Мэй Уэст, Нил Маккей

Люблю тебя, мама

Мои родители – маньяки Фред И Розмари Уэст

Эта книга описывает физическое и сексуальное насилие, пытки и другие сцены, которые могут расстроить читателя. Некоторые имена в книге изменены, чтобы сохранить право этих людей на частную жизнь.

Мэй Уэст – самая старшая из выживших дочерей Фреда и Розмари Уэст.

Эта книга – ее история.

Mae West, Neil McKay

Love as Always, Mum xxx: The true and terrible story of surviving a childhood with Fred and Rose West

* * *

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Text © Mae West with Neil McKay 2018

© Гурин О.П., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2022

Пролог

Клеймо

Королевская даремская тюрьма

Хочу, чтобы ты знала – ты можешь рассказывать мне обо всем, о чем хочешь. Ты наверняка порой чувствуешь себя очень плохо и одиноко. Понимаю тебя. Я скучаю по тебе так сильно, что иногда даже злюсь. Должно быть, очень гадко, когда рядом нет родного человека, чтобы поговорить, нет мамы, чтобы высказать ей все, что на душе… Я люблю тебя и хочу сделать все возможное, чтобы ты поскорее пережила все это и стала как можно счастливее!!!

Люблю тебя,

мама

Январь 1996 года. Я была беременна, почти на девятом месяце. Все, что я знала наверняка, показал результат УЗИ на двадцатой неделе – это девочка. Все остальное мне было неведомо. Конечно, многие женщины нервничают перед рождением своего первого ребенка. Вот и мне тоже приходили на ум самые разные тревожные вопросы. Родится ли малышка вовремя, припозднится или появится раньше? Насколько это больно? Какие будут сложности? Что я почувствую, когда увижу новорожденную впервые? Сразу ли полюблю ее, или на это потребуется какое-то время? Стану ли я хорошей матерью с годами? Будет ли дочка любить меня? Думаю, что в этот период многие женщины обращаются к своим матерям за советом и поддержкой. А может, кто-то из них даже просит маму присутствовать с ней во время родов.

Но я знала, что для меня все это недостижимо, потому что моей мамой была Роуз Уэст.

Тогда, всего два месяца назад, в ноябре 1995-го, ее обвинили в убийстве девяти девушек и маленькой девочки, а суд над ней и ее мужем стал одним из самых скандальных в истории преступлений. Одной из убитых была моя сестра Хезер. Моя мама была приговорена к пожизненному заключению, и судья сказал, что ее никогда не выпустят на свободу.

По мнению многих людей, она была самой ужасной женщиной в мире.

После того как мою маму признали виновной, я решила порвать все связи с городом Глостер, где росла в доме номер 25 на Кромвель-стрит и где моя мама с папой по имени Фред Уэст совершали все эти преступления. Мне нужно было начать новую жизнь вместе с ребенком в новом городе, подальше от душераздирающих воспоминаний детства; там, где ужасная слава Фреда и Роуз Уэст не будет преследовать нас по пятам. По многим причинам, о которых я еще расскажу, оставалось не так-то много времени, чтобы все тщательно спланировать или продумать, как и куда переезжать. Но я знала, что должна попытаться. Мы с моей сводной сестрой Тарой и ее маленьким сыном Натаном перестали снимать дом с тремя спальнями в двадцати пяти милях от мест моего детства. Таре было девятнадцать, мне двадцать три. Мы никого не знали и не могли допустить, чтобы кто-то выяснил, кем мы являемся на самом деле, а поэтому старались жить незаметно. Я и Тара могли рассчитывать только друг на друга. Когда она выходила из дома, мне становилось очень беспокойно. Непривычный шум в трубах или у соседней квартиры заставлял мое сердце биться быстрее. Я то и дело поглядывала на входную дверь, пока ждала, когда вернется Тара. Изредка мы выходили из дома вместе, попить чаю в кафе, и тогда я изо всех сил старалась сесть там, где меня не заметят, а также всегда отмечала, где дверь, чтобы быстро выбежать, если нас вдруг узнают. В этом городе мы с Тарой были совершенно одни, но это, по крайней мере, означало, что у нас был шанс избежать внимания журналистов.

Срок уже подходил, а малышка стала ворочаться меньше обычного, и это очень меня встревожило. Я совершенно не знала, должно быть так или нет. Это всего лишь одна из мелочей, про которую мне стоило узнать от мамы, если бы она была рядом со мной, – в конце концов, она родила восьмерых. Но, разумеется, я не могла спросить ее совета, а Тара хоть и родила, но все-таки была совсем молодой и не очень опытной мамой. Так что я позвонила в больницу – центральную в Челтнеме – и меня попросили прийти на осмотр.

Больница производила мрачное, гнетущее впечатление. Ее серый каменный фасад и огромные окна выглядели так, словно это психиатрическая лечебница, но там было чисто, и что самое главное, она находилась не в Глостере. Я не хотела, чтобы в документах этот город значился как место рождения моей дочери.

Примерно через день после осмотра врачи сказали, что все в норме и роды должны начаться уже со дня на день. Тара пришла навестить меня. Когда мы росли, то держались вместе, чтобы пережить приставания папы и жестокость мамы, так что рядом с ней я чувствовала хорошо знакомый мне комфорт. Я тоже была рядом, когда она рожала Натана, и сейчас радовалась ее ответной поддержке. Однако мне все еще было страшно. Мама всегда рассказывала о родах, как о чем-то несложном, описывала их так сухо и прямо, будто это раз плюнуть. Ни разу она не говорила о боли и сложностях.

Я помню, что на первичном осмотре слова акушерки прозвучали неутешительно.

– Рано вам пока в родильную палату, – небрежно сказала она, будто я мешала ей работать.

– Почему?

– Раскрытие всего два сантиметра. А должно быть как минимум пять.

Она вела себя строго и неприветливо, а может, я была вся на нервах – да и других причин было полно, – но это меня неприятно впечатлило. Слава богу, меня поддерживала Тара. Мы вместе ждали продолжения родов, пока наконец раскрытие не достигло пяти сантиметров, и акушерка не согласилась отвезти нас в родильную палату. Боль была невыносимой, но после эпидуральной анестезии она утихла, и я просто лежала там, в этой крохотной комнате, разговаривая с Тарой. И ждала. Однако прошло тридцать часов с начала родов, но малышка не торопилась рождаться. Я очень устала. Я недоумевала, как мама могла пройти через это целых восемь раз. Мне казалось, я делаю что-то неправильно. А когда в нашей с Тарой беседе наступала пауза, я замечала, что мечтаю о том, чтобы Хезер тоже была сейчас со мной.

Наконец врач и акушерка сказали, что раскрытие полное, и можно начинать тужиться. Я так и поступила. Я тужилась и тужилась, пока не стала чувствовать, что лицо мое посинело, а кровеносные сосуды в глазах готовы лопнуть. А моя дочь все не рождалась. Наконец они сказали, что собираются сделать мне кесарево сечение. Я совершенно упала духом и пыталась не разреветься. Я сказала им, что не хочу кесарево, пусть роды пройдут нормально. Причину этого желания сказать я им не могла – в моей жизни произошло так много ужасного, что я была совершенно не уверена в себе как в будущей матери. А потому родить моего ребенка тем же образом, как рожают нормальные матери, для меня было очень важно.

Как бы то ни было, они не особенно обратили внимания на мои возражения. Акушерка дала мне таблетки и сказала, что их нужно принять перед тем, как начать кесарево сечение. Но затем молодой врач, видя мое беспокойство, сказал, что можно дать классическим родам еще один шанс с помощью вакуум-экстрактора – это приспособление, которое присасывается к голове плода и помогает вытянуть его наружу. Мне сделали еще один укол эпидуральной анестезии, и часть кровати оказалась скрытой от меня. Я слышала, как включилось устройство, как работает врач, а затем – после всего этого ужаса и боли – за какие-то секунды она родилась. Краснолицая, пухленькая, чудесная моя девочка. Ее положили мне на живот – она казалась такой крошечной и в то же время такой тяжелой.

Я посмотрела на нее и подумала: «Наконец-то, ну вот и она. Это моя малышка, буду любить ее и беречь». Тара плакала. «Это самый прекрасный ребенок, которого я только видела», – сказала она. Я была совершенно измучена, вокруг гудела куча приборов, из моей руки торчали трубки, но все это было не зря. Она появилась на свет. Моя дочка Эми.

Одна из акушерок взвесила ее – 3,345 килограмма. У нее было по десять пальчиков на руках и ногах, она была полностью здорова, все было в норме, за исключением шишкообразной головы из-за вакуум-экстрактора, но мне сказали, что ее форма восстановится в течение нескольких дней. Меня помыли, и затем мы обе переместились в отделение с другими мамами и новорожденными. Было уже далеко за полдень, и Тара выглядела вымотанной не меньше, чем я. На всем этом пути она была моей защитой и опорой. Я сказала, чтобы она отправилась домой и отдохнула.

Я все еще не чувствовала ног после анестезии. Посреди ночи я попыталась встать с кровати, но упала на пол и ушибла спину. Это так хорошо меня характеризовало – я думала, что могу вести себя как обычно, хотя мне еще нужно было восстановиться. Я села на холодный линолеум и оглядела непривычную для меня обстановку: яркие лампы дневного света из коридора, другие кровати со спящими матерями, такими же девочками с новорожденными, как я, но совсем на меня не похожими. Я снова села в кровать, и после ухода Тары те чувства, которые я старалась сдерживать, вдруг нахлынули изнутри, сдавили мне горло и грудь, и на миг я подумала, что сейчас заплачу.

Тогда я посмотрела на чистую пластмассовую кроватку рядом со мной – Эми спала. Она была такая маленькая, беззащитная. Я легла и стала просто смотреть на нее, как ходит вверх-вниз ее крошечная грудная клетка. Оттого, что она казалась такой довольной и мирной, я и сама стала успокаиваться. Я снова думала: «Вот моя девочка – в моей жизни есть та, кому я могу дарить любовь и получать любовь взамен», – и в этой мысли было какое-то волшебство. Однако, несмотря на все это, я не могла отогнать и другую мысль: «Вот бы мама увидела ее». Наконец я заснула.

Следующий день выдался непростым. Казалось, ко всем мамам вокруг меня приходили бесчисленные посетители – с шариками, цветами и открытками. Когда ко мне пришла Тара, я очень обрадовалась. Я чувствовала себя больной, раздраженной, уставшей. После эпидуральной анестезии я начала отекать, ноги мои распухли, я плоховато двигалась, но старалась показать акушеркам, что способна справляться со всем, что требуется Эми. Сейчас родильные отделения выписывают всех как можно скорее, но раньше новоиспеченную мать выписывали, только когда она сможет самостоятельно ухаживать за младенцем. И в том числе мне нужно было уметь правильно приготовить бутылочку.

– Вы делали это раньше? – спросила меня акушерка.

– Много раз, – ответила я.

– Но это же ваш первый ребенок, верно?

– У меня большая семья. Я все это делала, когда ухаживала за своими младшими братьями и сестрами.

Я почувствовала, что краснею – внезапно я поняла, что могу проговориться о многом, если она станет расспрашивать меня о семье дальше.

Но она не стала, просто велела показать, как я это делаю.

Она стояла и смотрела, как я готовлю бутылочку молочной смеси, а потом сказала, что я умею это делать и что это хорошо.

Правда, из-за отека меня еще не были готовы выписать, и я вернулась в отделение. Другая акушерка зашла спросить, хочу ли я почитать журнал, пока Эми спит. Я с благодарностью согласилась, и через пару минут она принесла номер «Космополитан». Я начала листать его – там были диеты после Рождества, советы по укладке волос, и тут, к моему ужасу, на одном из разворотов оказалась статья о женщинах-убийцах. Одной из этих женщин была моя мама. Я попыталась отвести глаза, но не смогла: я поймала себя на том, что не просто проглядываю статью, а читаю обо всех преступлениях, которые совершила моя мама, о ее жизни с папой, о найденных телах девяти девушек, которых изнасиловали, расчленили и похоронили в «Доме ужасов» – так называли дом номер 25 на Кромвель-стрит, где я выросла и где год назад мой папа покончил с собой.

Мне стало плохо. Понимание того, что я никогда не смогу убежать от всего этого, стало во мне нарастать, и я почувствовала себя разбитой и беспомощной. Тогда я стала думать, а вдруг акушерка специально дала мне этот журнал? Вдруг она догадалась, кто я? Мне это показалось вполне правдоподобным – мои записи в родильном отделении были сделаны под другим именем, однако сотрудники могли получить доступ к старым записям в общей карте и выяснить, что я дочь Фреда и Розмари Уэст. Могли они дать мне этот журнал, просто чтобы таким образом жестоко пошутить?

В глубине души я понимала, что это вряд ли может быть правдой, но не могла отбросить до конца подозрение в том, что это так и есть. Я пыталась убедить себя в том, что это чистое совпадение, но у меня было чувство, будто сотрудники отделения следят за мной. Одна из акушерок велела мне, чтобы Эми чаще находилась в положении лежа из-за мокроты в груди. Тем же вечером ко мне заглянула Тара и захотела ненадолго обнять Эми. Она подняла малышку с кроватки, но акушерка увидела это и подошла к нам.

– Я же сказала, что она должна лежать, – рявкнула она и отобрала Эми у Тары.

– Я хотела подержать ее всего минутку! – расстроенно ответила Тара.

– Она моя сестра, пусть подержит, – сказала я.

Однако акушерка стояла на своем.

– Мне все равно, кто она. Вы мать и должны делать то, что лучше для ребенка!

Эта акушерка не могла знать, насколько я была уязвима перед подобными словами. Они прозвучали мерзко и унизительно, они легко могли лишить меня и без того небольшой уверенности в том, что я буду хорошей мамой для Эми. В больнице ко мне не проявляли теплоты с самого начала, а тут мне стало казаться, что вообще все настроены против меня. Все, чего я хотела, – это забрать Эми и убежать оттуда.

В конце концов, в воскресенье меня выписали. Тогда я уже не была в отношениях с отцом Эми, но он проделал путь из Эссекса, чтобы увидеть ее и привез новенькое детское сиденье, чтобы мы смогли забрать Эми домой.

И вот наконец я была в своем новом доме с новорожденной дочерью и вопреки всему надеялась, что мы с ней начинаем новую жизнь, хотя и боялась, что моя старая жизнь теперь будет преследовать меня всегда, что мне никогда не удастся избавиться от клейма дочери Фреда и Роуз Уэст. А даже если и удастся, если получится стереть из памяти отца, отстраниться от мамы, все равно мне будет чего-то не хватать – это чувство потери, пустоты в том месте, которое должна была занимать Хезер. А глубоко внутри эхом отдавался вопрос, на который я никогда не смогу найти ответа: почему выжила именно я? Почему только мне повезло родить своего чудесного ребенка, а не ей?

Глава 1

Внутри кошмара

Сегодня среда, и пришло очередное письмо от мамы. Она хочет, чтобы наша с ней жизнь стала полегче, и просит меня задавать ей вопросы, на которые я больше всего хочу получить ответ. Я не знаю, с чего и начать. Как много ты знала? Сколько всего ты сделала? Я хочу узнать правду, но не знаю, как подступиться к этому разговору, и даже не знаю, поверю ли я маминым ответам. Я чувствую себя совершенно одинокой, и она знает об этом…

Королевская даремская тюрьма

Должно быть, в твоей голове роятся тысячи разных мыслей, поэтому прошу, моя дорогая девочка, помни, я С ТОБОЙ!

Люблю тебя,

мама

Тогда, 24 февраля 1994 года, когда прибыли полицейские с ордером на обыск нашего дома в попытках найти тело моей сестры Хезер, я словно попала внутрь кошмара. Мой отец Фред Уэст был арестован, наш дом разобран, сад перекопан, из земли начали извлекать останки жертв, а нас с мамой (и, конечно, с моим братом Стивом) поселили в нескольких «временных домах», предоставленных полицией. Сказать, что я была в шоке, – это не сказать ничего о том, в каком я находилась состоянии. Даже несмотря на свое довольно странное и чрезмерно жестокое воспитание, я и понятия не имела о том, что мой отец, а позже, с чем мне пришлось смириться, и моя мать, виновны в тяжких убийствах. Хоть как-то подготовиться к такому открытию просто невозможно. Я онемела, это все как будто происходило с кем-то другим, хотя и понимала, что это неправда. Я знала, что это моя жизнь, и в ней теперь уже ничего не будет как прежде.

Наша семья всегда была очень закрытой. «То, что происходит в этом доме, – это наше дело и больше ничье!» – говорила мама. Мы практически ни с кем не общались за пределами семьи, и это полностью устраивало маму и папу, которым никто не мог помешать. И вдруг наш дом оказался в центре внимания всей страны. Его буквально растащили на части – каждая полка, ящик и шкаф были обысканы и разобраны, каждая половица была вскрыта, все наши воспоминания стали уликами. А я в это время отчаянно пыталась уцепиться за чувство реальности, чтобы хоть немного разобраться в том, что происходит.

В последующие дни, когда было найдено тело моей сестры Хезер и других девушек, мне было трудновато принять, что папа был виновен во всем том, что с ними случилось. Сложно четко отделить друг от друга две грани папиного характера – он был не так жесток, как мама, и даже иногда защищал нас, когда она нападала на нас вне себя от ярости. Но у него были свои странности, мы знали, что его интересует что-то мрачное и даже жуткое, и в конце концов каждый из нас, его детей, задавался вопросом, на что вообще способен пойти папа. Тогда это еще не было тем открытием, которое позже повергло нас в шок, – его серийные убийства, совершенные именно так и в таком количестве, выходившие далеко за пределы того, что мы могли себе вообразить. И все же, когда стали выясняться подробности этих убийств, – сексуальное насилие над теми девушками перед смертью, расчленение их тел, погребение в доме и под домом, где мы играли и росли, тогда и после этого я ни разу не теряла уверенности в том, что папа виновен. Оглядываясь в прошлое, я понимаю, что это была одна из тех вещей, которые помогли мне хотя бы немного сохранить рассудок.

С мамой было по-другому. Хотя полицейские с самого начала относились к ней как к подозреваемой, прошло какое-то время, прежде чем она была официально арестована и допрошена. А когда это все-таки случилось – и даже когда затем она предстала перед судом, – не было обнаружено никаких прямых данных экспертизы или свидетельских показаний против нее. Решения о виновности или невиновности мамы всегда принимались скорее на основе мнений и суждений на основе ее характера – или предположений о том, что она была способна сделать, – а не на основе конкретных доказательств. Она последовательно отрицала, что знает об этих убийствах, и винила во всем отца, отчасти она заявляет об этом до сих пор.

– Вот сраный урод, я без того настрадалась от него за все эти годы! Так еще теперь и это! Мэй, я просто не могу поверить!

Она всегда была остра на язык и безжалостна в своем гневе к нему. Ни на секунду она не сомневалась в том, что я ей доверяю. Она обладала мощной эмоциональной властью надо мной и прекрасно понимала, что делает. Когда я была маленькой, она часто теряла над собой контроль и била меня, моих братьев и сестер либо срывала гнев на чем-то, что попадется ей под руку. Правда, когда я выросла, уже ближе к моему двадцатилетию, она привыкла все больше откровенно говорить со мной: о своем неблагополучном детстве, своей непростой семье и беспокойных отношениях с папой. Казалось, она была рада моей поддержке, и после всех этих лет я могу сделать вывод, что она просто пользовалась моей привязанностью к ней. Она точно знала, как можно вызвать у меня сострадание и благодаря этому всегда могла рассчитывать, что я займу ее сторону. Так что когда вскрылась правда об убийствах, а она сказала, что ничего о них не знает, то я поверила ей. Во всей той неразберихе, в которой я оказалась, было кое-что хорошее, на что я могла опереться: я поддерживала свою маму.

– Слава богу, у меня есть ты, Мэй, – постоянно говорила она мне, когда мы с ней жили во временном доме. – Не знаю, как бы я прошла через все это, если бы не ты!

Я и правда не могла представить, что она была вообще способна на подобные преступления. Особенно на убийство Хезер – ее первого ребенка, а мне известно, что во время беременности ею, больше двадцати лет назад, мамины родители пытались заставить ее сделать аборт. Она отказалась, она была абсолютно уверена, что этот ребенок должен появиться на свет. Мама часто рассказывала мне, что рождение Хезер подарило ей много радости и счастливой веры в жизнь. Так что мою преданность было невозможно поколебать, даже когда работники полиции пришли арестовать ее по подозрению в убийстве. Мне даже в голову не приходило сомневаться в маминых словах. Для меня было очевидным, что стоять на стороне мамы – это правильно. Стив тогда уже съехал из временного дома, чтобы начать жить со своей девушкой, так что когда маму забрали полицейские, с ней оставалась только я. Когда они вели ее к машине, мама была в ярости, она пихалась, вырывалась и кричала им: «Какого хера вы так обращаетесь со мной? Пустите меня, суки, идите на хер!»

Я хотела, чтобы она перестала так оскорблять их. Я понимала, что ее поведение никак не поможет делу. Но еще я знала, что такова ее природа: она ненавидела полицейских, как и вообще любую власть, причем с ранних лет. События, которые происходили с ней в детстве, навсегда научили ее не доверять никому, кто наделен властью.

Полицейские затолкали маму в машину, и один из них сказал мне, что я должна покинуть временный дом. У меня душа ушла в пятки.

– Покинуть? Когда?

Полицейский осмотрел те единственные четыре стены, где я чувствовала себя хоть как-то в безопасности, и ответил:

– У вас есть время до конца дня, но не больше.

Сначала я не могла найти слов. Но почти тут же попыталась возразить:

– Куда же мне идти?

– Точно не на Кромвель-стрит. Мы там разобрали все по частям. К тому же это место преступления.

– Ну и что же мне делать?

– Прошу прощения, милочка, не могу вам с этим помочь. Боюсь, мы за вас уже не отвечаем.

Меня это поразило. Я не могла понять, что же в тот день, по мнению полиции, изменилось настолько, что меня можно было перестать охранять от внимания прессы. Впоследствии, когда полицейские признались нам, что дом прослушивался, я догадалась, в чем дело, – все это было им нужно только лишь для того, чтобы получить желаемое. Для них я была просто тем человеком, перед кем мама станет откровенничать, и это попадет на пленку. Теперь дело было сделано, и я была им больше не нужна.

Работник полиции, с которым я говорила, направился к машине, и я увидела, как та увозит маму прочь. Сейчас мне так странно осознавать, что это был самый последний раз, когда я видела ее в «обычном» мире, а не за решеткой и в тюрьме. Но на тот момент меня заботило лишь одно: мне было некуда идти. Меня начала одолевать паника, настолько, что стало тошно. Формально у меня был дом в Глостере, но я уже пару лет как сдавала его в аренду, когда вернулась домой – мои младшие братья и сестры были изъяты из семьи – снова, чтобы поддерживать маму. К тому же мне сказали, что журналисты расположились рядом с тем домом и пытались меня найти.

Какие еще были варианты? Я считала, что у меня нет друзей или родных, которые заступились бы за меня в подобной ситуации; я и так уже чувствовала, что будто опорочена страшными поступками своих родителей. Поэтому я обратилась в полицию, чтобы выйти на связь со Стивом. Он со своей девушкой жил в доме у ее матери и спросил, согласится ли она приютить и меня тоже. Она разрешила мне остаться на одну ночь и поспать на диване, но четко дала понять, что не хочет видеть меня в своем доме хоть сколько-нибудь дольше.

На следующий день я села со Стивом на травянистой полянке у этого дома и попыталась придумать, что же делать. В том же месяце мне пришлось уволиться с работы, сразу же после ареста отца, ведь я переехала во временный дом подальше от внимания журналистов. Так что у меня не осталось ни доходов, ни сбережений. Я не могла даже представить себе место, где и скроюсь от прессы, и одновременно буду нормально жить. Тогда Стив сказал мне, что сотрудники журнала News of the World, – с которыми он подписал контракт на историю о нашей семье, чем вызвал у мамы ярость, – хотят, чтобы книгу написали мы с ним вдвоем. Я была решительно против этого, но он сказал, что без меня не удастся выпустить книгу; что для нас это и шанс изложить свою версию истории и защититься от внимания остальных журналистов; что теперь я вряд ли смогу найти работу, и это единственная возможность для меня заработать на жизнь. Мне был двадцать один год, я была наивна, поэтому согласилась.

Все это было где-то за гранью реального. Я сама переехала в новое место, навещала маму, поддерживала ее морально, даже стирала ее вещи, а еще ко мне по-прежнему приходили полицейские, которые наверняка считали, что я могу подкинуть им – случайно или специально – улику, которая позволит им предъявить обвинение маме. Так месяцами я просто выживала день за днем. Затем, откуда ни возьмись, пока длилось бесконечное ожидание суда над моими родителями, ко мне пришли известия о том, что мой папа совершил самоубийство, находясь под следствием. Не могу сказать, что я сильно скорбела, однако он ведь был моим папой и занимал огромную часть моей жизни. Так что для меня это стало сильным ударом. Все происходящее все дальше и дальше ускользало у меня из рук, казалось, что хуже, чем сейчас, быть уже просто не может. Я ловила себя на мысли о том, что страстно мечтаю наконец проснуться и обнаружить, что все это было лишь дурным сном. Я онемела от отчаяния.

Какое-то время мне казалось, что в этом состоянии ума я застряну навсегда, так никогда и не смогу со всем этим разобраться. Невозможно было даже подумать, что меня ждет какое-либо другое будущее, не говоря уже о какой-то достойной жизни. Однако шло время, события сменяли друг друга, мне нужно было справиться с ними по мере сил и надеяться, что когда-нибудь я смогу устроить свою жизнь.

С тех пор прошло уже больше двадцати лет, и в этой книге я попытаюсь рассказать то, о чем не могла говорить тогда из-за всех тех страданий, которые испытывала. К тому же я еще не способна была понять всего и к тому же не представляла, как те события повлияют на всю мою будущую жизнь.

В центре событий для меня находятся мои менявшиеся отношения с мамой. Самый сложный шаг для меня – у меня ушли годы, чтобы признаться в этом самой себе, не говоря уже о том, чтобы рассказать остальным, – заключался не в том, чтобы примириться с осознанием того, что мама не любила и не защищала никого из своих детей, особенно когда мы были маленькими и больше, чем когда-либо, нуждались в ее защите. Думаю, я всегда понимала это где-то в глубине души, хотя даже сейчас я цепляюсь за надежду на то, что я ошибалась. Нет. Самый сложный шаг был в том, чтобы принять – несмотря на свои бесчисленные отрицания вины, что она и правда на самом деле имела отношение к тем преступлениям, за которые была осуждена.

Кто-то задается вопросом, как вообще можно уложить в голове все происходившее. Преступления, совершенные моими родителями, далеки от всякого понимания и считаются одними из самых ужасных и отвратительных в истории криминала. С ними могли бы сравниться лишь деяния Иэна Брэйди и Майры Хиндли, да еще «Йоркширского потрошителя» Питера Сатклиффа и отдельно Гарольда Шипмана. Журналисты публиковали в газетах километры статей о них, писатели выпускали книги, криминологи и психологи изучали их. Вполне понятно, что широкую общественность эти истории одновременно и отталкивали, и впечатляли. Даже людям, у которых есть преимущество в том, что их эта история не коснулась лично, довольно непросто понять, как же это могло случиться. Мне, а также моим братьям и сестрам нужно было прожить довольно много лет, прежде чем у нас появилось чувство отстраненности от тех событий. Со дня своего рождения каждый из нас непроизвольно становился их участником.

Однако у меня есть ощущение: что-то из этой истории можно правильно понять, только если видеть ее изнутри. Для нас Фред и Роуз Уэст были самыми настоящими людьми, дом 25 на Кромвель-стрит в Глостере был нашим самым настоящим домом, а не «Домом ужасов», как его прозвали в прессе и стали воспринимать потом многие. Конечно, мы лицом к лицу сталкивались с ужасными вещами, виной которым были родители, – от эмоционального до физического и сексуального насилия, – но никто из нас не знал, на что родители способны, вплоть до того момента, когда об этом узнал весь мир.

Даже несмотря на то что события у нас дома мало кто бы смог назвать «нормальными», в нашей жизни было все то, что есть у других семей, – и это с трудом укладывается у людей в голове. Мы тоже занимались самыми обычными делами. Мы ели и смотрели вместе телевизор, праздновали дни рождения и Рождество, устраивали домашние праздники. Да, в нашей жизни было насилие, страдания, жестокость и горе, но это не происходило постоянно, и это точно не все, что происходило в нашей жизни.

В доме было место и смеху, и нежности, и любви. Для кого-то это покажется невероятным, но это так. Я не говорю об отношениях между родителями, хотя иногда они смеялись и подшучивали друг над другом, и к тому же изредка проявляли нечто вроде настоящей привязанности к нам, детям. Но между мной, моими братьями и сестрами семейные узы были крепкими. Мы играли и веселились, ссорились и мирились, как все дети в любой нормальной семье. Это может кого-то удивить, но наша семья много значила для нас – как для любого ребенка, – и главным местом в нашей жизни был наш дом.

Позже, когда были найдены останки жертв и наш дом стали называть «Домом ужасов», для нас, очевидно, стало невозможным воспринимать дом так же, как прежде. Но даже сейчас, когда дом по адресу Кромвель-стрит, 25, давным-давно снесен, и я не могу представлять его отдельно от тех кошмаров, что в нем творились, в моих мыслях он по-прежнему остается моим домом. Да, он связан со страшными воспоминаниями и образами, но все равно это мой дом. Моя способность так думать и связывать весь этот опыт воедино выглядит нелогичной, но это чистая правда.

Когда полицейские наконец приехали во временный дом арестовывать маму, нам с ней дали провести немного времени вместе и собрать какие-то ее вещи, прежде чем увести.

– Мэй, мое обручальное кольцо! – шепнула она. – Оно лежит в кармане моего пальто в гардеробе. Сохрани его, хорошо? Я не возьму его в полицию, эти чертовы идиоты его сразу же потеряют.

Я смутилась и нахмурилась.

– Но, когда арестовали его, ты сказала, что никогда больше не наденешь это кольцо!

Ее глаза вспыхнули.

– Мэй, черт возьми, сделай, что я сказала! Сохрани его!

Я не осмелилась еще раз возразить ей. Не спросила, почему кольцо так важно для нее, раз она уже поклялась никогда не надевать его. Но было ясно, что, несмотря на положение, в котором она оказалась, и на гнев, который она испытывала к папе, кольцо что-то значило для нее. И оно все еще оставалось важной для нее вещью, из этого я могла лишь догадываться, что и брак тоже для нее важен.

Когда ее увезли, я собрала кое-какие свои вещи и осмотрела пальто. Во внутреннем кармане, застегнутом на молнию, лежало кольцо. Я все еще храню его. Оно всегда напоминает мне, что как бы тяжело они ни ругались, брак между мамой и папой не переставал быть для них важным до самого конца, что их отношения были настоящими, не придуманными, и что благодаря их отношениям, какими бы они ни были для меня, я появилась на свет.

От этого факта я никогда не смогу отвернуться, хотя он причинил мне столько боли и тревог. Прошло много времени, и я хочу попытаться понять своих родителей, а также то, что произошло в моей жизни. Пойти другим путем – то есть попытаться жить, как если бы ничего из этого не случилось, – было бы невозможно и даже могло бы свести меня с ума.

Но попытка понять рождает вопросы. Очень много вопросов.

Почему мой папа совершил эти убийства? Как он мог некоторые из них совершить в том же самом доме, где росли его дети? Как он вообще решился, даже будучи очень плохим человеком, убить своего собственного ребенка? Как много мама знала о его преступлениях? Насколько глубоко она была замешана в них? Как она могла творить такую жестокость и вместе с этим – более или менее – проявлять настолько сильный материнский инстинкт по отношению к нам, ее детям?

На эти вопросы могли бы наиболее полно ответить лишь два человека: мама и папа. Но отец покончил с собой. Он так и не предстал перед судом, не ответил за свои действия и этим поступком не позволил мне, семьям и родным этих несчастных девушек хоть насколько-то лучше понять произошедшее. Большинство этих преступлений были раскрыты, но следователи подозревали, что могли быть и другие убийства, в которых он не сознался, а тайну о том, правда это или нет, он забрал с собой в могилу.

Однако моя мама все еще жива. Она выступала перед судом. Но суд над ней был больше сосредоточен на том, чтобы доказать ее вину, выяснить, что именно случилось, а не на том, чтобы понять почему. На скамье подсудимых она прежде всего стремилась не рассказать правду, а оправдаться по пунктам обвинения – для этого она находила отговорки, все отрицала и пыталась убедить суд, что вся вина целиком лежала на папе.

Много лет, после того как моя мама была осуждена, я годами – позже я объясню, почему – поддерживала с ней тесную связь: писала ей письма, говорила по телефону, регулярно навещала ее в тюрьме, эмоционально поддерживала ее. И все эти годы она по-прежнему не говорила мне правду.

Ее письма из тюрьмы стали важной частью моей жизни. В одних она давала советы, в других описывала свою жизнь за решеткой, во многих отправляла списки с одеждой и другими вещами, которые она просила меня купить и передать ей. Часто письма содержали одновременно и то, и другое, и третье. Иногда ее письма были полны оправданий и жалости к себе, иногда были многословными, пересказывали шутки и тюремные слухи. Когда я поднимала очередное письмо со своего придверного коврика, сердце мое колотилось, я не знала, чего ожидать. Я лишь понимала, что каждое такое письмо восстанавливает мою связь с ней, и я не смогу просто прочесть и выбросить его, потому что это будет похоже на предательство. Так что с годами они копились – это были и плоды моих взаимоотношений с мамой, сидящей в тюрьме, и одновременно тяжкий груз.

Несмотря на то что она так и не помогла мне по-настоящему, не дала честных ответов, я продолжаю искать эту правду о своей матери. Она моя мама, и чувство доверия к ней заложено во мне с рождения, поэтому примириться с тем, что я не могу ей доверять, было настолько больно, что я не могу передать эту боль словами. Моя книга – отчасти отчет об этих поисках, отчасти полное страданий путешествие к осознанию того, что она лгала мне раз за разом, снова и снова.

У меня есть и еще одна причина для работы над этой книгой. Я хочу описать свой опыт – и опыт своих братьев и сестер – биологической и эмоциональной связи с двумя людьми, которых в обществе считают злыми, жившими в тени своих злодеяний. Никто из нас не выбирает себе родителей. Бессмысленно желать избавления от тех родственных связей, которые есть у меня в жизни. Я не смогу отменить то, что уже было сделано. Я не смогу убежать от прошлого и не стану этого делать. Я, а также мои братья и сестры вынуждены были принять эти факты, научиться жить с ними каждый день, и мы до сих пор так живем.

Я никогда не хотела, чтобы ко мне относились как к жертве, так же, как и к убитым (одной из которых была моя сестра Хезер). Ничто не может сравниться с их страданиями и с тем, как жестоко их лишили жизни, с тем, какой ужас пережили их семьи и родные люди. И все же для всех детей из семьи убийц последствия тех событий были чудовищными. Наша семья была расколота, наша вера почти во все и всех была уничтожена. Мы не знали об этих преступлениях и не отвечали за них, но мы все еще чувствуем вину и стыд за то, что связаны с ними, – и клеймо, которое досталось нам в наследство, грозит преследовать нас до конца жизни.

Однако нам всем нужно изо всех сил стараться в жизни. После того как преступления моих родителей были раскрыты, в моей жизни возникло огромное количество трудностей. Но постепенно, ошибаясь и оступаясь, я пыталась идти вперед и строить новую жизнь для себя и для тех, кого люблю. Я хочу описать кое-что, произошедшее со мной на этом пути, и показать, что каким бы тяжелым ни было прошлое, оно не подчиняет себе всю нашу жизнь. То, что ждет каждого из нас в будущем, достойно того, чтобы к этому идти. Я хочу, чтобы люди узнали: хотя на жизненном пути мне встречались тьма и зло, тем не менее я видела в ней и свет и любовь. Я отнюдь не стремлюсь записать это себе в заслуги, не считаю себя сильной, смелой, мудрой и уверенной в себе, но все-таки я справилась, добилась достойной для себя жизни и будущего, о котором мечтала, – и за это я чувствую огромную благодарность к миру.

Чтобы рассказать свою историю, мне нужно рассказать и историю своих родителей. Чтобы понять мое прошлое, нужно понять и их прошлое тоже. Кто-то считает этих людей просто-напросто чудовищами. Даже моя мама с годами, после работы с психологами и бесед со знакомыми участливыми людьми, высказывала точно такое же мнение о моем отце.

Но для меня, вне зависимости от его и ее преступлений, это не так. Я, как и мои братья и сестры, отношусь к ним как к людям. Идея отделить их от остального человечества кажется мне нечестной и вредной. Чтобы понять, чем их жизнь отличалась от нормальной, нужно определить, что нормального (или человеческого) все-таки было в их жизни, иначе нельзя будет сделать никакого вывода. Я никогда не была особо верующей христианкой, но я знаю, чему учит Библия: все мы, даже худшие представители человечества, созданы по образу и подобию Бога. Если люди продолжают поступать плохо, представлять их существами с другой планеты никак не поможет делу. Помимо всего прочего это освобождает таких людей от ответственности за свои действия.

Как и большинство людей, я узнавала о прошлом своих родителей постепенно, пока росла, а затем уже во взрослом возрасте. История их жизни открывалась мне по кусочкам, которые я медленно, годами складывала в некое подобие полной картины. Что-то мне рассказали они сами, что-то я узнала от других родственников. Кое-что о своем отце я обнаруживала во время семейных визитов в Мач-Маркл – это деревня в Херефордшире, где он вырос, примерно в двадцати милях от Глостера. Другие фрагменты у меня появлялись во время общения с братьями и сестрами или позже от полицейских, социальных работников, журналистов и из других источников.

В каком-то смысле восстановить прошлое мамы оказалось еще сложнее. У папы были свои секреты, но иногда он довольно открыто рассказывал о своем детстве и юности, в том числе лихие, порой странные и мрачные истории о взрослении в доме на ферме. Мама родом из более дальних мест – из Девона, – и я никогда не видела мест, где она росла, не особо общалась с ее родственниками. Став подростком, я ощутила, что ее прошлое хранило свои секреты, и они отличались от папиных. В них скрывалась какая-то тень боли и травмы. Мама хотела скрыть это, чтобы не показывать свою уязвимость. И хотя ничто ее не оправдывает – но именно это делали разные люди, в том числе криминологи и психологи, – но чтобы понять ее, мне требовалось понять, что скрывается в этой тени.

К тому же в попытке понять моих маму и папу никогда нельзя смотреть на их жизни по отдельности. Сами по себе они были необычными и в каком-то смысле пугающими людьми, но в роли пары, запертой в странных тесных отношениях, они как будто превратились в нечто иное. Брак для них сработал, будто ключ к некоторым их внутренним замкам и запретам, отчего они стали совсем другими. Фредом и Роуз. И несмотря на всю горечь и взаимные упреки – они любили друг друга до конца, по крайней мере, если не мама, то папа точно. В его предсмертной записке были слова:

«Мы всегда будем любить друг друга. Самое прекрасное, что было у меня в жизни, это встреча с тобой… Наша любовь ценна для нас. Поэтому, любимая, храни свои обещания, которые дала мне. Ты знаешь, о чем я… Когда ты будешь готова, отправляйся ко мне. Я буду ждать тебя…»

Глава 2

Первые годы

Еще одно письмо из Дарема. Мама снова размышляет о папе, и я думаю, что она любит демонстративно ругать его передо мной. Когда я читаю ее рукописные строки, мне сложно поверить, что она не была одной из папиных жертв. Или все-таки была? Она говорит, что жила в страхе перед ним, и он полностью во всем ее контролировал. Она пишет, что просила о помощи, молила о ней, но он с каждым днем становился все сильнее. Он растоптал ее надежду и устраивал ей наказания… Это правда?

Королевская даремская тюрьма

Я практически выживала – меня постоянно пытали и насиловали морально, сексуально и физически. Я жила от одного такого случая к другому, боясь даже подумать, что может случиться в следующие полчаса!..

Мой отец был лжецом, хотя часто он говорил и много правды. И хотя мама была более честной и открытой, чем он, она тоже часто сообщала нам именно ту версию событий, которую хотела до нас донести. Поэтому поиск сведений о ее отношениях до моего рождения и в моем раннем детстве занял очень много времени. В каком-то смысле он не заканчивается. Как будто отделяешь слой за слоем луковицы, так же и я отделяла каждый отдельный факт от выдуманной шелухи. Но к тому моменту, как я достигла подросткового возраста, у меня все-таки сложилась некая картина, хотя оставалось еще так много всего неизвестного, в том числе самого ужасного и безобразного.

Я должна была родиться в конце мая 1972 года, но опаздывала на несколько недель и в конце концов появилась на свет 1 июня в Королевской больнице Глостера. Мама планировала назвать меня Мэй в честь месяца мая, но я родилась в июне, и она дала мне среднее имя с учетом этого. Поэтому меня назвали Мэй Джун Уэст (May June West).

Я думаю, она посчитала это забавным, но я никогда не видела в этом ничего смешного, и за это имя меня дразнили в школе, настолько сильно, что в пятнадцать лет я приняла решение изменить написание своего имени. Я прочитала об актрисе Мэй Уэст и подумала, что ее имя пишется интереснее, чем мое, так что одновременно избавилась и от среднего имени Джун, в результате став Мэй Уэст (Mae West).

У мамы я была вторым ребенком и самым крупным из всех ее новорожденных детей, но во время родов со мной у нее не было проблем – она говорила нам, что все ее дети рождались очень легко. Часто она говорила, что могла бы рожать просто стоя. А вот в эмоциональном плане, по ее словам, было совсем не так. Она говорила мне, что страдала от депрессии на последних месяцах беременности мной, а папа не проявлял к ней никакого сочувствия.

В больнице ей было паршиво. Она лежала там несколько дней, и родные, разочарованные ее отношениями с папой, ни разу не навестили ее. Сам папа настолько мало интересовался моим появлением на свет, что даже не появлялся в больнице, не говоря уже о присутствии на родах. Когда маме наконец разрешили вернуться домой, папа не стал затруднять себя тем, чтобы забрать ее на своем фургоне. У мамы не было другого выбора, как взять меня и все вещи для малышей в руки, вынести из больницы и сесть на автобус до дома.

Позже, когда рождались мои младшие братья и сестры, папа больше интересовался этим, навещал их в больнице и забирал их вместе с мамой, когда они были готовы отправиться домой. Сложно сказать, почему я была обделена папиным вниманием, но возможно, дело в том, что у него тогда уже появились две дочери, а он надеялся, что следующим родится мальчик. Мое рождение было разочарованием для него, а вот следующим ребенком как раз стал мальчик – мой брат Стивен, – и с ним у папы сложились гораздо более близкие отношения, хотя и очень сложные.

Мама, в отличие от папы, была рада мне, несмотря на свою депрессию. Она всегда говорила, что ей все равно, какого пола рождались дети. Она просто любила малышей. Когда они вырастали из младенческого возраста – начинали проявлять независимость и характер, – ситуация менялась, мама быстро теряла с ними терпение. Но когда они были крошечными, послушными и беззащитными, она чувствовала себя абсолютно в своей стихии.

Я могу только догадываться, какие материнские чувства она проявляла ко мне в первые недели и месяцы моей жизни, но я думаю, что она заботилась обо мне больше, чем заботилась о моих новорожденных братьях и сестрах при мне. Она клала меня в неказистую деревянную колыбельку с балдахином, которую папа смастерил для Хезер. Я полагаю, она была довольно внимательной матерью в те первые несколько месяцев, брала меня на руки и укачивала, когда я плакала. Меня кормили чаще из бутылочки, чем грудью, потому что маме нужно было как можно скорее возвращаться к работе. Много лет я не знала, в чем именно заключалась эта ее работа.

В то время мы жили не на Кромвель-стрит, а в съемной квартире на первом этаже по адресу Мидленд-роуд, 25. Это была одна из неухоженных улиц в Глостере, застроенных жилыми ветхими домами, где размещались квартиры и коммуналки. Там мама с папой растили уже двух детей: Энн-Мари, папину дочь от первого брака с Реной Костелло, и Хезер, первую дочь мамы с папой, которая родилась за год до меня. Квартиру никто бы не назвал роскошной – там было холодно, влажно, ей давно требовался ремонт, – но все равно это были лучшие условия после тесной коммуналки в Челтнеме и полуразрушенного дома-фургона в глостерширской деревне, где они жили раньше.

Время от времени, пока я росла, и мама, и папа рассказывали мне, как они начали встречаться и как жили до моего рождения. Две их версии этой истории в моей голове смешались и превратились в одну – хотя выяснилось, что им обоим было далеко до полной правдивой картины.

Когда папа встретил маму, она работала официанткой кафетерия в Челтнеме. Это был 1969 год, маме было пятнадцать лет, ему – двадцать восемь, он работал водителем в пекарне, которая доставляла продукцию в кафетерий. Она едва заметила его, но ему приглянулось что-то в ее внешности и манерах.

Однажды ночью вскоре после этого она ждала автобус до дома, и тут он подошел к ней и завел разговор. Сначала она не знала, как воспринимать этого кудрявого небрежного мужчину, но он проявлял чувство юмора и своеобразную обаятельность, а также прямо заявил, что она ему понравилась. Ей это польстило – она вообще любила внимание мужчин старше ее. Он спросил, куда она едет, и она ответила:

– Бишопс-Клив.

– Так я там живу! – сказал он. – Мы можем сесть на один автобус.

Поначалу их отношения не представляли собой ничего необычного. Папа добивался внимания, мама им интересовалась, но осторожничала и притворялась недотрогой. Папа настаивал и был уверен, что добьется своей цели.

Наверное, это может показаться странным, но он вполне мог быть невероятно обаятельным. Это умение он применял по отношению ко многим людям – в том числе к девушкам, которых он убалтывал и соблазнял по юности в Ледбери, маленьком херефордширском городке рядом с деревней Мач-Маркл, где вырос. Даже к полицейским, когда они арестовали его и начали раскапывать сад дома 25 на Кромвель-стрит. Расшифровки всех этих многочасовых допросов со всеми описаниями ужасов были щедро приправлены шутками, которые он рассказывал следователям, задававшим вопросы. Он мог рассмешить почти кого угодно. Есть фотография, на которой его уводят из зала мирового суда, где ему предъявили обвинение в одиннадцати убийствах, и он там широко улыбается, как будто перешучивается с сопровождающими его полицейскими.

Мама сказала, что он пустил в ход свое мощное обаяние уже во время той первой автобусной поездки. Он рассказывал ей всевозможные истории – частью правдивые, частью полностью выдуманные, но все они веселили ее. Они вместе смеялись, особенно когда выяснилось, что их матерей звали Дейзи. Но мама не поддавалась так просто. Она подумала, что он какой-то чудак, и ей не понравился его неряшливый вид. «Он был будто чертов бродяга», – говорила она.

Прошло немного времени, и он пригласил ее на свидание. Приглашение было организовано, как и следовало ожидать, экстравагантно. Однажды в кафетерий зашла женщина. Мама совершенно не знала ее, но у той был подарок для мамы – пластмассовое ожерелье или другое дешевое украшение, которые папа с годами потом часто ей дарил. Мама приняла подарок и оказалась заинтригована. Вскоре в кафетерий зашел папа и крикнул ей: «The Swallow – восемь часов!» Он ухмыльнулся и вышел прежде, чем мама смогла бы ему ответить.

Несмотря на сомнения, мама решила пойти в The Swallow – паб в Бишопс-Клив – и встретиться с ним хотя бы для того, чтобы вернуть ему подарок. Они сели поговорить и выпить, хотя папа вообще едва прикоснулся к алкоголю, и он рассказал ей побольше о себе и своей жизни.

Он говорил, что один воспитывает детей, а жена Рена ушла от него, оставив ему двоих маленьких девочек. У него вряд ли бы получилось скрывать историю с Реной, потому что ее имя было вытатуировано у него на руке, но он никогда и не стремился держать свои отношения в секрете – ни от мамы на первом свидании, ни с нами, его детьми, позже, когда он рассказывал нам о ранних годах своей жизни.

Он сказал, что Рена вернулась в Глазго, откуда она родом, и они не общаются. Мама почувствовала жалость к нему. Она сама еще оставалась девочкой позднего подросткового возраста, однако, по ее словам, рассказы папы о двух дочерях – шестилетней Шармейн и пятилетней Энн-Мари – вызвали у нее материнские чувства. У нее самой были младшие братья, и она относилась к ним похожим образом, а почему это было так, я догадалась гораздо позже, чем узнала этот факт.

Папа воспользовался маминой симпатией к отцу-одиночке и ее интересом к дочерям как своего рода наживкой. Как только она попалась на этот крючок, его обаяние стало действовать куда эффективнее. Он мог рассмешить ее в любой момент – и он уже догадался, что в ее жизни прежде было не так-то много смеха. В свою очередь, мама почувствовала, что он выглядит как бунтарь и плохой парень, а в глазах своей семьи она сама выглядела сумасбродной и непослушной – ей казалось, что они одного поля ягоды. Она стала навещать папу в его обшарпанном фургоне на берегу озера. Она всегда говорила мне, что ей очень понравились Шармейн и Энн-Мари сразу, как она их увидела, а папин образ жизни на задворках уважаемого общества ее притягивал. Он включал ей записи, например, своего любимого Чарли Прайда – это популярный чернокожий кантри-певец из Америки. И хотя ни мама, ни папа не рассказывали об этом откровенно, но я никогда не сомневалась в том, что их отношения обрели взрослый плотский характер практически сразу, хотя ей было только пятнадцать, а он был более чем на десять лет ее старше.

Уже в начале их отношений мама выяснила, что в папином фургоне бывали и другие девушки. Когда я спросила ее, как она узнала об этом, то она ответила, что порой находила чье-то нижнее белье под кроватью, и это приводило ее в ярость. Она набрасывалась на папу, и он заявлял, что девушки всего лишь смотрели за детьми, однако мама не верила ему – с чего им тогда оставлять там трусы? Раз они теперь встречались, то она ясно давала понять, что не станет делить его с другой женщиной. Конечно, она знала о Рене, но также знала и о том, что та жила за сотни миль от них, в Шотландии, и папа больше с ней не общался.

Фургон стал для нее вторым домом. Мама всегда создавала семейный уют, вскоре она отмыла и привела их жилище в порядок и начала пропускать работу в кафетерии, став сиделкой для девочек на полставки. Папа был ей очарован. Для мамы это было долгожданное бегство от тяжелой атмосферы своего дома. Ее отец, Билл Леттс, был электриком из Девона. Он служил на флоте, был разжалован и после долгого периода безработицы был вынужден переехать с семьей в центр страны. Там он занимался разным неквалифицированным трудом, но считал себя выше этого, а затем устроился в компанию «Смитс Аэроспейс» в Бишопс-Клив. Мама описывала его низкорослым, желчным и злым человеком – позже я узнала, что ему диагностировали шизофрению, – который часто был жесток со своей женой Дейзи, с мамой, и ее шестью братьями и сестрами.

Дейзи, мамина мать, по всей видимости, была нервной женщиной, которая – неудивительно, учитывая, за кого она вышла замуж, – была измотана тяжестью ухода за стольким количеством детей, терпела жестокий характер Билла и часто страдала от депрессии. В браке она не раз уходила от него, хотя всегда в конце концов возвращалась.

Папа очень хотел познакомиться с Биллом и Дейзи, так что мама согласилась однажды привести его в гости. Это обернулось катастрофой. Он наврал о том, что владеет кучей всего, заявил, что управляет парком фургонов мороженого, но, как говорит мама, ее родители сразу же раскусили его обман. Они решили, что он ужасный человек, даже думать не хотели о том, чтобы их пятнадцатилетняя дочь встречалась с ним, и выпроводили его.

Они заставили дочь написать ему письмо о том, что отношениям конец. С неохотой она сделала это, сказав в письме: «Возвращайся к своей жене и сохрани свой брак». Папа проигнорировал письмо. Ему не впервой было получать критику от порядочных людей, и он знал, что мамины чувства к нему не могли измениться только потому, что ее родители не приняли его. И он был прав. Она тайно продолжила встречаться с ним. Билл пожаловался в социальные службы на ее своевольное и распущенное поведение, а в те годы этого могло быть достаточно, чтобы ее забрали на воспитание в учреждение для трудных подростков. Но как только ей исполнилось шестнадцать, она сбежала, чтобы снова быть с папой, и вскоре после этого забеременела. Ее родители узнали об этом и поставили ей ультиматум – либо она бросает папу и делает аборт, либо они навсегда отрекаются от нее. Она отказалась принять их сторону и стала жить с ним в съемной квартире на Мидленд-роуд, принадлежавшей человеку, у которого папа подрабатывал.

Мама порвала все связи с родителями, и у нее не оставалось другого выбора, кроме как наладить жизнь с папой. Однако это было нелегко. Денег у них было не очень много. Папа наскребал на жизнь работой шиномонтажника и разными подработками, дополняя свой доход мелким воровством. У них уже было двое детей – Шармейн и Энн-Мари, – не говоря о том, что на подходе был третий ребенок. На маму свалилась большая ответственность, а она, можно сказать, сама еще была ребенком. Рассказывая об этом, она, не скрывая, признавалась, как ей было тяжело в тот период.

– Я и понятия не имела, во что ввязываюсь, – говорила она.

– В каком смысле? – спрашивала я.

– Это было хуже, чем ты можешь себе представить, Мэй. Намного хуже.

– Почему?

Она начинала злиться и отказывалась дальше говорить.

И мама и папа старались рассказывать о том периоде жизни уклончиво, если им задавали много вопросов на эту тему. Время от времени они упоминали ее, но у меня всегда было чувство, что образ, который они нам рисовали, был лишь вершиной айсберга, а под ним было нечто намного больше и мрачнее.

Затем родилась Хезер. Хотя мама никогда так не говорила, это наверняка стало для нее судьбоносным событием. Не только потому, что родители мамы оказывали на нее огромное давление, заставляя сделать аборт. Дело в том, что ей самой было лишь шестнадцать лет, и при этом она училась быть матерью первенца, когда не могла ни у кого попросить совета и поддержки. Я могу только догадываться о том, каково ей приходилось, но это, без всяких сомнений, было настоящим испытанием для нее. С ней был папа, но от него мама не получала никакой помощи в уходе за младенцами, и к тому же он постоянно пытался раздобыть денег так, как мог – подрабатывал и занимался чем придется, – поэтому едва появлялся дома. Когда они привезли Хезер в квартиру, маме самой пришлось справляться не только с ее собственной дочерью, но и одновременно с двумя другими девочками.

Положение дел быстро ухудшалось. Папу поймали на краже шин с работы. Он не только потерял свою работу – так как это было уже не первое его преступление, он угодил в тюрьму. В результате мама оказалась единственным родителем для всех детей.

Мама и папа никогда не рассказывали о том времени, когда папа сидел в тюрьме, за исключением одной истории. Однажды в квартире откуда ни возьмись появилась Рена и увезла Шармейн с собой.

– Нам крупно повезло, – говорил нам папа. – Вашей маме и так хватало забот с Энн-Мари и Хезер.

Они говорили, что после этого так больше и не видели Шармейн.

– Ты скучала по ней? – спрашивала я маму.

– А какой смысл скучать? – отвечала она. – Твой папа был далеко. И в конце концов, это ребенок Рены, а не мой. Какой у меня был выбор, кроме как отдать ее?

Время от времени папа заявлял, что пытался связаться с Реной, писал ей, но не получил ответа.

– Наверняка они переехали, – говорил он. – Они где угодно могут быть. Может, они вообще в Австралии. Не думаю, что мы когда-нибудь увидим Шармейн снова. А жаль, она милая девочка, ну да ладно. Я уверен, она счастлива там, где она сейчас.

Оглядываясь назад, я не могу поверить, что они все это говорили. Я не верю, как легко эти слова слетали у них с губ. Они заявляли об этом с такой убежденностью, будто верили в каждое сказанное ими слово. Это было задолго до того, как я выяснила, какой чудовищной ложью оказались эти слова. И это оставалось тайной до тех пор, пока папу не арестовали. Тогда-то я наконец узнала, что Шармейн была убита и закопана по тому самому адресу Мидленд-роуд, 25, где провела свое короткое детство, а Рена встретила жестокую смерть от рук папы – я читала, что он расчленил ее, а затем закопал по частям в отдельных пакетах в окрестностях Мач-Маркл.

Родители куда охотнее рассказывали о том, что происходило после этого. Мама редко говорила что-то хорошее о своих отношениях с папой, но их совместная жизнь все-таки радовала ее, когда папа вышел из тюрьмы, так что мама решила, что они должны пожениться, и он согласился.

Свадьба прошла в регистрационном бюро Глостера в январе 1972 года. Папа поздно вернулся домой. Все утро он провел, лежа под машиной в гараже, и был весь грязный, в машинном масле. Маме пришлось торопить его, чтобы он успел отмыться и приодеться, иначе они могли опоздать. Туда пришли только два гостя, брат папы Джон и его друг по имени Мик. Мама часто рассказывала про этот день. «Полный бардак от начала и до конца», – говорила она, хотя воспоминания об этом, казалось, одновременно и с одинаковой силой радовали и раздражали ее.

После короткой церемонии она захотела выпить и отметить такое событие. Папа рвался вернуться на работу, его фургон был сломан, и ему нужно было чинить его, однако он согласился. В пабе мама взяла джин с тоником, она рассказывала, как папа с раздражением бросил ей: «Возьми кровавый шенди, тебе понравится!» Вскоре он вернулся чинить фургон. Эта сцена была далека от романтики, но была привычной для их пары.

И хотя мама часто жаловалась, что была несчастна с папой, все же очевидно, что для них было очень важно стать мужем и женой. Мама хранила их свидетельство о браке, которое потом досталось мне, я хранила его с маминым свадебным кольцом и набором семейных фотографий, которые полицейские разрешили мне забрать, после того как разобрали дом 25 на Кромвель-стрит. В документе папа значился до этого как «холостой», хотя на самом деле был до этого женат. Стало быть, он не сказал о предыдущем браке сотруднику бюро. И это было еще одно свидетельство его нечестности.

Они отправились на короткий медовый месяц в графство Девон, в деревню Нортам, там мама выросла и именно оттуда отправилась навстречу семейной жизни в дом на Мидленд-роуд. А немного позже родилась я.

Так как семья росла, родители решили поискать дом побольше. Папа спросил своего арендодателя, нет ли у него какой-то еще недвижимости, которая подошла бы лучше, и тот нашел им вариант, который показался идеальным – большой трехэтажный дом с террасой на Кромвель-стрит, поближе к центру города. Это было полуразрушенное строение на убогой улице похожих друг на друга домов – большая их часть была переоборудована под квартиры и коммуналки для студентов и других временных жителей города. Но там было много места, к дому прилагался гараж и сад внушительного размера. По соседству стояла церковь адвентистов седьмого дня, но арендодатель заверил маму с папой, что они не общаются ни с кем вне своего круга.

В особенности папа пришел в восторг от нового дома, и в конце концов они не сняли, а купили его. Папа чувствовал, что это идеальная возможность применить все свои навыки, полученные во время поиска работы. А кроме того, дом был таким большим, что мама с папой рассчитывали сдавать часть его комнат, чтобы этими доходами покрыть ипотечные платежи.

Так что в сентябре 1972 года, когда мне было три месяца, мы переехали по адресу: Глостер, Кромвель-стрит, дом 25.

Глава 3

Подвал

Когда я читала сегодняшнее письмо, то вспомнила Энн-Мари. Я знала, что ее взаимоотношения с родителями раньше были сложными, но, по маминым словам, те времена выглядели иначе, чем я их запомнила, когда взрослела. Мама пишет, что хорошо ладила с Энн-Мари, но папа положил конец этому миру и заставил маму разобраться с Энн-Мари самой. Она сказала, что согласилась пойти на это, и благодаря этому поступку папа не трогал нас, остальных детей, – а если бы они отказались, то папа убил бы и ее, и Энн-Мари. Я не могла понять, как это так – мама всегда была очень сильной, неужели папа смог заставить ее? И как она смогла? Мама же говорила, что любит ее. Почему она не забрала нас и не сбежала? Почему она продолжала рожать детей, подставляя их под удар отца? Она говорит, что пыталась обращаться за помощью, но даже не думает взять на себя вину за произошедшее, говорит, что заявляла папе: пусть делает с ней что хочет – режет на куски, бьет, пытает, – но только пусть оставит нас в покое. Правда ли это? Это что, и есть материнская любовь?

Королевская даремская тюрьма

Я и не думала, что с тем же успехом могла торговаться с самим дьяволом. Для него это не значило НИЧЕГО, он продолжал делать то, что ему нравится. А я не мешала ему, потому что верила: это было необходимо, чтобы вы, дети, были в безопасности…

Люблю тебя,

мама

Мое самое раннее воспоминание о жизни в доме 25 на Кромвель-стрит: мама укладывает меня спать в подвале, где я ночевала с Хезер и братом Стивом, который родился через год после того, как мы переехали туда. Мне было четыре года. В подвал нельзя было попасть из дома напрямую, приходилось пройти весь его фасад и обогнуть дом. Мы надевали свои тапочки и бежали туда. Иногда лил дождь, и пока дверь была закрыта, нам приходилось толпиться под временным козырьком из гофрированного пластика, который соорудил папа. В подвале всегда было сыро и холодно, наружу выходило всего одно маленькое и узкое окно, из которого виднелась улица на высоте тротуара. Оно было одинаково небольшим и для того, чтобы через него выбраться, и для того, чтобы впустить в подвал достаточно света. Нам нельзя было возвращаться в дом ночью, чтобы сходить в туалет, поэтому в углу подвала всегда стояло ведро. Помимо этих воспоминаний детства, на ум приходит то, что мама заправляла наши одеяла очень туго, как и всегда – она поднимала покрывало и опускала его на лежащего, а потом подтыкала его под матрас, как в больницах или гостиницах. В результате оно так плотно прижимало нас, что мы едва могли пошевелиться. Никаких историй перед сном или поцелуев на ночь от нее не было никогда.

Я помню, как смотрела на нее, пока она лезла наверх и выкручивала лампочку из голого патрона на потолке.

– Зачем ты это делаешь, мам?

– Не твое дело, Мэй! – огрызалась она.

Она всегда так делала, уложив нас спать, и в конце концов я поняла почему: в результате, когда она поднималась наверх по ступенькам и закрывала на ночь дверь подвала с нами, мы не могли бы снова включить свет и заняться какими-нибудь шалостями.

Однако, оставаясь в непроглядной темноте, мы именно этим и занимались. Мы выползали из-под покрывал, выпрыгивали из кроватей и развлекались, играли в темноте, а когда уже выбивались из сил, то ложились спать. Иногда мы шумели настолько сильно, что мама с папой слышали нас из дома и приходили стучать в дверь подвала.

– А ну прекратите чертов базар, сейчас же спать!

Это нас не пугало. Страшно было там, наверху, рядом с ними. Однажды нас закрыли на всю ночь, и к нам ни разу никто не спустился. Они были заняты какими-то своими делами. Хотя и было темно, мы оставались в подвале вместе, поэтому меня не покидало чувство некой безопасности в те ночные часы.

