит она, хмуря брови, – особенно ради меня. Ты можешь узнать, у кого из них есть магия? Или ты уже знаешь?

Она смотрит на меня огромными карими глазами, и я отвечаю ей таким же пристальным взглядом. Не могу больше лгать ей. Я подыскиваю нужные слова, которые могут как-то смягчить сказанное, и ставлю туфли на пол.

– Ева, я…

Но она хватает новую пару с уже пришитыми лентами и начинает натягивать их.

– Но это еще не все, Марит. Это насчет Филиппа, – продолжает она, затягивая ленты. – Он что-то замышляет. Вчера вечером в Тиволи мы видели короля, и Филипп пригласил его сюда. Короля, Марит! – восклицает она. – И он приедет сюда, чтобы посмотреть, как я танцую!

Меня охватывает нервная дрожь. Я думаю о письме своего отца и о его тайне – красном камне, ныне спрятанном у меня в кармане. О том, что он хотел, чтобы мы любой ценой добились аудиенции у короля.

Осмелюсь ли я сейчас сказать Еве правду? Рисковать тем, что она рассердится, рисковать отношениями, которые для меня важнее всего, рисковать быть изгнанной из этого особняка прямо перед тем, как король – невероятно! – приедет сюда? Это может оказаться единственной возможностью, которая у меня когда-либо будет.

– Не знаю, смогу ли я это сделать, – говорит Ева. Она тянется через кровать и берет меня за руку. Дрожь в ее голосе проникает в крошечные трещинки в моем сердце и грозит расколоть его на куски.

– Я тебе помогу, – обещаю я, вторя словам Лильян, сказанным в том холодном копенгагенском переулке, и обхватываю пальцами ладонь Евы. – Я буду здесь, рядом с тобой.

Лара стучит в дверь и зовет:

– Барышня Ева, вы готовы? Хореограф прибыл.

– Мне нужно идти, – шепчет Ева и целует меня в висок. А потом быстро, словно растаявшая снежинка, исчезает за дверью.

* * *

«“Хюгге” трудно объяснить, – сказала однажды моя сестра, когда мне было шесть лет, – потому что это чувство. Это все равно что описывать цвет».

Она заплетала мои волосы в свободную косу, отчего кожу у меня на голове приятно покалывало. Произнеся эти слова, она жестом обвела комнату: огонь, горящий в очаге, белый снег, падающий за окном. Мой отец стоял у печи, готовясь снять уже начавший посвистывать чайник; он мог взять его без прихватки, настолько мозолистыми были его руки.

– Для меня это чай с медом и эблескиверы с сахаром и корицей, глубокое кресло, хорошая книга и теплое одеяло. Это находиться в уюте и довольстве рядом с тобой и папой, – она закрыла глаза и улыбнулась. – Это тепло вот здесь, – она коснулась ладонью груди над сердцем, – даже когда во всем мире холодно.

«Хюгге». Само упоминание этого слова вызывает в памяти пьянящую смесь ощущений: запах гвоздики, лимонных корочек и дыма, тянущегося над фитилями свечей. Угли, горящие в печи оранжево-голубым пламенем. В тот год Ингрид сделала венок из проволоки и украсила его фетровыми цветами и стеклянными птичками. Я помню, как она в ночной рубашке с кружевами стояла у очага, расставляя на полочке свечи, а еще делала заварной крем по одному из старых маминых рецептов и взбивала его с яичными белками и апельсиновой цедрой.

Это теплое ощущение довольства, правильности, дома, даже когда во всем остальном мире холодно, – я хочу, чтобы именно такое чувство возникло у короля, когда он будет смотреть на танец Евы. Чтобы он желал вечно сидеть и смотреть, как она танцует.

Первые недели декабря я провожу за лихорадочным изготовлением праздничных платьев и нашиванием пышных атласных лент на ароматные еловые венки, которые потом развесили на всех окнах и дверях. Но сегодня канун Рождества, и у всей прислуги свободный вечер, поэтому я надеваю сине-зеленое платье, в котором ходила в театр на балет. Мы держимся за руки и поем гимны вокруг рождественской елки, украшенной гирляндами из маленьких датских флагов и озаренной восковыми свечами. Голос Нины делается неожиданно звучным, когда она поет Dejlig er den himmel blå[6].

Для нашего праздничного ужина Дорит приготовила горячий ром с кленовым сиропом, маслом, красным перцем и корицей, от которого у меня щиплет губы. В окнах горят свечи. Блюда, приготовленные к подаче на стол, завалены грудами жареной свинины с черносливом, маринованной красной капустой, окрашенной смородиновым соком в густо-алый цвет, жареным картофелем с бурыми крупинками сахара – и все это плавает в густой подливе. Мы все попробовали особое блюдо, родом одновременно из Дании и с Санта-Круса, которое Дорит приготовила по требованию Хелены: редгред – красный пудинг, обычно с ягодами и сливками, но сегодня вместо ягод повариха взяла нежную розовую гуайяву.

– Как у тебя дела в стекольной мастерской, Айви? – спрашивает Лара, придвигая стул к столу после того, как мы произносим благодарственную молитву. То ли в честь кануна Рождества, то ли потому, что Айви снова здесь, Дорит оделяет меня щедрой порцией свинины.

– Отлично, – отвечает Айви, – хотя я скучаю по готовке Дорит, и мне кажется, будто я навечно пропахла пастой для чистки стекла.

– Так это не твои духи? – поддразнивает ее Брок.

– Я слышала, что король приезжает сюда, – говорит она и оставляет свои слова висеть в воздухе, чтобы их значение дошло до всех нас. – Как волнительно!

Я сглатываю, думая о том, какой работы над танцевальным костюмом Евы Хелена ждет от меня. Айви была права. Подобные визиты помогают обеспечить будущее Евы и требуют все больше и больше магии. Все, что должно помочь Еве обрести дом, делает проживание в этом доме все более тяжелым для нас, остальных.

– Ну, его королевское величество еще не принял официальное приглашение, – возражает Брок. Он напряженно улыбается, и Айви лезет в большой холщовый мешок, лежащий у ее ног.

– Мне очень жаль, что все так вышло в нашу последнюю встречу в Тиволи, – говорит она. – У меня чувство, будто я ушла на неприятной ноте. Поэтому… я принесла подарки! – она достает полную охапку маленьких свертков из бурой бумаги и обходит стол, раздавая их каждому поименно.

– Значит, ты передумала касательно использования магии? – спрашивает Брок.

– Нет, – гордо отвечает она. – Я сделала их три месяца назад, а работу довершила вручную.

Когда она доходит до меня, я низко опускаю голову и изо всех сил сосредотачиваюсь на куске мяса, ожидая, что Айви пройдет мимо меня к Лильян. Но вместо этого она кладет подарок возле моей тарелки и произносит:

– Веселого Рождества, Марит.

Я поднимаю взгляд, чувствуя, как в глазах неожиданно начинает щипать.

– Веселого Рождества, Айви.

В каждом свертке обнаруживается стеклянный кубик. Они красивы: тяжелые и прозрачные, как куски льда. Края моего кубика словно бы расшиты цветными нитками.

– Это пресс-папье, – объясняет Айви, – но я сделала на верхней грани углубление, куда можно поставить чайную свечку.

Дорит улыбается ей.

– Ты просто солнышко, моя милая: глядя на тебя, всегда видишь свет.

– Мне очень нравится, Ви, – говорит Брок. И я должна признать, что хотя он противная шавка, но когда смотрит на сестру, то кажется совсем другим.

– Здешнему домовому определенно понравится этот рисальманде, – замечает Лильян, кладя себе на тарелку кусок рисового пудинга со взбитыми сливками и зернышками миндаля. Она озорно подмигивает мне, и я слизываю со своей ложки теплый вишневый соус. В канун Рождества в «Мельнице» я обычно читала Еве датские народные сказки, когда она начинала осторожно подъедать свое медовое печенье с шоколадом – подарок Матиеса.

«Домовые носят остроконечные красные колпачки, – рассказывала я Еве. – Ростом он примерно с тебя, и, если не оставить ему на чердаке угощение, он может доставить множество разных неприятностей».

– Мы не занимаемся такой ерундой, – кисло заявляет Нина. – Домовые – это сказки, а знаешь, что не сказки? – Она делает паузу и отпивает из кружки горячего рома. – Крысы.

Однако парой часов позднее Лильян все равно открывает дверцу, ведущую в каморку Якоба на чердаке, держа в руках поднос с запретными лакомствами: горячим какао и дополнительной порцией рисальманде. Взбитые сливки частично сползают с пудинга и капают на пол.

– За это Нина подаст мою голову на блюде из самого лучшего фарфора, какой только есть у Вестергардов, – говорит она, ставя поднос на пол.

– Она порубит нас, словно миндальные зернышки, – соглашаюсь я, протягивая Якобу чашку. – И нафарширует нами рисальманде.

– Обмакнет в растопленный воск и сделает из нас свечи, – дополняет Якоб. – Особенно если узнает, что я вчера утащил сюда вот это, – он достает из-за вазы жестяную коробку с печеньем.

Я охотно беру его, макаю во взбитые сливки, наблюдая за крошками, тонущими в какао и подливе, и уютно заворачиваюсь в плед.

– Это тебе, Лил, – говорит Якоб, запуская руку под подушку и протягивая Лильян сверток. Она приглушенно взвизгивает, когда разворачивает бумагу и обнаруживает сборник жутких историй. На обложке нарисована гниющая отрубленная голова и шипастый шлем.

– Спасибо! – радостно восклицает Лильян, прижимая книгу к груди.

– Ты ужасно странная уточка, – тепло говорит Якоб.

– Кря-кря, – отзывается Лильян.

– А это – для Марит, – произносит Якоб, и они вместе преподносят мне подарок.

– Копии того, что ты хотела, – официальным тоном поясняет Лильян, беря их обеими руками и протягивая мне с церемониальным поклоном. – Когда закончишь, ты должна их бесследно уничтожить.

Якоб нашел все, о чем я просила, а Лильян сделала для меня точные копии – вплоть до каждой отдельной черточки и завитушки почерка. Я пролистываю бумаги, скользя взглядом по строчкам. Это записи о выплатах шахтерам, о продаже драгоценных камней через четыре ювелирных магазина, главный из которых находится в Копенгагене – и все это с точными цифрами и датами. Такая толстая стопка бумаги – в ширину моей ладони, – что потребуется много часов, чтобы разобраться.

Якоб откашливается.

– Еще одна вещь, которая может оказаться полезной, – говорит он и подает мне тяжелый сверток. Я разворачиваю бумагу и нахожу энциклопедию драгоценных камней, минералов и металлов. – Это самая подробная, какую я смог найти, – поясняет он. Я открываю том, чувствуя, какой он тяжелый. Должно быть, стоил им целого состояния.

– Спасибо, – выдыхаю я, и мы с Лильян сидим рядом, с неприкрытым удовольствием сжимая в руках свои книги.

– Моя очередь, – говорю я.

Для Лильян я связала три пары чулок, потому что она всегда теряет свои, а Якобу сшила толстые перчатки для катания на коньках. Когда он надевает их, я вижу полоску кожи между краем перчаток и манжетой рубашки – рукава, как обычно, ему коротки.

– Спасибо, – произносит он. Сегодня его волосы уложены тщательнее, чем обычно.

Когда он кладет руки на колени, его обнаженное запястье внезапно касается моего. Но он не убирает руку. Выступающие косточки на наших запястьях чуть-чуть соприкасаются, и от этого едва заметного прикосновения у меня по коже бегут мурашки. Я жду, пока он отодвинется, но он не шевелится. Может быть, это прикосновение для него настолько ничего не значит, что он его даже не замечает?

А может быть, на самом деле он хочет продлить это прикосновение.

Эта мысль настолько нервирует меня, что я выпаливаю:

– У меня есть идея!

– М-м? – спрашивает Лильян, поднимая взгляд от картинки с пушечным ядром, изо рта у нее торчит наполовину съеденный леденец.

– Что, если мы попросим у Хелены Вестергард самоцветы, чтобы украсить ими танцевальный наряд? Мы можем сказать, что это будет специально для Евы: камни, которые встречаются только в копях Вестергардов. И мы хотим, чтобы все они были красными.

– Ты гений! – торжественно заявляет Лильян, не вынимая изо рта леденец. – Идеально!

Она встает и пляшет джигу прямо в носках. Якоб наконец поднимается, снимает подаренные мною перчатки и разжигает огонь в маленькой печурке в углу. Несмотря на пылающее пламя, моему плечу внезапно становится холодно и как-то одиноко.

– Давай останемся здесь навсегда, – шепчет Лильян.

Она заставляет краски разбежаться по стенам вокруг нас, и вместо тускло-белой поверхности возникает изображение пышных елок, засыпанных снегом. Когда Якоб садится обратно на свое место, Лильян, зевнув, кладет голову ему на плечо и миг спустя засыпает, как будто ныряет в колодец. Якоб аккуратно перекладывает ее голову на одну из пышных подушек и укрывает сестру одеялом. Потом он поворачивается и смотрит на меня непривычно долго. Как будто что-то вот-вот случится.

Я колеблюсь, но потом протягиваю руку через разделяющее нас расстояние и кладу ладонь ему на запястье, чувствуя, как его пульс ускоряется под моими пальцами.

– Вот, – говорю я, касаясь края его рукава. Мое сердце колотится, когда я ослабляю нити. – Манжеты должны доходить вот досюда, – объясняю я, осторожно проводя пальцами по выступающей косточке на его запястье.

Какая-то странная волна пробегает по моей коже, покалывая крошечными иголочками мою руку, и я осознаю, как неподвижно сидит Якоб, как близко мы находимся друг к другу, как учащается его дыхание от моего прикосновения. Мне неожиданно становится тепло, как будто среди зимы наступила весна, с ровным пчелиным гулом и распускающимися цветами. Как будто все оживает.

– Вот так, – говорю я, заканчивая удлинять его рукава и смещать пуговицы. Отпустив его руку, я добавляю: – Очень красиво.

– Спасибо тебе, – хрипло выговаривает он, краснея и рассеянно ощупывая то место, которого только что касались мои пальцы.

Чувствуя трепет внутри, я плотнее заворачиваюсь в мягкий плед. Лильян ровно дышит рядом со мной, а в печке потрескивает огонь.

– Может быть, так и можно исцелить Фирн, – бормочу я.

– Чем именно? – спрашивает Якоб, на его губах играет улыбка. Мы все трое лежим под потолочным окном, под снегом и звездами, и хотя существует тысяча причин тому, почему мы не должны этого делать, но мне очень хочется, чтобы сейчас он перегнулся через спящую Лильян и поцеловал меня.

– Хюгге, – тихо отвечаю я и думаю об Ингрид. О том, как она, закрыв глаза, постукивала себя пальцами по груди и улыбалась, когда теплое довольство струилось сквозь нее, зарождаясь внутри.

* * *

За три дня до Нового года Якоб собирается в столицу, чтобы встретиться с доктором Хольмом, и Лильян забирается в повозку вместе с ним, чтобы выполнить в городе поручения Нины. Якоб поднимает руку, прощаясь со мной, а в другой держит сборник своих идей, который я переплела сегодня утром. Лильян останавливается и оглядывается через плечо, и я чувствую в воздухе какое-то движение. У меня возникает ощущение, будто то, что мы начали, вот-вот изменит все.

А потом они оба уезжают.

После праздника дом пустеет. Филипп возвращается на юг, и, хотя он должен приехать на празднование Нового года, я надеюсь, что после этого мы не увидим его еще несколько месяцев. Когда его карета наконец отъезжает и налипший снег осыпается с ее колес, мне кажется, будто я наконец-то могу вздохнуть свободно. Айви уезжает последней сегодня утром и, одолжив одну из лошадей Вестергардов, сейчас оседлывает ее на конюшне. Она собирается вернуться через несколько дней, чтобы справить Новый год здесь. Я расправляю свой передник, не в силах отделаться от беспокойства, которое сплетается у меня в груди, словно паутина.

Пора подойти к Хелене с вопросом касательно красных камней.

Я направляюсь к ее комнате, держа кожаную папку с набросками, сделанными Лильян. «Здесь важно правильно представить идею и держаться уверенно», – сказала она вчера вечером, расцвечивая рисунок на бумаге алыми и багряными брызгами.

«Лучше бы это сделала ты, – ответила я ей. – У тебя это лучше получается, чем у меня»,

«Ты справишься, Марит», – заверила она.

Я медлю перед дверью Хелены, еще раз расправляю передник и поднимаю руку, чтобы постучаться.

– Госпожа Вестергард? – негромко спрашиваю я.

Ответом мне служит лишь молчание. Но потом дверь резко распахивается, заставляя меня отскочить назад.

– Она отправилась на прогулку, – говорит Лара, вся испачканная сажей, так как, видимо, чистила камин в комнате Хелены. – Сегодня с утра.

На ее щеке черный мазок, а в руках она держит метелку из перьев.

– Ева тоже ушла с ней? – спрашиваю я, поворачиваясь к комнате напротив, и мое сердце подпрыгивает при мысли, что есть шанс провести несколько минут наедине с Евой.

– Не знаю точно… – начинает Лара, но тут входная дверь на нижнем этаже распахивается с яростным скрежетом.

Кто-то вваливается в дом в сопровождении снежного вихря.

– Кто там? – окликает Лара, перегнувшись через перила.

Я чувствую холод, проникающий в дом снаружи.

– Помогите, – произносит женский голос. – Помогите… на дороге… – она делает судорожный вздох, напоминающий рыдание. – Кажется, они оба мертвы…

Лара роняет перьевую метелку и кричит.

Потому что в вестибюле стоит Хелена Вестергард.

И ее плащ спереди насквозь мокрый от темно-красной крови.

Глава девятнадцатая

– В карете… – выдавливает Хелена, дрожа всем телом. – Помогите…

Я делаю шаг в сторону вестибюля – как будто иду под водой – и слышу, как кто-то спрашивает:

– Что случилось?

Я иду вперед. Ужас и безмолвие охватывают меня. Холодные, точно лед, они прорастают сквозь мое тело тысячами тонких ветвей. Я не слышу ни звука.

А потом все это обрушивается на меня: паника, громкие голоса, влажный стук собственного сердца в ушах.

– Это ваша кровь, Хелена?

Она мотает головой, точно в ступоре.

– Тогда чья?

«Лильян? Якоба?.. Евы?!»

Первых двух имен было бы достаточно, чтобы разбить мое сердце, но Ева… о, услышать сейчас имя Евы было бы страшнее всего.

Я сбегаю вниз по лестнице и вылетаю в открытую дверь, навстречу морозному ветру, как раз в тот момент, когда Нина распахивает дверцу кареты. Деклан пытается подхватить первую ношу и тащит ее к двери флигеля. Я чувствую, как к горлу подкатывает тошнота. Деклан пошатывается под тяжестью своего безвольно обвисшего груза.

Под тяжестью человеческого тела.

Нина ахает.

– Брок, помоги! – кричит она через плечо.

– Что случилось? – он появляется в дверях кухни и сразу принимается действовать.

– Эй, кто там есть, очистите стол, – командует Нина. – Вскипятите воду и приготовьте повязки.

– И позовите Якоба, – добавляет Хелена.

– Его нет дома, – отвечает Лара, бледнея. – Он уехал в город, к доктору Хольму.

Хелена тихонько бранится, когда Брок подхватывает с другой стороны ношу Деклана, и кровь капает на белый снег. Человек стонет, и, когда одеяло разворачивается, я с ужасом осознаю: это Филипп.

Брок и Деклан тащат его на кухню, а мы идем следом и сразу же кидаемся расчищать стол и искать полотенца, чтобы остановить кровь.

– Отправляйся за доктором Хольмом, – кричит Хелена, обращаясь к Деклану. – Живее!

– Девчонка… – вяло выговаривает Филипп, когда его укладывают на стол. – На нее напали… я пытался… сражаться с ним, – он морщится, кровь течет из раны у него в боку.

Воздух вокруг меня замирает, даже пылинки в нем словно бы перестают двигаться.

Какая девчонка?

Он имеет в виду Еву?

Почему она не с Хеленой?

Мне очень страшно. Слишком страшно, чтобы спрашивать. Страх – это ледяные пальцы, которые ползут вверх по моей спине, позвонок за позвонком, чтобы темной, стылой хваткой сомкнуться на моем сердце.

– Какая девчонка? – торопливо спрашивает Брок хриплым голосом, поднимая взгляд. – Какую девчонку он имел в виду?

Хелена делает глубокий вдох и выступает вперед. Выражение ее лица – болезненная скорбь и сочувствие – сразу говорит нам все. Она смотрит в глаза Дорит и без слов кладет окровавленную ладонь сначала на плечо поварихе, а потом – Броку.

– Я смогла перенести ее в карету, – тихо говорит Хелена. – Но было уже слишком поздно. Мне так жаль…

– О, Айви… – выговаривает Нина. – О нет…

Ноги у Дорит подкашиваются, и она опускается на стул.

На звуки суматохи сюда сбежалась прислуга со всего дома, но мы все вдруг замираем. Застываем в ужасе. Брок поворачивается и бросается обратно к карете, Дорит пытается встать и последовать за ним, но Нина удерживает ее, приговаривая:

– Нет, Дорит. Останься здесь.

– Что случилось? – спрашивает голос позади меня. Тонкий, испуганный. Знакомый.

Я резко разворачиваюсь и вижу ее.

Еву.

Маленькая и напуганная, она стоит здесь, напрягшись всем телом, и это так не похоже на ее обычную мягкую манеру держаться. Я сдерживаю крик и прокладываю себе дорогу через толпу слуг. Осторожно протягиваю руку и касаюсь запястья Евы, пока никто не видит. Вдыхаю запах пальмового масла от ее волос и крема, которым она натирает кожаные подошвы своих балетных туфелек. Чувствую ее пульс: он частит от страха.

– Что с ним случилось? – шепчет она мне, не сводя взгляда со стола, на котором лежит стонущий Филипп.

– Не смотри, – шепчу я и привлекаю ее ближе к себе. Кровь стекает за край стола и собирается лужицей на полу. В кухне пахнет железом. На плите что-то начинает пригорать.

– Найди полотенца, – приказывает Нине Хелена. – И, Ева… может кто-нибудь отвести Еву в главный дом?

– Я отведу, – быстро вызываюсь я, ощущая подступающую дурноту.

– Нет, Марит, ты нужна мне здесь, – Хелена смотрит мне в глаза, и я стараюсь не замечать темную запекшуюся кровь на ее волосах. – От тебя потребуется зашить его.

«Что? Нет!»

Я выпускаю запястье Евы, и она сползает по стене на корточки и прячется в тени, наблюдая.

– Но меня не учили медицине, – возражаю я, в отчаянии оглядываясь по сторонам.

– Никого здесь не учили. Но мы должны остановить кровь, иначе он умрет, Марит, – Хелена хватает меня за плечи и заглядывает мне в лицо. – Ты должна попытаться.

Стискиваю руки и пытаюсь сосредоточиться на исходящем от Хелены слабом, задержавшемся аромате белых нарциссов, аромате жизни. Рая и Деклан приносят полотенца, когда чайник на плите начинает пронзительно свистеть. Я приближаюсь к столу, загоняя назад тошноту. Филипп, в полубессознательном состоянии, извивается от боли.

– Лежи спокойно, – говорит Хелена. – Ты теряешь слишком много крови.

– Лауданум[7] поможет, госпожа, – Нина дрожащей рукой наливает в стакан настойку для Филиппа, потом отмеряет еще десяток капель в ложку и сует ее Дорит. Филипп, давясь, выпивает лауданум, в то время как я срезаю одежду с его туловища, стараясь не рухнуть в обморок от вида крови и вспоротой плоти. Несколько порезов так глубоки, что обнажают то, что, по моему мнению, может быть мышцей.

Я сдираю еще несколько клочьев его одежды и вижу кожу, напоминающую латаное-перелатаное лоскутное одеяло. Царапины и шрамы. Некоторые из них похожи на ожоги и порезы. Некоторые – свежие, только недавно затянувшиеся, другие – старые и выцветшие.

Так много шрамов! Но мне некогда рассматривать их и гадать, откуда они взялись.

– Ты можешь это сделать, Марит, – твердо говорит Хелена. Она подходит и останавливается рядом со мной. Лара протягивает мне иглу и черную нитку, но я не знаю, что мне делать, понятия не имею, как чинить тот хаос, который вижу перед собой. Я моргаю и осторожно пытаюсь сделать несколько стежков, но из ран течет так много крови, что ничего не видно.

Филипп стонет и теряет сознание.

Не знаю, сколько крови может потерять человек и при этом остаться в живых, но сомневаюсь, что намного больше, чем то количество, которое уже потерял Филипп.

Если я быстро не предприму что-нибудь, он умрет. Мои затаенные подозрения относительно его шахт, давняя нелюбовь к Вестергардам за то, что они разрушили мою жизнь, мое недоверие к Филиппу из-за Евы… все это мгновенно всплывает на поверхность моей души. Но достаточно ли этого, чтобы позволить ему умереть у меня на глазах, если я, по крайней мере, могу попытаться предотвратить это?

Кладу иглу на стол и призываю свою магию, чувствуя, как ее холодок покалывает мои пальцы. Я не позволяю себе ни о чем думать – только не сейчас, когда веду ладонью над глубокими порезами на коже живого человека и над плотью, залегающей под нею. Я закрываю глаза и притворяюсь, будто эти раны – всего лишь разрывы в ткани, как на тех портьерах, которые искромсал Брок. Вспоминаю, как касалась пальцами навеса над витриной пекарни Матиеса, желая исцелять разрывы в людях. Мне нужно опять соединить края раны Филиппа, сделать шов, и как только я думаю об этом, то ощущаю, как края пореза начинают стягиваться воедино и срастаться у меня под пальцами.

Я купаюсь в своей магии, щедро изливая ее, и, покончив с самой глубокой раной, перехожу к следующей. Несколько из них выглядят так, будто Филиппа резали и кололи ножом. Я соединяю края трех самых страшных, и, когда заканчиваю с последней из них, мой взгляд случайно падает на руку Филиппа. На кольцо с красным камнем.

И тут, почувствовав между пальцев что-то маленькое и острое, извлекаю этот предмет из бока Филиппа.

«Что это? Пуля? Кусочек шрапнели?»

Да нет, не может быть. Это ведь колотые раны.

Я откладываю мелкий предмет в сторону и с удвоенным вниманием сосредотачиваюсь на сращивании и исцелении раны.

Закончив, я с хриплым вздохом оседаю на стул.

– Ты это сделала, Марит, – говорит Хелена, касаясь моего плеча. – Спасибо, – вид у нее неожиданно делается усталым. Нина проталкивается к нам с повязками и принимается бинтовать раненый бок Филиппа. – Приготовьте для него гостевые покои, – приказывает Хелена остальным. – Он останется у нас, пока не поправится. И… – Голос ее срывается, и она изо всех сил стискивает зубы. Ее темные глаза полны скорби. – Кто-нибудь должен съездить за коронером.

Брок стоит в дверях черной тенью на фоне белого снега, а потом вваливается в кухню, прижимая к груди тело сестры.

Айви тоже вся в крови. Ее светлая коса и мертвенно-бледные руки с безжизненными пальцами бессильно свисают вниз.

Эти пальцы, создавшие пресс-папье, глаза, смотревшие на меня, доброта, расцветшая под давлением… все это задуто в один миг, словно огонек свечи.

Я откидываюсь на спинку стула, переводя дыхание, и Лара присаживается на корточки передо мной, протягивая тазик с теплой водой. Я неистово соскребаю с рук кровь Филиппа, пока моя кожа не становится красной и шершавой, а ощущение магии не уходит прочь. Быстро поворачиваю запястья и по привычке осматриваю их.

Ни следа Фирна. Я испускаю глубокий, судорожный вздох облегчения.

Но когда поднимаю глаза, Ева смотрит на меня.

Я почти забыла, что она здесь. Что она сидит на корточках у стены и смотрит, как я применяю магию – магию, которой у меня, по моим утверждениям, нет. Лицо Евы тускнеет, словно солнце, заходящее за тучу, по мере того, как на нее снисходит понимание случившегося. На нем сменяют друг друга разные оттенки мрачности: ужас, гнев, разочарование, неверие. Но последней на ее лице отражается печаль.

Словно она увидела, как неизгладимое пятно ложится на что-то драгоценное, расползается во все стороны, что теперь даже и не вспомнить, какой эта вещь была когда-то. И остается лишь выбросить ее.

* * *

Спустя час с небольшим приезжают доктор Хольм, Лильян и Якоб; несмотря на холод, лица их покрыты по́том, а морды усталых лошадей заиндевели. Якоб едва успел завершить свое собеседование с доктором Хольмом, когда примчался Деклан, и они вместе бросились обратно в Херсхольм. Теперь вестибюль и главная гостиная кишат полицейскими, кремировщиками из морга и любопытными соседями из ближайшего поместья, расположенного в четверти мили отсюда. Филиппа на импровизированных носилках, сделанных из досок и простыней, перенесли наверх, в одну из свободных спален. Он впал в кому.

– А вы, госпожа Вестергард? – спрашивает начальник полиции, проталкиваясь из вестибюля в гостиную. Я узнаю двух полицейских: они были среди тех, кто остановил нас в тот вечер по дороге из Тиволи. – Вы ничего не видели?

Я переоделась в чистое форменное платье, и мы все постарались распределить между собой дела, которыми обычно занимались Дорит и Брок, но аромат орхидей не может скрыть запах убежавшего кофе. Я ставлю новый серебристый кофейник на сервировочный столик и располагаюсь так, чтобы слышать как можно больше.

– К тому времени, как я нашла их, нападавший уже скрылся, – отвечает Хелена. Она тоже переоделась в чистое платье, а пропитанный кровью наряд Лильян унесла, чтобы сжечь. – Должно быть, он заметил мое приближение и сбежал. Возможно, вам следует проверить больницы и лазареты. Вдруг кто-нибудь обратился туда с ранами, полученными в схватке.

– Мы тщательно прочесываем всю округу, – заверяет начальник полиции, откладывая свой блокнот. – Но позвольте мне попросить, госпожа Вестергард, чтобы вы воздержались от путешествий в одиночку до тех пор, пока мы не поймаем преступника. За последний месяц к нам поступили два сообщения о пропаже людей между Херсхольмом и Копенгагеном, и никто из них не был найден. Я не намерен вас пугать, но эти события могут быть связаны с тем, что случилось сегодня.

– Благодарю вас, господа, – отвечает Хелена. Когда вестибюль наконец пустеет, она закрывает двери и запирает замок на два оборота.

Я замечаю Еву, которая прячется в тени, подслушивая. Так же мы когда-то поступали в «Мельнице», когда Несс поздно вечером беседовала с кем-нибудь из возможных усыновителей или случайных посетителей. Помню, как мы с Евой прятались на лестнице, присев на корточки, и концы ее волос щекотали мою ногу. Иногда мне приходилось зажимать ей рот ладонью, чтобы она не хихикала вслух. Сейчас я тоже не выдаю ее и посылаю ей робкую, осторожную улыбку, но она резко отворачивается.

Мы с Лильян зажигаем во флигеле прислуги больше свечей, чем обычно, пытаясь прогнать тьму из коридоров и закоулков дома. У всех на лицах застыло скорбное выражение. Такое бывало у всех сирот в первые дни в «Мельнице», как будто они смотрели на мир через только что разбитое стекло, пытаясь найти смысл в искаженной картине жизни. Но теперь все выглядело как-то неправильно.

Я могу думать лишь о том, как Ева посмотрела на меня. Так, словно я подло предала ее.

Каждый раз, закрывая глаза, я снова вижу ее лицо, поникшие плечи, часто моргающие глаза. Мой желудок завязывается в тугой узел. Есть ли слово, описывающее то, что ты чувствуешь, когда опустошаешь душу любимого человека? Это ощущается, как самая большая в мире тяжесть, как жуткий ползучий холод.

Как нечто совершенно противоположное хюгге.

Мы заканчиваем убирать беспорядок на кухне, и я собираю груду окровавленных полотенец, чтобы тоже сжечь их. Но что-то вываливается из них и падает на пол с тихим звоном. Я наклоняюсь, чтобы поднять это.

Это «что-то» маленькое, острое и сплошь покрытое запекшейся кровью: тот предмет, который я извлекла из раны Филиппа.

Я едва не выбросила его вместе с полотенцами – еще одна частица сегодняшней жуткой неразберихи, которую следует сжечь и забыть.

Но вместо этого я подхожу к раковине, сую свою находку в воду и начинаю отмывать. Красная кровь стекает в трубу, и я осторожно верчу предмет в пальцах. Теперь, будучи отмыт, он становится почти прозрачным.

Поднеся его к свету, я только тогда понимаю, что вижу.

Это крошечный осколок стекла.

Глава двадцатая

В тот вечер я проскальзываю в постель и, когда Лильян задувает свечу, лежу, глядя в темноту.

– Лильян, – шепчу я. – Кое-что случилось, когда я штопала Филиппа.

Она мгновенно поворачивается ко мне.

– И что же?

– Там был кусочек стекла.

– Стекла? – шепчет она.

– Да.

– Где?

– В его ране.

Она резко садится.

– Чего я не могу понять, – продолжаю я, – так это как он там оказался?

Смерть словно бы сопровождает эту семью на каждом повороте. Сначала мой отец и другие шахтеры. Потом Ингрид, после того, как те люди, вероятно, пришли за камнем. Алекс Вестергард. Айви. А теперь сам Филипп тяжело ранен и находится на грани смерти.

Конечно же, такое количество смертей и несчастий не может быть совпадением?..

Именно Филиппа я сильнее всего подозревала до нынешнего дня, но на этот раз он оказался жертвой. И, если верить его рассказу, он едва не поплатился жизнью за свой геройский поступок. Защищая служанку, такую же, как я.

Если не обращать внимания на этот крошечный осколок стекла.

Лильян теперь говорит совсем тихо:

– Стекло? Ты считаешь, это могла сделать Айви?

– Именно об этом я думаю. Но он сказал, что пытался спасти ее.

– А разве он не мог солгать?

– Но зачем? Зачем, ради всего святого, ему было нападать на Айви? Это полная бессмыслица.

В течение долгих секунд я смотрю в потолок и молчу.

– Меня беспокоит кое-что еще, – говорю я, тревожно ворочаясь с боку на бок. – История, которую рассказал Филипп, не складывается по времени. Он уехал раньше, чем Айви. Так как же он мог застать нападение на нее?

– Не знаю. А Хелена тоже не видела нападавшего?

Ева была дома, в безопасности, и крепко спала, когда Хелена наткнулась на сцену трагедии. И это означает, что кроме нее и Филиппа никто не знает правды о случившемся сегодня. Есть только их слова. И никаких других свидетелей. А кое-кто другой мертв.

Лильян резко замирает, когда за дверью нашей комнаты раздается шум. Чьи-то шаги и скрип старых деревянных половиц.

Я резко сажусь, услышав стук в дверь. Лильян вскакивает на ноги, набрасывает халат и чуть приоткрывает дверь.

Луна светит достаточно ярко, чтобы я разглядела край Евиной ночной рубашки, выглядывающий из-под плаща. Она боком протискивается в комнату.

– Ева? – спрашиваю я, моргая и выпутываясь из одеяла.

– Мне нужно поговорить с Марит, – обращается Ева к Лильян тихим и напряженным голосом. Сначала она мрачно смотрит на Лильян, а потом поворачивается ко мне, лишь окинув быстрым взглядом комнату, когда я чиркаю спичкой и зажигаю свечу.

– Иди сюда, Ева, – приглашаю я, ставя свечу на столик. Усаживаюсь с ногами на кровать и похлопываю ладонью рядом с собой, но Ева остается стоять на расстоянии вытянутой руки. Лильян снова забирается под свое одеяло, пытаясь стать как можно незаметнее.

– Нет, – отвечает Ева. Ее карие глаза сверкают огнем, и между бровями залегла мрачная складка. – Ты лгала мне, Марит.

– Прости, Ева, – говорю я. – Я…

– Так она знает? – спрашивает Ева, бросая взгляд на Лильян, свернувшуюся в крошечный комочек. Ее лоскутное одеяло постоянно сливается по цвету со стенами комнаты. – Ты знакома с ней едва месяц и уже рассказала ей, что владеешь магией?

– Ева, – пытаюсь объяснить я. – Я никому ничего не рассказывала. Она тоже владеет магией. Как и все, кто здесь работает…

Ева выдавливает недоверчивый смешок.

– Значит, все здесь знают об этом? Все, кроме меня?

– Да, но…

– Ты лгала мне всю мою жизнь, – она поджимает губы, как делает всегда, когда сердита настолько, что готова заплакать.

Я молчу. Я действительно лгала ей прямо в лицо, еще в «Мельнице». Каждый день лгала своим молчанием. Мне стыдно, и все мои объяснения неожиданно кажутся шаткими и недостаточными: что я снова и снова лгала ей просто потому, что не хотела, чтобы она тревожилась обо мне.

– Марит, – произносит она, потом делает судорожный вдох, и с губ ее срываются торопливые фразы: – Я знаю, ты считаешь, что теперь у меня все должно быть отлично, потому что у меня есть новая семья и больше денег, чем я когда-либо могла мечтать, и я могу танцевать, но… – она сглатывает ком в горле, и голос ее делается выше, как будто она вот-вот заплачет. – …но на самом деле именно сейчас ты была нужна мне больше всего. Ты единственная, кто остался от моей прежней жизни. Все теперь по-другому – абсолютно все, – и я хотела, чтобы хоть что-то осталось прежним.