Когда мы только переехали в этот дом, нас еще не заставляли спать в подвале. Я уже говорила, что мама любила младенцев и малышей, она проявляла к ним искренние материнские чувства, поэтому в том возрасте она позволяла нам спать наверху, где она могла за нами присматривать. По этой причине в те первые годы нашей жизни по адресу Кромвель-стрит, 25, подвал всегда был свободен для мамы и папы, и они могли делать там все, что хотели. А еще по этой причине к тому времени, как они переоборудовали подвал в нашу спальню, там было кладбище. Под нашими кроватями, которые стояли на свежеуложенном бетонном полу, скрывались невообразимые секреты.

Когда мы были маленькие, подвал не был так оштукатурен и прибран, как в более поздние годы. Папа тогда только начинал свою череду масштабных преобразований, которым подвергался дом на протяжении двух десятилетий. Стены были из голого кирпича, а перекрытия на потолке были открытыми. Бездомные кошки собирались снаружи у единственного окна, и у меня сохранились довольно яркие воспоминания, как я тяну свою руку сквозь металлическую решетку и пытаюсь покормить их. Я люблю кошек даже сейчас. Наверное, они символизируют для меня свободу. Мама не любила, когда я с ними играю: «Что это за глупости, Мэй! Когда они поцарапают тебя, даже не приходи ко мне, чтобы я тебя пожалела!» – так она говорила, а я никогда и не приходила. Через какое-то время кошки перестали появляться у окна. Я спросила маму, что случилось.

– Власти решили, что их всех нужно убить.

– Почему?

– Потому что они бесят, вот почему.

Я не знаю, было это правдой или нет, но тогда я поверила ей, и мне стало очень грустно. Мама наверняка знала об этом, но ее это не заботило, довольны мы или расстроены. Видимо, она хотела так закалить мой характер.

Однажды вечером, когда еще не стемнело, я смотрела на кошек через окно, но вдруг соскользнула и упала прямо на острый столбик моей кровати, и этот столбик проткнул мне подбородок. Я понимала, что пошла кровь, но не знала, как остановить ее. Подушка намокала все больше, и я до сих пор помню ту жгучую боль там, где была разорвана кожа. Хезер пыталась осмотреть рану, но уже слишком стемнело. Я была в панике. Я на ощупь добралась по ступенькам до двери подвала и стала стучать в нее. Никто не пришел. Было так страшно – я, такая маленькая, боялась, что умру от потери крови. Я кричала и кричала, надеясь, что мама или папа меня услышат, но они или не слышали, или нарочно не обращали внимания. Хезер и Стив тоже стучали и кричали, но все без толку. В результате сосед, проходивший мимо по улице, услышал мои крики, доносившиеся из окна, и постучал в парадную дверь дома, чтобы сказать об этом маме. Меня пришлось отвезти в больницу и наложить швы.

Когда я думаю об этом сейчас, то холодею от ужаса – маму вообще не мучила совесть, когда она закрывала нас там. Это было опасно, а если бы кто-то из нас серьезно заболел и наши крики никто бы не услышал, что бы могло тогда случиться? Но нам было тогда слишком мало лет, чтобы задаваться такими вопросами. Мы все думали, что мама считает тяжким трудом возиться с нами и хочет хотя бы ночью побыть в покое и тишине вдали от нас наедине с папой – и с Энн-Мари, чья кровать стояла в доме.

Нам не приходило в голову, что мама и папа держали нас в подвале для того, чтобы мы не могли видеть, чем они занимаются. А иногда они вместе куда-нибудь уходили, оставляя нас в доме одних, как я однажды позже узнала. Как-то раз ночью я бродила по подвалу и увидела, как они запихивают матрас в папин фургон. У меня не возникло вопроса, зачем они это делают или почему планируют уехать, оставив нас внизу на всю ночь одних.

По утрам мама открывала дверь подвала и спускалась забрать нас. Она была нетерпелива и торопила нас одеваться, а еще Хезер, Стив или я должны были принести наверх ведро и опорожнить его в туалете. После этого она кормила нас завтраком на кухне прямо над подвалом. В ней мы проводили много времени. Папа подремонтировал ее в своей грубой манере, обшив сосновыми панелями и обставив дешевой мебелью, которую он откуда-то притащил. Энн-Мари, которой было тогда уже больше двенадцати, спускалась и общалась с нами, да и папа тоже иногда бывал там, хотя чаще он вместо этого уходил на работу. Он подолгу работал и, как правило, бывал вдали от дома.

Завтрак, как и любая семейная трапеза, проходил в напряжении. Малейшая оплошность – будь то разлитое молоко, упавший нож или миска с хлопьями, лишний шум или разговоры – могла вызвать у мамы крик и вспышку гнева. Она могла схватить все, что попадется под руку – лопатку или деревянную ложку, – и отлупить нас ей. Иногда нам даже делать ничего не приходилось, чтобы разозлить ее. Просто невозможно было понять, что же именно привело ее в ярость. Часто все начиналось с кухонного полотенца.

– Где оно? Где сраное полотенце? Признавайтесь, паршивцы, кто из вас его взял? – кричала она, шея ее напрягалась, глаза за очками смотрели навыкате.

Нередко это полотенце оказывалась у нее на плече, куда она его не глядя закинула, но она была настолько вне себя, что не оставляла нам ни единого шанса показать ей, где полотенце – да мы и не осмеливались. Иногда в детстве мы находили в этих сценах что-нибудь смешное, когда оставались одни, но ее гнев, как правило, пугал нас и расстраивал.

Это происходило не только в детстве. С юного возраста она давала нам разные задачи по домашнему хозяйству: помыть посуду, помыть полы на кухне, почистить туалет, пропылесосить, загрузить посудомоечную машину. Она показывала нам, как делать это правильно, и если мы не следовали ее инструкциям в точности, она накидывалась на нас.

– Слишком много стирального порошка, Мэй! Ты тратишь его впустую! У меня, по-твоему, денег до хера?

– Прости, мам, – вздрагивала я, зная, что сейчас будет.

– Я тебе твое «прости» знаешь куда запихаю?

На меня обрушивались удары и пощечины.

– Сраная неумеха! Пошла вон отсюда! Помоги лучше Хезер ванную помыть!

Из комнаты она выгоняла меня очередной порцией пинков.

Иногда можно было хотя бы отчасти догадаться, что вызвало ее гнев, но в другие разы она становилась жестокой просто независимо ни от чего. Как-то раз Стив готовил пироги, и пока мама отвернулась, он выбросил сырое разбитое яйцо, потому что там плавала скорлупа. Спустя несколько минут я увидела, что она разозлилась и идет к нему.

Она остановилась перед ним, уперев руку в бок, глаза ее сверкали.

– Ты что, выкинул желток, Стив?

Он сглотнул и промямлил:

– Там была скорлупа, мам.

Она приволокла его к помойному ведру, подняла крышку и показала на желток, который уже покрылся другим мусором.

– А теперь съешь его! Давай, ешь!

От этого зрелища меня начало мутить, я очень испугалась из-за того, что мама собирается сделать. Стив поступил так, как и было велено: он достал желток из мусора, положил его к себе в рот и проглотил.

– Будешь знать, как выбрасывать еду!

По той же причине нам могло достаться и во время приема пищи. Когда что-то из еды нам не нравилось, мы прятали это по карманам: если на тарелках оставалось хоть что-то несъеденное, мама могла огреть нас по спине или дать подзатыльник.

Если рядом был папа, он почти не реагировал на такое поведение мамы, хотя никогда не помогал ей в этих побоях и не провоцировал. Он мог ненадолго прекратить свои занятия и наблюдать за этой сценой. Очень редко, когда он считал, что она далеко заходит – а она часто заходила невероятно далеко за грань обычных замечаний для любого разумного родителя, – только тогда он вмешивался.

– Успокойся, Роуз. Этого разве недостаточно?

Но это был всего лишь мягкий упрек, она его не слушала. Он никогда не пытался остановить ее собственными руками. Похоже, он думал что-то вроде «ну мать есть мать». Не могу вспомнить, чтобы папа сам нас бил, и это может кого-то удивить, учитывая тяжесть преступлений, которые он совершил. Однако большую часть времени он мало интересовался нашим поведением, будь то хорошим или плохим, – и никак не заботился о наших безопасности и благополучии. На уме у него было кое-что другое, и хотя обычно было трудно, если не невозможно понять, что именно, скорее всего это кое-что было связано с сексом. Он не знал никаких границ и стеснения в разговорах о сексе в нашем присутствии, от него постоянно исходил поток грубых и отвратительных шуток, которые любой нормальный родитель и не подумает произнести вслух перед малолетними детьми.

Нам в таком раннем возрасте дом казался абсолютно огромным. Бóльшая его часть, за исключением подвала, кухни, ванной и гостиной на первом этаже, была закрыта от нас. Мы почти никогда не поднимались на второй и третий этажи, и то – по крайней мере, в раннем детстве – с разрешения мамы. А когда это все же случалось, верхние этажи казались нам лабиринтом из другого мира, который был загроможден папиными инструментами и строительными материалами для бесконечных перестроек дома.

Мы смутно догадывались о том, что наверху живут другие люди. Мама с папой называли их «чертовы жильцы» – по всей видимости, те причиняли им неудобства и не платили за аренду, а как выяснилось позже, они состояли с жильцами в отношениях, выходящих за пределы отношений арендодателя и съемщика.

Папа соорудил отдельный вход для жильцов, поэтому мы мало когда вообще видели их, разве что случайно сталкивались с ними в коридоре или в задней части дома, когда уходили или приходили. Мы никогда не знали точно, когда сколько в доме жильцов. Похоже, они появлялись в доме, оставались пожить ненадолго и затем съезжали.

Большинство, но не все, жильцов были девушками. Кто-то из них, как мы узнали, став старше, играли роль наших сиделок или даже временных нянечек, но я не помню ничего об этом. Я и лично не помню никого из них, кроме одной, Ширли Робинсон, про которую я в то время думала, что она взрослая, хотя ей было всего семнадцать. Да и мои воспоминания о ней были отрывистыми. Я запомнила ее симпатичной и толстенькой – и уже гораздо позже поняла, что на самом деле она была тогда беременной, а отцом ее ребенка был мой папа.

Я мало что помню об Энн-Мари в своем раннем возрасте, хотя, как Хезер и Стив, я в конце концов тогда осознала, что ее положение в семье отличалось от нашего. Одним из признаков было то, что иногда она звала маму мамой, а иногда звала ее Роуз. Не помню, после чего я точно поняла, что у нас разные матери – после того, как услышала, как она называет маму, или после прямого разговора с мамой, папой или даже самой с Энн-Мари об этом.

К Энн-Мари и отношение было другим, в отличие от нас. Я никогда не видела, чтобы мама или папа вели себя с ней жестче, чем с нами, хотя я понятия не имела, что происходило наверху, куда они уходили втроем. И все же казалось, что у них какие-то более тесные отношения, понятные только им троим. К тому же Энн-Мари всегда производила на меня впечатление тревожной, одинокой и очень несчастной девочки.

Когда мама и папа прямо рассказали, что Энн-Мари – ребенок от предыдущего папиного брака с Реной, мельком они упомянули и о Шармейн. Я чувствовала, что между Энн-Мари и Шармейн была очень тесная сестринская связь, и предполагала, что Энн-Мари так грустна из-за того, что больше не может общаться с Шармейн и своей настоящей матерью. Это было задолго до того, как я поняла, что у несчастья Энн-Мари куда более ужасные причины, и еще раньше, прежде чем я узнала горькую правду о роли моей мамы во всех действиях по отношению к приемной дочери. Когда я думаю об этом сейчас, то отчаянно сильно чувствую как грусть, так и гнев.

В то время и еще много лет после я думала, что Энн-Мари и Шармейн были родными сестрами. И только уже в подростковом возрасте я выяснила, что это не так. У мамы был альбом, в котором была фотография Шармейн. Как-то раз я рассматривала ее, и мама сказала что-то про «отца Шармейн».

– Я думала, что папа и есть отец Шармейн, – сказала я.

– Нет, ее отцом был парень из Глазго. Индиец или пакистанец, если верить твоему папе. Вот почему кожа у Шармейн была смуглая, видишь?

Я никогда раньше не думала об этом, но когда я снова взглянула на фотографию, то увидела, что именно мама имеет в виду, когда говорит о цвете кожи.

– Мы когда-нибудь увидим Шармейн снова? – спросила я маму.

– Вряд ли. Твой папа не получал никаких вестей от ее матери в последнее время. Говорит, что она может быть в Глазго, но насколько мы знаем, она в Томбукту.

С годами папа по своему настроению разными подробностями украшал историю о том, где Рена и что с ней происходит. Он говорил, что слышал от кого-то, будто она работала проституткой или стала наркоманкой. Он рассказывал, что не сможет вернуться в Шотландию и выяснить, что к чему на самом деле, потому что она знает неких людей, которые могут убить его из-за нее. Иногда он отказывался от этой легенды и говорил, что понятия не имеет, где Рена. Хотя он говорил о ней в настоящем времени, он очень четко давал понять, что она, как и Шармейн, для него в прошлом. Это семья, которую он потерял. И это, должно быть, тяжело воспринимала Энн-Мари, потому что своими словами он показывал ей: она и не часть той потерянной семьи, и не часть новой, которую он создал уже с мамой.

Кроме жильцов, которых скрывали от нас, в те времена к нам домой заходили и другие люди. Одним из них был мамин отец, Билл Леттс. Я была маленькой и еще не знала, каким ужасным, жестоким и контролирующим отцом он оказался для взрослеющей мамы, как он пытался сделать все возможное, чтобы разрушить их отношения с папой, которого возненавидел с самой первой встречи. Если бы я об этом знала уже тогда, то мне показалось бы очень странным, что он вообще появляется у нас дома; и еще более странным было поведение папы, который, казалось, рад его довольно регулярным визитам. Они оба производили впечатление, что поддерживают взаимную дружбу, и, хотя я никогда не видела ничего похожего на привязанность между Биллом и мамой, она тоже не особо возражала против присутствия своего отца у нас дома.

Билл не проявлял никакого интереса к нам, детям. Не помню ни единого случая, когда бы он повел себя, как дедушка по отношению к своим внукам. Когда он говорил с нами, у него не проскальзывало ни улыбки, ни шутки, ни любого другого проявления теплоты. Как и у папы, у Билла на уме были свои дела, и когда он приходил в гости, они оба обычно проводили время вдвоем в той части дома, куда нам было нельзя заходить.

Когда я вспоминаю детство, на ум приходит одно хорошее событие – моя дружба с Хезер. В те годы, когда нас вместе запирали в подвале по ночам, и мы болтали, играли, фантазировали о том, что творится в остальной части дома – и когда мы страдали от маминых побоев, утешая друг друга, – связь между нами навсегда осталась очень крепкой. По тем же причинам в том раннем возрасте мы были очень близки и со Стивом и часто играли втроем. Но когда он подрос, мама стала поручать ему другую работу, у него появились свои интересы – и он был, пусть и немного, но все-таки близок с отцом, чего точно нельзя было сказать про нас.

Хоть наше детство было мало похоже на обычное, мы все-таки веселились. У нас с Хезер были мальчишеские увлечения. Куклы и другие девчачьи штучки нас мало интересовали. Игрушек было очень мало, поэтому мы придумывали свои игры. В подвале мы играли так: бросали подушки на пол, и нужно было прыгать с одной подушки на другую, представляя, что внизу не пол, а море с акулами или крокодилами, которые нас съедят. Сейчас мне странно и боязно вспоминать об этой игре – потому что я знаю, что под этим полом и впрямь таились кошмары.

Мама с малых лет учила нас вязать крючком, и мы любили делать детские одеяльца. Еще мы играли в ниточку с помощью цветных ниток, а еще часто просто сидели вместе и рисовали. В редких случаях, когда мы проникали в те части дома, куда нам запрещено было ходить, мы с радостью съезжали вниз по перилам или играли в прятки – а иногда устраивали потайные местечки в старых каминах и высматривали птиц. Когда мамы не было рядом, мы прокрадывались на кухню и баловались с разными продуктами. Хезер любила делать масло. Она тайком брала молоко из холодильника, наливала его в банку из-под варенья, добавляла соль и трясла банку во все стороны, пока молоко не взбивалось в твердую массу.

Иногда, когда мама хотела отвадить нас от себя подальше, она запирала нас в саду. Мы это любили – почти так же, как и парк, где нам время от времени разрешалось играть, когда мы уже подросли. В саду были качели и лесенка для залезания, а также старый велосипед с ободами без шин, на котором мы то и дело катались по кругу. Мы делали духи из цветов или лепестков розы, кладя их в воду и закрывая в бутылке. Иногда мы выкапывали в саду красную глину и делали горшочки, чашки, миски и тарелки, оставляя их сохнуть на солнце. Вся проблема с этими воспоминаниями для меня состоит в том, что сейчас они значат уже нечто другое. Эту глину мы брали из той же земли, где находились могилы неизвестных нам людей, похороненных под нашими ногами.

Когда Хезер, Стив и я подросли, то стали смелее. Иногда мы перелезали через ограду сада, который был за нашим домом, и играли с псом Стаффи, который там жил. А еще мы залезали на стену церкви адвентистов седьмого дня, чтобы с любопытством и хихиканьем смотреть оттуда вниз, сквозь стекла крыши, на их обряды во время традиционной субботней службы. Мы любили придумывать разные безрассудные выходки, нас разжигал страх того, что мы попадемся маме или папе. Для нас не было большего веселья, чем когда мы включали записи Майкла Джексона и вовсю плясали по дому, зная, что в любой момент родители могут вернуться и застукать нас.

Страх занимал в моей жизни очень много места, однако это по большей части был страх перед маминой жестокостью: она могла запросто перевернуть стол с завтраком, после чего нам приходилось идти в школу голодными; ее удары и шлепки были сильными настолько, что у нас оставались синяки. Но если изо всех сил стараться не злить ее или просто держаться от нее подальше, эту угрозу можно было свести к минимуму. Когда мы стали еще старше, папино поведение стало новой проблемой, но в более раннем нашем возрасте он не представлял для нас угрозы. Так что, хотя дом не был для нас всегда счастливым местом, я так или иначе чувствовала там себя в безопасности, когда была маленькой. «Дом ужаса» был просто нашим домом, и я не ждала ничего более ужасного от него, чем то, что переживала. Да и как кто-либо из нас мог наверняка знать, что находится под нами в подвале, или что на самом деле происходит на верхних этажах дома? Разве могли мы догадываться, какие ужасные события ждут нас в будущем?

Глава 4

Дядя Джон

Сегодня мамино письмо тяжело читать. Она пишет о нем. О дяде Джоне и той боли, которую я пытаюсь забыть. Она пишет о том, что сожалеет обо всем этом и о том, что случилось с нами. Я думаю, что в этом письме, возможно, впервые она хотя бы частично признает за собой какую-то вину. И еще пишет о Луиз. Говорит, что знала – рано или поздно все дойдет до того, что детей у нее заберут. Я уже не знаю, что и думать! Поверить ей? Я так ждала хоть какого-то проявления любви от нее всю свою жизнь. А она понимает, что именно я хочу и должна услышать…

Королевская даремская тюрьма

Мэй, я так сожалею обо всем, что случилось с дядей Джоном, с тобой и остальными, с Луиз, вообще обо всем! Я правда заботилась обо всех вас и до сих пор забочусь. Тогда я сделала лучшее, что могла, как меня научили, но сейчас я понимаю, какой неадекватной я была!

Помимо маминого отца другим частым гостем у нас дома в моем детстве был папин брат, дядя Джон. Он был всего на год младше папы, и они дружили с самого детства.

Дядя Джон работал мусорщиком в Глостере. Часто он приходил к нам с игрушками или старыми видеокассетами, которые кто-то выбрасывал, а он подбирал. Иногда он приносил электроприборы или еще какой-нибудь хлам – телевизоры, тостеры, видеомагнитофоны, ржавые инструменты, которые доставал со свалки и отдавал папе.

Помню, я всегда считала его отвратительным человеком. Он постоянно курил трубку, и от него всегда пахло старым горьким табаком. Он был большой, у него был огромный живот. Однажды, когда я была маленькой, он задрал одежду, и мне пришлось следить за его пальцем, которым он провел по длинному шраму по всей груди, по выпятившемуся животу – он сказал, что это от операции на сердце. Когда я увидела это, мне стало плохо. Да и от всего, что я о нем знала, мне становилось нехорошо, таким вот он был человеком. Он то и дело рассказывал нам, детям, истории о том, что если к нему в сад пробираются кошки, он ломает им шеи и выкидывает через забор. Я любила кошек, поэтому такие истории не выносила, и он хорошо знал об этом.

Дядя Джон по-прежнему жил в Глостере, и с ним иногда на Кромвель-стрит приходили посидеть и поговорить с мамой и папой его жена Анита, низкорослая тихая женщина, которая работала медсестрой, а также их сын. Дядя Джон не ругался и не говорил грубо о сексе, как папа, особенно когда с дядей была жена. И он не был таким же неряшливым, как папа. Когда он не ходил в рабочей одежде, то наряжался довольно прилично, с женой они жили в уютном и современном одноэтажном доме, а водил он неплохую машину, а не старые развалюхи, как папа. Но в нем чувствовалось что-то не то, и это было куда хуже его кривой ухмылки и отвратного запаха. Просто даже рядом с ним мне становилось очень не по себе, и я не понимала почему.

Все мое детство папа всегда охотно рассказывал истории о своих ранних годах, проведенных в Мач-Маркл, и в этих историях часто появлялся Джон. Они вместе играли, работали на ферме вместе со своим отцом, бродили по полям и лесам, охотясь на кроликов и белок из пневматического ружья. Похоже, они были неразлучны.

Воспоминания папы о том времени всегда были очень яркими – сейчас, когда я знаю так много, в некоторые из этих рассказов было довольно сложно поверить, а из других были убраны мрачные подробности, но я верила (и до сих пор верю) во многое из того, что он тогда рассказывал. Сельская жизнь, по его описаниям, звучала как нечто далекое и странное – почти как что-то из Викторианской эпохи, а не из пятидесятых годов двадцатого века. Иногда он брал нас с собой в Мач-Маркл навестить семью, и я поражалась тому, в какой глуши они жили: везде, куда ни посмотри, поля и пологие холмы, встречаются лишь деревья и зеленые изгороди. Даже акцент в тех краях был еще более деревенский, чем в провинциальном Глостере. Люди употребляли словечки и фразы, которых я не понимала. Слово «бровь» в папином исполнении звучало как eyebrown вместо eyelbow, радиатор он называл печкой, а рос он в окружении фраз наподобие «побольше махорки, Мэй, как в тюрьме крутишь» – что-то вроде этого он говорил, когда хотел папироску покрепче.

Папа родился в 1943 году в Бикертоне, у работника фермы Уолтера и его второй жены Дейзи, которая, если верить папе, была строгой и деспотичной женщиной. Мне всегда говорили, что папа был их первенцем, но позже я выяснила, что раньше его у них родилась дочь по имени Вайолет, но прожила лишь несколько часов. Однако из выживших детей он и правда был старшим. Позже на свет появился его брат Джон, а затем Дэвид, умерший через месяц после рождения. Затем они переехали в другой деревенский дом в Муркорте, рядом с фермой, и там у папиных родителей родились другие дети – Дейзи, Дуглас, Китти и Гвендолин.

Из этих восьми детей двое умерли в младенчестве. Моя бабушка наверняка была твердой, как кремень. Это видно и на фотографии, где мои бабушка и дедушка изображены вместе: она выглядит строго и стоит с прямой спиной. Папа говорил, что иногда она била его, а также братьев и сестер толстым кожаным ремнем – хотя, по рассказам папы, можно было сделать вывод, что он был маминым любимцем.

А вот своего отца мой папа очень уважал. Он узнал от отца все о сельском хозяйстве, особенно о скоте: как ухаживать за овцами, свиньями и коровами. Похоже, жизнь их была суровой: на обед (об этом папа любил рассказывать нам, когда мы выпрашивали у него сухой паек для школьных обедов) ему давали сырую репу или белый корень. Но он рассказывал о детстве так, будто и веселья в их жизни тоже хватало. Они собирали хмель и яблоки, косили траву. Казалось, папа любил бывать ближе к природе и знал каждое поле, каждый участок леса и дерево в округе Мач-Маркл как свои пять пальцев. Здесь он был в своей стихии. А раз он жил таким вот земным трудом, для него было привычным и убийство животных, и не похоже, чтобы это когда-либо его смущало. Я помню, он рассказывал, как мама заставила его убить их домашнюю свинью, чтобы приготовить еду.

– А я вообще не понимал, как это делается. Я гонялся за этой сраной свиньей по всему двору, потом загнал в сарай. Прижал наконец ее в угол, кое-как схватил ей голову и перерезал глотку. Но она не умерла. Она стала носиться кругами и дико визжать, пока уж не свалилась мертвая. Кровища была просто повсюду. После этого мы отнесли свинью на кухню, и там кровь стекала еще часами.

С чего он решил, что мы хотим слушать такие истории, мне непонятно, но он, похоже, всегда получал некое извращенное удовольствие, когда рассказывал подобное и видел, насколько мы поражены.

Кроме того, он умел убивать кроликов и цыплят. Когда мне было четыре или пять лет, в одну из наших поездок на ферму он отправился стрелять кроликов. Несколько из них он отдал своей матери, но домой в Глостер мы тоже взяли одного. Я помню, как он лежал на кухонном столе, его черные глаза безжизненно застыли, и все у меня в груди сжималось при взгляде на несчастного кролика. «Это нам завтра на ужин, Мэй. Кроличье рагу. Очень вкусно будет», – злобно ухмылялся папа.

Никто из нас, даже мама, не мог и подумать о том, чтобы это съесть, но он тем не менее снимал кожу с кролика прямо на кухонном столе. Он говорил, что хочет показать нам, как снимать кожу, и мы должны на это смотреть. Хезер, Стив и я закрывали лица руками, чтобы только не видеть.

– Да что с вами такое? – уже с раздражением говорил он. – Это же природа!

– Папа, это ужасно!

– Да вы все просто слабаки, вот вы кто!

Когда он снял кожу с кролика и выпотрошил его, то кинул мясо в мамину кастрюлю, чтобы приготовить.

– Фред, он воняет, – сказала мама.

– Да ну тебя, Роуз. Мясо свежайшее, говорю тебе.

Но она не захотела держать это мясо в доме и вынесла наружу через черный ход. Утром мы обнаружили, что до него добрались кошки, так что у мамы появилась причина выкинуть его, прежде чем папа заставил бы нас это есть.

Помимо умений, которыми папа очень гордился, он был очарован тем, как устроены тела животных – особенно тем, как они размножаются и как устроены их репродуктивные системы. Он с восторгом рассказывал нам, как раньше помогал овцам рожать ягнят, и иногда овца выталкивала свою матку (он называл ее «ложе ягненка») вместе с детенышем – это называется выпадением матки. Задача пастуха была в том, чтобы аккуратно вернуть матку на место, иначе овца могла умереть, но папа говорил, что они просто запихивали все выпавшие органы обратно в случайном порядке. Я думаю, это должно было как-то быть связано с тем, на что он способен, и о чем мне стало известно позднее. Однако никто из нас не подумал бы, что папа может убить человека просто потому, что может убить животное – мы просто решили, что это такая папина странность. Одна из папиных особенностей.

Джон был очень важной частью того странного и жестокого мира, в котором рос папа. Они даже спали в одной кровати, когда были маленькими, – иногда папа напоминал нам об этом, если мы начинали жаловаться на те условия в подвале, где нам приходилось ночевать. «Да у вас у каждого хотя бы есть своя кровать. Джон вот пердел и толкал локтями меня в спину!» Их взаимоотношения часто казались невинными и забавными, если верить папиным рассказам. И все же порой в его рассказах нет-нет да и всплывали разные намеки, которые казались тайными и зловещими.

– О, в молодости Джон рассказывал про меня всякое. А я рассказывал всякое про Джона.

Нам становилось интересно, и мы спрашивали его, что это были за истории, но он лишь говорил:

– Ну, знаешь, разные штуки, которые мы то и дело творили.

– Какие штуки?

– Не твое дело. Мужик никогда не выдаст своего брата.

Честно говоря, я рада, что он так и не рассказывал всю правду. Позже я читала о том, что в молодости папа обвинялся в преступлениях, проявлял жестокость к сестре, и по слухам, творил немыслимые вещи с животными. Как оказалось, ничто из этого не удивило меня, но я думаю, что если бы мы услышали об этом тогда, когда были маленькими и впечатлительными, то очень бы смутились.

За пределами своей семьи, казалось, папе было тяжело встроиться в деревенскую жизнь. Он ненавидел школу. Каждый день он приходил туда в больших ботинках, подбитых гвоздями, весь провонявший фермой, и плохо учился – даже к концу школы он едва ли хорошо умел читать и писать. С учителями у него часто возникали проблемы, а иногда одноклассники дразнили его за странный вид и характер. Если доходило до драки, то он давал сдачи, а Джон всегда был рядом с ним, чтобы победа была на папиной стороне. Хоть дядя Джон и был младше папы, он быстро стал крупнее его, и папа мог положиться на Джона, обратиться к нему за защитой. Если папа был красноречив, то Джон был более молчаливым, но при этом сбить с намеченного пути его было довольно трудно. К тому же их мать Дейзи вне зависимости от того, насколько сильно папа провинился в школе, всегда заступалась за него. Дома, разумеется, она была строга с детьми, но всегда занимала их сторону против любого, кто не являлся членом их семьи. Ни одному учителю даже не приходило в голову помыкать ее сыном.

Став подростком, папа увлекся мотоциклами и накопил денег, чтобы купить свой собственный. Он любил возиться с ним и красоваться им. Он рос с уверенностью, что когда станет старше, то отправится на нем в Ледбери и всех там поразит – особенно девчонок. Если верить папе, байк их прямо очаровывал. «В очередь становились, чтобы прокатиться, правда!» – хвастался он. Он никогда не испытывал недостатка в женском внимании или же – он часто на это намекал – в сексуальных похождениях. Джон часто отправлялся вместе с ним на эти приключения. «В конце концов, мы ухлестывали за одними и теми же девчонками, бывало и такое!»

Что бы ни появлялось у папы, Джон, казалось, тоже этого хотел.

Папа любил и свободу, которую давал ему байк. «Час езды, и ты уже в другом мире, – говорил он. – Вустер, Херефорд, Челтнем, Глостер. Я понимал, что не хочу торчать в этой деревне всю жизнь».

Среди рассказов о подростковой жизни и папы, и дяди чаще всего звучала история об аварии на мотоцикле, случившейся, когда папе было шестнадцать. У этой истории было несколько версий, и когда я была маленькой, папа часто рассказывал, что однажды ночью он ехал домой и просто «поскользнулся на коровьем дерьме», слетел с дороги и врезался в стену. Несколько часов он пролежал в кювете и, как рассказывал папа, был почти на том свете, когда его наконец нашли. Он попал в больницу, и там его сердце перестало биться, врачи уже констатировали его смерть. Но затем, к удивлению всех присутствовавших, в морге он очнулся, и его реанимировали.

Позже я узнала, что правда была куда менее эффектной и куда более сложной, чем та папина история. Но в любом случае, дядя Джон сказал, что произошедшее в ту ночь изменило папу навсегда. Дядя говорил, что после этого папа месяцами сидел дома, пялился в стены и отказывался смотреть на людей.

– Если сказать ему хоть слово, он тут же слетал с катушек, – рассказывал дядя, – бесился, вопил и кричал на тебя, вот так. Он был уже не тот, что прежде.

Я до сих пор не знаю, было ли так на самом деле – правда ли последствия того происшествия с папой были настолько серьезными. Была и другая история, которую оба брата рассказывали по-разному в разное время, – о том, как папа получил ногой по голове на дискотеке в молодежном клубе за то, что флиртовал с девушкой другого парня. Дядя Джон предположил, что это тоже могло повлиять на папу, но этим он мог оправдывать своего брата – и, как выяснилось, у него были на то очень веские причины. Правда это или нет, но с раннего детства у меня сложилось впечатление, что дядя Джон очень уважает папу. Он всюду следовал за ним, а папа был предводителем.

Папа совершенно открыто говорил о сексе. Если верить папе, то его отец сказал ему, что право и обязанность любого отца – первым войти в свою дочь. Не помню, когда он впервые сказал это нам вслух, и я сначала не поняла, о чем речь, так как была очень маленькой. Даже когда я наконец поняла, что это значит – отец чувствует за собой право владеть нашими телами, – поначалу я не испугалась. Ребенок ведь мало понимает или беспокоится по поводу будущего, правда? Это было что-то такое, что могло произойти, когда я вырасту, а до этого еще так далеко. И к тому же, хотя папа был странным человеком, он часто бывал веселым, много шутил и смешил меня – я не чувствовала страха рядом с ним.

Дядя Джон был другим. В нем не было ничего подобного, никакой теплоты. Услышав впервые, я больше не могла забыть историю о том, как он убивал кошек.

Впервые кое-что случилось, когда мне было пять лет. Мама и папа ушли – не помню, чтобы они объяснили куда, – и оставили дядю Джона присмотреть за мной, Хезер и Стивом. Кажется, до этого они так не делали. В какой-то момент дядя Джон вошел в комнату, где мы играли, и велел мне пойти с ним в ванную. Он сказал, что мне нужно помочь ему кое с чем. Я очень хорошо помню, что не хотела идти туда с ним, и мне было страшно. Но я была маленькая, так что у меня не было выбора, кроме как сделать то, что было велено.

Папа смастерил для мамы деревянный пеленальный столик рядом с ванной. Дядя поднял меня на него и закрыл дверь на замок. В том возрасте я понятия не имела, что такое секс, поэтому не знала, что было дальше, и думала, что это какая-то игра. Но я помню, как мое чувство страха нарастало, меня охватывала паника от того, что я была рядом с ним, пугало то, что он собирается делать. Ничего не говоря, он снял мое белье, расстегнул свою ширинку и залез на меня сверху. Я чувствовала его вес, как дядя Джон меня прижимает, придавливает. Я пыталась освободиться из-под него, извивалась, но он рассердился и приказал мне не дергаться. Он еще сильнее налег на меня, приподняв свой отвратительный толстый живот, прижал меня и продолжал. Запах затхлого табака и пота на его одежде был невыносимым и вызывал у меня тошноту – до сих пор, когда я чувствую запах табака, мне становится тошно, и я вспоминаю о том вечере. Но я продолжала двигаться и елозить, чтобы освободиться, и просто хотела, чтобы это закончилось. Это не продлилось долго. Я представляю, что это наверняка было больно, и скорее всего, очень сильно, но память об этой боли вытеснилась у меня из памяти. Я уверена, что у меня шла кровь, но я не помню и этого.

Наконец он застегнул ширинку, спустил меня со столешницы и велел вернуться играть с Хезер и Стивом. Затем, чуть было не забыв, он вытащил из кармана монету, бросил ее мне и сказал никому не говорить о том, что случилось.

С годами я изо всех сил пыталась выкинуть это воспоминание из головы, как будто, если бы у меня получилось не думать больше об этом, я смогла бы превратить это в нечто, чего не происходило на самом деле. Я даже не осмелилась рассказать об этом Хезер, а ведь с ней одной я могла бы поделиться подобным. Это сложно объяснить, но когда с тобой происходит нечто, что ты ощущаешь, как плохое, но никто тебе не объяснил, что это, не назвал это, не сказал, что это плохо и что в этом нет твоей вины, – тогда сложно понять, как рассказать об этом кому-либо, даже если тебе не запрещали рассказывать. Как будто тебе никто не дал словаря, и ты не можешь подобрать слов, чтобы описать проблему. Только когда я стала старше, я поняла, что для этого существует слово, и то, что случилось, называется изнасилованием. И даже тогда это было лишь одним происшествием из целого ряда случаев, когда папины друзья, приходившие к нам домой, трогали меня в недопустимых местах. Все, что я могла при этом сделать, – дождаться, когда это прекратится, чтобы выбежать на улицу и продолжить играть.

Я никому не говорила об этом годами, пока в раннем подростковом возрасте не пошла поплавать в бассейн с Энн-Мари. Это было уже после того, как она перестала жить у нас в доме. Когда после бассейна мы переодевались, она заговорила о маме и папе. И совершенно неожиданно, как будто у нее вдруг возникла непреодолимая нужда отвести душу, она рассказала мне, что подвергалась сексуальному насилию от обоих моих родителей. Я была поражена. Я и понятия не имела, что с ней такое происходило, но теперь совсем другими глазами взглянула на ее жизнь в доме наверху, проходившую, пока мы были заперты внизу, в подвале. Она сказала, что это длилось годами, хотя и не вдавалась в подробности и не говорила, насколько все это было тяжело. Она предупредила меня, что они могут решиться повторить то же самое и со мной. Я сказала ей, что папа уже пытался полапать меня несколько раз, но мне удавалось остановить его, и мама знала, что он приставал ко мне, хотя никак мне не помогла. Я ни на секунду не допускала мысли о том, что Энн-Мари могла лгать о маминой помощи в папином насилии, однако я была настолько шокирована самой идеей таких поступков, что просто не способна была принять это. А затем она упомянула, что дядя Джон тоже совращал ее, и предупреждала, что и мне тоже нужно его остерегаться. Поэтому я проговорилась ей о том, что он сделал со мной. Она, похоже, совершенно не удивилась и начала расспрашивать меня об этом, но я не хотела в подробностях рассказывать об этом и замолкла. Я просто хотела держаться как можно дальше от тех воспоминаний. И больше в разговорах между нами эта тема никогда не возникала.

Затем, через два года после того, как убийства на Кромвель-стрит были раскрыты, я получила письмо, в котором меня вызывали дать показания против дяди Джона, который обвинялся в изнасилованиях и побоях. Энн-Мари дала исчерпывающие показания против него и сказала полицейским, что это происходило и со мной тоже.

Я не хотела снова видеть дядю Джона и переживать все подробности происходившего, тем более не в переполненном зале суда. По моей просьбе адвокат написал письмо, в котором говорилось, что я не хочу свидетельствовать, однако мне сказали, что выбора у меня нет – ко мне могут просто прийти и отвезти меня в суд в любой момент. Я надеялась, что это неправда или что суда не будет.

В тот период я жила с Тарой. Она только что родила второго сына. Ему исполнился всего лишь день, и мы вместе вернулись из больницы, когда начался суд. Я молилась, что власти передумают вызывать меня в суд как свидетельницу. Я не хотела оставлять Тару одну с младенцем и вторым сыном, которому было уже два года, да еще и с моей дочерью, которой было девять месяцев. Я думала, что такая нагрузка будет чрезмерной для Тары, и мы все еще не могли рассчитывать ни на чью помощь в этом.

Однако сотрудники полиции пришли ко мне домой и сказали, что я должна ехать с ними. Они отвезли меня в суд. Я помню, как сильно нервничала, бродя по комнате свидетелей. Когда меня наконец вызвали, я подошла к месту для свидетелей и стала смотреть прямо перед собой. Я точно знала, что дядя Джон находится на месте для обвиняемых сбоку от меня, но я решительно не хотела встречаться с ним взглядом.

Я дала присягу и представила свидетельские показания, что далось мне очень непросто. Меня просили описать, что со мной делал дядя Джон. Я пыталась просто ответить, что он совратил меня, но от меня требовали физиологических подробностей. Мне пришлось подбирать правильные термины: «Он ввел свой пенис внутрь», – и тому подобные. Я чувствовала, что надо мной снова творится насилие, и просто хотела уйти оттуда.

Когда адвокат защиты начал допрашивать меня, он показался мне ужасным человеком.

– Подзащитный говорит, что вы выдумали эти сведения, – высокомерно сказал он громким голосом, уцепившись руками за свою черную мантию.

– Это не так, – возразила я, все еще глядя перед собой.

– Он уверяет, что поймал вас за курением и сказал, что собирается поставить в известность ваших мать и отца, поэтому, чтобы отомстить ему, вы придумали эту историю.

Когда ты пересказываешь нечто подобное – личное воспоминание, которое преследует тебя, которым ты не хочешь делиться с кем попало, – а тебе не верят, это неописуемо мучительное и унизительное чувство. У меня не укладывалось в голове, что дядя Джон пытается избежать наказания, спихнув вину на меня, и даже больше того: как я могла – в пять лет – додуматься до того, чтобы выдумать все эти подробности? «Я не курю, – дернулась я. – Я никогда не курила и ненавижу эту привычку».

Дальше процесс продолжался в том же духе. Защита заявляла, что я врала и пыталась шантажом заставить дядю Джона хранить молчание, чтобы избежать проблем с мамой и папой. Моим возражениям не верили. Я покинула место для свидетелей с чувством, что это меня обвиняют, что это суд надо мной. Затем Энн-Мари вышла дать свои показания против дяди Джона, и они были невероятно мерзкими. Я отправилась домой и попыталась выкинуть все это у себя из головы.

На следующий день мне позвонили из News of the World и спросили, слышала ли я о том, что дядя Джон обнаружен мертвым. Он повесился у себя в гараже. Я пришла в ужас. Несмотря на то как сильно я его ненавидела и что он со мной сделал – изнасиловал меня в пять лет и попытался потом выставить лгуньей перед судом, – я очень сочувствовала его жене и сыну. В том, что произошло, не было их вины. Я и представить не могла, что он сотворит что-либо подобное. Я почувствовала, что так или иначе ответственна за его смерть.

Сейчас, когда я это вспоминаю, мне все еще не дает покоя множество вопросов. Когда мама и папа уехали, оставив дядю Джона приглядывать за нами, они знали, что ему нельзя доверять? Подозревали ли они, что он способен на такое? А может, мама и папа даже рассчитывали на такое развитие событий? Сделал ли это дядя Джон отчасти из-за того, что завидовал папе – у него был сын, но не было дочерей, в которых он мог «войти первым по праву отца»?

Всякий раз, когда я обсуждала это с мамой, она никогда не говорила ничего, кроме того, что сожалеет, как Джон поступил со мной. Несмотря на все пороки мамы, я всегда хотела верить, что ее сожаление было искренним. В конце концов, я была такой маленькой, такой уязвимой, полностью беззащитной. Какая мать не пришла бы в ярость от такого? Но раз она не была честна по поводу многого другого, как я могла быть уверена и в этом?

Однажды она упомянула об этом в своем письме из тюрьмы, вскользь, между строк о вещах, которые заботили ее явно больше, чем я, – штанах с лампасами и ее волнистом попугайчике Оливере:

Королевская даремская тюрьма

Привет, милая!

Ох, Мэй, а ты явно не теряешь времени даром, отправляя мне деньги, правда? Они пришли прямо на следующий день, после того как я у тебя их попросила! Спасибо тебе большое. А еще забавно, что я прямо сейчас получила твою открытку на Рождество. Это так мило, дорогая, я буду хранить ее.

Недавно я гладила свои штаны с лампасами, и мне на ум пришло (так вообще часто бывает) то, что творил Джон Уэст. И знаешь, что я сделала? Я опустила глаза и увидела, что прожгла штаны! Я так на себя разозлилась, ведь моя подруга отдала эти штаны мне давным-давно, и я все ждала, когда сброшу вес, чтобы надеть их. Я их всего-то три раза надела! Будь проклята эта чертова семейка!

Оливер мне все уши прожужжал, теперь он сам умеет выбираться из клетки и забираться обратно…

Люблю тебя,

мама

Это еще один ответ, который я не получу: насколько сильно дядя Джон был связан с убийствами. Некоторые предполагают, что очень сильно, а зная, что он делал со мной и с Энн-Мари, мне трудно исключать такой вариант. По крайней мере, я верю, что он вполне мог что-то знать о них. Они с папой мало что – если вообще что-то – утаивали друг от друга.

И к тому же теперь я не могу не задаваться вопросом, было ли его самоубийство вызвано исключительно судом из-за изнасилований. Не знаю, отягощали его совесть какие-либо другие поступки или нет – в том числе участие в убийствах женщин, за которые судили папу и в которых обвинили маму. Но мы этого не узнаем. Он мертв, и эти секреты забрал с собой в могилу.

И это еще одно сходство между ним и папой.

Глава 5

Ботинки покойника

Когда я начинаю чувствовать себя более уверенно в общении с мамой, она тут же меня осаживает. Она чувствует, когда я отстраняюсь, и знает, что моя слабость заключается в заботе о том, что с ней происходит. Сегодня ее письмо о том, как одиноко она чувствовала себя в отношениях с папой. Она говорит, что все ее мужчины были из тех, кого нужно было одолеть, чтобы получить удовольствие, и такого она бы не пожелала самому дьяволу. Она чувствовала себя одинокой, а как насчет нас, ее детей? Кто любил нас? Кто вообще проявлял любовь по отношению к нам?

Королевская даремская тюрьма

…единственными людьми, кому я могла верить, с кем у меня был хотя бы шанс получить любовь и помощь, быть понятой, были вы, дети! И конечно, я понимаю, как неправильно это, сейчас – но тогда это было от отчаяния…

Я никогда не узнаю, как на мою жизнь повлияло то, что меня изнасиловал дядя Джон, особенно потому, что большая часть моей жизни прошла уже после того, как это случилось. Наверное, как и большинство жертв изнасилования, я справилась с этим, разместив воспоминания об этом в каком-то отдельном отсеке своей головы. Я была маленькой и еще не понимала происходящего, что в каком-то смысле помогло мне забыть о происшествии. Если бы я была старше, у меня уже не было бы возможности так легко отделаться. Не думаю, что до конца осознавала, что именно Джона нужно винить в том, что его поступок стал ужасным ударом по моей невинности и доверию к людям. Я только знала, что не могу рассказать об этом никому, особенно маме – помимо всего прочего, Джон мог узнать о моем рассказе, и мне было страшно представить, что в этом случае он мог сделать. Единственным моим способом справиться с эмоциями было заглушить их и жить дальше так, как будто ничего не произошло.

Вскоре после этого, в декабре 1977 года, родилась Тара. Не могу вспомнить, чтобы мама рассказывала мне, что была ей беременна, но помню ее радость, когда срок родов уже подходил. Мысль о том, что у нее будет ребенок, казалась мне нереальной. Но однажды она отвела меня наверх, открыла гардероб и показала детскую одежду, которую подбирала в ожидании младенца. Там были крошечные распашонки, кофточки и пара комбинезонов. Она сама была словно ребенок, когда передавала мне одну за одной эти вещи, чтобы я подержала их в руках. Я тоже очень обрадовалась.

Когда Тара родилась, я была в восторге от того, что у меня будет младшая сестренка, а чуть позже, к шести годам, я была достаточно взрослая, чтобы заинтересоваться тем, как мама ухаживает за малышкой. Похоже, мама была очарована новорожденной, и хотя не переставала раздражаться и вести себя жестоко по отношению к более взрослым детям, но она окружила Тару заботой. Она вела себя точно так же и с остальными четырьмя детьми, которых родила в следующие несколько лет: Луиз, моего младшего брата и двух сестер.

Она поощряла меня помогать ей с маленькими детьми во всем, что я была способна делать. Я нянчила их, говорила с ними, успокаивала, когда они плакали, готовила для них смесь и кормила их. Это было тяжело, особенно с Тарой – с ней мама не пользовалась одноразовыми пеленками, а старомодные полиэстеровые нужно было кипятить и развешивать на просушку. Но я любила все это – любила помогать маме и всегда любила детей.

Как только мама и папа принесли Тару домой, то Хезер, Стив и я заметили, что у нее темная кожа и черные кудрявые волосики. Мы спросили у мамы с папой, почему она так выглядит. Похоже, вопрос их никак не смутил, и поначалу они даже не поняли, что такого удивительного во внешнем виде Тары, притом что остальная семья была белокожей.

– Она маленькая, как и все вы были маленькими, все дети выглядят по-разному, – ответил папа.

Поначалу нас устраивал такой ответ, но прошли годы, и еще двое из четырех детей, которые появились на свет после Тары, имели тот же темный цвет кожи, так что мы снова стали задавать об этом вопросы. Тогда папа рассказал по-другому.

– Это все гены, понимаете? – сказал он.

– А что такое гены? – сказала я, когда он впервые упомянул об этом.

– Ну, это когда у тебя есть предок, который выглядит как-то по-другому.

– Что такое предок?

– Кто-то, кто был у тебя в семье раньше. Какой-нибудь прапрапрадедушка или типа того. Он выглядел как-то по-другому, потом прошло много лет, и когда в той же семье появляется ребенок, он выглядит, как тот предок, его гены передались ребенку через поколения.

Мы были маленькими, и этот ответ показался нам разумным.

– Так один из наших предков был темнокожим? – спросила я.

– Наверняка был, – кивнул папа. – Наверное, кто-то из цыган или с Ямайки.

Ни мама, ни папа не признались нам, что папа не был отцом Тары и еще двух моих младших сестер. Зато они очень интересовались семейным сходством. Часто они обсуждали, на какую часть семьи похожи их двое других белокожих детей, Луиз и ее младший брат.

– Луиз – это Уэст, это очевидно, – говорил папа.

Точно так же мама говорила, что наш младший братик выглядит как Леттс:

– У него и правда черты моих братьев и сестер.

Хезер, Стив и я никогда даже не сомневались, что все остальные дети были от папы. Но когда мы стали старше и история про «гены» перестала выглядеть убедительно, у нас возникали сомнения по поводу Тары и ее младших сестер. Так продолжалось до суда, на котором мама наконец призналась, что папа не был их отцом, а сам папа, который к тому моменту уже был мертв, так в этом и не признался. Я помню, как дети дразнили нас в школе по этому поводу, когда видели Тару в коляске. Они говорили злые вещи, например: «Как так вышло, что у тебя смуглая сестра?» или «Так твой папа с Ямайки?»

Я не думаю, что кто-то из них на самом деле имел представление, при чем здесь отец Тары или как она была зачата. Никто в школе не знал много обо мне или моей семье. Мама не разрешала приводить в гости тех немногих друзей, которых мы пытались заводить. Но тем не менее мне было неприятно выслушивать эти шутки о внешности Тары, а позже ее двух сестер.

Конечно, эта травля оставила с годами глубокий след: Тара была особенно обидчивой – и ее можно понять – по отношению к людям, которые дразнили ее за цвет кожи.

Сейчас, разумеется, уже стало очевидным, что отцами Тары и двух ее младших сестер были мамины клиенты. Когда мы подросли, то стали замечать, что в дом заходят мужчины-посетители. Мы знали, что это не родственники и не жильцы, потому что они оставались всего на час, а то и меньше. Они пользовались не тем входом в дом, которым пользовалась вся семья, а отдельным, который папа сделал для жильцов. Кое-кто из них появлялся регулярно, и когда они приходили, мама ждала их наверху. Постепенно мы выяснили, что она занималась с ними сексом. Я не уверена, когда мы это поняли, но точно задолго до нашего пубертатного возраста.

Я знала, что такое секс, с ранних лет, и не только из-за того, что случилось между мной и дядей Джоном. О сексе постоянно говорил папа. Он буквально не стеснялся абсолютно ничего. Бывало, он сидел в туалете с открытой дверью. Он всегда отпускал грубые комментарии и шутки об интимных делах других людей или о мастурбации. Он очень живо и подробно рассказывал о том, как сексом занимаются животные. Он часто ласкал и лапал маму, а порой просовывал руку между ног мамы, а затем заставлял нас нюхать эту руку:

– Да, дети, вот так пахнет ваша мать!

Мы при этом чувствовали невероятное омерзение, корчились и пытались убежать от папы, и это его только смешило. Мама не делала ничего, чтобы остановить его. Она тоже была достаточно откровенна и раскрепощена в этих делах и часто ходила голой по дому. Никогда не поднимался вопрос о целомудрии детей до той поры, когда они уже будут готовы узнать о сексе.

С другой стороны, мама не пыталась как следует рассказывать нам о жизни. Наверное, она полагала, что мы сами дойдем до всего, что нам пригодится, и так и вышло. Но я точно помню, что в один ужасно жаркий день, когда мне было семь или восемь лет, мама решила преподать нам крайне мерзкий урок об этом. Мы были с ней в гостиной, она сидела на диване и говорила о сексе.

– Вам обеим нужно осознать: чтобы девочка научилась понимать свое тело, ей нужно его изучать.

Я не поняла, что она имеет в виду, и поэтому спросила:

– О чем ты, мам?

– Смотри, я покажу тебе.

К нашему ужасу, она задрала подол юбки. Нижнее белье она никогда не носила.

– Я хочу, чтобы вы протянули руку и пощупали. Мэй, ты первая.

Мне стало дурно от одной мысли об этом.

– Я не хочу, – сказала я, стараясь не смотреть туда.

– Какого хера, делай, что говорят!

Это было куда хуже, чем когда папа трогал маму под юбкой, но маме нельзя было сказать «нет», эта мысль внушала ужас. Так что у нас не было выбора, кроме как сделать это. Это было очень странно, и я чувствовала сильнейшее отвращение.

– Вот так же там все будет и у вас, когда вы подрастете, – твердо сказала она. – Вам нужно об этом знать.

Она объяснила, что обязанность матери – научить дочерей этим вещам. Возможно, она и правда так считала. Или получала от этого некоторое сексуальное удовольствие. Я не знаю точно. В любом случае, этот эпизод показывает, что у нее не было четкого понимания, что такое границы в области сексуальности, которые должны существовать между детьми и взрослыми.

В то время папа еще не оборудовал местечко для мамы на верхнем этаже дома, где она могла работать – замысловатый будуар с драпированным кружевным балдахином и глазком, через который папа мог смотреть и снимать, – но даже без него, в дополнение к общей с папой спальне, у мамы была еще одна спальня для развлечений с мужчинами.

Намного позже мама рассказала мне, что папа очень часто сам находил ей клиентов. Хотя он и был расистом, его впечатляла идея приводить к ней для секса чернокожих мужчин, он был без ума от размера половых органов у некоторых из них. Папа был убежден, что чем размер больше, тем лучше, и поэтому, чем больше мама имела дел с ними, тем в больший восторг его это приводило.

Мама призналась мне в этом, когда я уже выросла, и когда у них с папой был особенно мрачный период в отношениях. Она настаивала, что ее работа проституткой была ей омерзительна и что она занималась этим только потому, что семья нуждалась в средствах, а папа заставлял ее. То же самое она говорила и на суде, добавляя, что сначала она наотрез отказалась, но папа схватил ее за горло, и они дрались, пока мама не убежала из дома к своей матери. Обвинитель выразил сомнение в правдивости этих слов на основании того, что она работала по своей воле, что у мамы с папой никогда не происходило расставаний, они оставались в отношениях вплоть до дня папиного ареста за убийство. В подтверждение своих слов он зачитал цитаты, в которых мама пишет о папе в своем дневнике и говорит, как сильно его любит.

На это указывает даже то, что мама с папой назвали дочь Тарой в честь отеля «Тара» в деревне Аптон-Сент-Ленардс в Глостершире (теперь он называется «Хэттон-Курт»), где она иногда встречалась с одним из своих клиентов – мужчиной с Ямайки по кличке Роско. Они думали, что это и был отец Тары. Должно быть, назвать Тару так было своеобразной шуткой между ними. К тому же у мамы был достаточно сильный характер, и сложно представить, чтобы она согласилась так назвать дочь, если бы ей и правда было мерзко от того, каким путем та появилась на свет.

Кроме того, на суде выяснилось, что папу очень радовал факт рождения у мамы детей от мужчин другой национальности. Обвинение предоставило доказательство, что он годами проводил множество самодеятельных экспериментов со спермой, взятой из презервативов, которые оставляли чернокожие клиенты мамы – с помощью медных трубок и шприцев он пытался искусственно оплодотворить ее этой спермой. Как заявляло обвинение, мама была согласна на это и даже предполагала, что таким образом были зачаты Тара и две моих младших сестры.

Это кажется мне очень неправдоподобным. Но как бы они ни были зачаты и кто бы ни был их отцами, это никогда не ослабляло и не могло ослабить мои родственные чувства. Я всегда относилась к ним так же тепло, как и к моим единокровным братьям и сестрам – больше того, после ареста мамы я особенно сблизилась с Тарой, мы до сих пор с ней регулярно видимся. Мы все оставались частью одной семьи. Я любила их всех и всегда с большой радостью ухаживала за каждым из них.

Хотя мама была без ума от Тары, когда та родилась, однако с Хезер, Стивом и мной она стала вести себя еще более сурово. Новорожденная требовала к себе больше ее внимания, и у мамы оставалось меньше времени и терпения по отношению к нам. Она становилась все более жестокой, раздражалась на нас по малейшему поводу, который только ей удавалось отыскать. Она бросала кастрюли и сковородки нам в голову, и один раз вообще напрочь вырубила Стива, разбив об его голову стеклянную чашу для запекания.

Порой она кидалась кухонными стульями в нас, а однажды подняла телевизор и нацелилась им в Тару. К счастью, мама вовремя остыла, но если бы она сделала это, Тара бы сильно пострадала – и мама наверняка об этом знала. Казалось, ее совсем не беспокоил риск нанести нам физический ущерб, даже когда она выхватывала Тару из ее высокого детского стульчика, била ее и затем кидала обратно на стул, а все из-за того, что Тара бросила еду на пол.

Когда мама проявила ко мне настоящую жестокость в последний раз, я была подростком, а она преследовала меня с ножом. Мы были на кухне, я помню, что она резала мясо разделочным ножом. Я переодевалась, в тот момент на мне был только жилет и трико. Я стояла наверху лестницы, которую папа построил для спуска в подвал. Наверное, я сказала что-то раздражающее, из-за чего она вдруг рассвирепела, схватила нож и, размахивая им, бросилась ко мне.

– Ну все, на хер, с меня хватит, Мэй! Ты слышишь?

Я завопила и попятилась от нее.

– Перестань, мам! Ты меня пугаешь!

– Хватит говорить, что мне делать, сраная мелкая сучка! Думаешь, я тебя им не ударю? А?

Она стала делать режущие движения прямо перед моей грудью. Нож прорвал жилетку, оставлял порезы на коже. Я застыла. Попыталась увернуться, но она продолжала идти на меня.

– Мама, пожалуйста! Не надо! Нет!

– Тогда замолчи!

Но я оцепенела и, наверное, правда хныкала от испуга. Она выглядела так, будто и правда хотела меня убить.

– Я сказала, молчать!

В страхе за свою жизнь я убежала в подвал. Я думала, что она может пойти за мной, и там бежать будет некуда, но она стояла наверху лестницы в подвал, проклинала и ругала меня и наконец вернулась обратно резать мясо, рыча на Хезер и Стива, которые в ужасе наблюдали эту сцену:

– А вы, двое, на что вылупились?

Мама не придиралась ни к одному из нас больше, чем к другому. Время от времени каждый из нас попадался ей под руку. Иногда она наказывала нас не просто сгоряча – накидываясь по любому поводу, какой только могла найти, – ее действия могли быть более хладнокровными и спланированными. Это был уже осознанный садизм. Для этих случаев у нее был шкаф с палками и ремнями. Она доставала оттуда орудие наказания по своему выбору, ставила нас в ряд и била по очереди.

Это было хуже всего. Чем самой подвергаться наказанию, еще тяжелее было смотреть, как бьют моих братьев и сестер. У Хезер и Стива это вызывало те же чувства. Иногда мама спрашивала, кто из нас провинился – например, разбил тарелку, – и тогда один из нас пытался взять вину на себя, а с ней и последующие побои, даже если это неправда. Мы надеялись, что если о проступке заявит только один, то остальные смогут спастись от наказания. Но это никогда ее не останавливало. Она лишь говорила, что мы все равно заслужили это, и если не все виноваты в этот раз, то она знала, что все мы обязательно провинимся в будущем.

В одной из худших сцен она очень сильно придушила Стива, и я уже начала думать, что он умрет, когда смотрела на это. Он еще не совсем тогда вырос, ему было шесть или семь лет. Он сидел на кухонной стойке, и мама сказала ему слезть оттуда. Он этого не сделал, и тогда в ней будто что-то вспыхнуло – она схватила его за шею и прижала к полу, это было так ужасно, что сложно передать. Его лицо стало фиолетового цвета, а глаза налились кровью. Хезер и я умоляли ее отпустить его, но она не слушала и лишь кричала нам: «Снимите с него штаны! Снимите штаны!» – потому что хотела выпороть его. В конце концов, слава богу, она оставила его в покое. Когда на следующий день мы пошли в школу, все его лицо было покрыто красными пятнами, и она заставила нас рассказать историю о том, как Стив застрял шеей в дереве. Мама с папой беспокоились, что в школе начнут задавать вопросы о причинах наших травм, бросающихся в глаза, но хотя за годы учебы мы много раз приходили с ушибами и шрамами, – учителя никогда не спрашивали, откуда они появились. Сейчас ситуация другая: в школах гораздо чаще выясняют обстоятельства насилия над детьми, но тогда у нас возникало ощущение, что никому нет дела до того, что происходит за чьими-то закрытыми дверями.

Еще мама и папа волновались, когда уже в средней школе Хезер взяла у них журнал с жестким порно и принесла его в класс. Они были в ярости, потому что это наверняка могло вызвать множество вопросов о том, что происходит у них дома, раз учитель нашел этот журнал. Они подумали, что это сделала не Хезер, а Стив. Когда он пришел домой, мама привязала его к основанию унитаза и выпорола.

Она никогда не жалела нас, если во время побоев мы начинали плакать. Больше того, она орала на нас, чтобы мы прекратили рыдать: «А ну заткнули свои сраные фонтаны, а не то получите еще!»

Поэтому мы научились останавливать свои слезы – по крайней мере, до тех пор, пока она не уйдет. Когда мы оставались одни, то уже могли дать слезам волю. Иногда после маминой порки я уходила в ванную, находила детскую присыпку и наносила ее вокруг моих покрасневших глаз, чтобы она не догадалась о том, что я плакала.

Из-за этого даже во взрослой жизни мне было трудно плакать. Иногда я думаю, что именно по этой причине, когда в 1994 году все преступления были раскрыты, и спустя недели и месяцы после этого я не могла почувствовать жалость к себе или поплакать. У меня ушли годы, чтобы научиться открыто показывать свои чувства и не стыдиться этого.

Когда мы еще были маленькими, я никогда не думала, почему мама так часто жестока к нам, но когда я стала старше, то начала догадываться о том, что мы, дети, не были единственной причиной ее гнева. Я знала, что наше поведение часто провоцировало этот гнев, да и порой мы могли вести себя не просто раздражающе, а действительно невыносимо, но я хочу сказать, что у нее на уме было и кое-что другое помимо нас. И эти мысли не давали ей покоя.

Я не могла точно определить, что это были за мысли, так что предполагала, что связаны они с ее другой жизнью, происходившей наверху, в той части дома, куда мы практически никогда не заходили. Мне на ум приходили разные версии. Связано ли это с теми мужчинами, которые звонили? А может, дело в жильцах дома?

Я не помню, чтобы мама рассказывала нам о жильцах, когда мы были маленькие, но помню, что однажды она сказала мне: внезапно съехала Ширли Робинсон, которую я смутно, но помнила.

Я едва знала Ширли, не обменялась с ней больше чем парой слов, но меня удивила эта новость.

– Куда?

– Не знаю, Мэй. Просто взяла и исчезла.

– Почему?

– Без понятия. Просто ее нет, вот и все. Иногда они ведут себя прямо как молоденькие девушки: вдруг сбегают, не говоря ни слова, а ты и не знаешь почему.

Когда жильцы съезжали, мы убирали их комнаты, отмывали и приводили в порядок.

Мама больше ничего не сказала об этом. Но она, очевидно, почувствовала, что нужно сказать об исчезновении Ширли из дома – может, она думала, что я это заметила. Для более старшего ребенка это могло стать подсказкой о том, что случилось, но я была младше, и у меня была лишь слабая тень подозрения о том, что мамин гнев и волнение были как-то связаны с Ширли, да и вообще с любой другой девушкой, которые бывали в доме.

Это все обрело смысл, когда я выяснила: Ширли была беременна от папы, когда она исчезла, а еще Ширли с мамой соперничали за внимание отца (мама тогда вынашивала Луиз). Конечно, не одна Ширли стала жертвой. Когда маму с папой арестовали, я узнала сразу о нескольких сложных сексуальных отношениях, которые возникали у них с другими женщинами, годами снимавшими у нас жилье, а затем якобы съехавшими отсюда. Открылась и ужасающая правда: мои родители совершали на них нападение сексуального характера и после убийства хоронили в доме и в саду. Оказалось, что незаметно от нас мама и папа катались в фургоне и соблазняли других девушек – совершенно им незнакомых, – а затем приводили домой, где их ждала похожая судьба предыдущих несчастных жертв.

Могло ли это быть причиной того, что мама была жестока ко мне, к моим братьям и сестрам? Была ли причиной вина за те кошмары, что творились за закрытыми дверями нашего дома? Переносилась ли на нас та жестокость, с которой они творили те непостижимые уму вещи? Или мама по своей природе была такой? Жестокой ко всем вокруг себя?

Как бы то ни было, когда я была маленькой, то понятия не имела, почему мама так с нами обращалась. И мне не пришло в голову спросить у Энн-Мари, которая была гораздо старше и, возможно, объяснила бы хоть отчасти, что происходит. Правда, сейчас я понимаю, что она не нашла бы сил посвятить меня в те секреты, что она знала, потому что они могли бы шокировать меня.

Причины, из-за которых Энн-Мари страдала, были абсолютной тайной для меня до того случая в бассейне, но я часто пыталась понять их. Помню, что я один или два раза спрашивала у мамы и папы, почему она так несчастна, но у них всегда был готов на это удобный ответ.

– Энн-Мари любит погрустить. Не обращай внимания, – говорила мама.

– Возможно, какие-то женские проблемы, – добавлял папа. – У нее опять какие-то свои загоны. На твоем месте я бы не придавал этому большого значения.

Помню, однажды Энн-Мари вся в слезах сидела за столом во время завтрака, и я спросила ее, в чем дело. Она не ответила, и папа сказал: «Это потому что Элвис умер».

Я знала, что Энн-Мари любит Элвиса. Я часто слышала, как она включает его записи в своей комнате, а на стене у нее висели плакаты с ним. Так что я поверила папе и никогда не задавалась вопросом, была ли это единственная причина или дело еще и в папе с мамой.

Через пять месяцев, как Ширли «съехала», родилась моя сестра Луиз. Я видела, как мама кормит ее и заботится о ней, как и после рождения Тары, и опять помогала ей всем, чем могла. Мама все больше и больше принимала мою помощь в ежедневных делах по уходу за малышкой; и несмотря на все сложности в наших с мамой взаимоотношениях, меня никогда не тяготило быть ее помощницей.

Хотя теперь у нее было два младенца под присмотром, она находила время на материнские заботы по отношению к старшим детям. Несмотря на ее эмоциональное и физическое насилие, она вполне сносно ухаживала за нами в практическом смысле. Она внимательно следила, чтобы мы были сыты. Мы регулярно мылись и приводили себя в порядок, наша одежда всегда была чистой, пусть это были и обноски. Она особенно старалась, чтобы мы были как следует готовы перед уходом в школу.

– Ты вымыла руки, Мэй?

– Да, мам.

– Так вымой еще раз – я вижу грязь у тебя под ногтями!

– Причешись, что у тебя с волосами?

– Погладь свой воротник! Что люди подумают?

– Я же сказала тебе почистить ботинки!

Я думала, что это просто дело принципа для нее – она не хотела выглядеть плохой матерью. Теперь же мне больше кажется, она делала это, потому что не хотела, чтобы люди в школе или где-либо еще задавали неудобные вопросы о том, как нас воспитывают дома. Она делала все, что могла, для того чтобы ничто в ее детях не вызывало подобные подозрения. Она всегда приводила нас в школу по утрам, следила, чтобы мы приходили вовремя, а в конце учебного дня ждала нас у ворот школы. Если наши учителя и замечали, что мы странно себя ведем, они никогда этого не показывали, никогда не задавали тех вопросов, которые, надеюсь, учителя задают детям сегодня, если те выглядят замкнутыми и обеспокоенными. Иногда я сидела в классе и надеялась, что учитель спросит меня, что случилось, но этих вопросов никогда никто не задавал. Да и, по правде, даже если учитель задал бы такой вопрос, я, скорее всего, ничего бы не ответила. Я знала, что мама и папа не хотят, чтобы по отношению к семье возникали какие-либо подозрения. Всегда существовала угроза, пусть и не проговоренная напрямую, но иногда довольно явная, что если кто-либо из детей пожалуется кому-нибудь о том, как обстоят дела дома – например, расскажет о побоях, – то нас заберут из семьи и отдадут в службу опеки, а в результате семья развалится. Как бы ни были плохи дела дома, никто из нас, детей, не хотел такого исхода.

Тем не менее до сих пор не верится, что власти никогда не подозревали что-то неладное у нас дома. Почему в школе не обратили внимание на низкую посещаемость у Хезер (перед тем, как она пропала)? Почему больницы не передали в социальные службы сведения о различных травмах – порезах и синяках, – с которыми нашим родителям приходилось туда приводить детей? У многих из этих травм было невинное объяснение – ребенок упал с горки или с велосипеда, наступил на разбитое стекло и так далее – подобные случаи возникают с любым нормальным ребенком, пока он растет. Но другие травмы непременно должны были зародить подозрения. Позже я узнала, что примерно в тридцати случаях мамины с папой дети попадали в больницу, и это тоже не вызывало вопросов, что казалось невероятным. В социальные службы наверняка приходили сведения о семье, в которой происходит подобное, а также анонимные донесения, но сотрудники этих служб не реагировали до тех пор, пока не стало слишком поздно.

Вопреки моим домашним несчастьям я прилежно училась в школе – хотя мама и папа никогда нас в этом не поддерживали. Они даже не читали нам вслух книжки, когда мы были маленькими, а когда мы пошли в начальную школу, там нам сказали, что наша речь была неправильной и грамматически неверной – прямо как папина. Почти всем из нас пришлось ходить к логопеду, чтобы вычистить эту его деревенскую привычку разговаривать. Эта привычка заставляла меня чувствовать себя человеком низшего сорта по отношению к остальным, но я до сих пор стараюсь избавиться от этой привычки. Мне нравилась математика, рисование и английский язык, я хорошо училась, но дома никто не хвалил меня за это. Папа кое-как умел читать и писать, а мама – умная и красноречивая женщина, какой она зарекомендовала себя позже, – тоже считала школьную учебу потерей времени. Домашнюю работу нам приходилось делать исключительно по своей инициативе, да еще и выкраивать на нее время среди домашних дел, которые легли на нас, когда мы подросли.

Несмотря на это, я старалась изо всех сил и всегда стремилась показать, насколько серьезно выполняю домашнюю работу. Если я допускала всего одну ошибку на странице, то не зачеркивала ее, оставляя помарку, а переписывала заново всю страницу. Я даже проглаживала страницы своих учебников, чтобы они выглядели как можно опрятнее. Я тщательно выполняла свои домашние задания, считалась прилежной и послушной ученицей – и это неудивительно, учитывая, какой страх перед властями и руководителями воспитала во мне мама. Меня редко отчитывали в школе. Помню, только однажды учитель услышал, как я ругаюсь, и тогда он оттащил меня в туалет, налил мне в рот отвратительное на вкус мыло из дозатора и заставил его смывать. Когда я думаю о том, какая грязь лилась изо рта моих родителей, мне удивительно, что такой случай в школе у меня был только один. Я ненавидела попадать в неприятности и тогда, и потом всю свою жизнь.

Рисование было моим любимым предметом, и у меня хорошо получалось. Мне говорили, что у меня есть к этому талант, и у моей дочери Эми он тоже определенно есть. Я бы хотела продолжать учиться по этому предмету и дальше, в шестом классе, а потом, возможно, в художественном колледже или университете, но я всегда знала, что мама и папа будут настаивать на том, чтобы я перестала учиться в шестнадцать лет, да и учиться после этого возраста закон не обязывает. После окончания школы их ожидания относительно меня не выходили за рамки обычной работы или воспитания детей. В результате я окончила школу, успешно сдав пять экзаменов. Я была очень довольна этим своим результатом. Даже в юном возрасте я стремилась добиться для себя лучшей жизни, чем та, что представляли себе мои родители.

Не могу сказать, что прямо обожала школу, но, по крайней мере, это был хороший способ оказаться за пределами дома, в котором часто я чувствовала себя как в тюрьме. На протяжении учебы у меня была стопроцентная посещаемость. Даже зимой, в дождь, гололед или снег, я всегда хотела в школу. Я не согласилась бы пропустить учебный день, даже если была бы при смерти. Какой бы непривлекательной ни была школа, это было куда лучше, чем все время торчать дома.

Больше всего при этом я любила путь в школу и из школы. Даже притом что мама провожала нас, это путешествие дарило мне восхитительное чувство свободы. Дорога до моей начальной школы лежала через большой парк в конце улицы Кромвель-стрит. Я полюбила это место. Когда мы подросли, нам иногда разрешали ездить туда на велосипедах или просто бегать и играть в тех краях. Чувство, когда тебе можно сбежать из дома, даже ненадолго, приносило большое облегчение.

Это чувство осталось и даже усилилось, когда я стала старше и уже ходила в среднюю школу в Хаклкоте. Это был неблизкий путь – тридцать или сорок минут, – и мама давала нам билеты на автобус, но обычно мы не пользовались ими и шли пешком, а мама злилась, узнав об этом. Я растягивала этот путь как только могла и часто ходила с Хезер. Этот путь был способом продлить бесценное время свободы как от дома, так и от школы, и самым счастливым для меня моментом жизни.

Я не очень любила школу, потому что была стеснительная, и мне было трудно наладить общение. Я никогда не была «популярной» в классе, а в командных играх на физкультуре меня обычно выбирали в команду последней. Не помогало моей социализации и то, что мама заставляла меня (как и Хезер) донашивать за другими одежду и носить мужскую обувь – она говорила, что эта обувь более долговечная. Ее не беспокоило, что такой внешний вид вызывал у нас чувство неловкости и разобщал с другими детьми. А когда мы подросли и стали еще более уязвимыми перед мнением окружающих, она была так же безразлична к нашим трудностям и заставляла нас мыть голову средством для мытья посуды, не разрешала нам брить ноги и пользоваться дезодорантом. Дети-подростки могут быть очень жестокими, и я помню, что меня травили за это – подходили сзади и пели рекламный слоган дезодоранта «Райтгард»: «Руки вверх, если у тебя „Райтгард“». Даже сейчас вспоминать об этом мне очень неприятно. К тому же мама всегда коротко нас стригла, и мы выглядели как мальчишки. Она говорила, что за такими волосами проще ухаживать, а еще так мы не подхватим вшей, но в результате нас травили еще и за наши волосы.

Моя семья все увеличивалась, и другие школьники часто злословили насчет количества у нас детей. Они обычно говорили: «Вы что, католики?» Я сначала не понимала почему. Или мне могли сказать: «У вас что, дома нету телика?» «Конечно, есть!» – отвечала я, пока наконец не осознала, что смысл шутки был в том, что папа с мамой постоянно рожали детей, потому что у них не было других развлечений.

Иногда, когда я была постарше, папа подвозил нас в школу, и для меня эти моменты были мучительно неловкими. Одно время у него был ржавый белый фургон, на котором до этого ездили сотрудники охраны, сзади там находился большой люк для денег. Это была уродливая развалюха. Иногда папа предлагал подбросить моих друзей до дома, и если это были девочки, он пытался потрогать их, когда они заходили в машину и выходили из нее. Или он останавливал фургон во время поездки, выходил и мочился на колесо.

Когда Стив достаточно подрос, он ходил в ту же школу, что и мы с Хезер. Мы старались держаться втроем, насколько это возможно, но так как мы были разного возраста, это не всегда получалось. Хезер была на год старше, и часто у меня были те же учителя, что и у нее год назад. Я была на нее похожа и даже иногда носила ту же одежду, что и она, когда училась, так что учителя часто называли меня Хезер, принимая за нее. У меня не хватало духу поправлять их.

Это случалось в начальной, а затем еще чаще в средней школе – а после исчезновения Хезер стало для меня особенно тяжелым. Было ощущение, что она для них не имеет никакого значения, они никогда не утруждали себя узнать ее получше. Кроме того, такое отношение было болезненным напоминанием, что по какой-то причине, которой я тогда еще не знала, моя сестра внезапно пропала и больше не появлялась в нашей семье.

Становясь старше, я все больше и больше понимала, что нашу семью не назовешь нормальной, и поэтому мне было тяжело выслушивать точку зрения некоторых людей, которые писали о моей семье: мол, для меня и моих братьев и сестер все выглядело не таким уж и плохим, мы ведь не знали другой жизни, кроме той, в которой родители являются преступниками. Даже в возрасте шести или семи лет я уже понимала, что нет ничего нормального в растлении ребенка или в постоянных побоях, с которыми мы жили. У нас был телевизор, мы видели, как другие родители относятся к своим детям у нас в школе, мы ходили по городу и видели других людей – так что я знала, что нормально, а что нет. Постоянно чувствовать, что в твоем доме не все в порядке, а у других нет таких проблем, было ужасно.

Раз уж от учителей нельзя было ожидать беспокойства по поводу того, что в нашем доме есть проблемы, то от соседей и подавно. Вокруг нас стремительно сменялись жильцы соседних домов, коммунальных и отдельных квартир. Большинство из них жили там короткий отрезок времени, а затем съезжали, и почти все из них были без понятия, кто их ближайшие соседи, не говоря о том, кто еще жил на их улице. Если кто-нибудь слышал крики и плач, доносившиеся из дома, пока мама гоняла нас, никто не делал ничего по этому поводу. А когда они видели – и не могли не видеть, – как мама кричит на нас, пока мы идем по улице или через парк, то они наверняка думали: «Вон та сумасшедшая тетка, которая орет на своих детей». Кто мог бы догадаться обо всем, глядя на эти короткие сцены? И кому охота строить различные догадки насчет людей, которых они видят на улице? Кто вообще представляет себе, что подобные вещи могут происходить, а тем более происходят на самом деле?

Мы всегда знали, что к нам на помощь никто не придет. Мама и папа тоже очень хорошо об этом знали.

Вскоре после исчезновения Ширли Робертсон умер мамин отец Билл Леттс. Я не догадывалась о том, насколько сложными были отношения между ними, пока не повзрослела и мама не проговорилась, что терпела от него сексуальное насилие с ранних лет, и поэтому чувства по поводу его смерти у нее были, мягко говоря, смешанными. Несмотря на то что в последние годы папа наладил с маминым отцом очень странную дружбу, он отказался идти с мамой на похороны. Я помню, как они ругались по этому поводу, но он так и не согласился, и ей пришлось идти одной.

Я не верю, что папа вообще скорбел по кому-либо. Когда ему позвонили и сказали, что его собственный отец умер, он положил трубку и весело сказал всей семье: «Теперь я сирота!» Так что скорее всего никаких слез по поводу смерти Билла у него не было и в помине. Это стало еще более явным, когда спустя несколько недель он завладел некоторыми вещами Билла. Его никогда не заботило, откуда у него вещи, если ему не пришлось за них платить. Он носил одну из кофт Билла, а позже, к еще большему своему удовольствию, пару его ботинок.

– Смотри, я ношу ботинки покойника! – говорил он, танцуя в них на кухне. – Чего добру пропадать!

Это была одна из любимых папиных поговорок.

Не только он носил одежду, которая до этого принадлежала умершему человеку. На суде выяснилось, что обеспокоенные родители Линды Гоф, одной из жертв, пришли к маме и папе спросить, не видели ли они ее, потому что она пропала, а они слышали, будто бы она недолго жила у нас. Мама открыла дверь и сказала им, что не знает никого по имени Линда Гоф. Но когда родители уже уходили, то заметили, что на маме кофта, точь-в-точь как одна из тех, которые носила Линда. Мать Линды сказала об этом и спросила маму, точно ли она уверена, что Линда никогда не была здесь. «Совершенно точно», – ответила ей мама. Взволнованные родители больше не возражали ей и отправились дальше, озадаченные, но ничего не подозревающие.

На одном из верхних этажей дома на Кромвель-стрит был шкаф, который Стив, Хезер и я обнаружили, когда мне было около восьми лет. Он был забит женской одеждой и обувью. Мы любили наряжаться в нее и так играть. Это было весело, а мама – если была в хорошем настроении, – похоже, была не против. Обычно она не давала нам носить девчачью одежду, а в этом шкафу была юбка, которую я полюбила. Она была мне великовата, поэтому я подворачивала ее и носила, когда мы не играли. В ней я чувствовала себя элегантной и наконец-то могла помодничать. Лишь намного позже я осознала, что в этом шкафу лежали вещи девушек, которых мама и папа убили в этом доме, а одежду решили сохранить.

«Чего добру пропадать!»

Когда я сейчас думаю об этом, то вся начинаю чесаться. Я не могу даже представить, о чем мама думала, когда видела, что мы ходим в той самой одежде.

Я не особо верю в привидения, но порой, когда я и Хезер были в ванной – это была пристройка, которую соорудил папа, – мы чувствовали там еще чье-то присутствие. В воздухе ощущалась странная прохлада, причину которой мы не могли понять. Чаще всего это объяснялось тем, что папа построил это помещение не совсем правильно, и там было прохладно и сыро, но временами у нас появлялось ощущение, что с нами и правда есть кто-то еще. И гораздо позже я узнала, что одна из жертв была похоронена под этой ванной.

Это случилось примерно в то же время, когда впервые кто-то из детей устроил побег из дома. В три часа утра, все тщательно спланировав, Энн-Мари проснулась, взяла небольшую сумку с вещами, прокралась по лестнице, вышла на улицу через парадную дверь и убежала. Ей было шестнадцать, и она не до конца представляла себе, что будет делать дальше. Ей оставалось лишь положиться на удачу на улицах Глостера или найти друга, который ее приютит. Позже в тот день мама с папой пришли в ее комнату, сорвали плакаты с Элвисом, собрали все ее вещи и одежду и выбросили их.

– Энн-Мари пропала, – сказал папа.

– Куда?

– Да хер ее знает, Мэй! – сказала мама. – И больше нас об этом не спрашивай!

Она была старшей из живых на тот момент папиных детей, мама знала ее, когда та была еще маленькой девочкой, и все же никто из них, казалось, ни секунды не переживает, куда она пошла. Даже хорошо зная своих родителей, я не могла понять, как они могут быть такими бесчувственными.

Казалось, будто что-то закончилось, хотя я понятия не имела, что именно. И совершенно не знала, что первые восемь лет моей жизни – с момента переезда на Кромвель-стрит в 1972 году до ухода Энн-Мари оттуда – порядка восьми девушек подверглись здесь сексуальному нападению, погибли в муках и были похоронены под полом или в саду.

Я знаю, что Энн-Мари до сих пор верит в то, что если бы вовремя не сбежала, то ее ждала точно такая же судьба, как и этих жертв.

Глава 6

Семья

Сегодня в ее письме говорилось больше про папу. Она называет его «Уэст» – зачем? Кого она хочет обмануть? Она объясняет это тем, что он превратил ее в проститутку, и полицейские не обращали внимания на ее просьбы о помощи. Я не знаю, верить ли ей, когда она говорит, что постоянно пыталась сообщить людям о насилии, которое там творилось. Она говорит, что часами оставляла детей без присмотра, пока занималась сексом за деньги, и из-за этого в полиции считали ее извращенкой, которая недостойна воспитывать детей. Что волнует меня, так это то, что мы, ее дети, видели в ней только мать. Она просто была нашей мамой…

Королевская даремская тюрьма

Когда я пыталась заговорить о насилии, об Уэсте и обо всем этом, они не хотели и слушать. Вместо этого считали, что могут запугивать меня, они говорили, что я лишусь детей… Мы были отбросами – я, мои братья и сестры, – а значит, и мои дети тоже! Для них таких людей, как мы, уже ничто не спасет… а значит, они спокойно могут выставлять меня самой крайней!

Я не знала, что убийства в доме начались, пока я росла, и точно так же не знала, что они прервались, но это действительно так. Прошло восемь лет, прежде чем случилось очередное убийство, и оно вызвало у меня чувство утраты, которое не проходит всю мою жизнь: жертвой стала моя сестра Хезер.

Конечно, другие убийства могли происходить вне нашего дома, тела они могли закапывать в полях Мач-Маркл или где-то еще. Я читала, что у экспертов по серийным убийцам есть такое мнение: для людей такого типа очень необычно перестать убивать на долгое время. Но не было найдено никаких доказательств, что за эти восемь лет родители были как-то связаны с убийствами.

Некоторые предполагают, что убийства прекратились из-за того, что мама с папой перестали сдавать комнаты жильцам. Вступили в силу новые законы, регулирующие пожарную безопасность, а также подачу газа и электричества в тех домах, где сдаются комнаты в аренду. Если бы они продолжали сдавать комнаты, папе пришлось бы делать ремонт и многое менять в доме. Это могло им дорого обойтись и привело бы к проверкам властей, а этого родители хотели избежать. К тому времени дом был уже полон страшных секретов.

Возможно, были и другие причины, по которым они захотели закрыть ту мрачную главу своей жизни в доме 25 на Кромвель-стрит. Возможно, они чувствовали, что продолжать все это слишком рискованно или же просто они устали от своих сложных и вызывающих ужас приключений с девушками. Кроме того, они даже могли забеспокоиться, что Хезер, Стив и я взрослеем и больше понимаем об окружающем мире, а поэтому можем догадаться о том, что происходит у нас под носом, и кому-нибудь рассказать об этом.

Так что жизнь в доме продолжалась – такая же странная и жестокая, как и раньше, но в ней хотя бы появилась тень некой нормальности, с семейными поездками за город и даже к морю. Мама все также срывалась на нас, но случались и веселые моменты. Папа особенно любил гримасничать. Он называл себя «Тедди» и пел глупые песенки. Одна из них начиналась словами: «Я маленький придурок!» Он был в комбинезоне, и пока скакал по комнате, мелочь звенела у него в карманах. Он очень смешил этим нас.

У него начался новый дурашливый этап, когда он стал вести себя, словно «святоша», как он сам это называл. Всегда, когда он видел нас, он говорил: «Благословляю, дитя мое», – и делал крестное знамение.

Рядом с кухней была комната для стирки с тремя стиральными машинами, которые папа откуда-то своровал. Однажды я застала его там стоящим на стремянке, он менял лампу дневного света.

– Мэй, зайди на минутку!

Я зашла.

– А теперь не двигайся.

И он стал махать перегоревшей длинной лампой вокруг меня, словно посвящал меня в рыцари.

– Благословляю, дитя мое! Благословляю тебя!

Однако нечаянно он треснул меня по голове этой лампой. Она разлетелась, и белый порошок внутри нее обсыпал меня с ног до головы. Папа спрыгнул со стремянки и выглядел искренне взволнованным. Он приобнял меня и спросил, в порядке ли я. Когда он понял, что ничего не случилось, мы оба прыснули со смеху.

Мама не была такой же смешной, как папа, но у нее все же было чувство юмора. Часто это были детские шуточки, они остались у нее и в тюрьме, их полно было в письмах от нее. Например:

– Как убить клоуна?

– Не знаю, мам, а как?

– Устроить ему цирк!

Или:

– Чем отличаются снеговик-мальчик и снеговик-девочка?

– Не знаю.

– У мальчика две морковки, не только вместо носа!

Она запрокидывала голову и смеялась. Чаще всего эти шутки смешили ее больше, чем всех остальных. Но когда она была в таком настроении, я любила ее. Как будто на миг она становилась другим человеком.

Когда у мамы было хорошее настроение, они с папой подшучивали друг над другом, и со стороны это выглядело довольно-таки ласково. Они часто делали это за едой. Она прекрасно готовила, например, какие-нибудь старомодные блюда из мяса с двумя овощными гарнирами, но очень вкусные. Но иногда она отходила от привычных рецептов и делала что-нибудь экзотическое, например карри.

– Я не буду есть это дерьмо, – говорил папа, когда она ставила перед ним это блюдо.

– Это не дерьмо. Это вкусно. Попробуй.

– Это дерьмо. Заграничное дерьмо.

– Да ты попробуй!

– Дети, ваша мать пытается отравить меня этим заграничным дерьмом.

Она смеялась:

– Если бы я хотела отравить тебя, старый дурень, я бы уже сделала это сто лет назад!

– Не слушайте ее! – папа мимолетно улыбался нам. – Если я утром окочурюсь, вы знаете, кто в этом виноват!

Мама в шутку хлестала его по голове кухонным полотенцем, и он ухмылялся.

– Да она чертов дракон!

Часть из того, чем мы питались, доставалась нам на халяву благодаря папиным связям: у кого-то из его приятелей был огород, кто-то работал на фабрике «Уоллс» в Глостере и заглядывал к нам с раздобытыми ящиками еды для папы. Обычно мы с нетерпением ждали таких подарков. Помню, однажды нам досталось огромное количество ящиков, в которых были пироги со свининой и яйцом. Мы ели эти пироги месяцами подряд, пока окончательно их не возненавидели. С тех пор я даже смотреть на них не могу.

Хотя дела у семьи не всегда шли гладко, мы никогда не голодали. Я помню, что мама готовила суперские торты. На день рождения мы объедались превосходными бисквитами со льдом, а на Рождество – не менее прекрасными фруктовыми тортами, замешенными на алкоголе. Мама очень старалась по особенным поводам, и Рождество было одним из дней, когда мы все и правда чувствовали себя самой настоящей крепкой семьей.

Перед тем как все это приготовить, мама затевала генеральную уборку всего дома (я делаю так же и по сей день) и заставляла нас помогать. Развешивались украшения (которые папа откуда-то утаскивал). А накануне важного дня нам раздавали каталоги «Аргос» и разрешали купить оттуда все, что мы захотим, только не дороже десяти фунтов. Затем мама обычно уходила из дома купить то, что мы выбрали, заворачивала эти подарки и клала их под рождественскую елку. Когда я была маленькой, то часто выбирала игрушки, например, «Волшебный экран» со стирающимися картинками, но когда подросла, то часто хотела принадлежности для рисования, потому что была очень увлечена рисованием и раскрашиванием.

К тому же Рождество было единственным днем, когда папа обязательно брал выходной. После ужина мы собирались в круг, чтобы посмотреть речь королевы. Папа на этом настаивал. Он сидел на диване с мамой, а остальные рассаживались рядом на другие стулья или на пол. Они оба были поклонниками королевской семьи.

– Какая замечательная женщина наша королева! – говорил папа.

– И мне она тоже нравится. Других таких просто нет, – соглашалась мама.

– И сколько всего разумного говорит, – добавлял папа.

Они придерживались традиций и в других вещах. Папа всегда голосовал за консерваторов и уверял, что мама голосует точно так же, хотя потом, когда я выросла, она призналась мне, что это не так – я понятия не имела, кто из них говорит правду.

В те годы папа устроился на завод «Мюир Хилл», который производил в Глостере железнодорожные вагоны. Там папа работал в цеху и делал на станке различные детали. К своей зарплате он прибавлял доход, дополнительно выполняя различные строительные работы, особенно для своего бывшего домовладельца. Он не появлялся дома часами, и много дней подряд мы видели его очень редко.

Папа постоянно воровал что-нибудь по мелочи, особенно любые стройматериалы, которые ему попадались, – медные трубы, доски, даже кирпичи. Это было его непреодолимой привычкой. Если он мог любым способом просто так что-нибудь взять, он это делал. Однажды у нас в доме стояло не менее семи украденных телевизоров. Он не мог спокойно проехать мимо кучи кирпичей, он обязательно останавливался и забирал их, а если в фургоне ехали дети, то мы должны были ему помогать. Он брал нас с собой в магазины стройматериалов и подговаривал носить в кузов фургона какие-нибудь доски, песок или каменные плиты, пока он отвлекал продавца своей болтовней и шутками. Он никогда не покупал нам велосипеды. Он просто брал нас с собой в парк, высматривал там велосипед подходящего размера и забирал его. Иногда он воровал велосипеды в местном парке в конце нашей улицы, но чаще всего мы ехали в один из парков Челтнема, где жили люди побогаче, и нам с большей вероятностью могло попасться что-нибудь получше качеством.

Я всегда нервничала, когда приходилось помогать ему. Я знала, что это неправильные поступки, и боялась, что может случиться, если нас поймают. Папа насмехался над этими моими переживаниями. Он как будто преподавал мне – и всем другим своим детям – важный урок о том, как выкручиваться в этой жизни. Мама прекрасно знала, что он берет нас в помощники для своего воровства, но никак не старалась мешать этому.

Однако, несмотря на все это, он крайне добросовестно работал. Все деньги, которые зарабатывал, в том числе зарплату от «Мюир Хилл», он целиком отдавал маме, и она, выделяя ему немного на табак и самокрутки, припрятывала деньги где-то на верхних этажах дома. А на досуге он продолжал медленно, но верно заниматься глобальной перестройкой дома. Он не только изменил верхнюю часть дома, но и сделал обширную пристройку сзади.

Мама по-прежнему зарабатывала проституцией, но – возможно, из-за того, что денег стало меньше из-за потери дохода с жильцов, – она также стала брать различные подработки, в том числе трудилась уборщицей. Вдобавок к этому она ухаживала за домом и воспитывала растущее потомство – после Тары и Луиз появился наш младший брат и две сестры в 1980, 1982 и 1983 годах. За шесть лет родились пятеро детей. Я не помню, говорила ли мне мама каждый раз, что забеременела, мне просто казалось, что она практически всегда ходила беременной в те годы.

С появлением каждого ребенка все больше и больше домашних дел перекладывалось на плечи нас, старших детей. Она научила меня и Хезер готовить и шить, не потому, что считала эти навыки полезными в нашей дальнейшей жизни, как иногда нам говорила, а потому, что ей просто нужна была наша помощь. Она поручала нам все домашние дела перед тем, как мы уходили в школу, а когда возвращались, нас ждало еще больше работы. Она никогда не просила вежливо, а чаще так: «Сегодня вечером ты вымоешь это, Стив!», «Хезер, эти полы нужно помыть!», «Не забудь об этой сраной глажке, Мэй, в корзине для белья скопилась уже целая гора!»

Примерно в то же время, когда Энн-Мари сбежала из дома, мама с папой переселили нас из подвала, и теперь мы могли спать наверху. Нельзя наверняка сказать, что повлияло на такую перемену, и была ли она как-то вызвана тем, что внизу похоронены тела. Я думаю, что это тоже могло стать причиной. Когда полиция начала находить тела в подвале и папа сознался, что хоронил их там, он также рассказал, что волновался из-за запаха разложения, потому что этот район отличался высоким уровнем грунтовых вод. В те годы, что мы спали в подвале, его регулярно затапливало: мы просыпались и обнаруживали на полу воду коричневого цвета высотой по щиколотку. Я помню, там внизу стоял сундук, что-то вроде ящика для игрушек, и мы запрыгивали туда, представляя, что это лодка, пока ждали, когда придет мама и выпустит нас. Вместе с водой подвал наполнялся отвратительным запахом, но нам в голову даже не приходила реальная причина этого запаха. Папины попытки забетонировать пол, очевидно, были недостаточно успешны, чтобы полностью скрыть то, что таилось под этим полом.

Когда мы только начали спать наверху после подвала, мама с папой поставили для нас две двухъярусные кровати в одном из концов зала в новой постройке, которую соорудил папа. Они повесили тяжелые коричневые занавески, чтобы отгородить наши спальные места от остальной комнаты. Там, где мы спали, еще стояла колыбелька, в которой спали младшие. Это было, когда жильцы ушли, а папа еще работал над верхней частью дома.

Шанс ночевать наверху казался нам огромным приключением. Когда мама с папой выходили из комнаты, мы перепрыгивали с верха одной двухъярусной кровати на другую и дрались подушками. Иногда мама заставала нас за этим.

– Какого хера вы творите, мелкие засранцы?

Иногда нас застукивали, но со временем мы в совершенстве научились меньше шуметь, когда она была рядом и могла нас услышать. Кроме того, мы заранее уже слышали, как она подходит, и поэтому могли быстро прекратить все игры и тихо лежать по кроватям в тот момент, когда она заходила в комнату.

В течение того периода, когда мы укладывались спать и занавески были задернуты, иногда мы слышали голоса мамы и папы с другого конца комнаты. Иногда они просто разговаривали друг с другом, иногда у них бывали гости, например дядя Джон. Это могли быть и незнакомые люди, как мужчины, так и женщины. Когда мы чувствовали себя достаточно смело, мы выглядывали из-за занавесок, чтобы посмотреть, кто там. Если они видели, как мы это делаем, мама рявкала на нас, чтобы мы ложились по кроватям и засыпали.

В последующие годы, казалось, нас постоянно переводят для сна в разные части дома. Одно время, когда мне было девять или десять лет, мы спали в комнате на верхнем этаже – это было, прежде чем папа превратил ту часть дома в место, где мама принимала мужчин. Пока мы жили там, Стив, Хезер и я сделали из картона игрушечную деревню. Мы утащили из папиного ящика с инструментами нож для резки картона. Откуда-то мы достали шаблоны и вырезали картонные силуэты, согнули и склеили так, чтобы получились небольшие домики, а между ними мы устраивали улицу. Мы были очень увлечены тем, что у нас получилось, и не сразу заметили, что изрезали ковер, вырезая фигуры. Поэтому нам пришлось скрывать свои поделки от мамы с папой, чтобы те не догадались, кто же испортил ковер.

Еще позже мы спали на среднем этаже, в старой комнате Энн-Мари. Мы любили там спать – в этой части дома, казалось, мама с папой почти не могли слышать, что у нас происходит, так что мы были предоставлены сами себе. Наши ночные развлечения становились все изобретательнее. Во время одной из этих игр мы связывали вместе простыни, к одному концу привязывали ведро, опускали всю эту конструкцию из окна и пытались приманить бездомных кошек, чтобы они забрались внутрь, и мы смогли поднять их в комнату. Мы делали это отчасти ради забавы, но часто мы слышали, как по ночам они внизу кричат и воют, мы думали, что им больно или они голодные. Только уже повзрослев, мы поняли, что кошки издавали все эти звуки, потому что дрались за территорию или спаривались.

Нам была невыносима мысль о том, что те кошки страдают, как и о том, что страдает другой человек, хотя по отдельности мы редко чувствовали жалость к самим себе.

Наш последний переезд состоялся на первый этаж. Это случилось, когда папа завершил работы на верхнем этаже. Результатом этих стараний стало отдельное помещение для мамы с двумя спальнями, одна для ее работы, другая для самих мамы с папой. На первом этаже у Стива появилась своя собственная спальня, которая выходила в новую заднюю пристройку и была связана коротким переходом с комнатой спереди дома, которую делили я и Хезер. В то время младшие дети переехали спать в подвал, который служил спальней для Хезер, Стива и меня, когда мы сами были маленькими. Хотя та часть дома, как мы позже выяснили, все еще хранила свои мерзкие секреты, папа к тому времени проделал там некоторые косметические работы, и подвал стал посветлее.

Я и Хезер чувствовали себя очень взрослыми, потому что впервые у нас была своя комната, и – хотя все равно по стандартам этого самого дома, – это была уютная комната с ковром, камином и красивыми настенными светильниками. В этих светильниках были красные лампочки, и однажды ночью, когда в главной люстре перегорела обычная белая лампочка, мы заменили ее на одну из тех красных. Нам нравилось лежать в атмосфере комнаты, озаренной розовым светом, но однажды папа пришел домой с работы, ворвался к нам в комнату и пришел в абсолютную ярость.

– Какого черта вы здесь устроили?

Мы очень испугались. Папа почти никогда не проявлял по отношению к нам свой гнев.

– О чем ты, папа?

– Да этот свет виден по всей сраной улице. Вы что, хотите, чтобы меня в тюрьму посадили? А ну выкрутите эту чертову лампу!

Мы его не поняли.

– Но почему, папа?

– Вы что, не знаете, что это значит, красный свет в окне?

Мы закачали головами.

– Идиотки, это значит, что в таком доме работают проститутки! Быстро вытащите лампу оттуда!

К тому времени мы, конечно, знали, что мама занимается проституцией, но наш подростковый возраст только-только начался, мы не понимали, что это было запрещено законом и мы могли привлечь внимание полиции, а в результате это грозило папе проблемами.

Нашей новой спальней когда-то пользовалась мама – вероятно, для своей нелегальной работы, – и на двери была маленькая вывеска с надписью «Роуз» перед тем, как мы туда переехали. Папа снял эту табличку, но не заделал отверстие, которое закрывала табличка. Поэтому мы могли подглядывать через него в коридор и видеть, как заходят и выходят мамины клиенты. А еще через это отверстие мы видели, как папа с маминой помощью незаконно обходит проводом электросчетчик перед парадной дверью, а перед тем, как приходит проверяющий, снова подключает электросчетчик к сети.

К сожалению, это также означало, что папа мог подсматривать за нами с внешней стороны. Из-за этого мы переодевались в темноте и всегда были настороже, когда он заходил в комнату. Наш период полового созревания все приближался, и папин сексуальный интерес к нам усиливался. Мы чувствовали, что он все ближе к осуществлению своей угрозы, которую он высказывал всегда, сколько мы себя помнили, – «первым войти в нас», когда он почувствует, что время пришло.

Мы были особенно осторожны ранним утром. Обычно папа просыпался самым первым в доме, и мы слышали, как он грохочет, спускаясь по лестнице, прочищает горло – у него был ужасный кашель курильщика – и сплевывает в раковину на кухне. Мы знали, что если он захочет, то сможет пробраться в нашу комнату, прежде чем мы проснемся, снять с нас пижамы и попытаться нас полапать. Иногда мы слишком медлили, и ему удавалось добраться до нас, прежде чем мы просыпались и одевались. Он проводил по нашим ногам снизу вверх с игривой ухмылкой, как будто просто играл в глупую и грязную игру. Позже, чтобы не дать папе это делать, мы привыкли спать не в пижамах, а полностью одетыми.

Мы быстро поняли, что скорее сможем избежать его мерзкого сексуального интереса к нам, если будем держаться вместе. На нашей спальне не было замка, и мы чувствовали себя особенно уязвимыми, когда были там. Поэтому мы всегда договаривались, что одна из нас сторожит дверь, пока другая принимает душ или ходит в туалет. Если мы слышали, что папа подходит, то быстро шепотом предупреждали об этом друг друга. Иногда та из нас, кто сторожила дверь, пыталась отвлечь папу и потянуть время, чтобы другая успела одеться и безопасно выйти.

– Что она там делает? – говорил он, и голос выдавал его возбуждение.

– Не знаю, – мы пожимали плечами.

– Ну так, может, посмотрим? – Он пытался обойти ту, что стояла у него на пути, и открыть дверь.

– Нет, папа, нельзя, это личное.

– В нашей семье нет ничего личного.

– Принимать ванну – это личное.

– Смотрите на нее, вздумала она папу жизни учить.

Но он не продолжал настаивать. Он просто уходил, говоря про себя: «Погоди, девочка. Совсем скоро ты поймешь, что к чему». Часто он ухмылялся, когда говорил подобные вещи, как если бы это была скрытая угроза, но иногда в его глазах проскальзывало и нечто мрачное. Это вселяло ужас и заставляло меня понять, что в его жизни была тайная темная сторона, что он был способен на такие вещи, о которых я не могла и представить, и что мне нужно быть осторожной, чтобы не пересечь опасную черту. И я, и Хезер чувствовали, что однажды его сексуальный напор станет гораздо сильнее, и мы не сможем даже сообща отвергнуть его приставания. Нам оставалось только надеяться на лучшее.

Мама никогда не пыталась останавливать его попытки полапать нас, а он не старался скрывать свое поведение от мамы. Я помню, что один раз он сидел передо мной и начал щупать мою ногу, проводить рукой по ней вверх. Мама вошла в комнату, увидела, что он делает, и просто уселась на диван смотреть телевизор, не обращая на это никакого внимания. По ее мнению, в таком папином поведении не было ничего необычного, и она ожидала, что я буду относиться к этому точно так же, как и она.

И все же, как ни странно, хотя все мы, их дети, страдали в разной мере от родителей, пока росли, у нас не было никаких сомнений в том, что мы для них были и остаемся очень важной частью их жизни. Они оба выросли с твердым ощущением, что семья крайне важна, и детей они воспитывали, стараясь передать им это ощущение. Я, мои сестры и братья твердо поверили в то, что какие бы странные и страшные вещи ни происходили в стенах этого дома, нам нужно держаться вместе, – особенно когда наша семья подвергалась угрозам внешнего мира.

Сильное желание внушить нам такое чувство преданности семье отчасти было вызвано целью самосохранения для мамы и папы – они не хотели, чтобы мы обращались за помощью и поддержкой полиции или социальных служб, ведь они могли заинтересоваться (и в конце концов заинтересовались) тем, что происходит в нашем доме. Но, кроме этого, было и кое-что еще. Будто бы в глазах наших родителей вся семья была одним большим и необычным совместным творением. Недаром люди вне нашей семьи, которые улавливали это наше чувство семейного единства, называли нас Уолтонами из одноименного сериала.

Семья была постоянной темой допросов, которым папа подвергался в полиции после того, как был наконец арестован в 1994 году. Даже когда ему стало очевидно, что его обвиняют и ему светит всю оставшуюся жизнь провести в тюрьме, он стремился сделать все, что в его силах, чтобы не разрушить семью и дом, в центре которых по-прежнему оставалась моя мама, – даже пусть мы продолжали бы жить уже без него. Конечно, никто не мог наверняка знать, что было у папы на уме, но я думаю, его ярость по отношению к тому, что люди из полиции разбирают дом по кирпичикам и перекапывают сад, была вызвана не только страхом перед секретами убийств, которые при этом могли обнаружиться, но также еще и отчаянием: семейная жизнь, которую он с мамой создавал на этом месте очень много лет, разрушалась в тот момент до основания.

Папа всегда пристально следил за происходящими местными событиями и настаивал, чтобы мы включали новостные программы всегда, когда они идут. Он был прямо одержим ими, особенно передачей «Новости в десять вечера». Мы все при этом должны были сидеть тихо и смотреть вместе с ним. Когда я думаю об этом сейчас, то мне приходит на ум, что он так делал из-за какого-то беспокойства задним умом, что обнаружится какое-то из тел. Не только тех, которые были на территории дома, а и других, которые он похоронил в полях рядом с Мач-Маркл. Он терпеть не мог мыльные оперы и драмы, которые мы с возрастом полюбили смотреть в своей комнате, – а этой роскоши было лишено большинство моих друзей, ведь папа воровал не только телевизоры, но и электричество, за которое им приходилось рассчитываться за него. Особенно его раздражал сериал «Жители Ист-Энда», он отказывался его смотреть, говоря, что в нем слишком много жестокости и это его расстраивает.

Он часто смотрел кино и видео, как и мама. Некоторые из них были обычными кинофильмами, которые смотрели все, – а любимым был «Бэмби». Он говорил про этот мультфильм: «Просто разрывает мне сердце. Особенно тот эпизод, когда мама Бэмби умирает».

Но по мере того, как мы становились все старше, большинство из тех видео, которые он включал, были порнофильмами. Это было настоящее жесткое порно, взятое или украденное у его знакомых, а на некоторых видео появлялись мама и ее клиенты. Папа никак не скрывал, что иногда снимал, как она занимается сексом. Большинство из этих его видео были сняты скрытой камерой через отверстие в стене, выходившее в мамину рабочую комнату с верхнего этажа. Эти видео казались мне совершенно омерзительными. Нисколько не стесняясь, папа подговаривал нас смотреть это видео вместе с ним, но я находила отговорки, чтобы в этот момент выйти из комнаты. Я предлагала сделать ему чай или выходила на кухню, стараясь провести там как можно больше времени и надеясь, что он уже закончит это смотреть, когда я вернусь. А иногда я говорила, что мне много задали на дом, и на какое-то время уходила в свою комнату.

Но когда я возвращалась в гостиную, чаще всего он еще сидел перед телевизором. Папа мог смотреть порно бесконечно. Позже, когда у меня были первые серьезные отношения с парнем по имени Роб, он даже заставил нас взять на время его порнофильмы. Казалось, его очень радовала идея о том, что его домочадцы могут разделять его ужасные вкусы. У него на тему порно не было никаких запретов, так же, как и у мамы.

Мы всегда знали об их интересе к извращенному сексу, они никогда не пытались скрывать это от нас. Они оставляли порножурналы лежать по всему дому, как и приспособления для бондажа: маски, резиновые костюмы, плетки и тому подобное. Я помню, что папа делал плетки с девятью ремнями из кожи, которую где-нибудь находил. Для него было привычно делать их самому, чтобы сэкономить деньги. Для нас не было неожиданностью наткнуться на фаллоимитаторы, вибраторы и другие секс-игрушки, они были раскиданы по всему дому. Больше всего папу забавляло, как мы на это реагируем. Один из этих искусственных членов был таким большим, что папа называл его в честь французской ракеты «Экзосет», или «Эйфелевой башней», а иногда еще грубее – «чудо-хер» или вроде того.

Мы знали о странной и развращенной природе половой жизни мамы с папой с очень раннего возраста, поэтому в каком-то смысле она нас не шокировала. У нас не случалось внезапных и травматичных открытий на эту тему – хотя, конечно, это знание не переставало быть неловким и пугающим. Для всех нас.

Я знала, что мама уже работала проституткой довольно долго, когда она стала привлекать меня помогать ей в этих делах. Она поручала мне и Хезер сидеть с младшими детьми. В дверь звонили, и она просто исчезала в своей комнате на верхнем этаже – и иногда успевала принять нескольких клиентов за несколько часов, прежде чем спускалась вниз. Когда я стала подростком, мне нужно было отвечать на телефонные звонки мужчин, которые хотели заранее договориться о времени для встречи с Мэнди – под этим именем мама работала.

Это часто происходило после вечернего чаепития, когда она наверху принимала клиентов. Мне нужно было заглядывать в специальную книжку, которую она использовала для работы, и записывать туда назначенное им время. Я как будто бы играла роль маминого секретаря. Для меня было очень сложно и неловко это делать, особенно когда некоторые из звонивших спрашивали о подробностях, какого именно рода услуги они хотели бы получить.

– Простите, но об этом вам нужно поговорить с ней, – говорила я им, сжимаясь внутри от стыда. – Я только отвечаю на звонки. Скажите мне свое имя и время, в которое хотите ее увидеть.

Нас заставляли вести себя тихо, пока мама развлекает клиентов – в гостиной был динамик, и через него мама говорила нам: «Заткнитесь, я вас слышу!» Полагаю, это было нужно, чтобы не отвлекать мужчин, но выполнять это требование было тяжело, особенно когда в доме стало уже восемь детей. Мужчины пользовались отдельной входной дверью, на которую папа повесил табличку «Мэнди». Хотя как-то раз мама, должно быть, провела одного из них в свою комнату, не закрыв дверь в мою спальню. Я сидела за столом и делала домашнюю работу, мужчина осмотрел меня сверху вниз и спросил: «А можно ли ее?» Мне стало очень стыдно, и мама резко ответила: «Нет, ее нельзя!»

Иногда она рассказывала мне о своих клиентах, и у меня складывалось впечатление, что это люди довольно печальной судьбы. Один из них прострелил себе руку из дробовика. У другого был стеклянный глаз. Она говорила, что иногда им нужно было просто посидеть и поговорить, и некоторым мама по-настоящему нравилась. Большинство ее постоянных клиентов были белыми пожилыми мужчинами. Один из них не спал со своей женой много лет. Мама говорила, что они были одинокими и нуждались в компании не меньше, чем в сексе. Они даже дарили ей подарки: я знаю это, потому что все, на чем была написана буква «М», передаривалось мне, ведь мама работала под вымышленным именем, а мое имя начиналось как раз на эту букву. Однажды она дала мне золотое ожерелье с первой буквой моего имени, и я носила его, пока не покинула родной дом. Сегодня мне кажется очень странным, что я вообще его носила.

Мы представляли, что могли подумать соседи обо всех мужчинах, которые регулярно посещали наш дом. Однако соседи были не из любопытных, и я помню только один раз, когда кто-то из них пожаловался. Он услышал звуки во время одной из маминых встреч с клиентом, доносившиеся из открытого окна. Он постучал в дверь и стал высказывать свое недовольство об этом папе. Папа выпроводил его, а позже мама с папой подошли к дому этого соседа и, как позже описала это мама, «разобрались с ним». Вдвоем они могли олицетворять довольно ощутимую угрозу для любого, кто доставлял им проблемы, но я могу представить, что в этом разговоре с проблемным соседом ведущей была мама.

Хотя большинство маминых клиентов были постоянными, знакомыми папы и жителями Глостера, некоторые приезжали из разных других мест, увидев рекламу Мэнди, которую папа давал в британские журналы по поиску знакомств. Завсегдатаи в основном уверенно заходили в дом, а новички выглядели подозрительно и неловко. Она зарабатывала этим много денег, которые сначала прятала в лифчик, а потом перекладывала в красный ящик для денег. Иногда после встреч наверху она показывала мне деньги, которые заработала за день.

– Гляди, сотня фунтов, – говорила она, махая передо мной купюрами.

– Так, а где моя зарплата няни?

Я осмеливалась задать такой вопрос, только когда чувствовала себя особенно смелой. Но никогда больше не звучало никаких вопросов про оплату моей помощи. Деньги, которые она получала за работу, были важной частью семейных доходов. Она говорила, что с годами так набирались тысячи фунтов. Разумеется, с помощью этих денег выполнялись все перестройки в доме, в том числе и ремонт ее рабочей комнаты наверху.

Из всей работы, которую папа сделал по модернизации дома, в это место он вложил больше всего усилий. Помимо маминой рабочей спальни, где стояла кровать с балдахином и кружевными занавесками, а также спальни, в которой мама спала с папой, в этом помещении находились также кухня и гостиная. Он даже соорудил «гавайский» бар с коктейлями, стены которого были расписаны изображениями необитаемого острова. Там было много места, где стояли шкафы с посудой, полки для секс-игрушек и камеры, на которые папа снимал мамины встречи с мужчинами.

Они держали это помещение на верхнем этаже закрытым. Мама обычно носила ключ от него на цепочке у себя на шее, и это казалось несколько странным, потому что она и папа прекрасно знали: для нас нет секрета в том, что именно происходит в этом помещении. Это была секретная часть их жизни, в которой на самом деле ни для кого из нас не было секрета.

Иногда нам удавалось проникнуть в это помещение, взломав американский замок с помощью кредитной карточки. Мы с любопытством осматривались там, хотя никогда не бывали сильно удивлены тем, что увидели. Это помещение просто казалось грязным и неприятным. Мы никогда не оставались там надолго, и родители ни разу нас за этим не поймали.

Кроме того, там были и более отталкивающие вещи. У мамы была книжка, в которой она записывала размеры клиентов, с которыми спала, и оставляла про них прочие комментарии.

Мамина деятельность в этом помещении все больше становилась частью нашей жизни на нижних этажах. Папа подключил аудионяню и таким образом мог подслушивать, что происходит на маминых встречах из любого места в доме. Иногда он даже включал передатчик, когда мы были рядом. Слушать это было омерзительно – оттуда раздавались ужасные кряхтения и стоны – и от этого никуда нельзя было деться. Папа лишь смеялся над нашим замешательством.

Еще после клиентов оставались презервативы, которые папа находил и хранил после ухода мужчин, и даже целая коллекция трусиков, которые мама оставляла после своих встреч. Эти вещи, все еще в сперме, складывались в банки для хранения и убирались на мамину каминную полку. А когда кто-либо из мужчин переставал приходить, из банки все это доставали и сжигали, и оставшийся пепел пересыпался в другую банку – это были самые омерзительные моменты. Папа описывал нам все эти тошнотворные процедуры всегда с большим удовольствием и грязными подробностями.

На суде мама всеми силами пыталась настаивать, что ее работа проституткой происходила исключительно под давлением папы, что это был просто еще один из аспектов адской жизни, которую он ей устроил. Она говорила то же самое мне и когда я выросла, и когда навещала ее в тюрьме после вынесения приговора: что ее возмущало прозвище «Мэнди» и, особенно с годами, эту работу она считала тягостной и унизительной. Некоторыми клиентами были папины приятели, и их она особенно не хотела принимать. Один, в частности, был другом семьи. «Мне нужно подняться наверх и удовлетворить этого сраного мужика», – говорила она мне, пока я мыла посуду после ужина, хотя никогда не признавалась, кто именно был этим «другом».

Но во всем остальном она казалась более чем добровольной участницей. Все убранство в этом помещении на верхнем этаже выглядело не так, словно папа заставляет ее заниматься всем этим, а как их совместное предприятие – даже лежала подушка с надписью «Мама и папа» на том диване, где мужчины сидели и ждали ее. К тому же спальня мамы с папой находилась не то что в противоположной части дома, как можно было ожидать, а всего в нескольких футах от того места, где мама развлекала клиентов. Над их брачным ложем папа повесил металлическую табличку, на которой он написал слово, грубо обозначающее влагалище. Это ярко показывало, как их собственная половая жизнь зависит от маминого занятия проституцией и пересекается с ней, а не является чем-то, чему требуется отдельный укромный уголок.

Сейчас, когда я повзрослела, для меня удивительно, как легко мы, дети, приняли эту часть жизни мамы и папы, выходящую за рамки нормального. Конечно, мы знали, что в других семьях такого нет, и делали все возможное, чтобы скрыть эту часть жизни от внешнего мира, потому что – помимо всего прочего – это было невероятно стыдно. Но в конце концов мы просто смирились с тем, что такая вот они пара.

Страх перед тем, что семья может развалиться, был одной из причин, по которой я старалась не переживать по поводу этой черты родителей. Хезер чувствовала то же самое. Нам казалось, что если мы будем тихими и послушными, если постараемся угождать изо всех сил, то это снизит шансы развалиться всему нашему дому.

Иногда мы выезжали на семейные каникулы. В один год мы съездили в Уэльс, посмотрели морское побережье и покатались по Сноудонии[1] с четырехспальным домом-фургоном и тентом. Я помню, это было очень весело. Мы все набились в задней части папиного фургона. Это было ужасное средство передвижения для путешествий. Папины инструменты – молотки и пилы – свешивались с боков фургона и часто падали на нас. Еще там не было сидений, поэтому нам приходилось облокачиваться на колесные ниши или просто сидеть на старом куске ковра, лежавшем на полу. Там не было ни окон, ни нормальной вентиляции. Помню, однажды мы все отравились газами, которые просачивались внутрь фургона из неисправной выхлопной трубы. Нам было очень плохо. Но когда мы отправлялись в путешествие, мы обычно не обращали внимания на такой дискомфорт. Все это выглядело как большое приключение. Иногда папа даже (это запрещается делать) разрешал нам ехать в доме на прицепе, пока фургон тянул его за собой. Мы скакали внутри прицепа, смеялись и кричали от восторга.

Еще одни каникулы прошли в кемпинге для домов-фургонов в городке Крэйвен-Армс графства Шропшир. Мама сказала, что ей там очень нравится, и она одно время хотела переехать туда. Рядом с кемпингом была ярмарочная площадь, но нам нельзя было туда заходить, мама с папой говорили, что нам это не по карману. Как бы то ни было, мы подружились с другими детьми в кемпинге. Хезер, Стив и я были уже в раннем подростковом возрасте, и было так здорово быть где-то вдали от дома и просто проводить время с ровесниками. Это и правда были очень хорошие каникулы, хотя все старшие дети в нашей семье вынуждены были спать под тентом, где было очень холодно, или в задней части папиного фургона. Младшие дети спали в доме-фургоне с мамой и папой. Впрочем, это не мешало родителям заниматься сексом. Я помню, как возвращалась к фургону поздним вечером и увидела, что он раскачивается от того, что они внутри. Со мной было несколько друзей, с которыми я познакомилась в кемпинге, и я изо всех сил надеялась, что они ничего не заметили.

Среди всех вещей, которые я больше всего любила в таких вот каникулах на выезде, было чувство принятия другими людьми, которые не считают, что с нами что-то не так. Они не дразнили нас и не приставали к нам. Для них мы казались нормальными, а не странной семейкой из дома на Кромвель-стрит.

Большинство наших отъездов из дома занимали один день. Иногда мы ездили в сафари-зоопарки. Мама с папой никогда себе бы этого не позволили, если бы им пришлось платить за всю семью, поэтому все дети должны были прятаться под покрывалами в задней части фургона, пока мама с папой расплачивались только за себя. Еще одним любимым местом для поездок был остров Барри. Мы могли добраться туда и вернуться домой в тот же день, а так как мама брала с собой сэндвичи и бутылочки с фруктовым компотом (нам никогда не покупали мороженое, рыбу с картошкой фри и тому подобное), то эти поездки обходились нам очень дешево.

Но самым любимым для большинства из нас местом для поездок был лес Дин. Папа знал его очень хорошо. И он находился не очень далеко от дома. Приехав туда, Хезер, Стив и я обычно старались скрыться от мамы с папой и часами гуляли сами по себе. Мы нарочно терялись, чтобы они не могли найти нас. Когда они все-таки нас находили, мама кричала на нас, но нам было все равно, ведь это приключение стоило того.

Я все еще люблю ездить за город, хотя жалею, что у меня со временем развилось нечто вроде фобии бывать вне дома. Думаю, ее причина – это страх, что меня узнают как одну из семьи Уэст, он никогда не оставлял меня с тех пор, как вся страна узнала о преступлениях. Но даже с учетом этого я люблю ощущать кожей свежий воздух, бывать в горах и чувствовать особую связь с лесом Дин.

Хезер еще сильнее чувствовала эту связь с лесом. Она любила там бывать. Каким-то образом у меня лучше получалось справляться со всеми ужасными событиями дома, чем у нее, но в том особом месте те ужасные тревоги и страдания, которые мучали ее, уходили прочь прямо на глазах, и она, казалось, снова приходила в себя. Однажды, когда мы вернулись домой, она стала писать на книгах и на тыльной стороне ладони буквы, которые выглядели загадочно для меня и Стива: ЯБЖВЛД.

Мы дразнили ее по этому поводу, думая, что это могут быть инициалы какого-нибудь мальчика, в которого она влюбилась. Но на самом деле эти буквы значили: «Я буду жить в лесу Дин».

Это была ее мечта – сделать именно так, когда она вырастет и будет свободна навсегда покинуть дом.

Теперь я не могу бывать там или даже думать об этом месте, не вспоминая, как сильно она хотела там жить, или же не размышляя о том, что она так и не смогла этого сделать.

Глава 7

Хезер

Мама написала, что любит меня. Что она всех нас очень подвела и знает об этом. Она хочет, чтобы я выражала ей свои эмоции, чтобы не держала их в себе. Она говорит, что я могу перестать ей писать, если захочу, теперь она сможет справиться и сама, что она уже чувствует себя лучше. Но она говорит это так, чтобы я поняла, что она еще во мне нуждается, чтобы напомнить мне, что в прошлом ей было очень плохо, чтобы сказать, что она не виновата в том, что происходило…

Королевская даремская тюрьма

Мэй, хочу сказать тебе… Я не очень хороший человек и подвела всех вас, своих детей, – а особенно Хезер. Я не дура и понимаю, сколько вреда вам принесла, и хочу, чтобы ты могла говорить мне, как сильно злишься на меня, и какой бесполезной матерью я была.

Когда мы с Хезер прожили примерно половину нашего юношества, в нашу жизнь вернулась Энн-Мари.

Ей к тому времени было уже почти двадцать лет, у нее был парень. Иногда они вдвоем заходили к нам и разговаривали с мамой и папой, сидя на кухне. В то время – и тем более, когда я только поняла, через какой ад ей пришлось пройти из-за мамы и папы, – я не могла понять, почему она вдруг захотела вернуться, уже сбежав из дома, где подвергалась такому бесчеловечному насилию. Но прошло уже много лет, и сейчас я, кажется, лучше понимаю, почему так произошло. Хоть она физически и сбежала от мамы с папой, эмоционально она осталась заложником того, что они творили с ней. Иногда я думаю, что эти события могли вызвать у нее нечто вроде стокгольмского синдрома. В конце концов, я чувствую, что нечто вроде этого произошло и со мной.

Насколько я могла видеть, ее беседы с мамой и папой проходили удивительно дружелюбно: я не видела ни гнева, ни напряжения между ними по поводу того, что Энн-Мари внезапно сбежала из дома. Однако остальным они особо не разрешали присоединяться к этим встречам, лишь только поздороваться. Было ясно, что мама с папой не хотят, чтобы мы поддерживали какое-то реальное общение с Энн-Мари. Я думаю, из-за того, чтобы пресечь проявления у нас тех же идей о бегстве. Но еще, мне кажется, они боялись, что Энн-Мари может предупредить нас – особенно меня и Хезер – о сексуальном насилии, которому они ее подвергали, пока она жила у нас в доме. Кроме того, они могли волноваться о том, что Хезер и я можем проговориться Энн-Мари о растущем сексуальном интересе папы в нашу сторону – а это могло заставить ее каким-либо образом вмешаться или даже сообщить в полицию.

Как я говорила раньше, она уже пыталась предупредить меня о насилии, которое могло случиться с нами, – как тем днем в бассейне, когда я сказала, что мы с Хезер пока что справляемся и отвлекаем папу достаточно долго, чтобы безопасно уйти прочь от него.

– Скорее всего, вы не сможете делать это всегда, – ответила она.

Когда я спросила, о чем она, Энн-Мари объяснила, что папа годами насиловал ее и применял разное другое сексуальное насилие, а мама помогала ему в этом. Я не была особенно шокирована ее словами о папе, но не хотела верить, что мать, которая явно была так добра и нежна с моими младшими братьями и сестрами, могла заниматься чем-то подобным, хотя мы все и страдали от ее побоев. А еще я знала, что у Энн-Мари очень враждебные отношения с мамой, так что пыталась объяснить себе это тем, что она наговаривает на маму со зла, – хотя я и не хотела огорчать Энн-Мари, высказывая эту мысль вслух.

Я и Хезер договорились уйти из дома, как только сможем это сделать, но официально мы были еще детьми, так что понимали: если мы сбежим из дома прежде, чем закончим школу, то нам придется бегать и прятаться не только от родителей, но и от властей. Мы знали, что нам нужно продержаться дома до тех пор, пока нам не исполнится шестнадцать. Меня не покидало – даже когда я достигла того возраста – беспокойство о том, что ждет моих младших братьев и сестер, когда я уйду из дома. Чувствовала ли Хезер то же самое, я не знаю, это мы с ней не обсуждали. Со временем она стала более замкнутой и подавленной, она не просто хотела – она нуждалась в том, чтобы уйти отсюда как можно скорее.