Как будто нить выдергивается из ткани слишком быстро, и, если ее конец выскользнет из иглы прежде, чем я успею его подхватить, то навсегда ее потеряю. В «Мельнице» я всегда полагала, что будущее разведет нас с Евой в разные стороны, что это сделают поступки других людей, на которые мне никак не удастся повлиять. Но вместо этого нас разделило прошлое. Нас разделили мои собственные поступки.

– Но ты лгала мне всю мою жизнь. И поэтому та часть жизни, которая была раньше, тоже кажется мне ненастоящей. Как будто ты лишила меня и ее тоже, – продолжает Ева, и ее глаза наполняются злыми слезами. Боль, звучащая в ее голосе, заставляет мое сердце сжаться в комок еще сильнее, чем свернулась Лильян, ставшая почти невидимой. – Когда-то я знала, что ты любишь меня. По сути, это была одна из самых твердых истин, какие я знала. Но теперь… – она умолкает, резко дернув плечом.

Я втягиваю воздух.

– Это правда, Ева, – говорю я, пытаясь скрыть нотки разочарования в голосе. – Я знаю, что лгала, и мне очень, очень жаль. Но ты должна поверить: каждый мой поступок был продиктован заботой о тебе.

«Иногда я даже рисковала ради этого собственной жизнью», – думаю я, но не произношу этого вслух.

Ее пальцы рассеянно постукивают по плащу: так она делает, когда расстроена или встревожена, и я знаю, что причинила ей боль.

– Я всегда считала тебя скорее сестрой, чем подругой, – дрожащим голосом выговаривает она. – Но теперь, Марит… теперь ты для меня никто. Так что… может быть, тебе следует найти еще кого-то, на кого ты сможешь работать своей магией.

Она выпрямляется во весь свой невеликий рост, демонстрируя гордую балетную осанку, и ровным шагом выходит за дверь. Годы доверия, любви, отношений в один миг разбиты и растоптаны. Мне всегда казалось несправедливым то, как легко можно разбить доверие. И как много времени нужно, чтобы его выстроить. Теперь оно разрушено, как будто ткань, разрезанная ножом. Как уничтожена сама жизнь Айви. Только что оно было, а теперь навеки утрачено.

Лильян наконец выглядывает из-под своего одеяла.

– Я и не знала, что такая маленькая девочка может нести в себе столько ярости, – говорит она, но потом видит мое лицо и садится, обхватив свои колени руками. Ее голос смягчается: – Ты же знаешь, какими бывают дети, когда они чем-то расстроены. На самом деле, она не имела в виду то, что сказала.

Горячие слезы проливаются на мои стиснутые кулаки. Я никогда не хотела, чтобы Ева тревожилась обо мне. Чтобы боялась, что в один ужасный день Фирн придет и отнимет мою жизнь, как отнял жизнь ее матери. Я знаю, каково это: жить в страхе, что магия может убить любимого тобой человка. Все это время я верила, что защищаю ее. А вместо этого каким-то образом превратила щит в меч и ранила ее им.

Я натягиваю одеяло до подбородка, но в эту ночь мне так и не удается уснуть по-настоящему.

Пресс-папье, подарок Айви, словно подмигивает мне с подоконника.

* * *

На следующее утро я намеренно делаю крюк, чтобы пройти мимо комнаты Филиппа. Дверь распахнута настежь, и я бросаю короткий взгляд внутрь. Его лакей – тощий человек с маленькими усиками и тонкими, нервными пальцами, похожими на паучьи лапки, – сидит у постели. Слабый солнечный свет проникает в окно, придавая коже Филиппа тошнотворный серый оттенок. Его грудь вздымается при дыхании совсем слабо. Впервые от его вида меня не пробирает дрожь – сейчас мне просто искренне жаль его.

Я спешу, чтобы забрать у Хелены корсет, нуждающийся в починке, но доктор Хольм обсуждает с ней что-то в вестибюле. Когда я иду обратно, он замечает меня и спрашивает:

– Это та самая портниха, которая помогала зашить раны Филиппа?

Хелена кивает.

– Она проделала хорошую работу, – доктор склоняет голову набок. – Я никогда не думал о том, чтобы использовать магию при наложении швов на раны. Быть может, вы сообщите мне, когда больше не будете нуждаться в ее услугах?

Я отворачиваюсь прежде, чем Хелена успевает ответить; меня злит то, что он говорит обо мне, словно об инструменте: скальпеле или ножницах. Взяв корсет под мышку, я спускаюсь в подземный коридор, а потом выскальзываю в дверь черного хода. Мне нужно подышать свежим воздухом, вобрать немного жизни и красок. Я отпираю засов на двери оранжереи и брожу в тускло-зеленом свете по проходам между кадками и стеклянными шарами, вдыхая влажный аромат растений. Живых и цветущих.

Если бы Ингрид была со мной, может, она уже разгадала бы то, чего хотел от нас мой отец. Быть может, этот след был бы более отчетливым, а дорога – более простой, если бы я раньше додумалась обратиться в банк? Прошло десять лет, и хлебные крошки сдуло ветром, дорога стала кривой и прерывистой. В течение десяти лет люди умирали, менялись правители и целые страны. Возможно, я упустила свой шанс, и теперь уже слишком поздно? Сосредоточившись на том факте, что отец написал письмо Ингрид, а не мне, я не увидела того, что было у меня прямо перед глазами.

Я отыскиваю несколько старых банок из-под варенья и втыкаю в них черенки сиреневых пионов, сажаю в почву несколько свежих семян и слегка приминаю почву, словно делаю клумбу. «Жизнь, жизнь, жизнь». Это крошечный акт сопротивления, когда все вокруг меня как будто разрушается и умирает.

Вернувшись в дом, я расставляю банки на подоконнике нашей комнаты вокруг стеклянного пресс-папье Айви. Затем спускаюсь обратно и останавливаюсь на лестнице, услышав чьи-то голоса. Это два мужских голоса, которые доносятся из кухни, и ни один из них мне не знаком.

Я осторожно огибаю угол, все еще стряхивая с рук землю. У кухонного стола, громко прихлебывая жидкую овсянку, сидит мужчина с блестящими от помады волосами. Под его рубашкой перекатываются мускулы, лицо красное, как сырая говядина, а на боку, в кобуре, висит большой револьвер.

– Хелена наняла охранника, – объясняет Нина. – Его зовут Петер.

В ответ он в очередной раз громко хлюпает кашей.

Я смотрю на него и проскальзываю на свое место рядом с Раей, которая нервно дергается от каждого звука.

– Почему ты все еще здесь, Мальте? – спрашивает Брок у второго мужчины, в котором я только теперь узнаю лакея Филиппа. Брок сердито смотрит на всех поверх края кружки с кофе, но это больше похоже на признание поражения. Больше нет смысла пытаться выжить кого-то с моей нынешней должности. Айви все равно уже не сможет занять ее.

Тощий лакей откашливается:

– Я должен заботиться обо всех нуждах господина Вестергарда, пока он… прикован к постели.

– Ну да, люди, прикованные к постели, не могут обойтись без лакея, – вяло отзывается Брок. – Рая, мой кофе остыл, – он постукивает пальцем по своей кружке. – Подогреешь его для меня?

Рая подскакивает, и, как только прикладывает ладонь к фаянсовой кружке, над жидкостью начинает подниматься пар.

Лакей смотрит на это во все глаза.

– Это была… магия? – спрашивает он, потрясенно взирая на Раю. – Ты владеешь магией?

– А ты нет? – парирует Рая.

– Нет, – отвечает Мальте. – Господин Вестергард не нанимает людей, занимающихся магией.

«Интересно», – думаю я. Филипп продолжает удивлять меня.

– Кто-нибудь знает, что случилось? Я слышал, что он был ранен, пытаясь помочь какой-то девушке, – говорит Мальте, вертя свою кружку в пальцах. Ему явно не хватает сплетен.

– Не говори о ней здесь, – рычит Брок, потом отталкивается от стола с такой силой, что его стул падает на пол, а сам Брок вылетает за дверь, напоследок хлопнув ею.

Нежеланное присутствие Мальте на кухне, как и его потрясение при виде магии, отнюдь не способствуют его хорошим отношениям с прислугой. Все держатся от него на небольшом, но, тем не менее, заметном расстоянии.

«Удачи, Мальте», – сухо думаю я.

– Твердость, – шепчу я, проходя мимо него. Потом, следуя собственному совету, собираю всю отвагу, какую только могу найти в своей душе, и вслед за Броком выхожу наружу.

Он сидит в конце галереи, у входа в оранжерею, на корточках, опустив голову, что видно лишь его согнутую спину. Я иду к нему по глициниевому коридору, и легкие, как кружево, сиреневые соцветия покачиваются на ветру. Но кончики лепестков уже начали темнеть, принимая уродливый цвет кровоподтека.

А потом, плеть за плетью, глициния начинает распадаться.

Плечи Брока вздрагивают, и с каждым моим шагом вперед тоннель вокруг меня увядает и рассыпается, лозы скручиваются и съеживаются, а цветы рассыпаются горстями праха.

Подойдя к Броку, я опускаюсь на колени рядом с ним прямо на холодную землю. Созданная магией галерея исчезла, и внешний мир хлынул внутрь вместе со своим серым небом и холодом, стирающим и разрушающим всю красоту.

– Мне жаль, Брок, – говорю я, чувствуя, как сырой холод от почвы ползет вверх по моим коленям. – Мне очень жаль, – я дрожу под тяжестью вины, самой большой тяжестью в моей жизни. – Я заняла место Айви, – признаю я, шепотом выговаривая вслух ту мысль, которая преследует меня, не давая спать. Вызывая у меня желание, чтобы я вообще никогда не приезжала сюда. – Если бы я уступила ей свое место, как ты хотел, может быть, она осталась бы жива.

Последние фиолетовые лепестки размазываются в кашу под сапогом Брока.

Он делает глубокий, трудный вдох, а когда поворачивается ко мне, лицо его искажено яростью и отчаянием. Дверь оранжереи тихо открывается, и из тени появляется Дорит.

Словно по команде, из кухни выходит Рая. Она проходит по оголенной галерее и останавливается у меня за спиной. Неожиданно я понимаю, что оказалась в ловушке. Рая протягивает Броку огромные садовые ножницы, и холодный ветер бросает прядь волос мне в глаза, заставляя меня на миг зажмуриться.

Брок берет ножницы и смотрит на меня, щуря налитые кровью глаза.

– Оставь нас в покое, Марит, – произносит он.

Я откашливаюсь, горло у меня сжимается и саднит.

– Мне кажется, ты должен кое-что знать.

Мышцы на челюсти Брока напрягаются.

– Я видела Филиппа в мастерской Айви примерно месяц назад.

Он щурится еще сильнее.

– Может быть, это ничего не значит. Но то, что случилось с ними… то, что случилось с ней… они были там вместе, – говорю я и с трудом сглатываю. – А потом я нашла вот это в ране Филиппа.

Кода я протягиваю Броку крошечный осколок стекла, в его глазах вспыхивает гнев.

Дорит прикрывает рот ладонью.

– Ты не веришь Филиппу, – говорит Брок. Он поднимает ножницы и направляет их на меня. – Я слышал, как ты однажды сказала это Еве в теплице. Ты постоянно вынюхиваешь что-то, следишь за ним. Почему?

Я сжимаю губы, чувствуя у себя в волосах прах, оставшийся от цветов. Я не знаю, в чем заключается правда. Жертва Филипп, герой или убийца?

– У меня нет ничего определенного. Просто… когда он рядом, слишком часто случается что-то плохое.

Слухи, окружающие смерть Алекса, гибель шахтеров, гибель Айви. Филипп носит кольцо с таким же камнем, как тот, что оставил мой отец. Что общего между всеми этими смертями и ужасами? Только один человек.

– Мне кажется, некоторые вопросы относительно Вестергардов все еще нуждаются в ответах, – осторожно добавляю я.

Брок смотрит на окно второго этажа, на окно комнаты, где лежит без сознания Филипп.

– Это были любимые цветы Айви, – тихо произносит Дорит, держа полную охапку ярко-розовых георгинов. – Мы похороним их вместе с ней.

Брок втыкает ножницы в полузамерзшую землю с такой силой, что я вздрагиваю, а потом протягивает мне трясущуюся руку.

– Когда мы вернемся, – говорит он, предлагая мне совершенно неожиданный союз, – то поможем тебе искать эти ответы.

Глава двадцать первая

Брок и Дорит уезжают на следующее утро, чтобы похоронить Айви. Их дом находится в тридцати милях отсюда. Тяжелая туча сгущается в моей душе, когда их повозка отъезжает. Мы втайне условились встретиться в Копенгагене через три дня, и я смотрю им вслед, пока они не скрываются из виду.

Затем я наливаю себе чашку кофе и принимаюсь за работу.

Между слоями атласа одного из Хелениных платьев спрятаны бумаги со сведениями, отданные мне Якобом и Лильян в Рождество. Согласно этим записям, в копях Вестергардов добывают пять видов драгоценных камней: алмазы, рубины, изумруды, кварцы и сапфиры. Их продают через четыре ювелирные лавки по всей Дании, и этими лавками владеет одна-единственная семья – Йеппесены. Их главный магазин расположен в Копенгагене.

Насколько известно, самоцветы Вестергардов – единственные драгоценные камни, найденные в Дании.

Я запускаю пальцы в потайной карман на своей нижней юбке и нащупываю гладкие грани отцовского камня. В солнечном свете он сверкает темно-красным, а в тени становится почти черным. Это явно не алмаз, не изумруд и не сапфир. С моей точки зрения, на кварц он не похож, и Якоб считает, что это не рубин.

Откуда он мог взяться, если не из копей Вестергардов?

Я переворачиваю страницу, чтобы проверить, не упустила ли что-нибудь. Не могут ли в этих шахтах встречаться и другие камни, о которых в отчетах ничего не сказано? Или если этот камень родом не из шахт Вестергардов, то откуда он взялся?

Я задумчиво покусываю губу, а потом перехожу к финансовым отчетам. Всегда есть смысл проследить за денежными потоками.

Цифры в этих отчетах, занесенные двумя мужскими почерками, аккуратные и упорядоченные и охватывают не один год. Но я замечаю, что в последние годы записи делала рука только одного человека. Должно быть, это случилось после того, как Филипп Вестергард полностью взял на себя управление шахтами.

Когда я дохожу до выплат шахтерам, то перечитываю эту запись дважды: указанные в ней суммы намного превышают то, что когда-либо приносил домой мой отец. Такие же щедрые и регулярные выплаты идут Йеппесенам, семейству, занимающемуся ювелирной торговлей по всей Дании. Я тихонько присвистываю, когда подсчитываю все суммы, и делаю пометку о них на своей нижней юбке.

Я видела приходно-расходные книги Торсена, так что знаю, сколько он брал с фермеров и ремесленников за то, что продавал произведенную ими шерсть, пуговицы и бисер. Доходные акты. Но здесь ничего похожего нет, а ведь вдобавок ювелирам шли огромные дополнительные выплаты.

Зачем платить владельцам ювелирных магазинов такие большие суммы за то, что они продают твои самоцветы? Разве ювелиры не нуждаются в Вестергардах больше, чем Вестергарды в них?

– Марит? – доносится снизу голос Нины. В нем звучит легкое раздражение, поэтому я прикидываю, что у меня есть еще примерно три с половиной минуты, прежде чем это раздражение перейдет во что-либо более серьезное. Я хочу, наконец, дочитать эти бумаги и уничтожить улики, ведь я и так слишком долго держала их у себя.

А потом мой взгляд натыкается на записи о подарках королевской семье.

Я веду пальцем по строчкам описания, представляя себе сверкающую корону из алмазов и рубинов, сделанную для короля Кристиана IX, и парную к ней тиару для королевы Луизы.

Далее вижу описание рубинового ожерелья, предназначенного для принцессы Дагмары, ныне Марии Федоровны, будущей российской императрицы. Та вспышка красного, которую я заметила, когда королева Луиза приоткрыла бархатный футляр в театральной ложе.

Но список продолжается.

– Марит! – на этот раз голос Нины звучит возмущеннее и ближе. Я подпираю дверную ручку рабочей комнаты стулом и быстро вышиваю на своей нижней юбке записи о подарках:

Ожерелье из алмазов и изумрудов для принцессы Александры, жены английского принца.

Изумрудный скипетр для сына короля Кристиана, Георга I, короля эллинов.

Кольцо с рубином для другого королевского сына, кронпринца Фредерика, который, по слухам, собирается заключить помолвку со шведской принцессой.

Невероятные и дорогие подарки. «Зачем?»

– Марит! – Нина стоит прямо под дверью моей комнаты.

Быть может, Вестергарды очень щедрые люди. Но более циничный человек, заглянув в эти записи, сказал бы: «Все, от первого до последнего, получают свой кусок пирога».

Нина дергает дверную ручку.

– Почему у тебя заперто?

– Иду! – отзываюсь я и поспешно швыряю бумаги с записями в печку.

– Чем ты тут занимаешься? – резко спрашивает Нина, когда я открываю дверь. Мое лицо залито виноватым румянцем.

– Просто чиню платье госпожи Вестергард, – отвечаю я. – Как от меня и потребовали.

Нина подозрительно щурит глаза.

– Дорит сказала, что тебе нужно свободное время во вторник. Она просила за тебя лично. – Нина поджимает губы, и мы выжидательно смотрим друг на друга. Я поднимаю брови. – Постарайся, чтобы к этому времени платье было готово, – приказывает она, бросая на меня долгий пристальный взгляд, и уходит.

К тому моменту, когда я возвращаюсь к своему рабочему столу, копии бумаг Вестергардов уже превращаются в пепел.

Я ощущаю сухость в горле. Ни один из красных камней в книге Якоба не похож на тот, который оставил мне отец, и на тот, который носит на пальце Филипп. Финансовые записи Вестергардов тоже не пролили свет на происходящее.

Хотя есть место, где можно точно узнать, что за камень оставил мне отец, но я не могу просто войти в магазин Йеппесенов и спросить.

По крайней мере, не могу сделать это как Марит Ольсен.

Тут мой взгляд падает на многочисленные слои Хелениного платья.

Я собираюсь встретиться с Броком и Дорит в Копенгагене, чтобы поискать ответы касательно Айви. Но кто сказал, что нельзя найти еще что-нибудь?

* * *

Празднование Нового года проходит в нашем доме тихо и невесело, и, когда третьего января я забираюсь в повозку, чтобы отправиться в Копенгаген, в сундучке, стоящем у меня в ногах, лежит платье Хелены.

Когда я уходила из дома, Нина с подозрением посмотрела на меня, потом на кофр, слегка прищурив глаза, но воздержалась от замечаний.

– Возвращайся к вечеру, – только и сказала она, и я выскочила за дверь прежде, чем кто-либо из нас успел передумать.

В нужный момент, как только колеса повозки приходят в движение, из дверей вылетает Лильян. Она проводит рукой по моим волосам и лицу, и я чувствую, как переносицу и кожу на голове слегка покалывает. Лильян изучает свою работу, коротко целует меня в щеку и выпрыгивает из повозки. Я прикрываю свои изменившиеся волосы капором и завязываю ленты под подбородком. Каждый раз, когда колесо повозки натыкается на камень, сундук бьет меня по ногам, напоминая о том, сколь многое сегодня может пойти не так. И сколько всего ужасного может тогда произойти.

Я прошу Деклана высадить меня вместе с вещами на углу возле Национального банка. Убедившись, что капор полностью закрывает мои волосы, я обговариваю с Декланом свое возвращение домой. Когда повозка отъезжает под ленивый перестук лошадиных копыт по булыжной мостовой, я резко сворачиваю за угол и ныряю в толпу.

В это утро небо затянуто плотными серыми тучами. Моросит слабый дождь, и снег, оставшийся в уличных канавах, скорее похож на сажу. Дорит и Брок стоят в центре оживленной площади, около фонтана со взлетающими каменными голубями. Ни у кого из них нет зонта, и сначала я замечаю выцветшую лиловую шляпу Дорит, а потом уже Брока. Вид у обоих поникший, они словно разучились улыбаться.

Я крепче сжимаю ручку кофра и направляюсь к ним.

– Что это? – мрачно спрашивает Брок, кивая на мой кофр, и это хорошо: значит, он не особо внимательно всматривается в мое лицо. Я поджимаю губы.

– У всех нас есть вопросы, которые мы хотим задать сегодня.

– Филипп еще не пришел в себя? – спрашивает Брок.

Я качаю головой.

– Полицейские хотят поговорить с ним, но они сказали Хелене, что не подозревают его. Они считают, что Айви просто оказалась в неподходящее время в неподходящем месте.

Сегодня утром я разминулась с несколькими конными полицейскими, по требованию Хелены патрулировавшими округу, однако, по их предположениям, преступление совершил некий бродяга, который, скорее всего, давно скрылся из этих мест.

Брок сжимает зубы. У него явно есть несколько собственных вопросов. Так же, как и у меня.

– Сначала стекольная мастерская, – бросает он мне резко, и я отвечаю ему коротким кивком. В обычных обстоятельствах мы почти не доверяем друг другу, а напряженная ситуация лишь усугубляет это.

Я иду в нескольких шагах позади них, устремив взгляд на пятки Дорит. Маленький кусочек кожи облупился с ее каблука и на каждом шагу хлопает по мокрой брусчатке. Воздух пахнет дымом и соленой рыбой. Мы входим в стекольную мастерскую, где несколько недель назад я видела Филиппа, разговаривавшего с Айви. Звякает колокольчик, и девушка с огромными измученными глазами делает шаг нам навстречу:

– Чем могу быть вам полезна?

– Можете. Мы хотим повидать девушку по имени Ханна, – говорит Брок, снимая шляпу. – Она работает здесь?

Девушка бледнеет.

– Я Ханна. В чем дело?

Брок протягивает ей руку и поясняет:

– Я брат Айви. А это ее тетя, – он указывает на Дорит.

– А я ее кузина, – быстро говорю я.

– О! – выдыхает Ханна. – Я очень сочувствую вашей потере, – ее большие глаза становятся еще шире. Она выглядывает наружу, окидывает взглядом улицу в обе стороны, а потом запирает дверь. – Пойдемте со мной.

Ступени скрипят у нас под ногами, когда она ведет нас на второй этаж, где открывает дверь в маленькую каморку с двумя круглыми окнами витражного стекла, прорезанными в стенах, точно бойницы. В комнате слабо пахнет мылом, и, хотя она чуть больше шкафа, а обои выцвели, здесь царит чистота и порядок.

– У нас всего несколько минут, прежде чем хозяин мастерской вернется, – говорит Ханна. – Вероятно, ему не понравится ваше присутствие. Но вы можете забрать ее вещи.

Я поворачиваюсь и осматриваю каморку. Значит, вот где жила Айви.

С ее кровати снято все, кроме голого соломенного матраса, и при виде этого мне становится невыносимо грустно. Когда Дорит начинает собирать немногочисленные вещи Айви, все еще лежащие в шкафу, я замечаю, что на прикроватном столике Ханны тоже стоит стеклянное пресс-папье.

– На самом деле, мы хотели бы задать вам несколько вопросов, – говорю я. – Вам знаком этот человек? – я быстро раскатываю тонкий бумажный свиток, который прятала под плащом. Это маленький, но очень похожий портрет Филиппа, нарисованный Лильян.

Ханна берет у меня лист и долго смотрит на него, щурясь, потом наконец качает головой и отдает портрет обратно.

– Нет. Я имею в виду, у нас много посетителей, так что я не могу сказать точно, видела я его или нет.

Я вздыхаю.

– Но этот человек не настолько часто заходил к вам, чтобы вы его запомнили?

– Да. Как его зовут?

Я колеблюсь и бросаю взгляд на Брока, прежде чем ответить:

– Филипп Вестергард.

Ханна снова качает головой.

– Филипп Вестергард, управляющий шахтами Вестергардов? Нет, в последние месяцы он у нас ничего не заказывал. А что? – спрашивает она, обращая на меня взгляд своих измученных глаз. – Он подозреваемый? Кого-нибудь еще нашли?

Я медлю, снова скатывая в трубочку портрет Филиппа.

– Нет, он не подозреваемый, – осторожно говорю я. – Он тоже был ранен во время нападения. А что вы имеете в виду под «кем-нибудь еще»?

– Я пыталась рассказать полиции обо всех остальных слугах и рабочих, которые пропали. С тех пор как это случилось с Айви, сюда, в нашу мастерскую, по крайней мере дважды в день заходили люди. Они говорили о кузене, тете, брате… Им хотелось узнать, что случилось с Айви и не могла ли их родственников постигнуть та же самая участь. Я пыталась сказать полиции, что Айви – только последняя из долгой череды. Но она единственная… – она сглатывает, – единственная…

– Единственная – что? – спрашивает Брок.

– Единственная, кого… э-э… пока что нашли. Ее тело, я имею в виду.

Дорит закрывает глаза и приваливается к стене.

– Значит, полиция знает о том, что в этой округе пропадают и другие люди? – продолжаю расспрашивать я. Ханна снова обращает на меня взгляд своих огромных глаз.

– Куда важнее вопрос, а есть ли полиции до этого дело?

Ее губы дрожат.

Вспоминая о том, как Айви упрашивала нас перестать использовать магию в тот вечер, когда пропала какая-то старая служанка, я гадаю, долго ли полиция искала ту женщину, прежде чем оставить поиски. Мы никогда не узнаем, что с ней случилось. Газеты обычно предпочитают не расходовать типографскую краску на новости, касающиеся слуг. Иногда в дешевых листках печатают сообщения о смерти от Фирна, но скорее для привлечения внимания, чем в качестве серьезных новостей.

– Но, может быть, – с надеждой обращается к нам Ханна, – теперь, когда Вестергард – такой богатый человек, которого они считают важной персоной, – был ранен… может быть, теперь они начнут уделять этому больше внимания? Узнают, что случилось со всеми этими людьми?

Я резко поворачиваюсь и спрашиваю:

– Можно воспользоваться вашей умывальной комнатой?

Сейчас я испытываю куда большее смятение, чем прежде. Если другие слуги пропали, может быть, слова Филиппа о таинственном нападавшем действительно были правдой? В конце концов, он, как и мы, был в Тиволи, когда исчезла та старая служанка. Я видела его там собственными глазами.

– Дальше по коридору, – говорит Ханна. Я нахожу умывальную и запираюсь внутри. Не знаю, хватит ли мне смелости исполнить сегодня свой план с платьем Хелены. Но я не собираюсь возвращаться в особняк Вестергардов с пустыми руками, без каких-либо новых улик. Мои пальцы дрожат, когда я расстегиваю перламутровые пуговицы на платье Хелены и влезаю в него. Оно слишком длинно мне и слишком тесно в талии. Я произношу про себя короткую молитву, закрываю глаза, и, когда магия отдается во мне певучим прохладным покалыванием, подгоняю платье так, чтобы оно сидело на моей фигуре, точно перчатка.

Открыв глаза, я вздрагиваю, когда вижу свое отражение в зеркале. На долю секунды мне даже кажется, будто там отражается кто-то другой. Перед тем как повозка отъехала от особняка, Лильян окрасила мои волосы в темно-рыжий цвет и спрятала все мои веснушки.

В платье Хелены я выгляжу богатой дамой. И чувствую себя так же. Свою форму служанки я сую в кофр, и по возвращении в комнату Ханны в Хеленином платье Брок и Дорит смотрят на меня, открыв рты.

– Э-э… что ты делаешь? – вопрошает Брок.

– Быстрее, – говорит Ханна, бросая на меня недоверчивый взгляд и взмахом руки веля нам уходить. – Вам лучше не быть здесь, когда вернется хозяин.

– Спасибо, – говорю я ей и выхожу из мастерской первая, Брок и Дорит следуют за мной.

– Что случилось с твоими волосами, Марит? Это платье госпожи Вестергард? – спрашивает Брок, пока мы идем по улице. – Что ты пытаешься сделать?

– Мы такого не планировали, – устало произносит Дорит.

– Извини, Дорит. У меня есть шанс сделать сегодня кое-что, и я им воспользуюсь, – говорю я и сую кофр в руки Броку. – И… мне нужно, чтобы Брок присмотрел за моими вещами.

Брок ворчит что-то себе под нос, но, тем не менее, принимает его у меня, и я аккуратно приподнимаю подол платья, направляясь дальше. Позади слышны шаги Брока и Дорит, следующих за мной по мощенной брусчаткой улице. Я копирую манеры Хелены: голова гордо вскинута, походка изящная и уверенная. Я не наступлю в грязную лужу или в кучку лошадиного навоза, на платье не останется улик, разоблачающих эту маленькую прогулку. На всякий случай я мысленно повторяю свою придуманную историю. Меня зовут Йонна Ибсен – имя моей матери. Согласно этой истории, мне двадцать лет, и сейчас, когда моих веснушек не видно, в это вполне можно поверить. Я из деревни, расположенной за два города от Карлслунде, из той, где живут Мадсены.

Вот уже в сотый раз я жалею, что в тот день они просто не удочерили Еву.

Передо мной появляется ювелирный магазин. Дверь и рамы окрашены в глубокий черный цвет, а витая позолоченная надпись в витрине гласит: «Йеппесен». За стеклом выставлена деревянная модель корабля, плывущего по морю из алмазов и сапфиров.

Это главный магазин Йеппесенов. Тот, который продает больше всего самоцветов и получает огромные ежегодные выплаты от Вестергардов.

– Ты задал вопросы, которые хотел задать, – говорю я Броку. – Теперь моя очередь. Чтоб ты знал, меня сейчас зовут госпожа Ибсен. И если ты не хочешь в это влезать, тебе, вероятно, следует отойти подальше.

Это самый рискованный поступок, какой я когда-либо совершала. Расспрашивать о драгоценных камнях прямо под носом у Вестергардов, будучи одетой в платье, которое я без разрешения позаимствовала у самой Хелены.

Если меня поймают, то, конечно же, уволят.

Но – я пытаюсь посмеяться над собой за то, что вообще думаю об этом, – может ли кто-нибудь убить меня за этот поступок?

Миную улочку, где недавно плакала на плече у Лильян, и собираюсь с духом.

Держа в руке мой кофр, Брок устраивает Дорит за столиком у окна в кафе напротив, чтобы наблюдать за мной с безопасного расстояния. Я рассчитывала на то, что Ханна скажет нам что-нибудь, свидетельствующее против Филиппа Вестергарда, и тогда мои спутники не выдали бы моей нынешней авантюры.

Но если они примут сторону Вестергардов и выдадут меня, мне грозят большие неприятности.

– Присмотри за мной, папа, – одними губами выговариваю я и переступаю через порог.

* * *

– Здравствуйте, – говорю я, входя в теплый полумрак магазина.

Платье тяжелее, чем мне казалось, и, когда двигаюсь, то могу уловить слабый отголосок нарциссовых духов Хелены.

– Здравствуйте, – ровным, спокойным тоном отвечает владелец магазина. Он вежливо поднимается из-за прилавка черного дерева и скользит навстречу мне. Точно так же вел себя Торсен, когда приходили богатые клиенты. Мы все, конечно же, умеем считывать признаки богатства, даже если на человеке нет ни драгоценностей, ни дорогих мехов. Это аура уверенности. Блеск ткани, манера ставить ножку в удобной туфельке.

Богатые мужчины часто спешат, потому что у них очень много важных дел.

Богатые женщины, напротив, вообще никогда не спешат.

Поэтому я и не тороплюсь, обводя взглядом магазин так, словно в моем распоряжении все время в мире. Как будто сердце не стучит у меня в груди, словно кузнечный молот. «Нет никакого преступления в том, чтобы зайти в этот магазин», – говорю я себе.

Хотя, быть может, носить платье, которое тебе не принадлежит, – это уже преступление.

– Чем могу быть вам полезен, барышня? – спрашивает хозяин магазина. Он измеряет меня взглядом – я ощущаю это, словно щекотку, – и видит, насколько я молода. Быть может, он гадает, достаточно ли у меня денег, чтобы стоило тратить время. Или надеется, что моя молодость в сочетании с отсутствием более опытных спутников может заставить меня потратить больше, чем следует. Манеры его становятся чуть более приветливыми, когда он видит сложную вышивку – мою вышивку – на платье Хелены.

Что ж, отлично. Я тоже смотрю на него оценивающе.

Он и понятия не имеет, что на моих нижних юбках записаны тайные сведения о финансовых поступлениях от Вестергардов в адрес этого магазина.

– Должна признаться, что обычно не ношу украшений, – слышу я собственный голос. Прячу натруженные руки за спиной, чтобы он не видел моих обкусанных ногтей. Этот жест может означать многое: наивность, застенчивость, высокомерие, дружелюбие. – Но мой муж хотел бы подарить мне что-то, что искренне порадует меня.

Губы ювелира подергиваются, когда он вбирает сведения, которые я роняю, словно хлебные крошки.

Выставленные на продажу драгоценности блестят вокруг меня, как разноцветный замерзший сад.

– Где добывают эти камни? – спрашиваю я и поворачиваюсь, чтобы изучить их. Я словно нахожусь внутри калейдоскопа. – В России? В Германии?

– Непосредственно здесь, в Дании, госпожа.

– Все? – спрашиваю я, изображая недоверие. Он слегка кивает.

Все это – камни Вестергардов. Числа, которые я видела в финансовых документах, чистая прибыль, которую эти самоцветы приносят, просто потрясает воображение. Миллионы ригсдалеров. Денежные потоки, управляемые Вестергардами, проходят через всю экономику Дании, словно артерии, затрагивая королевскую семью и внешнюю торговлю, увеличивая наше национальное богатство. Я подхожу ближе к украшению, в котором камень необычного аквамаринового цвета обрамлен алмазами. Что мой отец знал об этих копях?

Морщу нос, притворяясь, будто осматриваю товары в магазине. Я всегда считала, что мух лучше привлекать медом, но есть люди, которых по натуре тянет к уксусу. Как Брока. Торсен тоже был одним из таких людей, и я могу поспорить, что этот человек – судя по блеску в его глазах – из той же породы.

– Мне нравится мысль о том, чтобы носить датские камни. Но, – добавляю в голос высокомерия, копируя самых надменных покупательниц, посещавших мастерскую Торсена, – мне бы хотелось чего-то особенного. Того, что есть не у каждого. Чего-то… иного.

– Иного?

Мой взгляд скользит по драгоценностям, и я пытаюсь рассмотреть цену самой мелкой из них. Я взяла с собой все деньги, оставленные отцом, просто на всякий случай, если вдруг смогу купить самый скромный камушек и привезти его домой. Мне хочется подробно разглядеть его и сравнить его огранку с тем, что оставил мне отец.

Я замечаю цифры, обозначенные на ценниках, и мое сердце уходит в пятки. Всего, что у меня есть, не хватит на такую покупку.

– Меня привлекает глубокий красный цвет. Но, – хмыкаю я, – только не рубин. – Скептически окидываю взглядом витрины и вздыхаю. – Не думаю, что у вас есть то, что я ищу.

Чем менее заинтересованной я выгляжу, тем больше интереса проявляет ювелир. Он подходит ближе, не сводя с меня взгляда. Мы словно танцуем танец, и я уже исполнила свою часть, теперь – его очередь.

– Конечно же, это не весь наш ассортимент, – заверяет он, едва ли не воркуя. «Вот оно», – думаю я, но лишь смотрю на него, слегка моргая, точно от скуки. Он подается ближе, словно намереваясь поделиться со мной тайной.

– При должной внимательности, – говорит он, – я могу добыть камень почти любого оттенка, какой вы пожелаете.

Я прищуриваюсь. Вестергарды владеют единственными самоцветными копями в Дании, это известно всем. В их отчетах официально указано пять видов драгоценных камней. Но ведь шахтеры просто выкапывают камни из земли, и эти камни имеют свой природный цвет, не так ли?

– Могу я узнать ваше имя, госпожа…

– Ибсен.

– Так вот, госпожа Ибсен, если вы сообщите мне свой адрес, я могу связаться с вами, когда у нас будут дополнительные возможности для выбора.

Мое любопытство растет, подобно голоду, но я, конечно же, не могу согласиться на его предложение. Не могу назвать свой адрес, ведь живу в доме Вестергардов.

– Хм-м… – неопределенно тяну я. Мне нужны ответы, и они нужны мне сегодня. У меня возникает некое предчувствие, когда моя рука сама тянется к камню, спрятанному в моем кармане.

Я могла бы узнать, что это такое, прямо сейчас.

«Следует ли мне идти на такой риск?»

Мои пальцы смыкаются вокруг камня.

«Никому не позволяй узнать, что он у тебя есть», – сказала Лильян в тот день, когда мы посещали Копенгаген. Сорвиголова Лильян предупреждала меня, чтобы я не рисковала.

Но сегодня я не Марит Ольсен, служанка Вестергардов. Сегодня я – призрак во плоти, носящий имя своей покойной матери и не принадлежащее мне платье. И вопросы жгут мне губы.

Я наконец-то могу получить ответ на загадку, оставленную мне отцом.

«Что вы можете рассказать мне об этом камне?»

Сжимаю камень в ладони и уже достаю его из кармана, когда в дверь неожиданно врывается Брок, его сапоги покрыты грязью, а лицо скрыто за букетом роскошных светло-розовых роз.

– Госпожа Ибсен? – выпаливает он. – Ваш муж шлет вам этот подарок и ждет, что вы присоединитесь к нему за обедом. Сейчас.

– Как мило с его стороны! – ахаю я. Опустив камень обратно в глубины кармана, я принимаю у Брока охапку роз. Один из шипов царапает мою руку. – Прекрасные цветы. Полагаю, мне лучше будет вернуться в следующий раз, чтобы продолжить разговор.

Ювелир прощается со мной легким поклоном.

– До встречи, госпожа Ибсен.