Еще в то время я начала понимать – потому что видела, как это выглядит и работает в случае с Энн-Мари, которая приводила своего парня домой на встречи с мамой и папой, – что это же может служить определенной защитой от папиных домогательств. Это был сигнал для него, что она больше не живет в их семье и больше не беспомощна перед теми ужасными вещами, которыми он занимался с ней много лет. Она четко давала понять, что больше не принадлежит ему как сексуальный партнер, как он извращенно привык ее воспринимать.

Как будто для того, чтобы еще больше усилить эту мысль, вскоре после этого своего появления Энн-Мари вышла замуж за своего парня, и у них родилась дочь. Так папа стал дедушкой. Похоже, его это радовало. Если у него и были пожелания насчет будущей жизни своих дочерей, то они заключались в том, что мы должны «плодиться» и родить столько же детей, сколько было у него с мамой.

– Делайте детей, вот зачем вы рождены, – говорил он. – И чем больше, тем лучше!

В то же время папины приставания ко мне и Хезер неуклонно становились все хуже и хуже. Его частые замечания о том, что у отца есть право «первым войти в свою дочь» казались шуткой, когда мы были моложе, но сейчас, когда мы вступили в период полового созревания, они уже выглядели как угроза. Он все еще ухмылялся или усмехался, когда заговаривал об этом, но как будто хотел дать понять нам: нет сомнений в том, случится это или нет, это уже вопрос времени.

– Так положено, так и мой старикан поступал с моими сестрами.

Мы пытались изобразить, что не слушаем его, но это было не важно. Он знал, что мы слышим.

– Понимаете, я вас создал. Вы из моей плоти и крови. Мне сам бог велел увидеть результат моего труда.

Он приставал к нам при малейшей возможности, особенно если на нас были надеты юбки, являвшиеся частью школьной формы. Мы редко говорили об этом, зная, что это может только его раззадорить. Мы просто пытались каждый раз оттолкнуть его шаловливые руки или вовсе от них увернуться. Наступил период, когда мы всеми силами старались не находиться с ним в одной комнате.

Но это не всегда было возможно. Когда вся семья ела, мы были вынуждены сидеть все вместе, и тот факт, что вместе с нами были мама, Стив и наши младшие братья и сестры, не сдерживал его нисколько. Он свободно говорил о размере нашей груди, о волосатости нашей промежности, о цвете наших лобковых волос – и всегда особенно живо интересовался, были ли у нас месячные.

Позже, во время полицейского расследования, я выяснила, что у мамы была записная книжка с датами всех наших месячных. Папа и без нее попытался бы овладеть нами, поэтому я так и не поняла, зачем эти записи были нужны. Возможно, мама проявляла осторожность, даже если папе это было несвойственно.

Мама обычно не обращала на это внимания или просто смеялась и называла его грязной свиньей. Ей и правда было все равно, что он этим занимался. И она точно не пыталась его осадить.

То и дело следить за его присутствием очень выматывало. Я не могла расслабиться. Тревога была невероятной. Похоже, она настолько пробралась внутрь меня, что даже сейчас, спустя столько лет, когда я принимаю душ, то всегда одним глазом посматриваю на дверь, хотя знаю, что такая опасность больше не грозит мне в жизни.

Столь же выматывающими были наши попытки его утихомирить. Нам приходилось переступать через себя, чтобы не жаловаться. Даже если он делал омерзительнейшие вещи – например, справив малую нужду, он выходил из туалета с висящим пенисом и угрожал воткнуть его нам в ухо. Помимо страха вдохновить его на это был всегда и другой страх – если мы покажем свои настоящие чувства, закричим на него или слишком резко оттолкнем, в нем что-то щелкнет и он пойдет напролом, сделает силой то, чего хочет.

Между мной и Хезер не было сильной разницы в возрасте, но всем было понятно, что она старше и первой вступит в свои шестнадцать лет – а папа всегда говорил, что в этот момент собирается выполнить свой план и «первым войти в нас». Возможно, об этом же думал и папа, потому что чем ближе становилась эта дата, тем больше папа выражал свои грязные намерения по отношению к ней, а не ко мне. В результате Хезер, а не мне было все сложнее и сложнее скрывать свое возмущение.

Папа начал издеваться над ней, обзывая ее лесбиянкой, у него было для этих женщин прозвище «лимон». Если она как-либо показывала свою неприязнь по этому поводу, он вел себя все более грязно и угрожающе.

– Да мы сегодня не в настроении, мисс?

– Все у нее нормально, пап, – говорила я. – Оставь ее в покое.

– Оставить в покое? Хезер не хочет, чтобы ее оставили в покое. Она хочет как следует узнать, что такое настоящий мужик, который ей это покажет и даст то, чего она хочет.

Хезер постепенно становилась все более вымотанной и расстроенной. Она чаще уходила в себя. Мы с ней проводили очень много времени вместе, пока росли, но сейчас она часто хотела побыть одна. Она редко смеялась или даже улыбалась. У нее начались проблемы в школе, она отказывалась делать что-либо в классе, начала курить. А один раз она даже ударила учителя.

Иногда она просто сидела на стуле и раскачивалась взад-вперед. Это очень беспокоило и расстраивало меня.

– Что с тобой, Хезер?

– Что? – она даже не замечала, как это делает.

– Ты снова это делаешь?

– Что делаю?

– Качаешься. Как ты вообще?

Она вздрагивала:

– Я нормально.

Но вскоре она вдруг замолкала и снова начинала раскачиваться.

Меня это бесило. И по-настоящему пугало. Я очень хотела, чтобы она поговорила со мной, но, хотя мы были близки, оставалось то, что мы не могли обсуждать друг с другом. Я так и не рассказала ей о дяде Джоне и чувствовала, что у нее тоже есть тайны, которые она скрывает от меня.

В последующие годы я спрашивала себя, могла ли она скрывать как раз то, что папа все-таки пошел на это и изнасиловал ее. Полицейские определенно рассматривали эту версию, когда его арестовали. Но я все еще не уверена, что это произошло. Я провела с ней столько времени, и мне хочется думать, что я бы точно узнала об этом, если бы это случилось, но опять-таки я вижу, что ее поведение было очень характерно для жертвы сексуального насилия. Какой бы ни была правда, без сомнений можно сказать, что папа разными способами мучил ее, приведя в состояние сильной тревоги и подавленности. Я изо всех сил старалась помочь ей, но в конце концов так и не смогла.

Летом 1987 года Хезер наконец исполнилось шестнадцать, она окончила школу, и мама с папой начали капать ей на мозги, чтобы она нашла работу.

– Пришло тебе время платить за себя, девочка, – сказал папа.

– Папа прав, – сказала мама. – Ты не можешь и дальше считать, что мы будем тебя обеспечивать.

Хезер поискала разные варианты и в конце концов устроилась на работу уборщицей в летний лагерь в городе Торки. Мысль об этом очень ее радовала, она превращалась в прежнюю себя по сравнению с тем, какой я ее видела последние годы. Помимо всего прочего эта работа означала, что она съедет из дома – по крайней мере, на время каникул. Она то и дело говорила мне, как сильно ждет этого.

Однако с приближением того дня, когда ей предстояло покинуть дом, она снова стала встревоженной и неразговорчивой. Я хотела спросить ее, что случилось, ведь она выглядела такой счастливой при одной мысли о том, что уйдет, но почему-то я не могла заставить себя это сделать. Я подозревала, что причина замкнутости может быть связана с мамой и папой, но понимала, что она не хочет об этом говорить, и боялась сильно потревожить ее расспросами. Я просто хотела, чтобы она уехала подальше и стала свободной.

За два дня до ее отъезда дома у Энн-Мари прошла вечеринка в честь трехлетия ее дочери. Мы все пришли к ней. Хезер была в особенно плохом настроении, отказывалась говорить с людьми и позировать для семейных фотографий. Я не понимала почему. Некоторые из матерей, которые были на этой вечеринке, пожаловались Энн-Мари на поведение Хезер, – мол, та неприлично ругается. Энн-Мари рассказала маме и папе об этом, и Хезер решила, что с нее хватит. Она повернулась к Энн-Мари и сказала, что больше никогда с ней больше не заговорит.

Затем, за день до ее отправления в летний лагерь, эта ее работа сорвалась. Я пошла искать Хезер. Она лежала в кровати и была очень расстроена.

– Все будет хорошо, Хезер, – сказала я. – Ты найдешь другую работу.

Она не ответила мне. Не хотела разговаривать. Она прорыдала всю ночь. Она бывала расстроенной, но я никогда не видела ее настолько встревоженной. Я чувствовала себя беспомощной, не в состоянии как-то ей помочь.

На следующее утро она прекратила плакать, просто выглядела подавленно и будто пребывала в своем мире. Я не помню, какими были последние слова, которыми мы обменялись перед тем, как я пошла в школу, и это до сих пор меня очень расстраивает. Я запомнила только, во что она была одета – черные штаны и яркая бело-розовая футболка с надписью «Спайк» поперек. Раньше она надевала эти вещи, чтобы играть в подвижные игры в школе.

Это был дождливый, пасмурный день, в школе мне было сложно сосредоточиться, я как будто чувствовала, что в воздухе витает нечто плохое. Когда Стив и я пришли домой, Хезер в доме и след простыл. Мама вела себя очень тихо, а папа, который должен был работать в это время где-то на стройке, сказал, что ему придется провести день дома из-за сырой погоды.

– Ваша сестра уехала, – просто сказал он нам. Вообще я бы даже сказала, что его это развеселило.

– Куда уехала? – спросили мы.

– На работу в летнем лагере. Ей позвонили и сказали, что снова ждут ее. Вот она и уехала.

– Так это здорово, правда? – сказала я, глядя на маму.

Но она не ответила. Было очевидно, что она не хочет об этом говорить.

Я вошла в комнату, которую делила с Хезер. Стив вошел вместе со мной. Там не было всех ее вещей. Это было поразительно. Я не могла представить, что ей понадобилось взять с собой все свои вещи.

Вскоре после этого в комнату зашел папа и увидел нас.

– Мама расстроена из-за того, что Хезер ушла.

Мы сказали, что так и поняли.

Он стал рассказывать подробнее:

– Понимаете, все было вот как. Эта тетка из летнего лагеря позвонила и сказала, что им снова нужна помощь, и они хотят, чтобы Хезер приступила к работе немедленно. Ну, честно говоря, это было немного неожиданно – ведь мама уже думала, что Хезер остается. Но Хезер обрадовалась. Так что я и мама сказали ей: «Ну что ж, так и быть, удачи тебе там, девочка». И она в спешке собрала свои вещи. Мы дали ей денег, и она уехала. Какая-то девчонка заехала за ней. Она была в красном мини. Не знаю, кто это был. Может, ее подружка или типа того.

Это не звучало, как правда от начала и до конца, но в тот момент ничто из рассказанного папой не позволяло нам сомневаться в том, что, по сути, все так и произошло. Мне было жалко, что я не успела попрощаться с ней, но она была так расстроена, когда работа сорвалась, что я была рада за нее, что все-таки у нее получилось. Так что я поверила и даже не думала, что больше никогда ее не увижу.

Но прошли дни, а мама продолжала вести себя тихо и замкнуто. Она даже почти не разговаривала. Я помню, как поднималась по лестнице и увидела ее плачущей в своей постели. Это было очень необычно. Не думаю, что до этого я видела, как она плачет.

– Что случилось, мам?

– Ничего.

– Это из-за Хезер?

– Не твое собачье дело!

Несмотря на ее гнев, я знала, что так и есть, – она была расстроена из-за Хезер. Мне было ее жаль. Я не знаю, как относиться к этому сейчас, когда я знаю гораздо больше. Была ли это печаль? Было ли это осознание вины? Было ли это все по-настоящему?

В течение следующих недель я ждала, что Хезер напишет мне и расскажет, как у нее дела, но писем не было. Я сказала об этом папе.

– Наверное, она сейчас немного занята, у нее же началась ее первая работа и все такое. Думаю, она скоро напишет.

Затем прошло не так много дней, и однажды вечером, в районе десяти часов, зазвонил телефон. Я взяла трубку. На том конце послышался пьяный женский голос. Я не могла понять, что говорит эта женщина. Это вообще не было похоже на голос Хезер, но прежде чем я поняла это, мама выхватила у меня трубку и начала разговаривать со звонившей.

– Алло. Кто это?.. Хезер… это ты?

Возникла пауза, и затем мама, казалось, разозлилась:

– Не говори так со мной!

После еще одной паузы мама ответила снова в том же духе. Затем она передала трубку папе:

– Ты ей объясни, я не могу.

Папа взял трубку и начал говорить:

– Хезер, ну ладно тебе. Не говори так с мамой. Можно хоть немного уважения? Она же тебя вырастила, разве нет? Она такого не заслуживает.

Так папа говорил еще несколько раз, затем повесил трубку и сказал, что успокоил Хезер.

– Ну, мы хотя бы знаем, что у нее все в порядке, правда?

У меня и Стива не было причин сомневаться в том, что они правда говорили с Хезер – зачем им притворяться?

Через несколько дней телефон зазвонил снова. На этот раз ответил папа. Мы слышали, как он спрашивает Хезер, все ли у нее хорошо, они какое-то время разговаривали, а потом папа дал трубку маме. Они с Хезер поговорили уже более мирно, чем раньше, затем мама положила трубку и сказала нам, что у Хезер все хорошо, и она скоро напишет нам или заедет в гости. Вся эта ситуация тоже выглядела довольно убедительно.

Я продолжала ждать письмо от Хезер, чувствовала, что оно обязательно придет. Я подозревала, что папа может обнаружить письмо первым и избавиться от него, а из-за этого я так и не узнаю, почему же на самом деле она внезапно ушла из дома. Поэтому я высматривала почтальона и пыталась перехватить письмо раньше, чем папа.

Прошли недели и месяцы. Письмо так и не пришло. Начало зреть чувство, что случилось нечто очень плохое, но я не могла выяснить, что именно. Мы со Стивом говорили об этом время от времени и пришли к выводу, что история о том, как Хезер вдруг получила приглашение снова поступить на работу, и ее подвезла подруга, была придуманной. Скорее всего, Хезер повздорила с мамой и папой и поэтому сбежала.

Не говоря им, мы стали искать ее на улицах Глостера. Мы даже обратились в офис Армии спасения – он находился в центре города неподалеку от нашего дома, – написали заявление о том, что она пропала и спросили, не передавал ли кто какие-то вести или сведения о ней. Они проявили к нам сочувствие, но из этого обращения так ничего и не вышло.

Папа продолжал уверять, что Хезер время от времени выходит с ним на связь. Он сидел за ужином и между делом сказал:

– О, кстати, я тут недавно наткнулся на Хезер.

Мое сердце забилось сильнее от нетерпения.

– Где?

– Да просто в городе. Типа заехала ненадолго. Она много не рассказывала, но на вид у нее все в порядке.

Мы со Стивом переглянулись.

– А почему она не зашла нас проведать, раз она была в Глостере?

– Ей нужно было возвращаться.

– Куда возвращаться? Она что, еще в летнем лагере?

– Наверное. Она не сказала.

Мы стали требовать подробностей.

– Почему она вернулась в Глостер?

– Она об этом тоже не сказала, – он всегда так запросто говорил об этом. – Не важно, главное, что у нее все хорошо.

В других случаях он строил более сложные теории о том, почему она не хочет больше поддерживать контакт с семьей. Он говорил, что от кого-то слышал, будто она стала лесбиянкой или проституткой, либо подсела на наркотики. Все эти версии не вызывали доверия, и я четко давала ему понять, что эти догадки меня расстраивают, но в конце концов я устала спорить с ним об этом.

Мы достигли некоего момента, когда просто перестали ему верить.

Мамины объяснения и отговорки были не лучше. Чаще всего она не хотела говорить о Хезер, но иногда нам удавалось вынудить ее. Мы спрашивали, почему она никогда не писала Хезер, не получала от нее писем и даже никогда не пыталась навестить ее. Мама просто говорила, что вряд ли Хезер хочет ее видеть, а раз этот так, то мы все должны оставить сестру в покое, до тех пор, пока она не передумает.

Однако мои сомнения и волнения насчет нее продолжали расти. Так же, как Стив и мои младшие братья с сестрами, я не могла поверить, что Хезер просто бросила нас. Мы были уверены: она не могла не понимать, что мы волнуемся за нее и точно захотела бы нас успокоить, сказать, что у нее все хорошо. В поисках ее мы сделали все, что могли, даже написали телеведущей Силле Блэк, у которой в то время шла передача «Сюрприз», в которой находили на какое-то время пропавших членов семей. Но нам оттуда не ответили. Мы связались еще с одной передачей под названием «Пропавшие без вести», но тоже не получили ответа.

В конце концов, мы сказали папе, что собираемся обратиться в полицию и заявить, что она пропала. Я до сих пор помню то мрачное выражение, которое появилось у него на лице.

– Лучше не делайте этого.

– Почему? Столько месяцев уже прошло. Мы волнуемся.

– Да, но о ней ходит все больше слухов. Там уже не только наркотики. Кое-кто говорил мне, что она замешана в каких-то аферах с кредитными картами. Если вы скажете полицейским, что она пропала, то они начнут совать свой нос во все эти дела. Вы можете ее подставить, у нее начнутся серьезные проблемы. Я вам говорю, не нужно впутывать полицию во все это.

– Но мы же за нее волнуемся.

– Слушайте, я не думаю, что о ней вообще нужно волноваться. Она уже большая девочка. Сможет о себе позаботиться. Зуб даю, не сегодня, так завтра она вернется в этот дом счастливой как никогда.

Мы не поверили ему, но не хотели подставлять Хезер, если папа вдруг действительно сказал правду, так что оставили эту идею. После этого нам и правда стало казаться, что мы тут уже ничего не можем поделать.

Так что имя Хезер все реже и реже стало звучать в доме, пока не перестало звучать вовсе. Раньше с нами была сестра, которую мы любили, а теперь вместо нее осталась лишь пустота и тишина. Это очень угнетало.

У меня не возникало даже малейшей мысли о том, что ее может не быть в живых – как и у моих братьев с сестрами. Я уже давно была подростком, но по-прежнему ходила в сад на заднем дворе и играла с младшими. У них там была горка, качели и домик для игр. Папа всегда возился в саду, перекладывал вещи, заливал бетон, делал дорожки, клал каменную брусчатку. Он говорил, что не хочет, чтобы его планам по переделке сада мешали. Еще бы. Его сад был кладбищем, и годами все мы, его дети, играли на могилах, не зная об этом. Меня дрожь берет, когда сейчас я думаю о том, что в одной из этих могил была и Хезер. Рядом с ней папа заставил Стива выкопать маленький прудик, и летом мама с папой сидели у этого прудика, отдыхали, слушали журчание маленького фонтана и наблюдали за рыбой.

После исчезновения Хезер поведение мамы и папы довольно заметно изменилось. Мама ушла в себя и гораздо меньше проявляла жестокость, хотя все еще злилась временами. Она больше ни разу меня не била, хотя я знаю, что с младшими детьми она по-прежнему позволяла себе рукоприкладство. Эта перемена совершенно точно должна была принести мне облегчение, и я, конечно, не жалела о том, что избиения прекратились, но это меня и беспокоило. Ее настроение часто было мрачным и тревожным – сейчас я думаю, что у нее тогда была довольно сильная депрессия. В каком-то смысле это ощущалось такой же угрозой, как и ее жестокость.

Однако самая большая перемена произошла у папы. Он стал более тихим и замкнутым. Временами он как будто действительно старался быть добрее и внимательнее к нам. Как будто он из-за чего-то потерял доверие к тому человеку, которым был раньше. Он все еще изредка пытался меня полапать, но делал это уже не с той уверенностью и настойчивостью, как раньше, и это притом что Хезер больше не могла приглядывать за мной, и я была гораздо более уязвима перед его напором.

Все тщательные попытки, которые предпринимали мама с папой, чтобы убедить нас (и некоторых соседей, которые порой интересовались) в том, что Хезер ушла из дома, были направлены на то, чтобы скрыть один-единственный факт: папа изнасиловал и жестоко убил ее, а мама знала об этом и, как выяснилось позже, могла даже принимать участие в убийстве.

Это была такая чудовищная ложь – обманом заставить нас поверить в то, что она все еще жива, хотя на самом деле ее тело похоронено в том самом саду, где мы играли. Но то, что мама с папой творили с нами, не могло идти ни в какое сравнение с тем, какие страдания выпали на долю Хезер. Я с трудом могу заставить себя поместить здесь следующий текст, но это единственный способ хоть как-то передать ужас случившегося и двуличную природу наших родителей. Когда папа наконец сознался в убийстве на допросе в полицейском участке Глостера, его слова записывались на пленку. Эта запись была заслушана на суде среди других допросов. Позже расшифровки этих записей были опубликованы. Вот что он говорил:

Так вот что случилось, Хезер хотела уйти из дома, понимаете. Она торопилась уехать с этой девчонкой в красном мини. Ну, в смысле, я про красную мини-юбку, а не про машину «мини». Мы были уверены, что она лесбиянка или типа того. И мы – я и Роуз – сказали: «Погоди-ка немного, ты лучше обдумай это все, девочка. Поспи хотя бы ночь, а утром решишь». В общем, мы говорили обо всем этом всю ночь почти, а потом она пошла в кровать к Мэй. Ну, она спала в комнате с Мэй. И на следующее утро она просыпается и выглядит реально жутко. Заплаканная. Ну Роуз и говорит: «Отпусти ее». Еще она говорит: «Я отпущу ее и сниму шестьсот фунтов из банка, чтобы у нее были деньги и она могла уехать». Так что Роуз уходит, я остаюсь с Хезер, в коридоре с ее чемоданом, и она стоит там, руки на поясе, знаете, она такая уже большая девочка, и я говорю: «А может, займешь ту комнатку наверху? И там сможешь принимать своих подружек». А она говорит: «Сука, если ты меня не отпустишь, я дам всем детям кислоты, – в смысле, ЛСД, – и тогда они спрыгнут с крыши церкви и умрут». А я говорю: «Девочка, это не очень классно вот так угрожать своим же братьям и сестрам». А она улыбнулась, как-то так усмехнулась, типа: «Только попробуй, и я это сделаю». Ну я набросился на нее, обхватил ей руками горло, вот так вот, и держал, не знаю, сколько времени.

Вообще, знаете, удивительно, как долго можно держать кого-то за шею, прежде чем, ну… Я даже не могу вспомнить, что именно случилось, но через минуту она начала синеть. Я осмотрел ее с ног до головы, ну, то есть какого черта что-то пошло не так? Я положил ее на пол, пытался сделать ей искусственное дыхание, давить на грудь, но она все продолжала синеть. Я не знал что делать. Я не хотел причинить ей вред, да и Роуз могла вернуться в любую минуту. Ну я подумал: ох, ё-моё, я должен что-то сделать. Мне было страшно. Я пошарил по всему дому, поискал и нашел какой-то нож или вроде того. Ну, в смысле, я искал топор, для дров, для мяса, но я никак не мог дотронуться до нее всем этим. Просто не мог. Так что я посмотрел наверх и вижу, торчит этот нож. У него что-то вроде двух зубцов на конце, два таких острых угла с зазубренными краями, ими можно пилить лед. Ну я взял его и попытался им справиться сначала с крупными частями, и черт, это было просто ужасно. С меня тек пот. В общем, я сначала смог отрезать ее голову, потом ноги. Это было… просто невыносимо. Мне этот звук по ночам теперь снится. А затем она посмотрела на меня. А если кто-то смотрит на тебя, ты же не будешь резать ножом этого человека, правда? Ну и я типа взял такой и закрыл ей глаза, и они оставались закрытыми, такие дела.

Потом я подумал, что можно положить ее в мусорный бак, но я бы не смог дотащить ее дотуда. Так что я взял пилу для льда и отрезал ей ноги – говорю вам, с тех пор я заново пережил все это в уме уже тысячу раз. В смысле, это было… невыносимо. Я теперь этот звук по ночам слышу. Я часто просыпаюсь с криком и даже еще слышу эхо от него. В общем, я положил ее в бак, прикатил его в сад за домиком для игр. Я вынес ее чемодан с вещами и кинул его за ветеринаркой на площади Сэнт-Майклс, где все кидают свой хлам. Вернулся домой, и как раз Роуз вернулась. Говорит: «О, так ты заставил Хезер остаться?» Я говорю: «Нет». Она говорит: «Хм, а почему тогда ее кроссовки еще здесь?» А я и забыл, что Хезер была без обуви. Я говорю: «Она в своих ботинках ушла». Роуз говорит: «А, ну ладно». Затем я отправил Роуз провести ночь к черному чуваку, с которым они встречались: «Сможешь заработать там чутка фунтов», – говорю. Когда она ушла, я пошел, достал Хезер из-за домика для игр и похоронил ее… И я собирался приехать сюда и закончить со всем этим раньше, но руки все как-то не доходили.

Я не верю половине этой его истории о ссоре. Для начала полицейские сказали мне, что поверили в то, что она скорее всего была убита, потому что папа пытался изнасиловать ее, но она сопротивлялась. И когда папа впервые признался в убийстве Хезер, он изо всех сил старался показать, что мама не только не участвовала, но даже совершенно ничего не знала о том, что произошло, хотя позже он заявлял, что ее убила мама, а он признался только для того, чтобы защитить ее.

Долгое время я пыталась избегать выяснения деталей о том, что произошло. Папина версия и так уже, хоть и была лживой, вызывала у меня ночью кошмары; все версии, описывающие убийство Хезер, тоже внушали непередаваемый ужас. Не было никаких сомнений, что папа сыграл в этом деле главную роль, а маму в конечном счете тоже обвинили в преступлении. Несмотря на ее отрицания, присяжным показалось, что она не могла быть так долго вдали от дома, чтобы папа успел без ее ведома за это время справиться с Хезер, задушить ее, расчленить и похоронить в саду. Даже если она не помогала в этом папе напрямую, то она находилась с ним в сговоре.

Они были ужасными людьми во многих отношениях, но сделать такое со своей дочерью… Неудивительно, что он и мама были такими тихими, когда мы вернулись домой в тот день, когда Хезер была убита. И неудивительно, что впоследствии они казались уже другими людьми.

За годы тюремного заключения, пока я пыталась добиться правды насчет Хезер, мама дала мне понять, что заключила с папой нечто вроде устного договора – она не обращает внимания на все ужасные вещи, которые он творит с другими девушками, а за это он оставляет в покое своих собственных детей. Но если это правда, то их уговор же явно был нарушен, когда Хезер была убита! Если даже мама напрямую не участвовала в убийстве, она просто не должна была верить в эту чушь о том, как Хезер решила сбежать из дома. Она должна была знать о том, что он сделал с Хезер, – так почему тогда она не ушла из дома, забрав с собой оставшихся детей? Ведь ясно было, что, оставаясь с ним, она подвергала всех нас риску, что то же самое может случиться и с нами.

Иногда мне на ум приходит мысль о том, что убийство Хезер каким-то образом спасло меня. Повлияли ли эта травма и ужас ее смерти на маму с папой настолько сильно, что для них стало невозможным проделать то же самое с остальными детьми? Вполне вероятно. Правда, эта мысль никак не делает мою жизнь проще. Временами я чувствую себя чудовищно виноватой за то, что осталась в живых и что ее смерть помогла предотвратить мою собственную. Это еще одна часть того наследства, которое мне досталось от родителей.

Мама всегда настаивала, что ничего не знала об убийстве Хезер. И многие годы я продолжала ей верить: у нее больше никого не было, и в конце концов, она моя мама – я не хотела верить, что эти ужасные вещи могли быть правдой. Во время моих с ней свиданий в тюрьме всякий раз, когда речь заходила о Хезер, мама плакала. Даже сейчас я верю, что эти слезы были искренними: полицейские показывали ей фотографии того, что было найдено в могиле, и на одной из них, как рассказывала мама, была голова Хезер в мешке. Кажется, мама так и не оправилась от этого, и ее страдания всегда заставляли меня чувствовать себя виноватой в те моменты, когда я по-настоящему сомневалась в ее невиновности. А если мама не виновна в убийстве Хезер, то как я могла позволить себе думать, что она была виновата в других преступлениях? Я не могла так ее предать.

Когда останки Хезер были наконец выданы нам властями, мне пришлось организовывать похороны. В то время мама была еще под следствием в ожидании суда в Паклчёрч, но она дала мне советы по тому, как все устроить – хотя большинство решений были моими собственными. Я выбрала место и церковь, которые, я уверена, понравились бы Хезер, там было тихо и красиво. Священник вел себя по-доброму и поддерживал меня, даже когда я рассказала, кто мы. Он помог мне с организацией похорон и понял, насколько было важно, чтобы пресса не узнала об этом мероприятии. Я выбрала урну и настояла, чтобы только имя Хезер было написано на табличке и надгробии. Я не хотела, чтобы там была фамилия Уэст. Это бы осквернило ее память.

На похороны были приглашены только несколько близких друзей и родственников. В этот день шел небольшой дождь, а утром от источника неподалеку поднимался туман. Служба была короткой, но красивой. В своей надгробной речи священник обратился к юным годам Хезер и сказал, что она прожила очень короткую жизнь. Я почувствовала себя довольно уверенно и подумала, что продержусь так без слез весь день. Только когда подошла очередь органа и он заиграл выбранную мной рождественскую песнь The Holly and the Ivy – ее я и Хезер любили и часто пели вместе дома – я не сдержалась и зарыдала.

Выйдя из церкви, мы обогнули ее по извилистой тропинке и дошли до могилы на территории церковного кладбища. Ее опустили в землю, и я видела маленькую медную табличку с именем «Хезер», когда бросала землю в могилу. Я была рада уже тому, что она обрела новое место погребения, что она больше не считалась пропавшей и не лежала в саду на том месте, которое технически считалось нашим домом, но на деле было больше похоже на декорации из кошмарного сна.

Со временем мы установили надгробие. Надпись на нем выбрала мама:

Любовь никогда не умрет в наших сердцах.

Хезер была маминой дочерью, и в то время мне казалось важным, чтобы именно мама выбрала надпись на надгробии. Она даже хотела заплатить за все это и в конце концов поверила в то, что это сделала, хотя на самом деле у нее не было доступа к банковскому счету, и я заплатила сама без ее ведома. Какая-то часть меня сейчас испытывает отвращение к тому, что она принимала участие в этом событии, но я все еще помню, как она плакала в кровати, после того как Хезер исчезла, мне было трудно поверить в то, что мама не любила ее. Когда камень был установлен, я предложила отправить маме фотографию. В ответ она написала, что с радостью получила бы ее, и сказала, что думала обо мне, когда я отправилась на кладбище. Еще она сказала, что рада знать, где наконец упокоилась Хезер. Все поступки наподобие этих очень усложняют для меня способность верить в то, что она принимала участие в убийстве, и даже сейчас я сомневаюсь насчет этого. Но если это все-таки правда, а в глубине души я знаю, что это правда, то вот так крепко держаться за свою отговорку, говорить мне такие вещи, в то время как я хороню Хезер… это так жестоко, так хладнокровно просчитано. Но оглядываясь назад, сильнее всего мне грустно от того, что мама после всех этих слов, написанных про Хезер, возвращается к попугайчикам, которых так сильно любит:

О, Мэй, спасибо тебе за все эти штучки для попугайчиков – рождественские носочки для них, – ты бы слышала, как эти крошки поют!

Получается, я должна сделать из этого вывод: об этих волнистых попугайчиках она заботилась больше, чем когда-либо заботилась о нас.

Я все еще иногда навещаю Хезер, хотя для меня это очень тяжело. Помимо чувства горя и вопросов без ответа о том, что случилось с ней, я не могу выкинуть из головы все те ужасные вещи, которые папа говорил о ней после того, как она исчезла. Неужели ему было недостаточно того, что он уже с ней сделал? Правда ли, что он помимо совершенного хотел опорочить еще и ее имя? Тогда, притворяясь, что она жива, он прекрасно знал, что она убита, расчленена и похоронена в саду, а вещи ее выброшены, словно бесполезный мусор. Я никогда не смогу примириться с мыслью о том, как вообще можно убить своего собственного ребенка.

Одна из тех вещей, о которых я жалею больше всего, это то, что Хезер лишилась шанса прожить другую жизнь, по сравнению с той, что была у нее, пока она росла, – не смогла завести новую семью и родить своих собственных детей, как это смогла сделать я. Она так и не получила возможность сбежать и начать жизнь так, как она об этом мечтала. Я не просто чувствую вину за то, что выжила. Я чувствую, что мне нужно делать в своей жизни еще больше, чем я делаю сейчас, что мне каким-то образом нужно прожить жизнь не только за себя, но за нас обеих.

Хезер никогда не узнает, каково жить в лесу Дин, как она всегда мечтала: беззаботно, без чувства постоянной угрозы насилия, просто быть собой…

ЯБЖВЛД. «Я буду жить в лесу Дин…»

За все эти прошедшие годы был лишь один короткий счастливый период, когда я думала, что ей все-таки удалось сбежать.

Глава 8

Другие дома

Сегодня мама прислала мне стихотворение: «Ода Мэй». Всю свою жизнь я хотела, чтобы она любила меня, проявляла ко мне нежность и заботу – любая дочь хотела бы этого от матери, – и вот они. Она говорит, что любила меня как часть себя. Я чувствую, что этими словами она притягивает меня ближе к себе после стольких лет без любви…

Я люблю тебя, как редкий бриллиант,

Слишком ценный, чтоб кому-то продавать.

Розмари Уэст (написано в Королевской даремской тюрьме)

Ирония исчезновения Хезер заключалась в том, что оно заставило меня сблизиться с мамой. У меня не было повода думать, что Хезер мертва, уж не говоря о том, что она была убита или что мама была к этому причастна, – все, что я видела, это мама, которая была очень расстроена тем, что дочь ушла из дома. Я видела ее плачущей и такой беспомощной, как еще никогда до этого, и это вызывало во мне чувства, которые я никогда до этого к ней не испытывала. Хотя я знала, что она была грубой и жестокой с Хезер и ничего не делала, чтобы остановить хищные сексуальные нападки папы, я думала, что таково ее искреннее сожаление о том, что случилось, и даже раскаяние в том, что она не справилась с ролью матери. Мне было жаль ее.

Когда мне исполнилось шестнадцать, я начала воспринимать ее скорее как один взрослый человек воспринимает другого, а не как ребенок воспринимает своего родителя. Мне кажется, что это случается и в других взаимоотношениях между мамой и дочерью, особенно если мать в несчастливом браке. Она начала доверяться мне. И хотя – по очевидным причинам – среди того, о чем она со мной откровенничала, никогда не было честного объяснения, почему Хезер больше нет с нами дома, этой искренности было достаточно, чтобы установить новый уровень отношений между нами.

Примерно в это время она призналась мне, что годами страдает от депрессии; я и сама подозревала об этом, но никогда не думала, насколько все серьезно. Она думала, что эту болезнь она унаследовала от своей матери Дейзи, которая очень сильно страдала и годами лечилась от депрессии разными способами. Один из них назывался ЭКТ, или электроконвульсивная терапия: к голове пациента подключаются электроды, и через его мозг проходит электрический ток. Мама рассказала, что ее мать Дейзи лечилась этим способом, когда была беременна ей. Это звучало для меня как настоящее варварство. Я не знаю, насколько это правда могло быть, но начала представлять, что эта травматичная процедура могла повредить маме, пока та находилась в утробе своей матери. Возможно ли это? Не знаю.

Иногда я начинала представлять, какой мама была в детстве, особенно когда она вдруг достала свой старый фотоальбом. Это был один из больших и красивых переплетенных альбомов черного цвета – каждое фото в нем вставлялось в пластиковую защитную пленку. Некоторые фотографии были сняты на пляже в Девоне рядом с деревней, где она росла. Она была красивым ребенком. У нее было невинное выражение лица, но кроме того, и кое-что еще – какая-то грусть в глазах. Похожее ощущение у меня возникает сейчас, когда я рассматриваю фотографии Хезер. Как будто она хочет, чтобы люди поняли, что происходит что-то неправильное, будто она взывает к людям, чтобы кто-то вмешался и забрал ее оттуда в безопасное место. Это был взгляд – хотя мне потребовалось довольно много времени, чтобы это понять, – жертвы плохого обращения в семье.

На фотографиях мама была одета в типичную девичью одежду, почти кукольного вида – совершенно не похожую на ту, которую мама заставляла носить меня, – с этими мальчишечьими одеждой и обувью, как будто мама хотела скрыть мою женственность. Она предпочитала одеваться как ребенок, даже когда стала уже женщиной средних лет. Она носила платья-сарафаны, гольфы и вязаные жилеты. Нельзя было представить себе больший контраст с тем дешевым, вызывающим и пошлым бельем, которое она носила, работая проституткой. У нее должны были быть причины так одеваться в обычной жизни. Как будто она никогда не хотела забывать о своем детстве.

В альбоме были фотографии и маминых родителей. Я часто расспрашивала маму про них. Поначалу она не хотела говорить, но, после того как Хезер «исчезла», она стала относиться ко мне больше как к подруге, чем к дочери, и рассказала мне то, о чем я до этого не знала. Она призналась, что ее мать Дейзи была одержима чистотой. В какой-то мере это же было и у мамы. Хотя она никогда особо не старалась содержать дом в чистоте, она терпеть не могла микробов и грязь и пользовалась отбеливателем при любой возможности. Она не могла выносить даже вида грязи на ее одежде или одежде детей и часто ее стирала. Это было постоянной темой для ссор с папой, которому было совершенно плевать на то, насколько грязные его вещи или он сам. Он часто шутил, что принимает ванну только раз в год.

Но, по словам мамы, Дейзи довела эту одержимость чистотой до совершенно нечеловеческих размеров. Она отбеливала и оттирала дом без передышки, как будто старалась избавиться от любого возможного загрязнения, она постоянно беспокоилась о том, что мама и ее братья с сестрами подцепят микробов. Настолько, что старалась удерживать детей в доме любым возможным способом. В конце концов ее невроз и беспокойство достигли такого масштаба, что довели ее до нервного истощения.

Маминого отца, Билла, обязали о ней заботиться. Он затаил на эту ситуацию горькую обиду и ненавидел сидеть взаперти в крохотном муниципальном доме с душевнобольной женой и несколькими маленькими детьми. Он терпеть не мог все психиатрические проблемы Дейзи, а они только ухудшались.

При этом проблемы на почве чистоты были и у него. Мама говорила мне, что одним из ее ранних воспоминаний было то, как он дезинфицирует ковры в доме – он научился это делать на своей работе корабельным стюардом и часто занимался этим, когда был дома. Даже для мамы это казалось чрезмерным, но он был человеком, который любил точность и порядок, а также хотел все контролировать.

Казалось, что мамино детство было таким же несчастным, как и мое. И хотя в тот период она никогда не касалась таких непростых тем, а я никогда не осмеливалась спросить ее об этом, но я начала подозревать, что сексуальное насилие в ее детстве тоже присутствовало.

Поэтому я начала чувствовать к ней такую симпатию, которую никогда не ощущала раньше, и мама, похоже, замечала это. Зная, что папа никогда не выражал подобных чувств, она привязалась ко мне эмоционально. Причина того, что я закрывала глаза на правду о ней и тогда и позже, заключалась именно в этой привязанности. Если бы я стала в ней сомневаться, к кому еще она смогла бы обратиться?

Однако эта перемена в наших отношениях происходила постепенно и точно не заставила ее проявлять ко мне в ответ симпатию и понимание как-то по-новому. Как только мне исполнилось шестнадцать лет, от меня ждали, что я уйду из школы и найду работу – какую придется, – чтобы маме с папой больше не приходилось за меня платить. Нельзя было даже и представить, что мне разрешат продолжить учиться, получить высокие оценки и тем более поступить в университет и получить степень по изобразительному искусству, которое я любила и в котором делала определенные успехи.

Даже в этих условиях я стремилась взять лучшее из сложившейся ситуации и найти работу, которая не была примитивной и давала возможность учиться чему-то новому. Мне удалось устроиться на работу, которая оказалась первой в целой череде офисных должностей, я выполняла обязанности секретаря, и это позволяло мне проводить один день в неделю в колледже. Мне платили всего 3,7 фунта в час, и я была должна отдавать маме двадцать фунтов в неделю. Мама с папой никак не интересовались моей работой за исключением дополнительных денег, которые она им приносила, но меня моя работа наполняла некоторой гордостью и самоуважением.

Между тем вскоре после окончания школы я встретила в пабе своего первого настоящего парня, его звали Роб. Я была очень стеснительной и стояла в углу рядом с динамиками, и он подошел ко мне. Мы разговорились. Он был на восемнадцать месяцев старше меня – того же возраста, что и Хезер. Он родился всего на пару дней раньше ее в Королевской больнице Глостера, так что наши матери могли даже оказаться рядом в то время. Мы договорились встретиться снова следующим вечером в пабе под названием «Высокий корабль» рядом с глостерским портом. С того вечера и начались наши отношения.

Я нервничала по поводу того, что о нем подумают мама с папой, и даже больше этого меня тревожило, как Роб воспримет их. Но оказалось, что он им по-настоящему понравился. Он работал пекарем, и когда рано утром он был на смене, то заходил на Кромвель-стрит и оставлял маме хлеб и пирожные на пороге дома. Она была в восторге, и мои братья и сестры полюбили его. И к моему большому облегчению, знакомство с моими родителями не оттолкнуло его от меня – хотя они наверняка показались ему странными. Он часто гостил у нас дома, и когда поссорился со своими родителями, мама с папой разрешили ему пожить у нас. Мама сказала:

– Я не против. Он приятный парень. Пусть живет.

Казалось, ее совсем не беспокоит идея о том, что у меня начинается половая жизнь, но я не была уверена, как отреагирует папа. В конце концов, все эти годы он носился с мыслью, что должен стать тем самым человеком, который «первым войдет в меня», когда мне исполнится шестнадцать лет.

– Да просто дай ему, если он так хочет, – сказал он. – Мэй может трахаться с кем угодно, и если они захотят сделать это под нашей крышей, нет проблем.

Я сомневалась, не лукавит ли он, и волновалась, что он все еще воспринимает меня как свою собственность.

Но хотя Роб после переезда делил со мной мою комнату, мы еще не начали спать вместе – он спал на диване в моей комнате, а я в кровати. Папа думал, что это не так, и меня это устраивало, потому что могло защитить меня от его ужасных приставаний. Затем однажды он зашел в нашу комнату без стука. Думаю, он хотел застать нас вместе. Он начал говорить мерзкие вещи.

– Классные сиськи у моей дочурки, скажи же, Роб? Ты заценил?

Роб был смущен, так же, как и я, но хорошо, что он был со мной рядом. Он попытался сделать так, чтобы я не слишком стеснялась своих очень странных родителей.

В те дни моя спальня была неприкосновенным убежищем, но иногда я была не способна избегать папу. Однажды я убирала свою комнату, папа подошел и схватил меня за обе груди. Я отпихнула его в сторону.

– Просто отстань от меня, слышишь?

Поначалу он не воспринял меня всерьез.

– А что такое? Почему не хочешь поднять настроение папе?

Он набросился на меня снова. Я оттолкнула его.

– Хватит! Уходи отсюда!

Я впервые так прямо противостояла папе. Он оторопел. Ухмылка на его лице сменилась темным, угрожающим блеском в глазах. От этого испугалась я.

– Как ты смеешь так разговаривать со мной, ты, мелкая сучка!

Он повернулся и пошел к двери. Прямо напротив ее стоял пылесос. Он схватил его и развернулся ко мне.

– Ты слышишь меня? Никогда со мной больше так не говори!

Он бросил в меня пылесос. Я пыталась уклониться, но тот больно ударил по мне. Как только папа сделал это, он, похоже, понял, что такой поступок заставил его выглядеть злобно и смехотворно. Он вышел из комнаты, не сказав больше ни слова. Это выглядело так, будто он почувствовал себя проигравшим. И больше он ни разу не пытался домогаться меня.

Помимо папиного поведения меня беспокоило еще и то, что Роб, живя с нами под одной крышей, разузнает много о половой жизни мамы с папой и о маминой работе проституткой, хотя в то время эта ее деятельность сошла на нет. Он, конечно, кое-что узнал об этом. Секс был постоянной темой в нашем доме – от нее было не укрыться. Мы часто слышали, как мама с папой шумно занимаются сексом или папа нам это описывал.

– Ваша мама и я прошлой ночью устроили неплохое приключение! Хотите знать, что мы вчера делали?

Или он смотрел порнофильмы и убеждал нас смотреть их вместе с ним.

Он предлагал Робу одолжить его хардкорные видео – «найдешь там кое-какие идеи для себя, сынок», – а мама, у которой не было совершенно никаких комплексов, проходила мимо него на лестницу вообще без одежды с таким видом, будто так и надо. К счастью, это его не беспокоило. Он больше волновался насчет моего смущения и говорил мне, чтобы я не волновалась.

Прошло несколько недель, и мама сказала нам, чтобы мы съезжали, потому что в доме слишком много народу. Это случилось очень неожиданно. Однажды я пришла домой с работы, и она просто сказала:

– Я нашла вам съемную комнату, и вы съезжаете завтра. Вот ключ.

Так что нам пришлось в спешке собирать все свои вещи и уходить.

Я была озадачена тем, почему она так поступила. Дом был большой, и Роб, переехав ко мне, вряд ли сильно влиял на то, сколько в доме было людей. Вскоре я догадалась, что одной из причин так поступить было то, что так они могли меньше тратить на еду. Думаю, другой причиной было то, что мама стремилась сделать так, чтобы я держалась подальше от Луиз и Тары, потому что я была уже взрослая, и она не хотела, чтобы младшие дочери так рано проникались какими-либо идеями о независимости от родителей. Она хотела держать их полностью под своим контролем, а это значило, что меня и их нужно было как можно сильнее разделить.

У нее были строгие правила насчет моего общения с ними.

– Ты можешь приходить домой в воскресенье с двух до трех дня, чтобы увидеться с ними, но это все. Я не разрешаю им навещать тебя.

Арендованная комната была всего в паре улиц от дома, но переезд туда от семьи ощущался как огромный шаг вперед. Мы с Робом до этого даже и не думали, чтобы съехаться, но мамин поступок вынудил нас это сделать. Однако я загорелась идеей взять как можно больше от своей новой независимой жизни. Я стала учиться водить – и новость об этом привела папу в ярость, ведь он считал, что женщины предназначены только лишь для рождения детей. Когда я сказала ему, что беру уроки вождения, он сделал все, что мог, чтобы подкосить мою уверенность в этом решении: заявлял, что я буду представлять опасность для общества и буду оставлять за собой трупы везде, где только проеду. Но я отказалась бросить эти уроки. Из всего, что папа хотел для меня, я хотела противоположного.

Через год или около того родители Роба помогли нам с первоначальным взносом, чтобы мы купили дом. Мы оба работали и смогли накопить достаточно, чтобы купить дом в приятном районе Глостера: выплаты по ипотеке составили не больше, чем арендная плата, которую мы и так уже платили. Мы завели кота (его звали Багира, сокращенно Бэгги), и он стал моим близким спутником на много лет. Так что в короткий срок моя жизнь полностью преобразилась. Папа был очень разочарован. Он отказался даже заходить в новый дом.

– Девочка, ты ведь могла купить что-нибудь на Кромвель-стрит. Даже что-нибудь прямо по соседству. Тогда мы бы смогли снести стену между нашими домами, и ты бы осталась частью семьи.

Они хотели, чтобы я была вдали от их дома, но при этом не хотели терять контроль надо мной. Когда я купила собственное жилье, это означало, что им больше не удастся сохранять этот баланс. Но в конце концов, они, как и любые родители в этой ситуации, знали, что как только ребенок достигает определенного возраста, его становится очень сложно контролировать – как минимум физически. Я совершенно их больше не боялась. Папа это знал, а когда в мои семнадцать лет мама ударила меня, я сказала ей: «Пошла ты», – и только больше отстранилась.

Через пару лет, в первый раз в своей жизни, я ощутила, каково жить нормальной жизнью – той, которую я только представляла себе у других людей. Я навещала Кромвель-стрит время от времени, чтобы увидеть своих братьев и сестер, но постепенно этот дом я стала ощущать как место, которое для меня осталось в прошлом. Конечно, я не могла забыть, что со мной там происходило или что мои сестры и братья все еще оставались там во власти родителей. За Стива я не переживала – он покинул дом раньше меня, – но особенно беспокоила меня сестра Луиз. Я уже не жила в их доме, поэтому она могла стать следующей жертвой папиного сексуального интереса. За Тару я волновалась уже не так сильно, потому что она не была папиным ребенком, к тому же он был расистом, так что наверняка не стал бы ее трогать. К тому же из всех нас у нее одной была невероятная уверенность в себе, так что я знала – она ни секунды не потерпит никакого насилия ни от мамы, ни от папы.

Луиз, в отличие от Тары, была светлокожей и почти вступила в подростковый возраст. Она была тихой, задумчивой, немного застенчивой, и чувствовалось, что она особенно сильно любила папу. Перед тем как покинуть дом, я пыталась предупредить ее о папе. Луиз запомнила этот наш разговор так же хорошо, как и я. Мы сидели в ванной комнате на нижнем этаже. Шел дождь, и вода затекала внутрь, как обычно и бывало в сырую погоду. Я понятия не имела, как лучше будет сказать ей об этом. Она была такой юной. У нее впереди было так много времени, прежде чем все это коснется ее. Я не хотела ее напугать.

– Понимаешь, когда меня не будет здесь, тебе придется вести себя с папой осторожно.

– Я знаю, – сказала она еще до того, как я поделилась какими-либо подробностями. – Я знаю, что он за человек.

Меня не удивило то, что она поняла меня. Она наверняка видела, как он цеплялся ко мне и лапал меня. Я не спросила Луиз, угрожал ли папа ей в том же духе, что и мне, рассказывая, что имеет право «первым войти» в своих дочерей, пока мне не исполнилось шестнадцать лет. Но из того, что она сказала, я поняла, что он угрожал этим и ей.

Луиз держалась довольно спокойно и сказала мне, что с ней все будет в порядке. Я очень надеялась на это. И во время одного из моих посещений дома уже после отъезда я не почувствовала, что происходит какое-то насилие. Перемена здесь была только в том, что Луиз заняла мое место в домашнем хозяйстве, и в том числе помогала маме с бытовыми задачами – готовить еду, ухаживать за младшими детьми, ходить по магазинам. Жизнь в доме продолжалась без меня.

Однако изменения происходили в отношениях между мамой и папой. Я никогда до конца не понимала их брак – что они друг в друге нашли и почему не развелись. Я редко видела какие-либо проявления искренней привязанности между ними. Похоже, их связь держалась на грубом и раскованном сексе без любви и на желании вместе растить детей. Но их семейная жизнь становилась все более несчастливой. К моему удивлению, мама начала навещать меня в моем новом доме. Он находился на некотором расстоянии от Кромвель-стрит, и мама приезжала ко мне на своем велосипеде. Она не говорила об этом папе, который ненавидел мою новоприобретенную независимость. Она сидела и разговаривала со мной, пила чай, гладила кота Бэгги и, похоже, радовалась тому, что находится вдали от дома. По ней было видно, что она очень несчастна.

– Я тебе завидую, Мэй, – однажды сказала она мне.

– В каком смысле?

– У тебя есть свой собственный дом. Приличная работа. Классный парень. Вот бы и я тоже смогла убраться из этого сраного дома.

– Почему?

– Ну как почему, из-за твоего мудака папаши. Он превратил мою жизнь в полное дерьмо. Я так его ненавижу. Он грязная, мерзкая, самолюбивая свинья. Вонючий жуткий бугай. Не видеть бы его никогда.

Она рассказала мне, как ненавидит его регулярные извращенные сексуальные запросы. Как ненавидит свою работу проституткой. Я и раньше слышала от нее похожие жалобы, но не в такой резкой форме.

– Он все равно заставил бы меня заниматься этим, если бы мог, Мэй. Говорю тебе, я так больше не могу!

– Ты же не… ты думаешь уйти от него?

– Да, думаю. Я хочу для себя лучшей жизни. Жизни, где меня ценят.

У меня с ней было несколько подобных разговоров. Каждый раз она призывала меня никому не рассказывать об этом. Она хотела, чтобы у папы не появилось даже мысли о том, что она собирается уйти. Несмотря на силу ее чувств, я не была уверена, что у нее правда получится сделать это, но как-то раз она сняла комнату в одном из больших домов рядом с начальной школой Сэнт-Пол, куда ходили младшие дети. Она не съехала туда с концами и не рассказывала папе, но, отведя детей в школу, она иногда приходила туда и проводила там какое-то время. Арендодателю она сказала, что ее зовут Мэнди Уэст – под этим именем она занималась проституцией – и что она работает няней. Иногда она брала туда с собой одну из моих младших сестер и говорила, что это чей-то ребенок, чтобы оправдывать этим свою легенду.

Она не сказала мне об этой съемной комнате. Я узнала об этом, когда как-то раз зашла в дом на Кромвель-стрит. Мамы не было дома, но я застала папу, который изучал каталог «Аргос».

– Что ты делаешь, пап?

Он сказал мне, что разузнал о маминой секретной съемной комнате, и больше всего его расстроило то, что она накупила туда товары из этого каталога – пылесос, чайник, тостер, микроволновку.

– Нет, мне-то что, пожалуйста, но она купила всю эту херню на мою зарплату!

Он пытался обратить это в шутку, но в душе он явно негодовал.

– Я спросил ее, зачем она это сделала, и она сказала, что ей нужно свое отдельное место. Можешь в это поверить? Отдельное место! Как будто ей не хватает места в этом сраном доме. Мне что, нужно было сделать его еще больше?

Интересно, думал ли он о том, что в этой съемной комнате она встречается с другими мужчинами? Скорее всего, нет. Если бы он подозревал ее в этом, он бы не шутил на эту тему. Хотя в прошлом он сам поощрял ее встречаться с другими, это всегда доставляло ему извращенное удовольствие. Если бы он считал, что она делает это сама для себя или хуже того, эмоционально сближается с любым из этих мужчин, его бы это взбесило.

В прошлом я видела, как через самодельную систему связи он слушает звуки, доносящиеся во время ее секса с мужчинами. Он расхаживал взад-вперед, внимательно прислушивался и был увлечен услышанным, но в то же время его это волновало, почти тревожило. Он терпеть не мог слышать, как она смеется со своими клиентами. Ее секс с другими доставлял ему радость только тогда, когда он мог это контролировать. Теперь, когда я знаю о нем гораздо больше, я убеждена, что он мог и убить ее, если бы она предала его в этом плане. Но было очевидно, что вероятность такого предательства беспокоила его, и в ее желании проводить время вдали от него он чувствовал угрозу. Он понимал, что теряет контроль над ней, и это его раздражало.

Если честно, она и правда встречалась с другим мужчиной. Как-то раз она упомянула о нем во время одного из визитов ко мне домой. Я была в ужасе. Я понимала, что если эта новость дойдет до папы, он придет в жуткую ярость.

– Делай что хочешь, но только чтобы он ни хера не знал об этом!

– Конечно, я ему не скажу!

Я спросила, кто этот человек. Она не ответила, но сказала, что хочет быть с ним, хотя не понимает, получится ли у нее освободиться от папы. Она думала, что эти новые отношения уже заранее обречены.

– Ну, это все равно вряд ли бы получилось.

– Не в этом дело, Мэй. Мне нужен хотя бы шанс быть с кем-то нормальным. С тем, кто уважает меня, – взволнованно сказала она.

– Я понимаю.

– Этого, правда, никогда не случится.

Я подыскивала, что сказать на это, как-то утешить ее, и ответила: «Прости, мам. Это пройдет». Это, наверное, прозвучало неуклюже от меня, но я просто старалась проявить сочувствие. Ведь я и правда не знала, что сказать. Она разозлилась.

– Да как ты смеешь говорить, что это пройдет, срань! – со злобой вскричала она. – Ты никогда не понимала меня, Мэй! Всегда принимаешь сторону своего отца!

Я чувствовала, что это несправедливо, и сообщила ей об этом.

– Нет, это так и есть! – закричала она. – Ты хочешь, чтобы я оставалась с ним и была такой же несчастной и одинокой до конца моих дней!

– Не хочу!

Она не слушала меня и потом не давала мне забыть об этом разговоре. Годами она поднимала эту тему и считала, что я не поддержала ее во время тех отношений, она говорила, что я никогда не пойму ее желания сбежать и быть с другим мужчиной. По ее мнению, это было непростительно.

Оглядываясь назад, я думаю, что ее страстное желание развестись и начать строить отношения с совершенно другими мужчинами было искренним, но далеким от реальности. За те годы, что она сидела в тюрьме, она влюблялась (как сама считает) в нескольких мужчин, которые состояли с ней в переписке. Одним из таких мужчин был Дейв Гловер, который одно время играл на басу в группе Slade. Она начала думать о том, что они поженятся. Что он действительно был тем единственным для нее, который будет любить ее и уважать и с которым они проживут счастливо всю жизнь. Об их свадьбе даже объявили в газетах. От начала и до конца это было фантазией – во многом потому, что до конца своей жизни она должна была сидеть в тюрьме, – но такой счастливой, как в тот период, я ее никогда не видела.

Однако ее мечте о том, чтобы выйти замуж за того, кто сделает ее счастливой, не суждено было сбыться ни в тюрьме, ни до того, когда она снимала комнату в Глостере и все еще оставалась с моим папой. Эта мечта подошла к внезапному и жестокому концу – как и моя новая нормальная жизнь с Робом.

Однажды в августе 1992 года мама позвонила мне и сказала, что в дом 25 на Кромвель-стрит приехала полиция.

– Тут были копы. Они арестовали твоего отца!

Я потеряла дар речи. Наконец я смогла сказать только:

– Что? Почему?

Мамин голос зазвучал твердо и со злостью:

– Я не могу сказать тебе по телефону. Ты должна быть здесь, Мэй!

– Я приеду.

Я приехала туда на машине, старалась оставаться спокойной и не знала, чего ожидать. Она была очень расстроена. Она сказала, что папу забрали в участок и допрашивают насчет изнасилования и сексуального насилия по отношению к ребенку.

Я почувствовала, будто мое сердце на секунду остановилось.

– К кому?

– К Луиз.

Я онемела и пришла в ужас. К тому же в это было очень сложно поверить, ведь Луиз было всего тринадцать лет – у нее только-только началось половое созревание. Хезер и я были старше, нам исполнилось по шестнадцать, когда папины приставания приняли угрожающий характер. Так что я думала, что Луиз ничего не грозит, по крайней мере, какое-то время. А больше всего маму расстраивало то, что полицейские привели с собой социальных работников, и те забрали с собой детей.

– Они думают, что я в этом тоже замешана, Мэй! Они говорят, что я помогала ему!

Я прекрасно знала, что мама закрывала глаза на ужасные папины приставания ко мне и к Хезер, а еще я помнила слова Энн-Мари о том, что делал с ней папа и как мама помогала ему в этом. Но у меня не укладывалось в голове, что она могла помогать ему в сексуальном насилии по отношению к Луиз. Я сидела с мамой, пока она говорила о том, что у нее на душе, и старалась утешить.

– Не то чтобы я не знала, что он пытался сделать с вами, девочки. Но говорить, что я помогала ему в чем-то подобном. Просто кошмар, Мэй! Да эти копы ни хера не знают! Как и соцработники! Все, чего они хотят, это разрушить нашу семью! Хотят забрать у меня моих детей. Я ни в чем не виновата!

Прошли годы, и Луиз рассказала мне, что случилось, когда полицейские и соцработники нагрянули к нам домой. Папа уже ушел на работу, и она, как и другие дети, еще были в пижамах. Они услышали громкий стук в дверь. Мама крикнула детям, чтобы те не открывали, и подошла к двери сама. Они услышали ее крик, затем она забежала в дом, нашла Луиз и сказала ей «держать свой сраный рот на замке».

Сквозь приоткрытую дверь они наблюдали, как мама вернулась к двери и попыталась выгнать полицию. Она ругалась, дралась руками и ногами. Одни сотрудники положили ее на пол, надели на нее наручники и увели. Другие остались, пока соцработники оставались при детях, пока те одеваются. Их посадили в машины и отвезли в участок. Луиз прошла полное медицинское освидетельствование, и ее опросили о том, что произошло. За это время она успела увидеть наше фамильное древо, изображенное на доске для маркеров. Имя Хезер на нем было отмечено знаком вопроса. В тот момент Луиз не могла понять почему. После этого ее ненадолго отвезли в летний лагерь вместе с младшими детьми, а затем поселили в большой дом в Глостере под надзором социальных работников.

После того как сотрудники полиции арестовали маму, они обыскали дом и вынесли огромную коллекцию порнографии, плеток, фаллоимитаторов и других секс-игрушек. Папу арестовали на работе и перед тем, как отпустить маму, допросили их обоих по отдельности. Она вернулась в пустой дом. И так как я не так много знала о том, что произошло на самом деле, то, приехав в тот день, я увидела просто безутешную мать, у которой забрали детей. То, чего мы боялись больше всего на свете, произошло – наша семья рушилась. Дом превратился в покинутое и грустное место. Мама сказала, что теперь у нее осталась только я.

Глава 9

Намеки и слухи

Сегодняшнее мамино письмо было радостным. Я никогда не могу понять, из-за чего ее настроение так резко меняется: иногда она мрачна, невероятно эмоциональна, взгляд ее обращен в прошлое; иногда только и делает, что беззаботно болтает и просит прислать одежду. Я думаю, что в целом ей и правда нравится тюремная жизнь – но иногда мне кажется, что она просто храбрится передо мной. Да и непонятно, о ком она больше думает – обо мне или об окружающих?

Королевская даремская тюрьма

Честно, Мэй, я не могу поверить, как быстро проходят выходные – уже час дня, идет воскресный обед, а для меня как будто только утро воскресенья! Завтра снова буду работать – я сделала для Луиз большого милого белого зайчика, чтобы она подарила его Эбигейл на день рождения, а еще небольшую шкатулку в форме сердца в нашей гончарне. Надеюсь, ей понравится…

После арестов маме и папе выдвинули обвинения – папа обвинялся в трех случаях изнасилования и одном случае содомии, а мама обвинялась в поощрении незаконных половых сношений и жестокости к ребенку. Мама продолжала отрицать, что сделала что-либо плохое. До суда папу отправили в Бирмингем, и я так и не услышала его версию насчет всех этих событий, а с Луиз мне было запрещено видеться после того, как та попала под охрану властей. А ведь только она была способна сказать мне правду. Спустя годы она смогла объяснить мне, что произошло. После того как я съехала из дома, мама с папой разрешали мне видеться с ней лишь изредка, и оказалось, что за это время произошло очень много того, о чем я не знала.

Когда ей пришла пора переходить в среднюю школу, мама с папой решили не отправлять ее туда. Представители школьной дирекции спросили их, в чем дело, и мама сказала им, что Луиз уехала и живет с родственником. Те не сделали ничего, чтобы проверить, так ли это. Луиз заставили участвовать в этой лжи и даже иногда отпускали из дома забирать младших детей из начальной школы – она стояла и ждала их на небольшом расстоянии от школьных ворот, чтобы учителя не смогли узнать ее и понять, что никуда она не уезжала.