Брок придерживает передо мной дверь и шепчет мне на ухо, когда я выхожу наружу:

– Прячь лицо за цветами. Мальте идет сюда по улице. Не знаю, сможет ли он тебя узнать, но рисковать не хочу.

Брок быстро ведет меня прочь, придерживая за локоть, и низко надвигает шляпу, когда Мальте проходит мимо нас. Я украдкой оглядываюсь и вижу, что лакей Филиппа поднимается на крыльцо ювелирного магазина. Неся в руках саквояж с гербом Вестергардов, он заходит в магазин, и мы с Броком скрываемся в толпе.

Через четыре квартала нас ждет повозка, в которой сидит Дорит.

– Марит, – говорит она сердито, когда дверца за мной закрывается. – Не смей больше при мне выкидывать ничего подобного, или я выдублю твою шкуру и сделаю из нее коврик.

– Извини, Дорит, – отвечаю я, устраивая букет у себя в ногах.

– Тебе не кажется, что на этой неделе ей и так хватило забот и без твоих трюков? – рычит Брок. – Ты поставила нас обоих в ужасное положение, – он укрывает Дорит одеялом. И он прав. Я внезапно чувствую себя пристыженной.

– Извини, – негромко говорю я. Цветы у моих ног пахнут так сильно, что у меня кружится голова.

– Может быть, в следующий раз, когда тебе захочется поноси́ть чей-нибудь краденый наряд, ты переоденешься полицейским офицером и допросишь Филиппа? – говорит Брок.

– Извини, но я не крала это платье. Я его одолжила.

– Словоблудие, – фыркает он.

Но это не так. Я не воровка. Есть грань между небольшим озорством и преступлением, и она не была пересечена. Я, конечно, не могу позволить себе купить ни один камень в этом ювелирном магазине, но не стала бы их красть. Когда я что-то беру – допустим, ткань и бисер у Торсена, – то плачу за это или отдаю обратно.

Одолжить – не то же самое, что украсть. И это неожиданно зарождает в моей голове искру света.

– На самом деле, – говорю я, – спасибо. Ты только что подал мне идею насчет того, что одолжить в следующий раз.

Я не могу украсть один из этих камней. Но, может быть, могу одолжить один из них – как бисер для Евы или это платье, – а потом положить его обратно прежде, чем Филипп узнает о его исчезновении.

– Кстати, пожалуйста, – сухо отвечает Брок. – За то, что помог тебе там.

– Спасибо, – искренне отзываюсь я. Он что, использовал магию, чтобы вырастить эти цветы? Должно быть, да. Если бы кто-то еще на прошлой неделе сказал мне, что Брок рискнет применить магию, чтобы помочь мне, я ни за что не поверила бы в это. – Я должна тебе ответную услугу.

– Будем считать, что ты ее одолжила, – Брок откидывает голову на спинку сиденья и закрывает глаза. – И это значит, что когда-нибудь ты должна будешь ее вернуть.

Украдкой бросаю взгляд на Дорит, дабы удостовериться, что она не слушает. Грудь ее равномерно вздымается и опадает: повариха спит. Я достаю из сундука свою форму. Она кажется колючей после роскошного атласа, из которого сшито платье Хелены.

– Мне… э-э… нужно переодеться обратно, – говорю я и подтягиваю огромный букет роз к себе на колени, чтобы загородить Броку обзор, а потом начинаю расстегивать платье. – Даже не смей смотреть в эту сторону, – предупреждаю я.

– Шутишь? – хмыкает он. – Якоб меня прибьет.

– Сначала тебя прибью я. И… э-э… понятия не имею, о чем ты говоришь, – отвечаю я, ощущая, как лицо заливает жар.

– Верно. Вы оба деликатны, как ручная граната, – угрюмо говорит Брок. Но я замечаю, что он старательно смотрит в окно. Спустя пару минут мрачного молчания он удивляет меня еще сильнее, сказав: – Если ты решишь одолжить еще что-то, я хочу в этом участвовать.

К тому времени, как карета останавливается на лужайке перед особняком, я снова одета в форму служанки, на голове у меня капор, а платье госпожи Вестергард вновь упрятано в кофр.

– Прежде чем прибегнуть к одалживанию, я хочу попробовать кое-что еще, – сообщаю, туже завязывая ленты капора под подбородком. – Надеюсь, дальнейшее уже не понадобится.

– Никак не могу понять, то ли ты непомерно умна, то ли невероятно глупа и наивна.

– А я не могу понять, ненавижу тебя или нет. Ты делаешь все, чтобы мне было трудно определиться. Вот, держи, – говорю я и отпираю кофр, откуда достаю зашитую куртку Брока и бросаю ему.

Он проводит пальцами по тому месту, где был разрыв. Оно выглядит так, словно ткань никто и не рвал.

– Ты действительно вплела в шов грязное ругательство? – спрашивает он, и я поджимаю губы.

На самом деле я зашила прореху именем Айви и датами ее рождения и смерти. Так же, как вплетала в швы своей одежды имена своих родных.

– Ты не хочешь этого знать, – неприязненным тоном отвечаю я, когда мы вылезаем из повозки.

Он резко толкает меня локтем в бок, а я подставляю ногу, чтобы он споткнулся. Но потом мы поворачиваемся, чтобы помочь Дорит выбраться, и когда входим в дом Вестергардов, то идем почти бок о бок.

Глава двадцать вторая

Филипп.

3 января 1867 года.

Особняк Вестергардов

В своих кошмарах я погружаюсь обратно в войну.

Я снова в том же самом месте и опять сражаюсь за княжества. Это бесконечный цикл, подобный ярмарочному зеркальному коридору, который отражает все снова и снова. Я гордился тем, что ношу имя Вестергардов. Гордился тем, что сражаюсь за Данию. Эти княжества стоили жизни моему отцу, и я собирался приложить все силы, чтобы они не пропали впустую. В противном случае это было бы все равно что променять время, которое я мог бы провести рядом с отцом, на те земли, которые мы едва отстояли, на еще несколько бессмысленных лет. И потому я надел форму, смазал ваксой кожаные сапоги и пошел на войну вместе с другими.

А там был серый дождь, делавший все холодным и мокрым. Делавший землю скользкой, а надежную почву – предательской. Война ощущается точно так же. Твердая почва становится все менее и менее надежной.

Мои спички тоже промокли, и я тщетно пытаюсь зажечь сигарету. Человек рядом со мной наклоняется, и я слышу, как он щелкает пальцами. На кончике его сигареты вспыхивает огонек.

Я инстинктивно поворачиваюсь к нему, думая о мальчике, который щелкал пальцами в том переулке, и о другом мальчике, том, которым я был тогда, когда бессильно щелкал пальцами в холодной темноте.

– Знаешь, когда я был юнцом, то мечтал об этом, – осторожно говорю я. «О магии».

– Слишком жестокая вещь, чтобы о ней мечтать, – отзывается он, цедя слова вместе с сигаретным дымом. – Если бы я мог, то мечтал бы о деньгах, сокровищах, золоте, возвращении домой живым и невредимым. Может быть, о девушке, которую смогу полюбить. Или, в крайнем случае, о зонте.

Я мечтал бы, чтобы мой отец вернулся. И мой брат тоже. Мечтал бы, чтобы отец гордился мною. Чтобы благодаря мне его жертва оказалась не напрасной.

– Любовь, – фыркаю я. Он зажигает мою сигарету от своей. – Этого ты хочешь?

– Нет. Я хочу быть картографом, а не находиться здесь и стрелять из ружья. Хочу увидеть Антарктику. – Он протягивает мне руку: – Я Йеспер.

Я смотрю на его протянутую руку слишком долго. Единственные друзья, которые у меня когда-либо были, это Алекс и Теннес.

– Филипп, – быстро говорю я, пожимая руку Йеспера. – Ты еще порадуешься тому, что можешь зажечь огонь, когда вокруг тебя будут льды Антарктики.

Он ухмыляется с юмором висельника.

– Похоже, лед – моя судьба. В том или ином виде, – сухо говорит он. – А чего бы ты желал прямо сейчас? Кроме любви, магии и ледяных пустынь?

Пушки смолкают. Ночной холод жесток, а смрад от трупов и экскрементов ужасен. Я вспоминаю платок, который прижимал к лицу в тот вечер в морге. Последовал бы я идее Теннеса, если бы знал, каково это – видеть, как у тебя на глазах умирает человек?

Не знаю.

– Наверное, вернуться в прошлое, – тихо говорю я. – Может быть, изменить одно решение. В то время я не осознавал, что оно будет настолько важным.

– Никогда не бывает слишком поздно, – возражает Йеспер и затягивается сигаретой. – Разве только ты не выберешься отсюда живым, конечно. Тогда все будет для тебя слишком поздно, жалкий неудачник.

Я с трудом сглатываю и глубоко вдыхаю сигаретный дым.

– Вернуться уже нельзя. Можно только идти вперед и попытаться создать что-то из обломков.

– Это весомое желание, – соглашается он. – А я хотел бы фунт копченого лосося и ржаной хлеб с маслом. И чтобы чертовы британцы пришли поскорее, – он притопывает обутой в сапог ногой. – Я думал, что они уже появятся к этому моменту.

Мы вместе курим на следующую ночь, потом на следующую. Пруссаки вооружены лучше нас: их ружья можно перезаряжать лежа. Нам же приходится вставать. А пушечная канонада продолжается, словно пульсирующий гром, день перетекает в ночь кровью заката, и к утру все больше и больше трупов усеивает землю, повсюду окопы, застрявшие в грязи санитарные повозки, набитые кровавой соломой. В итоге мы, наконец, осознаем с полной ясностью одну вещь.

– Никто не придет нам на помощь, – говорит Йеспер на четвертую ночь. Он опирается на приклад своего ружья, словно у него кружится голова, и достает сигарету.

Он прав. На этот раз британцы не приходят, как пришли в ту войну, где сражались отец и брат. Королева Виктория уже приняла сторону Пруссии из-за замужества ее дочери.

Йеспер щелкает пальцами, и я вижу на секунду вспыхнувший между ними огонек. Но я не единственный, кто его видит.

– Что за…

Вопрос умирает у него на губах так же мгновенно, как сам Йеспер.

Один выстрел, и мне на лицо брызжет чужой мозг.

Я всегда считал, что магия – это власть. Но магия не смогла спасти его в этой мясорубке. Смотрю на обмякшие руки Йеспера, на сигарету, которую он выронил, когда его магический огонек угас в грязи. Власть должна начинаться намного раньше: не на поле битвы, не посредством магии, пушек или ружей, но посредством стратегии. В украшенных позолотой государственных кабинетах, где слова имеют больше потенциальной силы, чем пули. Где все еще возможно влиять на умы других людей. К тому времени, как мы оказываемся здесь, уже слишком поздно.

Я удостоверяюсь в том, что Йеспера похоронили как следует, плачу́ за его кремацию и за похороны. Не знаю, почему он так много значил для меня, хотя мы познакомились всего несколько дней назад. Многие были до него, и многие будут после него.

А потом я начинаю строить планы.

Что бы я хотел сделать сейчас, когда война окончена, а Дания потерпела поражение?

В моих мечтах больше нет магии. Теперь я собираюсь сделать все, чтобы Дания никогда снова не оказалась опустошена, чтобы никто вообще не посмел покуситься на нее. И это должно начаться с королевского семейства. Нужно вести игру, совершать просчитанные стратегические ходы, упрочнять влияние в государственных кабинетах.

Да, чтобы прийти к этому, должно умереть еще больше людей. Таких людей, как Йеспер. Но его смерть послужила большему благу. И их смерти послужат тоже. Если некоторые люди умрут сейчас, то, вероятно, впоследствии умирать придется меньшему числу.

Я еще могу найти способ создать что-то хорошее из всех этих обломков.

Вот почему, когда выхожу их комы и Хелена приходит навестить меня, я знаю, что мне надлежит сделать.

Она выглядит исхудавшей в своем платье, доходящем до самого пола, но сильной. Руки ее скрещены на груди, а волосы туго стянуты на затылке. Ее манера держаться неизменно превращает любую комнату в сцену. Она единственная, кто может заставить драгоценности казаться тусклыми.

– Филипп, – мягко говорит она, сжимая в пальцах конверт, украшенный позолотой. – Король принял наше приглашение. Но я теперь уже не уверена, что сейчас подходящее время для того, чтобы Ева выступала перед ним. Быть может, нам следует отменить вечер. Или, по крайней мере, отложить…

– Ты хочешь, чтобы Еву приняли в Королевскую академию? – прерываю я.

– Да, конечно. Если она собирается стать датской балериной и выступать на датской сцене, ей нужно учиться в этой академии. В противном случае, мне придется начать изыскивать другие возможности. Вероятно, даже в других странах.

Это действительно звучит привлекательно. Но я не могу отбросить прочь эту возможность установить более тесные связи с королем. Только не после унизительной потери Шлезвига и Гольштейна, когда мы сильно недооценили важность поддержки со стороны союзников. Может быть, за последние сто лет мы и лишились части территории и власти, но должны твердо держаться за то, что у нас еще есть.

– Мы не будем заострять внимание на этом нападении и моем ранении. Я не хочу рисковать отношениями с королем или жертвовать шансами Евы попасть в академию, – спокойно возражаю я и сажусь, не позволяя себя даже поморщиться от острой боли в боку. – Не будем менять планы. Потому что нам кое-что нужно от короля Кристиана.

И ему тоже кое-что нужно от нас.

«Да. Приведите ко мне короля».

И вместе мы сделаем Вестергардов и Данию неуязвимыми.

Глава двадцать третья

Марит.

4 января 1867 года.

Особняк Вестергардов

– Филипп очнулся, – объявляет Лара, едва я на следующее утро переступаю порог кухни.

В ту ночь мы с Лильян засиделись допоздна. Она придавала моим волосам их изначальный цвет и возвращала на мое лицо россыпь веснушек, а потом мы сидели между кроватями, поедая тайно принесенную лакрицу, и составляли план с двумя пунктами.

Первый зависит от того, состоится или нет домашнее балетное выступление и смогу ли я выпросить несколько камней Вестергардов под предлогом украшения сценического наряда. Если этот план провалится, мы перейдем к следующему, более сложному. Бесконечно более сложному теперь, когда Филипп пришел в себя. Я разглаживаю свой передник. Лучше бы первому пункту сработать – и выполнять его предстоит мне.

Рая, охранник Петер и Мальте, лакей Филиппа, сидят вокруг кухонного стола и пьют кофе. В последние дни обстановка в доме сделалась словно бы тусклее и тише. Даже лязг кастрюль звучит как-то подавляюще. Никто не перешептывается, не смеется, не шлепает друг друга полотенцами. Дорит сегодня проспала, и хлеб, испеченный Раей, подгорел и опал.

– Господин Вестергард рассмотрел как следует нападавшего? – спрашивает Петер у лакея. Я вижу на поясе охранника револьвер, к которому он постоянно опускает руку и касается его.

– Нет. Только то, что тот был похож на бродягу. Среднего роста, светлые волосы и глаза. Филипп говорит, что от него пахло чем-то терпким, вроде как выпивкой.

Расплывчатое описание, которому в Дании может соответствовать кто угодно. Хелена сказала, что не видела вообще никого, а от сведений Филиппа нет никакого толка. Возможно, оба говорят правду.

А возможно, оба лгут, прикрывая друг друга.

– Я возьму это, – говорю я Ларе и ставлю на поднос кофе, сливки и – в последний момент – букетик фиалок в хрустальной вазочке. В коридоре, который ведет к главному зданию, холодно, и мои шаги отдаются в нем гулким эхом. Огромная ваза, стоящая на столе в вестибюле, теперь пуста, цветов в ней нет, и от нее слегка тянет разложением. Я тихонько стучусь в дверь Хелены. В коридоре тихо, как в могиле.

– Госпожа Вестергард?

Хелена открывает дверь.

– Не хочу показаться назойливой, – начинаю я, протягивая поднос, – но я не уверена, следует ли мне сейчас заниматься нарядами для выступления… – отступаю под ее пронзительным взглядом. Конечно же, после всего случившегося салон будет отложен или вообще отменен.

Хелена принимает у меня кофе и пьет его без сливок и сахара.

– Мы намерены придерживаться прежнего плана, – холодно говорит она.

«Значит, и мы тоже», – думаю я, откашливаясь, и делаю шаг вперед, чтобы забрать поднос.

– Тогда я хотела бы предложить для создания этих нарядов одну идею, – дерзаю произнести я. – Мне представляется, что можно было бы вшить самоцветы Вестергардов в балетное платье Евы, прямо в ткань, – ставлю на туалетный столик вазочку с фиалками и кувшинчик со сливками. – Само это платье будет ювелирным изделием.

Хелена колеблется, щуря глаза.

– Мне нравится эта идея, – признает она и в раздумье останавливает взгляд на портрете Алекса. – Но придется пока придумать что-то еще. Я не хочу сейчас беспокоить этим Филиппа и не уверена, что мы сможем получить эти камни вовремя. Может быть, для другого выступления, в будущем.

Но король будет присутствовать именно на этом салоне. Я борюсь со своими подозрениями и хочу попробовать настоять на своем, но тут в открытую дверь проскальзывает Ева. Ее волосы заплетены в косу, уложенную вокруг головы, и она старательно не смотрит на меня, отчего я чувствую себя предметом обстановки. Предметом, от которого она хочет отказаться.

– Я пропустила целую неделю занятий, Хелена, – робко говорит она. – Ты все еще хочешь, чтобы выступление состоялось? Я… не уверена, что готова танцевать перед королем. Быть может, мне лучше просто поработать и подготовиться к пробам в Королевской балетной академии?

Хелена колеблется и, отставив чашку с кофе, поворачивается, глядя Еве прямо в глаза:

– Ева, боюсь, это невозможно.

– Почему?

– Когда я говорила со своими знакомыми в Датском Королевском балете относительно твоего прослушивания, оказалось, что они считают, будто Дания еще не готова к тому, чтобы в балете что-то… выделялось. Чтобы балерины выделялись, – горько произносит она. – Такие, как мы.

Ева замирает.

– О… – выговаривает она так, словно ей тяжело дышать.

– Но если королю понравится твой танец, мы сможем надавить на них, – губы Хелены подрагивают. – И… о, как же я желаю на них надавить!

При виде сокрушенного выражения на лице Евы во мне поднимается жгучая ярость, заслоняющая собой все остальное. Я злюсь на себя за то, что обидела ее. Злюсь на всех этих безымянных людей, которые посмели отнять у нее шанс, когда он был так чудесно близок. В горле у меня встает комок, такой большой, что перехватывает дыхание. Люди, которые любят ее, дело, которое удается ей лучше всего – все это не должно причинять ей боль. Оно должно дарить ей будущее. Я не могу утверждать, будто представляю, что она чувствует сейчас, но остро ощущаю ее боль, как отражение луча в зеркале. Причинить боль ей – совсем не то, что причинить боль себе. Эта боль затрагивает другие области души и ранит глубоко и исподтишка. И поэтому я, почти не думая, превращаю эту боль в ярость. Так проще: взять края разбитого сердца и вывернуть их наружу, а не внутрь, чтобы не резаться об эти острые зазубрины, а превратить их в оружие.

– Так что мы дадим это салонное представление, – твердо говорит Хелена. – Марит, нам нужно будет обсудить другие планы касательно нарядов.

– Значит, сегодня мы будем упражняться? – тихо спрашивает Ева. Грациозность и радость, которые она обычно излучает, куда-то подевались. Она движется, словно несмазанный жестяной механизм: скованно и неловко, будто пытаясь защитить что-то хрупкое. Я чувствую, как она собирается с духом, словно копит силы, чтобы снова распрямиться под тяжестью невидимого груза.

– Думаю, что нам действительно следует посвятить сегодняшний день упражнениям, – мягко отвечает Хелена. – Но перед этим, Ева… Ты когда-нибудь пробовала сахарные лепешки?

Ева слегка хмурится и качает головой.

– О, так дело не пойдет, – с шуточной мрачностью говорит Хелена. Она колеблется, но все-таки берет Еву за руку, накрывая ладонью ее тонкие пальцы. – Мы должны немедленно это исправить.

Я слегка сбита с толку таким поворотом событий и мыслью о том, что две балерины станут есть сахарные лепешки сразу после завтрака, однако иду в двух шагах позади них через слишком тихий дом. Хелена спускается по лестнице в коридор, ведущий к флигелю прислуги, и быстрым шагом идет по нему, однако у входа на кухню останавливается.

– Доброе утро, – окликает она, словно уведомляя о своем приходе.

Между ними, наверху, и нами, внизу, всегда происходит сложный танец. Отчасти наша задача заключается в том, чтобы двигаться быстро и понимать, как перемещаться вдоль этих запутанных линий, одновременно негласных и нерушимых.

– Не хочу никому мешать, – продолжает Хелена, пересекая незримую черту и входя в кухню.

Дорит, снова и снова раскатывая тесто скалкой, поднимает взгляд, лишенный всякого выражения.

– Это ваш дом, моя госпожа, – глухо отвечает она, и Хелена колеблется.

– Это мой дом, – соглашается она. – Но здесь твоя вотчина. Я много лет почти не заходила сюда… – невысказанные слова болезненно повисают в воздухе. «Не считая того рокового дня, когда погибла Айви». – Ты уверена, что тебе следовало выходить на работу? – спрашивает она, снова облекаясь властностью, точно плащом, но голос ее звучит мягче, чем обычно.

– Мне нужно чем-то занять мысли и руки, госпожа Вестергард, – отвечает Дорит, крепче вжимая скалку в тесто. – Сидеть и думать слишком тяжело.

Хелена касается края полотенца, расправляя его складки.

– Я знаю, как жалит горе, – сочувственно говорит она. – Когда-нибудь тебе станет легче.

– Прошу, – Дорит указывает на стол, и Ева на долю секунды напрягается, словно ожидая увидеть на столешнице следы крови Филиппа и Айви. – Вам что-нибудь подать? – спрашивает Дорит, машинально утирая глаза посудным полотенцем. – Чашку кофе? Скон?

Хелена отрывается от осмотра шкафов.

– На самом деле, – произносит она, – я хотела бы кое-что приготовить. Вместе с барышней Евой.

Дорит с трудом удается скрыть изумление.

– О… да, конечно, моя госпожа.

– Мне нужен сахар, кокосы, лавровый лист и свежий имбирь.

Мы все принимаемся за дело и отыскиваем ингредиенты, а Хелена повязывает передник и жестом велит Еве надеть поверх платья другой. Ева краешком глаза поглядывает на меня, как будто не может удержаться, но, стоит нашим взглядам встретиться, тут же хмурится.

Хелена поворачивается к ней:

– В тот первый день, в карете, ты сказала мне, что твоя любимая сказка Ганса Кристиана Андерсена – «Соловей». Что ж, а моя любимая сказка – «Снежная королева».

Так же, как и у меня. Рая мгновенно заставляет воду в маленькой кастрюльке закипеть, и Хелена добавляет туда сахар, лавровый лист и имбирь, одновременно рассказывая Еве историю Кая и Герды. О том, как дьявол создал волшебное зеркало, которое отражало весь мир в искаженном и намеренно уродливом виде.

– Когда оно разбилось, его осколки – некоторые были не больше песчинки – попадали людям в глаза, из-за чего они видели вокруг себя только самое худшее, – повествует Хелена, размешивая кокосовый сок и мякоть в сахарном растворе. – А когда осколок попадал в сердце, оно замерзало, превращаясь в лед. Но героиня сказки, юная Герда, пошла искать своего друга Кая после того, как ему в глаз попал такой осколок. Она дошла вслед за ним до самого дворца Снежной королевы и плакала жаркими слезами, которые проникли в грудь Кая и растопили его ледяное сердце.

Как обычно, слыша эту историю, я не могу не задуматься о том, не была ли она вдохновлена магией. Быть может, господин Андерсен слышал о Фирне и сочинил эту историю, приписав ей счастливый конец, несмотря на его невозможность?

– Самые лучшие истории всегда сплетаются вокруг стержня истины, – говорит Хелена. – Иногда кажется, что у всего мира в глазу сидят осколки дьявольского зеркала. И я хочу изменить это.

Хелена вынимает лавровый лист и имбирь и осторожно отмеряет на противень лепешки кокосовой сахарной смеси.

– Сахарные лепешки, такие же, какие моя мать когда-то готовила на Санта-Крусе, – поясняет она. – Мы оставим их остывать и загустевать, а пока что принесите мне, пожалуйста, карандаш и отрезок бечевки, – она снова ставит закипать воду в кастрюльке и отмеряет туда сахар.

– Алекс научил меня этому фокусу, чтобы я могла понять, как в пещерах образуются сталактиты, а в копях – кристаллы, – рассказывает Хелена, и я слушаю с возрастающим интересом. – Но к тому же это напоминает мне «Снежную королеву». – Хелена так интенсивно мешает воду, что в кастрюле поднимается целая сахарная метель. И так, пока сахар не растворяется, после чего она переливает раствор в стеклянную банку.

– Сахар будет оседать кристаллами на бечевке, а потом они начнут расти сами по себе, понемногу. И мне кажется, точно так же люди выращивают в себе ненависть. Позволяют ей расти и затвердевать, формироваться у них внутри, – она привязывает бечевку к карандашу и кладет его на края банки, так, что бечевка свисает в сахарный раствор. – И потому нам нужно делать трудное дело, Ева, – продолжает Хелена. – Не позволять ненависти возникать в ответ на ненависть. Потому что то, что образуется из этого, не бывает красивым или ценным. Вместо этого оно подобно яду, который опустошает нас изнутри и разрушает. – Она сглатывает. – Мы обе хорошо знаем, насколько некоторые люди озабочены тем, как мы выглядим снаружи. Но мы должны сделать все, чтобы не быть такими, как они, изнутри.

– Но они сами начали это, – бормочет Ева.

– Ты права. И нам редко удается убрать эти осколки стекла силой или даже разумными доводами. Но иногда посредством красоты и чего-нибудь необыкновенного – картины, книги, даже, возможно, танца – мы можем достучаться до сердец, твердых, как камень. Мы можем заставить их плакать и думать, и иногда этого достаточно, чтобы извлечь осколок. Иногда, открывая дверь перед красотой, они позволяют нам проникнуть достаточно глубоко, чтобы это изменило их собственные мысли.

Ева несколько секунд молчит, а потом тихо произносит:

– Мне кажется, это… тяжело.

– Тяжело? Ужасно. Следует ли принимать на себя и тащить такую тяжесть? Нет, Ева, все это несправедливо и нечестно. Но возможно ли это? Да, я верю, что возможно.

Хелена протягивает руку и прикладывает ладонь к щеке Евы, заставляя ее поднять поникшую голову.

Первые микроскопические кристаллы начинают формироваться на бечевке, и Ева пристально смотрит на них, задумчиво морща лоб. Я воображаю свое сердце, как его расколотые края выворачиваются наружу, образуя шипы. Может быть, я расплачиваюсь за то, что обратила скорбь в ярость. Или, возможно, расплачиваюсь тем, что с каждым разом мое сердце становится немного тверже.

– Ты никогда не носишь драгоценности, – обращается Ева к Хелене и касается подвески с гербом Вестергардов у себя на шее.

– Мне больше нравится стекло, – просто говорит она, качая головой, и я смотрю на нее из тени. Хелена указывает в сторону окна: – Стекло хрупкое, но твердое. Оно позволяет нам видеть сквозь стены, которые мы выстраиваем вокруг себя. – Она достает из кармана маленький серебряный медальон. – Оно никогда не привлекает внимание к себе – только к тому, что находится за ним, – медальон открывается, и в нем обнаруживается портрет Алекса, закрытый стеклом. Хелена нежно касается лица покойного мужа. – Оно может защищать от вреда. И все же, если ты обращаешься с ним неосторожно, – продолжает она, печально улыбаясь и приподнимая подвеску на шее Евы, – то берегись.

Ее слова кажутся настолько искренними, что я уже не знаю, во что верить. И когда я вижу, как Хелена ведет себя с Евой, вижу этот изящный баланс вызова, веры и ободрения, то осознание пронзает меня, словно разделочный нож.

Хелена Вестергард действительно хорошая мать. Именно такая, какую я пожелала бы для Евы, если бы могла выбирать.

– Мне кажется, они уже готовы, – говорит Хелена, протягивая Еве одну из сахарных лепешек. Она тут же запускает в нее зубы.

– Спасибо, – застенчиво произносит Ева, с улыбкой облизнув губы.

Хелена улыбается и тоже берет себе лепешку.

– Возможно, наши любимые блюда – это сочетания чего-то вест-индийского с чем-нибудь датским. Как мы сами.

– Теперь я готова упражняться, – заявляет Ева, вставая. Она вскидывает голову, и в ее тело возвращается текучая легкость, придавая ему изящности. Более того, она выглядит так, словно сквозь нее струится чистая сила. – Ты хочешь посмотреть, над чем я работаю? – спрашивает Ева с теплотой в голосе, и я поднимаю взгляд в неожиданной надежде на то, что она все-таки решила простить меня.

Но она обращается не ко мне и не к Хелене. Ее рука протянута к поварихе.

Дорит, похоже, удивлена, однако, бросив неуверенный взгляд на Хелену, кивает и снимает свой передник. Ева ведет ее к бальной зале, и впервые после смерти Айви на морщинистом лице Дорит появляется намек на улыбку.

– Приступай к работе над балетным костюмом, Марит, – говорит Хелена. – Делай что угодно, чтобы она сияла.

– Да, госпожа, – отвечаю я, откашлявшись.

Хелена, шелестя юбками, выходит и закрывает за собой дверь.

А я остаюсь на кухне в горьком одиночестве. Подхожу к стеклянной банке, где кристаллы уже образовали на бечевке тонкую корочку.

Хелена Вестергард любит Еву. И мысль, что она справляется с этим лучше, чем справлялась я, словно кинжал, пронзает мое сердце.

Я подношу банку к свету и неожиданно, невзирая на боль в сердце, понимаю, как нам позаимствовать кольцо Филиппа и сравнить с камнем моего отца.

И как проделать все таким образом, чтобы Филипп даже не узнал о его исчезновении.

Глава двадцать четвертая

В тот вечер я останавливаюсь перед комнатой Брока и поднимаю руку, чтобы постучать, но колеблюсь.

Когда он открывает дверь и видит меня на пороге, лицо его выражает удивление. Я подношу палец к губам, призывая соблюдать тишину, и сую ему в руки тяжелую книгу о самоцветах, жестом призывая идти за мной вверх по лестнице.

– Наша армия растет, – без энтузиазма извещаю я, входя вместе с Броком в чердачную каморку Якоба. Якоб протягивает Броку руку, а я усаживаюсь на большую подушку под потолочным окном, аккуратно держа в руке стеклянную банку с Евиным сахарным кристаллом.

Лильян разливает горячий шоколад в выщербленные фарфоровые чашки.

– Хелена не приняла мою идею касательно камней для платья, – говорю я, устраиваясь на своей огромной подушке, и ставлю банку с кристаллом на пол. Стеклянное пресс-папье, которое Айви подарила Якобу, стоит у него на столе, и Брок постоянно посматривает на него.

– Неприятно, – отзывается Лильян, – но не сказать, чтобы неожиданно. – Она помешивает свой горячий шоколад длинной тонкой хлебной палочкой, посыпанной солью. – Значит, переходим ко второму пункту плана.

– Я вызвался ухаживать за Филиппом после того, как доктор Хольм уедет, – говорит Якоб. – Быть может, у меня найдется какой-нибудь предлог, чтобы провести вас туда.

– Но просто посмотреть на кольцо будет, конечно, недостаточно, – мрачно возражает Лильян, протягивая каждому из нас по кружке горячего шоколада. – Как еще можно сказать, что это за вид камня, если ты не посмотришь на него в микроскоп?

– Верно, – соглашаюсь я. – Именно поэтому мы собираемся его позаимствовать.

Якоб недоверчиво фыркает.

– Погоди. Ты собираешься украсть кольцо прямо с пальца Филиппа Вестергарда?

– Не украсть, – поправляю я и бросаю многозначительный взгляд на Брока. – Одолжить.

Брок с хрустом откусывает от своей хлебной палочки:

– Ей не сидится спокойно.

– Я собираюсь вернуть его, – не отступаю я. – Так, чтобы он даже не заметил его отсутствия.

– О-о-о, – тянет Лильян, потирая руки и скрещивая ноги. – Ну так действуй, маленькая Марит.

Я поднимаю банку с Евиным кристаллом.

– Как вы считаете, нам вчетвером удастся создать убедительную имитацию? Что-нибудь похожее, чтобы купить немного времени, пока мы осматриваем камень Филиппа?

– Не знаю, – скептически отвечает Якоб. – Драгоценные камни очень трудно подделывать.

Я забираю справочник по самоцветам у Брока.

– В этой книге тоже так сказано. В основном потому, что у нас нет для этого инструментов. Самое близкое к драгоценному камню – это венецианское стекло, но, конечно, никто не спутает его с изумрудом или рубином. Оно слишком тусклое, и точный оттенок подобрать трудно. Если только… – я вопросительно смотрю на Лильян. – Твоя магия не может придать ему нужный цвет?

Брок смотрит на кристалл, растущий в банке у меня на коленях.

– Ты имеешь в виду, что хочешь, чтобы мы сделали убедительную имитацию драгоценного камня из обычного сахара? Такую, чтобы суметь обмануть человека, занимающегося торговлей драгоценными камнями? – с недоверием спрашивает он.

– Нет, – я встаю и тянусь за пресс-папье Айви, стоящем на столе. – Я подумала, что мы, возможно, сумеем сделать фальшивый камень из стекла.

И, когда мои пальцы смыкаются на стеклянном кубе, на меня, словно порыв ветра, обрушивается догадка, такая резкая, что ноги едва не подкашиваются.

Я медленно опускаю пресс-папье.

Фальшивый камень, сделанный из стекла.

Неожиданно я вспоминаю тот день, когда мы видели Филиппа Вестергарда в стекольной мастерской.

Зачем ему понадобилось навещать Айви, если он ничего не заказывал?

Почему он оказался рядом с ней на дороге в день ее смерти?

– Марит, – произносит Якоб, – с тобой все в порядке? У тебя такой вид, словно ты вот-вот упадешь в обморок.

В нос проникает густой запах горячего шоколада, поднимающийся над моей нетронутой чашкой.

– Мне только что пришла в голову ужасная мысль, – шепчу я.

Невероятно ужасная. Но она могла бы объяснить очень многое.

– Что, если… – начинаю я, чувствуя, как стук сердца отдается у меня в ушах. – Что, если камни, происходящие из копей Вестергардов, на самом деле вовсе не самоцветы?

Мои слова заставляют всех потрясенно умолкнуть.

«О, адовы котлы, это придает смысл буквально всему».

– В копях Вестергардов не всегда добывали драгоценные камни, – размышляю я вслух. – Они были найдены чуть больше десяти лет назад, – я опускаюсь на колени и ставлю пресс-папье на пол рядом с собой. – Мы все это время думали, что тех шахтеров могли убить, – говорю я, поворачиваясь к Якобу, – чтобы скрыть что-то… чтобы сохранить какую-то ужасно важную тайну. Что, если они собирались поведать о том, что эти камни – не настоящие самоцветы?

– Подожди, – прерывает меня Якоб, в задумчивости проводя рукой по волосам. – Как это может быть? Сделать фальшивый самоцвет почти невозможно. У нас нет для этого инструментов. Ты сама это сказала.

– Но у людей, владеющих магией, есть такой инструмент. Подумай об этом. Может быть, можно создать вполне достоверный с виду самоцвет, если, допустим, у тебя есть особенная способность к манипуляциям со стеклом, – я поднимаю пресс-папье Айви, и на лице Брока, подобно шторму, сгущается напряженное, убийственное выражение. – И особенная способность придавать ему тот оттенок, какой ты захочешь.

– Ты имеешь в виду, – медленно произносит Якоб, – сочетание того, что могли бы сделать Айви и Лильян?

Лильян молчит, сжимая чашку так, что костяшки ее пальцев белеют.

– Что, если… – говорю я и сглатываю, – что, если камни, которые принесли Вестергардам целое состояние, рождены не в копях, а посредством магии? Средний человек – даже король – никогда не смог бы предположить подобного. Единственными, кто мог бы заметить разницу, должны быть ювелиры. А вы бы видели, какие выплаты Вестергарды перечисляют одному-единственному семейству ювелиров, торгующему драгоценностями по всей Дании. Может быть, они платят им за то, чтобы те подтвердили, что камни подлинные?

«Да!» Я вспоминаю выражение готовности на лице ювелира, когда он предложил мне раздобыть камень любого оттенка, какой я пожелаю. Как можно обещать подобное? Если только у тебя нет возможности решать, какой оттенок примет камень.

– Но если это правда, то нападение на Айви было совершенно бессмысленным, – возражает Брок, едва сдерживая ярость, и встает. – Зачем им убивать ее? Она не нужна им мертвой. Она скорее понадобилась бы им живой и здоровой.

Я колеблюсь.

– Может быть, она отказалась им помогать. Возможно… это не та работа, за которую кто-то возьмется добровольно. Если только… – мое дыхание прерывается, – если только они ее недооценили.

Она была для их настолько же полезной, насколько и опасной.

– Возможно, они перехватили ее по дороге, когда она ехала одна, чтобы затащить в повозку и увезти в шахты.

Взгляд Брока становится ясным и пристальным. Он достает крошечный осколок стекла.

– Но она сопротивлялась.

Якоб беззвучно выдыхает ругательство.

Это легко могло стать мотивом для убийства любого шахтера, угрожающего разоблачить деяния фальсификаторов. Любого. Например, моего отца.

Это могло бы объяснить, почему мой отец хотел, чтобы король занялся расследованием происходящего.

Это могло бы объяснить, почему Айви смертельно ранили и последними, кто видел ее живой, были Вестергарды.

Сердце неистово колотится у меня в груди. Неужели это та тайна, которую десять лет назад отец пожелал завещать нам? Неужели мы наткнулись на огромную секретную аферу, которая начинается прямо здесь, в доме Вестергардов, и эхом раздается по всей Дании?

– Так что нам делать дальше? – шепчет Лильян. Ее глаза сверкают в темноте, словно драгоценные камни. – Как мы вообще сможем доказать все это?

– Нам нужен камень, который однозначно происходит из копей Вестергардов, – говорю я. – Хелена вообще не носит драгоценностей. Единственный камень, который мы действительно можем заполучить, – тот, который носит на руке Филипп. А Якоб сможет определить, стекло это или нет.

Неожиданно мне в голову приходит мысль, что, возможно, именно поэтому отец оставил для меня камень в банковском хранилище. Он дал мне настоящий самоцвет, вполне вероятно, один из немногих подлинных в Дании, чтобы нам было с чем сравнивать фальшивку.

Может быть, именно этот камень пытались найти те люди в ночь смерти Ингрид.

Я закрываю глаза.

– Но как нам подменить кольцо на руке Филиппа так, чтобы он не проснулся и не застукал нас? – спрашивает Лильян.

– Не знаю, – колеблюсь я.

– Мы можем опоить его, – одновременно со мной произносит Брок, и Якоб морщится.

– Ладно… погодите… минуту, – говорит он, с силой дергая себя за волосы. – Если то, о чем говорит Марит, окажется правдой, то это ужасно, возможно, даже преступно, и Филипп заслуживает того, что с ним случится. Но я должен заботиться о нем. Он может оказаться невиновным. И опаивать и грабить его кажется мне некоторым… нарушением врачебного кодекса.

– Так зажми уши и смотри в другую сторону, – говорит Брок. – Дорит подсыплет снотворное в его еду, – он громко щелкает костяшками пальцев. – С удовольствием.

Помедлив, я все-таки решаюсь сказать:

– Я заберу у него кольцо. Тебе не придется нарушать кодекс.

– А я могу вырастить любое растение для снотворного. Ты окажешь ему услугу, если посоветуешь мне что-нибудь. Иначе я буду действовать наугад, – добавляет Брок, и лицо его мрачнеет все сильнее, – но у меня вполне может получиться яд.

Хотя моя догадка стучит у меня в висках, словно барабан, я все же ощущаю укол беспокойства. То, что мы сделаем после этого, может повредить Вестергардам. И Еве. Это может уничтожить будущее каждого из нас, отнять у нас работу и средства к существованию. Это может разгневать многих людей.

Могущественных и опасных людей, которым есть что терять. Людей, которые и прежде совершали убийства.

А если Ева уже считает, что я ее предала, сможет ли она когда-нибудь простить мне мое участие в этом?

Облако сомнений слегка рассеивается, когда я вспоминаю виденные мною записи, строчки и строчки в графе доходов. Доходов, которые в последние десять лет принесли Вестергардам эти камни. Сколько стекольной магии потребовалось, чтобы сделать так много самоцветов, в конце концов?

Определенно намного больше, чем есть у одного человека.

Магия десяти человек?

Двадцати?

Больше?

И… действуют ли они по собственной воле, как мы, живущие в этом доме?

Или же в этих шахтах происходит нечто куда худшее?

– Если они убили Айви, – говорит Брок, проводя пальцами по выщербленному краю своей фарфоровой чашки, – то лучше бы им со мной вообще не встречаться.

Наши свечи бросают на стены мерцающие отблески, когда мы ускользаем обратно в наши комнаты по темным коридорам, которые, подобно кровеносным сосудам, пронизывают весь дом. Если афера действительно начинается здесь, в этом доме, с участием живущих здесь людей, то конец ей придет оттуда, откуда эти люди совсем не ожидают.

Изнутри этих самых стен.

Глава двадцать пятая

Весь дом кипит от бурной деятельности. Время салона приближается, и королевское семейство должно приехать менее чем через четыре недели. Я говорю Нине, что мы с Броком обговариваем, как украсить сцену драпировками и цветами, но вместо этого вместе с Лильян и Якобом сбегаем на чердак и строим свои планы.

Я собираюсь узнать точный распорядок дня Филиппа и выработать стратегию.

Якоб должен понять, какое снотворное Броку следует вырастить.

Лильян сделает поддельный камень, использовав стекло от папье-маше Айви. Якоб находит указания о том, как резать и гранить стекло при помощи точильных брусков, каменной крошки и масел вместо современных инструментов, которые мы достать не можем.

Брок намерен использовать знакомства среди слуг в домах по соседству и в мастерских и лавках в Копенгагене, оставляя вопросы, точно приманку, чтобы они, как капельки росы, скользили, собирая информацию. Во время нашего визита в Копенгаген Ханна из стекольной мастерской сказала, что пропало несколько слуг. Если мы правы, должна существовать некоторая закономерность касательно того, кем были эти слуги: людьми, наделенными магией стекла, магией цвета, металла, золота – всем, что можно использовать для создания самоцветов, похожих на подлинные.

Однако Филипп выздоравливает и даже ходит по дому. Я видела его сквозь цветочную завесу в вестибюле, когда он, опираясь на трость, пытался подняться вверх по лестнице в свою комнату; лицо его отражало неимоверные усилия, которые ему для этого требовались.

Стеклянная банка так и стоит у меня на подоконнике. Всякий раз, глядя, как сахарная сосулька растет, кристаллик за кристалликом, я думаю о Еве.

Потому что именно такими и были наши отношения: они росли со временем, каждый момент, каждое воспоминание наслаивалось на предыдущие. Моя ложь разбила это все, словно удар молотом по чему-то хрупкому и драгоценному.

Это вызывает у меня желание снова завоевать ее доверие.

Я наблюдаю за ней в бальной зале, превращенной в импровизированную студию, где паркетный пол сверкает в лучах зимнего солнца. Ева танцует рядом со смуглой девушкой постарше, которая говорит по-итальянски и учит ее смотреть в одну точку, чтобы во время оборотов у нее не закружилась голова. Хелена использует все связи, какие у нее есть. Балетные персоны, с которыми она познакомилась за время своей карьеры, приезжают с визитами и остаются на четыре-пять дней, и нередко эти визиты накладываются друг на друга. Они учат Еву фуэте, говоря с легким акцентом, и их идеи о том, каким должен быть балет, сталкиваясь в воздухе, поднимаются к потолку и падают, смешиваясь при этом и переплетаясь, словно музыка. Но Ева по-прежнему держится со мной отстраненно, когда я примеряю на нее будущий танцевальный наряд. Ее благодарности звучат формально, а взгляд устремлен мне на лоб, а не в глаза.

Дорит полностью погрузилась в составление меню для салонного приема, словно пытаясь перенаправить свою скорбь во что-то красивое и приятное. В течение двух недель она позволяет всем нам пробовать то, что остается от готовки блюд, одобренных Хеленой: съедобные цветы, ромовый заварной крем и лимонные тартинки, которые буквально тают на языке. Филей, фаршированный перцем и украшенный кусочками золотой фольги, пироги с золотисто-коричневой корочкой с настоящими засахаренными фиалками в качестве украшения. Многослойный крансекаке, на этот раз пропитанный соком манго и кокоса. И ведь все эти блюда она готовила даже без магии!

– Я становлюсь слишком старой, чтобы применять магию в работе, – говорит она, украшая слои торта полосками сиропа и ягодами, пока я расшиваю корсеты и туфельки бисером, стеклярусом и самоцветами. – Приберегу ее на день королевского визита.

Каждый день после обеда я прохожу под голыми балками бывшего глициниевого коридора, подмечая, когда шторы на окне в комнате Филиппа бывают задернуты, а когда – открыты; так я могу понять, в какое время он отдыхает. Бросаю взгляд и на Евино окно, вспоминая, как в одиннадцать лет, в «Мельнице», я вручную вышила портрет своей семьи, на котором изобразила Ингрид в цветочной короне, а папу – с книгой в руках. И всю эту работу я проделала без малейшей капли магии. Я очень гордилась ею, пока Сара как-то раз не вытащила эту вышивку из моих вещей и не заявила, будто лица на ней выглядят, словно вареные яйца в париках. После этого я уже не могла по-другому смотреть на свою вышивку и выбросила ее в мусор, но Ева достала ее и оставила у себя.

Я не знала об этом, пока более года спустя не нашла ее спрятанной у нее в наволочке.

Тонкая снежная корочка хрустит у меня под ногами, и я вздрагиваю, неожиданно осознав, как сильно одиночество похоже на холод. Ты словно гадаешь: суждено ли тебе когда-нибудь снова почувствовать тепло?

Я скучаю по ней.

Бросаюсь обратно в свою рабочую комнату и начинаю оставлять послания на всем, что мои руки сделали для Евы. Должен быть способ показать ей, что все это было подлинным. Что я буду сражаться за нее и за наши отношения, которые я невольно разбила, сколько бы времени ни понадобилось на их восстановление, как бы трудно ни было снова собрать воедино все осколки. Я начинаю покрывать словами ее платья, танцевальные наряды, туфли. Не предупреждениями об опасности, а словами любви.

Когда до салона остается чуть меньше трех недель, Хелена и Ева окончательно определяются с фасоном Евиного наряда. Я начинаю создавать его с чистого листа и вплетаю наши воспоминания в каждую его часть. Воспоминания похожи на дуэт, когда гармонии сплетаются воедино, а точки зрения двух людей наслаиваются друг на друга. Это – мои воспоминания. Я пою Еве те их части, которые она забыла или никогда не знала.

На полотняной подкладке корсета я вывожу: «Когда тебе было пять лет, ты однажды сделала серьги из полосок рваной бумаги и покрасила их стоялым кофе. Они свисали у тебя с ушей, словно пучки бурых водорослей, но ты сказала, что с ними чувствуешь себя принцессой или знаменитой танцовщицей».

На внутренней стороне атласной шнуровки: «Мне всегда нравился твой смех, который начинается с низкого урчания и делается все выше и выше, пока у тебя на щеках не появляются ямочки. Они – как знаки препинания, отмечающие лучший звук в мире».

Когда она появилась в «Мельнице», то заставила меня засмеяться впервые за три года.

Вдоль ее лент для волос я пишу: «Я читала тебе сказки Ганса Кристиана Андерсена, когда тебе было шесть. Я боялась делиться ими с тобой, так как они – особая часть меня, которую я делила только со своим отцом, и, если бы ты отвергла их или сочла глупыми и скучными, это немного подпортило бы что-то драгоценное для меня. Но твои глаза, наоборот, загорались, и это делало сказки еще лучше и дороже, потому что теперь я делила их и с ним, и с тобой, как будто что-то снова проросло из старого семечка».

Каждая складка ткани на ее балетной юбке хранит воспоминание. «Когда тебе было пять и ты училась писать, то ужасно злилась на меня из-за того, что я заставляю тебя правильно держать ручку; ты бросила ее на пол и с силой наступила мне на ногу».

«В три года ты говорила «лемомад» и «наизмамку», и это звучало так забавно, что я даже не поправляла тебя, и мне было чуть-чуть грустно, когда ты подросла и стала правильно выговаривать эти слова».

Едва начав, я уже не хочу останавливаться. Она будет танцевать перед королем, облаченная в любовь. Я улыбаюсь, прикасаясь к складкам ткани, в которых хранятся воспоминания. Они будут взлетать и опадать вокруг нее, словно заснеженные ветви деревьев на ветру. Что бы ни случилось, у нее будут эти воспоминания. Она будет знать, что даже в те годы, пока она была сиротой, кто-то искренне, всей душой любил ее.

– Тук-тук! – Якоб деликатно приотворяет мою дверь. Волосы его гладко зачесаны, а губы смазаны кокосовым маслом. – Лильян хочет встретиться, – говорит он, указывая в сторону своей чердачной каморки, и я откладываю иглу, бросив взгляд на книги по медицине и астрономии, которые он держит под мышкой.

– Ты давал урок Еве? – догадываюсь я, а потом умолкаю, покусывая щеку изнутри. – Как она?

– У нее все хорошо, Марит. Она быстро усваивает новые знания. Я просто учу ее тому, что ей интересно. И в последнее время она хочет знать все, что только возможно, о Фирне.

– О Фирне? – спрашиваю я, слыша, как срывается мой голос.

– Она хочет знать, как он убивает людей. Есть ли от него лекарство. Можно ли им как-то помочь.

– А, ясно. Ее мать умерла от Фирна, – тихо говорю я.

– И все же, если она интересуется лекарством… – замечает он и поворачивается ко мне с легкой улыбкой, – то, полагаю, думает о ком-то, кто все еще жив.

Я сосредотачиваю внимание на башмаках Якоба, поднимаясь вслед за ним по лестнице, ведущей на чердак, однако на сердце у меня становится чуть-чуть светлее.

Брок и Лильян уже ждут нас.

Лильян запирает на засов дверь, прежде чем достать что-то из кармана. Она подносит это нам на пухлой подушечке и сверкает озорной улыбкой, которую Нина всегда называет кошмарной.

– Нина говорит, что с этой ухмылкой ты похожа на бешеную мышь, – уведомляет ее Брок.

Лильян лишь усмехается еще более победоносно.

– Ну как, сойдет? – спрашивает она, и глаза ее сверкают, потому что она уже знает ответ.

Честно говоря, в глубине души я надеялась, что Лильян не сможет создать убедительную подделку. Потому что, если она это может, значит, моя теория способна оказаться правдивой, и следующая часть нашего плана заставляет мой желудок тревожно сжиматься.

Я выдыхаю и двумя пальцами беру кольцо.

– Мне пришлось угадывать с размером ободка, – говорит Лильян. – Это просто сусальное золото, но пока что сойдет.

Я держу кольцо, созданное Лильян, против огонька свечи и смотрю, как свет преломляется в камне. Это точная копия. Может ли ювелирное дело Вестергардов на самом деле быть обширной, сложной сетью мошенничества? Я не осмеливалась даже верить в это, пока не увидела, что способна сделать Лильян со стеклом и цветом. Достаю отцовский камень и сравниваю их, держа бок о бок.

– Совпадают в точности, – говорю я.

– Значит, мы беремся за это? – спрашивает Брок, стискивая ладони.

Якоб снимает очки и тяжело вздыхает.

– Все это – одно сплошное безрассудство, – говорит он.

– Просто подумай, что сделает Нина, если узнает! – весело восклицает Лильян, забирая у меня поддельное кольцо.

Якоб смотрит на меня сквозь свои темные ресницы, точно без слов задавая какой-то вопрос, и я внезапно испытываю приступ головокружения от той опасности, с которой мы заигрываем сейчас. Опасность исходит от магии, от тайны шахт и, возможно, сильнее всего – от него. Такое же ощущение я испытывала, когда тщетно пыталась закрыть свое сердце от Евы. «Не подходи слишком близко. Не испытывай слишком теплых чувств. Не используй магию. Не надейся на будущее слишком сильно». Но сейчас я не прислушиваюсь ни к одному из этих предостережений.

Провожу рукой, слегка касаясь его ладони, и от этого прикосновения по моей коже разбегаются щекотные искорки.

– Готовьтесь, птички, – говорит Лильян, вертя кольцо в пальцах так, что камень сверкает в свете свечи. – Посмотрим, как далеко зашел весь этот обман.

Глава двадцать шестая

Мне следовало бы понять, что наша затея начинается не очень хорошо, когда утром за столом появляется Мальте, лакей Филиппа.

Я сглатываю и встречаю взгляд Лильян поверх блюда с приготовленным Дорит еллебродом: овсянкой с кусочками ржаного хлеба, вымоченными в пиве с сахаром.

– Ты так быстро вернулся, Мальте? – сладким голоском спрашивает Лильян, размешивая ложкой густую овсянку.

– Нужно было привезти кое-что для салона по требованию хозяина, – отвечает он.

Я дотрагиваюсь до поддельного камня, спрятанного у меня в кармане под складками колючей ткани. Мы уже знаем, что в округе будет больше полицейских, чем обычно: они патрулируют окрестные дороги с тех пор, как была убита Айви. Но всего час спустя входная дверь открывается, и наши с Лильян лица полностью отражают друг друга, когда входит капитан королевской гвардии в сопровождении восьми вооруженных мужчин. Они рассыпаются по всему дому, изучая входы и выходы, столовую, кухню и бальную залу. Ведь грядет королевский визит.

Дорит что-то напевает себе под нос, мелко шинкуя поджаренные орехи для торта «Мазарин», но по ее лицу струится пот. Она постоянно посматривает на пустую стеклянную баночку, в которой до сегодняшнего утра хранилось похожее на мак растение, выращенное Броком. Соль и специи в жарко́м, которое сегодня подадут на обед, скроют вкус и запах этой травки. Она должна погрузить Филиппа в глубокий сон на несколько часов.

– Пахнет вкусно, – обращается один из гвардейцев к Дорит, и она сглатывает, добавляя еще горсть молотого перца в исходящее паром жарко́е.

Я иду вслед за Броком в бальную залу, где мы притворяемся, будто проверяем, как тяжелый бархатный занавес будет двигаться на системе шкивов, которую он сооружает. Деклан строит для Евиного выступления разукрашенную сцену. Дерево отвечает на его прикосновения, и на выбеленных досках под его пальцами возникают узоры, спиральные углубления которых сами заполняются золотой фольгой. Брок превращает залу вокруг сцены в живой сад. Каждый день здесь появляется чуть больше плодовых деревьев, лоз и цветочных завес. Глядя сквозь ветви цветущего апельсинового дерева, я смотрю на Еву и вижу, как ее ноги неожиданно цепляются одна за другую, точно крючья, и она с размаху падает на бедро. Потом в раздражении пинает пол, и веснушки резко выделяются на ее покрасневшем лице.

– Еще раз, – говорит Хелена, и Ева, поднявшись, встает в прежнюю позицию, хотя я уверена, что от падения у нее остался синяк. Филипп с бесстрастным лицом наблюдает за происходящим, опираясь на трость, а другая его рука подвешена на перевязи, под рубашкой отчетливо выделяются бинты. Мы вычислили распорядок его дня. Он устает от прогулки по дому и крепко спит после обеда, так что чуть более длительный или чуть более глубокий сон не привлечет ничьего внимания. Я вижу, как кольцо блестит у него на пальце глубоким, зловещим красным цветом.

– Что он делает? – шепчет мне Брок, двигая занавес вдоль перекладины.

В зале появляется Мальте, в руках у него потертый саквояж из кофейно-коричневой кожи – тот же самый, с которым мы видели его в тот день в Копенгагене. Он что-то тихо говорит Филиппу, и они вместе поворачиваются и начинают взбираться по лестнице.

– Сегодня ничего не получится. Дом кишит гвардейцами, – шепчу я Броку, перебирая в пальцах тяжелые складки занавеса.

– Якоб сделал только одну порцию снотворного. И мы не можем позволить себе потерять еще день, – шепотом отвечает Брок. Он тянет за шнуры, чтобы проверить, как работает занавес, и тот успешно раздвигается в стороны. Мальте возвращается уже один, и саквояжа при нем нет.

Камни. В саквояже должны быть камни… Филипп собирается устроить для короля какой-то показ, и камни – обязательная часть этого. Я подкалываю нижнюю кромку занавеса с обратной стороны и снова думаю про записи о драгоценных дарах, предназначенных для всей королевской семьи. Какой смысл подкупать правящее семейство ничего не стоящим стеклом?

Мне нужно увидеть, что находится в этом кожаном саквояже.

Мои нервы напряжены так сильно, что я едва притрагиваюсь к еде. Дорит кивает мне, когда протягивает Броку поднос с обедом для Филиппа, и тот относит его в хозяйский дом и передает Якобу. Петер патрулирует коридор.

Наш отсчет начинается.

Дорит выдвигается на позицию.

– Может быть, обсудим, в какое время подавать каждое из блюд меню, утвержденного господами? – спрашивает она и раскладывает на столе бумаги, занимающие всю его поверхность. Это нужно, чтобы отвлечь Нину. Я, Лильян и Брок добираемся до комнаты Филиппа черными ходами. Мне кажется, будто мой желудок набит взведенными ржавыми пружинами, и они сжимаются еще туже, когда я замечаю в коридоре Еву. Она видит нас троих и останавливается, а потом отворачивается и идет дальше, словно ничего не видела.

Лильян занимает место в главном коридоре, а Брок возвращается немного назад, чтобы охранять лестницу для прислуги.

Я тихо стучусь в комнату Филиппа – пять раз, как когда-то стучалась к Еве, – и Якоб беззвучно открывает дверь.

Переступаю порог, и сердце мое начинает колотиться чуть быстрее. В комнате пахнет мылом, цветами и лауданумом. Филипп спит, дыхание у него тяжелое и медленное, и я чувствую первый укол вины.

«А что, если мы ошиблись?»

Но я рисковала своей жизнью, чтобы спасти его. Немного лауданума и маленькая временная подмена будут честной платой за это.

– Есть некая сложность, – шепчет Якоб.

– Пожалуйста, скажи мне, что ты шутишь, – говорю я, пока мои глаза привыкают к полумраку, царящему в комнате.

– Он не доел его, – сообщает Якоб, кивая на полупустую тарелку с жарким. – Я пытался уговорить его, но он сказал, что не голоден. Я дал ему чуть больше лауданума – возможно, это поможет, – но не посмел сильно превышать дозу. Я не могу так рисковать. Но сейчас все наши расчеты полетели к чертям. Не знаю точно, сколько снотворного попало в его организм и как долго оно будет действовать.

Мой взгляд падает на кольцо. Руки Филиппа неподвижно лежат поверх одеяла.

– Тогда давай действовать быстро, – говорю я, делая глубокий вдох. Но когда подхожу к постели Филиппа, то невольно шепчу проклятие.

– Позови Лильян, – спешно поворачиваюсь к Якобу, для полной уверенности доставая нашу подделку. – Цвет не совпадает.

Я знаю, что память меня не подвела, но камень на пальце Филиппа поменял цвет. Я изучаю его, пока Якоб зовет сестру. Теперь он в подлинном кольце принял более глубокий красный оттенок, потемнев почти до черноты. Словно запекшаяся кровь вместо свежей.

Это все-таки другое кольцо? Или… камень действительно темнеет?

– Может ли он терять цвет потому, что окрашен магией? – шепчу я, когда Лильян возникает рядом со мной.

– Может быть, магия начинает терять силу, если ее применяли слишком давно? – неуверенно бормочет она. – Не знаю. Ничто из того, что я окрасила, не выцветало, – она касается фальшивого камня, и тот обретает более глубокий и насыщенный красный цвет. Она протягивает его обратно мне, но я колеблюсь. Лильян смотрит мне в лицо.

– Хочешь, я сама это сделаю? – спрашивает она наконец.

«Да», – думаю я, но вслух говорю:

– Я справлюсь.

Чувствуя на себе взгляд Якоба, я осторожно беру руку Филиппа и снимаю кольцо с его пальца. Он шевелится, вздрагивает с тихим стоном, когда я надеваю ему на руку обманку, а потом снова затихает.

– Иди, – говорю я Якобу и опускаю настоящее кольцо в его подставленную ладонь. Он бросает на меня долгий безмолвный взгляд, сглатывает, а потом уходит в свою чердачную каморку изучать кольцо под микроскопом.

– Купишь мне еще три минуты? – прошу я Лильян. Она кивает и, не задавая вопросов, возвращается в коридор.

Я еще раз смотрю на Филиппа, дабы удостовериться, что он по-прежнему спит, а потом начинаю обшаривать комнату. Я должна найти этот саквояж. Примерно с минуту я ползаю на четвереньках, и тут появляется Брок. Он подносит палец к губам в безмолвном предостережении и прячется за раскрытой дверью.

Я слышу голос Петера, отползаю за кровать и замираю там.

В коридоре звучит преувеличенно веселый голос Лильян, и я почти вижу, как она подпрыгивает, преграждая Петеру путь.

– Я тут подумала, – чирикает она, – что нужно обсудить с королевскими гвардейцами, как будет охраняться коридор, ведущий во флигель прислуги, и хотела бы показать тебе, какая мысль мне пришла в голову.

Наступает пауза, в которой я слышу лишь стук своего сердца. Но потом их шаги начинают удаляться в противоположную сторону, и я перевожу дыхание.

– Что ты делаешь? – поспешно шепчет Брок. – Времени уже нет. Нам нужно найти способ вернуть потом это кольцо обратно на его палец.

– Тот саквояж, который мы видели, – отвечаю я. – Сначала мне нужно найти его.

Брок медлит, а потом решается.

– Поскорее, – поторапливает он меня. – Я покараулю.

Я обыскиваю комнату, просматриваю комоды и шкафы, и сомнения вновь одолевают меня. Что, если кольцо на пальце Филиппа было простой стеклянной фальшивкой? Что тогда? Положит ли это конец богатству и репутации Вестергардов? Принадлежит ли моя верность Еве, истине или моему отцу и тем погибшим шахтерам? Или владеющим магией людям, которых я не знаю, но которые, возможно, теряют жизнь ради этих фальшивок? Стоят ли жизни посторонних мне людей благополучия той, кем я дорожу?

Открываю шкаф и вижу рядом с начищенными сапогами Филиппа два саквояжа. Тяжело дыша, я опускаюсь на колени.

– Быстрее, – шепчет Брок от дверей. – Я запер дверь на лестницу прислуги. Никто там не пройдет. Но Лильян не сможет долго отвлекать Петера.

– Помоги мне открыть.

Я хватаю саквояж кофейного цвета, который сегодня утром видела в руках у Мальте. Мы теребим замок и ковыряем его одной из моих портновских булавок, пока наконец саквояж не открывается.

Но он пуст. То, что Мальте принес Филиппу, уже куда-то подевалось.

Я роняю беззвучное ругательство.

– Теперь второй, – требую я, вытаскивая другой саквояж, и уже по его весу понимаю, что в нем что-то есть.

– Быстрее, – снова торопит Брок. Этот замок открыть еще труднее, и проходит лишняя драгоценная минута, прежде чем язычок наконец щелкает. Я откидываю крышку.

Внутри обнаруживается пригоршня перстней, сваленных в одну кучку.

Но они не похожи на другие самоцветы.

Все они совершенно черные, и я подношу один из них к свету. Камень выглядит поврежденным, обугленным, как будто кто-то пытался уничтожить его.

– Нам нужно идти, – шепчет Брок, оглядываясь на дверь.

– Как ты думаешь, он заметит, если мы просто возьмем одно? – спрашиваю я встревоженно.

Брок сглатывает, видя мою неуверенность, мой страх. Не знаю, хватит ли мне смелости, чтобы взять кольцо. Рискнуть всем, чтобы найти правду.

Он со щелчком закрывает саквояж.

– Если дойдет до разоблачения, я возьму вину на себя.

Прежде чем я успеваю возразить, он выхватывает почерневший перстень у меня из пальцев и сует в свой карман.

Я замираю, услышав слабый шорох простыней.

– Что вы здесь делаете?

Филипп сидит в постели, и голос его зловеще тих и холоден, как сталь.

И он смотрит прямо на нас.

Глава двадцать седьмая

Брок медленно встает и пинком отправляет саквояж обратно в шкаф.

Алый цвет ползет вверх по его шее, но он стискивает зубы и стоит совершенно неподвижно. Я знаю, о чем думаем мы оба. Ради того, чтобы эта тайна оставалась погребенной, уже умерло некоторое число людей. Если Филипп поймет, что мы сделали, у нас могут забрать не только работу.

А потом Филипп зовет охрану.

Несколько секунд спустя появляется Петер, за которым бежит встревоженная Лильян.

– Позови Хелену, – приказывает Филипп. – А вы, остальные, ни с места.

– Я могу помочь вам, господин? – спрашивает Петер.

– Мне кажется, эти двое пытались обокрасть меня.

Петер быстро возвращается вместе с Хеленой, а за ними следует Ева. В комнате сразу становится тесно. Мне трудно поднять глаза на Еву, мои щеки горят, словно обожженные.

– В последний раз вас спрашиваю, – произносит Филипп, с показной неспешностью поднимаясь с постели, и, взяв свою трость, угрожающе выпрямляется во весь рост. – Что вы здесь делаете?

Я на миг встречаюсь взглядом с Евой, но она отводит глаза, украдкой снимает с шеи подвеску с гербом Вестергардов и прячет ее в карман.

– Ой, – говорит она с нервным смешком. – Прошу прощения, они пришли сюда, потому что я попросила.

Я резко поворачиваюсь к ней.

«Не надо, Ева. Я не заслуживаю этого». Сглатываю слезы, и мое сердце грозит взорваться в груди. Я поверить не могу, что она по-прежнему готова солгать, чтобы выручить меня.

– Я потеряла свой кулон перед самым… несчастьем, – продолжает она. – Я искала его повсюду, но боялась прийти сюда сама.

– Почему ты не сказала мне? – спрашивает Хелена. – Я помогла бы тебе искать.

– Мне было стыдно, что я его потеряла. Прости, – Ева морщит лицо, добавляя страха и горечи. Как раз в меру, чтобы это было достоверно. – Я надеялась найти его, и ты бы даже не узнала о степени моей небрежности.

Я с трудом сглатываю и стою совершенно неподвижно.

– Ну, конечно же, я помогу тебе его искать, – заверяет Хелена. – Вряд ли эта подвеска покинула дом. – Она привлекает Еву ближе к себе и смотрит на нас с Броком. – Вы можете идти.

Я склоняю голову и делаю шаг к двери. Благодаря Еве мы почти выкрутились.

– Погодите, – произносит Филипп. – Я хочу удостовериться, что это правда.

– Зачем? – резким тоном спрашивает Хелена. – Я верю своей дочери на слово, – ее глаза предостерегающе сверкают.

– Я не доверяю отнюдь не твоей дочери, – холодно отвечает Филипп и смотрит на нас с Броком. – Пожалуйста, выверните свои карманы.

Брок быстро моргает, и зрачки его расширяются. Он делает глубокий вдох, когда Петер направляется к нам.

Повисает долгая пауза.

– Да, хорошо, – скованно говорю я.

Я выхожу вперед, останавливаясь между Броком и остальными. Медленно, стараясь выиграть время, запускаю руку в свои карманы и, ухватив ткань изнутри, выворачиваю ее наизнанку.

Единственное, что выпадает, – один из леденцов Лильян. Он падает на коврик у моих ног и катится к Еве.

Охранник фыркает.

– Теперь ты, – говорит Филипп, указывая на Брока, и я оборачиваюсь, чтобы взглянуть на него.

В его глазах – затравленный страх. Это взгляд того, кто вот-вот лишится последнего, что у него осталось.

А я ничего не могу поделать, стоя на расстоянии от него чуть больше вытянутой руки.

Брок медленно запускает пальцы в каждый из своих карманов и по одному выворачивает их наизнанку. Жилет. Куртка. Штаны. Дойдя до последнего кармана, того, в котором лежит кольцо, он медлит.

«Я должна что-то сделать».

Закрываю глаза.

«Должна».

Я представляю кольцо в его кармане и край рукава, облегающий запястье. Я никогда прежде не использовала магию без прикосновения к предмету. Но нет времени. Нельзя допустить, чтобы Брока поймали.

В отчаянной спешке призываю свою магию и чувствую, как она пробегает по моим жилам, словно пламя по дорожке из керосина, оставляя за собой покалывающий холод. Я почти ощущаю стежки, которыми сшита рубашка Брока, и словно веду в темноте рукой по перилам. Сосредоточившись, я до отказа наполняю свои легкие воздухом, как будто готовлюсь нырнуть в глубокую, глубокую воду, и думаю об Ингрид. Насколько глубоко она, должно быть, нырнула в тот вечер, когда убедила незваных гостей поверить в ее ложь… когда заставила свою магию сделать то, чего та никогда прежде не делала.

Я стараюсь не думать о том, чего это стоило ей.

– Ну? – подгоняет Петер. – Давай уже.

Я заигрываю с магией, к которой никогда и близко не подходила, погружаюсь все глубже и глубже в темную ледяную воду, надеясь, что не зайду настолько далеко, чтобы не найти обратный путь на поверхность. Быстро распускаю нитки на рубашке Брока и опускаю их вниз, заставляя обвиться вокруг кольца. Невероятное ощущение: лед и пламя одновременно; мои легкие горят и трепещут, в то время как кожа будто покрыта толстой ледяной коркой.

Я рвусь обратно на поверхность, надеясь, что успею вовремя, и последним рывком туго стягиваю стежки, чтобы спрятать кольцо в манжете рубашки Брока. Нити идут рябью, скрывая под собой сокровище.

Потом я заставляю себя открыть глаза, словно пробиваю головой поверхность воды, и снова втягиваю воздух. По жилам внезапно разбегается ледяная пульсирующая боль – так ноет горло и нёбо, если есть мороженое слишком быстро.

Брок извлекает руку и предъявляет совершенно пустую мешковину кармана.

Я это сделала.

Филипп раздраженно указывает рукой на дверь, и фальшивое кольцо, которое я надела ему на палец, поворачивается камнем вниз. Он полминуты смотрит на него, и я надеюсь, что он спишет это на последствия ранения и решит, что просто сильно похудел.

Все, собравшиеся в комнате, расступаются перед нами, словно отдернулся занавес.

Я дрожу, делая первый шаг к свободе, и у меня начинают подкашиваться ноги. Лильян протягивает руку, чтобы поддержать меня под локоть и не дать упасть.

– Подождите, – произносит Ева. Она выпрямляется во весь рост и бестрепетно смотрит на Филиппа. – Я думаю, ты должен извиниться перед ними. Ты знаешь, что это та самая служанка, которая спасла тебе жизнь?

В комнате наступает тишина, и я заставляю себя взглянуть в глаза Филиппу. Лицо у него желтовато-бледное, но взгляд ясный. И ум, похоже, тоже.

– Прошу простить меня за ложное обвинение, – тихо произносит он. – Вы должны понять, что после недавнего нападения я подозреваю всех и каждого.

Я киваю. Брок, все еще ошеломленный, бормочет что-то совершенно неразборчивое. Охранник, Ева и Лильян покидают комнату, но Хелена протягивает руку, преграждая мне выход.

– Филипп, тебе следует помнить, что ты гость в этом доме. Со своей прислугой я теперь буду разбираться сама, – говорит она, и голос ее режет, подобно стали.

Он улыбается ей и почти покровительственно кивает, после чего Хелена уходит. Но когда я вслед за Броком намереваюсь выйти за дверь, Филипп вскидывает руку и хватает меня за запястье.

– Не знаю, какую игру вы двое затеяли, – говорит он. Фальшивое кольцо снова соскальзывает с его пальца. Под ним я вижу еще один шрам, оставленный старым ожогом. – Но я слежу за вами.

Я высвобождаю руку и иду прочь, стараясь не перейти на бег. Меня трясет, я низко опускаю голову и спускаюсь по лестнице, стараясь оторваться от Брока и Лильян, чтобы хоть немного побыть в одиночестве.

Добравшись до флигеля прислуги, я останавливаюсь на холодной лестнице, чтобы собраться с духом. Мое сердце неистово колотится, когда я считаю до трех и заглядываю под рукав своего форменного платья. Кожа на запястье гладкая и чистая, словно свежая простыня. Я отпускаю край рукава и судорожно выдыхаю воздух вместе с благодарственной молитвой. Это была глупая затея, с какой стороны ни посмотри.

Я с трудом открываю дверь, ведущую на кухню, и, запинаясь о собственные ноги, падаю на скамью. Мои мышцы дрожат.

– Ты должна была вместе с остальными идти наверх, – вполголоса замечает Дорит. – Но выглядишь ужасно бледной, девочка. Чаю?

– Воды, – хрипло выдавливаю я.

– Проклятое жаркое, – ворчит Дорит. – Нужно было вместо этого испечь ему пирог. Если бы он съел все, такого ни за что не случилось бы.

– Это моя собственная вина, Дорит, – говорю я, стуча зубами.

Тянусь за стаканом и опрокидываю его, и Дорит поспешно поднимает его и наливает мне воды. Я должна что-нибудь съесть, но мне нехорошо, поэтому сосредотачиваюсь на том, чтобы пить прохладную чистую воду по одному глотку.

Неожиданно рядом со мной возникает Брок.

– Как, черт побери, ты это проделала? – спрашивает он, занимая место на скамье подле меня. – С тобой все в порядке?

Взгляд у него озабоченный, и он смотрит на меня с искренней теплотой, так, как мог бы смотреть на младшую сестру.

Так, как когда-то смотрел на Айви.

– Я была в долгу перед тобой, – хриплю в ответ. – А я всегда возвращаю то, что одалживала.

– Спасибо, – говорит он и мягко дотрагивается до моего локтя, прежде чем запустить пальцы под манжету своего рукава.

Он выдирает из-под стежков шва почерневший перстень и протягивает мне. Я уже собираюсь взять кольцо, когда в дверях появляется Лильян. При одном только взгляде на ее лицо мой желудок сжимается в комок.

– Извини, Марит, – говорит Якоб, возникая позади нее и поправляя очки.

– Этот камень – не стекло, – тихо сообщает Лильян. Подойдя, она накрывает мои ладони своими. – Мы ошиблись.

Я ошиблась. Но этого не может быть. Наша теория была вполне осмысленной. Она связывала воедино все нити. Мои мысли мчатся подобно лавине.

– Вы уверены? – спрашиваю я, и голова у меня внезапно начинает кружиться.

– Он выглядит точно так же, как тот, что оставил тебе отец, – говорит Лильян. – Просто темнее. Под микроскопом видно точно такое же кристаллическое строение. Но это не стекло и не рубин.