Мама с папой сказали Луиз, что держат ее дома из-за того, что с тех пор, как я съехала, маме требовалось все больше помощи по дому. Скорее всего, это было правдой, но гораздо более важная причина заключалась в том, что папа начал приставать к ней, и они боялись, что Луиз может рассказать об этом в школе. Насилие началось незаметно, как и в случае со мной – папа приставал к ней и лапал ее, но со временем ситуация только ухудшалась, и наконец за несколько месяцев до того, как полиция пришла к нам домой, папа отвел Луиз в верхнюю часть дома и изнасиловал ее самым ужасным образом. Он выполнил свое омерзительное обещание «первым войти в нее» – тем же самым он угрожал мне и Хезер. Мамы не было дома в тот момент, но вскоре после этого он изнасиловал Луиз еще раз, когда мама уже была дома. Он рассказал маме об этом и попросил проверить и убедиться, что Луиз больше не девственница, мама сделала это. Наконец произошло и третье изнасилование, прежде чем он сказал Луиз о том, что «дело сделано как следует».

Папа сказал ей, что если кто-либо посторонний узнает об этом, то их семье придет конец. Она поверила ему и поначалу держала случившееся в секрете. Но как-то раз она обмолвилась об этом своим младшим братьям и сестрам, а затем подружке, та рассказала своей матери, и ее мать сообщила об этом в полицию.

Когда папе и маме впервые были предъявлены обвинения, я ничего об этом не знала. У меня были только те сведения, которые рассказала мне мама. Она настаивала на том, что ничего не знает о папином нападении на Луиз. Она рассказывала, что у полицейских к тому же вряд ли есть какие-то реальные доказательства против папы, но так как дома нашли их богатую коллекцию порнографии и игрушек для извращенного секса, то эти улики и стали доказательством того, что дома творилось насилие. Учитывая, что я знала про папу, произошедшее могло быть правдой, и мамина ложь в его защиту вполне могла стать тем сигналом, который заставлял сомневаться в ее непричастности к этому. Но я не могла поверить в то, что она непосредственно в этом участвовала. Она рыдала целыми днями, после того как забрали ее детей. Ее горе и страдания по поводу детей совсем не выглядели притворством. Я чувствовала, что просто не могу ее так оставить.

– Слава богу, у меня еще есть ты, Мэй, – постоянно твердила она.

После того как папу обвинили и до суда отвезли в Бирмингем, ему разрешили каждый вечер звонить по телефону и говорить с мамой. Одним вечером, перед тем как я передала трубку маме, он сказал мне: «У нее больше никого нет, Мэй. Я верю, что ты позаботишься о ней».

Он возложил на меня ответственность по сохранению нашей семьи. Так что я вернулась к маме. Стив тоже вернулся, так у нас всех было чувство, что от нашей семьи еще что-то осталось. Возможно, потеря младших детей вызвала у мамы самые разные воспоминания, и за это время она побольше рассказала мне о своем детстве. Хотя ее назвали Розмари Полин, в семье все звали ее Роузи. В раннем детстве у нее появилось прозвище «Доузи Роузи» (Сонная Роузи).

– Это не потому, что я была тупая или типа того, Мэй, – объяснила она. – Они меня так прозвали, потому что я вытворяла разные глупости, чтобы рассмешить их. Но не то чтобы мои мама и папа вообще много смеялись.

Это меня не удивляло. Отношения ее родителей в браке выглядели несчастливыми и жестокими. Но она притворялась дурочкой, чтобы хоть как-то разряжать атмосферу. И пользовалась своей миловидностью и обаянием, чтобы утихомирить своего отца Билла, не давая ему бить мать, а также ее сестер и братьев.

– Я забиралась к нему на колени и смешила его. Ему это нравилось. Я могла заставить его позабыть о том, как он разозлен.

Однако она намекала на то, что за это была вынуждена платить свою цену. Было довольно очевидно, что она имеет в виду. Когда я была моложе, то иногда задумывалась, почему она дает мне такой совет – если я когда-либо окажусь в ситуации, когда мужчина хочет потрогать меня или сделать что-либо еще, не важно что, я не должна ему сопротивляться.

– Просто дай ему сделать то, чего он хочет, – говорила она. – Будет не так больно, да и быстрее закончится.

Я поняла, что она говорила об этом, исходя из своего опыта. Неужели она была жертвой сексуального насилия своего отца?

Позже, когда судили маму, она публично призналась, что потеряла девственность в четырнадцать лет, когда ее изнасиловал незнакомец. Но позже она сказала мне, что это произошло в двенадцать лет. Я верю в то, что этим «незнакомцем» был Билл и что это был первый из множества половых контактов – эта отвратительная сексуальная эксплуатация дочери продолжалась годами. Что-то об этом упоминал мой папа во время своих многочисленных допросов в полиции. Он рассказывал, что это продолжалось даже после того, как мама вышла за него замуж и жила на Кромвель-стрит, а Билл навещал их. Папа вообще часто врал, однако я думаю, что в этот раз он рассказал правду.

За прошедшие годы журналисты, и не только они, успели поговорить с родственниками моей мамы и людьми, которые знали о ранних годах ее жизни. Сложив вместе то, что говорил мой папа, и то, что мама говорила мне сама, вот какие сведения я считаю правдивыми.

Так как с детства она была жертвой сексуального насилия, то в юношестве она стала сумасбродной и распутной. Она привыкла принимать секс за привязанность. Мужчины видели это и пользовались ей. Как и ее собственный отец, они видели в ней легкую добычу и этим лишь ухудшали ее ситуацию. Когда ее мать Дейзи ушла от Билла, съехала из дома на Бишопс-Клив и стала жить в Челтнеме, забрав с собой детей, мама переехала вместе с ней. Но было поздно. Вред уже был ей нанесен. В ее жизни начался некий полуживотный период, когда она встречалась с мужчинами, которые ей хоть сколько-нибудь нравились, и иногда занималась с ними сексом просто так, иногда за деньги. Когда Дейзи снова переехала с семьей, покинув эти места на некоторое время, мама отказалась уезжать с ними и решила вернуться жить к Биллу. Я не могу объяснить себе, зачем она это сделала, раз он уже проявлял себя в роли жестокого насильника. Возможно, она почувствовала, что, живя с ним, сможет безнаказанно продолжать свой беспутный образ жизни или даже что сможет избежать его жестокости, продолжая удовлетворять его сексуальные запросы. А еще есть вероятность, что у нее была точно такая же эмоциональная привязанность к нему, что и, к моему ужасу, была у меня, а также у моих братьев и сестер к нашей маме, несмотря на то как она себя с нами вела. На этот вопрос может ответить только она сама.

Поначалу такая договоренность устраивала Билла, но он не был готов к тому, какой своенравной и непослушной становилась мама. Она приходила домой и уходила в любое время, а также занималась сексом с мужчинами где и когда хотела. Это вызывало у него зависть и злость. Она была дочерью, которую он сотворил такой своими руками, но теперь она становилась самостоятельной женщиной и отказывалась подчиняться кому-либо. Ее распутность никак не изменилась, когда – к удивлению многих – ее мать Дейзи решила вернуться домой и снова жить с Биллом, так как была не способна прокормить самостоятельно их младших детей.

И Билл, и Дейзи не понимали, как сладить с мамой. К тому времени ей было уже пятнадцать, она бросила школу и работала швеей в сети химчисток «Скетчлейс», а затем в чайных закусочных Челтнема, однако по-прежнему вела тот дикий и развратный образ жизни, даже не достигнув еще полового совершеннолетия. Полицейские стали обращать на нее внимание, скорее всего, из-за того, что ревнивый Билл, озлобленный всеми ее отношениями с другими мужчинами, сообщил об этом полицейским. Они видели в этой ситуации просто лишь действия обеспокоенного отца и не знали, каким насильником тот был. Они поговорили с мамой и связались с социальными службами, которые тоже поставили ее на учет, но по всей видимости, никто не предпринимал никаких действий, чтобы защитить ее.

После такого детства, которое ей досталось, мой папа при всем желании не смог бы найти более уязвимую женщину, когда однажды зашел в чайную и заметил мою маму. Однако подобный жизненный опыт ожесточил маму. Она научилась подавлять свои чувства. Точно так же, как она умела отключать чувства и не обращать внимания на то, что с ней делают, я думаю, она могла точно так же не проявлять чуткость к тем людям, с которыми она находилась рядом.

Однако за те недели и месяцы, после того как ее детей забрали под опеку, она показала мне и свою уязвимую сторону. Казалось, ее отчаяние и депрессия нарастают с каждым днем.

Когда я вернулась жить домой, я спала внизу на диване. Однажды рано утром мама зашла ко мне в комнату. Она выглядела пьяной и что-то бубнила про себя.

Я поднялась и встревожилась:

– Мама, ты как?

Она сначала не ответила мне, но затем сказала:

– Ну, на хер, с меня хватит, Мэй… Хочу со всем этим покончить.

– В каком смысле? – я вскочила и помогла сесть ей на стул. – Что ты сделала? Мама? Отвечай!

Ее ответ прозвучал неразборчивой мешаниной, я не смогла ничего понять. Я подумала, что у нее может быть передозировка. Я допытывалась у нее:

– Ты что-то приняла?

– А если и так? Тебе-то что? Кого это вообще волнует?

В панике Стив помчался наверх и стал искать повсюду то, что она могла принять. У изголовья ее кровати нашлись наполовину выпитая бутылка водки из бара «Блэк Мэждик» и несколько пустых пакетиков из-под обезболивающего под названием «Анадин».

Мы вызвали скорую, но поначалу мама отказывалась выходить. Наконец, мы запихнули ее в машину, и та отвезла ее в Королевскую больницу Глостершира, где ей сделали промывание желудка. Она поправилась без особых последствий, но нас всех сильно потрясло это происшествие. Кое-кто утверждал, что эта попытка самоубийства была не чем иным, как фальсификацией ее страданий, возможно, как способ убедить власти, которые в тот момент проводили психиатрическую экспертизу для подготовки к суду. Но я в это не верю. Что бы тогда ни было причиной столь сильной душевной боли у мамы – ее чувство вины, раскаяние или скорбь по отнятым детям, – я до сих пор считаю, что она сознательно попыталась свести счеты с жизнью.

События на Кромвель-стрит, произошедшие тем летом, сильно осложнили мои отношения с Робом. Он сказал мне, что если обвинения против мамы и папы не были ложными, то он больше не хочет иметь с ними никаких отношений. Вдобавок ко всему этому мы оба лишились работы в тот период. Я была в состоянии полного смятения и проводила большую часть времени с мамой, а не в нашем доме с Робом. В конце концов он сказал, что хочет закончить отношения. После этого я месяцами пыталась вернуть его, но не смогла. Сердце мое было разбито. Он был моим первым парнем и помог мне в попытках отделиться от родителей – физически и эмоционально, – а это мне необходимо было сделать, чтобы хоть как-то подобраться к счастливой и независимой взрослой жизни.

Между тем, стараясь заполнить пустоту в доме, мама предложила завести собаку. Я думала, что это немного странный выбор, ведь она не особо любила собак, но я согласилась, решив, что это ее как-то подбодрит. Мы сходили в местный приют для собак и увидели там спаниеля, но он был слишком агрессивным, чтобы отправиться к кому-то домой, и, к сожалению, его пришлось усыпить. Тогда мама подобрала нам бородатую колли, которая вела себя гораздо лучше, только лишь бегала кругами без толку, а еще кто-то из знакомых узнал, что мы ищем собаку, позвонил и предложил нам еще одну, и мама приняла ее, так что в конце концов дома оказались две собаки. Видно было, что мама им рада – ей так отчаянно хотелось о ком-то заботиться. Но это выглядело как слабая замена ее отнятым детям, по крайней мере, на мой взгляд.

Она часто брала собак с собой на поезд, когда ездила в Бирмингем на встречи с папой во временном общежитии, где его держали. Иногда с ней ездила и я со Стивом. Меня сильно удивила перемена в отношениях между мамой и папой, когда они снова стали видеться друг с другом на этих встречах. Они целовались, держались за руки и, казалось, искренне тосковали из-за этой разлуки.

Папа демонстрировал присутствие духа. Иногда в его речи проскальзывали прежние словечки и черный юмор. Он показывал нам телефонные будки, откуда таскал монетки, и места, где работали проститутки. Я не могла отделаться от мысли, что держать папу в этих краях – все равно что показывать быку красную тряпку. Но как только он оказывался рядом с мамой, они оба практически теряли интерес ко мне и Стиву. Мы шли за ними по Хагли-роуд, а они держали друг друга за руку, как влюбленные подростки. Мама смеялась, и шутила с папой, и выглядела настолько очарованной им, какой я ее никогда раньше не видела.

Они страстно хотели снова заняться сексом друг с другом. В тот первый визит они для этого просто спрятались в кустах, более или менее на виду у всех. Меня и Стива это невероятно смутило, и, к нашему облегчению, на следующую встречу мама купила для этих целей небольшую палатку, где они могли сохранять хоть какую-то приватность. Но стало вряд ли лучше. Они не выбирали для этой палатки какое-то уединенное место, а просто ставили ее на траве у главной дороги и прятались внутри, а нам говорили, чтобы мы свалили подальше от них. После этого мы были только рады, когда мама ездила в Бирмингем без нас.

Мне было сложно принять эту перемену в мамином поведении по отношению к папе после всего, что она говорила о нем годами, когда я съехала из дома. Ее тогда переполняла ненависть к нему, она говорила мне, что он разрушил ее жизнь, хотела бросить его и уйти к другому – но сейчас она выглядела влюбленной в него больше, чем это вообще возможно. А вот он не изменился. Вообще нисколько. Он оставался все тем же грязным, вороватым, развратным человеком, каким и всегда был, хуже того, теперь он еще и обвинялся в изнасиловании своей тринадцатилетней дочери. Я не могла понять, как это так. Если мама и правда была так несчастна, как она об этом рассказывала, почему она не воспользовалась шансом оставить его, пока он далеко и не может вернуться в Глостер?

У меня есть любовное письмо, которое она написала ему в тот период, подписанное «Любимому», в нем она говорит «ну и досталось же мне от тебя» и вообще не отказывается от того факта, что любит его.

В письме нарисовано сердце, пронзенное стрелой, в его центре написано «Фред и Роуз».

Так что это не было похоже на брак, который рушится, наоборот, казалось, он только восстанавливается и крепнет. Уже не в первый раз в своей жизни я недоумевала, как такое может быть. С этим смятением я могла справиться, только пытаясь ничего не чувствовать.

В июне 1993 года начался процесс по делу мамы и папы в Королевском суде Глостера. Они стояли вдвоем в месте для подсудимых и слушали обвинения. Папа обвинялся в трех изнасилованиях, в одном эпизоде содомии и в жестокости по отношению к ребенку. Мама обвинялась в подстрекании к сексу с тринадцатилетним ребенком и в жестокости. Они оба отрицали свою вину.

В зале была настроена телевизионная линия связи, поэтому Луиз с Тарой и другим ребенком (они были свидетелями) могли давать показания против родителей, но еще прежде, чем началось разбирательство, сторона обвинения проинформировала судью, что никаких доказательств представлено не будет. Все трое детей решили, что не хотят давать показания. Дело застопорилось. Обвинительный приговор не был вынесен. Мама с папой обнялись и отправились домой. Они были очень счастливы.

– Я же говорила, что ничего такого и не было, – говорила мама.

– Да, и мы все сможем вернуться к нормальной жизни, – говорил папа.

Мне сложно описать чувства по поводу этого решения суда. Я не доверяла полностью маме с папой, но мне было нельзя разговаривать с Луиз или Тарой – я вообще понятия не имела, где они находятся, так что не могла их спросить, почему они решили не свидетельствовать. Все, что я слышала, это были объяснения мамы и папы, и они сводились к тому, что сторона обвинения сфабриковала дело, основываясь только лишь на детских слухах и том факте, что у них обоих обнаружилась большая коллекция порнографии и секс-игрушек.

– Теперь мы заберем детей и продолжим жить как раньше, всей семьей, – сказал папа.

Однако социальная служба считала, что дети все еще могут подвергнуться риску, поэтому оставила их под своей опекой. Мама и папа были в бешенстве.

Они друг за другом повторяли что-то вроде: «А чьи еще-то эти дети?» и «Против нас ничего не смогли доказать!»

Однако это не могло им помочь. Теперь у социальной службы было законное право опеки над детьми. Они предложили маме и папе навещать их под присмотром работников. Папа был вне себя.

– Какого хера, Роуз, они же наши дети! Мне вообще не всралось торчать на этих чертовых встречах при каких-то посторонних мудилах, только чтобы видеться с моими же детьми. Я хочу, чтобы они вернулись домой, и точка!

Но мама согласилась на это предложение. Социальные работники организовали их встречу с Луиз, которая позже мне рассказала, как это было. Луиз отвели в комнату и пригласили маму пройти внутрь. В такой ситуации мама еще никогда не оказывалась, и это дало Луиз почувствовать, что все под контролем. Мама вела себя очень тихо, даже покорно и делала все, что могла, лишь бы убедить соцработников в том, что она спокойная и беспроблемная мать. Мне до сих пор не по себе от того, что мама все-таки знала, как нужно себя вести, но при этом позволяла себе никогда не демонстрировать такое поведение все те годы, что мы росли под ее присмотром.

Но Луиз очень опасалась мамы. Она чувствовала себя виноватой – как она это понимала – в том, что разрушила семью и очень тосковала по братьям и сестрам, однако вела себя очень осторожно, чтобы не сказать ничего, что могло бы навести на ее необходимость вернуться домой. Она боялась того, что может с ней тогда случиться, потому что, по ее собственным словам, она была «той свинкой, которая начала визжать». Встреча закончилась предложением и дальше встречаться под внешним присмотром, но не более того. Папа на это отреагировал в таком духе:

– Я же говорил тебе, что заниматься этим говном – только время терять! Не ходи туда больше, Роуз. Нам нужно просто забыть, что у нас были эти дети, вот и все!

К моему удивлению, мама никак не стала на это возражать. Она сказала, что чувствует то же самое – если она не может контролировать своих детей, то они ей и не нужны вовсе. Они тут же договорились освободить все детские комнаты и выбросить все их вещи и одежду. Я была поражена, насколько быстро они приняли решение вычеркнуть из жизни пятерых детей, хотя всегда настаивали на том, какая это для них важная часть жизни.

Детей поместили в детский дом неподалеку, в Глостере. Тара ненавидела это место и начала при любой возможности сбегать оттуда домой. Зная всю их историю сейчас, мне кажется невероятным, что всех нас таким странным образом притягивали к себе наши же родители; несмотря на все, что они делали с нами, мы по-прежнему нуждались в их любви. Мама с папой не возражали против того, чтобы она возвращалась домой, но никогда не проявляли к ней особого интереса. Цвет кожи защищал ее от сексуального интереса папы, а ее характер был решительным и бойким, так что мама не могла контролировать ее, даже под угрозой насилия.

Теперь, когда огонь их брака зажегся снова, а четверо младших детей были безвозвратно потеряны, мама с папой приняли дикое решение построить новую семью. После рождения последнего ребенка мама решилась на операцию по стерилизации, но теперь она твердо была уверена, что нужно провести еще одну операцию, чтобы вернуть себе возможность рожать новых детей. Она обсудила это со мной.

Я помню, как уставилась на нее, широко раскрыв глаза.

– Мам, это безумная идея!

Она так совсем не считала и нетерпеливо спросила:

– Почему это?

– Даже если получится обратить стерилизацию вспять, тебе уже почти сорок лет, нет гарантий, что у тебя получится забеременеть. А даже если ты и сможешь родить еще одного ребенка, то они никогда не позволят тебе оставить его у себя.

– Кто они?

– Социальные службы. Они не верят, что тебе можно доверить домашнее воспитание других детей.

Она очень разозлилась на это:

– Идут на хер эти социальные службы! Это не их сраное дело!

– Мама, это безумие!

– Мэй, ну не будь такой негативной. Ты что, не можешь хоть раз меня поддержать?

Я сдалась. Я не видела никакого смысла пытаться отговаривать ее от этого. Она уже приняла окончательное решение. Она записалась на дестерилизацию и вскоре сказала мне, что беременна. Но всего через несколько недель этой беременности ее пришлось срочно отвезти в больницу, потому что начались сильные боли в животе. Ее вылечили, но никакого ребенка родить не получилось.

Мама вернулась домой, обессилевшая и подавленная. Я пыталась сказать ей, что это к лучшему, но лишь только разозлила ее. У меня сложилось стойкое впечатление, что как только ей стало лучше, они с папой снова пытались завести детей. Оказалось, что у них нет на это никаких шансов.

Папа с мамой не знали, что вслед за их арестом в связи с изнасилованием Луиз, полиция начала расследование о том, что же случилось с Хезер. Они уже задавали вопросы о Хезер во время первого расследования, но не акцентировали на этом внимание, просто говорили, что этим пытаются расширить картину происходящего в семье. Мама и папа давали расплывчатые ответы, которые оказались неубедительными. Следователи постарались раздобыть все подробности о Хезер там, где только могли, и выяснили, что на это имя не найдено записей об оплате налогов и страховке, о визитах к врачу – и в целом о ней нет никаких записей по всей стране. Это показалось им крайне подозрительным.

Кроме того, следователи расспросили Луиз и других младших детей в семье о Хезер. Ответы точно так же не давали никакой обнадеживающей информации. У полицейских сложилось впечатление, что они имеют дело с парой взрослых людей, которые запугивали своих детей и заставляли их молчать под предлогом того, что если те расскажут представителям власти о чем-то плохом, то семья будет разрушена. Это навело полицию на мысль, что наш дом может хранить и другие секреты.

Одновременно с этим подозрения насчет Хезер, которые были у меня и у Стива, снова всплыли на поверхность во время встречи с папой, пока он находился в тюрьме перед судом. Мама на короткое время оставила нас троих наедине, чтобы сходить в магазин за чипсами, и папа заговорил об обвинении в изнасиловании. У него было необычное задумчивое настроение.

– Это ведь не самое страшное, в чем меня можно обвинить.

– Ты о чем? – спросил Стив.

– Что самое страшное приходит вам на ум из того, что я мог сделать?

– Я не знаю, пап, – сказала я.

– А ты подумай, – в его глазах сверкнуло пугающее мрачное выражение, как уже бывало когда-то. – Вы двое, подумайте. Что самое страшное приходит вам на ум… Вот это я и сделал.

Я не хотела знать, что это значит на самом деле, но Стив продолжал настаивать:

– Что ты сделал?

Он не стал объяснять, а вскоре вернулась мама. На этом тот наш разговор и закончился.

Позже мы со Стивом это обсудили. И я, и он знали, что папа часто врет и сочиняет, и мы далеко не всегда верили его словам. Но то, на что он намекал, звучало по-настоящему жутко и выглядело так, будто он с нами тогда не шутил. Его слова прозвучали серьезно.

Стив сказал:

– Он хотел сказать, что убил кого-то?

– Не знаю. Я не хочу даже думать об этом.

Но мы уже не могли выкинуть тот разговор из своих голов. Мы продолжали возвращаться к нему в своих мыслях. Позже мы обмолвились на эту тему с Тарой во время одного из ее тайных визитов из детского дома. Мы высмеяли это, чтобы придать произошедшему менее тревожный вид. Затем однажды кто-то из нас, не помню уже, кто точно, вдруг сказал: «А что если папа убил Хезер и закопал ее в саду?» Это была просто шутка, но чем больше мы о ней думали, тем чаще начинали представлять, что это – только в теории – могло быть правдой. В глубине души мы подозревали, что он все же был способен на нечто подобное. Мне даже не верится, насколько точной оказалась наша догадка.

Еще не в полной уверенности, насколько серьезно их подозреваем, мы решили подловить маму и папу. Мы поставили им отрывки из телесериалов с похожими сценариями – серии из «Главного подозреваемого» и «Бруксайд», – в которых тела были похоронены во внутреннем дворе дома. Мы наблюдали за их реакциями, но они своим поведением никак не показывали, что им некомфортно смотреть это.

Однако между собой мы продолжали обсуждать такую версию. Как только эта идея пришла к нам, мы не могли просто забыть про нее, хотя чаще всего она казалась нам неправдоподобной. Как-то раз, когда я, Стив и Тара обсудили эту идею между собой, Тара вернулась к себе в детский дом и рассказала паре друзей о том, что мы обсуждали. Какие-то работники детдома услышали, о чем они говорили, и обратились в полицию.

И вот 24 октября 1994 года, через несколько минут после того, как я вернулась домой, в дверь дома 25 по адресу Кромвель-стрит позвонили. Обе наши собаки залаяли. Папы со Стивом не было дома. Я пришла домой с работы пообедать, а мама спала наверху после ранней смены на уборке. Я открыла дверь, и на ее пороге стояли два сотрудника полиции.

Тот, что повыше, сказал:

– Розмари Уэст здесь?

– А в чем дело? – спросила я.

– Разрешите войти? – Они показали свои значки и прошли через главный вход в гостиную.

Они попросили меня позвать маму с верхнего этажа.

– Мама? Мама!

Я позвала маму с лестницы, очень смущенная всем этим. Полицейские всегда воспринимались нами как враги, но я думала, что их визит как-то связан с папиными кражами или подработками.

Через несколько минут мама спустилась по лестнице, одетая в халат.

– Что вам надо?

Мама очень резко общалась с ними, но без обычных для нее ругани и криков.

Офицер передал ей лист бумаги, выглядевший как официальный документ, и сказал, что они пришли расследовать исчезновение Хезер Уэст, а у него в руках ордер на обыск, который дает им право обыскать наш сад. Мама уставилась на эту бумагу, а затем села на диван и положила ее на кофейный столик.

Что?! Я не могла поверить в это.

Они спросили маму, где папа, и она ответила, что тот на работе. У него был один из тех увесистых желтых квадратных мобильных телефонов, которые в то время только появились в продаже. Мама попыталась дозвониться до него и сказала папиному боссу, что ей нужно, чтобы папа как можно скорее приехал домой. Примерно в это же время вернулся Стив и увидел нас в гостиной. Он тоже позвонил папе и наконец, после нескольких звонков, тот ответил. Стив сказал ему, чтобы папа ехал домой, потому что полицейские хотят задать ему вопрос насчет Хезер. Потом уже он признался, что папа в тот момент был пугающе спокоен.

Это было долгое неловкое ожидание, папа появился лишь через несколько часов. Но когда он пришел домой, то был дружелюбен и услужлив, называл каждого из сотрудников «сэр». Затем он отвел маму в ванную комнату, чтобы поговорить. Полицейские просто остались там, где были, со мной и Стивом. Через какое-то время после этого сотрудники ушли, сказав, что вернутся утром. Мама и папа, по-прежнему вместе, повели собак на прогулку, а я и Стив стали обсуждать, что все это могло значить.

На следующее утро я была в гостиной, причесывалась, перед тем как пойти на работу, и тут вошел папа. Он был серьезен и на сей раз даже торжественно-печален. Он сказал:

– Я хочу, чтобы ты присматривала за мамой ради меня.

– Почему ты это говоришь? В чем дело?

– Дело в том, что меня не будет с вами долгое время.

Я и понятия не имела, что это самые последние слова, которыми мы с ним обмениваемся.

Я отправилась на работу, как обычно, но отказывалась верить в реальность того, что произошло за эти двенадцать часов. В голове я по кругу проматывала слова полицейских о Хезер. Я продолжала думать, что все это большое недоразумение и что полиция вскоре поймет свою ошибку. Хезер не пропала, она ушла из семьи.

Все утро на работе мне не давало это покоя. Из окна офиса я почти могла видеть Кромвель-стрит, так что наш дом оттуда ощущался таким близким и одновременно далеким. Меня отвлекли звуки сирен, и я не могла толком ничего нормально делать, я чувствовала беспокойство, ужасную тревогу.

Затем позвонил Стив:

– Они забрали папу, Мэй, возвращайся домой.

У меня дрогнул голос, когда я сказала боссу, что мне нужно домой. Я описала ему ситуацию как можно понятнее, его глаза округлились, и он с недоверием спросил:

– Прошу прощения, еще раз, что случилось?

Мне пришлось объяснить ему еще раз. Он не мог в это поверить.

Когда я добралась до дома, сотрудники полиции были в каждой комнате нижнего этажа. Я начала понимать, что дело серьезное.

Глава 10

Дом ужасов

В сегодняшнем письме мама попросила прислать ей фотографии Хезер. Она говорит, что готова их увидеть. Она хочет посмотреть на первое фото, сделанное в школе, на нем Хезер носила блузку с короткими рукавами и темно-синий сарафан. Еще она хочет фото Хезер времен подросткового возраста. Это была одна из последних фотографий, сделанных при жизни Хезер. От этого мне немного грустно: она так плохо отзывалась о Хезер в последние несколько недель и еще и умоляла поддержать ее в этом, а теперь она готова увидеть ее фотографии. Как будто раньше это было не так.

Королевская даремская тюрьма

Только отправь их в небольшой посылке вместе с моими новыми трусиками «Слогги», чтобы с ними ничего не случилось.

Люблю тебя,

мама

Когда приехали полицейские и начались поиски в саду, я чувствовала, будто попала в сон. В каком-то смысле у меня и было ощущение бесконечного сна. Вплоть до того самого дня – кроме того периода, когда я жила с Робом, – я не знала, каково жить обычной жизнью. Впоследствии мне казалось, что это никогда уже больше со мной не случится.

Полицейские увезли папу на допрос, а Стив и я согласились остаться с мамой и ждать, пока полиция продолжает свое расследование в саду. Разумеется, она относилась к происходившему с презрением. Она проклинала их и ругалась, говорила им, что они «никчемные», «забрали у нее сраную свободу» и «тратят наше время». Когда наступил ранний вечер, нам сказали, что поиски на сегодня окончены, но продолжатся завтра. Они ушли из дома, оставив только одного помощника охранять задний двор в течение всей ночи. Пришла девушка Стива, и мы все сидели с мамой, а она продолжала до поздней ночи сокрушаться насчет копов и всей этой ситуации, которая казалась ей совершенно нелепой. В конце концов, мы все легли спать в одной и той же комнате с двумя собаками и моим котом Бэгги.

На следующее утро, когда сотрудники полиции вернулись продолжать поиски, они закрыли черными мусорными пакетами окна, выходящие на задний двор, так что мы не могли видеть, что происходит там, в саду. Передняя часть дома никак не изменилась. Там не было синей полицейской ленты. Никак нельзя было понять, что тут предполагаемое место преступления. Прохожие и понятия не имели, что происходит внутри – и хотя бы за это я и Стив были благодарны полицейским.

Время продолжало идти. Мы не знали, что делать и о чем думать. Мы просто убивали время в ожидании. Наконец сотрудники пришли к маме и сказали, что им надо задать ей несколько вопросов. Она невероятно рассердилась и сказала, что ей абсолютно не о чем с ними говорить. Они настаивали и после множества ее проклятий, попыток отпихнуться и увернуться забрали ее на допрос.

Кроме того, полицейские также задали вопросы мне и Стиву, пока еще оставались в доме. Они спрашивали о Хезер, о том, что случилось в тот период, когда она ушла из дома, и поддерживаем ли мы с ней до сих пор связь. Я помню, что с нами они вели себя очень строго, как если бы подозревали нас в том, что мы знаем больше, чем рассказываем. Когда полиция спросила меня про папу, я без малейшего стеснения рассказала им о сексуальном насилии, которым он мне угрожал. Я еще не знала, как развернется все это дело, но в глубине души чувствовала, что происходит нечто очень серьезное, и в конце концов переполнилась яростью к нему. Я винила его в этой нелепой ситуации, в которой мы все оказались. Реакция полицейских была довольно равнодушной. Когда разговор закончился, я была уверена: они подозревают меня в том, что я скрываю какую-то часть информации.

Папу допросили в полицейском участке Глостера, а маму забрали на допрос в Челтнем. Ее нежелание сотрудничать со следствием не заставило ни меня, ни Стива думать о том, что она хоть в чем-то виновна. Мы просто знали, что она ненавидит копов. Так было всю ее жизнь, и к тому же она была убеждена, что именно по их вине у нее отняли младших детей.

Позже в тот же день мы получили сообщение от Говарда Огдена, папиного адвоката. Он хотел с нами поговорить. Полиция привезла нас в глостерский участок и показала комнату, где нас ждал Говард. Выглядел он очень мрачно.

– С большим сожалением, я вынужден вам сообщить… Боюсь, что ваш отец сознался в убийстве Хезер.

Стив всегда был гораздо ближе меня к отцу, и он не мог в это поверить. Он побледнел и сказал:

– Вы серьезно? Не может этого быть!

Но я помню выражение на лице Говарда – оно было предельно серьезным. Он хмуро ответил:

– Боюсь, что это так.

Стив посмотрел на меня, но я была поражена и не могла говорить.

– Как? Как он мог это сделать?

– Он сказал… что задушил ее и похоронил в саду на заднем дворе. Ваш отец сказал полицейским, что они копают не в том месте. Он согласился вернуться в дом и показать им место, где она похоронена.

К такому заявлению просто нельзя приготовиться. Это даже отдаленно не казалось происходящим на самом деле. Я знала, что папа способен на сексуальное насилие и что биография его довольно мрачная, но что он был способен на убийство – в такое было довольно сложно поверить. Нас посадили в боковую комнату и оставили там ждать, казалось, целую вечность. За это время мы едва ли обменялись парой слов. Мы оба онемели. Намного позже я думала о Хезер – об истории ее ухода из дома, как именно мама с папой об этом рассказывали, – и видела все нестыковки, указывающие на то, что они сделали это на самом деле. Но тогда, в тот момент, я не могла понять, как сказанное Говардом вообще могло быть правдой. Тем не менее смысл его слов был ужасен…

Позже сотрудники полиции отвезли нас домой. Нам сказали, что папу привезли на задний двор дома, и он показал место, где зарыта Хезер, а затем папу увезли обратно. Над предполагаемым местом был возведен большой навес. Приехало еще больше полицейских и патологоанатом. Впереди предстояло еще больше раскопок. Мне становилось все хуже и хуже.

Маму отпустили домой. Все вместе мы сели: Стив со своей девушкой, мама и я. В основном мы молчали, хотя мама то и дело заводила речь обо всем, что думает про копов. Наконец пришли два полицейских. Они сказали, что нашли бедренную кость, и хотя пока сложно сказать, мужчине или женщине она принадлежит, не говоря уже о том, кость ли это Хезер, однако они посоветовали нам приготовиться к худшему. В глубине души я понимала, что там она. Наверное, тогда должен был наступить момент, когда бы я наконец осознала всю реальность происходящего, но он не наступил. Я не могла плакать. Не могла ничего сказать. Я сидела на диване рядом с мамой. Она тоже молчала, как будто просто не могла в это поверить. Я не знаю, как мне относиться к этому сейчас, она просто тихо сидела, в то время как наверняка знала обо всем этом. Полиция не поднимала вопросов о том, каким образом останки Хезер оказались в саду, но суть была ясна нам всем: папа убил ее, а останки похоронил там, как и сказал Говард Огден.

Той ночью мы снова спали все в одной комнате. Несмотря на все новости про Хезер, ситуация выглядела так, словно все мы еще пытаемся делать вид, что ничего не случилось. Мама оставалась в странной безмолвности и задумчивости. Долгое время я лежала без сна, прокручивая все это в голове. Ко мне ни разу не приходила мысль о том, что мама тоже виновна в преступлении. Я просто знала, что папа убил Хезер и отправится в тюрьму. Я начала вспоминать всю ту ложь, которую он рассказывал о Хезер, покрывая свой поступок. Всю ту беспримесную мерзость историй, которые он придумывал: что она стала проституткой и торговала наркотиками. Я решила для себя, что никогда больше не хочу его видеть.

Но, разумеется, у меня все еще не было никакого понятия о том, какие невероятные события нас еще ожидают. Та ночь прошла практически в блаженном неведении. Раскопки продолжились на следующий день, и через несколько часов полицейские снова пришли поговорить с нами.

Один из них сказал:

– К сожалению, мы нашли кое-что еще.

– Что? – спросил Стив.

– Еще одну бедренную кость. Мы обнаружили уже в общей сложности три таких кости в том месте. У Хезер было только две ноги, значит, там похоронено еще одно тело.

Кровь ударила мне в голову.

Они мельком обмолвились, что папа сознался еще в двух других убийствах. Меня стало мутить. Я начала чувствовать, что обнаружение останков Хезер, – это не конец всей истории, а только ее начало.

После того как полиция уехала, мама начала по-настоящему злиться.

– Поверить не могу! Вот же мудила! Ужасный, лживый, злой урод! Как он мог? Как он мог так поступить со всеми нами! Я знала, что он не человек, а дерьмо, но чтобы еще и это… Я даже и подумать не могла, что он был способен на такое!

Мы напоили ее чаем, попытались успокоить, но она продолжала свирепствовать и проклинать его.

Новости о случившемся стали понемногу распространяться. Один-два человека, знавшие нашу семью, зашли проведать нас, чтобы убедиться, в порядке ли мы. Другие звонили по телефону. Мы всегда были семьей, которая пытается избегать излишнего внимания. Но казалось, что теперь все начали нами интересоваться.

Полицейские снова увезли маму на допрос. Она возмущалась еще сильнее, чем в первый раз. Для нее, как и для нас, было очевидно, что они подозревают ее в причастности к этим убийствам в том или ином виде. Они задавали вопросы и мне со Стивом, разведя по разным комнатам дома.

– При вас когда-нибудь упоминали Ширли Робинсон? – спросил меня следователь, поначалу произнеся это имя как будто бы невзначай.

– Да. Она одно время жила здесь, – ответила я, не понимая, к чему такой вопрос.

– Она была одной из жильцов дома? – И снова, как в первый раз, он старался сделать так, чтобы вопрос прозвучал очень буднично.

– Думаю, да. Тогда я была еще маленькая. Мне было пять или шесть лет. – Я была озадачена, почему он спрашивает меня о том, кого я едва помнила.

– Она дружила с вашими мамой и папой, да? – Тут я поняла, что он намекает на некую интимную связь между ними и хочет, чтобы я рассказала что-то об этом, но я ничего не знала, мне было нечего говорить на эту тему.

– Я не знаю. Я едва была с ней знакома. Просто видела иногда где-то в доме.

Возникла пауза. Он что-то записал, но выглядел так, будто сомневается в правдивости моего ответа.

– А что вы знаете о девушке по имени Элисон Чемберс?

– Никогда о ней не слышала.

– Мы считаем, что она тоже была одной из жильцов. – И опять казалось, что у него есть сведения, о которых я не могла догадаться. Я почувствовала в этом какой-то расчет. Как будто он думал, что я с кем-то сговорилась.

– Я не знаю. Я не знаю ни о ком из жильцов, кроме Ширли, да и ее я толком не знала.

Похоже, все эти мои ответы его не устроили, и он со своими коллегами забрал меня и Стива в полицейский участок, где задавал нам еще больше вопросов о жильцах, о Хезер, о маминой работе проституткой, об их интимной жизни с папой. Все эти вопросы показались мне ужасными, мерзкими и пугающими. Да и Стиву тоже.

В конце концов, они отпустили нас, а вскоре и мама вернулась домой. Я поняла это так, что следователей устроили мамины ответы, ее не посчитали соучастницей, и она не дала мне никакого повода считать иначе. И теперь уже точно становилось понятным, что полиция превращает дом в место преступления. Нам сказали, что жить в этом доме больше невозможно и что они хотят провести поиски уже не только в саду, а еще и внутри дома. Нас попросили собрать какую-нибудь одежду и необходимые вещи, чтобы мы могли съехать во временный дом, где до нас не смогут добраться представители прессы. Вся история начала приобретать большой масштаб, хотя полиция все еще разглашала публике крайне мало информации, и журналисты пытались любыми способами добраться до всех, кто мог бы предоставить им подробности об этом деле из первых рук.

Временный дом находился в глостерском районе Лонгливенс. Он был довольно скудно обставлен и в целом производил убогое впечатление. Нам пришлось потрудиться, чтобы хоть как-то обжить его. Мы повесили какие-то дешевые занавески, но на самом деле мало что могли там сделать, в этом доме по-прежнему ощущались мрачность и уныние. Вся эта ситуация выглядела так, будто мы под домашним арестом. Стив с девушкой занимали одну спальню, а я с мамой спала в другой. Иногда по ночам я слышала, как она тихонько плачет. Судя по всему, ей было очень одиноко. Я очень страдала от этого. Она потеряла почти всех своих детей, свой дом, а сейчас – по всей видимости – ей было нужно смириться с тем, что ее муж убил их старшую дочь и еще несколько других девушек.

Но днем она обычно больше злилась, чем грустила. Она бесконечно в своих монологах нападала на папу и говорила, как сильно его ненавидит:

– Мэй, ты только посмотри, в какой я сраной заднице из-за него! Хоть бы я никогда его не встречала!

Мы пытались успокаивать и поддерживать ее, но это было очень сложно. Теперь этот сюжет появился во всех газетах и на телевидении, поэтому было невозможно закрывать глаза на полнейший сюрреализм происходившего. Мама стала бояться того, что соседи поймут, кто именно живет в этом доме, и отказывалась выходить с нами в магазин, чтобы ее случайно не узнали. Атмосфера в этом временном доме стала очень напряженной и замкнутой.

Мы следили за развитием событий не только по телевизору, помимо этого полиция большую часть времени информировала нас о том, что происходит на Кромвель-стрит. Весь сад был перекопан, и к тому же был разрыт пол подвала, где мы спали в раннем детстве. Полиция находила все больше останков, а папа продолжал признаваться в новых преступлениях. Мы узнали, что в доме ищут останки по меньшей мере девяти новых жертв. Девяти! Это звучало совершенно немыслимо. Я была настолько поражена, что почти отказывалась верить. Знать, что папа убил Хезер, само по себе невыносимо, но мысль о том, что на нем и другие убийства, просто не укладывалась у меня в голове. Насколько мы знали, папа полностью взял на себя всю вину за эти убийства, хотя полицейские раскрывали нам очень мало подробностей из того, что он говорил.

События развивались с ужасающей скоростью, но во временном доме, казалось, время застыло, и это было очень странно. Я и подумать не могла, что все станет еще хуже, но именно так и получалось. У меня было ощущение, что я получаю удар за ударом по всему телу. Я чувствовала ужас и оцепенение. У меня не оставалось места в душе для подходящих чувств по отношению к Хезер – я не могла найти сил даже начать горевать по своей сестре.

В то время я совершенно не знала об этом, но временный дом прослушивался. Возможно, мама догадывалась об этом, но я не уверена. Очевидно, полицейские пытались выяснить, знает ли она больше, чем рассказывает, и может ли выдать нам какую-то часть этой информации. Кроме того, они думали, что Стив и я скрываем что-то от них. Сейчас я могу понять, почему они подозревали, что мы о чем-то знаем, но тем не менее мне было очень больно от того, что нас считают подозреваемыми.

Журналисты рыскали повсюду и отчаянно пытались разузнать новые подробности о том месте, которое они прозвали «Дом ужасов». Работник издания News of the World узнал мобильный номер Стива у его работодателя и связался с ним. Редакция предложила ему денег за его «историю», хотя на самом деле Стив мог мало что рассказать – он ничего не знал о преступлениях. Он не сказал нам об этой сделке, но мама нашла в его спальне договор. Она очень рассердилась. Она позвонила в полицию, которую очень беспокоило, что пресса может узнать, где мы находимся.

Стиву и его девушке пришлось покинуть этот дом. Он отправил маме цветы, но это лишь больше разозлило ее. Причиной ее гнева была не только сама сделка с газетой, но и то, что он все еще сочувствовал папе. Стив относился лучше к нему, чем к маме, и с момента папиного ареста он пару раз высказывался в его защиту, когда мама в очередной раз обвиняла папу. Она подозревала, что Стив хочет связаться с папой, может, даже навестить его в тюрьме. Для нее это стало бы безоговорочным предательством. Допускалось занимать или ее, или его сторону, поддерживать обоих было нельзя.

Хотя Стив и покинул временный дом, в полиции все еще опасались, что журналисты отыщут нас. Сотрудники перевезли нас в еще более мрачный и жалкий дом, расположенный в Дурсли. Я начала всерьез переживать за состояние мамы. Она раз за разом обрушивалась на папу, говорила одни и те же слова раз за разом пронзительным высоким голосом. Почти в каждом предложении она называла мое имя:

– Говорю тебе, Мэй, ему насрать на всех, кроме себя. Поверь, он заслуживает всего того, что его ждет, Мэй. Он принес нам всем одни страдания. Какой же он мудак, Мэй…

Это выглядело так, словно она таким образом пытается промыть мне мозги. Раз за разом она вбивала мне в голову те мысли и чувства, которые хотела внушить. И это срабатывало. Казалось, у меня нет другого выбора, кроме как видеть всю ситуацию с ее точки зрения. А я беспокоилась о ней – я не могла даже представить, как она вообще переживет это. Я хотела помочь ей, но чувствовала бессилие. Я могла только ждать, когда случится следующее ужасное событие.

Фотограф засек ее во время похода за покупками, и на следующий день эти снимки появились в газетах. Так что вдобавок ко всему теперь все неравнодушные узнали, как она выглядит. Спрятаться было негде. Полиция перевезла ее в третий временный дом, на этот раз в Челтнеме. Этим домом напрямую владела полиция, но мы совершенно не чувствовали себя там более защищенными от внешнего мира. Однако мы тем не менее снова изо всех сил пытались поддерживать некое подобие нормальной жизни. Мы смотрели телевизор, слушали музыку на кассетах, играли в скрэббл и пытались как-то заглушить – хотя бы временно – мысли о том, что происходит вокруг нас. Но это было невозможно.

У нас не было телефона, и поэтому мы довольно надежно прервали общение с теми немногими родственниками и друзьями, которые у нас оставались, полиция только передавала нам часть почты. Одно из писем было от мужчины, которого я буду звать Иэн, с ним вместе я однажды работала. Он узнал об этой истории из новостей, понял, что это именно моя семья оказалась в центре невероятной сенсации вокруг дома на Кромвель-стрит, и решил попытаться выйти со мной на связь. Он прислал по-настоящему доброе письмо, в нем он спрашивал, как у меня дела, предлагал поддержку и говорил, что я могу обратиться к нему, если мне что-нибудь понадобится. Он стал отправлять мне книги и однажды приехал на машине из Эссекса, чтобы погулять со мной днем. Он был очень хорошим, поддерживающим другом – по правде говоря, моим единственным другом – в то самое время, когда у меня не осталось никого, кроме мамы, да и с ней у меня складывались скорее односторонние отношения: я заботилась о ней, но не она обо мне.

В среду 20 апреля 1994 года, через два месяца после того, как сотрудники полиции показали нам ордер на обыск дома по адресу Кромвель-стрит, маму пришли арестовать. Она, похоже, не удивлялась этому, хотя и нельзя было сказать, будто она демонстрирует согласие с тем, что сделала нечто плохое. Но так как папа постоянно раскрывал на допросах один за другим все новые ужасающие секреты, она, наверное, думала, что момент ее ареста оставался лишь делом времени. Сначала ее арестовали, как подозреваемую в насилии по отношению к ребенку, но она наверняка знала, что ей будут задавать вопросы и насчет этих убийств.

Полицейские ждали, когда она оденется. Я оставалась в спальне, мне была противна даже мысль о том, что сейчас ее уведут, и я не представляла, когда снова смогу ее увидеть. Когда она уже была готова выходить, полицейские мне разрешили ненадолго остаться с ней наедине. Она прошептала мне напутствия про свое обручальное кольцо и после этого вышла вместе с сотрудниками полиции. Из окна я видела, как она ругалась и сопротивлялась, пока ее ведут.

После того как в полиции мне ясно дали понять, что насчет меня у них больше нет никаких подозрений и в тот же день мне придется покинуть временный дом, я пошла в жилищную контору Глостера и зарегистрировалась как бездомная, но там мне в итоге сказали, что не смогут помочь, поэтому я снова вышла на связь со Стивом. Мы уладили разногласия между собой, я провела ночь в доме мамы его девушки, и после этого я согласилась подписать с ним договор на книгу, который предлагало издание News of the World.

В то время меня больше беспокоило, как оставаться рядом с мамой, чтобы быть всегда наготове помочь ей. Мне разрешили приходить в полицейский участок Челтнема с чистой одеждой для нее и забирать ее грязные вещи, но отказали в том, чтобы видеться с ней. Так что я совершенно не знала, что с ней происходит. Полицейские перестали со мной разговаривать.

Затем, через два дня, ей вынесли обвинение в убийстве Линды Гоф – это была одна из девушек, временно проживавших в доме. Мама не приняла ничего из этих обвинений и сразу же отказалась, как сказал мне ее адвокат. Даже подтверждать ее имя, на все последующие вопросы она отвечала: «Без комментариев». Кроме того, я узнала, что папа все еще настаивал на том, что действовал один, а мама никак не была причастна к этому. Я не могла поверить в обвинения по отношению к ней, я бы и не поверила. Я чувствовала, что в полиции совершенно неправильно представляют себе всю эту ситуацию.

Через две с лишним недели после того, как маму обвинили в убийстве Линды Гоф, останки Шармейн были обнаружены под кухонным полом в предыдущем доме на Мидленд-роуд, где мама с папой жили до переезда в наш дом. Останки Рены к тому времени уже нашли на Леттербокс-филд, в нескольких милях от Мач-Маркл, где вырос папа. Это стало для всех настоящим шоком. Вместе с подробностями о других девушках это само по себе выглядело ужасно и тошнотворно, но я не понимала, как мне пережить новости о Шармейн и Рене после того, что папа и мама рассказывали о них все эти годы, а ведь они показывали нам их фотографии, делились подробностями об их жизни, все это время зная, что эти девушки уже много лет как были мертвы.

Затем, в начале июня, еще одна жертва по имени Анна Макфолл была найдена на соседнем поле Фингерпост. Маму и папу обвиняли уже в девяти (а позже и в десяти) совместных убийствах. Вдобавок к ним папу обвиняли еще в двух – в убийствах Рены и Шармейн. В случае с гибелью Шармейн кое-что оставалось не до конца понятным. Во время первых допросов в полиции папа в конечном счете сознался, что убил ее через несколько дней после того, как вышел из тюрьмы Лейхилл, где отбывал наказание за кражу. Но позже он рассказал следователям совсем другую историю – что мама убила Шармейн после его освобождения из тюрьмы. В другое время папа озвучивал различающиеся версии, иногда даже заявлял, что вообще не помнит, когда именно умерла Шармейн. Кое-кто предполагал, что она погибла, пока папа еще был в тюрьме, и поэтому вина за это преступление полностью лежит на маме, но подтверждающие это доказательства так и не были обнаружены. И, как ни горько об этом говорить, тот факт, что ее тело было расчленено, намекает на то, что в этом все-таки поучаствовал папа.

Теперь уже оба наших родителя были заключены под стражу и ожидали суда, а в это время разлад среди членов семьи, остающихся на свободе, только усилился. Я больше никогда в жизни не хотела видеть папу, а вот Стив стремился поддерживать с ним общение. Они обменивались письмами, и Стив навещал его. Во время одних визитов папа иногда признавался в убийствах, а во время других отрицал все обвинения. Хотя Стив и не сомневался в виновности папы, он все-таки не мог отыскать внутри себя ненависть к нему.

В тюрьме он казался Стиву одиноким и беспомощным, а временами довольно жалким. Стив сказал мне:

– Он мой отец, и я все еще люблю его.

Энн-Мари относилась к папе примерно так же и тоже навещала его в тюрьме.

Кому-то подобное поведение может показаться столь же удивительным, как и мое стремление поддерживать маму. Но несмотря на все, что родители творили с нами – их избиения и приставания, – мы по-прежнему, глубоко внутри, даже когда выросли, хотели получать любовь от них и любить их в ответ. Эти чувства могут и не быть строго рациональными, но с тех пор я поняла, что это обычное дело для детей, которые стали жертвами насилия, у таких людей проявляется поразительная способность брать вину на себя за все произошедшее с ними насилие, потому что только таким образом они могут пытаться сохранять то хорошее, что все-таки было в этих отношениях.

И наше ощущение того, что важно иметь семью, никуда не исчезло, хотя семья и разваливалась. Стив в разгар этого тяжелейшего семейного кризиса собирался жениться, и папа проявлял большой интерес к тому, что Стив со своей девушкой ждали ребенка. Это был уже не первый его внук – к тому времени у Энн-Мари уже был ребенок; но так как это был ребенок именно Стива, то папа считал это гораздо более важным событием. Он хотел, чтобы Стив со своей женой и ребенком вернулись жить на Кромвель-стрит, и был горько разочарован, когда узнал, что это уже никогда не случится.

Мама с презрением относилась к тому, что Стив продолжает поддерживать связь с папой и помогать ему, и не хотела даже слышать, что папа пытается через Стива о чем-то нам сказать. В одном из писем Стиву он сказал, что простил меня за то, что я говорила с полицией и что хочет меня увидеть. Он написал: «Передай Мэй, что я люблю ее, пусть приходит ко мне».

Я заверила маму довольно искренне, что у меня нет никакого желания когда-либо еще общаться с папой.

У меня в жизни была полная неразбериха, я чувствовала отчаянное одиночество. Однажды Иэн позвонил мне в мою новую квартиру. Это был мой день рождения – мы писали друг другу письма, и я призналась ему, что собираюсь провести этот праздник одна. Он приехал с подарком и с шампанским. Он приехал на своей машине из дома в Эссексе. Я была по-настоящему растрогана.

Иэн был на семнадцать лет старше меня – ему было уже ближе к сорока. Оглядываясь назад, я понимаю, что одного этого было уже достаточно, чтобы я с опаской размышляла об отношениях с ним. Но ситуацию еще сильнее осложняло и то, что он был женат. Он жил открытым браком, в котором супруги не клянутся друг другу в верности, но несмотря на это, все равно был частично связан с другим человеком. Если бы не то положение, в котором я находилась, то я бы даже и не думала пойти на это, но он был невероятно добр и к тому же настойчив, так что у нас с ним начались отношения.

Хотя я была в известной степени не единственной женщиной Иэна на тот момент, я чувствовала заботу и утешение и не очень представляю, как бы я прошла тот период своей жизни без него. За годы я приобрела тревожность по поводу того, что мужчины могут интересоваться мной только из-за того, кем я была. Дело в том, что у меня были печально известные родители, которых интересовал грязный и извращенный секс, поэтому мужчины могли думать, что и я разделяю те же увлечения. Временами я считала, что мужчины воспринимают меня только как развлечение на одну ночь. Но я никогда не могла сказать того же про Иэна. Наши отношения длились всего девять месяцев, но мы все еще общаемся до сих пор.

Маме с папой было запрещено общаться друг с другом напрямую, но наверняка мысли у каждого из них неотступно вращались вокруг предстоящего суда, никто из них не был уверен, о чем другой будет просить судей или что они оба скажут, когда наконец предстанут перед правосудием. Продолжит ли папа брать всю вину на себя? Или он переложит часть этой вины на маму? Продолжит ли она отрицать любую связь и причастность к преступлениям?

И возможно, самым большим вопросом, по крайней мере для меня, был вот какой: были ли их настоящие чувства друг к другу искренними? Любил ли папа маму по-прежнему? Была ли мама настолько зла на папу, как она это выражала вслух?

Ответы на эти вопросы – или хотя бы их демонстрация – появились на слушаниях по их делу, которые прошли в конце июля в мировом суде Глостера. Им пришлось выступить на них вместе, и таким образом они впервые увиделись со времен их февральской прогулки в парке, после которой папу арестовали и увезли.

Стив и я внимательно смотрели за тем, как папу первым ввели в зал. Он выглядел ошарашенным и беспокойным. Мы пытались поймать его взгляд, но он не видел нас. Спустя некоторое время привели маму и посадили ее рядом с ним на узкой скамье. Как только мама села с ним, он положил свою руку ей на плечо и взглянул на нее. Это был странный, умоляющий, почти отчаянный взгляд. Она отстранилась от него и отказывалась даже взглянуть ему в глаза, она смотрела прямо на судью. После очень недолгих слушаний папа еще раз попытался коснуться ее и встретиться с ней взглядом, пока ее уводили, но мама оставалась абсолютно холодной и безразличной – как если бы он был мертв для нее. Он выглядел опустошенным после такого отвержения, и я не уверена, что он смог оправиться от этого чувства.

Я продолжала навещать маму, когда она была под следствием. С ней было сложно вести какой-то осмысленный разговор. В пределах слышимости рядом с ней всегда находились охранники. Я поняла, что они пытались таким образом добыть новые доказательства. Она ни разу не сказала ничего, что заставило бы меня усомниться в ее невиновности. Часто она плакала, и я была полна жалости к ней. Ни один визит не обходился без ее слез, объятий со мной и слов о том, как я важна для нее.

Все, за что я могла цепляться, была надежда, что в конце концов маму оправдают, признают невиновной, однако нас предупреждали, что суд может занять довольно много времени из-за сложности всего этого дела и большого количества найденных доказательств. А пока день приговора не настал, я знала, что должна держаться и выживать изо всех сил. В течение следующих нескольких месяцев я несколько раз меняла место жительства, перестала снимать дом вместе с Тарой, которая к тому времени достаточно выросла и могла уже обходиться без чьей-то опеки. Я продолжала время от времени встречаться с Иэном. Он свозил меня в Париж, и это стало чудесным, хоть и коротким, побегом от реальности. Он был начитанным и образованным, и когда я оказывалась рядом с ним, то всегда чувствовала, будто попадаю в другой мир.

Рождество 1994 года было совершенно несчастливым для меня, но меня подбадривала мысль о том, что в начале нового года я снова увижусь с Иэном. Уже первого января 1995 года я отправилась в поездку до Оксфорда на встречу с ним. Я слушала музыку на кассетах, но в какой-то момент заскучала от записей и переключилась на радио. Там шел свежий выпуск новостей. Я услышала имя своего папы, но не сразу же осознала, почему о нем говорят. Мне пришлось дождаться выхода газетных заголовков, чтобы снова воспринять сказанное там.

А там было сказано, что утром он был найден мертвым в своей камере в бирмингемской тюрьме Уинсон-Грин.

Мне не требовались пояснения о том, что он совершил самоубийство. Я и так это знала.

Глава 11

Куда не падают тени

Мама в сегодняшнем письме много злится, и этот гнев направлен на папу. Она говорит, что он держал нас всех за идиотов, и пока мы не научимся признавать свои собственные ошибки и недостатки, держаться вместе и чувствовать некую общность, все люди будут уязвимы перед такими злыми и безумными чудовищами, как мой папа. Они больные люди, он больной человек. А что насчет нее? И куда все это привело нас, беззащитных детей? У меня нет ответа на эти вопросы, но я думаю, что из-за этого Хезер и нет в живых…

Изолятор временного содержания Паклчёрч

Конечно, от таких людей нельзя совсем избавиться, но хотя бы если все будут знать о том, что такая угроза вообще существует, мы сможем добиться того, что эти люди перестанут портить жизнь самым уязвимым членам нашего общества, и сможем держать этих людей под контролем!

Я въехала на площадку для парковки, меня трясло, я оцепенела. Я и правда не ожидала такого. Я сидела там в слезах, пыталась осознать, насколько это чудовищно, представляла, что это лишь работа моего воображения и вообще все могло быть неправдой. А затем Иэн позвонил мне и сказал, что он тоже услышал новости. Он понимал, в каком я была шоке и что я не в состоянии сама ехать дальше. Он предложил приехать туда, где я остановилась.

Пока я ждала его, мне в голову приходили самые разные мысли. Почему я чувствую такое опустошение? Папа не был хорошим человеком и совершенно не был достойным отцом. Даже близко. Он был злым человеком, который считал, что имеет право заниматься сексом со своими собственными дочерьми. Он убил мою сестру самым жестоким образом. Я должна была радоваться тому, что он умер. Но все эти чувства ко мне не приходили. Вместе с состоянием шока я переживала огромную утрату. Утрату не того отца, который мне достался, а того, который мог бы у меня быть, который бывает в нормальных семьях. Я горячо желала, чтобы у меня тоже был такой отец. Словно папина смерть стала окончательным подтверждением того, что это мое желание никогда не исполнится.

Кроме этого, я чувствовала непередаваемую злость на него. Совершенно нельзя было представить, как его самоубийство повлияет на всю остальную семью: на маму, Стива, Энн-Мари, Тару и младших детей. Возникало ощущение, что в чудовищной истории нашей жизни начинается новая жуткая глава. Он устроил эту бойню и заставил нас всех разбираться с ее последствиями. Это выглядело невероятно эгоистичным поступком.

Когда Иэн добрался до меня, он спросил, что мне сейчас хочется сделать. Я сказала, что мне нужно оказаться рядом со Стивом. Я была слишком взбудоражена, чтобы вести самой, поэтому он отвез меня назад в Глостер. Стиву было ужасно плохо. Его чувства были схожи с моими, но вдобавок к ним он ощущал свою вину. Он рассказывал мне, что довольно часто навещал папу в тюрьме, и тот был очень подавлен и время от времени намекал на свое возможное самоубийство. Стив чувствовал, что должен был сделать нечто большее, для того чтобы подбодрить его и предупредить работников тюрьмы о папином душевном состоянии.

Прошло немного времени, и мы узнали подробности самоубийства. От этого мы почувствовали себя только хуже. Папа взял свой новогодний обед – суп и свинину на кости – и отнес к себе в камеру. Он знал, что в течение этого обеда охранники оставят его одного на час, и за это время стянул простыню со своей кровати, порвал ее на полосы и смастерил петлю. Один ее конец он привязал к решетке вентилятора, которая располагалась высоко на стене, встал на стул и перетянул другим концом свою шею, а затем отшвырнул стул ногой в сторону. Должно быть, это была медленная мучительная смерть от удушья. Стив и я никак не могли выбросить эти кошмарные подробности из головы.

На стене он нацарапал слова: «Фредди, серийный убийца из Глостера». Я все еще не понимаю, какие чувства вызывает у меня эта надпись, кроме невыносимого стыда. Гордился ли он этим? Возникало ли у него хоть что-то вроде раскаяния? Как он мог не терзаться убийством хотя бы Рены, Шармейн и Хезер?

Еще в своей камере он оставил несколько писем. В одном из них, которое он написал за несколько недель до этого и так и не отправил, было сказано:

Для Роуз Уэст, Стива и Мэй

Вобщем Роуз сегодня твой день рождения 29 ноября 1994 года ты все такая же хорошая и красивая я лблю тебя. Мы всегда будем любить друг друга.

Самое счасливое событие в моей жизни это встреча стобой… Наша любовь много значит для нас. Так что, любимая, помни о своих обещаниях. Ты знаешь о чем я. Мы вместе во веки веков и это зависит от тебя. Мы любили Хезер, и ты и я. Я бы хотел чтобы Шармейн была с Хезер и с Реной.

Ты навсегда будешь мисис Уэст для всего мира. Это важно для тебя и для меня.

У миня нет подарка. У меня есть только моя жизнь. Я тебе ее отдам, моя дорогая. Когда будишь готова, приходи ко мне. Я буду тебя ждать.

Нам разрешили сходить к судмедэксперту и осмотреть его тело. Стив пошел туда. Хотя это и было невероятно тяжело, он чувствовал, что у него есть долг перед папой. Я отказалась. Я чувствовала, что это будет предательством перед Хезер – и перед мамой.

Мы не были уверены, как мама отреагирует на новости. Какими бы ни были последствия его смерти, они жестоким и травматичным образом положили конец их браку и самым важным отношениям в ее жизни. Невозможно было себе представить, что это не окажется большим потрясением для нее.

Стив и я пришли навестить ее в изолятор временного содержания Паклчёрч. Этот визит ощущался как что-то нереальное. Она казалась очень спокойной и как будто полностью контролировала свои эмоции. Даже хотя нам было за двадцать лет, она посадила нас обоих к себе на колени, как если бы мы были маленькими детьми. Она спросила, как мы себя чувствуем, и крепко обняла. Это выглядело очень странно, неуклюже и вызывало смущение. Она никогда раньше так не вела себя с нами. Единственный физический контакт, который она себе позволяла с нами и в детстве, и в юношестве, – это удары и подзатыльники. И все же сейчас мы оказались у нее в объятиях. Мы старались объяснить, насколько смущены и расстроены. Она очень мало сказала о своих собственных чувствах, за исключением того, что папина смерть никак на нее не повлияла.

– Это так ужасно для вас обоих. Правда, представляю, каково вам.

Я и Стив смущенно посмотрели друг на друга.

– А ты как, мама? Как ты себя чувствуешь?

– Ой, да у меня все хорошо. Я волнуюсь именно о вас, дети.

Непонятно, было ли это безразличие к случившемуся искренним или же она просто делала вид. Меня это сильно тогда озадачило. В конце нашей встречи она обняла нас обоих и сказала, что с ней все будет хорошо, а нам велела помнить, что она всегда нам рада в такое тяжелое для нас время. После этого мы со Стивом обсудили нашу встречу с мамой. Я сказала:

– Не могу в это поверить. Как она может быть такой спокойной?

– Да она просто прикидывается. Я уверен, внутри ее просто на части разрывает.

– Или она злится. Теперь ей придется разбираться со всеми этими убийствами самой.

Правда, мне до сих пор кажется это удивительным – как она смогла так спрятать от нас свои чувства, чтобы нам же было легче. Иногда ко мне приходит мысль о том, что она просто не способна что-либо чувствовать к человеку, который ничего больше не может дать ей взамен, – и я думаю о тех моментах, когда она теряла своих старших детей. Тогда она просто выбрасывала все из их комнат, как будто это резко переставало ее интересовать. Возможно, она просто не испытывает чувства таким же образом, как это делают другие люди.

После самоубийства папы команда маминых адвокатов предприняла решительную попытку убедить власти снять все обвинения против нее. Они аргументировали это тем, что дело против мамы было не очень складным. Доказательства против нее были несущественными, папа во время допросов настаивал, что она не была замешана в убийствах, и он уже не сможет дать показания, которые бы противоречили уже сказанному им. Чтобы учесть эти доводы, были проведены слушания, но судья решил, что доказательств достаточно, чтобы продолжать дело, и собирался довести мамино дело до суда. Убийство Шармейн было добавлено к обвинениям против нее – и таким образом общее число убийств достигло десяти.

Похороны жертв были намечены на начало 1995 года, и поэтому возникал крайне острый вопрос о том, когда и как пройдут похороны папы. Хотя в основном публика еще не знала все подробности папиных преступлений, но большинство людей были уверены в том, что он виноват и в том, что был развратным серийным убийцей. После смерти его ненавидели не меньше, чем при жизни. Никто не сочувствовал его смерти. Возникали даже теории, что работники тюрьмы сговорились и даже помогли ему совершить самоубийство или когда его нашли повешенным, они не звали за медицинской помощью, пока не убедились, что тот уже умер. Было чувство, будто ни один человек в стране не хочет, чтобы у папы были нормальные похороны, не говоря уже о скорби по его кончине.

Его тело находилось в глубокой заморозке почти три месяца. Стива оформили как ближайшего папиного родственника и наконец власти уведомили его, что готовы выдать тело. Мы не понимали, что нам делать дальше. Мы знали, что папа терпеть не мог кремацию и желал быть похороненным на семейном месте на кладбище в Мач-Маркл, где позже рядом с ним осталось бы еще место и для мамы. В письме, которое он оставил нам в камере, было нарисовано даже их совместное надгробие со словами: «В лучшем месте он ждет свою жену Роуз».

Но об этом не могло быть и речи. Ни одна церковь или другое кладбище не соглашались похоронить его у себя, после этого там непременно произошли бы попытки осквернить его могилу. Ни одно похоронное бюро не хотело принимать его тело, чтобы не рисковать репутацией в результате организации похорон такого человека. И как бы мы вообще нашли священника для проведения службы?

Стивен все еще вел переговоры с News of the World, и работники этого издания предложили нам найти крематорий, который согласится провести похороны, при условии, что мы позволим им осветить эту историю. Я не была уверена, что это правильно, но согласилась на это, потому что просто не знала, как это вообще можно сделать иначе. Они взяли на себя большую часть забот по организации, хотя это было сложно сделать, не допустив утечки информации. Вся эта тайная игра довольно сильно меня угнетала, и я сказала Стиву, что не пойду на похороны, но он очень просил, чтобы я туда пришла, так что я нехотя согласилась.

Казалось, все уже было готово, но накануне похорон нам позвонили из News of the World и сказали, что информация об этом действительно попала к посторонним людям, поэтому планы придется изменить. На следующий день рано утром нам позвонили и сообщили новые подробности: похороны пройдут в крематории Кэнли в Ковентри. Иэн довез туда меня и Тару. Стив с женой приехали отдельно.

Когда мы уже подъезжали туда, мне позвонили и сказали, что газета «Сан» и Sky TV узнали о похоронах – скорее всего потому, что у них были те же владельцы, что и у News of the World. Меня предупредили, что репортеры уже собрались у ворот крематория. Мы должны были проехать, не останавливаясь, мимо них и зайти в здание церкви как можно скорее. Так мы и сделали. Когда мы зашли, гроб с телом папы уже был там. На его боку крепилась простая табличка с надписью «Ф. У. Уэст». Цветов не было, и служба была очень короткой. Мужчина, проводивший ее, говорил очень мало. Не было ничего хорошего, о чем можно было бы упомянуть во время похоронной речи. Священник мало чего мог сказать помимо обычных слов о предании земле.

Мы все сказали: «Аминь». Гроб продвинулся сквозь занавески, которые после этого закрылись.

В какой-то момент репортеры прошли в здание, и мы увидели кучу вспышек и услышали ругань между конкурирующими газетами. В замешательстве нам показали не ту дверь для выхода, и нам пришлось гораздо дольше возвращаться к автомобилям, а журналисты преследовали нас. Нам пришлось ждать в машине, чтобы забрать прах. Иэн предложил сходить и взять его. Когда он вернулся, прах был еще теплый. Я не хотела его держать и заставила Стива это сделать.

Только уже когда похороны прошли, мы узнали, что Энн-Мари тоже приехала к крематорию и была расстроена тем, что ее не пригласили. Она прибыла после того, как служба уже закончилась, и очень рассердилась. Мы никак не могли знать наверняка, как она отнесется к посещению папиных похорон, потому что следователи пресекали любое наше общение с ней, ведь она могла стать свидетелем обвинения, когда начнется суд над мамой. Однако я и правда не думала, что она захочет побывать на этих похоронах. Я знала, что она навещала папу в тюрьме, но тогда я была уверена, что она приходила, только чтобы поругаться с ним, а не выразить поддержку. Только впоследствии я выяснила, что на самом деле между ними все было гораздо сложнее и что у нее к папе оставались те же двойственные чувства, что и у Стива.

Да и вообще долгое время между мной и Энн-Мари висело какое-то напряжение. Меня всегда расстраивало, что она рассказала маме с папой о плохом поведении Хезер на вечеринке для своей дочери, а на следующий день Хезер была убита. Я считала, что это лишь добавило трудностей в отношениях между Хезер и родителями, а Хезер и без того тогда была максимально уязвима. Я до сих пор помню, как Хезер плакала и говорила, что никогда больше не будет разговаривать с Энн-Мари, потому что та устроила ей большие неприятности.

Точно так же я считала, что Энн-Мари винит меня в поддержке мамы после того, как раскрылась правда о преступлениях. Но я тогда и правда верила в то, что мама невиновна – так говорил папа, так говорила мама, а доказательства против нее были несущественными. И я не могла поверить, что мама была способна на такие ужасные вещи, особенно по отношению к Хезер. А еще я понимала, что если она не обратится ко мне за поддержкой, то у нее не останется вообще никого. Я не ожидала, что Энн-Мари будет испытывать к маме такие же теплые чувства, если учесть, какое жестокое насилие мама поощряла по отношению к ней, да и к тому же мама была для нее не родной, а сводной матерью. Для Энн-Мари она должна была казаться самой жуткой мачехой из всех, каких только можно представить.

Другой причиной для разногласий между нами стало то, что мне иногда казалось, словно Энн-Мари вела себя так, будто она единственный ребенок в нашей семье, переживший насилие, ну, или по крайней мере, пострадавший больше остальных. Конечно, правда заключалась в том, что страдали мы все, только по-разному. Родители всю жизнь приносили вред нам всем. Ни у кого из нас не было исключительного права на какую-то особенную поддержку.

У нас не было четкого представления о том, что делать с папиным прахом после похорон, так что он остался у Стива до тех пор, пока мы не придем к какому-то решению. Какое-то время спустя Энн-Мари связалась с ним и спросила, может ли она увидеть урну, чтобы таким образом попрощаться с папой. Для этого он согласился встретиться с ней в Мач-Маркл, а затем они запланировали отнести прах на церковное кладбище и развеять на могиле, где похоронены папины родители Уолтер и Дейзи. Я не хотела в этом участвовать. Все связанное с папой казалось мне чем-то проклятым. Я не могла даже и думать о том, чтобы увидеть прах, а тем более куда-то его отнести, так что осталась дома.

Когда Стив прибыл на место встречи и вышел достать прах из багажника своей машины, Энн-Мари бросилась к нему, схватила прах и побежала по дорожке к дому, принадлежащему одному из папиных братьев по имени Даг. Когда Энн-Мари добежала до его двери и начала стучаться, Стив уже догнал ее, но дверь открылась и вышел сам Даг. Между ними возникла ссора. Даг вышел с дробовиком и сказал Стиву, что если тот не уберется с его территории, Даг будет стрелять. У Стива не было выбора, кроме как уйти без папиного праха. Позже он обратился в полицию, но они сказали, что не имеют права вмешиваться. Мы до сих пор не знаем, что в результате Энн-Мари сделала с этим прахом.

Вскоре после папиных похорон Иэн и я решили завершить наши отношения. Причины у этого решения были довольно непростыми, но в глубине души я считала, что хочу занимать большее место, чем лишь часть жизни любимого мужчины. Как и большинство женщин, я чувствовала, что мне нужен партнер, с которым я смогу делить все и который будет посвящать время мне, а не другим женщинам. Человек, с которым я смогу хотя бы попытаться построить свое будущее. Иэн был женат и намеревался оставаться в этом браке, так что с ним мое желание не сбылось бы.

Я пыталась наладить свою жизнь, хотя и понимала, насколько это непросто, пока я бесконечно ожидаю суда. Меня ни в чем не подозревали, однако я ощущала себя преступницей в бегах, потому что моталась по временным квартирам и домам в надежде, что никто не догадается, кто я на самом деле, а моральную поддержку мне оказывала только Тара. Даже если мне бы и повезло найти мужчину, который мне понравится, когда и как я расскажу ему, кто я? У меня не было ответа на этот вопрос. Даже если маму оправдают на суде, разницы не будет никакой. Меня бы и дальше продолжали клеймить за то, что я была ребенком в семье человека, завоевавшего печальную славу одного из самых бесчеловечных убийц. Я и не надеялась обрести нормальные отношения, похожие на те, которые возникают между обычными людьми. И такая перспектива очень пугала меня, потому что я знала, что однажды захочу завести семью, обрести шанс на новую любовь и теплые отношения – и завести своих собственных детей. Но на тот момент мне казалось это невозможным.

А затем случилось кое-что, выходящее из ряда вон. Через два месяца после расставания с Иэном я обнаружила, что беременна. Это было по-настоящему удивительно – как невероятный дар в той беспросветной ситуации, полной ужаса и страданий, в которой я жила и, казалось, буду жить еще долго.

Мой собственный ребенок, новая жизнь – нетронутая и не испорченная ничем из того, что случилось до этого со мной. Я могла двигаться дальше с этой новой жизнью, хотя даже и не могла представить, как она может сложиться.

Глава 12

Новая жизнь

Мамин адвокат Лео рассказал ей о моей беременности, и сегодня я получила от нее письмо напрямую от него, а не через почту, так что его никто не мог прочитать до меня. Она очень радовалась за меня и говорила, что я более чем готова к тому, чтобы заботиться о ребенке и вырастить его сама. Она сказала, что мне не стоит волноваться. Я не хочу признавать это, но мамины слова меня успокаивают, а я сейчас чувствую себя особенно уязвимой.

Изолятор временного содержания Паклчёрч

Милая Мэй!

Только помни: тебе нужно заботиться о себе, покупать себе вкусную еду, побольше отдыхать и избегать лишнего стресса. Еще помни, что иногда тебе придется быть жесткой во имя доброты.

Казалось, моя судьба была наполнена какой-то невообразимой иронией. Возможно, самым ярким примером стало то, что я бы никогда не забеременела и не родила мою чудесную дочь Эми, если бы сотрудники полиции не нагрянули в дом, не нашли останки жертв и не выяснили всю правду об ужасных преступлениях моих родителей. Это все привело к тому, что Иэн связался со мной, чтобы узнать, как мои дела, и в результате мы начали встречаться. Хотя наши отношения и не стали постоянными, они были очень важны для меня в тот период. И благодаря им появилась Эми, невообразимый подарок тех времен сильнейшей душевной боли. Нет ничего удивительного в том, что из-за этого я научилась смотреть на жизнь с точки зрения фаталиста. А также в том, что с того дня, когда полиция приехала на Кромвель-стрит с ордером на обыск, я чувствовала себя будто во сне, которому нет и не предвидится конца.

Беременность я никак не планировала, она стала для меня настоящим сюрпризом. В отличие от Тары, которая забеременела легко, для меня впоследствии достичь этого оказывалось невероятно сложно, позже я годами пыталась забеременеть во второй раз. Когда Эми появилась во мне, мне было двадцать три года, для кого-то это может показаться слишком юным возрастом для рождения первого ребенка, но, по понятиям моей мамы, это было уже довольно поздно. К тому времени как моей маме исполнилось столько же, у нее уже было трое своих детей, она была беременна четвертым и к тому же еще воспитывала двух детей от первого брака папы. У меня сложилось впечатление, что моя неспособность рожать детей в том же темпе и раннем возрасте была разочарованием как для мамы, так и для папы.

Я и не подозревала, что беременна. По правде говоря, я выяснила это только из-за того, что Тара подозревала беременность у себя и как-то раз пришла с тестом на беременность, которым она не умела пользоваться. Я сказала, что помогу ей разобраться. Я изучила инструкцию и попробовала пройти сама первый тест в пачке. Я остолбенела, когда тест окрасился в синий цвет.

Поначалу я едва понимала, как это может быть. До этого почти год я переживала удар за ударом, которые разрушали меня. Я ожидала исключительно плохих новостей, часто совершенно ужасных. Вокруг происходила катастрофа за катастрофой. Страдание за страданием. Почему именно это, почему сейчас? Вдруг я ударилась в размышления. И довольно скоро недоумение сменилось кое-чем другим – чувством, что так и должно быть.

Я никогда не была особенно религиозной и точно не могла назвать себя истовой христианкой, а тем более не посещала церковь регулярно, но тем не менее мне казалось, что ребенок был послан мне Богом, а если даже и не им, то это явно вмешательство неких могущественных сил. Как будто с уходом папы из моей жизни пустующее место наконец-то заняло что-то хорошее.

Но даже еще более сильным из всех остальных было чувство, что этот ребенок послан мне потому, что ничего другого у меня тогда не было, а теперь я увидела смысл в том, чтобы не сдаваться. Это была новая жизнь, которая была важна для меня больше, чем любая другая – и чем моя собственная, – так что я должна была заботиться о ней и создать для нее лучшие условия, вне зависимости от того, сколько проблем еще ждут меня впереди.

Да, помимо чувства благословения свыше я ощущала, что это будет невероятным испытанием. Для начала у меня не было никакой возможности вернуться к Иэну и вместе с ним воспитывать ребенка. Мы с ним никогда не были полноценной парой, и в любом случае, у него была другая жизнь – я знала, что от этой жизни он никогда не хотел уходить, даже зная, что я носила ребенка от него. У меня не было сомнений в том, что мне придется рожать и растить ребенка в одиночку.

Еще я понимала, что мне придется провести беременность в ожидании суда над мамой, а затем предстать перед судом, на котором будут разбираться многочисленные убийства. Я не то что не получу эмоциональной поддержки, которую многие дочери в ожидании ребенка получают от своих матерей, мне самой придется оказывать поддержку маме.

Самым гнетущим из всех чувств был страх того, что, несмотря на ее решительные заявления о своей невиновности, ее могут признать виновной. В тот период я не волновалась, что так и случится, ведь я была уверена в ее невиновности, но меня беспокоило, что после самоубийства папы у судей окажется больше поводов обвинить во всем ее, чтобы хоть кто-то понес наказание за совершенные преступления. Хоть я практически не знала деталей дела против нее на том этапе, но с облегчением видела, что ее адвокаты продолжают утверждать, что нет никакой связи между ней и преступлениями. Мне нужно было и дальше верить в это хотя бы ради своего собственного душевного здоровья.

Ее реакция на новость о моей беременности удивила меня, – я всегда знала, что она любит малышей, но ее интерес именно ко мне все равно ощущался как нечто небывалое, – я не думала, что для нее это важно, но она говорила, что невероятно рада за меня. Она видела в этом новую захватывающую главу, которая начиналась у меня и у нее, вместо того чтобы демонстрировать понимание, насколько сложной была ее ситуация в реальности. Она писала мне о том, как рада за меня: «жду не дождусь снимков с УЗИ. Думаю, это потому, что на них впервые можно увидеть твоего ребеночка».

Меня все еще это очень злит, а когда я сама стала матерью, то даже больше, – как она могла так сильно любить младенцев, но не заботиться о нас, когда мы подрастали или, как в случае с Хезер, становились взрослыми. Но она оказала мне поддержку, в которой я так сильно тогда нуждалась, хотя она, кажется, не очень хорошо понимала, насколько все сложно:

Если когда-нибудь ты поймешь, что я чем-нибудь смогу тебе помочь (я понимаю, что сейчас я могу сделать немного, но кто знает), пожалуйста, не стесняйся просить меня! Я серьезно, дорогая, хоть я и взаперти, но у меня есть много способов чем-нибудь помогать тебе.

Скорее всего, она вела себя во многом как любая мать, когда ее дочь беременна. Все эти ее действия выглядели так, словно эта женщина не была обвинена – а уж тем более виновна – в убийствах, в том числе в убийствах детей.

И все же я ни на минуту не могла забыть, какая угроза нависла над ней. Все вокруг регулярно напоминало мне об этом. Я изо всех сил избегала внимания журналистов, но иногда это было невозможно, если они замечали меня, то закидывали вопросами, пытаясь выведать новые подробности горячего сюжета. Мне было нечего им сказать, но их это не останавливало. Один раз репортеры подстерегли меня, когда я выходила из изолятора после встречи с мамой, и погнались за мной до машины, которую я оставила на парковке, вспышки их камер ослепляли меня. Они не могли не видеть, что я беременна и как их поведение нервирует меня.

Одним из самых сложных испытаний того периода стал момент, когда нужно было забрать вещи, оставшиеся после следственной работы в доме. Вряд ли кто-то знает, что остается после того, как дом был признан местом преступления, – я уж точно заранее этого не знала. После того как сотрудники полиции перекопали сад и подвал на Кромвель-стрит, они забрали все, что находилось внутри – в том числе самые личные наши вещи, – а затем то, что не пригодилось как вещественные доказательства для суда, сложили в огромный ангар на аэродроме. Я помню, как вошла в тот ангар, увидела, как вещи, накопленные нашей семьей за всю жизнь, сложены в кучах на полу, и подумала, почему же я все никак не просыпаюсь от этого кошмара.

Мы осматривали все так быстро, как только могли – нам выделили фургон и сказали, что у нас есть один час на то, чтобы забрать то, что нам нужно. Там были вещи, которые я очень хотела сохранить, которые вызывали много чувств: картины, которые я написала, проходя начальный изобразительный курс, детские вещи, которые могли пригодиться моему будущему ребенку, семейные фотографии. Может показаться странным, что меня привлекали именно эти вещи, и очень сильно – они стали документами о моем детстве и детстве моих братьев и сестер, а других таких вещей у нас и не было. Я второпях копалась, пытаясь найти и спасти то, что могла, а затем нам велели выходить.

Я не беспокоила маму всем этим, думала, что ей и так хватает трудностей, но сейчас меня возмущает такая мысль. Однако в конце наших визитов случалось одно и то же – она прижималась ко мне вся в слезах, это всегда заставляло меня не опускать руки, и говорила: «Не знаю, что бы я без тебя делала, Мэй. У меня теперь есть только ты».

Она была не из тех женщин, кому было легко демонстрировать свою слабость, поэтому такое проявление ее уязвимости сильно меня впечатляло. Кроме того, работников тюрьмы беспокоило ее психологическое состояние, и на какое-то время ее поместили под присмотром в больничном крыле, чтобы не допустить и ее самоубийства. Я не знаю, насколько серьезным они считали риск того, что она лишит себя жизни, но так как папа уже покончил с собой, то это наверняка стало аргументом в пользу такого решения.

Однако письма, которые она отправляла мне в тот период, были довольно жизнерадостными – похоже, она успела привыкнуть к тюремной жизни и даже временами находила в ней что-то хорошее. Она рассказывала мне, что ее подстригли, или о том, что ей нравится слушать по радио, однажды там звучала постановка «Питер Пен»: «Так здорово! Тойя Уиллкокс играла Питера Пена, Рон Муди играл Капитана Крюка, и было много других знаменитостей. Пьеса идет в четырех частях на четвертом радио».

Однако тогда, как и много раз с тех пор, я думала о том, как мама на самом деле относится к самоубийству отца. Его мотивов для сведения счетов с жизнью мы уже никогда не узнаем, и он совершенно никак не прояснил их в предсмертной записке. Большинство людей наверняка считают, что для него такой уход из жизни стал трусливым способом избежать тюрьмы, но для меня самым вероятным объяснением было такое: он был глубоко подавлен тем, что его дом и семья уничтожены, что мама уже вряд ли вернется и его семья не воссоединится, а даже если это и произойдет, то ему уже не будет в ней места. И в довершение всего мама подчеркнуто отвергала его, когда они встретились в суде. Возможно, тогда он подумал, что их отношения для нее закончены.

И вообще мне жаль, что я не спросила маму, как она воспринимает последние слова в папиной предсмертной записке:

У меня есть только моя жизнь. Я тебе ее отдам, моя дорогая. Когда будишь готова, приходи ко мне. Я буду тебя ждать.

Приходила ли к ней мысль о том, что это самоубийство и что эти слова являются искренним и последним проявлением его любви? Или он просто играл с ней? А может, на самом деле для него это был способ показать ей, что даже после его смерти она принадлежит ему, и не важно, нравится ей это или нет?

Я думаю, что эта последняя догадка ближе всего к правде, и поэтому причинами маминого гнева в то время были не только все те проблемы (как она сама считала), которые ей пришлось расхлебывать из-за папы, но также и раздражающее ощущение, что последнее слово в их диалоге осталось за ним, и ей по-настоящему придется страдать в аду, созданном папиными руками, а он будет смеяться над ней из своей могилы.

Глава 13

Суд

Мама злится. Ее письмо короткое, и она не может уснуть. Она пишет мне в полпятого утра, воспоминания о ее приговоре снова не дают ей покоя уже в тысячный раз. Она говорит, что суд был несправедливым, что произошел произвол. Иногда я верю в это, но иногда…

Королевская даремская тюрьма

Мэй!

Я в тюрьме до конца жизни из-за этого дерьма! Поверить не могу!

Я по-прежнему получаю письма поддержки от людей, которых ты знаешь. Это очень здорово и всегда поддерживает меня.

За неделю до того как было намечено начало суда, я навестила маму в тюрьме Винчестера неподалеку от здания суда, где должно было слушаться дело. В этой тюрьме обычно содержались мужчины, поэтому работникам пришлось соорудить специальное помещение, отдельное от мужского блока, чтобы она могла находиться там под присмотром, пока длится судебный процесс. Уже тогда ее психическое здоровье в тюрьме вызывало серьезные опасения. Ей поступали многочисленные угрозы и пожелания смерти, так что я представляю, насколько беспомощной она себя чувствовала, когда я увидела ее в комнате, где нам предстояло увидеться.

– Я ненавижу это место, Мэй. В Паклчёрч было не так плохо, я даже начала заводить там подруг. Здесь я не вижусь ни с кем, кроме сторожей и моих адвокатов, когда они приходят.

Я очень ей сочувствовала.

– Это наверняка очень тяжело, мам.

– Так и есть, Мэй. Хотя долго это не продлится. Адвокаты уверены, что меня не признают виновной.

Казалось, она искренне верит в то, что говорит. Хотя эти слова предназначались мне, помимо меня там, как обычно, в пределах слышимости стояли охранники и, конечно, пытались услышать в маминой речи доказательства в пользу ее обвинения. Я думала, что она хотела сказать это так, чтобы они услышали ее слова и поняли: ей нечего скрывать, она уверена в своей невиновности. Я могу догадаться, насколько сильно власти пытались завладеть хоть чем-то, что прямо доказывало ее вину, потому что я говорила с ее адвокатом, и он сказал мне, что за месяцы интенсивного расследования полиция так и не смогла найти ничего, что явно бы указывало на мамину причастность к убийствам.

Несмотря на этот оптимизм, мама говорила о своем беспокойстве: папино самоубийство усложняет ее попытки выйти из этого дела с честью, потому что разгневанное общество требует, чтобы кто-то поплатился за все папины убийства, а раз его самого уже не привлечешь к ответу, вину могут повесить на маму.

– Смотри, Мэй, какое дерьмо мне приходится разгребать из-за этого мудилы! Ну ничего, люди поймут, где правда, когда сами все узнают.

– Надеюсь.

– Так и будет, Мэй. А когда все закончится, мы сможем начать все заново, правда? Я тут думала, что могла бы переехать в Ирландию.

– В Ирландию?

– Я не смогу спокойно жить в этой стране, но там ведь меня никто не знает. Ты тоже сможешь туда поехать. Ты, Стив, Тара, твои дети – и все остальные мои дети, когда выйдут из-под опеки. Мы снова станем семьей, Мэй. Одной большой семьей. Купим ферму где-нибудь за городом и заживем простой жизнью, ты только представь.

Я не знала, что и сказать. Я верила в то, что она невиновна, и была счастлива видеть ее уверенность в собственной правоте, но я не хотела поддерживать ее желание оставаться в этом мире фантазий.

– Давай не будем думать обо всем сразу, ладно?

Она резко ответила:

– Не будь пессимисткой, Мэй. Мне нужно, чтобы ты тоже поверила в то, что все будет хорошо!

– Я знаю, мам, я знаю, что важно не падать духом.

Я принесла ей одежду, которую она хотела надеть на заседание суда. Она сама ее выбрала по каталогу «Аргос Аддишнс», и я заказала. Это были платья спокойных тонов, изумрудного и черного, и темный пиджак. Мама знала, что вид, в котором она предстанет на суде, может повлиять на то, как присяжные ее воспримут, а значит, повлиять и на их решение, так что она стремилась одеться подобающе и показывать свое уважение к процессу. На поздних этапах суда, которые пришлись перед днем памяти погибших в Первую и Вторую мировые войны, она даже оделась в алый цвет. Она очень старалась, чтобы общественное предубеждение против нее не помешало решению по ее делу.

Я жила в подвальной квартире в Челтнеме, но Тара, жившая в Глостере, разошлась со своим партнером и предложила мне переехать, чтобы жить вместе с ней и ее маленьким сыном. Я ненавидела Глостер и без раздумий бы отказалась, но я была уже на шестом месяце беременности и чувствовала себя очень уязвимой вдали от всех. Так что я с радостью приняла предложение Тары, так как знала, что, по крайней мере, мы с ней сможем друг друга поддерживать в такую тяжелую пору.

Жить там оказалось непросто. Мы отчаянно старались любыми способами сохранять нашу жизнь в тайне. Мы редко выходили из дома, только за едой, а еще я ездила на перинатальную терапию в Челтнем. Время от времени с нами связывались полицейские и передавали новости насчет предстоящего суда. Как раз во время одного из таких разговоров они признались, что временный дом, где я жила с мамой, прослушивался. Очевидно, они сказали мне об этом лишь потому, что это наверняка стало бы известно на суде, так что я бы это узнала и без них. Я не удивилась. Я достигла состояния, в котором почти ничего из того, что могло бы произойти, уже не могло меня удивить. Однако я разозлилась и поняла это так, что следователи подозревали, будто я знаю об убийствах больше, чем рассказала им. В конце концов, во время суда стало ясно, что за все то количество дней, за которые они собирали подслушанную за мамой информацию, мама не сказала ничего, что позволило бы ее обвинить.

Я не присутствовала на суде. Даже если я бы и захотела, меня бы не допустили, потому что, как мне сказали, меня могли бы вызвать туда как свидетельницу защиты. Я чувствовала облегчение от того, что мне не нужно торчать в суде и высиживать весь этот процесс там от начала до конца. А еще я знала, что мне бы пришлось столкнуться с толпами журналистов и смотреть, как представители обвинения накидываются на маму.

Так что я осталась в Глостере, в доме с Тарой.

Однако мы не могли делать вид, будто суда не происходит – этот процесс называли «Суд века» и очень подробно обсуждали в газетах и по телевизору, к тому же нас не могли не волновать результаты этого суда, это было крайне важно для нас лично, так что мы следили за ним в прессе столь же внимательно, как, казалось, и вся страна.

Мама позвонила мне в первый день процесса, прямо перед своей короткой поездкой из тюрьмы в Королевский суд Винчестера. По голосу она казалась спокойной и все еще была уверена в будущем решении.

– Все будет хорошо, Мэй. Я знаю это.

Она сказала, что ее адвокат, Лео Гоутли, считает так же. Ее команда защиты уверяла, что сторона обвинения хорошо знает, насколько их дело неважно состряпано.

– Теперь только от меня все зависит, мне нужно продержаться несколько недель и пережить все это, неважно, что они мне будут предъявлять. А затем мы сможем снова наладить нашу жизнь.

– Надеюсь на это. Удачи.

– Спасибо, Мэй. Я люблю тебя, ты же понимаешь это?

– Да, я понимаю, мама.

Я не понимала этого. Всю жизнь я никогда этого не чувствовала. Я понимала только то, что она во мне нуждается, и кажется, отчаянно, так что она очень хотела услышать эти слова.

В первые дни суда обвинение изложило свою версию. Главный представитель обвинения, королевский адвокат Брайан Левесон, сказал на суде, что жертвы «в конце своей жизни стали объектами половой развращенности Роуз Уэст… а затем были убиты».

В общих чертах описывая, как погибли все десять жертв, как обвинение пришло к выводу, что мама помогала папе совершать эти убийства и насколько эта пара была близка друг к другу, он рассказал и историю их отношений. Большинство этих сведений я услышала впервые, и они настолько поражали, что их было трудно уложить в голове. Только спустя годы, когда я прочитала полные расшифровки судебных заседаний, я смогла воспринять все их подробности.

Сюжет обвинения начинался даже не с того момента, как папа встретил маму, а раньше, рассказом о запутанных отношениях с одной из жертв, его первой женой Реной. Она была вспыльчивой и дерзкой семнадцатилетней девушкой из Глазго, работала проституткой и отсидела срок в исправительном учреждении для подростков за попытку ограбления. Там она встретила девушку из Ледбери по имени Барбара. Барбару выпустили раньше, и когда Рена тоже наконец вышла на свободу, она поехала за подругой в Ледбери. Там они работали вдвоем в заведении «Нью Инн», когда папа встретил Рену. Она начала встречаться с ним, а дядя Джон в то же время стал встречаться с Барбарой.

Рена уже тогда была несколько недель как беременна. Никто точно не знал, кто отец ребенка, но это мог быть сутенер, на которого она работала, занимаясь уличной проституцией. Этого ребенка не хотела ни она, ни папа. Они пытались избавиться от него. Предполагается, что папа отвез Рену в поля рядом с Мач-Маркл и попытался самостоятельно провести аборт, используя примитивные инструменты. Однако попытка оказалась неудачной. Ребенок у них все-таки появился. Папа сказал своим родителям, Уолтеру и Дейзи, что это его ребенок. Для него этот факт был поводом для гордости. Он даже обижался, если кто-то говорил, что Рена родила ребенка от другого мужчины. Кроме того, он знал, что эта гордость злит его родителей. Рена им не нравилась. Она была грубой, не стеснялась в выражениях и, казалось, вовсю помыкала папой.

В Мач-Маркл им не светило никакое будущее, так что папа и Рена решили пожениться и вернуться в Глазго. Для папы это был способ вырваться из тех мест, где он рос. Для Рены наличие мужа заставляло представителей власти перестать следить за ней так пристально, как раньше, а также защищало от сутенеров, которые руководили ей, когда та работала на улице.

Родилась девочка смешанной расы. Ее назвали Шармейн. Папа продолжал врать насчет ее происхождения. Он убедил Рену написать Уолтеру и Дейзи о том, что они потеряли ребенка во время беременности и что им пришлось удочерить Шармейн.

Папа нашел работу водителем фургона с мороженым. Рена вернулась работать на улицы. Прошло немного времени, и она забеременела снова, на этот раз ребенок был уже папин, и в июле 1964 года родилась Энн-Мари. Папа очень полюбил малышку. Рене, в свою очередь, не нравилось то, что он не испытывает столь же сильные чувства к Шармейн, и к тому же второй ребенок не дает ей работать. Их отношения и раньше были не очень-то спокойными, но с этого момента они начали становиться все более и более жестокими. В семье разразилась борьба за контроль, да и Рена была не подарок.

Ни один из супругов не хранил верность друг другу. У Рены был роман с женатым водителем автобуса по имени Джон Маклахлан. Папа занимался сексом с другими женщинами всегда, когда только мог. Помимо прочих девушек он встречался с одной из подруг Рены – Анной Макфолл, она тоже была из Глазго, ей исполнилось всего шестнадцать.

После своего ареста папа называл разные причины, по которым ему пришлось покинуть Шотландию, но в основе каждой из них лежало то, что он задавил трехлетнего мальчика своим фургоном с мороженым. Папа ехал задним ходом в глухом переулке, и мальчик оказался на его пути. Одну из версий папа письменно изложил так:

Я люблю работать с людьми всегда понимаешь что половина из них всегда живет еще хуже чем ты. Но со мной случилась трагедия. Я на смерть сбил 3 или 4 летнего мальчика на моем фургоне с мороженым он был харошим покупателем я встречал его каждый день. Я любил его как сына. У меня тогда еще не было сына. Я так хотел сына но все никак не удавалось. Так что я баловал его подарил мячик и значек и всегда по воскресеньям давал мороженое. Авария была 4 ноября в три десять когда празнуют ночь феерверков так что у меня был с собой феерверк для него. Я сказал ему что привезу подарок днем ну и вобщем он оказался сзади фургона и я его не заметил. Я был в шоке. Я заехал задом в чейто сад сбил забор и меня отвели в дом полиция забрала меня в больницу там мне дали лекарство и полиция отвезла меня домой.

Он уверял, что когда вернулся домой из больницы, в его доме было полно каких-то отморозков, а Рена была в постели с двумя из них. Он напал на ее, угодил за решетку, но был оправдан, когда дело дошло до суда. Когда суд закончился, эти отморозки, с которыми связалась Рена, нашли его и выгнали из города.

В своей, как он ее называл, автобиографии под названием «Меня полюбил ангел», которую папа написал в тюрьме Уинсон-Грин ближе к концу своей жизни (с помощью «попечительницы» Дженет Лич, которую предоставила ему полиция, так как он не мог как следует читать и писать), он рассказал, что этим «ангелом» в названии книги была именно Анна Макфолл, которая помогла ему выбраться из Глазго.

Она сказала что поможет мне забрать девочек и вернутся в Англию так что я дал ане номер телефона на следующий день ана позвонила и сказала что Рена встречается с уродами. так что я взял машину и поехал домой ана была там Мы замутили и ана сказала что я должен ее избить. Я сказал ни за что ты лучше соври об этом. Так что мы договорились ана сказала Рене и уродам что я это сделал.

Покинув Глазго, он вернулся в Мач-Маркл с Шармейн и Энн-Мари, но без Рены, и попытался уговорить свою мать пустить их всех к себе. Дейзи наотрез отказалась видеть у себя дома Шармейн с ее смешанным цветом кожи, так что он сдал обеих девочек в опеку.

Прошло немного времени, Рена приехала из Глазго и разыскала его. Они отправились в окрестности Глостера, забрали детей из опеки, и в конце концов дети стали жить в доме-фургоне с Анной Макфолл и еще одной ее подругой из Глазго по имени Айза Макнилл. Папина жизнь становилась все более запутанной, а брак с Реной все более тяжелым. Часто, когда они ссорились, Рена возвращалась в Глазго, а затем снова приезжала к нему. В один из таких отъездов – судя по воспоминаниям папы – он начал влюбляться в Анну, которая играла роль няни для двух детей.

Анна стала папиной страстью, и как папа рассказывал полицейским, у нее было все, чего не было у Рены, – она была милой, доброй, заботливой и любящей, он называл ее «божий дар для меня и моих дочерей». Папа вскружил Анне голову. Она писала домой своей матери, и в этих письмах признавалась, что хочет выйти за него замуж.

В книге «Меня полюбил ангел» папа писал об Анне в тех же романтических выражениях, что и позже о маме. Я часто думаю, как мама себя чувствовала, когда слышала об этом: она расстраивалась или ревновала? Папа описывал прогулки, которые случались у них с Анной у реки, под светом луны. Однако какими бы правдивыми ни были витиеватые описания этих отношений, трудно полагать, по крайней мере, зная папу, что у них не было секса. И вскоре Анна тоже забеременела.

Папа пытался держать свой роман с Анной в секрете от Рены, перевез ее в другой дом-фургон на другое место, но Рена все-таки обо всем узнала. Она пришла в ярость, украла в отместку некоторые вещи Анны и снова отправилась в Глазго. Полиция отправилась за ней в погоню, вернула ее назад и предъявила обвинение в краже. Хаос между всеми участниками событий достиг своего предела. Теперь Рена ненавидела Анну. Анна начала задаваться вопросом, хорошая ли это идея – продолжать отношения с папой? Почти наверняка она уже столкнулась с жестокой стороной его личности, как и Рена. Похоже, Анна решила закончить эту историю.

В папиной жизни не было ни минуты покоя. Последнее, чего он тогда хотел, – это еще один ребенок. Однако Анна была на шестом месяце беременности, уже не было легальных способов избавиться от ребенка, даже если бы Анна и захотела пойти на аборт. В каком-то смысле его бы устроило, если бы она вернулась в Глазго, но ему хотелось держать все под контролем, поэтому ему не нравилась такая идея. Но если бы Анна осталась и родила ребенка, а он продолжил бы с ней встречаться, как бы на это отреагировала Рена? Нужно было что-то делать.

И в начале августа 1967 года Анна Макфолл пропала.

Этого никто не заметил. Ей было всего восемнадцать, она жила изолированно от своей семьи в Шотландии, у нее оставалось всего несколько друзей. Это была беременная девушка, которая жила на стоянке для фургонов, и ее окружали практически одни незнакомцы.

Однако, согласно судебной стороне обвинения, папа точно знал, что произошло с Анной. Он убил ее. Когда ее останки наконец обнаружили в поле Фингерпост рядом с Мач-Маркл спустя годы, то скелет ее нерожденного ребенка был похоронен рядом с ней.

Избавившись от Анны и ее ребенка, он продолжил жить с Реной и двумя детьми в доме-фургоне на стоянке в Бишопс-Клив. Он сменял одну работу за другой, работал на мельнице, в пекарне, был посыльным и никогда не упускал случая совершить мелкое преступление, если оно могло сойти ему с рук. Кроме того, ради дополнительных денег он подговорил Рену и дальше работать проституткой – снимать мужчин в местных пабах. Он никак не ревновал ее к мужчинам, с которыми он поощрял ее заниматься сексом. Точно так же, как и в браке с мамой, идея о том, что его женщина встречается с другими мужчинами, возбуждала его – при условии, что он контролирует эту ситуацию. Однако Рену было не так-то просто контролировать, и их союз снова распался, хотя и он и она знали, что разрыв, скорее всего, будет временным, как и все предыдущие.

Вот из чего состояла его жизнь в тот момент, когда он встретил маму: отношения с Реной, полные постоянных разрывов и примирений, грязный и извращенный секс с ней и с любыми женщинами, которые ему попадались, порнография, кражи и грабежи, уход за двумя маленькими детьми в убогом доме-фургоне. И все это время, по словам обвинения, он жил с осознанием того, что убил свою любовницу Анну.

Мама с папой описывали мне начало своей совместной жизни, как нечто довольно невинное и почти комичное, но на суде выяснялось, что эти отношения были жестокими и предельно сложными с самого начала. Они были переполнены ложью и хитростью. Обвинители в своем рассказе демонстрировали это в мельчайших подробностях.

Папа заверил маму, что разошелся с Реной и что она вернулась в Шотландию, хотя на самом деле она все еще жила неподалеку. Он быстро ввел в свой мир маму, которая была несчастлива дома. Ее родители Билл и Дейзи изо всех сил стремились положить конец этому роману, особенно когда узнали, что мама не просто проводит почти все свое свободное время в папином фургоне, а он еще и подговаривает ее заниматься сексом с другими мужчинами за деньги. Ей было всего пятнадцать, так что Билл обратился в социальные службы Глостершира и объяснил им, что его несовершеннолетняя дочь отбилась от рук и он хочет, чтобы ее взяли под опеку. Соцработники согласились на это, и маму поместили в дом для трудных подростков в Челтнеме.

Она ненавидела это место, к тому же ей запретили видеться с папой, и это лишь только усиливало ее желание быть с ним. Она написала ему в любовной записке:

Дорогой Фред!

Я рада, что ты пришел меня навестить. Прошлой ночью я поняла, что мы люди, а не мягкие кресла, на которых кто угодно может посидеть… Насчет нашей встречи на этой неделе, это можно устроить днем в воскресенье. Мне придется взять с собой Линду, чтобы сказать, что я иду с ней. Ты знаешь, мы не можем видеться очень часто, и поэтому я не могу выкинуть из головы мысль о том, что ты встречаешься с кем-то еще… Ты сказал моей тете о Рене. Но почему ты не расскажешь мне всю эту историю целиком, даже если придется рассказывать целый день? Я люблю тебя, Фред, но если что-то пойдет не так, нашей любви наступит конец навсегда. Нам нужно уехать куда-то далеко отсюда, где никто нас не знает.

Я всегда буду любить тебя.

Роуз

Они оба знали, что их разлука не вечна, потому что оставалось лишь несколько месяцев до того, как ей исполнится шестнадцать, и после этого она сможет делать все, что только захочет.

Когда этот день наступил, 29 ноября 1970 года папу посадили в тюрьму на тридцать дней за серию мелких преступлений, в том числе за кражу панельных оград у работодателя. Шармейн и Энн-Мари – маленькие девочки, жившие вместе с ним в доме-фургоне, – снова отправились под опеку, и, вместо того чтобы переехать к папе, как планировала мама, ее обязали вернуться домой и жить со своими родителями.

Как только папа вышел из тюрьмы, они снова оказались вместе. Папа нашел съемную комнату в Челтнеме и надеялся, что там Билл не найдет их, но прошло не так много времени, прежде чем Биллу это удалось. Он пришел в ярость и вызвал полицию. Когда маму осмотрел врач, выяснилось, что она беременна. Худшие опасения Билла подтвердились. Он подозревал, что ребенок был зачат до того, как маме исполнилось шестнадцать, и хотел засудить папу, но это было бы невозможно доказать.

Маму отправили в учреждение для матерей-подростков, Билл и Дейзи надеялись, что там мама не сможет видеться с папой. Они стали давить на нее, чтобы та сделала аборт. Она как будто бы согласилась, и Билл записал ее на операцию. Однако она отчаянно хотела сохранить ребенка. Она тайно встретилась с папой, и они вместе продумали план, согласно которому она пойдет в клинику, а он будет ждать в фургоне за углом. Тогда она прибежит к нему, и они вместе уедут подальше.

Но ничего из этого не вышло. Ночью перед абортом, понимая, что у дочери зреет какой-то план, Билл пришел к маме и поставил вопрос ребром. Либо она избавляется от ребенка, бросает папу и возвращается жить домой, либо она сохраняет ребенка и уезжает с папой, но Билл и Дейзи отрекутся от нее навсегда, и если он хоть раз увидит ее на улице, то зарежет. Эта угроза только укрепила ее уверенность в своем решении. Она сказала, что уходит из дома навсегда и будет жить с папой.

Девочек выпустили из-под опеки снова, и папа захотел, чтобы они все вместе избежали жизни с мамиными родителями. Они переехали в Глостер, сняли квартиру в доме 25 на Мидленд-роуд, и вскоре мама родила Хезер.

К этому времени, как заявляло обвинение, мама знала, что Рена где-то рядом с ними и может легко встретиться с папой, а возможно, даже поддерживает половые связи с ним. Папа попытался убедить ее в том, что это неправда, даже переделал татуировку с именем «Рена», исправив буквы так, чтобы получилось «Роуз». Однако мама оставалась без какой-либо помощи в быту, и ее очень тяготило ухаживать за двумя детьми, которых бросила Рена, да еще и за собственной дочерью.

Однако ее роман с папой был далек от завершения. А когда через короткое время его снова посадили в тюрьму Лейхилл за кражу, мама навещала его настолько часто, насколько могла, и они обменивались любовными письмами.

В одном из них она писала:

Моему любимому

О чем ты так долго говорил в начале своего письма? Я даже не могу заставить себя вдуматься. Слушай, любимый, это же так здорово, еще три встречи, и пройдет половина того времени, что мне осталось ждать тебя. Эти люди постоянно мельтешат и действуют мне на нервы. Да, дорогой, насчет Шарм. Я думаю, она любит, когда с ней ведут себя строго. Но милый, почему именно я должна вести себя с ней так?

Дорогой, я не думаю, что Господь хочет, чтобы я шла на эти танцы. Так что я и не пошла на них. Любимый, я думаю, что отныне я позволю Господу направлять меня. Ведь всегда этим все и заканчивается (как ты знаешь). Ха! Ха!

Ладно, милый, будь там счастливым, жду 18-го.

Боготворящая тебя жена

Роуз

Даже хотя оставалось восемь месяцев до того, как они поженятся, а папа еще был женат на Рене, мама уже называла себя его женой. Однако за рамками этой романтической болтовни упоминание о том, что с Шармейн нужно «вести себя строго» наводило на мрачные мысли и означало, что мама была жестока к ней.

Папа отвечал маме, рассказывая о подарке в знак любви, который он сделал для нее. Это был миниатюрный цыганский караван из дерева, который открывался и служил шкатулкой для драгоценностей. К нему было прикреплено деревянное сердце, внутри были написаны слова «РОЗЕ, КОТОРАЯ ЛЮБИТ ФРЕДА», а само письмо он озаглавил так: «Наша любящая семья».

Вот что там было написано:

Моей любимой жене Роуз

Любимая ты забыла написать опять. Твой караван стоит у ворот тюрьмы. Милая я заполнил форму для посещения на 18е или 19е а еще на 15е июня. Вобще до 24го осталось недолго… Я буду любить тебя вечно любимая. Говори все что хочешь отныне и на всегда. Милая. Уже скоро увидимся. Вот тебе вся моя любовь.

Боготворящий тебя муж

Фред

По всему письму были надписи «Для Хезер», «Анна», «ШАРМ», «Для Роуз». Еще там были оставлены следы поцелуев и слова: «Мистер и миссис Уэст на всегда».

Она ответила ему письмом, которое было озаглавлено словами: «ОТНЫНЕ И НАВСЕГДА».

Моему дорогому любовнику

Милый, прости меня за то, что я расстроила тебя в своих предыдущих письмах. Я не хотела (и я НЕ шучу). Я знаю, ты меня любишь. Это просто кажется очень диким, что кто-то думает обо мне так много. Я ЛЮБЛЮ тебя. Любимый, я приму все, что ты сделаешь, потому что я знаю, что это будет прекрасно. Дорогой, я бы хотела лошадку для нашего каравана, а еще отправить его на выставку. Нам так много нужно будет сделать в ближайшие пару лет. И мы сделаем это просто потому, что любим друг друга. Ну ладно, любимый, увидимся 31-го. Лучше не писать много, а то я могу это растоптать своей большой ногой (Ха! Ха!) Шлю тебе свою любовь и сердце.

Боготворящая тебя жена

Роуз

PS Любимый, я включила радио и там играет какая-то хорошая романтическая музыка. О! Как бы я хотела, чтобы ты был рядом со мной. Все еще помню твою любовь и твое тепло. Роуз

15 июня 1971 года она снова навестила его с детьми. Он был очень рад увидеться с ними, а она была рада узнать, что его выпускают досрочно 24 июня. Вскоре после той встречи Шармейн пропала.

Представители обвинения заявили, что мама убила Шармейн, спрятала ее тело в подвале и сказала папе о том, что сделала, когда тот вышел из тюрьмы. Затем он вырыл яму и закопал тело на заднем дворе, где наконец и были найдены останки в 1994 году. Папа с мамой сказали Энн-Мари, что Шармейн уехала жить к своей матери на другой конец страны. Хронология этих событий была скорее догадкой, чем подтвержденным фактом, поэтому я не придала этому значения тогда. А сейчас… Я не знаю, что и думать. Сделала ли это мама? Могла ли она? Даже сейчас для меня сложно принять, что она непосредственно виновна в том, что приложила руку к этой смерти и к смерти Хезер, но что я могу поделать с тем, что мой мозг отказывается в это верить? Но это не значит, что это неправда.

Помимо этого, оставалась проблема, что сказать Рене, которая объявилась в доме 25 на Кромвель-стрит, хотела увидеть Шармейн и была расстроена ложью и недомолвками в ответ на свой вопрос, почему ее дочери нет дома. Она также побывала у родителей папы и задала им те же вопросы. Рена начала подозревать что-то неладное. Как сказал обвинитель, папа решил что-то с этим сделать. Он согласился показать ей Шармейн и так заманил Рену на поле Фингерпост рядом с Мач-Маркл, где убил и похоронил ее. Когда ее останки нашли, в той же могиле был закопан маленький пластиковый бумеранг – он мог принадлежать Шармейн. Я чувствую, что все мелкие детали, наподобие того бумеранга, показывают, насколько сложными личностями были мои мама и папа, как трудно в целом понимать их. Даже когда папа вел себя максимально бесчеловечно, у него все равно оставалось понимание о том, как вести себя «хорошо».

Когда Шармейн и Рена перестали быть для них препятствием, мама и папа смогли свободно думать о будущем. Они захотели жить в доме покрупнее, который смог бы вместить их растущую семью и где у мамы было бы отдельное помещение для работы проституткой, поэтому они купили дом 25 на Кромвель-стрит. На суде прозвучало, что в течение последующих четырнадцати лет мама и папа были сообщниками и поэтому вместе ответственны за смерть еще девяти девушек. Кроме того, были высказаны предположения, что случилось с этими девушками.

Линда Гоф впервые пришла в дом 25 на Кромвель-стрит потому, что ее парень был здешним жильцом. Ее семья жила в Глостере, а Линда работала швеей. Она была ненамного старше мамы, и они подружились. После того как ее парень ушел от нее, она сама стала снимать комнату в доме. Она оказалась втянутой в лесбийские отношения с мамой, а затем в половую связь с папой. Поначалу все это происходило по обоюдному согласию, но закончилось тем, что ее связали и заточили в подвале на несколько дней, где ее безжалостно пытали и насиловали, а затем убили и похоронили. Ей был двадцать один год.

Кэрол Энн Купер выросла в Ворчестере, но, когда брак ее матери окончился разводом, ее поместили под опеку в детский дом. Ей было тринадцать лет, она ненавидела это учреждение и начала регулярно оттуда сбегать, иногда посещая Глостер. Каким-то образом она познакомилась с папой, возможно, через одного из жильцов, снимавшего комнату в нашем доме. Она стала приходить к нам домой и сидеть с детьми, хотя я тогда была единственным маленьким ребенком в доме и совсем не помню ее. Она пропала 10 ноября 1973 года. На допросах в полиции папа озвучивал различные версии того, как занимался с ней сексом, убивал и хоронил ее. По одной из версий, между ними возник роман, она забеременела и стала угрожать папе тем, что все расскажет маме. Ей было пятнадцать лет.

Люси Партингтон училась в Университете Эксетера и возвращалась домой, чтобы провести Рождество с семьей в деревне Греттон под Челтнемом. 20 декабря 1973 года она зашла навестить друга в Челтнеме и после десяти вечера отправилась на автобус, чтобы вернуться домой. Больше ее не видели. Папа так и не дал честного объяснения, как он встретил ее, убил и похоронил в подвале. В начале на полицейских допросах он заявлял, что какое-то время знал ее, у них был роман, и папа боялся, что Роуз о нем узнает. Обвинение настаивало на том, что это ложь и она была абсолютной незнакомкой, которую папа заманил в свой фургон или насильно похитил с улицы, действуя заодно с мамой, отвез в дом 25 на Кромвель-стрит и подверг жестокому сексуальному насилию, а затем убил. Ей был двадцать один год.

Ширли Хаббард жила в Ворчестере и была ребенком из неполной семьи. 14 ноября 1974 года она сбежала, и больше ее не видели. Ее подобрал папа и на своем фургоне привез в дом на Кромвель-стрит под предлогом пожить там. Как и в случае с Кэрол Энн Купер, он заявлял, что некоторое время они встречались тайком, она забеременела и угрожала папе, что расскажет Роуз, и по этой причине папа убил ее. Доказательств того, что это правда, так найдено не было, но следствие пришло к выводу, что она тоже подверглась сексуальному насилию и пыткам перед тем, как ее убили и похоронили под полом подвала. Ей было пятнадцать лет.

Тереза Зигенталер, или «голландская девчонка», как папа ее называл, на самом деле родилась в Швейцарии. Она переехала жить в Англию, когда ей было одиннадцать лет, и ее родители развелись. Она училась в Лондоне. 15 апреля 1974 года она отправилась навестить друзей в Ирландию и собиралась сесть на паром из Фишгарда или Холихеда. Ее путешествие проходило через пригороды Глостера. Папа заявил, что увидел ее голосующей на дороге рядом с Ившемом и предложил подвезти. Затем он приехал с ней на Кромвель-стрит, чтобы попробовать провести сексуальный эксперимент, который, по словам папы, «пошел не по плану», и в результате она умерла. Как и со всеми остальными убийствами, он менял свои показания множество раз и настаивал, что лишь хотел «помочь ей». Она разделила судьбу многих его жертв: он обезглавил ее и закопал под полом подвала. Ей был двадцать один год.

Хуанита Мотт. Папа тоже подвез Хуаниту, когда она голосовала на дороге. Она при этом уже знала папу. Как и некоторые другие девушки, она была из неполной семьи и жила по различным съемным комнатам в Глостере. Она знала некоторых жильцов дома 25 на Кромвель-стрит и виделась с мамой и папой. Вскоре после этого она сняла одну из комнат в их доме, но долго там не задержалась, потому что папа пригрозил ей: «Если не можешь платить за аренду, придется трахаться со мной или с Роуз». После отъезда из этого дома она продолжала жить в том же районе, и папа заметил ее в Глостере на Ньюент-роуд в пятницу 11 апреля 1975 года, подобрал и отвез на Кромвель-стрит, где насиловал, пытал, убил и обезглавил, а затем похоронил в подвале. Ей было восемнадцать лет.

Ширли Робинсон тоже выросла в неполной семье и попала под опеку в четырнадцать лет, а до этого ее отправили в изолятор для подростков. В апреле 1977 года она вышла из-под опеки и нашла работу в глостерском кафе «Грин Лантерн», которое купил и которым управлял Билл, мамин отец. Он предложил ей жить в комнате над кафе. Однажды туда зашел папа – в тот период они с Биллом ладили. Ширли была несчастлива. Она выговорилась перед папой, поведав о различных проблемах в ее жизни, в том числе рассказала и о сексуальных приставаниях Билла – иногда он врывался в ванную комнату и пытался заняться с ней сексом. Папа внимательно выслушал ее и предложил ей комнату на Кромвель-стрит. Она обрадовалась и была благодарна папе. Они подружились с мамой, вскоре у них начались лесбийские отношения, но папа также занимался с ней сексом. Она забеременела. Мама узнала об этом и пришла в ярость. Она захотела избавиться от Ширли навсегда, но папа не спешил выкидывать ее из жизни. Срок родов Ширли приближался; она спросила у папы, когда мама уже бросит его, чтобы они могли спокойно планировать вместе будущее. Вскоре после этого она исчезла. В 1994 году, когда ее останки нашли в саду, папа довольно быстро признался в ее убийстве, но настаивал на том, что действовал один и заявлял полицейским: «Я не думаю, что Роуз вообще знала Ширли». Он говорил, что задушил ее, потому что она угрожала рассказать маме, что ребенок от него. Папа сказал, что мамы в тот момент не было дома, она гуляла с Хезер, мной, Стивом и Тарой, пока он убивал Ширли. Когда ее останки выкопали, ребенок находился не на месте бывшей утробы, а отдельно от тела матери. Ей было восемнадцать лет.

Элисон Чемберс родилась в Германии и какое-то время жила в Суонси, затем попала под опеку и оказалась в «Джорданс Брук» – доме для трудных подростков в Глостере. Она знала жильцов, снимавших комнаты в доме 25 на Кромвель-стрит, и регулярно заходила к ним в гости. Мама вскоре подружилась с ней и стала ее любовницей, но у Элисон были сексуальные связи и с папой. В августе 1979 года она узнала, что ей не разрешат покинуть «Джорданс Брук» в семнадцать лет, как она надеялась, поэтому она сбежала оттуда и сказала подруге, что хочет отправиться в Уэльс. Она договорилась встретиться с подругой на следующий день, но пропала. Ее останки были найдены в саду на заднем дворе дома 25 на Кромвель-стрит под окном, выходящим из ванной комнаты. Ее лоб и челюсть были обвязаны поясом, который пережимал ее лицо так, чтобы она не могла кричать. Она была частично расчленена. В могиле недоставало многих ее мелких костей – полиция предполагала, что какие-то из костей могли быть смыты в унитаз. Обнаруженные улики показывали, что она стала жертвой продолжительного сексуального насилия с наличием садизма и пыток, перед тем как ее убили. Ей было шестнадцать лет.

Последней жертвой, по версии обвинения, стала моя сестра Хезер, которую убили за восемь лет до суда, в 1987 году. Обвинители говорили, что мама во время убийства не гуляла со Стивом и мной, как заявлял папа, а наоборот, была дома с ним. Тогда я впервые услышала подробности о том, как Хезер была задушена и расчленена. Мне невыносимо даже думать о том, какие муки она испытывала перед смертью. Я понимала, что эти сведения уже не смогу забыть до конца своей жизни.

Таким образом, перед судом присяжных предстал перечень ужасов, которые с трудом укладывались в голове. Хотя полицейские намекали на какие-то из этих деталей, пока я еще жила в доме, где начались раскопки, однако большинство сведений я узнала во время суда впервые, особенно то, как именно погибали все жертвы, включая Хезер. Мне было трудно воспринять всю чудовищность этих действий. Меня обуревали самые разные эмоции. То, что папа вообще был способен на такое, не говоря о том, что совершил все это, – особенно я старалась не представлять себе смерть Анны Макфолл и Ширли Робинсон, чьи нерожденные дети были вынуты из утробы… Я была вне себя от ужаса, а еще ощущала сильнейший гнев и стыд, ведь это мой отец принес столько непередаваемых страданий такому количеству невинных людей. Я чувствовала, что нас проклинают родственники жертв, которые, как и я, тоже услышали все эти подробности впервые.

К тому же я боялась, что тот гнев, который вызвало выступление обвинителей, ставшее достоянием широкой общественности, мог лишить маму последнего шанса на справедливое правосудие. Я больше, чем когда-либо раньше, жалела, что мама вышла замуж за такого человека – и по-своему любила его, – а теперь ей предстояло ответить за то, что я считала безумными, немыслимыми преступлениями.

Папа настаивал после своего ареста на том, что совершил все убийства один, а мама или не знала об этом, или не находилась рядом с ним, однако обвинители пытались доказать, что мама все равно виновна во всем предъявленном. Они вызывали свидетелей, в том числе судебно-медицинских экспертов, соседей, мамину мать Дейзи, сестру Гленис и мать Линды Гоф, которая описывала, как звонила в дверь дома и видела маму в одной из кофточек Линды. Так как я не находилась там лично, мне сложно было понять, как эти доказательства влияют на суд присяжных, однако мамин адвокат поддерживал связь со мной и говорил, что обвинение находится в затруднительной ситуации и все еще не может предоставить какие-либо показания очевидцев и судебно-медицинской экспертизы, прямо указывающие на то, что мама присутствовала во время каждого из этих убийств или знала о них. Так что поначалу я была уверена, что все обойдется.

Прошла первая неделя суда, и мне разрешили навестить маму. Я не знала, чего ожидать. Я понимала, что она находилась под невероятным давлением из-за общей атмосферы массового отвращения и ненависти, направленных на нее все то время, пока шел суд. Я увидела, что она устала, но не падает духом.

– Я в порядке, Мэй.

– Мам, ты уверена?

– Да. Меня снова посадили под круглосуточный надзор, опасаются, что я наложу на себя руки, но этого не случится. Я нормально справляюсь.

Она бросила взгляд на охранников.

– Я не имею права рассказывать о деле, но мои адвокаты считают, что оно движется хорошо.

Я сказала:

– Это отлично.

Как и всегда, она нуждалась в моей помощи по разным бытовым делам – например, постирать одежду, в которой она появлялась на заседаниях суда, принести новую, купленную по каталогу. Я сказала, что хотела бы сделать для нее что-то помимо этого, например, морально поддержать.

– Ты и так делаешь все, что можешь, Мэй. Мне очень повезло, что у меня такая дочь.

Когда я уходила, она обняла меня, но в этот раз не плакала. Она чувствовала себя сильнее, чем раньше.

В суде маму ждали все более серьезные испытания. Не сумев предоставить ничего, кроме косвенных доказательств маминой причастности к убийствам, адвокаты обвинения сумели убедить судей провести слушание так называемых «аналогичных доказательств». Это означало, что суд разрешил вызывать на дачу показаний тех свидетелей, которые подверглись жестокости и нападениям от мамы, но не были напрямую связаны с убийствами, в которых она обвинялась. По мнению судьи, их показания могли помочь присяжным сделать вывод, была ли мама способна совершить те преступления, в которых обвинялась.