Тогда… что дальше?

В глазах двоится, а разочарование настолько тяжело, что грозит раздавить меня. Король приезжает менее чем через неделю, а у нас нет ничего, что можно было бы предъявить ему. Никаких доказательств правонарушения. Может быть, их вообще не было. Может быть, я просто ошибалась. Может, я ошибалась с самого начала.

– Я отойду на минуту.

Мне хочется побыть в оранжерее, где так тепло, словно это сулит надежду и безопасность. Я ковыляю по облетевшей галерее и толкаю дверь. Здесь царит теплый, золотисто-зеленый свет, словно под самой поверхностью воды, пронизанной солнечными лучами. Закрываю глаза и вдыхаю запах зелени, пытаясь успокоить свое сердце и свой разум. Я была так уверена в том, что догадалась верно…

Якоб входит следом за мной.

– Марит, с тобой все в порядке? – сделав два шага, он оказывается рядом со мной и поддерживает меня под локоть; от этого прикосновения по моей коже словно разбегаются искорки. Но когда я поворачиваюсь к Якобу, его пальцы невольно сжимают ткань моего рукава, слегка приподнимая его край.

Мое сердце замирает.

Действительно ли я теперь вижу что-то?

Магия водой течет…

– Я очень волновался, – говорит Якоб и обхватывает меня руками, словно только так может убедиться, что я действительно здесь. Его сердце неистово колотится в груди. – И это заставило меня осознать, что я должен тебе кое-что сказать.

И морозит, словно лед.

Я чувствую снежно-хвойный запах его дыхания, его кожи. Я так близка к тому, чтобы ощутить долгожданный вкус его губ.

С тех, кто меры в ней не знает…

Он наклоняется и касается губами моей щеки.

…цену страшную берет.

С нежной, застенчивой улыбкой Якоб в нерешительности медлит, но потом подается вперед, чтобы поцеловать меня снова, в самый уголок губ.

«Марит, – отчетливо произносит мне на ухо Ингрид. – Кажется, я зашла слишком далеко».

И, вместо того чтобы поцеловать Якоба в ответ, я вздрагиваю. Он напрягается и отшатывается от меня так резко, словно обжегся.

– Извини, – сразу же выдыхает он. – Я думал… извини.

Он делает еще шаг назад, и краска стыда заливает его лицо.

Я хочу объясниться, сказать ему, что он не ошибся. Что он верно истолковал мое поведение, но сейчас могу думать только о том, что мне померещилось на моем запястье.

– Вот, возьми, – я нащупываю у себя в кармане перстень с почерневшим камнем и сую в руки Якоба, не осмеливаясь поднять взгляд.

– Марит, – мягко произносит он, и когда я смотрю ему в глаза, то вижу, какую боль ему причинила. – Прости меня, пожалуйста, – он внимательно всматривается в мое лицо. – Я просто… ты уверена, что с тобой все в порядке?

– Все хорошо, – заверяю я, тщательно скрывая руки под рукавами и не позволяя слезам выкатиться из глаз. – Ты не мог бы исследовать еще и это кольцо? Пожалуйста…

«Пожалуйста, скажи мне, что все, что я сделала и что отдала, было не напрасно».

Брок и Лильян, видимо, последовали за нами и теперь неуверенно топчутся под дверью оранжереи.

– У вас… все в порядке? – спрашивает Брок, ощутив напряжение. – Что-нибудь случилось?

– А может, это ты мне скажешь, что случилось? – рычит Якоб на Брока, делая шаг к нему, и в голосе его звучат ноты, каких я никогда прежде от него не слышала.

Я поворачиваюсь к ним спиной и смотрю на висящие стеклянные шары, на зеленые плети, покачивающиеся у нас над головами, и смаргиваю слезы. Потому что знаю, что видела.

Когда я наконец слышу, как за ними закрывается дверь, то изо всех сил прикусываю губу и собираюсь с духом, чтобы посмотреть вниз.

Аккуратно поддернув рукав своего форменного платья, я открываю это. Хрустально-голубое кружево, сплетающееся в изящный узор под кожей моих запястий.

Фирн.

Глава двадцать восьмая

Я изучаю свои вены, ставшие серебристо-голубыми, словно прожилки драгоценной руды под кожей. Это значит, что Фирн зашел уже далеко, но почему-то не убил меня на месте, как это было с Ингрид. Может быть, я остановилась как раз вовремя. Мое дыхание учащается. Я как будто вижу перед собой собственную могилу, но кто-то прервался, не дописав мое имя на надгробии.

Горло сжимается, и меня душат слезы. Я больше никогда не смогу использовать магию. Вообще никогда. Если только хочу дожить до следующего утра. Эта часть меня, моей личности, внезапно оказалась потеряна навсегда, и последствия этого простираются намного дальше, чем я могу видеть. Мне следует отказаться от работы у Вестергардов, найти другое место, где не нужно будет прибегать к магии. Я снова вздрагиваю, когда думаю о Якобе, Лильян, Еве, срывающей подвеску со своей шеи и сующей ее в карман. Все, чего я когда-либо желала, находится здесь, в этом доме, но мне придется уйти.

В своей уединенной рабочей комнате я прикрываю предательские голубые отметки, сшив из атласа набивные манжеты и тщательно закрепив их на запястьях, подобно браслетам.

Теперь мне нужно пойти и рассказать Якобу и Лильян. Но я не хочу озвучивать этот ужас вслух. Вместо этого мне хочется свернуться в клубок и притвориться, будто никакого Фирна нет.

– Знаешь, ты не должна была вот так обманывать его, Марит, – холодно говорит мне в тот вечер Лильян, когда я снимаю форменное платье. Она сидит, расчесывая свои длинные блестящие волосы.

– Кого? – спрашиваю я, и она поджимает губы.

– Моего брата. Или теперь между тобой и Броком что-то есть?

– Ч-что? – выдавливаю я, чувствуя желание истерически расхохотаться. – Нет…

– Я видела, как ты вела себя с Якобом, и ты вполне могла меня одурачить, – продолжает она, дергая щетку, запутавшуюся в волосах. – Я думала, он тебе нравится. И он тоже так думал, – Лильян смотрит на меня, и впервые за все время в ее глазах нет света. Сейчас они кажутся холодными, словно стекло на морозе. – В следующий раз тебе надо быть осторожнее и не играть с людскими сердцами. Особенно с сердцем моего доброго и глупого брата.

– Я… – начинаю я. – Он мне действительно нравится, – на глаза наворачиваются слезы, – но, Лильян…

Сделав глубокий вдох, я расстегиваю атласные манжеты и поворачиваю к ней свои запястья внутренней стороной.

Вскрик, который она издает, глубоко ранит мою душу. Лильян зажимает себе рот ладонью, и горестное выражение ее лица снова заставляет мой страх воспрянуть. Но я подавляю его, прячу подальше и запираю на замок.

– Ты не должна никому говорить, – шепчу я.

– Ох, Марит… – произносит она, потом прогоняет ужас со своего лица и откладывает щетку так осторожно, словно она может разбиться.

– Обещай, что никому не скажешь, – настаиваю я, снова застегивая манжеты и забираясь в постель. – Я сама должна сказать об этом Якобу.

Лильян кивает.

– Я чувствую себя ужасно из-за того, что накричала на тебя. Просто жутко. Я действительно бешеная мышь, – она встает и ложится рядом со мной. Неожиданно меня начинает бить неудержимая дрожь, и я забиваюсь глубже под теплое одеяло. Лильян обвивает руками мои плечи и крепко обнимает меня.

– Что ты собираешься делать? – шепчет она и мягко гладит меня по волосам, расправляя их, словно шелковые нити. От этих осторожных прикосновений кожу на голове приятно покалывает.

– Мне придется уйти, – шепчу я в подушку. Безумная часть моей души желает, чтобы Ева ушла со мной. Деньги, которые оставил мой отец, спрятаны в моем соломенном матрасе, и этого хватит, чтобы прожить по меньшей мере месяц, пока я не найду работу, не требующую магии. Но я не могу предложить Еве ничего, даже отдаленно похожего на этот дом. Ей придется оставить и Хелену, и мечты о балете. Кроме меня, у нее не будет никого и ничего.

Я никогда не попрошу ее сделать подобный выбор. Но в глубине души хочу вернуться в прошлое, в то время, когда она могла бы выбрать меня без колебаний.

Позже в ту ночь, когда Лильян возвращается в собственную постель, а лунный свет отбрасывает на стены блики, похожие на рыбью чешую, я встаю и набрасываю плащ поверх ночной рубашки. Лильян поворачивается на другой бок, но не говорит ничего, когда я выскальзываю за дверь, сунув под мышку объемистый узел.

Я спускаюсь по лестнице и вхожу в лабиринт главного здания. На дворе стоит «ведьмин час», отделяющий один день от другого, в доме темно и тихо, а в воздухе плывет запах орхидей и слышится отдаленный перезвон старинных часов. Я тихо стучусь пять раз в дверь Евиной комнаты и жду. Меня больше не беспокоит, застанут ли меня здесь. Мне почти нечего терять.

Меня волнует лишь, откроет ли она дверь.

Чем дольше я жду, тем быстрее стучит мое сердце; я нервно сплетаю пальцы. Открыла бы она дверь, если бы знала, как высока ставка? Если бы ведала, что я так близка к тонкой черте между жизнью и тем, что наступает потом?

«Может быть, она меня не слышала», – пытаюсь я убедить саму себя. Но она всегда слышит.

Осознание сгущается в моей душе. Я провожу пальцами по венам своего запястья, где кожа достаточно тонкая, чтобы ощутить твердые прожилки сосудов.

Я поворачиваюсь в тот самый момент, когда дверь приоткрывается.

Ева трет глаза и выглядывает в коридор, и, несмотря на все остальное, мое сердце слегка оживает, словно при первых лучах рассвета.

Я ступаю через порог.

– Что ты здесь делаешь, Марит? – Ева смотрит то на потолок, то на свои нежно-розовые ногти. Куда угодно, только не на меня.

– Я скучаю по тебе, Ева, – просто говорю я. Пожимаю плечами и сглатываю ком в горле. – Хотела сказать спасибо за то, что ты сделала сегодня. И попросить прощения.

– Знаешь, Марит, – шепчет она, рассеянно теребя край своей головной повязки, – больнее всего то, что я все это время думала, будто ты пришла сюда ради меня.

Я замираю.

– Что ты имеешь в виду?

– У тебя ведь есть какая-то другая причина для того, чтобы быть здесь, верно? Что-то, что ты скрывала от меня. Ты хотела не только работать здесь, не только быть рядом со мной. Это… – Ее глаза наполняются слезами. – Что ты сегодня делала в комнате Филиппа?

Мое сердце сжимается.

– Я пыталась убедиться, что у него нет причин желать тебе зла. – Она потрясенно смотрит на меня, и я поспешно продолжаю: – Но я была не права. Почти во всем. Я не рассказывала тебе об этом, потому что… ну, если бы все было в порядке, тебе совсем не нужно было бы об этом узнавать. Ты могла бы просто… быть счастливой.

– Как ты можешь так думать, Марит? – спрашивает она. – Иногда мне кажется, будто ты хочешь заставить меня выбирать между тобой и Вестергардами. Но как мне это сделать? – она закатывает глаза, но при этом по ее щеке скатывается слезинка. – Это ужасно нечестно.

– Прости. Я только и делала, что пыталась не причинить тебе боли, но все равно причинила. По правде говоря, я не знаю, как сделать, чтобы все было правильно: с тобой, с другими. Я не справилась со всем этим сразу. И, честно говоря, – делаю глубокий вдох, – иногда я немного ревную тебя к Хелене.

– Ревнуешь? – недоверчиво спрашивает Ева.

Мое лицо пылает от этой постыдной правды.

– Потому что она смогла дать тебе то, чего не смогла бы я. И потому, что она забрала тебя после того, как я столько лет любила и заботилась о тебе. – Я сглатываю. – Не то чтобы я не желала для тебя лучшей жизни. Наоборот. Просто хочу, чтобы дала ее тебе именно я.

Она кивает на узел у меня в руках.

– Что это? – спрашивает она почти с робостью.

– О, я сделала это для тебя, – отвечаю ей. – Твой костюм для салонного выступления. – Я достаю его, крепко сжимая губы. – В нем есть кое-что особенное.

Развожу складки балетной юбки и показываю Еве крошечные стежки.

– Это азбука Морзе, но в то же время и воспоминания. О тебе. О нас.

Она подходит ближе, и я продолжаю:

– Вот это – о том, как ты в восемь лет прятала вареную морковку в щелях между половицами, потому что говорила, будто она на вкус напоминает гнилую тыкву, и, когда Сара на тебя наябедничала, ты сунула морковку ей в нос, пока она спала.

К моему удивлению, Ева хихикает.

– Я помню это. И помню, как в следующие несколько ночей ты охраняла меня, чтобы я могла поспать.

– Да, я торжественно пообещала, что не позволю Саре сунуть тебе морковку в нос в отместку.

– Ты сдержала множество обещаний, которые давала мне, Марит, – тихо произносит Ева. Это были мои любимые моменты: когда она засыпала раньше меня. Когда покой и недвижимость окутывали ее, точно покров свежего снега в эти волшебные и хрупкие мгновения перед сном.

Ее пальцы пробегают по другим строчкам, вышитым серебряной нитью. «Когда тебе исполнилось девять лет, я в течение всего марта отказывалась от положенной мне чашки молока, чтобы повариха испекла тебе торт. Я хотела, чтобы он был вкусным, но, когда ты дала мне попробовать кусочек, он оказался сухим и крошащимся, а глазурь на вкус напоминала деготь».

– Я забыла об этом, – говорит Ева и поджимает пальцы. – Но теперь запомню навсегда.

– Ты давилась, но съела весь этот торт до крошки, – напоминаю я. – И сказала, будто никогда не пробовала ничего вкуснее.

Она снова хихикает:

– Но он действительно был на вкус, как деготь.

Она похлопывает ладонью по постели, и я, как когда-то, укладываю ее и подтыкаю одеяло, точно запечатываю конверт с письмом. Но я должна сделать еще одно признание. Больше никакой лжи, ни прямой, ни умолчанием. И неважно, насколько болезненна правда.

– Ева, ты знаешь, что может случиться, если слишком много использовать магию?

– Фирн?

Я киваю.

– Мне придется оставить эту работу. Я не могу оставаться здесь, потому что больше не сумею делать то, что нужно от меня Хелене.

Ева садится в кровати.

– Тебе грозит опасность? – она берет меня за руку, и я стараюсь держать запястье так, чтобы не было видно вен. – Не лги мне, Марит.

– Мне ничего не грозит, если я уйду и никогда больше не буду применять магию.

Она долгое время смотрит на меня огромными карими глазами.

– Марит, ты причинила мне боль. Иногда ты делаешь что-то и считаешь при этом, будто даришь мне торт, а на самом деле я давлюсь сухими крошками. Но ты – моя семья, которую я выбрала сама. Моя сестра, пусть и не по крови. И неважно, куда ты идешь и что делаешь. Я хочу, чтобы ты была в моей жизни. Я люблю тебя.

Я закрываю глаза. Мне всегда хотелось, чтобы кто-то выбрал меня. Но я уже давно получила то, чего желала все это время. Делаю глубокий вдох, словно освободившись от корсета. Мне впервые стало легче с того момента, как умерла Айви.

– А теперь проделай ту штуку с лицом, – приказывает Ева. – Может быть, я найму тебя просто для того, чтобы ты жила здесь и делала ее каждый вечер. – Она закрывает глаза и шепчет: – В те ночи, когда ты так делаешь, мне снятся самые лучшие сны. Может быть, у тебя есть немного сонной магии.

Я провожу пальцами по ее бровям, от переносицы к вискам, а потом вниз по скулам.

– Вот так. Я сметаю все противное и плохое, что было сегодня, – шепчу ей. – Теперь засыпай, и утром мы обе проснемся бодрые и веселые.

Ее веки слегка трепещут, как будто она погружается в дрему. Мне нравится исходящий от нее запах фиалок, мяты и древесного угля – от зубной пасты, и слабый запах пальмового масла, которым она смазывает волосы на ночь.

Наступает долгое молчание, и я гадаю, заснула ли уже Ева.

– Хр-р, хр-р, хр-р, – шепчет она, приоткрыв один глаз, и я крепко обнимаю ее с чуть слышным смехом, и этот смех оседает в моей душе подобно светящимся чешуйкам.

Глава двадцать девятая

Утром бальную залу наполняет запах цветов, лимонов и мыла. Она постепенно превращается в пышно цветущий зимний сад, как будто посреди морозной зимы вдруг наступила весна. Островки мягкого зеленого мха образуют ковер вокруг инкрустированной золотом деревянной сцены, а по обеим сторонам тяжелыми складками ниспадает сделанный мною занавес.

До начала салона мне нужно закончить еще одно платье и два комплекта формы, но я, по крайней мере, наполовину сделала их до прихода Фирна. Если работать достаточно упорно, то, пусть и с трудом, я смогу доделать их вручную. Прежде чем уйти, я пообещала Еве две вещи: во-первых, что останусь до конца салонного приема, чтобы увидеть, как она танцует перед королем, а во-вторых – что не буду использовать больше ни капли магии. Эти обещания я искренне намерена сдержать.

Чувствуя нервозный трепет в животе, я взбираюсь по лестнице в чердачную каморку Якоба. Он сидит, сгорбившись, за своим столом и читает исторические труды о лечении таких болезней, как оспа, обычная и коровья.

– Хочешь взглянуть на то, что я обнаружил? – спрашивает он ровным дружеским тоном и приветливо улыбается мне, показывая, что между нами нет никаких недобрых чувств, что даже после случившегося в оранжерее мы по-прежнему можем быть друзьями.

Я киваю, и он показывает мне почерневшее кольцо. Однако теперь, когда мы так близко друг к другу, мое сердце бьется чаще и жарче, давая понять, что мне нужна от Якоба отнюдь не только дружба.

– Настоящее кольцо я вернул прошедшей ночью. Но это, – говорит он, поднося его к свету, – нечто странное. Оно почернело так, как будто его жгли.

Что-то вспыхивает в моей памяти.

– Когда я зашивала раны Филиппа, то видела на его теле шрамы, – медленно произношу я. – Старые и новые. Отметины, которые выглядели почти как ожоги.

– Это могло быть результатом нападения в тот день? – Якоб хмурит брови. – Или они оставлены чем-то другим?

– Новые он мог получить и тогда. Может быть. Но как же старые?

– Остались с войны?

Я раздумываю. Может быть, все объясняется так просто.

– Марит, – говорит Якоб. – Доктор Хольм принял меня в подмастерья. Я покидаю свою работу у Вестергардов.

Хотя это было ожидаемо, его слова обрушиваются на меня, подобно удару из темноты. Я знала, что Якоб собирается уйти. И знаю, что теперь придется уйти и мне. И теперь осознаю, что с тех пор, как оказалась в «Мельнице» одинокой сиротой, не желавшей сближаться ни с кем, кто может меня покинуть, я относилась к своему будущему с невероятным фатализмом. И когда оказалась у Торсена, я не верила в то, что в моей жизни будет что-то, помимо скрытности и одиночества. Но теперь, когда Фирн действительно грозит лишить меня будущего, я очень хочу сражаться за него.

– Когда ты уезжаешь? – спрашиваю я, старательно изображая беспечный тон.

– На следующей неделе. Я останусь до окончания салона, а потом уеду. – Он смотрит на меня и мягко добавляет: – Возможно, Лильян уедет вместе со мной.

У меня все еще нет ответов, которые я хочу получить. И я начинаю смиряться с тем, что могу никогда не узнать, что же мой отец хотел поведать мне. Попытка узнать это едва не стоила жизни мне самой. Но на короткий яркий миг я получила то, чего у меня не было давно, – сладкое чувство дома, которое одновременно было моей силой и слабостью. Это место одарило меня дружбой, любовью и Фирном, и я намерена покинуть его, унося все это с собой. Но ни капли ни о чем не жалею.

– Я… – начинаю я, но меня прерывает стук в полуоткрытую дверь.

– Привет, – говорит Брок, распахивая ее. – Марит, я могу тебе кое-что показать?

Слова замирают у меня на губах, и, подавив вздох, отвечаю:

– Да.

Якоб улыбается так отстраненно, как будто он уже не здесь. Он прячет почерневшее кольцо в карман и выходит за дверь.

Мое сердце болит так, словно через него прорастают тернии, но я поворачиваюсь к Броку:

– Что ты нашел?

– Знаю, что мы больше не считаем, будто эти камни сделаны из стекла, но я уже начал распускать слухи среди других слуг в округе и узнавать о тех, кто пропал в последнее время.

– И?

– Никакого заведенного порядка в этом нет. Пропадали и молодые, и старые, и мужчины, и женщины. Это случалось в разные дни, в разных местах.

– А их магия?

– Вся разная. Совершенно различные умения, иногда даже почти бесполезные. Например, разглаживать прикосновением мятую ткань или творить снег.

– Но они все владели магией? – уточняю я, и он кивает.

– Полиция годами не обращала на это особого внимания, потому что пропадали только слуги, по одному за раз, и никаких трупов найдено не было. Но теперь им придется работать в полную силу. Теперь есть труп и показания Филиппа, и, может быть, они все же примутся за дело как следует. Возможно, нам удастся предотвратить еще чье-нибудь убийство. – Он встречается со мною взглядом. – Тогда, по крайней мере, смерть Айви будет не напрасной.

– Надеюсь, ее смерть не останется и неотомщенной, – тихо говорю я. – Значит, Филипп сказал правду относительно нападения?

– Может, это и неправильно, но я слегка разочарован. Потому что кое-что в этом человеке мне по-прежнему не нравится, – отзывается Брок, и я подавляю мрачный смех, потому что чувствую то же самое.

Мой взгляд падает на серебристые лезвия коньков Якоба, лежащих между толстыми стопками книг.

– Брок… ты можешь сделать для меня кое-что еще?

– Что угодно, – отвечает он.

Мысленно нарисовав картину, я наклоняюсь, прикасаюсь к мерцающим полозьям и улыбаюсь про себя.

* * *

Когда до салона остается всего два дня, Вестергарды достаточно приходят в себя, чтобы принять короля у себя дома, а я еще ничего не сказала никому. Однако по окончании салона намереваюсь отправиться в Копенгаген и поискать там работу прачкой или судомойкой. Там, где мне не понадобится магия. Там, где я смогу жить достаточно близко, чтобы время от времени видеться с Якобом, Лильян или Евой.

Может быть, я даже увижу, как Ева делает карьеру в Датском Королевском балете.

Лильян вместе со мной сидит допоздна, помогая мне подшивать внутренние детали Евиного платья для салонного обеда в тех местах, где ее любительские, не особо умелые стежки не будут видны.

– Ты еще не сказала Якобу? – спрашивает она, продевая серебряную нить в ушко иглы.

– Нет, – отвечаю я и поправляю свои атласные манжеты. С тех пор как поклялась не использовать магию, Фирн не разросся и не распространился дальше, и это заставляет меня гадать, не может ли он с течением времени раствориться или рассеяться. – Но я скажу завтра, – обещаю ей, так же как и себе.

Когда на следующий день после обеда я сижу на подоконнике в своей крошечной рабочей комнате и Якоб стучится в дверь, мое сердце начинает колотиться в груди, словно перестук весеннего дождя.

Я смотрю на свое отражение в оконном стекле, приглаживаю чуть растрепавшиеся волосы, а потом открываю дверь.

– Привет, Марит, – говорит Якоб. Уголок его губ слегка приподнимается, когда он видит меня. – Я нашел кое-что, что может тебя заинтересовать.

В руках он держит толстую энциклопедию драгоценных камней, подаренную мне на Рождество.

Я делаю шаг в сторону, чтобы впустить его, и внутри у меня словно вспыхивает молния. Якоб постукивает пальцем по книге.

– Здесь есть статья о камнях, меняющих цвет. Это случается, когда они подвергаются воздействию света.

– Вот как? – переспрашиваю я с нотками подлинного интереса. Якоб открывает энциклопедию, показывая маленький рисунок.

– Этот камень называется прустит. Он не особенно ценный, и, насколько мне известно, с ним не связано никаких интересных мифов или легенд. Но я подумал, что тебе следует взглянуть на него, просто на всякий случай.

– Прустит… – повторяю я. На иллюстрации изображен маленький красный камень, несколько напоминающий тот, что оставил мне отец.

– Иногда именуемый «рубиновым серебром», прустит – редкий минерал с ярко-красным металлическим блеском, – читаю я. – Камень следует держать в темном месте и не подвергать воздействию солнечных лучей, поскольку всякий раз, оказываясь на свету, он немного темнеет, пока в конце концов не становится совершенно черным.

Камень, который темнеет. Как тот, что носит Филипп.

Якоб встречается со мной взглядом, аккуратно кладет книгу на стол и поворачивается, чтобы уйти. Но когда он берется за дверную ручку, я говорю:

– Якоб… подожди.

Он останавливается и снова поворачивается ко мне лицом.

– Думаю, что могу помочь тебе, – говорю я и сглатываю, теребя свои атласные манжеты, сердце мое замирает. – В твоих исследованиях.

Я расстегиваю манжеты и нерешительно вытягиваю перед собой руки. И, если я когда-либо и сомневалась в том, что Якоб ко мне неравнодушен, все сомнения исчезают, когда я вижу его лицо. На нем отражается неприкрытая боль и тревога, и это говорит мне больше, чем любые слова.

– Марит, – произносит он, делая шаг ко мне. Глаза у него одновременно темные и яркие, он дышит с трудом, а голос его делается низким. – Теперь я… – он сжимает руки в кулаки. – Обещаю, – сквозь стиснутые зубы выговаривает он, – что не остановлюсь, пока не найду средство помочь тебе.

Несмотря на напряжение во всем теле, он берет меня за запястья невероятно мягко и проводит самым кончиком указательного пальца вдоль моих вен, словно исследуя рудные жилы. Это головокружительное ощущение, от которого по моей коже пробегает дрожь, а все чувства невероятно обостряются.

– Я хочу, чтобы ты взял с собой образец этого, – тихо говорю я. – Прежде чем ехать к доктору Хольму…

Потому что, как смерть Айви заставила полицию обратить больше внимания на исчезновение других слуг, так же и моя беда, возможно, поможет кому-то другому. Несчастье изо всех сил пытается одолеть нас, но даже в его пучине у нас остается кое-что: семя чего-то доброго, дающего надежду, что мрак все-таки отступит. Иногда я думаю о том, что если бы могла вернуться в прошлое и спасти сестру, то сделала бы это без размышлений. И все же, если бы она осталась жива… я могла бы никогда не встретиться с Евой, с Лильян, с Якобом.

– Возьму, – отвечает Якоб, и я чуть заметно улыбаюсь ему.

– В ту ночь, когда мы прятались от Нины и ты впервые рассказал мне о шахтах, – говорю я, вспоминая, как мы стояли на мерцающем льду пруда под небом, полным ясных звезд, – ты сказал мне, будто знаешь кого-то, кто может научить меня кататься на коньках.

Он кивает, убирая пальцы с моих запястий.

– Может быть, сейчас? – спрашиваю я и делаю шаг прочь от рабочего стола. Мне все еще нужно закончить платье Евы. Но у меня такое чувство, будто это мой последний шанс на что-то, и он мне невероятно сейчас нужен.

Я склоняю голову, показывая «Иди за мной» и старательно держусь от него на расстоянии вытянутой руки, пока мы забираем коньки с чердака. В доме Вестергардов по-прежнему бурлит работа: все готовятся к завтрашнему представлению. Внизу, точно муравьи, снуют слуги, входя и выходя в двери, неся мебель и цветы, дочиста отмывая окна по переднему фасаду.

– Нина убьет нас, если увидит, что мы бездельничаем, – шепчу я.

– Я уже ухожу, – отвечает он. – Нина не может меня уволить.

«Меня тоже», – думаю я. Даже если она этого пока не знает.

Вместо того чтобы пройти вместе с Якобом через кухню и оказаться прямо на пруду, я провожу его в заднюю дверь, в сторону оранжереи.

Каждый нерв в моем теле искрит крошечными молниями, и от этого кружится голова.

Но когда мы выходим из дома, моя тревога стихает и переходит в радость.

Брок сделал то, о чем я его просила, все и даже больше. Чисто белая глициния свисает гроздьями, легкими, словно шепот. Соцветия покачиваются, точно нежная завеса из сосулек и кружева, скрывая нас от всего мира.

– Сюда, – говорю я, раздвигаю глициниевый занавес и вхожу в галерею. Там прохладно и сумрачно, а густой аромат цветов кружит голову. Кисти сиреневой глицинии свисают как раз до такой высоты, чтобы я могла приподняться на цыпочки и потрогать их кончиками пальцев.

– Что это? – спрашивает Якоб, делая шаг вперед, и поскальзывается. Тропа перед нами тянется ровной прозрачной полосой. Брок помог мне залить пол галереи тонким слоем воды, который кристаллизовался в лед. Когда мы закончим, Рая растопит его, а Лильян делает все возможное, чтобы отвлечь Нину. Гроздья глицинии щекочут мои руки, и я кладу около ног свои коньки.

– Якоб… – нерешительно говорю я и делаю глубокий вдох. Я следила за тем, чтобы он не прикоснулся к моей одежде, пока не буду готова.

Делаю к нему скользящий шаг и обхватываю пальцами его запястье, чувствуя, как учащается его пульс. Так же, как в канун Рождества. Но на этот раз я подношу его руку к своему телу и осторожно кладу его ладонь на свою талию. Я чувствую, как он напрягается, когда читает вышитые мною письмена.

«Извини».

«Я думаю о тебе все время».

«Я вышила эти тайны на своих нижних юбках, где только ты можешь прочитать их».

«Мне страшно».

«Я могу любить тебя?»

– Марит, – хрипло выговаривает он, и тепло зарождается в моем теле, просачиваясь в грудь, растекаясь по рукам и ногам, словно расплавленное золото.

Я подаюсь навстречу Якобу, ощутив, наконец, жар и мягкость его губ. Его запах и вкус снега с мятой, и то, как у него перехватывает дыхание, и как гулко бьется его сердце под рубашкой. Очки Якоба слегка задевают мою щеку, и я привлекаю его ближе, сливаясь с ним в глубоком поцелуе, и мои ноги скользят по заледеневшему полу галереи. Я дрожу от удовольствия, от покалывающего холодка, который карабкается по моему позвоночнику к затылку, вызывая желание чего-то большего. И это приятнее, чем мне когда-либо представлялось. Пусть даже на несколько мгновений, но ко мне приходит нездешнее ощущение, которое я уже не думала когда-либо испытать.

Магия.

Краем глаза я вижу, как распускаются вокруг нас цветы, как выстреливают побеги лаванды, ириса и шиповника, и я понимаю, что Брок где-то рядом и что так он благодарит меня за свое спасение в тот день в комнате Филиппа. Я улыбаюсь, не отрываясь от губ Якоба, и он обхватывает мое лицо ладонями. Я никогда не видела, чтобы он смотрел на кого-то так, как смотрит на меня сейчас, и мне кажется, что этот момент останется в моей памяти до конца жизни. Всякий раз, переводя взгляд, я замечаю новый цветок, распустившийся, чтобы принести в мир свою быстротечную красоту. Якоб проводит кончиками пальцев у меня за ушами, и его прикосновение оставляет на моей коже блаженную дрожь, все мое тело – дыхание и воздух между нами – нагревается до того, что очки Якоба запотевают.

Лильян откашливается, потом отводит в сторону растительную завесу и делает шаг в галерею.

– А, вот и вы двое, – зловеще произносит она. – Наконец-то.

– Во имя всего святого, ты где, Марит Ольсен? – кричит в доме Нина. – Почему платье Евы еще не готово? Госпожа Вестергард снимет с меня шкуру, а я сниму с тебя!

Лильян, извиняясь, пожимает плечами:

– Я купила вам столько времени, сколько смогла.

Медленно отстраняюсь от Якоба, еще не привыкнув к ощущению его теплого тела почти вплотную к моему.

– Ты уверена, что должна уходить? – спрашивает он.

– А ты уверен, что должен? – спрашиваю я.

– Да. Потому что намерен найти для тебя лекарство, даже если это будет последнее, что я сделаю, – шепчет он мне на ухо. Затем поправляет воротник своей рубашки, смятый моими пальцами, срывает одно из соцветий глицинии и протягивает мне.

Я поворачиваюсь и иду следом за Лильян, почти паря в воздухе. Верчу в пальцах стебель цветка и дивлюсь тому, какой могущественной магией наделены люди. Возможно, самой могущественной из всех видов. Она заключается в том, что мы можем заставить сердца других людей цвести и раскрываться – как Брок заставляет раскрываться цветы среди зимы.

Глава тридцатая

Следующий день несет в себе сладкую горечь. Он означает окончание чего-то для меня и, надеюсь, начало чего-то хорошего для Евы.

Я посматриваю в открытые двери бальной залы, чтобы увидеть, как выглядит место, приготовленное для приема короля.

Пять хрустальных люстр свисают строгим рядом со сводчатого потолка. Деревянные полы сверкают, словно медовое озеро, а стены увиты позолоченными искусственными лозами, которые сплетаются с живыми, зелеными, образуя сложный узор. Я слышу, как где-то, за ковром зеленого мха, обрамляющего резную деревянную сцену, журчит фонтан. Ароматные апельсины свисают с усыпанных белыми цветами деревьев, точно тяжелые дождевые капли. Брок вносит в залу все больше зелени, и в его черных от грязи ладонях охапка махровых алых маков, которые, раскрывшись, образуют рисунок датского флага. Преображение, которое в противном случае потребовало бы месяцев, а возможно, и нескольких лет кропотливого труда, заняло – благодаря магии – считаные недели.

Ева порхает посреди всего этого, уже облаченная в танцевальный костюм. Мы нашили на ленты, которыми обвиты ее голени, блестящие кусочки стекла, похожие на драгоценные камни, чтобы они сверкали при каждом ее движении.

У дальней стены, почти вне поля моего зрения, перед шикарным столом красного дерева расхаживает Петер. Когда он делает шаг, я вижу, что именно он охраняет: карту Дании со всеми ее сушей, морями и россыпью островов, и все это выложено из разноцветных драгоценных камней. Филипп, одетый в элегантный костюм, останавливается, чтобы окинуть взглядом карту. Красное кольцо пропало с его пальца.

На сей раз камень в его перстне – глубокого изумрудного цвета. Когда он замечает, что я смотрю на него, то прерывает разговор и задерживает взгляд на миг дольше, чем следовало бы. У меня по спине пробегает холодная дрожь, и я поспешно отворачиваюсь.

Справа от меня Деклан выглядывает в огромное окно и сквозь недавно вымытые стекла смотрит на затянутое тучами небо.

– Будет снег, – бормочет он себе под нос.

Король должен прибыть в четыре часа, а представление начнется полчаса спустя после этого. На приеме будут присутствовать высокопоставленные шахтеры, которые помогут Филиппу преподнести правящему семейству церемониальные дары, а затем все отправятся на совместный ужин. Ради такого случая я сшила слугам новую униформу. Те, кто будет прислуживать на приеме – Якоб, Нина, Лильян, Брок и другие, – наденут одежду из черной ткани высочайшего качества, мягко поблескивающей на свету.

Я обхожу их комнаты, разнося каждому его форму.

– Нервничаешь? – спрашивает Лильян, принимая у меня свое платье и натягивая его через голову. Я киваю.

– А ты?

Она мотает головой и поднимает руки, чтобы застегнуть маленькие перламутровые пуговицы у шеи.

– Я знаю, что это всего лишь форма прислуги, но выглядит роскошно, – отмечаю я.

– Я не похожа на пингвина?

– Нет! – фыркаю я, помогая ей заплести волосы в сложную косу. – Что это за потрясающе красивая птица?

– Фламинго, – говорит она.

– Я бы сказала – феникс.

– Я постараюсь не вспыхнуть пламенем.

– И не уронить каплю кое-чего пахучего ни на кого.

– Если я это и сделаю, то буду целиться в Нину.

Я хихикаю.

– Удачи, – говорит она и целует меня в щеку.

Я спускаюсь вниз по лестнице, неся последнюю ливрею, предназначенную для Мальте. Дойдя до его комнаты, я поднимаю руку, чтобы постучать, но слышу из-за двери приглушенные голоса. Я колеблюсь, а потом понимаю, что один из голосов мне знаком.

– Мне не нужно объяснять тебе, насколько важен сегодняшний вечер, – тихо говорит Филипп. – Все должно пройти без сучка и задоринки.

Я задерживаю дыхание и подаюсь ближе к двери.

– Вы собираетесь сказать ей сегодня? – спрашивает Мальте. – Обо всем этом?

Наступает пауза, настолько длинная, что я уже гадаю, не закончили ли они разговор.

«Сказать ей сегодня», – думаю я. Под «ней» они могут подразумевать только двух живущих в этом доме.

Мой желудок стягивается в узел. Хелена? Или они имеют в виду Еву?

– Я не знаю, что случится сегодня вечером, – бурчит наконец Филипп. – Ты готов ко всему?

Я осторожно прижимаю ухо к двери, и тут раздается звук. Это вполне может быть всего лишь щелчок замка на закрывшемся сундуке. Или щелчок взведенного курка. Я замираю.

Конечно же, Филипп не предпримет ничего опасного сегодня вечером, когда в доме будет сам король Дании. Только не в присутствии до зубов вооруженной гвардии, наводнившей все помещения.

И все же я чувствую приступ тошноты и тревоги.