Одной из таких свидетелей стала Энн-Мари. Я помню, как меня тревожило, что она скажет. Когда маме с папой выдвинули обвинения, мы заняли противоположные стороны. Несмотря на насилие со стороны папы, Энн-Мари поддерживала с ним связь и говорила полицейским, что всегда любила его. С другой стороны, я заняла мамину сторону и с того момента всегда чувствовала, что Энн-Мари настроена против нас обеих. У меня почти не было сомнений, что после ее свидетельских показаний мамино положение на суде ухудшится. Но я никак не была готова услышать, насколько ужасно с ней обращалась мама.

Энн-Мари описала первое нападение на себя, которое совершили папа вместе с мамой. Это случилось, когда ей было восемь лет, они попросили ее спуститься в подвал вместе с ними. Она с охотой пошла, не подозревая, что случится дальше. Папа велел ей снять одежду. Она не поняла зачем, но, когда начала раздеваться, мама сказала ей, что та слишком долго копается, и разорвала одежду прямо на ней. Энн-Мари рассказала, что затем мама держала ее, пока папа связывал ей руки липкой лентой и c помощью нескольких полос разорванной ткани привязал ее руки к металлической раме. Когда Энн-Мари спросила, что он делает, папа ответил, что так поступают со своими дочерями все отцы, это необходимо, чтобы ее точно взяли замуж, когда она повзрослеет.

Энн-Мари все еще не понимала, что будет дальше, но начала кричать. Мама замотала ей рот несколькими полосами ткани, и затем они с папой изнасиловали ее самодельным приспособлением, которое сделал папа, – это был вибратор, размещенный внутри металлической трубки. Ей было очень больно и страшно, она начала чувствовать, что истекает кровью. Затем она потеряла сознание. Они дали ей немного времени, чтобы прийти в себя, а затем изнасиловали ее точно так же еще раз.

Когда все было кончено, Энн-Мари разрешили выйти из подвала и сходить в ванную, чтобы смыть кровь. Энн-Мари сказала, что мама тогда пошла в ванную за ней, дала ей чистое полотенце и притворилась, что произошло нечто веселое, сказав: «Не волнуйся, так бывает с каждой девочкой. Это отцовский долг. Это то, что делают все, но не каждый об этом рассказывает. Все будет хорошо, я никому ничего не расскажу».

В последующие годы, пока ей не исполнилось шестнадцать лет и она не убежала из дома, папа продолжал заниматься с ней сексом. Она заявляла, что мама знала об этом, хотя и не присутствовала при этом.

Еще Энн-Мари заявила, что как-то раз папа взял тот самый вибратор, которым изнасиловал ее впервые, и смастерил из него новое приспособление – некое подобие пояса из металла, к которому был приделан вибратор. Иногда ее заставляли носить этот пояс в доме, причем вибратор находился внутри нее. Она говорила, что мама смеялась, когда видела, как Энн-Мари носит это.

Я была абсолютно поражена, когда слушала о том, как именно мама с папой проявляли к ней насилие. Я знала, что мама была способна на жестокость и никогда не останавливала папу во время приставаний ко мне, к Хезер и к Луиз, но у меня не укладывалось в голове то, что мама помогала делать все эти вещи с восьмилетней девочкой. Однако я изо всех сил старалась выбросить эти сведения из головы – ведь даже если мама была виновна в этих чудовищных, бесчеловечных поступках, это еще не делало ее убийцей. Однако я понимала, что присяжным будет очень сложно проигнорировать такие показания, и Энн-Мари очень сильно усложнила мамину защиту в этом деле.

А ведь это было не единственное подобное показание. Кэролайн Оуэнс, бывшая няня у мамы с папой, была тоже вызвана как свидетельница.

Кэролайн рассказала на суде, что ей было шестнадцать лет, когда она впервые встретила маму и папу. Однажды вечером она голосовала на дороге в лесу Дин, надеясь, что кто-нибудь подвезет ее домой в Синдерфорд. Они подъехали к ней на папином «Форд Попьюлар» и предложили помощь. На пути к дому они болтали втроем, Кэролайн рассказывала им о своих проблемах в жизни, особенно о своем отчиме, с которым они не ладили. Мама проявляла сочувствие, Кэролайн почувствовала к ней доверие. Папа слушал с интересом. Они хорошо поладили.

На следующий день они подъехали к ее дому. С собой они взяли Хезер и меня – я была чуть старше новорожденного младенца, а Хезер только училась ходить. Родители Кэролайн предложили им зайти. Мама с папой предложили ей работать няней на Кромвель-стрит. Она получала бы восемь фунтов в неделю, комнату в свое распоряжение, а папа даже вызвался подвозить ее родителей из Синдерфорда раз в неделю, чтобы не терять связь. Кэролайн пришла в восторг от Хезер и от меня, а потому согласилась сразу же приступить к работе. Ее родителей тоже очень обрадовала такая идея. Мама и папа впечатлили их, показались им добрыми, дружелюбными и тактичными людьми.

На следующий день она переехала в дом 25 на Кромвель-стрит. Она хорошо справлялась с задачами няни, а мама – всего на несколько лет старше ее – казалось, стала ее близкой подругой. Затем ситуация начала меняться. Иногда мама гладила волосы Кэролайн и говорила ей, какая та красивая, и тон этих комплиментов смущал ее. Мама заходила в ванную комнату, пока Кэролайн принимала ванну, и разглядывала ее.

Вскоре мама и папа попытались убедить ее присоединиться к неким «играм», как они это называли, которые, как она выяснила, представляли собой секс-вечеринки в верхней части дома. Папа думал, что это ее заинтересует. Кэролайн была неприятно удивлена и сказала им, что это ей не по душе. К тому же ее сильно беспокоило, как родители обращались с Энн-Мари, особенно когда обнаружила тот мерзкий вибратор, который папа заставлял носить дочь. В страхе перед людьми, с которыми она связалась, Кэролайн собрала свои вещи и отправилась домой.

Она уже решила, что все обошлось, но однажды вечером, когда она искала машину, чтобы доехать домой из паба в лесу Дин, папа с мамой подъехали к ней. Они сказали, что очень сожалеют о том, что она ушла, и предложили довезти ее до дома ее родителей. Кэролайн поначалу сомневалась, но это была холодная зимняя ночь, она хотела поскорее попасть домой, так что села к ним в машину.

Кэролайн рассказывала, что пока они ехали, мама начала распускать руки и приставать к ней. Папа наблюдал за этим в зеркало заднего вида. Ей стало страшно, она отпихивала маму, а затем поняла, что папа не везет ее домой, а свернул в сторону Чепстоу. У нее началась паника. Папа притормозил на обочине, забрался в заднюю часть машины, и вместе с мамой они не давали Кэролайн двигаться, пока папа связывал ее и заклеивал ей рот липкой лентой. Они запихнули ее на пол под своими ногами и отвезли на Кромвель-стрит.

Они привели ее в гостиную на первом этаже и начали жестоко и по-садистски насиловать ее. Чтобы заглушить ее рыдания, в рот ей запихали вату. Когда мама с папой закончили с ней, то оставили ее обездвиженной, а сами занялись сексом друг с другом, после чего заснули. У Кэролайн не было выбора, кроме как пролежать там рядом с ними всю ночь.

Следующим утром кто-то постучал в парадную дверь. Папа пошел открывать. Кэролайн почувствовала, что это ее шанс спастись, и начала звать на помощь. Мама положила ей на голову подушку, чтобы этих криков не было слышно. Кэролайн подумала, что мама хочет придушить ее, так что притворилась мертвой. Найдя предлог, чтобы избавиться от стучавшего в дверь, папа вернулся. Он был в ярости и угрожал запереть Кэролайн в подвале, где его «черные друзья» сделают с ней все, что захотят, а когда они закончат, он убьет ее и закопает.

Мама ушла, чтобы отвести меня и Хезер в школу, оставив папу наедине с Кэролайн. Он снова изнасиловал ее, а затем – Кэролайн сказала, что еще долго потом не могла выкинуть это из головы – он начал плакать. Он говорил, что не должен был этого делать, потому что Кэролайн предназначалась для совместного развлечения с ним и с мамой. Он умолял ее не рассказывать маме о том, что сделал. Он сказал, что мама убьет их обоих, если только узнает, что он занимался с Кэролайн сексом без нее. В своей отчаянной попытке убедить Кэролайн ничего не говорить об изнасиловании, он предложил ей сказать маме, что она хочет вернуться домой. А если мама согласится, то он сразу отпустит Кэролайн.

Она согласилась, так как очень хотела уйти оттуда. Когда мама вернулась домой, Кэролайн смогла помыться и одеться, затем они вместе позавтракали. Она притворилась, что вернулась к работе няней, а затем, позже тем же утром, сказала, что ей нужно купить сигарет, вышла на улицу и поспешила домой.

Позже в тот же день в дверь постучала полиция. Папа был на работе, а мама, как и всегда с копами, была враждебна и вела себя агрессивно. Сотрудники начали обыскивать дом, а когда вернулся папа, осмотрели и его машину. Они нашли доказательства нападения, в том числе пуговицу с трусов Кэролайн и куски липкой ленты. Кроме того, они нашли большое собрание порнографии и секс-игрушек. Маму с папой арестовали. Мама призналась, что приставала к Кэролайн и хотела заняться с ней сексом, но остановилась, когда та попросила ее об этом. Папа отрицал факт изнасилования.

В январе 1973 года они предстали перед мировым судом Глостера. Кэролайн была слишком напугана, чтобы собраться с духом и дать показания против них, поэтому обвинения в изнасиловании были сняты с обоих и заменены обвинениями в нанесении телесных повреждений и развратных действиях. Мама с папой согласились признать вину. Во время слушаний по делу адвокат предположил, что Кэролайн оказала «пассивное содействие» во время нападения. Мама с папой хорошо вели себя во время суда и сказали, что это ситуация, которая вышла из-под контроля, а также выразили сожаление по этому поводу. До этого прежде никто из них не обвинялся в сексуальных преступлениях, и их выпустили, обязав каждого выплатить штраф размером в пятьдесят фунтов. Обвинение по текущему делу предположило, что после побега Кэролайн Оуэнс и последовавшего тогда судебного разбирательства папа с мамой договорились, что больше никогда не позволят жертве выжить, чтобы избежать проблем, если кто-то еще узнает от жертвы правду.

После ареста мамы и папы, когда полиция начала раскапывать сад в доме 25 на Кромвель-стрит, меня спрашивали насчет Кэролайн Оуэнс. Я сказала тогда, что никогда не слышала раньше это имя. Так что мне было очень странно узнать об этой истории, понимая, что в младенческом возрасте я оказалась в самом центре событий, в результате которых Кэролайн стала нашей няней. Но я не могла полноценно осознать себя связанной с этими событиями. Казалось, что все это произошло с кем-то другим. И хотя признание Кэролайн шокировало и вполне могло поменять точку зрения присяжных насчет мамы, оно не поменяло мою точку зрения. Зная то, что я знаю о ней, я, возможно, думала, будто ее содействие в изнасилованиях точно могло о чем-то говорить, но это было, я едва могла заставить себя это представить, точно так же, как я не могла поверить в то, что моя мама могла быть убийцей. А еще я понимала, что мне очень важно и дальше оставаться рядом с ней, и, хотя это может показаться странным, в ее словах я и сама чувствовала поддержку – хотя иногда я думаю: а что, если она говорила это, чтобы убедить саму себя, как и меня, в том, что все хорошо. Когда шла уже третья неделя суда, мама написала мне письмо. Она взяла отрывок из стихотворения Джорджа Эллиота – хотя сначала я думала, что она написала эти стихи сама – и сказала мне, чтобы я не вешала нос: «Мы уже почти прошли половину судебного процесса, так что осталось немного, это скоро закончится. Я люблю тебя очень сильно и очень горжусь тобой».

Не так важно, ради меня оно было написано или ради нее самой, но это письмо по-настоящему поддержало меня и придало мне сил.

Вероятность давать показания в защиту мамы пугала меня, однако я была готова к этому – хотя понимала, что этим поступком могу стать объектом ненависти, как и мама, находившаяся в центре скандала. Но адвокат мамы Лео Гоутли позвонил мне и сказал, что в конце концов меня не вызывают как свидетеля. Он прочитал рукопись книги, которую издательство News of the World собиралось выпустить после завершения суда, эта информация была сверена с аудиозаписями допросов Стива и меня. Множество моих признаний было связано с жестокостью, которой мама подвергала и меня, и его. Адвокат был уверен, что если об этом услышат присяжные, то это лишь укрепит доверие к версии стороны обвинения.

Какая-то часть меня радовалась этому облегчению. Я уже хорошо понимала, что если выступлю как свидетельница, то меня наверняка будут спрашивать о том, как мама вела себя со мной, с моими братьями и сестрами. Я знала, что не смогу врать под присягой и расскажу правду, а это может сильно осложнить мамину участь. Но я хотела также рассказать, что у ее истории была и другая сторона. Ведь мама призналась мне, что ее насиловал в детстве, унижал и контролировал отец, и к тому же временами она чувствовала отчаяние и стремилась развестись с папой. Я не хотела оправдывать ее поступки, но думала, что эти сведения помогут пролить свет на причины ее поведения. Как выяснилось, кое-что из этого все-таки прозвучало на суде – хотя в конце концов это не сильно повлияло на исход дела.

Как будто чтобы нарочно сделать еще хуже, Лео Гоутли сказал мне, что дал маме прочитать рукопись книги. Хотя она знала о договоре с News of the World и сказала, что понимает, почему я подписала его, но она пришла в ярость, когда читала подробности об избиениях Стива, которые я узнала от нее самой, и другие проявления нашей критики в адрес того, какой матерью она выглядела в наших глазах. Она заговорила об этом на нашей следующей встрече в тюрьме Винчестера.

– Я поверить не могу, что ты так поступила со мной, Мэй. Ну, я не удивлена, что Стив не упустил случая очернить меня, но твои слова против меня… я просто не знаю, что и думать о них.

Я не смела взглянуть ей в глаза.

– Прости меня, мама. Я не хотела иметь к этому никакого отношения.

– Ну тогда тебе надо было лучше думать своей сраной башкой!

Я хотела сказать ей, что при всем моем сожалении о том, что я сделала, я просто честно описала некоторые события, происходившие у нас дома, пока я росла. Ничто из этого не было враньем. И я сделала это только потому, что была в отчаянии. Я не могла найти работу, не могла смириться с тем, как выгляжу в глазах людей из-за того, что случилось, я сделала это, чтобы выжить. Но у меня не хватало смелости сказать это ей. А она продолжала ругать меня.

– Ты подвела меня, Мэй. Теперь я совсем одна. Единственный человек, который будет говорить в мою защиту на этом сучьем суде, – это Я!

Я не могла на это ответить. Я чувствовала, что и правда подвела ее. Мои глаза наполнились слезами, но ей, казалось, это безразлично. Хуже того, она вдруг потеряла всякую надежду на то, что ее оправдают. Я вышла с тюремной встречи, ощущая, что меня прокляли, и что если ее осудят, в этом будет и моя вина.

Когда мамины адвокаты открывали дело в ее защиту, они настаивали на том, что не обнаружено никаких косвенных или любых других доказательств, что мама принимала участие в каком-либо убийстве, а вот дело обвинения целиком было построено на предубеждении и спекуляциях. Да, мама могла состоять в лесбийских отношениях со своими жильцами, работать проституткой, разделять с папой интерес к извращенному сексу и порнографии, но ничто из этого не превращало ее в убийцу.

Они говорили, что папа изнасиловал, убил и расчленил Анну Макфолл примерно тем же образом, как расправился с другими жертвами, но, без всяких сомнений, мама никак не была связана с этим убийством, так как еще даже не знала папу. Это доказывало, что он был способен совершить такое жестокое убийство в одиночку, и к тому же ничто не доказывало соучастие мамы в остальных преступлениях – хотя на этом настаивала сторона обвинения. Чтобы это подчеркнуть, адвокаты защиты вызывали в свидетели женщин, которые заявляли, что папа приставал к ним или нападал на них, и при этом был один, с ним не было той женщины, которая в данный момент сидела на скамье подсудимых.

Однако по-настоящему убедить суд в маминой невиновности мог только один человек – это была сама мама. Когда она заняла место для свидетелей, по ней можно было сделать вывод, что она нервничает, но при этом уверенно защищает себя. Когда она говорила про папу, она называла его «Фред Уэст», а не «Фред» или «мой муж» – как будто пыталась максимально отделить себя от него. Помогло ли это присяжным принять благоприятное для мамы решение? Я задаюсь вопросом, не выглядела ли она при этом как чересчур ловкая и хорошо понимающая, как навязать присяжным конкретный образ, хотя при этом все они знали, что она была замужем за папой двадцать лет.

Ее спросили насчет насилия над Энн-Мари. Мамин адвокат уже высказывал сомнения в надежности показаний Энн-Мари, потому что она продала эту историю изданию «Дейли Стар». Кроме того, он полагал, что Энн-Мари преувеличивает мамину роль в этом насилии, так как ненавидит ее и, несмотря на все, что сделал с ней папа, по-прежнему любит его, так что старается преуменьшить его роль в этих событиях. Когда маме задавали вопросы про Энн-Мари, она отрицала, что каким-либо образом помогала папе насиловать ее или поддерживать те половые отношения, которые продолжались после этого годами. Тогда я очень хотела этому верить. Но я не могу поверить этому сейчас.

На вопросы об изнасиловании Кэролайн Оуэнс она отвечала, что секс поначалу происходил по обоюдному согласию, но когда папа попытался применить силу, а Кэролайн начала сопротивляться, мама стала просить его остановиться. Она сказала суду, что не хотела, чтобы Кэролайн пострадала, но также думала, что та преувеличивает произошедшее. Казалось, это поддерживает слова ее адвоката, который уже говорил, что на перекрестном допросе Кэролайн выяснил, что полицейский врач не обнаружил физических травм, когда Кэролайн заявила о нападении. Кроме того, адвокат указал и на то, что Кэролайн тоже заключила сделку с газетой на публикацию своей истории.

Когда мама отвечала на вопросы по поводу Шармейн, она повторила то, что уже говорила полиции: Рена заявилась в квартиру на Мидленд-роуд после того как папа вышел из тюрьмы Лейхилл. Мама была там одна с детьми, и Рена, ненавидевшая маму, потребовала на правах матери забрать Шармейн, чтобы заботиться о ней. Мама сказала, что у нее не было другого выбора, кроме как отпустить ребенка.

Мама очень расстроилась и плакала в суде, когда ее спросили о Шармейн, а также когда рассказала, как вернулась домой и обнаружила, что папа позволил Хезер уйти из дома, даже не попрощавшись. Позже мне говорили, что зрителей в суде тронуло, как мама проявляет эмоции, это убедило их в том, что ее скорбь была искренней.

На перекрестном допросе со стороны обвинения мама держалась уже не так уверенно. Ведущий обвинитель высмеял ее настойчивое стремление показать, что она и папа вели настолько отдельную друг от друга жизнь, что она не знала об убийствах, а также выразил недоверие в том, что они не поддерживали очень близкие взаимоотношения. Его манера раздражала маму, и в ответ она вела себя резко и агрессивно. Эту сторону личности ей невыгодно было демонстрировать.

Обвинитель также сказал, что в ее показаниях много лжи и отговорок. Например, на допросе она отрицала, что вообще знала Ширли Робинсон. Мама ответила в свою защиту, что впервые ее спросили о Ширли как раз в тот момент, когда она только узнала о гибели Хезер, и поэтому не могла нормально думать ни о чем другом. Когда ее спрашивали о Ширли позже, она уже подтверждала, что знает ее.

Защите разрешили воспроизвести в суде записи признаний с папиных допросов в полиции. Должно быть, для нее было очень странно и жутко снова слышать этот знакомый голос. Как будто даже после смерти от него не было ей покоя. Хотя на этих записях звучало то, что было призвано облегчить ее участь – раз за разом в суде раздавался папин голос, который говорил: «Роуз ничего об этом не знала».

В противовес этому сторона обвинения заявила, что были и другие допросы, на которых папа заявлял, что мама принимала участие, а вдобавок к этому есть показания Дженет Лич – это подружившаяся с ним попечительница, которую попросили присутствовать на допросах. Она сказала на суде, что папа рассказал ей: Роуз принимала участие в некоторых убийствах, и он отрицал это в полиции, только чтобы защитить ее. Мамин адвокат попытался обесценить показания Дженет Лич, заставляя ее признать, что она тоже продала свою историю в газету «Дейли Миррор», однако все эти сведения тоже работали против мамы.

Когда дело близилось к вынесению приговора, у меня намечалась еще одна встреча с мамой. Мне было страшно после того, что произошло в предыдущий раз, когда она через адвоката передала мне сообщение о том, что отменяет встречу и даже сказала, что больше не хочет меня видеть, однако этого не повторилось.

Я сильно нервничала, когда прибыла на встречу, и была удивлена, застав ее в лучшем расположении духа. Она чувствовала, что воспроизведение папиных признаний сильно помогло ее делу, и она знала, что даже если у присяжных есть какие-то еще сомнения, то они все равно ее оправдают. Она как никогда была уверена, что дело завершится в ее пользу, но я чувствовала, что шансы на самом деле пятьдесят на пятьдесят.

Я радовалась тому, что к ней вернулась хоть какая-то часть прежнего оптимизма. Так я чувствовала меньше вины за то, что не выступила с показаниями. У меня появлялась надежда на реальный шанс, что, несмотря на весь ужас, устроенный папой, этот ужас не утянет за собой маму на дно и мы сможем хотя бы отчасти продолжать жить как одна семья.

Но когда я уже собиралась уходить, она вдруг снова показала мне, что беспомощна. Она говорила, что если решение суда будет вынесено против нее, то она, скорее всего, прервет все контакты с семьей. Даже если мы будем просить встречи с ней, она откажет.

Меня вдруг охватила паника.

– Почему? Для меня ведь ничего не изменится! Я по-прежнему верю, что ты не виновна. Ты все равно моя мама.

– Это для твоего же блага, Мэй. Я не могу допустить, чтобы твоя жизнь была разрушена из-за того, что произошло со мной.

– Так это не твоя вина!

– Какая разница, Мэй? Тебе нужно полностью отделиться от меня. Жить своей жизнью.

Я не могла понять, верит ли она в то, что говорит, или же это жест самобичевания, с помощью которого она старается вызвать у меня сочувствие.

– Я не отделюсь от тебя, мам. Я обещаю, что буду с тобой, что бы ни случилось.

Она была рада это слышать и на прощание обняла меня вся в слезах.

На двадцать седьмой день суда, когда уже близилось его завершение, я и Стив появились на заседании, чтобы присутствовать на заключительной речи судьи. Чтобы избежать внимания прессы, сотрудники полиции Глостера провели нас в здание с черного хода. Мы заняли места в самом дальнем краю зрительного зала. В суде была и Энн-Мари, она сидела на некотором расстоянии от нас, мы не могли переглянуться с ней – зная, что между нами нет былой симпатии, полицейские сделали так, чтобы мы сидели порознь.

Мама уже находилась на скамье подсудимых в том костюме, который я ей купила, но ее было плохо видно, и я не уверена, что она видела нас, так как ее место располагалось ниже зрительного зала и было повернуто к судье. Мы слушали, как судья тихо представил суть дела и моменты, которые должны рассмотреть присяжные. На этом этапе уже не раскрывалась новая информация, все было известно, судья лишь только в последний раз давал присяжным сводку о деле, а также указывал, на что обратить внимание перед тем, как вынести приговор.

К моему удивлению, он, казалось, был справедлив к маме, и ничто из сказанного им не заставило меня думать, что ее точно приговорят. Он напомнил присяжным, что подсудимая не обязана доказывать свою невиновность, что обвинение должно неоспоримо доказать ее вину, и если обвинению не удастся этого сделать, то подсудимую следует признать невиновной. Когда мы со Стивом наконец покинули здание суда, то нас наполняла осторожная вера в удачный исход.

Так как мы подписали контракт с изданием News of the World, то его сотрудники хотели проконтролировать, чтобы мы не общались ни с какими другими газетами и СМИ, так что в последние дни суда нас поселили в отеле (вместе с Тарой, ее сыном и женой Стивена). Отель назывался De La Bere, это был особняк XV века на окраине Челтнема, дорожки к нему были усажены деревьями, а лужайки убирала прислуга. Он был удивительно роскошным, не похожим ни на что, где нам доводилось жить прежде. Номера в нем напоминали небольшие апартаменты на огороженной территории, даже зона отдыха для каждого номера была отдельной. Нам сказали, что мы можем есть и пить все, что только захотим, в обшитом деревом банкетном зале с огромными канделябрами.

Мне не было до этого дела. Я не хотела есть. Не хотела отдыхать. Мне было очень трудно там спать. Два журналиста следили за нами все время, чтобы мы не покидали отель. Это было хуже, чем жить во временных домах с мамой. Я просто хотела, чтобы все это уже закончилось и ее не признали виновной, так что я старалась просто дождаться приговора и думала о ребенке, которого должна была рожать уже через восемь недель.

Первые приговоры наконец вынесли на следующий день, 21 ноября. Я была в своей комнате отеля со Стивом. Пришли репортеры, сказали, что у них есть новости, и нам лучше сесть, прежде чем мы их услышим. Уже по такой их манере было понятно, что произошло. Они сказали нам, что маму признали виновной в убийстве Шармейн, Хезер и Ширли Робинсон. Они объяснили, что присяжные еще обсуждают приговор по семи другим обвинениям и вынесут их позже. Но раз вина была признана уже по трем обвинениям, то обвинительные приговоры и по остальным казались неизбежными.

Я зарыдала. Рассердившись, я велела журналистам уйти и оставить меня в покое. Я даже не хотела говорить со Стивом и Тарой. Голова моя кружилась. Мне казалось, что все рухнуло. Я не могла и представить какое-то будущее после этого. Я пыталась позвонить маминому адвокату и выяснить, как она. Дозвониться я не смогла, но поговорила с его женой, и она сказала мне, что мама потрясена и безутешна.

Мои страхи насчет остальных приговоров подтвердились. На следующий же день мама была признана виновной по всем этим семи убийствам. Стив, Тара и я пытались поговорить об этом, но едва находили что сказать. Мы знали, что маму посадят до конца ее жизни. Мы, дети, потеряли все: отца, мать, сестру, дом, семью – даже счастливые моменты нашего детства и то оказались разрушены.

Вечером я сказала репортерам, что мне больше нечего им сказать и что я хочу прервать любое общение с ними. Они получили свою книгу, как мы и договаривались, а я больше не хотела общаться ни с ними, ни с какой-либо другой газетой. Тара и я собрали свои вещи и выписались из отеля.

Мы поехали к ней домой в Глостер. Там было ужасно холодно и не было никакой еды. Я ощущала себя непередаваемо несчастной. Я не была уверена, как поступила бы, не будь я беременна. Возможно, я захотела бы покончить с жизнью – это вполне вероятно. Но я понимала, что ради ребенка должна держаться и идти дальше. В водовороте дней, последовавших за судом, это было единственное, в чем я была уверена.

Глава 14

Посетитель к Уэст

Мама злится, что кое-какие порядки в тюрьме изменились. Иногда она так рассказывает о тюремной жизни, как будто бы это отпуск в отеле «все включено» – она чувствует, что имеет на это право. Но такая привычка была у нее всегда: она чувствует, что я по праву должна ей прислуживать и звонить ей, а когда мы были младше, она чувствовала, что имеет право контролировать всех нас.

Королевская даремская тюрьма

Мэй, я терпеть не могу это место… Честно, нет никакого смысла вести здесь себя покладисто, не высовываться и просто смириться с тем, что происходит… Ребята с большими сроками ничего не могут поделать против этих людей, ведь система на стороне руководства. Но это не важно. То, что тут все меняется, не удивительно, раз звонки никуда не доходят!.. Я просто, как терпила, сижу и жду, когда все наладится! Я думаю, что пора пересмотреть свои приоритеты!

Несколько недель после суда я, Тара и ее сын Натан жили в съемном доме под Глостером. Мы надеялись переждать там, пока не уляжется шумиха вокруг нашей семьи, и как-то уложить в голове все произошедшее. Дом находился не очень далеко от Глостера, но для меня это было уже достаточно, чтобы ощущать большое расстояние, отделяющее меня от прежних мест, – хотя все же не слишком большое, чтобы легко добираться до перинатальной клиники в Челтнеме. Мы постарались обжиться там получше и мало чем занимались помимо того, что скрывались от посторонних и дожидались моих родов. Я старалась сосредоточить мысли на малыше, на том, какое хотя бы примерно нас ждет будущее, а память о прошлом нарочно я заметала куда-нибудь подальше.

И тут вдруг как гром среди ясного неба позвонил Лео Гоутли, мамин адвокат. У него были новости от мамы. Она хотела, чтобы я навестила ее в тюрьме.

Я не могла поверить в это. Я была убеждена, что она всерьез говорила о том, что если ее признают виновной, то она разорвет все связи с семьей – и ради себя, и ради нас. Начиная с вынесения приговора, я пыталась подавить в себе чувства к ней. Конечно, получалось у меня не очень – я все еще верила в то, что она невиновна, и больше, чем кто-либо другой, переживала о том, как она будет справляться в тюрьме, ведь судья приговорил ее к пожизненному заключению, а это значит, что она больше никогда не выйдет на свободу. У нее был очень сильный характер, и именно это качество повышало шансы на то, что ей хватит духу покончить с собой, если она решит это сделать. Если выбирать всего одну причину, по которой я хотела встретиться с мамой, то это было желание увидеть, как она себя чувствует.

Вскоре после этого одним ранним утром я села на поезд и отправилась в четырехчасовое путешествие до Дарема на встречу с ней. Я была полна отчаяния и смятения, не знала, зачем она хочет меня видеть и как я вообще могу ей помочь. Я понимала, что тюремное свидание с мамой сейчас будет сильно отличаться от встреч в то время, пока она была под следствием. В тюрьме уже не будет места чувству, что ее держат под стражей лишь временно, не будет душеспасительных бесед о том, чем мы займемся, как только снова увидимся на свободе. Напротив, вместо этого у меня было суровое ощущение, что тюремная жизнь с ее ежедневным распорядком, страхом и жестокостью – это единственное, что ждет ее в будущем. На ум никак не приходили ни ободряющие слова, ни мысли о чем-то хорошем.

Когда я зашла в женское отделение тюрьмы, офицер спросила меня:

– Кого навещаете?

Я не хотела говорить вслух мамино имя. Я знала ее тюремный номер, так что назвала его.

– Мне нужно имя.

Зачем вообще заключенным раздают номера, если вместо них им нужны имена?

Я сказала так тихо, как только могла:

– Роуз Уэст.

– Посетитель к Уэст! – сказала она коллеге.

Это услышали все – другие тюремные офицеры и посетители – и обернулись, глядя на меня с чувством то ли жалости, то ли презрения. Хотя мама была осуждена по громкому делу и я думала, что ее местонахождение не будет разглашаться хотя бы какое-то время, однако все желающие уже знали, в какой тюрьме отбывает наказание Роуз Уэст. Никто из этих посетителей не сомневался в том, кого именно я пришла навестить. Я была уверена, что все они думали: «Кто вообще в своем уме захочет навестить это чудовище?» Было чувство, что все они осуждают меня за это.

После проверки документов мне пришлось сидеть и ждать, это показалось мне вечностью, пока наконец меня не провели по нескольким коридорам и сквозь бесконечное количество запертых дверей в зону досмотра, напоминавшую те, что располагаются в аэропортах. Кольца, ремни и монеты нужно было сложить в пластиковый поднос и пропустить через сканер вместе с остальными вещами. Обувь также отправилась на ленту сканера – шнурки мне не дали пронести, это было запрещено в тюрьме, так как заключенные с их помощью могли повеситься. Затем начался обыск. Охранница провела сканирующим устройством по всему моему телу, еще одна проверила, нет ли чего в бюстгальтере, между пальцев, даже под языком. Я помню, что повсюду там были спаниели-ищейки. Я понимала, почему порядок был таким строгим, но все это рождало у меня ощущение, что я не посетительница, а преступница.

Затем, миновав еще больше коридоров и запертых дверей, мы вышли в открытый внутренний двор, усеянный крошечными зарешеченными окнами камер. Это было мужское отделение тюрьмы, строго охраняемая территория, где содержались заключенные категории A – в том числе бойцы Ирландской республиканской армии. Я слышала, как мне свистели и кричали эти мужчины, смотревшие на меня сверху.

Затем мы прошли через помещение для свиданий в мужском отделении. Это была большая комната. Мужчины сидели за столами со своими женами или девушками, некоторые с ними целовались – позже я узнала, что таким способом кое-кто передавал на зону наркотики. Были там и дети, даже совсем маленькие, и некоторые из них выглядели точно так же растерянно, как я себя ощущала. Казалось, что это все не по-настоящему, как в страшном сне – а еще там было очень шумно, причем шум был такой, который какое-то время еще заставляет звенеть барабанные перепонки. Мы прошли мимо огромных восточноевропейских овчарок на цепи в женское отделение тюрьмы. Еще больше коридоров – наверняка прошел уже час, как я зашла в тюрьму, – и я оказалась в общей комнате для свиданий. Там сидела мама, ее сторожили два охранника.

Секунду мы смотрели друг на друга, а затем, рыдая, обнялись.

– Мэй… Боже, как я соскучилась! Я так тебя люблю, дорогая! Очень люблю!

По моим ощущениям, мы обнимались так очень долго. Я думала, что тюремные охранники начнут нас разнимать, но они этого не стали делать. Наверное, впервые в моей жизни она так меня обнимала или выражала настолько сильные чувства ко мне. Несмотря на все обстоятельства, я любила чувствовать, что она во мне нуждается и ценит меня.

– Я тоже тебя люблю, мама, – сказала я, вытирая глаза.

Наконец мы сели, и охранники отошли на расстояние, при котором разговор был им слышен. Она протянула руку через стол, сжала мою, и мы начали говорить. Мама снова сказала, как сильно соскучилась по мне и как рада меня видеть. Я сказала ей, что это взаимно. Я ожидала, что разговор и дальше будет столь же откровенным, что мы обсудим такие серьезные вещи, как наше восстановление после пережитого испытания во время суда и приговора, или поделимся советами, как дальше смотреть в будущее. Однако она не захотела обо всем этом говорить и почти сразу оживилась, начав рассказывать о тюремной жизни.

Меня поразило то, что она вообще не говорила о том, что ее жизнь кончена или что тюрьма невыносима, напротив, мама была довольно воодушевлена. Жизнь за решеткой явно была далека от комфортной, и она уже успела столкнуться с насилием и угрозами от других заключенных, но все же мама не казалась запуганной или отчаявшейся. Она объяснила, что ей присвоили категорию A – ее получают те, кто совершил самые серьезные преступления, их воспринимают как потенциальную угрозу для остальных. Это значит, что работники тюрьмы должны защищать ее от вреда со стороны других заключенных, и к тому же это означало, что ей разрешали носить собственную одежду вместо тюремной робы.

Она по-настоящему была этому рада, уже пролистала каталог, выбрала одежду и попросила меня купить ее и прислать или принести во время следующего свидания. У нее было радио, так что она могла слушать музыку в своей камере – ее любимым ведущим был Джимми Янг. В библиотеке можно было взять книги; говорили, что ей могут выдать тюремную работу и пропишут визиты к психиатру.

– Они даже могут разрешить мне завести попугайчика, Мэй. Ты только представь! Я вот выбираю, как его назвать, Джоуи или Оливер. А еще Джейк – милое имя. Что думаешь, Мэй? Я все-таки склоняюсь к имени Джоуи. Ну и конечно, тебе нужно будет приносить мне разные штуки для его клетки. Игрушки, зеркальца, щупальца и всякое такое. Не хочу, чтобы он скучал. Говорят, хуже всего в тюрьме – заскучать. Так что я намерена избегать скуки.

Это звучало немыслимо. По дороге в Дарем я так переживала, что она страдает, я ночами не спала, думая о том, что она покончит с собой, как и папа, или что хочет увидеться со мной напоследок, перед тем как свести счеты с жизнью. А вместо этого с какой-то смешной поспешностью мы перешли от выражения своей любви друг к другу к пустопорожним разговорам о кофточках, спортивных костюмах, лифчиках, игрушках для попугайчиков, которые она просила меня купить. Казалось, она полностью отрицает реальность своего положения, но меня это устраивало. Я чувствовала, что просто не имею права огорчать ее, напоминая об отчаянном положении, в котором оказалась она и остальная ее семья – и я все еще считала ее невиновной.

Между тем Рождество было уже не за горами, так что она интересовалась, какие у меня и у Тары планы на каникулы. Она сказала, что очень надеется, что мой ребенок родится на Новый год. Она даже написала список имен, который придвинула к моему краю стола.

– Мэй, я всегда считала, что библейские имена – лучшие. Ну, знаешь, проверенные временем. Рут, Сара, Томас, Джеймс…

Я посмотрела на список.

– Ну, мне нравится имя Люк.

– А если будет девочка?

– Я бы назвала ее Эми.

– Немного простовато, как считаешь? Но вообще это же твой ребенок, тебе и выбирать. Я буду любить твою крошку с любым именем.

Хотя ее материнские чувства и были искаженными, она все-таки их не растеряла. Она продолжала говорить о Хезер, спросила, как я планирую похоронить ее. Сказала мне, что уже спрашивала у тюремного начальства, сможет ли посетить похороны из соображений гуманности, но ей было отказано в ее просьбе.

– Я не знаю почему так, Мэй. Как будто я возьму и сбегу. Или кому-то есть дело до того, что меня выпустят на денек. Я же знаю, что все вы хотели бы, чтобы я побывала там.

Это все происходило через считаные недели после того, как она была признана виновной в убийстве Хезер. Мое отношение к невиновности мамы не изменилось, как и у нее, но для меня было очень трудно понять, как можно было вообще вообразить, что тюремное начальство почему-то должно выполнить ее просьбу? Как они могли позволить официально признанной и осужденной убийце своей дочери побывать на похоронах этой самой дочери?

Когда я собралась уходить, прошло немногим больше часа, мы снова заплакали и обнялись, но какого-то чувства завершенности не возникло. Она сказала, что хотела бы оставаться на связи с нами, и я понимала, что мне придется пойти на это. Папа просил меня, чтобы я присматривала за ней, но дело было не только в этой его просьбе. Дело было в том, что я и сама этого хотела. Она по-прежнему оставалась для меня мамой, и хотя ее представления о том, как она будет продолжать делать все то, что матери делают для своих дочерей, оставались довольно размытыми, а во многом и просто нереалистичными, но у меня не было сомнений в том, что она хочет играть важную роль в моем будущем, как и я в ее будущем.

Я дошла до станции и села на поезд до дома, чувствуя легкое опустошение и растерянность, и стала прокручивать в голове все то, о чем она мне говорила. Разумеется, наши отношения должны были поменяться, я знала это, но не понимала, как именно. Все, что я знала, это то, что моя связь с ней останется такой же близкой и одновременно очень сложной, как было всегда. Эта мысль нашла свое подтверждение в течение следующих недель, когда я получала письма и телефонные звонки от нее, многие из которых затрагивали тему будущих похорон Хезер. Ей не разрешили на них присутствовать, но она все равно хотела подробно их спланировать, даже просила меня прислать каталог гробов, выданный сотрудником похоронного бюро, чтобы она смогла выбрать подходящий гроб на свой взгляд.

А в Новый год, когда Хезер была уже похоронена у ручья на красивом сельском кладбище, которое стало ее окончательным пристанищем (вместо заднего двора на Кромвель-стрит, где годами лежало ее тело раньше), мама снова написала мне о том, какие слова хотела бы поместить на надгробие Хезер: «Я подумала, что эти слова хорошо бы подошли, ведь это будут слова от всех нас».

Она не просто предлагала надпись на надгробии, она принимала решение от лица всей оставшейся семьи. Как если бы она не сомневалась в том, что остается главной.

Я проигнорировала ее указания, а также ее план организации похорон и выбор гроба. Хотя я и не верила в то, что мама была замешана в смерти Хезер, я все равно знала, что в последние дни ее жизни мама была с ней жестока. Она моя сестра. Я чувствовала, что должна защищать ее после смерти так, как не смогла защитить ее при жизни. В то же время я не могла заставить себя признаться маме, что не выполнила все ее пожелания. Она все еще полагалась на мою преданность, так что я и не думала показывать, что сопротивляюсь ей.

Когда я сказала ей, что родилась Эми и мы обе чувствуем себя хорошо, она пришла в восторг. Я отправила ей фотографии, и она в ответ написала, что малышка просто красавица и что она ждет не дождется, чтобы подержать ее на руках. Однако между этими фразами она не забыла вставить и несколько просьб ко мне: «Ой, да, кстати, не приноси ничего с собой на свидания, тут гораздо проще получать вещи, когда их отправляют», – и рассказала, что села на чьи-то наушники: «К счастью, я их не сильно повредила, и кто-то из работников починил их для меня. Мне было так стыдно!»

Но к счастью, я была не одна. Тара, которая не так давно родила сама, поддерживала меня и давала советы в те первые месяцы с Эми, а отец Эми, хотя мы уже какое-то время не встречались, проявлял доброту и тоже поддерживал меня. Я не хотела зацикливаться на том, что мама не на свободе или погружаться в пучину жалости к себе. Я понимала, что мне нужно не просто выживать, но и думать о том, чтобы построить жизнь себе самой и своему ребенку.

Мы оставались в съемном доме с Тарой и Натаном. Не буду врать: отсутствие денег в то время стало для меня настоящей головной болью. Я не знала, как мне обеспечивать Эми и себя. У меня оставался гонорар от News of the World, но эти деньги стремительно заканчивались. Я не могла и представить, как найти работу, потому что рано или поздно любой работодатель выяснил бы, кто я такая. Кто в своем уме согласится нанять дочь из семьи самых знаменитых серийных убийц Великобритании? Я постоянно боялась, что жители такого маленького городка быстро выяснят, кто я такая, поэтому как можно скорее сменила фамилию на ту, которая была у Эми, – то есть на фамилию ее отца. Я чувствовала, что благодаря этому у меня оставался шанс сохранять свою анонимность.

Мама относилась ко всем своим детям иначе, чем я, а мой опыт значительно отличался от маминого и папиного опыта. Наша семья развалилась, когда младших детей забрали под опеку, а добили ее окончательно раскрытые убийства, так что по большому счету мы оставались в неведении, через что при этом прошел каждый из нас. Однако, когда мы выросли, мои братья и сестры восстановили контакт между собой и со мной, так что мы стали больше узнавать, как складывалась жизнь у других родственников.

У Тары, безусловно, был самый открытый характер из троих оставшихся сестер, она никогда не скрывала своего мнения насчет мамы и папы. В отличие от Луиз, папа не сделал ее жертвой сексуального насилия. Думаю, вряд ли кто-то сможет объяснить, почему так вышло, но тот факт, что папа был расистом, наверное, в какой-то степени повлиял на это. Но раз она была избавлена от подобного папиного влияния – и вообще мало сталкивалась с темной стороной его личности, – то Тара гораздо негативнее относилась к маме (которая била и унижала ее, как и всех остальных), чем к папе.

Когда Тару, Луиз и младших детей социальные службы забрали с Кромвель-стрит вслед за поданным заявлением об изнасиловании Луиз, мама и папа велели мне и Стиву забыть обо всех них. Такое у них было отношение к детям, которых они потеряли, и они хотели, чтобы и мы думали точно так же. Я считала подобный образ мыслей диким и поразительным. В то же время я совсем не принимала его и сейчас, уже став матерью, для меня это остается немыслимым. Если их чувства по отношению к детям были искренними, как они могли в одночасье отказаться от них?

– Так они сами виноваты в том, что так до хера врали про нас, разве нет? – сказала мама, когда я подняла эту тему в разговоре с ней.

– Так они же маленькие. Их могли запугать.

– Я не хочу больше слышать о них, Мэй! Их больше нет с нами, вот и все! Я же сказала тебе! Забудь о них!

Однако я никогда не переставала думать о том, как сложилась их жизнь – кто о них заботился, жили они вместе или отдельно друг от друга. Я знала, что в каком-то смысле им повезло покинуть этот дом, но я была уверена, что они чувствовали себя покинутыми и напуганными, а также по своему опыту понимала, что если над ребенком творилось насилие – а они все по-своему пережили насилие, – это совсем не значит, что они автоматически теряют связь со своими жестокими родителями. Желание быть любимым, быть рядом с родителями, причем без разницы, насколько они ужасны, не может умереть. Мысль об этом преследовала меня.

Если с Тарой я поддерживала какой-никакой контакт после того как ее взяли под опеку, из-за того, что она часто умудрялась сбежать и вернуться домой, то с Луиз у меня не было никакой связи. Однако после приговора маме она пыталась связаться со мной. У Тары она узнала мой номер телефона и однажды вечером позвонила мне из автомата. Я была счастлива услышать ее, но она при этом находилась в отчаянии. Луиз кричала:

– Я больше не могу. Я хочу домой!

Я не знала, что ответить, и сама не заметила, как в порыве жестокой откровенности закричала в ответ:

– У нас больше нет дома, Луиз!

– Я знаю! – рыдала она.

Она рассказала мне все как есть. По ее словам, жизнь под опекой оказалась сплошным кошмаром. Соцработники то и дело передавали ее разным приемным родителям, и те относились к ней всего лишь как к источнику дохода.

– За мое содержание они получают три сотни фунтов в неделю, но очевидно, что их бесит мое присутствие в доме. И так абсолютно у всех. Им не нужна я, им нужны деньги. Я говорила соцработникам, что я так больше не могу, что хочу отказаться. Я думала, что вот мне исполнится шестнадцать, и меня выпишут из программы, но мне сказали, что по закону это будет продолжаться до двадцати одного года! Ты сможешь приехать и повидаться со мной, Мэй?

Мое сердце разрывалось. Я тихо сказала:

– Я не уверена, что мне разрешат с тобой увидеться, потому что я помогаю маме.

– Ну пожалуйста! Мне так одиноко. У меня нет никого, с кем я могу поговорить и кто бы меня понял!

– Я знаю, знаю, но пойми, из-за меня у тебя может возникнуть еще больше проблем.

Я пыталась успокоить ее, но что бы я ни говорила, ей было все так же плохо. Когда наш разговор закончился, я ощущала грусть и бессилие. Я всегда переживала о том, что Луиз может решить, будто я выбрала маму вместо нее, но это было совсем не так. Я чувствовала, что мне нужно поддерживать маму, потому что у нее больше нет никого и нет другого будущего. А еще я думала тогда, что мама не знала о папиных изнасилованиях Луиз. Меня раздражала необходимость жить отдельно от Луиз и младших братьев и сестер, я была бы рада видеться с ними, если это станет возможно. Невыносимо было понимать, что она хочет со мной встретиться, ведь если я соглашусь, то ее ситуация только еще больше усложнится.

Затем, через несколько дней, она вдруг появилась на пороге моего дома. Ее внешний вид поразил меня: она выглядела отощавшей, страдающей и абсолютно потерянной. Мне пришлось рассказать социальным службам, где она, – я боялась, что они отправят полицию на ее поиски. Они неохотно согласились, чтобы она осталась у меня на несколько дней. Мне было так ее жаль. Она отчаянно нуждалась в любви и привязанности и была очень рада вновь оказаться рядом со своей семьей, пусть и на время. Она даже просила меня приготовить те блюда, которые нам готовила мама: куриный суп или сосиски, капусту, пюре и подливку из дрожжевой пасты, а также сливовый корж и хлебный пудинг.

Я радовалась тому, что могу это сделать и тем самым хоть как-то позаботиться о ней. Меня очень трогало, когда я видела, как она играет с Натаном и держит Эми на руках. Я могла слушать часами напролет ее рассказы о своей жизни после того, как ее забрали из нашего дома. Но хуже всего было слышать о том, что она считает себя виноватой перед нашими младшими братьями и сестрами.

– Это все из-за меня, потому что я рассказала, что со мной сделал папа, и после этого все остальные потеряли свой дом, маму и папу.

Я говорила ей:

– Не говори глупости. Ты не сделала ничего плохого. Ты просто рассказала правду об ужасных вещах, которые происходили с тобой.

– Нет! – кричала она. – Это была не я. Я сказала подруге, она проболталась кому-то еще, и тут же полиция и социальные службы стали расспрашивать меня об этом. Я не хотела, чтобы у мамы с папой были проблемы! И совсем не хотела разрушать нашу семью! Но я же разрушила ее!

Я говорила, что в этом нет ее вины, что она сама жертва и что все кошмарные события, которые произошли потом – обнаружение тел, арест мамы и папы, его самоубийство, мамин суд и приговор, – в них не был виноват никто из детей в нашей семье. Можно даже сказать, что такой исход помог спасти других невинных людей.

Однако все, что она переживала при общении с представителями властей, вызывало у нее чувство вины – она винила себя даже за само насилие в семье. Полицейские разделили ее с другими детьми, когда начали задавать ей вопросы о том, что сделал папа.

– Они без конца мучали, мучили, мучили меня. Я сидела в их кабинете, а они вели допрос. Мне удавалось увидеть других братьев и сестер через стекло в другом кабинете. Я так хотела быть с ними. Полицейские сказали, что их возьмут кататься на лошадях, и если я расскажу то, что им нужно, то возьмут с собой и меня. Я просто хотела, чтобы все это уже закончилось, и я снова могла быть с семьей. Так что я дала все эти показания. Я рассказала правду.

– И ты сделала правильно. Тебе не в чем винить себя.

– Я ничего не могу поделать, Мэй! – кричала она.

Я не была уверена, хочет ли она рассказать мне, что происходило между ней и папой, но в конце концов она рассказала. Она призналась, что в одиннадцать у нее начались менструации, и после этого мама и папа стали подговаривать ее встречаться с мальчиками. Затем, когда ей было тринадцать, папа изнасиловал ее. Это звучало чудовищно. Для этой цели он отвел ее наверх. Младшие дети при этом были внизу и услышали ее крики. Они в ужасе побежали наверх и стали стучать в дверь, чтобы он прекратил делать то, что делает за дверью. Он выглянул и спросил, чего они хотят. Они не смогли собраться с духом и сказать, чтобы он перестал делать с Луиз то, чего они толком даже не понимали, поэтому они промямлили: «Мы подумали, что ты хочешь выпить чаю, папа». Он сказал, что не хочет. Затем захлопнул и запер дверь, после чего продолжил.

Он два раза изнасиловал ее вагинально и анально, сказав ей, что после первого раза он должен сделать это еще раз, потому что у него не получилось как следует, а без этого у нее могут возникнуть проблемы со здоровьем. Когда я впервые услышала эти подробности, мне стало тошно, и я очень переживала за Луиз. Я спросила ее, правда ли, что мама помогала папе в этом. Она сказала, что во время второго изнасилования мама была дома, и после этого Луиз пришла в ванную и рассказала ей о том, что случилось. По ее словам, мама не проявила никакого сочувствия и сказала примерно, что это сама Луиз во всем виновата. Когда она рассказала мне это в первый раз, она немного подсластила пилюлю и не стала говорить, как ужасно себя вела мама, зная, что я с ней все еще общаюсь, но с годами она все больше сокрушалась о том, что мама ничего не делала в защиту Луиз, хотя почти наверняка могла.

Я не могла просто выслушивать все эти рассказы Луиз, не чувствуя вину и за собой. Сделала ли я что-нибудь, чтобы защитить ее? Я предупреждала ее, что нужно опасаться папу. Знала, что когда у нее началось половое созревание, у папы возник сексуальный интерес к ней, как и ко мне. И понимала, что ей, как и мне, нужно было изобретать какие-то приемы и уловки, чтобы отвлекать или отваживать его. Я так или иначе догадалась и предпринимала эти попытки. Если бы я знала, что папа изнасиловал Луиз, я бы что-то придумала, но я ведь не знала об этом. И до последнего, пока у Луиз наконец не выдался шанс объяснить мне все подробно, я верила в то, что мама ничего не знала о том, что папа пристает к Луиз. Теперь же я убедилась в обратном: мама не просто игнорировала этот папин сексуальный интерес к Луиз, но и попросту одобряла его. Луиз сказала мне, что мама даже проверяла, как там дела у нее «между ног», засовывая руку внутрь, чтобы оценить, насколько Луиз уже сексуально развита. Я вспоминала, что происходило дома, и думала, что лучше было бы почаще возвращаться домой после того, как я съехала. Я бы очень хотела вызвать тогда Луиз на разговор и спросить, все ли у нее в порядке, чтобы она это прямо подтвердила. Я бы хотела чаще кричать на маму и папу, чтобы они оставили в покое детей. Хотя очень просто, конечно, задним умом представлять, что тебе удалось бы все это остановить, хотя в реальности мама с папой были не теми людьми, которых можно было в чем-то убедить.

Чувство вины лишь усиливалось, когда я слушала Луиз и думала о последствиях, которые вызвало ее признание на допросах в полиции. Она сказала, что мама и папа делали все возможное, чтобы запугать младших детей и запретить им раскрывать подробности их жизни, говоря, что тем самым они разрушат семью. Эта преданность родителям была подорвана и угрожала разрушить отношения Луиз с остальными братьями и сестрами. В конце концов, несмотря на всю ложь и отрицание вины, папу обвинили в изнасиловании, а маму – в «инициировании или поощрении совершения незаконного полового акта с девочкой младше шестнадцати лет», а также в «жестокости по отношению к ребенку».

Луиз поступила очень смело, пройдя такой долгий и непростой путь, но в конце концов обвинения все равно сняли, потому что ни она, ни младшие братья и сестры не смогли выдержать тяжесть испытания и травмы, связанные с посещением суда и дачи показаний против своих же родителей. Однако у Луиз осталось чувство, что все это было сделано впустую. Насилие, быть может, и прекратилось, вот только ее эмоциональные страдания от разрыва с семьей только набирали силу. Когда Луиз и младших детей поместили под опеку, им сказали, что их не будут разделять, но все же это обещание было нарушено, и со временем братья и сестры оказались в разных местах, так что Луиз потеряла не только родителей, а вообще всех своих родных.

Они все же виделись друг с другом, после того как обнаружение тел на Кромвель-стрит повлекло за собой арест мамы и папы. Власти поселили их вместе в отеле, чтобы оградить от информации о деле, которую они могли услышать или увидеть в СМИ.

Луиз говорила мне:

– Они так настроили телики, что там не было новостных передач. Круглые сутки там показывали мультик «Бэмби». Не важно, какой канал ты включишь, там шел «Бэмби».

Выбор мультфильма оказался зловещей иронией судьбы. Когда папу арестовали, он вдруг признался кому-то, что «Бэмби» его любимый фильм, и знаменитая сцена, в которой мама олененка умирает, разбивала ему сердце и заставляла плакать всегда, когда папа смотрел этот мультик. Однако сама идея заставить детей целыми днями смотреть «Бэмби» слабо помешала Луиз и другим все-таки выяснить подробности об убийствах. И тут социальные службы не могли ничего поделать. В течение последовавших дней, недель и месяцев новости стали распространяться повсюду. Когда Луиз обо всем узнала, а в прессе наш дом стали называть «Домом ужасов», это точно так же не укладывалось у нее в голове, как у меня и у Тары. Точно те же чувства вызвала у Луиз и смерть папы. В тот самый момент она жила с худшими приемными родителями из всех, которые у нее были.

Она рассказывала:

– Тогда шел снег. Я собиралась тайком выбраться на улицу и покататься на санках. Я с нетерпением ждала несколько часов, когда можно будет выйти из этого дома – и вдруг увидела новости: «Фред Уэст найден повешенным в тюрьме Уинсон-Грин. Началось расследование».

Я сама испытала смешанные чувства от той новости и спросила, как она восприняла ее тогда.

– Сначала не было ничего особенного. Только шок. Это казалось мне абсолютно невозможным. Потом до меня начало постепенно доходить. Я потеряла папу. Что бы кто ни говорил про него, он по-прежнему оставался моим папой.

Затем мы говорили о нем и о том, что во многих отношениях мы любили его больше, чем маму. Если бы мама с папой сказали нам, что разводятся, то мы бы все выбрали остаться с ним. Со стороны это звучит невероятно, но если оставить в стороне его сексуальное насилие, то папа был довольно добрым и даже веселым. Иногда он вмешивался, когда мама наказывала нас, и говорил: «Роуз, полегче!» Она, а не он чаще пугала и подавляла нас, и, как мы видели, верховодила в браке тоже она. В некотором смысле он был мужем того типа, за которого хотели бы выйти многие женщины. Он много работал, не увлекался азартными играми, не особо много пил, весь полученный заработок он каждую неделю полностью вкладывал в дом или отдавал маме, чтобы та могла заниматься домашним хозяйством. Как сказала Луиз, «он только оставлял себе мелочь на табак для самокруток и еще на один-другой шоколадный батончик».

Когда мама находилась под следствием, Луиз сдала экзамены на аттестат зрелости. Все обесценивая, как и всегда, она сказала мне и Таре:

– Сдала не идеально, еще бы, когда по дороге в школу ты заходишь в газетный киоск, и там повсюду наш дом, надписи «Дом ужасов», фотографии мамы и папы на первых страницах. Хотя, как ни странно, мне казалось, что это никак не связано со мной напрямую. Когда шел суд, я чувствовала себя точно так же.

– Как ты восприняла обвинительный приговор мамы? – спросила я.

– Во многом точно так же. В смысле, я понимала, что она моя мама, и я не верила в то, что она помогала убивать всех тех женщин, но она ведь не была на моей стороне. Я просто чувствовала, что в моей жизни полный бардак, и я не знаю, когда вообще что-нибудь наладится. Я просто пошла и напилась, а потом меня вырвало в машине у друга.

Луиз совершенно выдохлась, когда наконец поделилась с нами всем этим. Тара и я отвели ее в кровать, и следующие несколько дней мы продолжали болтать и откровенничать друг с другом. Все, что рассказала мне Луиз, должно было заставить меня разорвать отношения с мамой – так я это вижу сейчас. Но тогда я была еще молода, сильно нуждалась в ней и была очень благодарна, что она нуждается во мне.

Когда настала пора отвезти Луиз туда, где она была обязана жить, и снова вернуть ее на попечение социальных служб, она совершенно не хотела уезжать, а я совершенно не хотела везти ее. Однако я понимала, что если ослушаюсь и нарушу условия ее содержания, проблемы начнутся и у меня, и у нее. Во время прощания мы плакали, и не было ничего удивительного в том, что через несколько дней она убежала из приемного дома и снова появилась у меня на пороге. На этот раз она вела себя еще более отчаянно. Я убедила ее вернуться назад, но она продолжала приходить. Ее приемные родители и соцработники были крайне возмущены, но Луиз стояла на своем и заявляла, что не готова больше оставаться в том доме, и ей все равно, есть приказ об опеке или нет. Ей ответили, что единственный шанс освободиться от опеки – это пойти в суд и добиться отмены этого приказа, но предупредили, что если она это сделает, их ответственность перед ней будет снята полностью, и она окажется бездомной.

Однако ничто не могло остановить ее, и она начала добиваться отмены приказа. Пока совершались все юридические приготовления, она приехала ко мне с Тарой и осталась у нас на несколько недель, прежде чем местный юрист подобрал ей подходящее место жительства неподалеку. Я бы предпочла, чтобы Луиз жила со мной и Тарой, но это не устраивало представителей закона.

Когда опека над Луиз была наконец снята, больше ничего не мешало ей поддерживать связь с мамой, и я спросила у нее и у Тары, хотят ли они как-нибудь навестить ее вместе со мной. Они не захотели, но я убедила их это сделать, потому что все еще верила в свое обязательство поддерживать маму и думала, что если она их увидит, то это ей поможет. Кроме того, я думала, что в результате станет легче и Таре с Луиз, потому что хоть у них и есть веские причины обижаться на маму, но я чувствовала, что они по-своему очень скучают. Еще я объяснила им, что, по ощущениям, мама изменилась с тех пор, как началось ее тюремное заключение – теперь она казалась искренне любящей, часто меня обнимала, а когда я уходила, то огорчалась и плакала. Их удивило и заинтересовало это обстоятельство, они стали раздумывать, вдруг и у них могут возникнуть другие отношения с мамой. В конце концов, они согласились, и я написала маме, что мы вместе хотим навестить ее. Она ответила, что организует разрешение на тюремное свидание и будет очень рада всех нас увидеть.

Мы отправились в четырехчасовую поездку до Дарема вместе, и к тому же взяли с собой сына Тары и мою Эми – тюремные правила запрещали посещение для более старших детей, но еще разрешали брать с собой совсем малышей (хотя позже власти запретили маме видеться с кем-либо младше восемнадцати лет).

У мамы была какая-никакая связь с Тарой, однако она не виделась с Луиз очень много лет. Она была практически еще ребенком, когда они с ней виделись в последний раз на встрече с социальными работниками, но сейчас Луиз стала уже девушкой. Луиз сказала мне, что заметила на мамином лице удивление от произошедшей перемены.

– Ты посмотри, Луиз. Поверить не могу. Так давно мы не виделись, правда? Ну, как вообще ты поживаешь? Ты должна рассказать мне обо всем, Луиз…

Мама повторяла имя Луиз в течение всего свидания, это подтверждала и Тара. Сколько я себя помню, она так разговаривала и со мной – иногда казалось, что она заканчивает каждое предложение моим именем, – но поражало то, что она так общается и с моими сестрами, и они сами рассказывали об этом. Я никак не могла понять, почему она так делает. Позже я обсудила это с Тарой. «Может, это какой-то способ контролировать нас? Похоже на промывку мозгов». И я понимала, что она имеет в виду.

Мама по-дружески общалась с Тарой и Луиз о том, что происходит у них в жизни, а также ворковала с Эми и Натаном, однако ее, казалось, больше интересуют разговоры о ней самой. Она говорила, что все лучше осваивается в тюремной жизни, рассказывала про распорядок, сплетничала насчет тюремных работников и других заключенных. Совершенно не было похоже, что она чувствует хоть какую-то ответственность перед Луиз, Тарой или кем-либо еще за то, что случилось, а также за все страдания, которые им довелось пережить. Вина целиком сваливалась либо на папу, либо на социальные службы.

– Нам нужно держаться вместе, раз теперь мы снова поддерживаем связь, правда? Заботиться друг о друге, как делают все другие семьи. Конечно, это нелегко, но если мы постараемся подумать над этим, то нам станет лучше. Правда, девочки?

Она по-прежнему как будто полностью отрицала реальность своей и нашей ситуации. Она сыпала общими фразами. Тара, которая никогда не стеснялась прямо говорить, что думает, с трудом пыталась скрыть свое раздражение, а Луиз, казалось, совершенно не проявляла никаких чувств. Она просто хотела как можно скорее выйти оттуда и поехать домой. Когда мы наконец вышли, мама не демонстрировала ни страха, ни беззащитности, как бывало на свиданиях со мной наедине. Не было ни слез, ни крепких объятий, ни фраз в духе: «Я так по тебе скучаю, Мэй, приезжай поскорей снова, хорошо?»

Дружелюбный тон, которым она разговаривала со всеми в тот день, Таре и Луиз показался декоративной ширмой. Мама не проявляла никакой озабоченности тем, как они справляются со взрослой жизнью, проходившей под тяжестью кошмарного прошлого. Не давала никаких бытовых советов насчет денег, жилья и тому подобного. Совершенно ничего не говорило о том, что она может хотя бы сейчас помочь им, начав вести себя с ними откровенно. И меня это не удивляло. За пределами этой ширмы ее реальное отношение к Таре и Луиз в других ситуациях, как она давала понять и мне, и им, было в лучшем случае негативным, а часто и враждебным. Пока мы втроем ждали обратный поезд до дома, я понимала, что воссоединение моих сестер с мамой было ошибкой и не принесло им ничего, кроме очередных страданий. Я чувствовала себя ужасно виноватой за это.