Я вешаю ливрею на дверную ручку и отступаю назад так тихо, как только могу. Под моей ногой скрипит ступенька. Не знаю точно, что именно я подслушала. Быть может, мне следует пойти и найти Хелену. Но что я ей скажу? Не хочу без веских причин тревожить ее или – хуже того – расстраивать Еву, которая готовится к самому важному в своей жизни танцу. Я спешу в свою комнату, ища Лильян, но ее там нет. В чердачной каморке Якоба тоже пусто и тихо. На его столе стоят четыре хрустальных флакона, приготовленных для взятия образцов моей крови.

Вероятно, разговор, подслушанный мною, не значит ничего. Просто мое воображение заставляет меня строить догадки и питать ненужные подозрения, особенно касательно того, в чем участвует Филипп.

Я возвращаюсь в свою комнату и беру в руки, вероятно, последнее платье, которое шью для Евы. Остались лишь финальные штрихи, которые, скорее всего, займут четверть часа работы, так что у меня достаточно времени, чтобы закончить шитье до сегодняшнего ужина. Но я нервозно постукиваю ногой по полу, чувствуя себя еще более напряженно, чем обычно. Этот разговор выбил меня из колеи.

«Нам всем просто нужно пережить сегодняшний вечер», – говорю я себе, а потом случайно прокалываю палец иглой.

Крошечная бусинка крови собирается на коже, и я, словно в замедленном движении, смотрю, как она падает на платье Евы.

Кровь.

Кровь на Евином кружеве.

Я изрекаю ругательство и быстро прикладываю к пятну чистый платок, но только сильнее размазываю его. Я вбираю воздух. Лильян может исправить это. Мне просто нужно найти Лильян, и она сделает так, как будто никакого пятна и не было. Но потом мне приходит в голову странная мысль. Настолько далеко зашедший случай Фирна, существующего в живом теле, должен быть весьма редким. Не исключено, что моя кровь более ценна, чем платье, на которое она упала. Я обещала Якобу, что он сможет изучить эту стадию Фирна, чтобы попытаться найти лекарство. Я прикусываю губу. Если подслушанный мной разговор между Филиппом и Мальте действительно важный, если есть шанс, что сегодня вечером случится что-то ужасное… мне может потребоваться вся моя магия. Если нужно будет защитить Еву… если мне хватит отваги. Но тогда Фирн целиком захватит мою кровь, и эта возможность будет утрачена.

Я встаю.

Может быть, просто на всякий случай, Якобу следует взять у меня кровь сейчас.

Я нахожу его в комнате Брока, уже одетого в сшитую мной ливрею – она сидит на нем точно по фигуре, как влитая. Покрой безупречен, и Якоб в этом наряде выглядит просто сногсшибательно. Когда он видит меня, его губы изгибаются в соблазнительной улыбке, и на секунду мое сердце ухает в желудок. Я жестом приглашаю Якоба пойти со мной.

– Что мы здесь делаем? – усмехаясь, спрашивает он, когда я привожу его на чердак и закрываю за нами дверь.

– На самом деле, я хочу, чтобы ты взял образец крови прямо сейчас.

Его улыбка угасает, когда я расстегиваю манжеты.

– Ты уверена? – спрашивает он.

– У меня странное чувство касательно сегодняшнего вечера, – говорю я, действительно испытывая тот же укол предчувствия, как тогда в «Мельнице», когда Еву удочерили. Это же давящее ощущение того, что должно произойти… нечто. – Ты должен сделать это сейчас. Просто… на всякий случай.

– Ладно, – настороженно отвечает он и берет в ладони мою руку, запястьем кверху. Находит ланцет с острым даже с виду лезвием, потом склоняется, чтобы коснуться губами моей кожи. Мое сердце начинает биться чаще, и от кончиков его пальцев по руке разбегается щекотная дрожь.

– Мне понадобится прорезать вену. Это будет немного больно, – извиняющимся тоном говорит Якоб. Я моргаю и отвожу взгляд, сосредоточившись на энциклопедии драгоценных камней, которую спрятала здесь прошлым вечером, чтобы уберечь от Нининого любопытства, и теперь снова рассматриваю изображение маленького красного камешка, похожего, по словам Якоба, на самоцвет в кольце Филиппа.

Прустит.

Подпись под иллюстрацией гласит: «Уникальное строение, которое дает пруститу его необычный цвет и ценность, одновременно ведет к его разрушению».

«Забавно», – думаю я, пока Якоб заканчивает свои манипуляции. Прустит по описанию очень похож на магию. То, что придает ценность и одновременно уничтожает.

Якоб аккуратно прижимает что-то к моей руке, а потом бинтует ее, и его брови так мило подергиваются от сосредоточенности, что когда он закрепляет повязку булавкой, я привлекаю его к себе и целую. Он приглушенно ахает от неожиданности и удовольствия. Дверь позади нас распахивается, и кто-то преувеличенно-выразительно откашливается.

– Теперь это будет происходить всякий раз, когда я застаю вас? – спрашивает Лильян, закатывая глаза. – Госпожа Вестергард ищет тебя, – сообщает она Якобу. – И… – она делает паузу, – ты знаешь, что доктор Хольм намеревается приехать сегодня?

Якоб выглядывает в полукруглое окошко.

– Нет. Что ему здесь делать?

Гости уже начинают прибывать. Их кареты катят по аллее к дому сквозь падающий снег.

– Вот, Марит, съешь это, – говорит Якоб, доставая одно из печений, горкой сложенных в плетеной корзинке. – Ты хорошо себя чувствуешь? Может, принести воды?

– Нет, иди, тебя ждут, – отвечаю я. У двери он останавливается, чтобы одарить меня нежной улыбкой.

– Якоб, – окликаю я, – просто будь осторожен сегодня вечером.

– Ты тоже, – говорит он и уходит.

Я заканчиваю аккуратно раскатывать свой рукав, и в глубине моего разума проскальзывает некая мысль. Снова смотрю на лежащую передо мной книгу, колеблюсь, но потом закрываю ее.

Я беру сосуд с моей кровью. Кровью, которая из-за Фирна представляет такую ценность.

Кровь идет волнами от моего движения, но потом успокаивается, в ней играет свет. Если смотреть краем глаза, может показаться, что флакон светится сам по себе.

Те шахтеры были убиты, чтобы что-то скрыть.

Я останавливаюсь. Евин сахарный кристалл рос в стеклянной банке, собираясь слой за слоем. Со временем он становился все прочнее. Как любовь и ненависть. Как те самоцветы в копях.

Как Фирн в моей крови.

«Эти копи губят жизни датчан», – писал мой отец. Он отчаянно хотел, чтобы король увидел эти шахты своими глазами, иначе, по его словам, еще больше людей умрет.

Голос Ханны эхом звучит в моей голове: «Я пыталась рассказать полиции обо всех остальных слугах и рабочих, которые пропали».

Все эти люди были слугами, такими же, как Айви. Слугами, владеющими магией.

Осознание раскрывается у меня внутри, словно сотни цветов в ночи. Дрожащими руками я откупориваю флакон и роняю несколько капель крови на плоское стеклышко: я видела, как Якоб проделывал это. Но у меня это занимает куда больше времени, потому что пальцы у меня неуклюжие.

Быть может, я была близка к истине, когда предполагала, что вокруг шахт Вестергардов сплетается некая обширная сеть обмана.

Но, возможно, истина на самом деле еще ужаснее, чем рисовало мое воображение.

Я кладу образец под микроскоп, и, когда изображение делается четким, ахаю.

Моя кровь багряной лужицей растекается вокруг крошечных осколков кристалла, как будто кто-то ударил по камню моего отца кувалдой, разбив на миллион сверкающих кусочков.

Осознание обрушивается на меня, словно камень, пробивший оконное стекло.

«Адовы огни!»

Ответ на отцовскую загадку был прямо передо мной. Нет… он был во мне все это время.

Каждый камень, легший в основу неимоверного состояния Вестергардов, каждый камень, блистающий в прическе или на шее отпрысков королевской датской семьи по всей Европе, и тот камень, который Филипп носил в своем кольце, – все они сделаны с помощью магии.

Или, точнее… сделаны из магии.

Эти камни – вовсе не стекло, как я опасалась. Они – Фирн.

Глава тридцать первая

Филипп.

День салона: 30 января 1867 года.

Особняк Вестергардов

Снегопад уже разыгрывается в полную силу, когда звонит дверной колокольчик.

Я поправляю свои запонки, в которые вставлены самоцветы, и открываю дверь.

На пороге стоит доктор Хольм, снег скапливается вокруг его сапог.

– Филипп, – говорит он, – ты выглядишь намного лучше.

Я улыбаюсь. Мой старинный друг, как же далеко мы зашли с того первого вечера в морге!

– Добро пожаловать, Теннес, – говорю я и делаю шаг в сторону, чтобы впустить его.

Глава тридцать вторая

Марит.

День салона: 30 января 1867 года.

Особняк Вестергардов

На несколько долгих моментов я закрываю глаза и позволяю осознанию обрушиться на меня. Ужасное значение всего этого растет, словно темная волна, и я делаю несколько глубоких вдохов, чтобы не упасть в обморок. Снегопад снаружи усилился, и резкий воющий ветер сносит его вбок. Я с трудом закупориваю флакон и спешу вниз по лестнице и дальше по коридорам.

Слуги мечутся по дому, словно снежные хлопья за окном.

– Неужели метель? – спрашивает Дорит, с недоверием глядя сквозь кухонное стекло. Все поверхности вокруг уставлены блестящими сладостями и поджаренными до золотисто-коричневого цвета птичьими тушками, медными кастрюлями, над которыми кружится пар, и вазами с цветами.

Король едет. Высокопоставленные шахтеры тоже.

У входной двери звонит колокольчик, и часы отбивают половину четвертого.

«Нет, – понимаю я. – Шахтеры уже приехали».

– Шевелись, – резко бросает мне Нина. Она тоже смотрит на летящий снег. – Лара, принеси все свечи, которые найдешь, и убедись, что у каждого камина лежит вязанка дров.

По привычке я лезу за отцовским камнем, лежащим у меня в кармане, но отдергиваю руку, осознав, до чего я все это время дотрагивалась.

– Где Якоб? – спрашиваю я, но, не получив ответа, поворачиваюсь и бегу по подземному коридору к двери, ведущей наверх.

Пушистый ковер приминается под моими ногами, словно багряный мох.

За огромными окнами бальной залы весь мир тонет в белых вихрях. В мраморном камине ярко и жарко пылает огонь, горят свечи в люстрах и в расставленных на столе канделябрах. Сейчас в этом теплом оазисе, расположенном в самом сердце зимы, цветет Эдемский сад.

Я жду, притаившись в тени. В другом конце комнаты Лильян хлопочет над танцевальным нарядом Евы, закрепляя цветок на воздушном подоле ее юбки и окрашивая его лепестки в льдисто-голубой цвет – в тон платью. В пространстве между нами перемещаются шахтеры, одетые в шелковые цилиндры и изящно скроенные костюмы с облегающими штанами. Комната буквально гудит нервной энергией.

Все постоянно поглядывают на пустое кресло, приготовленное для короля.

– Снегопад усиливается, – говорит один из шахтеров. На его карманных часах сверкают самоцветы, а когда он скидывает плащ, становятся видны другие драгоценные камни: в перстнях и в запонках; они переливаются всеми цветами радуги, и от этого зрелища у меня в желудке образуется холодный ком. – За пару шагов ничего не видно, – добавляет он и с улыбкой передает свой плащ Сигне.

Когда он поворачивается, я вижу на его щеке старый шрам в форме рыболовного крючка.

Мое сердце сжимается, точно кулак.

Я приседаю и притворяюсь, будто осматриваю кайму драпировки, а потом прячусь в укромном уголке между кустами папоротника. Отсюда мне видно Якоба, стоящего рядом с доктором Хольмом.

«Что делать?» – думаю я. Если мы решим бежать, то деваться нам некуда, только наружу, в метель. Мы все не поместимся в кареты, а если возникнет вероятность, что тайна выплывет наружу, эти важные шахтеры убьют нас на месте. Перед глазами у меня встает образ Айви, лежащей мертвой на снегу.

Айви и все остальные обладающие магией слуги, которые пропали за последние годы. Холод ползет у меня по спине. Для этих шахтеров мы намного ценнее мертвыми, чем живыми.

Филипп поправляет свой галстук и откашливается.

– Хелена? – окликает он. На нем отлично подогнанный по фигуре фрак с белой манишкой, волосы напомажены и зачесаны назад. Услышав его голос, Хелена медленно оборачивается. – Я хотел бы перемолвиться с тобой парой слов наедине до прибытия короля, – добавляет Филипп.

Якоб пожимает руку доктору Хольму и идет прочь. Я шепчу его имя, когда он проходит мимо меня, но он не слышит, тогда я еще глубже забиваюсь в тень. Не могу оставить Еву наедине с ними всеми. Даже через всю залу я слышу, как она тревожно хихикает, а потом слегка пошатывается, как будто у нее закружилась голова.

– С тобой все в порядке? – спрашивает ее Лильян, протягивая руку, чтобы поддержать.

– Ева, – произносит Хелена, – если ты передумала, то ничего страшного. Ты не обязана этого делать.

– Все хорошо, – отвечает Ева, отмахиваясь от их беспокойства. – Наверное, мне просто нужно выпить воды.

– Я отведу ее, госпожа, – вызывается Лильян. Хелена колеблется, но потом соглашается.

– Хорошо. Пусть еще съест немного орехов и фиников, чтобы успокоить нервы.

В этот момент мне больше всего хочется бежать куда глаза глядят. Схватить Еву за руку и выскочить наружу, в метель. Может быть, даже перехватить короля по дороге. Но я понимаю, что его гвардия, вероятно, не подпустит меня даже на пять метров к карете. Станут ли они вообще меня слушать?

Я остаюсь на месте, но моя тревога растет.

– Хелена, может быть, твой охранник оставит нас на минутку, чтобы мы могли обсудить некоторые деликатные вещи? – спрашивает Филипп.

Петер вопросительно смотрит на Хелену, и она смотрит на него в ответ, раздумывая в течение нескольких долгих секунд, но потом твердо говорит:

– Нет. Я предпочитаю, чтобы он остался.

– Отлично.

Филипп проходит мимо меня, чтобы закрыть двери бальной залы. Он удостоверяется, что замок крепко заперт. Я сжимаюсь в комок как можно сильнее. Если он заметит меня после того, что случилось в его комнате… Я содрогаюсь.

Теперь я в ловушке. И впервые осознаю, что многие из этих шахтеров вооружены.

Один за другим, они поднимаются и ставят синие бархатные футляры на стол перед Филиппом. Он проходит вдоль стола, щелкая каблуками по деревянному полу, и откидывает крышки, проверяя содержимое. В первом лежат украшения из резных розовых камней со сверкающими гранями, острыми, словно бритвы. Бирюза с золотистыми крапинками. Кристаллы абрикосового цвета, напоминающие карамель. При виде этого к моему горлу подступает тошнота. Возможно, каждая магия имеет свой прекрасный цвет. Возможно, именно так можно узнать, какая сила в ней таится.

– Хелена, я думаю, то, что произойдет сегодня вечером, настроит короля весьма благосклонно по отношению к выступлению Евы, – говорит Филипп, указывая в сторону стола. – Сегодня мы преподнесем правящему семейству вот эту диадему для принцессы Александры, ожерелье для королевы Луизы, часы для кронпринца Фредерика, скипетр для самого короля Дании и кольцо для Георга Греческого, за которыми последуют венцы и броши для юных принцессы Тиры и принца Вальдемара.

– Я не знала, что мы намерены дать взятку королевской семье, чтобы купить влияние на балетное руководство, – говорит Хелена напряженным, словно взведенная пружина, тоном. – Мне не кажется, что подобный поступок улучшит положение Евы.

– О, конечно же, все будет не настолько явным, – заверяет ее Филипп. – Но я считаю, что после этого вечера представители правящей семьи по возможности будут применять свое влияние в нашу пользу. Потому что мы вот-вот значительно расширим это влияние.

– Боюсь, я не понимаю, что ты имеешь в виду, Филипп, – отвечает Хелена. Она встает, шелестя шлейфом своей фиолетовой юбки, выглядя такой же собранной, как обычно, но я замечаю, как ее пальцы сжимают подлокотники кресла.

– Я не хочу, чтобы ты сегодня вечером оказалась застигнута врасплох и продемонстрировала свое изумление, когда эти дары будут поднесены королю. Но… – произносит Филипп и протягивает Хелене брошь, словно предлагая мир. Брошь темно-красного цвета с серебряной булавкой, острой, как мои швейные иглы. – Тебе следует знать, что все это – не просто драгоценные камни.

Хелена колеблется, но потом берет у него брошь и рассматривает ее, вертя в длинных тонких пальцах.

Мое сердце трепещет, словно воздушный змей, застрявший в ветвях дерева.

«Она действительно не знает».

– На самом деле эти самоцветы в точности как балет, – продолжает Филипп. – Красота, скрывающая невероятную силу. Пожалуйста, – просит он, – надень ее.

Хелена осторожно прокалывает булавкой атлас своего платья, все это время не сводя взгляда с Филиппа. Тот улыбается ей и указывает на самый большой предмет на столе: карту Дании, выложенную из драгоценных камней.

– Сегодняшний прием, конечно же, касается куда более важных вопросов, чем будущее балета. Нам важно будущее самой Дании. И магия… буквально на кончиках наших пальцев.

Он щелкает пальцами. И между ними мгновенно вспыхивает огонек. Хелена ахает, невольно делая шаг вперед, и Филипп заставляет пламя погаснуть.

– Подумай об этом, Хелена, – говорит он, наблюдая за ее реакцией. – Королева Луиза ведет стратегическую игру, устраивая браки своих детей, рассеивая их по всем странам, чтобы помочь Дании. – Он проводит рукой над самоцветной картой. – Дания – не великая держава, однако мы – в самом буквальном смысле – связаны узами с другими великими державами. А теперь, с этими драгоценностями, мы больше не будем слабым, символическим партнером, банкротом и неудачником.

Хелена все еще смотрит на пальцы Филиппа, между которыми несколько секунд назад горел огонь.

– Ты хочешь сказать, что в этих камнях есть магия? – шепчет она. Филипп кивает, и лицо его расплывается в улыбке.

– Мы владеем не той уродливой, грубой силой, которая действует на поле битвы, а тихой и прекрасной, которая действует за закрытыми дверями украшенных позолотой кабинетов. Иногда малое ее проявление, продемонстрированное в нужный момент – чуть-чуть магии, чтобы подчеркнуть милость или угрозу, – может склонить переговоры в желательную для нас сторону.

Я вспоминаю о том, как в тот день в мастерской Торсена вливала свою магию в танцевальный костюм Евы, используя любое мелкое преимущество, которое могло бы склонить решение в ее пользу. Я закрываю глаза.

Филипп разглагольствует:

– Быть может, даже отголосков магии, которые есть сейчас у многих датчан, хватит, чтобы отпугнуть крупных агрессоров. Или, возможно, когда-нибудь мы соберем достаточно подобной магии, чтобы наша армия и наши солдаты были непобедимы. Но пока что мы разместим отпрысков нашего короля вместе с самоцветами в стратегических местах, и на таком уровне тихая сила способна сделать больше, чем большие пушки, порох и солдатские сапоги могут сделать на поле боя. Это может быть маленькая разница или преимущество, которое изменит будущее целых государств, которое может спасти или уничтожить целые поколения.

– Почему ты никогда раньше не рассказывал мне об этом? – тихо спрашивает Хелена. – И почему рассказываешь сейчас?

– Раньше я не был уверен в том, как ты отреагируешь, – сознается Филипп. – Но сейчас, похоже, самое время сделать так, чтобы твоя реакция была правильной. Ты многое можешь обрести сегодня вечером. Я проделал всю работу, преподнося королю драгоценности, дабы добиться доверия и внимания. Сегодня он узнает, насколько они на самом деле ценны. Ты можешь понять, почему это все должно оставаться строго секретным.

Она молчит.

– В последние пятьдесят лет Дания подвергалась унижению, шаг за шагом. У нас отщипывали территории кусочек за кусочком. Подумай, какое влияние это может оказать, Хелена. Королевское семейство – это дерево, которое стратегически раскидывает ветви, вплетая их в правящие династии Европы и России, и на этих ветвях блестят драгоценности, несущие в себе магию. Неожиданно Дания становится вовсе не слабым, умирающим государством, а одной из самых могущественных стран в мире.

Я задерживаю дыхание.

Хелена размышляет, и на ее шее под ухом бьется жилка. Голос ее тих, и в нем проскальзывает едва заметная дрожь:

– Филипп, откуда эти камни?

– Из наших шахт, Хелена, – спокойно отвечает он. – Некоторые камни зарождаются, неся в себе магию точно так же, как люди. Откуда еще они могут взяться?

Она внимательно смотрит на него и ничего не отвечает, а вокруг стоят мужчины, с головы до ног увешанные самоцветами.

Я вспоминаю, как Хелена размешивала сахар в стеклянной банке, показывая Еве, каким образом сложная структура может образоваться из крошечного зернышка.

– Неужели это так неприемлемо для тебя, Хелена? – спрашивает Филипп. Высокопоставленные шахтеры молча взирают на нее. – Ты нанимаешь слуг, владеющих магией, чтобы каждый день пользоваться их услугами. Похоже, что ты не видишь ничего дурного в том, чтобы использовать их магию ради собственного блага.

– Извини, но мне нужна пара минут, чтобы обдумать смысл всего этого, – говорит Хелена. К ней снова возвращается обычное величие. Но смотрит она все еще с подозрением, как будто пытается понять, что она могла упустить. – Мне не совсем ясно, почему Алекс никогда прежде не рассказывал мне об этом.

Часы бьют четыре, и шестеро шахтеров, как и доктор Хольм, смотрят на Филиппа, ожидая указаний. Кое-кто из них лезет в карманы, чтобы взять в руки магические камни. Но на сей раз, глядя на их самоцветы, я не вижу ослепительной красоты или богатства. Я вижу опасность и силу, угрозу и кровь.

Король должен появиться с минуты на минуту.

Прежде, чем это случится, Хелена должна узнать всю правду. Я просто служанка. Никто не захочет слушать меня. Но ее могут выслушать, если она попросит. Если выберет правильную сторону.

«Будь отважной», – думаю я, собираясь с духом. Такой, как была Ингрид, когда противостояла тем людям… или этим же самым?

Неся в сердце ее имя, я выхожу из тени, и свет режет мне глаза, подобно осколку стекла.

– Хелена, – произношу я, заглушая вздох изумления, вызванный моим появлением из зарослей папоротника. Я протягиваю вперед флакон с моей кровью, чтобы на него упал свет, словно это мой собственный огонь, горящий у меня в руках. – Они все лгут.

Глава тридцать третья

Филипп

Эта девчонка-портниха. Та, которая зашила мою рану и которую я потом поймал, когда она обшаривала мою комнату.

Она собирается испортить все.

– О чем она говорит, Филипп? – спрашивает Хелена.

– Эти камни вовсе не из шахт, – бесстрашно продолжает портниха. Она делает еще один шаг вперед и несет перед собой сосуд с кровью, словно факел. Глаза ее сверкают. – Филипп и его подручные убивают людей и добывают из их крови Фирн. Эти камни магические, потому что сделаны из крови людей, владеющих магией.

Глаза Хелены широко распахнуты от недоверия, когда она поворачивается ко мне.

– Филипп, – произносит она, – скажи, что это неправда.

Это заставляет меня вспомнить о той ночи в морге, когда я прижимал к носу платок.

«Теннес… разве это правильно?» – спросил я тогда. И сейчас бросаю взгляд сначала на него, потом на дверь.

Ситуацию еще можно спасти. Если я смогу убедить Хелену взглянуть на это рационально.

Магия.

Мы все используем магию в том или ином виде.

Все мы в этом замешаны. Просто кто-то из нас несет на себе чуть больше вины, чем другие.

– Послушай меня, Хелена, – спокойно говорю я, словно обращаюсь к испуганному животному, – это открытие, сделанное нами, спасло шахты. Они не протянули бы долго на одном известняке, и никто не захотел бы покупать эти камни, если бы знал об их истинном происхождении. Мы берем Фирн только из давно умерших людей.

По крайней мере, так было вначале.

Все начиналось с таких простых мелочей!

Все началось в тот вечер, когда Теннес привел меня в морг. Он работал там и часто задерживался допоздна, изучая анатомию, чтобы впоследствии стать доктором – это была тайная и не вполне законная договоренность. В тот вечер упавшее дерево убило человека с Фирном в крови. Фирн зашел достаточно далеко, чтобы образовать кристаллы, но никто не знал, что погибший владел магией, иначе его сразу отправили бы на кремацию. Когда Теннес смыл кровь, в ранах остались крошечные кристаллы. Магия – кристаллизованная магия – сверкала, как россыпь самоцветов. И Теннес пришел ко мне, своему старому другу. Потому что где лучше скрыть магию, превратившуюся в драгоценные камни, чем в шахте?

Я колебался, прижимая к носу платок.

Так же, как сейчас колеблется Хелена.

– Их убивает собственный Фирн, – продолжаю я. – И что им проку, когда они мертвы? Но мы-то живы! И благодаря этому нашему плану множество других людей может остаться в живых, – с растущей уверенностью говорю я. – Возможно, это одновременно поможет нам изучить Фирн. Может быть, мы даже найдем способ помочь им.

Именно так сказал мне Теннес в тот вечер в морге. Этого оказалось достаточно, чтобы убедить меня тогда. Конечно, вышло все совсем не так.

Мой глаз нервно подергивается, когда я смотрю на часы. Мне нужно немедленно вернуть себе контроль над происходящим.

– Он по-прежнему лжет! – восклицает портниха. – Доктор Хольм опубликовал поддельную статью, в которой написал, будто Фирн – это лед! Он не хотел помочь нам. Он хотел сделать все, чтобы мы никогда не узнали правду.

«Черт!» – думаю я, сжимая кулак, и многозначительно смотрю на шахтера, стоящего ближе всех к девчонке. Он делает шаг к ней.

– Подумайте, Хелена, – умоляет портниха. – Вспомните, как вы наткнулись на Филиппа и Айви. Вы не видели нападавшего, потому что его вовсе не было. Филипп решил убить ее ради магии, но она сопротивлялась.

– Алекс знал об этом? – Голос Хелены дрожит, но она смотрит мне прямо в глаза. – Скажи мне, что он не знал всего этого.

Он не знал, но, кажется, подозревал, что с шахтами что-то неладно.

Вот почему завещал их ей одной.

По ее глазам я вижу, что она пришла к тому же выводу.

– Он просил меня не продавать тебе его долю, – медленно произносит она. – Никогда.

Я скрывал это все от Алекса. Герой войны, он никогда не одобрил бы это. Но он был слишком увлечен Хеленой, чтобы что-то заметить.

Потому что Теннес продолжил приносить тела в шахту даже после того, как прекратил работать в морге. В какой-то момент его аргументы сменились с «они уже мертвы» на «они были почти мертвы», а потом и на «они, вероятно, все равно бы умерли».

И некоторое время этого было достаточно. Я сглатываю.

К тому времени, как осознал, что он действительно убивал их ради Фирна – выискивал их, чтобы собрать самоцветный Фирн, – я уже увяз слишком глубоко. Как и все, кто занимал достаточно высокие должности в шахтах.

Теперь Хелена тянет время, но ей страшно. Нас больше, даже если учитывать, что на ее стороне охранник и портниха. Я вижу, как старательно она держит осанку, хотя ее бьет дрожь – кончики ее волос едва заметно подрагивают. Я помню, как смотрел на нее, танцующую на сцене, и Алекс сидел рядом со мной. Она победила его.

Но меня ей не победить.

Снаружи густо валит снег, и я смотрю на часы. Прошла уже четверть часа с того времени, когда должен был прибыть король. Где же он?

– В каждом проданном нами камне была кровь, – хрипло выговаривает Хелена. – Неужели каждый из них был создан ценой чьей-то жизни? В ведомости Вестергардов внесены тысячи записей о продажах, – она давится собственными словами. – Сотни жизней в одной только этой комнате. – Камни, из которых составлена карта, зловеще сверкают, а взгляд и голос Хелены постепенно крепнут по мере того, как она принимает решение. – Я не стану участвовать в этом.

– Это ради Дании, – шиплю я. – Люди всегда отдают свои жизни ради своей родной страны. Это то, в чем заключается война, это необходимость. Мой отец с готовностью шел на это, как и Алекс, как и я. Люди с магией – это ресурс, на котором отчасти держится эта страна. И этот дом тоже. Не делай вид, будто ты не поступаешь точно так же. Ты используешь их ради силы, которую они тебе приносят, даже если она их убивает. Магия – это лучшее будущее для Дании.

Хелена замирает, когда слышит гулкие удары в дверь.

Время договоров и уговоров истекло.

– У меня тоже есть охрана, Хелена, – быстро говорю я вполголоса. – Они скрыты среди королевских гвардейцев. Если ты хотя бы словом обмолвишься обо всем этом, я убью Еву сегодня вечером и выдам это за несчастный случай. Клянусь в этом памятью Алекса.

Ее глаза загораются огнем.

– Он в гробу переворачивается от такого позора, – бросает она.

– Твоя честность или жизнь Евы. Тебе решать, что для тебя дороже, – говорю я, и по моему кивку шахтеры достают камни, в которых содержится магия, способная причинять вред. Все, что от нас требуется, – это поднести камни к огню свечи на несколько секунд, чтобы они нагрелись. Сравнение Фирна со льдом не было такой уж большой натяжкой. Жар словно бы плавит магию, заставляя ее перетечь прямо в тело. «Иногда, – думаю я, вспоминая шрамы на своем теле, – их приходится нагревать так сильно, что они обжигают».

Я разворачиваюсь лицом к Петеру и говорю:

– Нас больше. Не будь глупцом. Придержи эту девчонку, не то я убью Хелену, а потом и тебя.

Я сопровождаю Хелену к парадному входу и крепко держу ее под локоть, пока она открывает дверь.

– Приветствую вас, – произносит Хелена, старательно улыбаясь, когда дверь распахивается.

На пороге стоит одинокий курьер, а позади него виднеется возок, засыпанный снегом, колеса уже наполовину утонули в заносах.

– Его величество король Кристиан IX шлет вам свои извинения, – говорит курьер. – Погода слишком дурная для путешествий, поэтому его величество пожелал отложить визит.

– Вот как? – спрашиваю я. Похоже, моя хватка оставит на руке Хелены синяк. – Хорошо. Мы желаем ему благополучно переждать непогоду в Амалиенборге.

– Пожалуйста… – начинает Хелена, но я дергаю ее за руку и решительно закрываю дверь перед лицом курьера. Комки снега и кусочки льда, упавшие с крыльца в вестибюль, тают у наших ног.

Она смотрит на меня почти вплотную, пока над нашими головами мягко покачиваются хрустальные подвески люстр. Из вазы, стоящей в вестибюле, плывет запах орхидей.

– Госпожа? – спрашивает Нина, стоящая у входа в коридор для прислуги, голос у нее напряженный и встревоженный.

– Возвращайся на кухню, Нина, – спокойно отзывается Хелена. – Мне нужно, чтобы ты присмотрела за Евой. Не спускай с нее глаз.

– Хелена, – говорю я, – мы продумали возможность того, что ситуация обернется именно так.

Из тени выступает Теннес.

За ним идут мои люди из шахт. Те, кто был на моей стороне последние десять лет и помогал мне сплести эту сеть.

Я крепко запираю дверь.

Глава тридцать четвертая

Марит

Мы с Хеленой в ловушке. Она пытается ускользнуть в коридор для прислуги, но доктор Хольм преграждает ей путь. Я в отчаянии оглядываюсь по сторонам. Лица шахтеров плывут передо мной, выражая все оттенки реакций, возможных в подобной ситуации. Вина, стыд, ярость, наглость, убийственный гнев.

Страх.

Все, о чем я могу думать – как добраться до Евы раньше них. Все они делают шаг ко мне, и их кольца сверкают магией; они вытесняют меня в вестибюль и встают стеной вокруг нас с Хеленой, теснее смыкая ряды, преграждая нам все пути к спасению.

– Филипп, – говорит Хелена. Ее трясет от тихой ярости. – Скажи мне, ты убил Алекса из-за этого?

– Нет, – отвечает Филипп, и он действительно оскорблен подобным предположением. – Я любил своего брата и ни за что не причинил бы ему зла.

Но краем глаза я улавливаю кое-что. Мимолетное, словно луч на волнах – то есть, то нет, – выражение на лице доктора Теннеса Хольма. Едва заметная улыбка.

Филипп тоже видит это.

– Ты ждешь, что я поверю, будто ты скрыл от него все это и оставил его в живых? – Хелена горько усмехается и поворачивается к доктору Хольму: – Ты сказал мне после вскрытия, что у него было больное сердце. Я тебе поверила.

– Теннес тоже ему ничего не сделал, – возражает Филипп. – Смерть Алекса была естественной.

Но я впервые вижу в броне его уверенности трещину сомнения.

Я чувствую, как охранник Хелены, стоящий рядом со мной, медленно и незаметно тянется за пистолетом. «Пожалуйста, пусть все закончится побыстрее», – молюсь я и старательно смотрю в другую сторону, чтобы не выдать его. Если на нашей стороне вооруженный охранник, у нас есть слабый шанс сбежать. Прожить достаточно долго, чтобы к нам пришла помощь.

Но доктор Хольм внезапно разворачивается на каблуке.

– Неверный выбор, Петер, – говорит он и легко, словно отрезая кусок размягченного масла, пронзает его своей шпагой.

Хелена ахает.

– Бежим! – бросаю я.

Доктор Хольм застал Петера врасплох, но своими действиями сбил с толку и других шахтеров. Они на секунду отвлеклись, и именно это нам было нужно.

Я хватаю массивную вазу, стоящую в вестибюле, и бросаю ее им под ноги. Она разлетается сотней зазубренных осколков и лепестков орхидеи, даруя нам драгоценные мгновения, пока шахтеры отскакивают прочь от стеклянно-цветочного града.

Бросившись к коридору прислуги, я тащу за собой Хелену. Распахнув дверь, мы натыкаемся на Нину и Брока.

Они стояли за дверью, прислушиваясь, и Брок держит на плече кочергу. Я захлопываю за нами дверь, Хелена выхватывает у Брока кочергу и заклинивает ею замо́к. Как раз вовремя.

За дверью раздается гневный топот.

– Я так и поняла, что что-то не так, – выдыхает Нина, дрожа. Кто-то дергает за ручку, а потом принимается колотить в дверь.

– Еще не поздно сделать так, чтобы больше никому в этом доме не пришлось умирать, – спокойно говорит сквозь дверь Филипп. – Мы можем заключить соглашение, которое предотвратит дальнейшее кровопролитие.

В этот момент я замечаю, что кровь Петера забрызгала мой воротник.

– Я не уверена, как надолго это их удержит, – произносит Хелена, отступая от двери.

Мы поворачиваемся и бежим по коридору.

Когда мы врываемся на кухню, все оборачиваются и смотрят на нас. Радостное ожидание на их лицах сменяется потрясением, когда они видят растрепанные волосы Хелены, панику в наших глазах, кровь на нашей одежде. Перезвон посуды, сопровождающий подготовку к ужину, резко прекращается.

– Заложите все двери и окна, – приказывает Хелена. – Немедленно.

– Что случилось? – спрашивает Дорит. Брок проносится мимо нее и запирает на засов обитую железом дверь для доставки продуктов.

– Эти люди в доме хотят убить нас. Выйти наружу невозможно, никто не придет нам на помощь, – говорит Хелена, снимая атласные перчатки. – Мы должны спрятаться и защищаться, пока снегопад не утихнет настолько, чтобы мы могли сбежать или послать за помощью.

– Что? – в один голос, не в силах поверить, выдыхают все присутствующие. Настроение резко меняется от предвкушения веселья к ужасу.

– Где моя дочь? – спрашивает Хелена.

– Здесь, – отзывается Ева. Она выходит вперед, и стеклянные стразы блестят на лентах, которыми оплетены ее голени. Щеки ее пылают.

Брок запирает оконные рамы, а Рая с Декланом хватают сырые дрова, лежащие у печи, чтобы забаррикадировать стеклянные панели изнутри.

– Нам нужно оружие, чтобы защитить себя, если до этого дойдет, – объявляет Хелена. – И место, где Ева будет в безопасности.

– Нет, – возражает Ева. – Я хочу помочь. – Она выглядит такой хрупкой в своем изящном наряде, однако в выражении ее лица сквозит сталь. Нож, завернутый в кружево. – А где твой охранник?

Хелена морщится и указывает на кровь на моей одежде. Рая ахает, и атмосфера в кухне сгущается еще сильнее, словно темные тучи, закрывшие солнце.

– Чего они от нас хотят? – спрашивает Лара, дергая себя за кончики волос.

– Магии, – отвечает Хелена. – Это из нее они делают самоцветы. Они много лет пожинали магию, чтобы использовать для своей выгоды, – она срывает брошь со своего платья и швыряет на стол, словно обжегшись. Мы все в ужасе смотрим на драгоценный камень.

– Теперь нам всем нужно действовать быстро, – продолжает Хелена. – Они будут охотиться за вами ради магии, а за мной и Евой – потому что мы слишком много знаем. Готовьтесь прятаться, защищаться и защищать друг друга, пока метель не уляжется. Мы здесь, как рыбы в бочке, и, если выйдем наружу в такую бурю, погибнем.

Мы поспешно придвигаем тяжелый кухонный стол и сундуки со столовым полотном к задней двери, ведущей к оранжерее, громоздим поверх стулья, мою швейную машинку и все тяжелые предметы, какие можем найти. Как только мы перегораживаем все входы, Якоб говорит:

– Теперь – оружие.

Мы обходим все крыло прислуги, собирая кухонные ножи, опустошая чуланы с хрусталем и фарфором. Нина отпирает буфет с серебром и бросает поверх груды тяжелые подсвечники. Мы разбиваем фарфоровые тарелки на длинные осколки, которые можно использовать как кинжалы. Брок размахивает своими садовыми ножницами, а я с лязгом бросаю на стол свои раскроечные ножницы. Якоб укладывает в сумку столько медицинских припасов, сколько туда помещается.

– На всякий случай, – мрачно говорит он.

– Это еще не смертный приговор, – говорит Хелена, когда мы осматриваем нашу коллекцию импровизированного оружия. – Они пришли в этот дом, ожидая приема с участием короля, а не сражения. И мы знаем этот дом куда лучше, чем они.

По кивку Хелены Лильян прикладывает руку к скатерти, и на ткани возникает план дома. Якоб показывает на нем черные лестницы и потайные чуланы, о которых не знает никто, кроме нас:

– К тому же мы знаем свою магию лучше, чем они – свою. Их магия чужда им, но со всеми этим камнями, они, вероятно, владеют такой магией, о которой мы даже не подозреваем. Больше всего шансов выжить у нас будет, если мы сможем застать их врасплох.

– Сколько их там? – спрашивает Лара.

– Я насчитала в бальной зале шесть шахтеров, – говорю я. – Еще Филипп, доктор Хольм и Мальте. Наша цель – выжить, пока мы не сможем послать кого-нибудь за помощью.

Рая нервно покусывает указательный палец.

– А что они делают сейчас? – интересуется она.

Мы все замираем и прислушиваемся. Я слышу лишь мертвое молчание. Слишком тихо.

– Они знают, что мы здесь, – говорит Брок. – Мы должны удерживать кухню столько, сколько сможем, а потом приготовить им какой-нибудь сюрприз. Можно проскользнуть в главное здание и попытаться разделить их, чтобы при необходимости нанести ответный удар, иначе нам не пережить эту ночь.

Мы разделяемся на группы и назначаем точку встречи. Хелена, Брок, Дорит, Рая, Сигне, Оливер и Нина останутся здесь и возьмут на себя восточную часть дома. Деклан, Лара, Якоб, Лильян, Ева и я отправимся в восточное крыло. Может быть, я и бесполезна в том, что касается применения магии, но – думаю я мрачно, – в крайнем случае, мое тело может послужить кому-нибудь щитом.

Мы замираем от неожиданности, когда снаружи доносится звук, будто кто-то царапает по водосточной трубе.

– Что это было? – шепчет Рая.

– Они идут, – с деланным спокойствием отвечает Хелена. – Спрячьтесь, при необходимости нападайте, лишите сознания, убейте, если не будет другого выхода. Любыми способами отберите у них оружие и камни. Не колеблитесь. Они убьют вас, если получат такой шанс.

Эти люди крупнее почти любого из нас. И здесь нет никакого настоящего орудия против их шпаг, пистолетов и револьверов. Фирн в их самоцветах дает им магию, в то время как наша магия одаривает нас Фирном. Наша плата – их добыча. А потом в носу у меня начинает щипать от едкого запаха дыма.

Кто-то вскарабкался на крышу и закрыл трубу кухонной печи.

– Погасите огонь, – шипит Нина.

Раздается удар в дверь для доставки продуктов. Они окружают нас, караулят у каждого выхода. Пока мы составляли план, они занимались тем же самым. Мы в ловушке.

Лара издает крик, когда кухонные окна разлетаются осколками. Мы падаем на пол. Должно быть, кто-то заполучил такую же магию, как у Айви, чтобы заставить окна вот так разом лопнуть. От силы удара охапки дров шатаются и валятся, ударяясь о плиту и падая среди осколков стекла.

Мы дрожим, пригнувшись и чувствуя морозный ветер, влетающий снаружи. Рая подползает к плите и прикладывает ладонь к медной кастрюле, мгновенно заставляя воду закипеть. Она ждет, пока кто-то из шахтеров не просунет руку сквозь выбитое стекло, и спустя пару секунд пальцы, унизанные драгоценными кольцами, нащупывают железную задвижку рамы. Шахтеры собираются отпереть ее и влезть в кухню через окно.

Но Рая выплескивает сразу всю кастрюлю, и кипящая вода с шипением окатывает пальцы незваного гостя.

Он издает жуткий крик и отшатывается.

– Они стоят у всех выходов, – подтверждает Брок.

Но это значит, что им пришлось на время разделиться. А, следовательно, это наш самый лучший шанс проникнуть в хозяйский дом и тянуть время, пока они охотятся на нас.

– Если хотя бы кто-то из нас выживет, он сможет рассказать правду, – говорит Якоб.

– Мы прикроем вас и отвлечем их, – решает Хелена.

– А потом мы сделаем то же самое для вас, – заключает Якоб.

– Доставь Еву к месту встречи целой и невредимой, – обращается Хелена ко мне.

– Обязательно, – обещаю я.

– Это мой дом, – напоминает нам Хелена со свирепой решительностью и обводит взглядом наши угрюмые лица. – Нет, – мягко поправляет она сама себя, – это наш дом.

Она достает из кучи импровизированного оружия зазубренный нож и разрезает свои многослойные сатиновые юбки, открывая длинные сильные ноги.

– И мы будем защищать его.

Якоб протягивает мне тяжелый, словно свинец, подсвечник, когда Брок командует:

– Бежим.

* * *

В конце подземного коридора для прислуги нас ждет засада.

Мы слышим по ту сторону двери два мужских голоса.

Деклан прикладывает палец к сучку в деревянной поверхности двери, создав «глазок» примерно на уровне наших колен. Он приседает, чтобы взглянуть в него и незаметно посмотреть, что творится в главном здании.

Мы дружно подскакиваем от звука несильного взрыва, раздавшегося в кухне позади нас. Ева напрягается и прижимается ко мне, и я обнимаю ее, чувствуя, как быстро колотится ее сердце. Деклан смотрит в «глазок», а потом быстро отшатывается, когда мы слышим неожиданный звук падения капель.

Дверная ручка начинает плавиться: кто-то применил незнакомую нам магию. Расплавленный металл, словно молния, струится к кочерге, которой мы заклинили дверь, и та тоже начинает истекать каплями, точно ртуть.

Я многозначительно смотрю на Лильян. Она приседает на корточки возле двери, тщательно избегая капель металла, которые шипят у ее ног, и заставляет алый цвет лужицей растечься по полу и в щель под дверью. Точно кровь. Шахтер по ту сторону двери замирает, когда замечает это.

– Что это? – шепчет он.

Деклан смотрит в глазок и молча ведет для нас отсчет при помощи пальцев.

На счет «три» мы разом бросаемся на дверь.

Отлетев, она с силой ударяет первого человека в челюсть. Позади него стоит Мальте. Он нащупывает свой пистолет, но нас больше. Ему все-таки удается выстрелить в воздух, прежде чем Якоб ударяет его по голове подсвечником.

Лильян отрывает завязки от наших передников, и я быстро связываю обоих наших противников по рукам и ногам, затягивая самые крепкие узлы, какие только знаю. Потом Якоб смачивает лауданумом остатки наших передников и накрывает ими лица связанных мужчин. Мы забираем у них оружие и все их драгоценности и оставляем лежать в коридоре связанных и одурманенных.

Но, выйдя в вестибюль, замираем. Шахтеры, должно быть, тоже составили некий план, как и мы. Потому что в доме идет снег.

Вестибюль кажется пустым. Двери закрыты, окна совершенно целы. Но наши враги вызвали магией снег в помещении, и он кружится в воздухе, собирается на коврах дюймовым слоем, сползает кривой шапочкой со старинных часов, расползается в кашу на столе и продолжает падать с потолка, мягкий и белый. В доме так тихо, что я слышу мягкое тиканье часов.

Слишком тихо.

Моя нога скользит по снежному покрывалу. Теперь они смогут выследить нас где угодно в доме, потому что снег, точно карта, приведет их прямо к нам.

– Ступайте в следы друг друга, – шепчет Якоб. – Так они, по крайней мере, не смогут определить, сколько нас.

Я киваю и сглатываю, но из-за снега трудно двигаться быстро. Сосульки свисают с люстр у нас над головами, острые, точно кинжалы. Мягкий холодный снег сыплется мне за шиворот, покрывая слоем толщиной в ладонь столик в вестибюле и разбитую вазу. Тело Петера лежит там, где упало; он выглядит так, словно просто уснул и его замело снегом.

Медленно, мы с трудом пробираемся через вестибюль и проходим мимо бальной залы. Ее двери закрыты, а за ними царит мертвая тишина.

Парадная лестница перекрыта. Бурые лозы, усеянные шипами, оплели перила, скрещиваясь и пересекаясь над ступенями, словно колючая проволока. Эти люди сделали все, чтобы не дать нам уйти, чтобы запереть нас, словно в ловушке, на первом этаже.

Я сглатываю ком в горле, видя такое использование магии. Сегодняшняя битва будет сражением силы и умений. Тот, кто применит свои наиболее разумно, выиграет.

Я беру Еву за руку, чувствуя мягкую и теплую кожу, на ее длинных темных ресницах висят снежинки. В доме начинает темнеть, и на стены вокруг нас ложатся тени. Это подает мне идею.

– Пс-с-ст, – шепчу я Лильян. – Ты можешь подделать стены?

Мы знаем этот дом как свои пять пальцев, знаем, где должны быть комнаты и двери. Тем, другим, придется полагаться только на свое зрение. Лильян озорно улыбается. Она заставит дом меняться и смещаться вокруг них, заставляя сомневаться во всем, что они видят.

– Твердость, Марит, – шепчет она.

Это вполне уместно. Чтобы остаться в этом доме, нужно заслужить свое место.

Лильян ждет, пока мы все не войдем на потайную служебную лестницу, а потом проводит рукой по стене, чтобы замаскировать дверь. И добавляет несколько фальшивых дверей там, где стена состоит из сплошного кирпича.

Когда она присоединяется к нам, со щелчком заперев за собой замок, мы оказываемся в полной темноте. Лестница резко скрипит у нас под ногами. Я морщусь при каждом шаге, надеясь, что завывание ветра снаружи заглушит эти звуки. Мое сердце колотится, точно испуганная птица, пытаясь выпрыгнуть из груди.

– Жди здесь, – шепчу я Еве, когда мы достигаем площадки второго этажа, и сжимаю ее запястье. – Нужно сначала убедиться, что здесь безопасно. Лильян останется с тобой.

Ева морщит нос, но все же кивает.

Я толкаю дверь и сразу же слышу низкий мужской голос, который вскоре умолкает.

В коридоре полутемно, и мы крадемся к комнате, которую выбрали своим первым укрытием: к большой гостевой в углу. Из нее открывается хороший обзор, а окна выходят сразу на несколько сторон. К ней ведет одна-единственная дверь, к тому же под окнами проходит карниз, через который можно сбежать, если Филипп и его люди подожгут дом.

Вот только эта комната уже занята.

Я поднимаю палец, веля остальным соблюдать тишину, и окидываю взглядом коридор. Здесь снег не идет, значит, проследить наши перемещения не смогут. Делаю несколько бесшумных, неуверенных шагов. Подсвечник в моей вспотевшей руке становится скользким.

У камина стоит на коленях мужчина. Он обращен ко мне спиной, но я замечаю, что одна его рука обмотана свежей повязкой. Наверное, это тот шахтер, которого ошпарила Рая. Другой рукой он подносит к огню самоцвет, словно собираясь его нагреть. «Может, именно так они высвобождают магию?» – гадаю я. Волосы у него очень светлые, почти серебристые.

Под моей ногой что-то громко хрустит, и мужчина резко оборачивается. Я в ужасе смотрю вниз и понимаю, что наступила на полосу разбитого стекла, окрашенного в тот же цвет, что и пол. И заметила это только тогда, когда стало слишком поздно.

Сереброволосый шахтер отпрыгивает от камина, выхватывая свое оружие. Он бросается ко мне, но я успеваю вовремя уклониться. Вместо этого он хватает Лару, обвив ее туловище мускулистыми руками. Она кричит и замирает, когда чувствует холодную сталь кинжала, кончик которого упирается ей в бок.

– Сядьте на пол и бросьте свое оружие.

Я подвергла нас опасности. Если бы я только была осторожнее!

Позади нас из тени появляется второй человек, невысокий и крепко сложенный. Он терпеливо ждал, пока мы выйдем, а теперь движется вперед, отрезая мне, Якобу и Деклану путь к отступлению. Я не осмеливаюсь шевельнуться, видя, как кинжал упирается кончиком между ребер Лары. Второй шахтер медленно и целеустремленно направляется к двери потайной лестницы.

Мое сердце уходит в пятки.

Он поворачивает ручку и всматривается в темноту.

«Пожалуйста, не показывайтесь ему на глаза», – мысленно молюсь я, и на лбу у меня выступают капли пота. Шахтер, держащий нож у бока Лары, спрашивает:

– Ты нашел еще одну?

– Нет, – со странной гримасой произносит тот, щурясь в темноту. Лезвие его шпаги резко скрежещет, когда он извлекает ее из ножен. – Я нашел двух.

Глава тридцать пятая

Филипп

К тому времени, как мы наконец добираемся до кухни, холод режет тело, точно ножами. Громкий взрыв сотрясает ночь. Когда окрестные леса эхом возвращают нам этот звук, я думаю о том же самом, о чем думал много лет назад, когда те шахтеры погибли под землей.

Я недооценил пределы того, на что способна человеческая жадность. Продираюсь через сплетение стеблей с белыми цветами и заглядываю в выбитую взрывом заднюю дверь.

– Хелена? – зову я.

Я вхожу первым, и за мной по пятам следуют Теннес, Стин и Каспер. Мы перебираемся через баррикаду и обнаруживаем, что кухня покинута и наполовину разорена. Ветер завывает в пустых оконных рамах, а выбитое стекло грудами лежит на полу, точно песок. Я знаю Стина уже пятнадцать лет и видел, на что он способен при своем массивном сложении. Они с Каспером взбираются по лестнице, и полы скрипят под их весом, когда они методично вламываются в каждую комнату у нас над головами.

– Никого, – кричит Стин.

Слуги, должно быть, сбежали по коридору в хозяйский дом. Тогда они должны были наткнуться на Хуго и Мальте, ждущих в другом конце. Теперь мы, остальные, последуем за ними и захлопнем ловушку.

Словно прошлое вернулось, чтобы повторить все с начала. Я не убивал тех людей в шахте десять лет назад. Но и не предотвратил этого.

Я готовлю оружие – пистолет, нож, револьвер и восемь видов сверкающего Фирна – и собираюсь с духом.

Я не думаю о том, что сделал бы Алекс, если бы увидел, как я охочусь за его женой в его собственном доме.

«Теннес, разве это правильно?» – спросил я много лет назад.

Теперь эти вопросы остались далеко позади.

– В главный дом, – указываю я кончиком ножа в сторону коридора для прислуги. Мы идем колонной: первым Стин, за ним Теннес, потом я. Каспера мы оставляем позади, а сами движемся по подземному коридору.

Что было бы, если бы десять лет назад тот шахтер не разнюхал тайные штреки копей и не наткнулся на скелеты? И где мы были бы сейчас, если не в этом доме, заметенном пургой?

Все это начал Клаус Ольсен. Он занимал достаточно высокую должность, и от него никогда прежде не было проблем. Но подозрения уже некоторое время просачивались в умы. Шахтеры на самом деле не верили, что эти самоцветы могут рождаться в наших копях. Ошибка Ольсена заключалась в том, что он верил, будто его товарищи захотят придерживаться истины, как это сделал он.

Он тоже недооценил силу человеческой жадности.

– Что это? – спрашивает впереди меня Стин. Он обо что-то спотыкается в коридоре, пинает это и бросает ругательство. – Это наши люди? – спрашивает он.

Кожаные сапоги Теннеса скрипят, когда он склоняется, чтобы осмотреть тела.

– Без сознания, – подтверждает он. – И без оружия.

Где-то у нас над головами раздается громкий треск.

– Они попались, – говорю я, вытирая лоб и отметая легкий укол тревоги. – Мы все еще превосходим их силой, магией и оружием. И теперь знаем, где они находятся.

Я скидываю фрак, оставшись в рубашке и жилете; камни, позаимствованные с карты Дании, я разложил по всем карманам, какие у меня есть. Мы крадемся вперед по вестибюлю, где падает мягкий снег, беззвучно и зловеще. Окна похожи на пластины льда, а двери бальной залы закрыты. Перед нами тянутся две цепочки следов. Первая ведет в тупик, к сплошной стене, а потом исчезает, словно ее оставили призраки.

Вторая тянется к бальной зале.

Я двигаюсь осторожно, чувствуя, как снежинки, точно перья, касаются моего лица, и подношу палец к губам, касаясь затем холодной стали своего пистолета.

Портрет Алекса смотрит на меня из позолоченной рамы. Мой брат так и не узнал, что половина моих шахтеров хотела выдать меня. Они хотели рассказать королю Фредерику о том, откуда на самом деле берутся эти камни. Но вторая половина хотела, чтобы все оставалось как прежде.

Они подстроили взрыв, который убил их собственных товарищей. Запечатал правду, прежде чем она успела выйти наружу. Обратного пути для меня уже не было.

Я дергаю свой галстук, чтобы ослабить его, потому что кажется, будто он меня душит.

Мой брат плакал в тот день, когда погибли шахтеры. Я солгал ему, сказав, будто это был непредвиденный несчастный случай, чтобы облегчить его скорбь. Точно так же я скажу королевскому семейству, когда все это будет позади. То же самое я пытался сделать для Хелены. Я избавляю других от тяжелой правды и несу этот груз на своих плечах, в то время как они пожинают плоды. Они отходят ко сну с чистой совестью. Вот так же солдаты идут на войну и возвращаются обратно с грузом увиденного и содеянного ими ради вящего блага родины. Разве нет в этом некого самоотречения, достойного уважения?

Я останавливаюсь у дверей бальной залы и прислушиваюсь. Изнутри доносится слабый звук ударов.

У нас есть запас магии – намного больше магии, чем у них, – и огонь, чтобы высвободить ее. «Но загнанный в угол зверь – всегда самый опасный», – напоминаю я себе и, подняв пистолет, стреляю прямо сквозь двери бальной залы.

Кто-то кричит, и в следующий момент мы врываемся внутрь.

В первое мгновение я вижу только зелень: роскошный сад посреди зимы, царящей в доме и за его стенами. Запах растительности ошеломляет. Зала наполнена цветами, они пахнут тошнотворно сладко, словно мы плаваем в бассейне, наполненном духа́ми. В помещении не слышно ни звука, и оно выглядит безлюдным.

Но они прячутся где-то здесь.

Я щелкаю пальцами, зажигая огонек, и нагреваю кольцо на левой руке. Чувствую, как магия шевелится в камне, просачивается сквозь мою кожу и течет в моем теле.

Стин обходит комнату по периметру, стреляя в зелень наугад. Снаружи вихрится снег, густой и ослепительно белый, словно танцует свой собственный танец. Солнце зашло несколько часов назад, и теперь снег отражает свет луны, пока во внешнем мире царит зловещий серебристый полумрак.

– Ты так израсходуешь все патроны, – скучающим тоном говорит Теннес. – Будь терпелив. Прибереги пули до тех пор, пока не будешь ясно видеть цель.

Мы пробираемся между апельсиновыми деревьями, прикрывая друг другу спины, пока не оказываемся в центре залы. Мой взгляд падает на то место, откуда доносились удары. А, понятно. Они пытались уничтожить самоцветы, оставшиеся в карте Дании. Мы забрали столько, сколько могли унести, определяя по цвету камней, какую магию можно использовать в качестве оружия. Слуги пытались разбить остальные и превратить их в пыль.

В этот момент я смутно осознаю, что что-то раскачивается у меня над головой. И поднимаю взгляд как раз в тот момент, когда люстра начинает падать. Я отталкиваю Теннеса в сторону и отпрыгиваю сам.

«Одна».

Люстра разбивается об пол на том самом месте, где я стоял мгновение назад. Она буквально взрывается, словно граната из хрусталя.

«Две».

За ней следует вторая.

Я ухитряюсь подняться на ноги и отскочить от третьей.

Когда встаю после прыжка, понимаю, что мои руки пусты. От неожиданности и в спешке я уронил свой пистолет.

Теперь он погребен где-то под этими стеклянными курганами. Третья люстра с такой силой ударяется о паркет, что хрустальные осколки ударяют в окно. Стекло разбивается, но остается в раме, напоминая сверкающую паутину.

Слуги сражаются отчаяннее, чем я ожидал. Точно так же, как сражалась Айви. Я касаюсь своего лица. Моя губа кровоточит. На боку ноет шрам от раны, которую эта девчонка нанесла мне в то зимнее утро.

Я не знал, что при ней есть стекло, и не ожидал, что она превратит его в клинок.

«Полагаю, нельзя недооценивать две вещи, – думаю я мрачно. – Человеческую жадность и магию слуг».

Неожиданно Хелена вылетает из зарослей папоротника и вскакивает на стол-витрину. Она движется так быстро, грациозно и решительно, что я едва успеваю следить за ней. Прежде, чем я делаю хотя бы шаг, она оказывается у меня за спиной и приставляет мне к горлу нож.

Сглатывая, я ощущаю кожей острое лезвие с зазубринами.

Стин стонет и держится за ребра, и из порезов на его теле идет кровь, но он все же поднимается на ноги, пусть и с трудом. Едва он успевает выпрямиться, как на него набрасываются две женщины. Они старше Хелены и, похоже, не пользуются магией для сражения. Одна из них просто визжит, а потом бьет Стина прямо в лицо тяжелой кухонной кастрюлей.

Он падает на пол, точно куль с мукой.

В следующее мгновение мы все оборачиваемся на характерный звук взведенного курка. У меня получается повернуть голову ровно настолько, чтобы увидеть Теннеса, который стоит прямо, сжав зубы. Пистолет в его руке направлен на нас, точнее, на Хелену.

– Отпусти его, Хелена, – приказывает он.

Я не устраивал взрыв в копях в тот день. Это не было моей идеей, не было моим намерением – убивать людей ради их магии. Сначала я хотел всего лишь спасти шахты. А потом хотел спасти Данию. И вот к чему это привело.

– Нет, – твердо отвечает Хелена. Ее нож касается моей глотки, словно смычок – туго натянутой струны.

– Пристрели ее, – совершенно спокойно говорю я Теннесу.

И в этот момент стены вокруг нас оживают и начинают шевелиться, подобно змеям.

Глава тридцать шестая

Марит

– Сядьте на пол и бросьте свое оружие, – повторяет шахтер, который держит Лару. – Немедленно!

Я опускаю руки и аккуратно разжимаю пальцы. Подсвечник мокрый от пота и падает на пол с глухим стуком, а я сосредотачиваюсь на том, чтобы дышать и не упасть в обморок.

Рядом со мной Деклан и Якоб медленно опускаются на колени, подняв руки.

– Ха, а кто это у нас здесь? Неужели дочка Вестергард? – Второй шахтер выдергивает Еву из темноты, и она чуть слышно взвизгивает, а затем сжимает губы и не издает больше ни звука, даже когда он грубо швыряет ее на пол.

Могла бы я на самом деле кого-нибудь убить? Не знаю. Мои пальцы сжимаются в кулаки. Думаю, что за Еву – смогла бы.

Якоб выпускает свое оружие так мягко, что оно не издает ни звука. Краем глаза я вижу, как Деклан осторожно прикладывает обе ладони к деревянному полу.

– Придержи девчонку Вестергард для переговоров, – командует шахтер, держащий Лару. – Избавься от другой, чтобы она не путалась под ногами.

Лара издает слабый всхлип, и Деклан украдкой бросает на нас с Якобом предупреждающий взгляд. Мы едва успеваем собраться, когда его ладони сгибаются и по полу пробегает глубинная дрожь.

Это сотрясающий пульс, который отдается в моих костях так, что даже зубы начинают клацать. Все, кто стоял на ногах, теряют равновесие и падают.

Шахтер, который держит Лару, заваливается назад, и Лара падает вместе с ними. Ее голова с тошнотворным стуком ударяется о край мраморного столика у стены.

– Якоб! – кричит Лильян, выскакивая с лестницы.

Шахтер, стоявший рядом с Евой, ухитряется подняться на ноги, и на его пальцах сверкают самоцветы. Он инстинктивно поднимает шпагу и взмахивает ею, метя в Лильян.

Ева бросается на него и бьет ногой – сильной ногой танцовщицы – в колено. От ее пинка шахтер дергается, и его шпага, разминувшись с горлом Лильян, оставляет порез на ее щеке. Лильян вскрикивает, когда из пореза начинает стекать ярко-алая кровь.

Шахтер отшатывается назад и снова наносит удар шпагой. Прямо сквозь правую руку Евы, отчего она ахает и прижимает раненую конечность к груди.

Деклан посылает сквозь пол еще одно сотрясение, а потом вскакивает на ноги. Он выдрал из пола доску вместе с гвоздями и теперь размахивает ею, наступая на шахтера, который держал Лару.

Мы с Якобом нащупываем свое оружие.

Я бросаю свой тяжелый подсвечник Лильян.

Она отнимает руку от лица как раз вовремя, чтобы поймать оружие, и обрушивает его на шахтера, который ранил ее, ударяя его по скуле, словно в отместку.

Когда он падает на пол, Лильян изо всех сил пинает его по ребрам, и он хрипит, хватая воздух ртом, после чего теряет сознание. Я бросаюсь к Еве и опускаюсь на корточки рядом с ней. Цветок, который Лильян приколола к ее юбке, увял и помялся. Она дышит часто и поверхностно, словно от шока.

– Якоб, – зову я. Кровь струится по руке Евы из глубокого пореза, но шахтер с серебристыми волосами сошелся врукопашную с Декланом, и Якоб спешит на помощь товарищу. Ни Якоб, ни Деклан не обучены сражаться и даже вдвоем они едва сдерживают натиск противника.

Якоб хватает кочергу, стоящую у камина, и идет на шахтера, выставив свое оружие острым концом вперед.

– Как вы извлекаете магию из этих камней? – спрашивает он. Потом пыряет шахтера кочергой в плечо, заставив выронить шпагу. Она лязгает, упав к их ногам, а Якоб продолжает наступать, уперев кочергу в шею шахтера. – Скажи нам, и я просто лишу тебя сознания, а не проткну твою сонную артерию.

Шахтер сглатывает и украдкой оглядывается по сторонам. Его напарник повержен, сам он загнан в угол. Осознав свое положение, он медленно поднимает руки на уровень груди.

Я настороженно смотрю на это, одновременно накладывая на Евину руку жгут из шнура от шторы.

– Я больше не смогу танцевать, – всхлипывает Ева. – Я ведь не смогу поднять руку!

– Ш-ш-ш, – говорю я, гладя ее по плечу. – Не думай об этом сейчас.

Лильян прижимает к лицу лоскут от своего платья, чтобы остановить кровь, и помогает мне накладывать жгут.

Шахтер делает резкое движение, и Якоб ударяет его кочергой по горлу, отчего тот сразу теряет сознание.

– Якоб, – хрипло зову я, и он в один миг оказывается рядом. – Попробуй закрыть это, – прошу его, указывая на рану Евы. – Иначе… – я колеблюсь. – Мне придется использовать свою магию.

– Не смей, Марит! – рычит Ева.

Якоб осторожно поднимает ее на руки.

– С тобой все будет в порядке, Ева, – мягко говорит он. Потом оглядывается на нас с Лильян и спрашивает: – Ты как, Лил?

Она отнимает лоскут от своей щеки, и Якоб вздрагивает.

– Я люблю жуткие истории, – ворчит Лильян, – но никогда не хотела оказаться в одной из них.

– Помоги мне с Евой и Ларой, а потом я зашью и тебя, – обещает Якоб, перенося наших раненых в гостевую комнату. Мы с Декланом волочим тяжелых, словно свинец, шахтеров в маленький боковой шкаф, запираем их там и осматриваем свое новообретенное оружие. У каждого из мужчин была шпага, кинжал и пистолет, и к тому же мы конфисковали у них пятнадцать разных камней, содержащих некую магию. Я поднимаю камень, который сереброволосый шахтер держал у огня. Самоцвет уже начинает темнеть.

– Мы вывели из игры четверых, – говорю я Якобу, вертя в пальцах темнеющий камень. Потом медленно добавляю: – И мне кажется, я знаю, как они извлекают магию. Похоже, когда камни нагреваются, магия перетекает в их тела.

Я отмеряю для Евы дозу лауданума, достаточную, чтобы ослабить боль, но при этом позволяющую ей оставаться в сознании на тот случай, если понадобится бежать и прятаться.

– Тогда не можем ли мы уничтожить эти камни? – спрашивает Якоб. – Лил, брось их в огонь, чтобы магия была потрачена и эти шахтеры не смогли использовать ее против нас.

Лильян кивает и начинает по одному бросать камни в камин. Они раскаляются, словно сверкающие угли, а потом равномерно чернеют, и я гадаю: быть может, чистая магия сейчас сочится из них, рассеиваясь в воздухе, словно запах или дымок? Какую дивную силу таил в себе каждый из них? А теперь мы выжгли эту силу и превратили камни в пустые скорлупки, и это невероятно похоже на жизнь, растраченную впустую. Я не могу отделаться от этой мысли.

– Тот черный камень, который мы забрали из комнаты Филиппа, – вспоминаю я. – Должно быть, это былая магия. Когда она потрачена, камни становятся уродливыми, как куски угля. Просто бесполезный, мертвый… убитый Фирн.

– Минутку… – произносит Якоб с таким выражением, словно его озарила идея, подобная внезапно зажженной спичке. Ева вздрагивает, когда он начинает зашивать рану у нее на руке. – Повтори-ка это еще раз.

Но неожиданный трескучий звук удара где-то внизу заставляет нас подскочить, и почти сразу за ним следует второй громкий треск.

Как будто разбивается что-то огромное и стеклянное.

– Марит! – в отчаянии говорит Ева, поворачиваясь ко мне. – Хелене, наверное, нужна помощь!

Я уже собираюсь сказать «нет», потому что хочу остаться с ней и убедиться, что она в полном порядке, но выражение глубокого отчаяния на ее лице останавливает меня.

– Хорошо, – слышу я собственный голос. – Иду.

– Я с тобой, – вызывается Деклан, взяв в каждую руку по пистолету. Один он протягивает мне, но я качаю головой.

– Я не умею из них стрелять и не хочу учиться.

Он роется в груде конфискованного у врагов оружия, просеивая его, точно в поисках золота.

– Я вернусь, – обещаю я Еве, прежде чем она успевает сказать еще что-нибудь, и пожимаю ей руку. – Будь отважной, моя милая.

Мы с Якобом обмениваемся коротким взглядом. Его ливрея порвана, в крови, а очки криво сидят на носу. Он выглядит сурово-красивым и как будто подыскивает какие-то правильные и нужные слова.

Так же, как в «Мельнице», я поспешно встаю, не собираясь прощаться. Если я не скажу слов прощания никому в этой маленькой комнате, никому из этой горстки людей, которые мне небезразличны, то разве я не буду обязана выжить?

Буду.

Деклан протягивает мне нож. И мы бежим.

* * *

Магия, которую применили шахтеры, должно быть, иссякла, потому что снегопад в вестибюле наконец прекратился.

Следы, оставленные нами, почти засыпало. Мы наступаем в свежие заносы, и снег забивается в мои башмаки холодными комьями.

Дверь бальной залы распахнута настежь.

С каждым шагом мой страх растет.

«Еще не поздно повернуть обратно», – думаю я, когда мы с Декланом, пригнувшись, крадемся вперед. Я могла бы забрать Еву и убежать далеко отсюда, прочь от Вестергардов и их ужасных копей. Мы могли бы спастись. Рассказать кому-нибудь правду. Получить будущее, которое я всегда хотела.

Я больше не хочу сражаться. Лишь бежать отсюда, забыть о самом существовании магии. Хочу оказаться далеко-далеко от Вестергардов, которые без конца причиняют зло дорогим мне людям.

Но из залы доносится еще один удар.

– Идем, – шепчет Деклан.

Я колеблюсь полсекунды, и давняя, гадкая мысль проскальзывает у меня в голове. Кому Ева желает выжить в большей степени, мне или Хелене?

Я стряхиваю эту мысль, словно гусеницу, которую могу раздавить башмаком, и вслед за Декланом проскальзываю в двери бальной залы.

Из снежной зимы мы попадаем в весну, и нас охватывает головокружительный запах цветущих апельсиновых деревьев. Я выглядываю между ветвей, тихонько перемещаясь под прикрытием зелени. Мы с Декланом пригибаемся, укрываясь за боковой стороной мраморного стола. Хелена стоит едва в трех метрах от нас и держит нож у горла Филиппа.

Из тени выступает доктор Хольм. Похоже, он не знает, что мы здесь. Он наводит свой пистолет на Хелену и взводит курок.

– Отпусти его, Хелена, – приказывает он.

– Нет, – отвечает она, и я крепко сжимаю руку Деклана.

– Пристрели ее, – спокойно говорит Филипп.

Деклан напрягается всем телом. Во рту у меня мгновенно пересыхает. На таком расстоянии мы никак не успеем спасти ее.

А потом я чувствую, как что-то движется на стене позади меня, и едва сдерживаю испуганный вскрик. Сами стены вокруг нас шевелятся. Ползут, словно зеленые волны или изумрудные змеи. Лозы – они словно ожили. Я окидываю взглядом комнату.

Брок где-то здесь.

Сильный порыв ветра неожиданно проносится по дому, выбивая треснувшее стекло, которое задержалось в оконной раме, точно сверкающая паутина. Дождь осколков со звоном сыплется в залу, и Хелена вздрагивает. Нож в ее руке сильнее вдавливается в горло Филиппа.

В нижней части рамы остается один-единственный острый осколок. Он торчит, словно сверкающий ледяной зуб.

Хелена крепче перехватывает нож, и голос ее подобен стали.

– Ты убил моего мужа? – спрашивает она.

Но вместо Филиппа ей отвечает доктор Хольм:

– Я не стал бы этого делать, если бы знал, что он оставит шахты тебе, – он фыркает, продолжая целиться в нее из пистолета. – Или что ты будешь настолько упряма, что не захочешь продать их.

Лицо у Филиппа настолько бледное и несчастное, что мне его почти жалко.

Но тут мой взгляд падает на пол. Одна из лоз больше не цепляется за позолоченную стену. Она соскользнула вниз и теперь ползет по навощенному паркету. Сначала мне кажется, будто это трюк ветра. Но потом лоза начинает карабкаться по сапогу доктора Хольма и обвивает кольцами его правую ногу. Долю секунды он смотрит вниз, моргая, словно не в силах поверить собственным глазам, а потом отводит пистолет от Хелены и направляет ствол вниз, пытаясь пристрелить стебель лозы, тянущийся по полу.

Выстрел эхом отдается от стен залы, и я вздрагиваю. Но лоза продолжает ползти, туже сдавливая его ногу и целенаправленно штурмуя его туловище.

– Это был ты, – говорит Брок откуда-то из тени. Вторая лоза ползет по спине доктора Хольма и тянется к его шее. Брок выступает вперед, когда доктор Хольм роняет пистолет и пытается голыми руками сорвать с себя зеленые плети. – Это ты напал на Айви, – цедит Брок, глядя на Филиппа. Я вспоминаю, как в тот день в Копенгагене видела младшего Вестергарда в стекольной мастерской. Быть может, он уже тогда выслеживал ее, лелея свои планы. Быть может, он даже хотел, чтобы она узнала его. Чтобы потом, когда он встретит ее одну на дороге, она совершила фатальную ошибку и остановилась поприветствовать его.

Один из шахтеров с криком врывается в бальную залу и кидается к доктору Хольму, пытаясь срезать ножом тугие лозы. Мою душу пронзает болезненное осознание того, что этому человеку, судя по внешности, столько же лет, сколько было бы сейчас моему отцу, останься он в живых.

Лицо Брока темнеет от гнева, когда он поворачивается к доктору Хольму:

– А ты начал все это. Ты использовал их. Ты убил ее.

Дорит, Рая и Нина живой стеной заслоняют Брока, который морщится от сосредоточенности. Едва бросив взгляд на его лицо, я отчетливо понимаю, что он сейчас испытывает. Фирн прорастает в его венах, словно стеклянные лезвия. Брок нырнул так глубоко в свою магию, как только мог. Так же, как я поступила ради него. Так же, как Ингрид поступила ради меня.

Лоза, обвившая доктора Хольма, внезапно делает резкий рывок такой силы, что он падает навзничь, а затем тащит его к раме выбитого окна. К последнему зазубренному куску стекла, который торчит вверх, сверкая в лунном свете.

Доктор падает на стеклянный нож с тошнотворным звуком пронзаемой плоти, и его тело беззвучно валится за окно, в заснеженную ночную темноту.

Лицо Филиппа становится мертвенно-бледным.

Время в комнате точно замирает на несколько секунд. Грудь Брока тяжело вздымается. Никто не шевелится и не издает ни звука, и Брок обессиленно закрывает глаза.

Мне всегда представлялось, что цвет мести – глубокий багрянец. Цвет ярости и крови, цвет прустита и иногда – цвет магии.

Но сегодня месть вершил Брок. И у нее был цвет листьев плюща. Совсем как Айви, чье имя пришло к нам из Британии и означает «плющ».

* * *

Вокруг меня царит зловещее затишье, несмотря на всю кровь, сражение, страх и усталость.

Деклан выскакивает из нашего укрытия, чтобы помочь Дорит, Нине и Рае.

Остались только три противника: Филипп и двое шахтеров. Впервые сражение смещается в нашу пользу.

Мы можем одолеть их и переждать бурю. Мы можем выжить.

Два шахтера сражаются врукопашную с Броком, Дорит, Ниной и Раей. Деклан не успевает добежать до них, когда кровь Раи веером брызжет на пол, и она падает, замирая навсегда.

Хелена все еще держит нож у глотки Филиппа, но оружие в ее руке дрожит.

– Ты сделал все это ради ничего, – тихо произносит она. Я подбираюсь на метр ближе к ним, прячась в тени. – Король захочет узнать, откуда берется эта магия.

Ее нежное горло вздрагивает, когда она сглатывает, и я осознаю: она тянет время.

На самом деле, она не хочет его убивать.

– Нет, не захочет, – без колебаний возражает Филипп. – Потому что, как ты полагаешь, волнует ли его, откуда берется сахар? Волнует ли это кого-нибудь из нас? Каждый день датчане сластят им свои пироги и свой чай. Да, я знаю, что указ об освобождении рабов был подписан десятилетия назад. И все же, как много людей по-прежнему умирает, чтобы у тебя на кухне всегда был сахар? За то, чтобы у тебя были какао и кофе? Ради хлопка и шелка для твоих платьев, Хелена? Король не станет задаваться вопросом, откуда взялись эти камни и какова их подлинная цена. Чем сильнее люди хотят чего-нибудь, тем меньше они желают знать правду. Они просто предпочитают не смотреть.

Но мой отец поступал иначе, по крайней мере в том, что касалось магии. Он смотрел правде в лицо и не отворачивался. Ради правды он рискнул. И потерял все. Может быть, просто потому, что он был хорошим человеком. Потому что в жилах дочерей, которых он любил, пульсировала магия, и он понимал, что когда-нибудь мы тоже можем стать жертвами. На глаза мне наворачиваются слезы яростной гордости. Теперь я знаю правду. Выбор, который сделал мой отец, превратил меня в сироту. Но этот же выбор сделал его героем.

В этот момент Филипп ухитряется вывернуться из хватки Хелены и бросается на нее.

С самого начала ясно, что их силы неравны. И все же я по-прежнему прячусь в тени. Дорит поддерживает Нину, которая едва стоит, опираясь только на одну ногу, и лицо у нее мертвенно-бледное. Весь пол усыпан осколками стекла, хрустящими под ногами. Деклан и Брок продолжают бороться с противником, но Деклан истекает кровью из раненого бока, а Брок совсем обессилел. Я вижу, как Фирн расползается и ветвится под его кожей.

Я смотрю из своего укрытия на дверь. Можно сбежать туда, навстречу безопасности. К Еве.

Филипп выбивает нож из руки Хелены, и тот с лязгом отлетает в сторону. Неистовая метель влетает в разбитое окно, и я вспоминаю тот вечер в театре, где присутствовали король с королевой и Ганс Кристиан Андерсен. Тогда мы все – и Ева, и Хелена, и я – мечтали о будущем. Филиппу удается скрутить Хелену, и теперь он тащит ее к выбитому окну, чтобы довершить дело.

Она даже не знает, что я здесь.

И, может быть, никогда не узнает. Еще одна унция магии убьет меня.

Я могу прятаться в тени и ждать.

Но это тоже решение.

Хелена сопротивляется изо всех сил, и снежные вихри заметают паркетный пол у нее под ногами. Она начинает поскальзываться, силы изменяют ей, и Филипп рывком сводит ее запястья спереди, связывая их.

Пока он стягивает ее руки шнурами от шторы, я смотрю на собственные запястья и на отметины Фирна.

Она – мать Евы.

«Не используй магию», – всегда говорил мой отец. «Будь Гердой», – писал он.

Что я выберу?

Я знаю, какой выбор сделали эти шахтеры. Они отнимали жизни у других – в том числе и у своих товарищей, – чтобы заполучить магию для себя. Но у меня есть шанс сделать обратное. Пожертвовать своей магией ради жизни другого человека.

Все это время я так крепко цеплялась за свою эгоистичную любовь к Еве, за совместное будущее. А теперь легко, словно выдыхая воздух, отказываюсь от всего этого. Ева не должна снова осиротеть. Я все время волновалась, что если ей придется делать выбор, она выберет Хелену, а не меня. Но теперь ей не нужно будет выбирать.

Я выхожу из тени и в полную силу зачерпываю свою магию. Я знаю, как должна поступить настоящая старшая сестра. Потому что моя старшая сестра сделала это ради меня.

Странное ощущение: как будто с прошлого раза мои легкие стали просторнее. Как будто магия течет тем быстрее, чем глубже я погружаюсь. Она поет в моих жилах, порождая удовольствие и мучительную боль, когда я через всю комнату снимаю с Хелены узы. Ослабляю шнур настолько, что он соскальзывает с ее рук. И все это я проделываю, даже не прикасаясь к ней.

– Марит, – выдавливает Хелена, когда видит меня, и Филипп в изумлении тоже поворачивается. Я застала его врасплох. Выиграла достаточно времени, чтобы Хелена освободилась. Филипп делает шаг ко мне, и в его руке появляется нож.

– Магия – это будущее Дании, – говорит за его спиной Хелена. – Она спасла Данию от тебя.

Она хватает осколок стекла и вонзает глубоко в бок Филиппу.

Я перестаю держаться. За магию, за будущее. Словно в зеркальном отражении, мы с Филиппом одновременно опускаемся на пол. Я чувствую, как Фирн прорастает сквозь мое тело, и гадаю: как он выглядел бы, став самоцветом? Какого он был бы цвета?

Впервые в жизни я не боюсь его.

Быть может, потому, что я по своей воле выбрала такой исход, и потому, что такой выбор означает жизнь для кого-то еще. Я впервые, наверное, могу счесть Фирн даже прекрасным.

* * *

Ева сворачивается рядом со мной, и я ощущаю знакомое тепло ее тела, как в те ночи в «Мельнице», когда она забиралась ко мне в кровать. И сейчас она прижимается ко мне в последний раз.

– С тобой все будет в порядке, Ева, – шепчу я ей. – Ты будешь с Хеленой.

– Марит, это с тобой все будет в порядке! – яростно отвечает она.

Но это не так, и, полагаю, она тоже знает это, потому что дрожит, прижимаясь ко мне всем телом, и я чувствую ее знакомый запах, напоминающий мне о покое и счастье, о тысяче ночей, когда она засыпала рядом со мной в «Мельнице». Ева нежно проводит ладонью по моей щеке, и я касаюсь ее руки, вспоминая, как она выглядела в те моменты, которые мы проживали вместе. Неуверенно протягивая мне Вуббинса, оставляя крошки от печенья в моей постели, изо всех сил толкая Сару, подслушивая разговоры Несс, защищая меня от Брока. Выражение восхищения на ее лице в тот вечер на балете. Ее танец в общей спальне «Мельницы» в свете уличных фонарей, когда она думала, будто ее никто не видит. Эти тихие, хрупкие моменты, когда она наполовину погружалась в дрему под моим присмотром. Если наши воспоминания были дуэтом, то дальше ей предстоит петь соло. А песня, которая была моей – о детских годах Евы, об Ингрид, о моем отце, – теперь умрет вместе со мной.

Ева осторожно проводит пальцами по моим бровям.

– Вот, – говорит она, – я сметаю прочь все противное или плохое, что было сегодня. Теперь засыпай, – она стирает собственную слезинку, упавшую мне на лицо, и голос ее срывается, когда она лжет: – А утром мы обе проснемся бодрые и веселые.

Я закрываю глаза и неожиданно оказываюсь на лестнице в своем старом доме, мне пять лет. Моя сестра напевает что-то себе под нос и делает цветочную корону. Я обеими руками обхватываю столбик перил, и край деревяшки оставляет отметину у меня на щеке.

– Для тебя? – спрашивает Ингрид, протягивая мне корону, и ее смех звенит, словно ветровые колокольчики. Отец хлопочет у плиты, и я чувствую запах теплого молока и апельсиновой цедры, из которой готовится взбитый заварной крем по старому маминому рецепту.

– Я люблю тебя, Марит, – шепчет Ева мне на ухо.

Я чувствую, как тепло струится сквозь меня. Потому что всю свою жизнь я боялась будущего. Боялась, что буду одна, когда наступит конец.

– Ева, – выдыхаю я.

О чем еще я могла бы просить? Это самый драгоценный дар.

Провести последние моменты жизни с теми, ради кого стоило жить.

Глава тридцать седьмая

Филипп

В тот день, когда шахтеры узнали всю правду, я слушал.

Тот день решил все, и это означало, что обратного пути у меня нет.

Половина шахтеров хотела рассказать эту правду кому-нибудь: полиции, королю. Другая половина хотела сохранить тайну и продолжить действовать, как и прежде.

Голоса их становились все громче, эхом отдаваясь от известняковых стен.

– Никто не уйдет отсюда, не придя к договоренности, – заявил Стин.

Я слышал все это. И то, что случилось после. В тот день я только и делал, что слушал.

Иногда самые важные решения, которые ты принимаешь, заключаются в том, чтобы не делать абсолютно ничего.

Шахтеры разделились.

И половина их убила вторую половину, выставив это несчастным случаем.

Так много крови было на их руках.

Так много крови на наших руках.

Так много крови сейчас на мне.

Моей собственной крови.

Хелена смотрит на меня с осуждением, отступив на шаг. Она стоит, облаченная в фиолетовый шелк, и смотрит, как я истекаю кровью. А ведь она живет в этом доме, построенном благодаря тому, что я делал, носит одежду, оплаченную моими решениями. Ест пищу, которая была создана ценой жертв других людей. Она просит своих слуг, чтобы они рисковали жизнью, используя свою магию ей на благо. Обменивали свою жизнь на ее удобство. Чем же от этого отличается то, что делал я, коль на то пошло?

Я просто не отказывался смотреть на свои руки и видеть, сколько на них грязи. Она же притворялась, будто ее руки чисты, потому что не желала видеть то, что происходит прямо у нее под носом.

«Не веди себя так, как будто ты чем-то лучше меня, Хелена, – думаю про себя, но я слишком слаб, чтобы произнести это вслух. – Или как будто то, что ты делаешь, отличается от того, что делал я».

По крайней мере, мне хватает честности это признать.

По крайней мере, я честен с самим собой.

Двое моих людей неподвижно лежат среди осколков стекла. Один из слуг лежит мертвым рядом с ними.

– Мы должны ей помочь! – Ева рыдает над умирающей портнихой, словно дитя, потерявшее родную мать.

Я тоскую по своей матери.

– Ева, – говорит слуга-очкарик Якоб, раскрывая саквояж, наполненный лекарскими припасами. – Ты помнишь, как на уроках я рассказывал тебе о вариоляции? О женщине, которая втирала порошок из оспенных корочек в царапины на коже сына? – он отчаянно оглядывается по сторонам. – Нам нужен ослабленный Фирн.

Мне очень больно. Кровь течет из раны в боку, и я стараюсь зажать ее ладонью, но не могу остановить этот поток. Мне кажется, будто прошла целая жизнь с тех пор, как я был мальчиком, который прятал руку за спину, потому что на рукаве у меня была кровь моей матери. Который просто хотел больше не бояться. И чтобы мама больше не плакала.

– Она всегда носит с собой красный камень, который достался ей от отца, – вспоминает сестра Якоба, Лильян. Она обшаривает карманы портнихи, но они пусты. Вокруг нас только битое стекло, неподвижные тела, раздавленные лозы и обломки.

– Должно быть, он в ее комнате, – торопливо говорит Якоб. – У нас нет времени, – он падает на колени возле обмякшего тела портнихи и вводит иглу шприца в ее вену. Выкачивает Фирн так же, как когда-то делали мы с Теннесом.

Лильян проделывает то же самое с парнем-садовником, который убил Теннеса лозами. В глазах у меня плывет. Крошечные частицы Фирна блестят в кровавом потоке, словно пирит… его еще называют «золотом дураков».

– Кажется, я знаю, – внезапно выдыхает Ева, подползая ближе к портнихе, – где она может его хранить.

Она отворачивает край подола портнихи и находит маленький потайной карман.

Я моргаю, когда она достает из этого кармана алый самоцвет.

– Отлично, Ева! – восклицает Якоб. Он заканчивает извлекать наполненную Фирном кровь из вены портнихи и начинает переливать ей свою собственную кровь. – Теперь нужно его ослабить…

– Знаю, – перебивает Ева и держит камень над огоньком свечи, лишь слегка морщась, когда самоцвет чернеет и обжигает ей пальцы. Что она делает? Высвобождает всю драгоценную магию в воздух, делая камень бесполезным, точно кусок угля? Я всегда хоронил свои потраченные Фирны в шахтах.

Вот только Ева начинает царапать камнем руки портнихи, соскребает с его поверхности частицы и втирает ей в кожу.

– Не уходи, Марит, – тихо бормочет Ева. – Останься, и мы будем сражаться друг за друга, как делали всегда.

Якоб наклоняется и касается губами лба и кончиков ресниц служанки. Лильян утирает слезы рукавом.

Эта портниха испортила все.

Я был так близок к тому, над чем так долго трудился… Ради чего потратил все эти жизни…

Я сделал бы так, чтобы все это было не напрасно.

Увижу ли я снова маму? И, если кто-то ждет меня с той стороны, они смогут понять, почему я поступал так, как поступал, верно?

Я вспоминаю себя на поле боя.

И как наблюдал за маленьким мальчиком, баловавшимся магией.

И как Алекс смотрел балет.

И как выглядела моя мать с самоцветами в прическе…

Я потерял так много крови. Это мешает мне мыслить ясно.

Но мне кажется, будто последнее, что я вижу, прежде чем наступает полная темнота…

Эта портниха.

Как может один человек, одна-единственная девчонка уничтожить все, что я пытался сделать?

Мне могло померещиться. Теперь уже трудно понять.

Но мне кажется, будто последнее, что я вижу, – как портниха с хрипом втягивает воздух и открывает глаза.

Глава тридцать восьмая

Марит.

29 июня 1867 года. Копенгаген, Дания

В книжной лавке пахнет лавандой, новой бумагой и старой кожей. Здесь царит полумрак и прохлада – желанное убежище от летней душной жары, стоящей снаружи. Владелец лавки ворчливо приветствует нас из-за прилавка, и Якоб идет к дубовому стеллажу, на котором стоят новые поступления. Кончики его пальцев порхают вдоль полок, и он застенчиво улыбается, когда касается твердого корешка зеленого цвета.

– Эта, – говорит он, и от уголков его глаз, прячущихся за стеклами очков, разбегаются морщинки радости. – Тебе понравится, – шепчет он, снимая книгу с полки и прося владельца завернуть ее. – Это именно то, что ты любишь.

Я сую книгу под мышку, чувствуя себя так, как, должно быть, чувствуют себя стеклянные шары Айви, когда солнце струится сквозь стекло и делает их зеленовато-золотыми. Мы направляемся на другую сторону улицы, к крошечному, неприметному кирпичному зданию на углу.

Эта клиника расположена на северной окраине Копенгагена. Она притулилась рядом с пекарней, и здесь всегда пахнет свежим хлебом и слойками с корицей. На вывеске клиники нет никакой надписи, только знак: шнур, образующий лежащую на боку восьмерку, символ бесконечности. Однако, если присмотреться получше, можно понять, что шнур на самом деле – лоза, поросшая крошечными листиками плюща.

Переступив порог и закрыв дверь, мы оба замираем в нерешительности. Затем Якоб печально улыбается мне и идет в свою часть кабинета, где шаткими стопками громоздятся сотни книг, блестят стеклянные шкафчики с медицинскими зондами и канюлями, а на столе беспорядочно стоят несколько микроскопов. Я вынуждена втиснуться за собственный стол, чтобы не нарушать наше правило.

В рабочее время поцелуи не разрешены.

Я разворачиваю свою новую книгу, провожу кончиками пальцев по словам, вытисненным золотом на обложке, и уже собираюсь приняться за чтение, когда за окном появляется маленькая тень. Я вижу ее силуэт сквозь разноцветные стеклянные ромбы оконной панели. Она колеблется, но потом, после тихого стука, чуть-чуть приоткрывает дверь.

Это совсем юная девочка, лет, наверное, девяти. Ее темные волосы слегка свалялись, а одежда бурого цвета выглядит поношенной.

Она осторожно делает шаг в кабинет.

– Я слышала… – нерешительно начинает она. – Я слышала, что вы можете мне помочь.

Чуть косолапя в своих потертых башмаках, она протягивает перед собой монету с выгравированным символом: плеть плюща, свернутая восьмеркой. Эта монета – наш тайный условный знак, свидетельствующий о том, что девочку прислал к нам кто-то из магического сообщества. Кто-то, кто знает о нас и о том, что мы можем сделать.

Девочка выглядит такой юной…

– Можно посмотреть? – мягко спрашиваю я. Она кивает и закатывает свой рукав.

Под кожей ее запястий уже виден синеватый узор кристаллов инея.

– Как тебя зовут? – спрашиваю я.

– Элиза, – шепчет она.

Мне даже не нужен микроскоп, чтобы увидеть, что она готова. Я киваю Якобу через весь кабинет.

– Пойдем со мной, Элиза, – говорю я, протягивая ей руку. Отправив ее в умывальную переодеться в чистую белую сорочку, я провожу пальцами по ее собственной одежде. Когда мы вернем ей ее вещи, ткань уже станет прочной, словно сотканной совсем недавно.

– Это… не больно? – спрашивает Элиза, забираясь на стол в смотровой.

Волосы у нее на висках топорщатся завитками. Так же, как у Евы в детские годы.

– Больно, – мягко отвечаю я. – Это будет больно, милая. Но это спасет тебе жизнь, а Фирн, который ты отдашь сегодня, когда-нибудь спасет жизнь кому-нибудь другому. Точно так же лекарство, которое ты получишь сегодня, было отдано кем-то, кто лечился до тебя.

Она зажмуривается и не издает ни звука, когда я пронзаю большой полой иглой ее кожу.

– Ты хорошо держишься, Элиза, – подбадриваю я ее, забирая из ее вен столько пораженной Фирном крови, сколько можно взять, не убив девочку.

Впоследствии мы выпариваем из взятой крови Фирн в виде одного крупного сверкающего камня, так же, как когда-то делали Филипп и доктор Хольм; но то, что они вершили посредством смерти, мы превращаем в жизнь. Мы записываем камни в каталог и храним их в шкафчиках, наполненных разными видами кристаллизованной магии, чтобы продавать их в пределах магического сообщества. Выручки от их продажи достаточно, чтобы содержать нашу клинику, и все покупатели подписывают контракт, обязующий их вернуть мертвый Фирн, когда он будет израсходован. Потому что в конечном итоге мертвый Фирн ценнее всего, потому что в нем содержится средство исцеления.

После того как извлекаю из вен Элизы два флакона крови, я открываю шкафчик и выбираю вакцину из наших запасов. Эта прививка позволяет нам ознакомить тело с угрозой Фирна в ослабленном его состоянии. И тогда тело учится тому, как сопротивляться ему. Так же, как сопротивляется болезни после вакцинации. И когда наш собственный, внутренний Фирн пытается захватить наше тело, она атакует и обезвреживает его, не позволяя расти и кристаллизоваться в наших жилах.

До сих пор нам приходилось выбирать между магией и будущим. Творить то, что делало нас нами, заставляло чувствовать себя живыми, но ценой этой самой жизни. Теперь каждый раз, когда мы берем у кого-то Фирн, это то же самое, что привязывать новый отрезок к веревке, продолжающей удлиняться. Каждый человек, приходящий за исцелением, дает нам спасательный канат, которым мы можем бросить следующему больному. Это ключ, который отворяет бесконечную магию.

И это ближе всего к тому, чтобы исправлять разрывы в людях, как я когда-то мечтала.

– Спасибо, – просто говорит Элиза, когда я заканчиваю. Она прячет перевязанную руку под своей починенной накидкой и несколько секунд с недоверием смотрит на нее. – Спасибо, – повторяет она и выныривает наружу, в яркий солнечный свет.

Я записываю ее визит в каталог и в учетный журнал, чтобы показать Хелене. Наша клиника и наша работа здесь финансируются Хеленой Вестергард. Она продала известняковые шахты, избавившись от этого груза, и отложила часть денег в фонд, из которого оплачивается наш труд. Наша клиника не может вернуть никому похищенное прошлое. Но она может помочь сделать так, чтобы у людей, владеющих магией, было будущее.

Я провожу пальцами по странице и слегка улыбаюсь, заполняя колонки. Хелена хотела проявить честность и поведать широкой публике правду о шахтах. Но это могло бы подвергнуть людей с магией еще большей опасности, чем прежде. Это признание сделало бы нас мишенями, вынудило бы скрывать свою магию или жить в страхе, что кто-то решит охотиться на нас ради Фирна. Поэтому мы убедили ее, что лучше всего будет сохранить тайну. Никто никогда не узнает истину о датских самоцветах, сверкающих на шеях и в прическах правящих особ.

Даже сам король.

– Нам нужно идти, – говорит мне Якоб, запирая в шкафчик взятый у Элизы Фирн и протягивая руку за своей шляпой. – А то мы опоздаем, – он поворачивает табличку в нашем окне так, что теперь она гласит «Закрыто». – Рабочее время закончилось? – лукаво спрашивает он и привлекает меня ближе к себе. У меня слегка перехватывает дыхание. Я весь день ждала этого в предвкушении, так что нежно касаюсь его воротника, а потом и его губ, и счастье охватывает меня, когда он подается вперед. Внутри у меня зарождается трепет, когда Якоб проводит пальцем по шее у меня под ухом, и я крепче обнимаю его за талию. Поцелуй его становится глубже, и я понимаю, что он тоже весь день ждал этого момента.

– Идем, – шепчу я наконец ему в губы и смеюсь, когда он издает слабый протестующий стон. – Мы не можем это пропустить.

* * *

Холмы пестреют цветущими маргаритками, и дом Вестергардов высится за озером, которое сверкает, словно глыба полированного азурита. Дом был восстановлен, после того как сильно пострадал во время нашего сражения с Филиппом и его людьми. Выбитые стекла во всех окнах заменены и блестят на солнце, а с карнизов свешиваются белые камелии.

Внешний вид особняка теперь ничем не напоминает о том, что произошло в ту ночь. Улики исчезли так же бесследно, как растаявший весной снег, который намело в ту пургу. Рано утром, когда Филипп был мертв, а его сторонники обезврежены, метель понемногу начала стихать, и Якоб рискнул выйти наружу. Он послал срочное известие через соседских слуг, с которыми общался Брок, и в конце концов оно добралось до полицейского, занимавшего важную должность. Старший офицер, чей восьмилетний сын мог превратить молоко в масло, не пользуясь маслобойкой. Этот полицейской всего несколько часов спустя прибыл в особняк Вестергардов с маленьким, но вооруженным до зубов отрядом, чтобы забрать Мальте и выживших шахтеров.

Я не знаю, что с ними случилось, но офицер заверил, что тайна будет сохранена.

Официально же было объявлено, что все остальные погибли, заблудившись в метель.

Наша повозка присоединяется к череде карет, выстроившейся перед домом Вестергардов. Брок стоит на крыльце, чтобы сопровождать гостей внутрь, а волосы его зачесаны назад и смазаны помадой. Он отводит нас в сторону и обвивает мое запястье браслетом из живых ароматных гардений, а потом сует в нагрудный карман Якоба бутоньерку из таких же цветов. Затем ухмыляется нам и подталкивает нас в дом:

– Если вы опоздаете, Нина сделает из ваших шкур шляпы.

Мы с Якобом разделяемся, чтобы переодеться, и я бегом поднимаюсь по лестнице в комнату, которую по-прежнему делю с Лильян. Любой из нас теперь может в любой момент уйти от Вестергардов и найти другую работу, но пока не ушел никто. Я нашла семью, о которой всегда тосковала, и не собираюсь от нее отказываться. Но за восстановленным фасадом дома все еще таятся шрамы, оставленные той ночью, и скрыть их не так-то легко. Если пройтись по саду позади особняка, можно увидеть поминальные камни, установленные по Деклану, Рае и Айви. Нина хромает и ходит с тростью. На руке у Евы остался длинный и широкий розовый шрам. Иногда она носит его с гордостью, а иногда просит Лильян скрыть его. Разбитая голова Лары зажила, но порой она путается в словах. И время от времени я застаю Хелену за тем, что она смотрит в никуда, одиноко стоя перед портретом покойного мужа.

Переодевшись, я останавливаюсь перед зеркалом и застегиваю платье. В те дни, когда, спустившись в кухню, я обнаруживаю Дорит, плачущую над кастрюлями, или когда, проснувшись, понимаю, что мне становится все труднее вспомнить лицо отца и Ингрид, я чувствую, как внутри у меня поднимается сладкий соблазн – позволить ненависти и горечи укорениться во мне немного глубже. Каждый день, в большом и в малом, люди, живущие в этом доме, снова и снова делают выбор, заставляя себя отпустить эти мрачные чувства.

И я тоже это сделаю. Я ношу на цепочке маленький кусок своего Фирна, чтобы он напоминал мне о том, что магия и любовь, которых я когда-то боялась, со временем могут расти понемногу, шаг за шагом, создавая нечто прекрасное в глубинах нашего существа. Но может расти и нечто уродливое – если мы сами позволим.

Фирн, который я ношу, сверкает прелестным фиолетовым цветом, неизменно спрашивая с тихой настойчивостью: «Как к концу твоей жизни будет выглядеть то, что таится у тебя внутри?»

* * *

До начала выступления я успеваю пробежать по дому. В кухне стоит запах свежей выпечки, горящего в печи угля, меда и шоколада, а стол уставлен подносами с цветами и ягодами из сада Брока. Теперь этот дом стал еще более магическим, чем прежде, ведь угроза Фирна устранена.

Я присоединяюсь к остальным гостям в бальной зале как раз вовремя. Якоб потрясающе выглядит в черном смокинге, а при виде меня сглатывает и начинает ошеломленно поправлять свои запонки. Впервые в жизни я сделала для себя новое платье при помощи магии и без всякого страха. Оно подчеркивает мою фигуру так, словно меня облили из кувшина ярко-синим атласом.

Покраснев, я занимаю место в первом ряду по соседству с Лильян. Она сжимает мою руку, лежащую на подлокотнике. Шрам на лице моей подруги похож на серебристую нить.

Рядом со мной, держа в длинных нервных пальцах свой цилиндр, сидит Ганс Кристиан Андерсен: все те же вьющиеся возле ушей волосы и впалые щеки, что и тогда, в театре. Я вздрагиваю, увидев его буквально на расстоянии вытянутой руки, и с трудом выдавливаю приветствие. На его губах появляется веселая улыбка. Может быть, когда-нибудь я наберусь смелости сказать ему, как тесно его сказки переплетены с моей жизнью.

Когда начинает играть скрипка, небольшая зрительская аудитория, почти полностью состоящая из близких людей, умолкает.

Ева наконец-то будет выступать.

Потому что Хелена передумала отдавать Еву в Датский Королевский балет. Вместо этого госпожа Вестергард хочет основать собственную балетную школу и намерена дать серию специальных представлений, на которые нельзя будет купить билеты. Это будут спектакли только по приглашениям, с отголосками магии и тайны. Захватывающий балет новой волны. Это первое из представлений – вводное, чтобы заставить влиятельных людей говорить о нем. Далее Хелена и Ева отправятся в путешествие по Европе, России и Вест-Индии, изучая балет и давая приемы. Они хотят больше узнать о том, откуда они родом, а еще – я слышала, как Хелена тихо говорила об этом Дорит, – может быть, даже узнать, откуда берется сахар. «Филипп был не прав почти во всем, – полушепотом произнесла она, и я спряталась поглубже в тень, чтобы услышать все. – И люди могут быть не правы во многом, но при этом сказать одну-две истинных вещи». Поэтому они с Евой высматривают малые отблески того, что может оказаться правдой. Просеивают гору пустой породы, дабы найти то, с чего можно начать.

Когда они вернутся, мы обустроим в восточном крыле дома общую спальню и залы для занятий балетом. Для школы, которую будет вести Хелена. Все сироты, проявляющие талант к танцу, получат преференции при поступлении в эту школу.

Мы предложим им место, где они смогут жить вместе с нами.

И хотя мы не знаем, как много магии существует за пределами Дании, у этих салонных выступлений есть еще одна конечная цель. Отголоски магии в них могут послужить маяком и привлечь людей, в жилах которых тоже таится магия. Нужен лишь один человек на целый город, чтобы слухи о лекарстве начали распространяться через их собственную тайную сеть контактов. И если кому-то в других странах тоже требуется исцеление, мы будем готовы к этому.

Занавес перед нами поднимается, и Ева стоит в центре сцены, в тени изогнутых ветвей. В тот момент, когда начинается песня, листья и цветы опадают с веток и кружатся вокруг ее неподвижной фигуры, замершей в позе готовности.

Она поднимается на носочки под деревом, и зеленые листья, кружащиеся по сцене, становятся желтыми и оранжевыми с вкраплениями золота. Музыка скрипки так звучна и глубока, что ее можно разливать в чашки, словно кофе.

Господин Андерсен слегка подается вперед.

Ева, подобно молнии, притягивает взгляды всех, находящихся в зале. Она танцует так, словно внутри у нее горит огонь, и от созерцания этого во мне тоже загорается крохотное пламя. Зрители ахают, когда с потолка начинает падать снег, и становится понятно, что снежинки сделаны не из бумаги, они настоящие, холодные и мягкие. Зала внезапно наполняется запахом еловой хвои, как будто мы забрели глубоко в лес, и гирлянда фонариков загорается в тот самый миг, когда Ева, кружась, пролетает мимо них.

Она не похожа на тех танцовщиц, которых я видела на сцене Королевского театра несколько месяцев назад. Она погружается в танец глубже, эмоциональнее, в ее жете́ сквозит некая неземная сила. Вокруг нее расцветают цветы и разворачиваются лозы, светлячки искрами порхают над ее головой – невероятная красота, и ни одного самоцвета во всем этом. Когда мелодия подходит к кульминации, Ева начинает кружиться, будто детская юла: невероятная череда поворотов, легкие движения рук, ног и юбки, усеянной яркими стеклышками, в которых сотнями искорок отражается свет.

А потом она высоко подпрыгивает в воздух, и я думаю обо всех часах боли, жертв и разочарований, о которых знает только она – цена времени ее жизни, вложенная в этот летящий момент красоты для всех нас.

Может быть, это и не так драматично, как то, что сделала для меня Ингрид. Но что такое любовь, как не жизнь, которую кто-то каждый день изливает вовне, отдает и безвозмездно расходует ради других?

Ева завершает прыжок, и я видела, как она падала и ударялась о пол во время репетиций этого приземления, когда готовилась выступать перед королем. Но на этот раз у нее все получается. Даже не пошатнувшись, она касается ногами пола и вскидывает голову, грудь ее тяжело вздымается, когда она взглядом ищет меня среди зрителей. Наши глаза встречаются, и гордость за нее ощущается так же, как ощущалась боль: она пронзает меня насквозь готовностью сделать ради Евы что угодно.

Я чувствую, как на коже выступают мурашки, и меня охватывает дрожь удовольствия. Она сделала это. И восторг вызывает у меня те же самые ощущения, которые вызывает магия.

Магия и любовь. Может быть, это одно и то же?

Ганс Кристиан Андерсен, сидящий рядом со мной, подается вперед еще сильнее, глаза его сияют.

– Жизнь, – шепчет он. – Жизнь сама по себе – самая чудесная сказка.

Я знаю, что после сегодняшнего вечера Ева уедет отсюда. Она покинет Данию, чтобы путешествовать вместе с Хеленой. Может быть, каждая такая поездка займет месяцы, Ева продолжит меняться, развиваться и расти и достаточно скоро станет взрослой. Но она всегда будет возвращаться сюда.

А я буду ждать ее здесь. Чтобы услышать, как отворится парадная дверь и как родной голос позовет: «Марит! Марит, я дома!»

Она дома.

Больше, чем кто-либо другой.

И я выбегу ей навстречу со сливой в руке.

Конец

Благодарности

Спасибо Грегу, Джеймсу и Сесилии: эта книга родилась в тот особенный год, который мы провели в Калифорнии. Я всегда с удовольствием вспоминаю время, проведенное с вами, прогулки по Ботаническому саду Сан-Франциско, созерцание всех чудес, на которые мы дивились в Академии наук, и просмотр «Щелкунчика» в балете Сан-Франциско. О, как же я вас люблю!

Спасибо моим родителям, Кевину и Саре Бейн: никаких слов не хватит, чтобы сказать, как я вам благодарна и какое вы для меня благословение. Спасибо Ханне Бейн, Эндрю и Энджи Бейн, Дональду и Джин Корб, Ральфу и Дорис Бейн, а также семьям Гольдмен и Шейн.

Спасибо Марку и Барбаре Мерфи и Джанлин Мерфи. Ваша поддержка и любовь значат для меня невероятно много.

Спасибо Питеру Кнаппу за то, что верил в меня, за кексы и зажигательные речи, за свежие осенние вечера и за то, что помог моим мечтам сбыться.

Спасибо Николь Шалма за энтузиазм и за то, что воплотила эту книгу в реальность. Я всегда признательна за возможность работать с тобой и со всей трудолюбивой командой HMH Books for Young Readers: Селестой Кнудсен, Шэннон Людерс-Мануэль, Мишель Трайант, Сэмми Браун, Тейлор Макбрум, Мэри Магриссо, Сьюзан Бакхейт и Анной Доббин.

Спасибо Саре Оделине, Хелен Кроуфорд-Уайт и всем сотрудникам Pushkin Press: это просто мечта – работать с вами, и я чрезвычайно благодарна за то, что мне повезло сделать это дважды.

Спасибо всем тем людям, благодаря которым Калифорния казалась мне домом: Малиссе Фриман, семье Бэлсайтис, Кэролайн Коннес и семье Тонелла, Лианне Ахиллес, Йомею Каджита, Алисе Хосака, Джеймсу Минахану, Кэти Аллен Нельсон, Стефани Гарбер, Мисе Сугиура, Таре Геджен, Эндрю Шварцу, Люси Китинг и всем остальным друзьям, писателям, читателям, блогерам, книготорговцам и просто замечательным людям, составляющим книжное сообщество Калифорнии.

Спасибо моим друзьям-писателям за ободрения, бесценные советы и дружбу в этом путешествии: Кайле Ольсон, Анне Примаца, Бри Бартон, Гите Трелиз, Корри Ванг, Линдси Каммингс, Надин Брэндс и бесчисленному множеству других.

Спасибо Бет Нельсон, Энн Макким, Адди Пейроннин, Дженнифер Картер, Крису Иафола, Анне Тюттл Делиа, Саре Хувер, Саре Дилл, Кристи Пикрелл, Кристен Дэниэлс Уэйд, Сюзи Таннхубер, Эйприл Уэлч, Александре Несбеда, Кейтлин Дальтон, Венди Хуанг, Эмили Холл, моим невероятным соседям в Миссури, всему объединению компьютерной графики Hess CG и семье Амундсон. Всем моим друзьям, далеким и близким, которые разделили со мной жизнь в Коннектикуте, Массачусетсе, Сан-Франциско, Эвансвилле, Токио, Гонконге, Индианаполисе и теперь в Миссури; знайте, пожалуйста, что я думаю о вас, когда пишу это. Я благодарю вас за поддержку и энтузиазм в отношении книги «Исчезновения», за то, что приходили на мероприятия и посылали сообщения, за то, что сделали мою жизнь такой невероятно насыщенной.

Спасибо всем читателям, блогерам, продавцам книг, библиотекарям и участникам платформы «Bookstagrammers», писавшим обзоры на мои книги. Вы глубоко тронули мое сердце.

И спасибо истинному старшему брату, который отдал Свою жизнь, чтобы я могла найти в Нем дом. Ты есть изобилие, прощение и надежда, и красота, созданная Тобой, взывает ко мне повсюду.

Примечания

1

Жете (франц. jeté, от jeter – бросать) – одно из основных прыжковых па в классическом танце, при котором во время танцевального шага тяжесть корпуса танцовщика переносится с одной ноги на другую.

2

Вест-И́ндия (англ. West-Indies – «Западная Индия» или «Западные Индии») – историческое название островов Карибского моря, в том числе Карибских островов, Багамских островов и островов в прилегающих к ним водах Мексиканского залива и Атлантического океана (в том числе и некоторые континентальные острова у побережья континента). Противопоставляется Ост-Индии («Восточной Индии») – странам Южной и Юго-Восточной Азии.

3

Жаконэ – легкая хлопчатобумажная ткань типа батиста или муслина.

4

Скон – небольшой хлебец, обычно сдобный.

5

Далдос (дат. daldøs) – старинная настольная игра родом из Дании. Была почти утрачена к концу XIX века, но восстановлена по воспоминаниям свидетелей в двадцатых годах XX столетия.

6

Dejlig er den himmel blå – рождественский гимн «Как прекрасно синее небо».

7

Лауданум – опиумная настойка на спирту. Был особенно популярен у женщин в Викторианскую эпоху как универсальное лекарственное, успокоительное и снотворное средство. В первой половине ХХ века признан опасным для организма человека, запрещен к употреблению. В настоящее время опиум внесен в список наркотических средств, оборот которых в Российской Федерации запрещен в соответствии с законодательством.

Content

Эмили Бейн Мерфи
Нити магии

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

Глава тридцать седьмая

Глава тридцать восьмая

Благодарности

Примечания