Раньше мама говорила, что видит в Таре кое-что похожее на нее саму, но единственным сходством я могла бы назвать то, что Тара не боялась говорить начистоту. При этом в характере Тары не было ни жестокости, ни мрачности. Она просто была девушкой, которая пытается наладить жизнь, где-то делает ошибки, точно так же, как и все остальные, но очень старается. Мама не замечала этого. Она считала, что Тара ничего собой не представляет, что она станет плохой матерью для Натана и для любых других детей, которых заведет. Это была особенно жестокая мысль, да еще и высказанная вслух юной девушке, которая только недавно родила впервые и постигала материнство. Но мама, не раздумывая, говорила это Таре – и даже хуже, сказала ей, что в конце концов у Тары отберут детей так же, как отобрали у нее.

Аналогично мама была настроена и против Луиз, говорила ей, что из-за такой эмоциональной нестабильности та никогда не добьется успеха ни в работе, ни в отношениях, ни тем более в материнстве. Когда Луиз начала пытаться выстроить свою жизнь, выйдя из-под опеки, мама отговаривала ее заводить детей, так как считала, что та не сможет их как следует воспитать, и они вырастут такими же ущербными, как и их мать. Это выглядело так, будто она желала одного лишь плохого Таре и Луиз, причем когда их взрослая жизнь только начиналась.

Я вступалась за обеих своих сестер, когда мама начинала говорить подобные вещи. Говорила ей, что они больше всего хотят помощи и поддержки, а не этого потока негативных мыслей. Однако, что бы я ни говорила в их защиту, это, похоже, никак по-настоящему не влияло на маму, хотя она продолжала вести себя с ними как мать, иногда давала советы – если могла, то напрямую или же через меня. После того первого свидания Луиз никогда больше не навещала маму, потому что не заметила ничего, что свидетельствовало бы об искреннем раскаянии мамы по поводу того кошмарного сексуального насилия, которому Луиз подвергалась. Тара съездила еще всего несколько раз, хотя иногда разговаривала с ней по телефону, когда я звонила маме. Мама с годами продолжала отправлять им открытки на день рождения, а иногда подарки, как и всем остальным детям. То есть продолжала вести себя как мать, хотя настоящие ее отношения с обеими дочерьми окончательно разрушились.

Со мной же у нее все было по-другому. Она стремилась создать впечатление, что я – единственная, кто понимает ее и поддерживает в трудную минуту, в ее глазах я была родственной для нее душой. Так как она знала, что моя жизнь в то время была сплошным испытанием, она убеждала меня смотреть на возникающие передо мной проблемы как на решаемые, даже если предлагала сомнительные, нереалистичные или безнадежные решения. Она продемонстрировала, что без ума от Эми, и начала давать мне советы, как лучше ее воспитывать. Ее отношение ко мне и к моему будущему было, по ее же собственным словам, более заинтересованным и гораздо более положительным, чем к Таре и к Луиз.

Если бы мама была нормальным человеком или хотя бы стремилась к нормальности, то я бы видела в этом что-то хорошее. Но она была тем человеком, которым была, поэтому роль ее любимого ребенка невероятно усложняла мне жизнь. Я не чувствовала, что смогу когда-нибудь бросить маму, и несмотря на враждебность моих сестер к ней, я не думала тогда, что и они тоже этого хотят – так у них все еще сохранялась связь с ней, пусть и довольно странная. К тому же в глубине души я все еще нуждалась в ней.

Я продолжала жить с Тарой, а Луиз жила неподалеку – и мы старались сохранять полную анонимность. Сложно было не беспокоиться о том, что люди узнают, кто мы на самом деле. Стоило кому-то начать разглядывать меня на улице или в магазине, и я уже размышляла, подозревают они что-то или каким-то образом догадались обо всем? Иногда, хоть это и не было правдой, я чувствовала, будто мы преступницы, но знала, что ради Эми мне нужно держаться тихо и стараться обеспечить нам лучшее будущее из возможного.

Необходимость хранить анонимность только усилилась, когда через девять месяцев после рождения Эми меня вызвали на суд в Бристоле как свидетельницу на суде над моим дядей Джоном; мне нужно было дать показания о том, как он изнасиловал меня в детстве. После того как дядя Джон покончил жизнь самоубийством, об этом писали во всех газетах. Издание News of the World преследовало меня в погоне за сюжетом, но такого рода внимание мне нужно было как раз меньше всего. Все, чего я хотела, – это держаться в стороне от известности и сосредоточиться на моей жизни с Эми.

Одним из людей за пределами семьи, кто знал, кто я такая, и по-прежнему меня поддерживал, была патронажная сестра Барбара, которая продолжала приходить ко мне домой какое-то время и после рождения Эми. Она была старше меня и невероятно добра ко мне, мы подружились. У нее был очень несчастливый брак, иногда она рассказывала мне о нем.

С годами я все чаще и чаще наблюдала подобное явление. Люди узнавали о том, кто я такая, понимали, что я прожила довольно непростую жизнь, и из-за этого начинали чувствовать, что могут поделиться со мной своими проблемами. Возможно, они считали, что мне станет легче, если я узнаю, что у окружающих жизнь тоже полна проблем, но чаще всего я ощущала это как тяжелую ношу. У меня было достаточно и своих трудностей, чтобы взваливать на себя работу по переживанию чужих. Но мне было отрадно, хотя и грустно, узнавать, что у многих, если не у большинства людей, жизнь тоже полна своих секретов, вины и стыда.

Однако с Барбарой было по-другому. Ее сострадание выглядело искренним, и она никогда не изливала мне душу часами, не жаловалась на жизнь только из эгоизма – она просто была честна со мной. Не было у меня и ощущения, что она шпионит за мной, высматривая малейшие признаки того, что я так же жестоко обращаюсь с детьми, как и мои родители, чтобы поскорее предупредить власти о том, что Эми необходимо забрать. А это был самый острый страх для меня как сразу после ее рождения, так и очень долгое время после. Барбара зародила во мне веру в то, что я хорошая мать.

Я часто думаю, что без этой неожиданной доброты от людей за пределами семьи мне было бы просто не выжить.

Я регулярно поддерживала связь с мамой по телефону, в переписке и на свиданиях, но начала гораздо больше опасаться телефонных звонков воскресным днем, звуков конверта, шлепающегося на придверный коврик, поездок в Дарем и подробных обысков, вслед за которыми меня ждали мамины рассказы. Это вызывало у меня стресс и выматывало, а все из-за ее эмоционального контроля надо мной, который я начинала ощущать, если она не звонила или долго не присылала писем. Я вообще стала довольно тревожной, волновалась, что с ней что-то произошло, или хуже того, что она отказывается от общения со мной. Еще я терпеть не могла ту неискренность, которую провоцировало в целом общение с мамой, например, мне приходилось лгать Эми о настоящей причине поездок в Дарем. С годами, когда Эми исполнилось уже десять или одиннадцать лет, она рассказала мне историю о том, как «однажды мы поехали в отпуск и катались по реке на лодке». Я не понимала, о чем она говорит, но чем больше она рассказывала подробностей, тем больше я догадывалась, что это фальшивая история об одной из наших поездок в Дарем. «Да, милая», – отвечала я ей, а внутри у меня все разрывалось из-за того, что я не могла сказать ей правду.

Да и сами визиты в тюрьму требовали очень много душевных сил: я никогда не знала, как поведет себя мама на этот раз – чувствительно и навязчиво или капризно и ребячливо. Работники тюрьмы всегда пытались подслушивать, так что разговор никогда не происходил полностью наедине. Иногда раздавался сигнал тревоги, и тогда они закрывали все тюремные помещения, а это значило, что всем посетителям нужно срочно покинуть здание и вернуться позже, чтобы продолжить свидание, а это значит – еще раз пройти все предварительные процедуры досмотра. Всякий раз, возвращаясь домой, я чувствовала себя выжатой и даже ощущала, что я вся грязная после визита в тюрьму, поэтому сразу мылась после поездки туда.

Мама пыталась обжаловать свой приговор, но, как нетрудно было догадаться, эти прошения отклонялись. Она злилась на это и злословила по поводу того, что ее несправедливо обвинили, но на свиданиях со мной этот гнев, казалось, быстро выветривался, и она возвращалась к привычным для нее рассказам о последних тюремных слухах или спрашивала, как у меня дела.

Она часто давала советы, отправляла мне разные буклеты о государственных льготах, на которые я могу претендовать, или о какой-либо другой помощи одиноким родителям. Однако, по правде, та связь, которую мы с ней поддерживали, больше была направлена на помощь ей, а не мне. В одном из писем она просила меня отправить ей альбом Ширли Бэсси This Is My Life на кассете, говорила, как ей понравилась кофточка, которую я ей прислала, а также писала: «если вдруг у тебя будут лишние десять фунтов, отправь их мне на Рождество, я смогу кое-что купить для себя».

Я могла позволить себе очень мало денег на подобные траты, поэтому покупать ей одежду или отправлять наличные мне было непросто – и я не была до конца уверена, что мама вообще понимает это, а может, ей просто было выгодно этого не замечать. Однако я знала, что сама помощь, как и поддержка, которую она получала от меня, была для нее очень важна. Она практически не общалась с моим братом Стивом, которого продолжала обвинять в том, что он занял сторону папы.

Барбара понимала, какой замкнутой жизнью я начала жить, и советовала чаще выходить в люди. Я не очень понимала, как и зачем это делать. Если я с кем-то подружусь, то как будет развиваться эта дружба? Мне придется врать о том, кто я такая, и жить в страхе от того, что люди это узнают. Либо я соберусь с силами и расскажу правду, но при этом буду ожидать неминуемого отвержения. В любом из этих случаев дружбе придет конец.

В гораздо большей степени это отражалось и на отношениях с мужчинами. Кто вообще захочет быть со мной, зная о моем прошлом? Я чувствовала, что на это мог решиться только странный и дикий человек. Как я могла открыться человеку и пойти навстречу чувствам с мужчиной, который наверняка меня отвергнет?

Тара была более спокойна насчет этого. Она всегда отличалась прямотой и открытостью, ее меньше заботило, раскроет ли кто-нибудь ее происхождение. Если люди насмехались над ней или плохо с ней обращались из-за того, из какой она семьи, то в ответ они получали от нее сравнимый по силе отпор, если не еще жестче. Она всегда в этом плане была похожа на маму. Тара довольно часто выходила гулять по вечерам, иногда возвращалась в Глостер на встречи с друзьями или на свидания. Я завидовала тому, сколько свободы дает ей ее внешний вид, ведь смешанные черты не позволяли даже и подумать, что ее фамилия Уэст.

Однако Барбара упорно продолжала говорить мне, что мне нужно стараться наладить личную жизнь, а раз я не могу решиться ходить по пабам и клубам, то посоветовала обратиться в службу знакомств. Так что в двадцать пять лет я собралась с духом – а еще наконец сбросила лишний вес, который набрала во время беременности Эми – и написала в одно из агентств. Это было еще до появления онлайн-знакомств и дейтинг-приложений, поэтому ко мне домой пришла женщина, записала подробности обо мне, и вместе мы составили мой профиль для агентства. Разумеется, я не раскрыла ничего о своем прошлом. Я просто надеялась, что если действительно встречу того, кто мне понравится, то найду способ объяснить ему все, не испугав.

Мне прислали несколько профилей мужчин, с одним я встретилась, но дальше дело не пошло. Еще один был в разводе и на тринадцать лет старше меня. У него была хорошая работа, и вообще его профиль выглядел интересно. Меня привлекала сама по себе идея встречаться с более взрослым человеком, потому что это вселяло в меня надежду на то, что он окажется более надежным и постоянным, чем мои ровесники. Я и правда не нуждалась в отношениях с незрелыми мужчинами. Так что мы с ним договорились поужинать.

Его звали Крис, и он оказался теплым, вежливым и спокойным человеком. Мы начали встречаться, и вскоре я почувствовала, что наступил момент, когда я ради него и ради себя должна открыто рассказать о своем прошлом. Мне показалось, что он хорошо на это отреагировал и сказал, что это никак не влияет на его отношение ко мне. Однако спустя несколько недель он рассказал, что обсудил это с несколькими друзьями, и они посоветовали ему немедленно меня бросить, потому что такой багаж из прошлого никому в любви не нужен. Я очень расстроилась не только из-за такой реакции друзей, но и из-за самого факта, что он сразу же им обо всем рассказал. Я заявила, что чувствую себя преданной, но он успокоил меня, объяснил, что не собирался выслушивать советы друзей, что он серьезно ко мне настроен и даже не думает после этого прекращать отношения.

Однако прошло не так много времени, и он позвонил мне, сказав, что должен сообщить кое-что важное. Голос его звучал нервно. Я попросила его приехать ко мне домой, мы сели поговорить, и он наконец признался мне в том, что болеет рассеянным склерозом. Я не очень много знала об этой болезни, а он не особо подробно описал ее, сказал только, что диагноз ему поставили несколько лет назад. Он уверял, что это не страшно, что болезнь не сильно осложняет ему жизнь, что иногда она развивается крайне медленно, некоторые люди вообще не замечают никаких изменений в течение многих лет. Он сказал мне, что боится того, что из-за этого я перестану с ним встречаться, но я сказала, что понимаю его и принимаю таким, какой он есть, точно так же как он принял меня. Эти взаимные признания, судя по всему, лишь укрепили связь между нами.

После этого моя жизнь стала куда более насыщенной. Через восемнадцать месяцев Крис продал свой дом и купил новый в городке неподалеку от места, где жили мы с Тарой, и я с Эми переехала к нему. Дом был приятный, и впервые за прошедшие годы я начала чувствовать хоть какую-то стабильность в жизни.

Мама выглядела довольной этими изменениями в моей жизни, хотя у меня сложилось впечатление, что большую часть времени она не очень хорошо представляла, как именно выглядит реальность, в которой я живу. Это стало еще более заметным, когда она вдруг вбила себе в голову, что ей нужно сменить свое имя с Роуз Уэст на Роуз Харрисон (это была фамилия, которую взяла я и Эми). В письме она объясняла причины такого решения:

Тогда ты сможешь называть меня не «бабушка Уэст», а «бабушка Харрисон»! А позже, когда твои дети подрастут, ты расскажешь им, что мы все вместе сменили фамилии по понятным причинам. А еще если они захотят узнать что-то о Роуз Уэст, когда станут взрослыми, эти рассказы не будут связываться у них с детством (если, конечно, ты захочешь рассказать им об этом).

Ее предложение сменить фамилию было не только безумным и невозможным, но и бесполезным. Само собой, Таре и мне (а позже и другим нашим братьям и сестрам, когда они решат завести детей) пришлось бы объяснять, почему рядом нет их бабушки, и тем более раскрыть историю семьи, когда те станут старше, – но все это никак не облегчала смена маминой фамилии.

Однако я и правда чувствовала, что она по-своему пытается облегчить нам жизнь, так что тактично объяснила ей, что нет смысла для этого что-то менять. В своей собственной жизни она потерпела неудачу, однако она продолжала интересоваться моей, и я была рада этому, каким бы ограниченным ни был этот ее интерес.

Через пару лет после того, как я и Крис съехались, его рассеянный склероз начал прогрессировать, и ему стало сложно подниматься и спускаться по лестнице. Чтобы облегчить ему жизнь, мы переехали в одноэтажный, переоборудованный для жизни амбар за городом. Там был большой сад, а со всех сторон нас окружал деревенский простор. Нам нравился этот дом, и Крис все-таки чувствовал, что там он легче переносит ограничения своей подвижности.

Ту жизнь было сложно назвать простой, но она хотя бы стала более упорядоченной. Я понимала, что мне нужно еще пройти долгий путь, чтобы окончательно принять всю окружающую реальность. Крис был очень щедрым человеком, но для меня еще с шестнадцати лет было важно зарабатывать на жизнь самой. Я поняла, что снова хочу наладить свою финансовую независимость, для этого нужно было найти работу, а значит, столкнуться со всей этой стороной окружающего мира, чего мне раньше не требовалось делать. Эми уже по возрасту пора было идти в школу, да и мне тоже нужно было выбираться из уютного домашнего кокона.

Так что вместе, как мать и дочь, мы вступали в новую главу нашей жизни.

Глава 15

Разлад

Мама снова сменила пластинку в своих разговорах о тюрьме: похоже, ее все веселит, она то и дело шутит. Она вовсю стремится организовать нашу новую встречу с ней. Согласно новому закону о защите детей, ее встреча с Эми может стать последней на какое-то долгое время. Она высказала то, что поразило меня, – она считает меня хорошей матерью. Что такое вообще хорошая мать? Не могу отделаться от мысли о том, что я этого не знаю.

Королевская даремская тюрьма

Дорогая Мэй!

Как бы то ни было, ты хорошо выглядела, и в тебе чувствовалось какое-то приятное чувство материнства. Я раньше замечала это в тебе настолько сильно.

Я не уверена, что вызывало у меня больше беспокойства – начало школьной жизни у Эми или начало моей работы.

С самого рождения Эми я понимала, что у меня есть риск чрезмерно ее опекать. Вряд ли кто-то мог сильнее волноваться о рисках для ребенка, чем человек с тем опытом детства, который получила я. Мое стремление оградить свою дочь в тот период ее жизни, уберечь от физического и эмоционального вреда было яростным, однако я понимала, что она не будет прятаться под моим крылышком всю жизнь. Мне нужно было постепенно отпускать ее, учиться доверять другим заботу о ней и позволять ей, в свою очередь, учиться получать заботу от других.

И это был еще один источник волнений. Я никогда не была до конца уверена, сколько сведений обо мне есть у различных чиновников, с которыми мне предстояло столкнуться в жизни. Я уже не носила имя Мэй Уэст, но я знала, что полиция, больницы, социальные службы и школы часто обмениваются друг с другом информацией, и всегда есть вероятность, иногда очень высокая, что какой-либо сотрудник одной из этих организаций узнает о том, какая история у моей семьи.

Что, если Эми случайно упадет и ударится дома, а потом придет в школу с синяками? Поверят ли там в то, что это просто несчастный случай? Иногда я даже размышляла, как буду реагировать, если Эми получит дома какую-то сильную травму, и мне придется вызывать «Скорую». Буду ли я колебаться в страхе, что моим объяснениям, как это произошло, не поверят? Оповестят ли они при этом социальные службы? Или полицию? Если это случится, то не останется шансов сохранить мою личность в секрете. А может, они уже обо всем знают? Сложно было порой не тревожиться, что за мной могут следить. Может быть, они просто ждут, когда я совершу какую-то ошибку, и тогда у них появится повод забрать у меня Эми? Сама мысль об этом была для меня невыносимой, но я знала, что случится именно это, если они обнаружат хоть малейший намек на домашнее насилие.

Я все еще пыталась выработать хоть сколько-то уверенный навык быть матерью для маленького ребенка. Иногда я наблюдала за тем, как поступают другие родители в поисках идей, как следует вести себя с Эми. Все другие родители, казалось, с легким сердцем разрешают своим детям общаться с чужими. Я понимала, что это правильное отношение, и все же мне было сложно предоставить своему ребенку столько же свободы, потому что мама – которая всегда настороженно воспринимала любых людей, которые появлялись у нас дома, – разрешала нам играть с другими детьми лишь изредка. Да, я понимала, что это неправильно – нездорово поступать с Эми похожим образом, так она может вырасти замкнутой и не научится общаться как следует, но я не понимала до конца, какое количество общения будет для нас безопасным.

Я чувствовала, что должна давать дочери всю ту свободу, которую другие родители дают своим детям. Если родители ее друзей отпускают их на вечеринки или, когда те подрастут, на ночевки, то, казалось, мне нужно делать так же. Но это порой шло против моих внутренних убеждений, а я чувствовала, что слишком ее опекаю. К тому же при этом мне приходилось налаживать общение – хотя бы ради того, чтобы просто взаимодействовать с другими родителями в бытовых вопросах, – а лишнего общения я как раз старалась избегать. Я не хотела никому давать возможность задавать неловкие вопросы о моей жизни.

Однако я старалась заставлять себя идти на это как можно больше. Я хотела быть такой же, как другие родители. Часто мне это не удавалось. Я наблюдала за другими матерями у ворот школы, видела, как они болтают, смеются, приглашают друг друга на чашечку кофе, и тоже думала, что мне стоит попробовать так же вести себя, но понимала, что я не смогу.

А еще я постоянно боялась за Эми. Когда она говорила, что хочет заняться чем-нибудь за пределами дома, например отправиться в поездку от школы, то это казалось мне чересчур рискованным для нее, и я часто хотела отказать ей в этом. Иногда я ощущала внутри себя очень сильный разлад по этому поводу, и на одном из родительских собраний я расстроилась прямо на глазах у учительницы. Она спросила меня, в чем дело.

– Я не чувствую, что могу полностью участвовать во всех школьных событиях, – сказала я, скрыв, что это мое прошлое не позволяет мне сильно сближаться с людьми, иначе они догадаются о том, кто я. Тени прошлого все еще сильно мне мешали.

– Возможно, вы чувствуете себя немного изолированной, оторванной от общей жизни? Почему бы Эми не вступить в ряды скаутов? Я как раз руковожу местной группой скаутов. Это поможет вам проводить время с другими родителями, а Эми сможет больше социализироваться за пределами школы.

Она не заметила сомнений на моем лице и попробовала чуть получше разузнать, в чем дело. Школа находилась в богатом районе, и я сказала что-то о своей неловкости, потому что другие родители выглядят более обеспеченными, чем я, обсуждают свои уютные автомобили, походы в консерваторию и каникулы во Франции, но я выпадаю из общения такого типа. А еще дело было в моем сильном глостерском акценте, и я чувствовала, что выделяюсь на фоне их правильно поставленной речи.

Я чувствовала подозрения учительницы в том, что это все же не единственная причина, и, к моему удивлению, почти не отдавая себе в этом отчета, рассказала ей, кто я на самом деле. Я не могла поверить в то, что сделала, и сразу же об этом пожалела. Она не знала, как на это реагировать. Она произнесла какие-то слова в мою поддержку, но у нее на лице было написано, что она поражена, и после этого она больше никогда не говорила об этом со мной. И я не виню ее. Как еще люди должны реагировать, когда ты говоришь им: «Я дочь Фреда и Розмари Уэст»? Это почти наверняка прекратит любые дальнейшие разговоры.

Каждый раз, когда видишь человека, который узнал об этом, всегда гадаешь, что они думают. И не играет роли, насколько убедительно ты просишь их сохранять эту информацию в тайне, никогда нельзя быть уверенной, что они и правда никому не расскажут.

С похожими проблемами я сталкивалась и на работе. К этому времени мне удалось устроиться. Это была большая компания в соседнем городке. Я начала работать в отделе продаж, и хотя приобрела необходимые навыки для такой деятельности на предыдущей работе, но все равно столкнулась с этой областью впервые. И я ненавидела ее. Я терпеть не могла манеру речи, которая требовалась любому хорошему продажнику. Иногда я чувствовала, что продаю людям то, что им не нужно, и это чувство было очень сильным. Кроме того, я никак не могла смириться с агрессией и жестокостью покупателей, что иногда встречается в такой работе. Я уважала людей, которые способны так работать – не обращать внимания на сложности, завоевывать доверие людей и успешно продавать им товар. Мы работали в офисе открытой планировки, я могла оглядываться по сторонам и видела, насколько лучше меня работают все вокруг. А особенно один мужчина по имени Пит, который сидел рядом. Он был моложе меня и казался особенно безупречным в своем деле. Я наблюдала за ним и слышала его четкий и радостный голос во время телефонного разговора с потенциальными клиентами, искренне восхищаясь им.

Чувствуя, что я не очень подхожу для этой работы, я сходила к нашей руководительнице-супервизору по имени Паула и сказала, что хочу написать заявление об уходе. Она тепло ко мне отнеслась и сказала, что не хотела бы, чтобы я уволилась. Вместо этого устроила меня в отдел продления контрактов, работа там была менее стрессовой, а вскоре после этого сказала мне, что в отделе кадров открылась вакансия, которая подойдет мне лучше, так как у меня уже есть навыки секретаря. Я была очень ей благодарна и в результате заняла рабочее место рядом с ней, что позволило мне узнать ее получше.

Однажды она записала где-то дату своего рождения, и оказалось, что мы родились с ней в один день. Я была поражена этим совпадением, разговорилась с ней и почувствовала, что мы с ней довольно близки. Она не совала нос в мою жизнь без спроса, как и я в ее, однако прошло время, и мы естественным образом стали больше узнавать друг о друге. Как-то раз случайно я невольно рассказала, что раньше у меня была другая фамилия.

– А какая? – спросила она.

Офис, в котором мы работали, тоже был открытой планировки, так что я не могла просто так сказать вслух «Уэст», ведь это услышали бы все, поэтому я написала эту фамилию на бумажке и передала ей. Она прочитала.

– Так ты изменила ее, когда вышла замуж? – прошептала она.

Проще всего было бы ответить «да», но она нравилась мне, поэтому я искренне не хотела ее обманывать. Я покачала головой, снова взяла бумажку себе и написала «Фред» перед «Уэст». Она сразу же все поняла, но не выказала какой-то неловкости или замешательства. У меня будто гора с плеч упала. Она продолжила относиться ко мне точно так же, как и раньше. Так началась самая крепкая дружба в моей взрослой жизни, она продолжается и сейчас.

Я никогда не боялась того, что Паула кому-либо откроет тайну о моем прошлом – если только я не попрошу ее об этом, – и я обнаружила, что могу говорить с ней почти о чем угодно. Люди, которые со мной не знакомы, могли бы подумать, что я абсолютно поглощена ужасами своего прошлого и отношениями с мамой, но это далеко не так. Конечно, временами эти темы приходят мне на ум, так как продолжают сильно влиять на мою жизнь, но правда в том, что большую часть времени меня занимают абсолютно те же вещи – отношения, дети, работа, – что и многих других людей.

На эти темы я и общалась с Паулой. Конечно, время от времени в наших разговорах всплывало мое детство или мои родители, я рассказывала о Хезер или о тех детях, которые живы. Ее часто удивляло, наверное, как и любого другого человека, что не вся жизнь в такой семье была наполнена страданиями. Помимо этого там было много любви и привязанности – как минимум между мной, братьями и сестрами. Больше всего ее впечатляло, что при всем этом у меня хорошо развито чувство юмора – и оно как раз могло помочь мне пережить тот опыт.

Когда я впервые пришла на эту работу, то была очень тихой и замкнутой, но постепенно моя уверенность в себе росла – и отчасти благодаря моей дружбе с Паулой. Я начала получать искреннее удовольствие от общения на работе: от всех этих небольших бесед в офисе и периодических встреч с коллегами вне работы. Подробности о своих домашних делах я держала при себе, за исключением бесед с Паулой, где я была более откровенна. Я начала чувствовать, что работа помогает мне заново выстраивать свою жизнь.

Затем однажды глава отдела кадров вызвала меня на разговор и заявила, что больше не хочет, чтобы я продолжала работать в ее отделе. Она не объяснила причину четко, но я была расстроена и разочарована, посчитав, что причина заключалась в том, как я работаю. Я перешла в отдел обучения. С одной стороны, было приятно, что Паула тоже перешла туда вместе со мной, и я получила работу по составлению материалов для курсов и помогала ей с теми курсами, которые она вела. Однако меня продолжали терзать вопросы о том, почему из отдела кадров меня выгнали.

Через какое-то время я выяснила, в чем заключалась настоящая причина, – мне рассказал об этом мой коллега Пит. Он сказал, что кому-то из отдела продаж попалась книга об убийствах на Кромвель-стрит, а на ее обороте этот человек увидел мою фотографию и узнал меня. Затем этот человек рассказал коллегам об увиденном, и в результате этого по офису поползли слухи. Кто-то, как Пит, отказывался сплетничать об этом и говорил, что мое прошлое касается только меня.

Думаю, я понимала, что рано или поздно это всплывет. Довольно долго я строила догадки о том, почему сведения о моей жизни в прошлом помешали мне работать в отделе кадров. Я не видела в этом никакой логики, но, очевидно, это значило, что каким-то образом руководство сделало вывод, что мне не стоит доверять. Я не могла отделаться от чувства своей вины за произошедшее, хотя это и было абсурдно. А еще я не могла не задаваться вопросом, всегда ли теперь так будет со мной: прошлое рано или поздно догоняет меня и заставляет в чем-то чувствовать себя виноватой из-за того, кем я была раньше.

Я не особо делилась всеми этими переживаниями на свиданиях с мамой в тюрьме, куда я тоже продолжала ездить. Я не хотела во всех подробностях обсуждать с ней свои проблемы – независимо от ее желания помогать мне в их решении, она и была причиной этих проблем. А во многом моя жизнь становилась лучше, чем раньше.

Она продолжала интересоваться, как идут дела у Эми, и грустила, что тюремное начальство не разрешает мне брать ее с собой на свидания из-за возраста. Она все еще была уверена в том, что должна оставаться в центре нашей семьи, и хотя Тара и Луиз виделись с ней гораздо реже, чем я, мама всегда расспрашивала меня о них и о наших младших братьях и сестрах. Единственными отношениями с кем-либо из детей, на которых она поставила крест, были отношения со Стивеном. Он никогда не навещал ее и не писал ей, а она так и не простила ему то, что он поддерживал папу, а не ее.

– Иногда мне просто не верится, что он мой сын! – говорила она, хотя сразу же добавляла без тени обвинений: – Но не волнуйся, я ведь все еще очень сильно его люблю!

Я не верила в то, что она вообще его любит. И хотя она хотела чувствовать себя в центре жизни всех своих детей, ее влияние на нас – даже из тюрьмы – продолжало в чем-то портить нам жизнь и казалось мне разрушительным.

С тех пор, как мы снова наладили общение друг с другом, отношения с Тарой и Луиз стали очень важны для меня. Не всегда они были простыми. Хотя мы были очень рады, что в нашей жизни снова появилась Луиз, временами ей было сложно уживаться со мной и Тарой. Я думаю, такая проблема часто возникает в семьях, где есть сложные тройственные взаимоотношения между тремя братьями или сестрами – всегда есть опасность, что один почувствует себя менее ценным. Я как могла, старалась в равной степени заботиться об обеих, отдавая одинаковое количество времени и внимания как Луиз, так и Таре, но все еще сталкивалась с тем, что возникают моменты ревности и обиды. А когда двое из нас ссорились, третьей сложно было судить непредвзято, особенно когда обе сестры в ссоре давили на нее, чтобы та заняла чью-то сторону.

Со временем между нами возникало множество разногласий и разочарований, но нам всегда удавалось наладить отношения и продолжать дружить. Но так как все трое из нас выросли травмированными и уязвимыми, то всегда оставался риск крупной ссоры, и в конце концов она произошла.

Не хочу слишком сильно вдаваться в детали, но все случилось из-за того, что я и Тара решили отправить маме фотографию, на которой была изображена и Луиз тоже. Мы не сразу это заметили, а когда сказали Луиз об этом, она очень расстроилась. Это было очень личное фото, и сейчас я понимаю, почему мы действительно не должны были отправлять его, но тогда я об этом не подумала.

В результате Луиз затеяла большой скандал с Тарой на эту тему. Я старалась не занимать ничью сторону, но так как я тоже участвовала в отправке этого фото и не стала защищать Луиз, то она почувствовала, что и я против нее. Я надеялась, что все утрясется – подождала несколько недель, а затем, надеясь, что чувства злости и предательства у Луиз все-таки поутихли, я пошла к ней домой, чтобы проверить, все ли в порядке. На дверной звонок никто не откликнулся. Я попыталась дозвониться ей по телефону, но она не ответила. Я вернулась домой и продолжала звонить ей в течение дня и еще много раз впоследствии, но так и не смогла дозвониться. Я не знала, что еще могу сделать.

За неделями прошли месяцы. Тара тоже печалилась из-за произошедшего и тоже пыталась связаться с Луиз, но безуспешно. В конце концов, на ее мобильный уже даже нельзя было позвонить, похоже, он был отключен. Я еще несколько раз приезжала к ее квартире, но там никто не отвечал мне. Затем, в одну из таких поездок, я вгляделась в ее окно и увидела детскую коляску. Я пришла к выводу, что Луиз оттуда съехала и теперь там живет кто-то другой.

Мы с Тарой чувствовали себя ужасно. В течение многих месяцев и лет после этого мы часто думали и говорили о Луиз, надеялись, что она выйдет с нами на связь, но она так и не появилась. Мы не переставали думать о том, куда она могла уехать, но не находили ответа. Казалось, у нас не осталось выбора, кроме как принять, что мы больше никогда ее не увидим.

Мы уже потеряли одну сестру. Теперь помимо Хезер мы потеряли еще и Луиз.

Глава 16

Лучший человек

В этом письме мама просто вне себя. Она пишет, что мне обязательно нужно найти кого-то, кому я смогу доверять, потому что весь этот кошмар должен наконец показать мне, что так больше нельзя. Мне нужно принять правильные решения ради себя и Эми – и отпустить прошлое. Сложно всерьез воспринимать ее совет, ведь она сидит в тюрьме и хранит очень много собственных секретов. Она и есть мое прошлое, жестокое и ужасное. А часть меня никак не хочет отпустить ее: с ней связаны все мои воспоминания.

Королевская даремская тюрьма

ТЕБЕ нужны люди в жизни, которым ты сможешь доверять, И раз тебе самой можно доверять, то и другие автоматически начнут доверять тебе. И ценить это! Например, при случае одолжат тебе денег.

Позже я поняла, что основную роль в разладе с Луиз сыграла мама: это она была тем, кем была, и это ее действия в результате разделили нас, но раньше я этого не понимала. Я винила себя. Мне по-прежнему тяжело было злиться на маму. Иногда я чувствовала, что во мне поднимаются эти эмоции, но когда я в конце концов писала ей, звонила по телефону или навещала, обычно гнев сходил на нет и сменялся жалостью.

В чем-то она неплохо приспособилась к тюремной жизни, однако мне все еще больно было думать, что она заперта там до конца жизни. Я продолжала регулярно ее навещать – обычно не реже раза в один или два месяца, – хотя наскребать деньги на поезд и иногда на дешевую гостиницу, если приходилось переночевать, часто бывало трудно. Каждое свидание начиналось и заканчивалось слезами, и ее слезы казались такими же искренними, как и мои. Распорядки в Дареме, особенно для заключенных категории A, могли разниться по прихоти тюремного начальства. Иногда они ощущались как относительно мягкие. А порой, из-за обнаруженных в камере наркотиков или общего подъема недовольства среди местной публики, распорядки ужесточались. Я была уверена, что временами, хотя мама была жесткой и ненавидела проявлять слабость по отношению к властям, ей было труднее, чем она мне рассказывала.

По тону некоторых ее писем об этом нельзя было догадаться; бывало, она писала о своей работе по изготовлению игрушек. Иногда, читая описание ее дня, можно было представить, что она находится не в тюрьме, а на некой фабрике или в далекой коммуне:

Время так быстро бежит, я встаю утром, принимаю душ, быстро выпиваю чашку чая и иду на работу. Возвращаюсь в свой блок около двенадцати дня, обедаю, забираю почту, пью кофе и курю с девчонками. Иногда пробую добраться до стиральной машины (это удается не всегда), но не успеваю и глазом моргнуть, как нужно возвращаться на работу! Прихожу обратно я в четыре, снова пью кофе, снова курю с девчонками, узнаю все последние новости, завариваю чай. Потом иду в зал с 17:15 до 18:15, затем еще одна чашка и сигарета (может, еще кто-то что-нибудь смешное расскажет), и до отбоя остается всего час!

Она ходила слушать разные лекции, по воскресеньям посещала церковь, «благодарила Бога за своих чудесных детей и прекрасных внуков!» и даже говорила со священником. Однако я часто думаю, что тон этих писем она выбирала, чтобы нарисовать красивую картинку ради моего спокойствия, а может, чтобы убедить себя в том, что все хорошо. Я знала, с каким успехом она может игнорировать реальность происходящего, и определенные нюансы, раскрывавшиеся во время свиданий или чтения других писем, создавали совсем другой образ. Через несколько лет ее заключения тюрьмой стал заведовать новый начальник, при котором режим стал еще строже, а вдобавок мама почувствовала к себе особенное отношение со стороны работников тюрьмы:

Ко мне относятся с еще большим презрением, чем всегда, в основном потому, что я так и буду настаивать на своей невиновности и никогда не соглашусь с этими обвинениями. Я не смирюсь, не стану сидеть и мило болтать с ними, не буду плохо себя вести, не буду доносить на других… Они не знают, что еще сделать со мной. А так как мне сказали, что я никогда не выйду на свободу, то они не могут угрожать мне тем, что увеличат мне срок или не выпустят! Им не удается наказывать меня за непослушание, потому что я просто всегда выполняю все правила, и поэтому они поступают со мной единственным способом, который у них остался, – проявляют полнейшее презрение! Совсем недавно меня подвергли ужасающим обыскам, вот поэтому мне и пришлось отправить все свои вещи тебе. Большую часть вещей я отдала после первого обыска, и в результате за мной установили круглосуточную слежку. Они сказали, что я странно себя веду. Это я-то веду себя странно?!

Из-за того, что она была заключенной категории A, ее камера подвергалась особо дотошному обыску, собаки обнюхивали все ее вещи, ее это очень расстраивало и злило. Однажды, пока шел этот обыск, ей пришлось ночевать с другим заключенным, а этого до тех пор никогда не происходило у тех, кто получил категорию A. Она сказала, что ей даже пришлось выпустить попугайчиков, потому что тот обыск был очень страшным. По сути, это звучало так, что при новом начальнике изменилось очень много правил, и вся тяжесть этих перемен легла на ее плечи, а ей это не нравилось – раньше она чувствовала себя в тюрьме гораздо спокойнее.

Мои визиты к маме обычно происходили довольно часто и регулярно, и поэтому я начинала беспокоиться, если возникала какая-то задержка в нашем с ней общении или если я долго не получала ордер на посещение тюрьмы. Я была уверена, что другие заключенные имели что-то против нее, а если она пыталась огрызаться в ответ на нападки, тюремное начальство начинало сильно усложнять ей жизнь. Я знала, что мама никогда не лезла за словом в карман, а то и могла физически дать сдачи, если чувствовала, что ее травят. Она также была убеждена, что начальство понимает – из-за того, что доказательства против нее на суде почти все были косвенными, она в конечном счете сможет успешно подать апелляцию и таким образом добиться отмены приговора. Именно в этом она видела причину такого пристального надзора – ее почта и телефонные звонки внимательно проверялись, а возможно, даже в камере стояло подслушивающее устройство. Иногда, когда я покидала тюрьму после свидания, работники даже спрашивали, призналась ли мама в чем-нибудь «интересном».

Между тем во внешнем мире у меня тоже начинался очередной непростой период в жизни. Мне исполнилось тридцать лет, с Крисом я была вместе уже пять лет, но наши отношения начали разваливаться. Отчасти это было из-за нашей разницы в возрасте, но по большому счету, нам стало очевидно, что у каждого из нас была своя тяжелая история (у меня непростая семья, у него серьезная болезнь), и именно она дала развитие нашим отношениям, а не какие-то более конструктивные причины. В довершение всего я захотела большей независимости, и он тоже почувствовал, что хочет изменить свою жизнь (путешествовать, проводить выходные с друзьями), так как чувствует себя уже достаточно уверенно для этого. Он был любящим человеком, превосходно вел себя с Эми, и это только усложняло нашу ситуацию, но нехотя мы приняли взаимное решение разойтись.

Расставание прошло мирно, и мы впоследствии остались друзьями, это очень помогло, потому что в результате мне снова пришлось начинать с нуля. Я съехала из дома Криса, нашла квартиру в соседнем городке, благодаря этому мне удалось сохранить свою работу, а Эми осталась в той же школе, однако я очень хотела обладать тем, что есть у других людей: уютным домом, стабильными счастливыми отношениями, ощущением, что прошлое не всегда будет догонять меня и разрушать мое настоящее.

Я очень старалась быть хорошей одинокой матерью. Я свозила Эми в парижский Диснейленд. Это оказалось для меня большим шагом. Я никогда раньше не любила активный отдых на выходных, предпочитая проводить время вне работы дома, и я еще никогда не бывала за границей. Я чувствовала гордость за себя в результате этой поездки, хотя всего лишь сделала то, что другие родители постоянно делают для своих детей. Однако у меня оставалось чувство, что я не даю Эми то, что она заслуживает в своей жизни, к тому же в том, что родитель делит с ребенком очень маленькое пространство, было что-то психологически нездоровое. Возможно, я хотела встретить кого-то сильнее, чем была готова себе в этом признаться, и прошло не так уж много времени, прежде чем это случилось.

Его звали Ричард. Я встретила его в городском пабе. Как и Крис, он был старше меня – в этот раз на десять лет. Эти отношения оказались впоследствии большой ошибкой. По разным причинам из них не могло бы получиться ничего крепкого, но я не обращала внимания на тревожные сигналы с самого начала – особенно те, что я увидела в его контролирующем характере, – но я прыгнула в эти отношения, потому что была рада уже тому, что желанна.

Загвоздка заключалась в том, что я множество раз оказывалась благодарна мужчине уже только за то, что он выражает желание быть со мной. Я всегда чувствовала, что у меня незавидное положение просто потому, что я Уэст. Еще больше угнетало меня то, что некоторые мужчины, похоже, расценивали меня как любопытный сексуальный объект, интрижка на одну ночь, и даже воображали, что я знаю кое-какие приемы грязного секса, которым меня научила печально известная мать-проститутка.

Из-за всего этого мне приходилось принимать решения по поводу отношений, которые были основаны на моих потребностях в безопасности, а не на любви. Более взрослые мужчины, казалось, могли обеспечить мне эту безопасность, и все же, когда отношения начинались, я не была счастлива (да и мужчины тоже), потому что одной этой безопасности было мало для строительства крепкого союза. Так получилось и с Ричардом, а все еще осложнялось и тем фактом, что у него было две дочери, которые только-только вступили в подростковый возраст. С самого начала отношений мне предстояло сразу примерить на себя роль мачехи – а на тот момент я хотела сосредоточиться на том, чтобы быть лучшей матерью для своей собственной дочери.

Несмотря на все это, очень скоро у нас завязались серьезные отношения. Я смогла признаться в этом Таре и Пауле, и в какой-то степени мне это помогло. В то время от мамы невозможно было получить вменяемый совет, так как она, как ни странно, сама с головой погрузилась в опрометчивый «роман».

За годы после приговора много людей подружились с мамой – это были заключенные рядом, посетители тюрьмы и совершенно незнакомые люди, писавшие ей письма. Некоторые из них были довольно известными людьми: писателями, криминологами, даже знаменитостями. Некоторые же были абсолютными незнакомцами, которых она просто очень привлекала, и часто по довольно подозрительным причинам.

Примерно в то время она получила одно письмо от Дейва Гловера, он играл на бас-гитаре в группе Slade. Вскоре она без ума влюбилась в него, словно мечтательная девочка-подросток, и у них начался роман по переписке. Для других это могло показаться забавным, но с самого начала меня беспокоило, какой эффект это окажет на ее психику. Я чувствовала, что такие обманчивые отношения брали свое начало из ужаснейшего сексуального насилия, от которого она сама страдала еще в детстве, а также из ощущения, что с тех пор ни мой папа, ни любой другой мужчина не любили ее и не заботились о ней так, как она того хотела. Теперь, вместе с участившимися просьбами купить ей одежду, она стала просить разные мелочи и для Дейва тоже:

Ах, Мэй, так замечательно говорить с тобой по телефону – я люблю наши с тобой разговоры.

Итак, вот номер для заказа брюк в «Аргос Аддишнс»:

Тянущиеся сатиновые брюки

Gx0547 Black

Размер 18

15 фунтов

Мэй, я еще подумала, сможешь ли ты достать карту еще и для Дейва?

Я не знаю, какой вывод по поводу этой влюбленности сделали работники тюрьмы, а особенно психиатры, работавшие с ней. Должно быть, их это беспокоило, ведь вся переписка ими отслеживалась и прочитывалась. Если же их это не волновало, то им стоило бы побеспокоиться, потому что, хотя вся ситуация могла выглядеть смешной со стороны, вот только мама воспринимала ее очень серьезно. Она верила, что у Дейва есть к ней чувства настолько же сильные, как и у нее к нему, а еще она была убеждена, что он свято верит в ее невиновность. Она отправляла мне его фото, спрашивала мое мнение и изливала мне душу насчет него в письмах, полных юношеского желания. Она начинала говорить, и довольно серьезно, о том, что они собираются пожениться. Как и следовало ожидать, эти отношения начали сходить на нет, когда работники тюрьмы, которые на протяжении многих лет часто сливали подробности из маминой жизни в прессу, рассказали журналистам про этот роман. Мама написала мне, пытаясь объяснить свою версию того, что произошло. Она рассказывала, что много раз говорила с ним, пыталась получить от него поддержку, «а пока я говорила с ним, журналюги пытались взломать дверь и подсунуть под нее записки!»

Однако в тот момент она все еще была очарована им и мечтала о совместном будущем: «Он зовет меня своей милой! Я заплакала, когда прочитала это! Этот человек – свет в моей жизни, моя родственная душа, мой лучший друг и любовь всей моей жизни: любовь и правда может все преодолеть!!»

Конечно, я никогда не знала, какими были реальные чувства Дейва к моей маме, но этот роман был чем-то выходящим из ряда вон. Что может быть более неправдоподобным, чем союз осужденной серийной убийцы и участника глэм-рок-группы? Мама начала уже планировать свадьбу. Наверное, перспектива ее повторного выхода замуж должна была показаться мне, мягко говоря, странной, но к тому моменту я уже достигла этапа, на котором уже никакие новости от мамы не могли удивить меня.

Затем, довольно внезапно, мама отменила все свадебные приготовления и опубликовала короткое обращение через своего адвоката Лео Гоутли, в котором говорила, что «пусть этот молодой человек живет своей жизнью». Мне так и не удалось до конца понять, какой была реальная причина разрыва. Вероятно, она могла проявить сочувствие к Дейву, который попал в такой нелепый водоворот журналистской истерики, но я думаю, что на самом деле вдруг к ней пришло страшное осознание того, что все происходившее от начала и до конца было лишь ее фантазией. Возможно, она еще лелеяла призрачную надежду на то, что когда-нибудь ее выпустят из тюрьмы, однако ожидать этого было явно преждевременно – так на чем вообще мог основываться хоть сколько-нибудь нормальный брак между ней и мужчиной, с которым она ни разу даже не увиделась?

Когда Лео Гоутли выпустил это обращение от ее лица, он отметил, что, по его мнению, мама озвучила это «категорично, но не подавленно», хотя я сомневалась в этом. Думаю, она чувствовала себя одураченной и, как часто у нее бывало, очень расстроенной тем, что очередной песочный замок разрушился. Я, как могла, пыталась поддерживать ее в этот период. И снова в каком-то смысле брала на себя роль матери, которая помогает дочери пережить несбывшийся юношеский роман, – но все это происходило как раз когда моя собственная потребность в эмоциональной поддержке лишь росла. Мы с Ричардом съехались, хотя я все еще не была уверена в правильности этого поступка. Маме я сказала, что наконец решилась на это. Несмотря на продолжающуюся неразбериху в своей жизни, она поделилась со мной в письме некоторыми советами о том, как мне стоит принимать новый жизненный этап и особенно справляться с трудностями семейной жизни и роли мачехи.

«Им нужен кто-то, кто будет их любить, а еще им нужен друг. Они будут нуждаться в твоем понимании их потребностей и в твоем присутствии рядом, когда это нужно», – писала она. Откуда она это взяла, я не представляла, учитывая, какой мачехой была она сама. И снова, когда я вспоминаю об этом, меня очень злит то, что она прекрасно знала, как должна себя вести, но все-таки выбирала совершенно другое поведение с нами. Она говорила: «Я буду особенно много думать о тебе и всегда буду здесь, если понадоблюсь». Ох, как бы я хотела верить этим ее словам.

Глава 17

Разрыв связей

В сегодняшнем мамином письме очень много пустой болтовни. Какие она смотрела фильмы, как много ходит в тренажерный зал и тому подобное. Еще она более благосклонна к Таре, чем обычно. Но затем, конечно, она переходит от всего этого к просьбам о той или иной услуге. Я не могу перестать думать о том, действительно ли она добивается какой-то подобной цели всегда, когда относится к нам по-доброму…

Я делаю все возможное и невозможное, и, говорю тебе, все чувствуют, что Роуз рядом. Я тут получаю очень много поддержки, и у нас полно веселого, доброго смеха (чаще всего).

Я была бы тебе очень признательна, если бы ты одолжила мне десять фунтов на следующей неделе. Но прошу тебя, не волнуйся, если сможешь не прямо сразу, а на неделю попозже, я правда не очень сейчас нуждаюсь в деньгах.

Когда после нашей первой встречи с Ричардом прошел год, мы поженились. Я была очень рада. Я уже начала бояться, что навсегда останусь одинокой, поэтому мечтала вступить в брак, чтобы обрести чувство нормальности и защищенности, которые последуют вслед за свадьбой. Ричард был первым мужчиной на моем пути, который захотел жениться на мне, так что я была взволнована и польщена.

Мы жили в доме Ричарда, который находился буквально за углом от дома, где располагалась моя прежняя квартира. Когда я впервые пришла к нему домой, это место выглядело точно так же, как после ухода его первой жены: казалось, там все застыло во времени, на стене висел плакат с Лорой Эшли, повсюду была расставлена мебель, которая мне не нравилась. У меня оставались кое-какие сбережения, и мы потратили их на то, чтобы привести это место в порядок. Мне всегда нравилось украшать пространство и делать что-нибудь своими руками – наверное, это хотя бы что-то полезное, чему я научилась от папы. Меня очень радовала возможность снова обрести дом.

Однако уже с самого начала наших отношений возникали моменты, которые должны были заставить меня хорошенько подумать, прежде чем взваливать на себя такие большие обязательства. Я почувствовала, что Ричард ведет себя как собственник, и в каком-то смысле это мне нравилось, особенно поначалу – это показывало, что он нуждается во мне. Однако прошло время, и эта его черта начала вызывать гнетущее и удушающее чувство. Ему не нравилось, когда я куда-то выхожу без него, он не разрешал мне даже говорить с другими мужчинами. Я не давала ему ни малейших поводов думать, что неверна, поэтому меня начали возмущать эти действия, которые я воспринимала как попытки контролировать меня.

Кроме того, добавлял сложностей и тот факт, что он был намного старше меня и, казалось, все еще сохранял эмоциональную связь со своей бывшей женой. А я, само собой, сталкивалась с трудностями, которые ему было сложно понять, – старалась быть как можно лучшей матерью для Эми и вдобавок справляться с большим количеством проблем, тянувшихся из прошлого. В конце концов, напряжение между мной и Ричардом стало настолько невыносимо большим для каждого из нас, что я ушла от него.

За те десять лет, что прошли с момента раскрытия убийств в доме на Кромвель-стрит, произошло очень много событий, во время которых я думала, что быть хуже, чем сейчас, уже просто не может. Однако эти ощущения, казалось, я не перестану испытывать никогда. Вскоре после распада моего с Ричардом брака у меня произошел разлад с моим братом Стивом, и я думаю, что здесь, в этой книге, будет неправильно вдаваться в подробности того разлада. В нашей с ним истории взаимоотношений были свои сложности, но он всегда оставался для меня важен. Мы очень много пережили вместе, и, в отличие от Тары, он был единственным человеком на моем пути, который был способен понять, насколько сложно жить с таким тяжелым наследием, которое оставили нам родители. Когда он вырос, то сталкивался с похожими трудностями в попытках выстроить нормальную жизнь. Я не могла отказаться от возможности обращаться к нему в подобные моменты своей жизни, и я надеялась, что он тоже может обращаться ко мне со всей взаимностью, однако, к сожалению, он совершил нечто, очень расстроившее меня, и в результате я осталась наедине с чувством, что меня предали и очень сильно подставили. Я уже потеряла всякую связь со своими сестрами Хезер и Луиз, а теперь, похоже, и брат исчез из моей жизни.

После того как я ушла от Ричарда, мы с Эми переехали в новую квартиру в том же городке, но все равно я ощущала себя на каком-то дне. В жизни у меня, разумеется, бывали гораздо более травматичные периоды, однако я не могу вспомнить, когда еще ниже, чем тогда, я падала духом и еще меньше была уверена в том, что смогу добиться для себя приемлемой жизни. «Жизнь – дерьмо, а в конце ты умрешь», – иногда говорила мне мама. Это был не самый вдохновляющий взгляд на жизнь, но в то время он казался мне наиболее близким к истине.

Однако у меня еще оставались поводы для надежды, и я могла опираться на них. Квартира, которую я нашла в городе, была приятная и светлая, у меня по-прежнему была моя работа, я все еще дружила с Паулой, я чувствовала поддержку Тары, которая жила достаточно близко от меня. Помимо всего прочего у меня оставалась Эми, которая по-прежнему радовала меня, ее присутствие в моей жизни всегда вдохновляло меня держаться и оставаться настолько жизнерадостной, насколько я вообще могу.

За пределами этого оставалось и кое-что еще, и, как я уже говорила до этого, мне было не очень просто сформулировать, что это. Это не было похоже на религиозную веру и точно не на традиционную веру в Бога: я никогда не ходила в церковь регулярно. Это просто была вера в то, что кто-то незримый находится рядом, приглядывает за мной и видит меня насквозь. Так что даже когда я сталкивалась с постоянно давящим грузом проблем, даже когда чувствовала крайнюю неопределенность своего будущего, я продолжала чувствовать присутствие этого кого-то, кем бы он ни был. Я хваталась за ощущение, что рано или поздно, в какой-то неизвестный момент в будущем, все наладится.

Ежедневная школьная жизнь у Эми и рабочая жизнь у меня помогали – как и отношения, которые неспешно начались вскоре после того, как я порвала с Ричардом. Это был один из моих знакомых коллег по имени Пит, который нравился мне уже несколько лет. Он был на пару лет младше меня, и уже одно это создавало совсем другой фундамент для отношений по сравнению со всеми, которые были у меня до того. У меня совершенно не возникало чувство нездоровой привязанности к нему только из-за того, что он, как мне казалось, заботится обо мне.

К тому же он и не давил на меня в этом плане. Он жил в доме со своей матерью, и, как и я, не горел желанием сломя голову бежать навстречу чему-то серьезному. Это устраивало нас обоих. Больше того, он уже какое-то время знал о моем прошлом, как и несколько человек на работе с тех пор, как кто-то увидел мою фотографию на той книге. Мне было нечего от него скрывать или бояться с ним. Уже это ощущалось как огромное облегчение. Мы не торопили события. Этот роман был именно таким, какой мне тогда и был нужен.

После кризиса в браке с Ричардом и разрыва со Стивом я начала чувствовать нарастающую обиду на маму. Во многом из-за того, что меня с новой силой озарила мысль, насколько сильно мне была нужна материнская поддержка, а при этом наши с ней взаимоотношения в большей степени строились на том, что такую «материнскую» поддержку оказывала ей я. Вдобавок когда я стала встречаться с Питом, то почувствовала себя более уверенной и независимой и поэтому все чаще и легче замечала, как грубо она манипулирует мной тем, что ее счастье целиком зависит от меня. Но вместо того чтобы высказать свой гнев по поводу ее нежелания брать на себя ответственность за боль и хаос в жизни всех ее детей, я подавляла этот гнев в себе и оставалась верна ей, по-прежнему навещала ее и мирилась с требованиями, которые иногда становились невыносимыми:

Прости, дорогая, но белье придется вернуть. Стиль лифчика не очень мне подходит, а трусики слишком низко сидят на талии.

Я старалась не обращать внимания на то, что для нее такое было в порядке вещей. В каждом письме, которое она мне отправляла, я находила список желаемых вещей, и со временем этот список требований становился все более подробным и специфическим, так что требовал от меня большого количества времени на выполнение. А помимо времени он требовал и денег. Я была одинокой матерью, поэтому мои доходы были относительно невысокими, мне приходилось считать каждый пенни, а поездки в Дарем на свидание с ней отнимали заметную часть моего месячного бюджета. У меня оставалось слишком мало свободных денег, чтобы покупать ей вещи.

Эти обстоятельства могут показаться кому-то банальными, но для меня они демонстрировали растущий в ней эгоизм. Эта черта всегда у нее была, а с годами ее заключения только развивалась благодаря людям за пределами тюрьмы, с которыми она дружила. Некоторые из них были с ней совершенно не знакомы, но писали ей о том, что убеждены в ее невиновности. Кто-то навещал ее в тюрьме и тоже оказывал ей моральную поддержку. Часто эти люди действовали из лучших побуждений, например сестра Пол, которая подружилась с мамой, когда та находилась под следствием в Паклчёрч, или Майк (мама называла его «Мик Вик»), даремский тюремный священник, а также Мэри, жена Майка, которая тоже навещала ее, – мама говорила, что они «принимали» ее как родную дочь. Однако тот эффект, который это общение оказывало на маму, часто оказывался вредным, он поощрял ее самооправдание того поведения, которое я (и Тара тоже) считала эгоистичным. А еще она использовала этих людей, чтобы играть с нами в глупые игры, пытаясь – иногда успешно – вызывать у меня ревность и выражать несогласие с этим ее общением. Часто я слышала от нее: «Ну ты, может быть, и не согласна, Мэй, а вот Майк и Мэри считают, что я права». Я видела в этом нечто невообразимое и жестокое – для мамы было в порядке вещей по малейшему поводу отделять себя от нас, своей настоящей семьи, и воспринимать себя дочерью двух людей, которых она толком не знала и с которыми раньше никак не была связана. Я была не способна так вот просто отделить себя эмоционально от той реальной матери, которая мне досталась.

Со временем она как будто почувствовала, что у меня накопилось много негативных эмоций по отношению к ней и что я могу решиться разорвать связь между нами, поэтому она стала все чаще и чаще разыгрывать роль жертвы и маленькой девочки. Тюремные свидания по-прежнему всегда заканчивались мамиными слезами, и при виде этой сцены у меня неизбежно все внутри разрывалось, я тоже начинала плакать. Мы рыдали и обнимались. Что бы она ни сделала, для того чтобы расстроить или рассердить меня, я чувствовала, что за всей ее злостью, самобичеванием и эгоизмом по-прежнему скрывались одиночество и беспомощность.

Я думала, что ее состояние изменится, когда ее перевели в Королевскую тюрьму Бронзфилд в Кенте. Это была относительно современная и хорошо охраняемая тюрьма для женщин, в которой условия для жизни были гораздо лучше, особенно у заключенных категории A. Мама была очень рада этому переезду, и я чувствовала облегчение, понимая, что она наконец вырвется из всех ужасов даремской тюрьмы, однако на наши с ней отношения эта перемена, похоже, никак не повлияла. Конечно, в ее повседневной жизни стало меньше трудностей, но было очевидно, что на самом деле она все еще точно так же чувствует себя обиженной на несправедливое – как ей казалось – пожизненное заключение за преступления, которые она не совершала. И она по-прежнему делала все, чтобы я чувствовала: она несчастлива, одинока и уязвима.

Эти мамины эмоциональные игры становились только хуже, особенно по отношению к Таре и ко мне. У меня начало возникать чувство, что она, возможно, пытается разрушить связь между мной и Тарой – а ведь Тара была единственным членом семьи, с которым я общалась, за исключением мамы. Это пришло мне в голову, когда мама обмолвилась о некоторой сумме денег, которые остались в наследство из папиного имущества. Сумма была небольшая, и маме нельзя было оставить эти деньги себе, но она была вправе разделить ее между своими детьми и внуками. Даже в тюрьме она всегда старалась оставаться главой семьи, а тут внезапно она почувствовала, что теперь ее положение только укрепилось. Вместо того чтобы разделить эти деньги поровну, она вцепилась в них и принялась намекать на то, какую сумму получит каждый из нас в зависимости от того, к кому она будет на тот момент расположена.

Когда я размышляла над этим, во мне росло чувство гнева. Вдруг я увидела – так явно, как никогда не видела раньше, – насколько ее поведение отравляло всех вокруг и насколько от него зависело то, что осталось от нашей семьи. Я обсудила это с Тарой, она смотрела на это совершенно так же, как и я. Тара всегда ощущала, что мама никогда не изменится и представляет собой только одно – зло. Я собрала всю свою волю в кулак и написала ей:

Дорогая мама!

Я поговорила с Тарой, и она сказала мне, что не хочет, чтобы ее дети получили эти деньги, она чувствует, что сама даст детям все, что понадобится им для будущей жизни. У нас с ней был долгий разговор, и ей удалось донести до меня то, что эта точка зрения более чем разумна.

Во-первых, я хочу рассказать тебе о том, что чувствую я. Ты можешь не соглашаться ни с чем из того, что я тебе скажу, но я думаю, что высказаться мне необходимо. Я чувствую, что ты всех нас разделяешь и относишься ко всем нам по-разному, взять, к примеру, Стива. Он никогда не чувствовал, что ты по-настоящему его любишь.

Иногда мне кажется, что если мы в жизни чего-то не добиваемся, то ты не хочешь нас знать. Если мы устраиваемся на работу, достойно растим своих детей, покупаем недвижимость и так далее, то ты считаешься с нами, но если мы испытываем трудности, то ты отстраняешься от нас – и давай уж я скажу прямо, из-за того, что нам довелось пережить, мне кажется, у нас есть большой шанс никогда и не начать жить нормальной жизнью. Может, тебя греет мысль о том, что хоть кто-то из нас чего-то добился в жизни, но правда в том, что все мы чего-то добились, пусть этот успех и не такой большой. Есть ощущение, что ты судишь нас, но мы думаем, что у тебя нет права так делать.

Вот так же и с этими деньгами. Ты не подумала о том, что у тебя семь детей (а вместе с Энн-Мари – восемь), и не приняла решение раздать каждому ребенку равную, пусть и не очень большую, сумму просто потому, что все они твои дети. Вместо этого ты судишь нас и оцениваешь по тому, критиковали ли мы тебя в прессе, получали ли компенсации или просто отказались поддержать тебя, так что ты вычеркнула всех их из списка. Но, видимо, ты решила вычеркнуть своих детей и надеяться, что твои внуки добьются в жизни большего, а потом радоваться тому, что ты сделала для них. И кстати, я тоже имею в виду не всех внуков, а только некоторых, потому что из-за Стива его детей ты в расчет не берешь, и точно так же думаешь про остальных. В конце концов, это просто твое желание иметь власть над нами. Никто из нас этого не хочет.

Мне очень тяжело это делать, но на этот раз я должна выступить в защиту себя и всей остальной семьи. С самого нашего детства ты пыталась разделять нас. Когда тебе это было выгодно, семье нужно было держаться друг за друга, но если по отдельности мы хотели проводить друг с другом время, этого ты не разрешала. Я никогда не отвернусь от Эми, что бы она ни сделала. Точно так же я веду себя и с тобой, мама. Когда любишь кого-то, эта любовь должна быть безусловной, я всегда была рядом с тобой, с ранних лет, даже хотя временами с тобой было очень тяжело. Тебе стоит вести себя менее осуждающе и более по-родительски. И дело не в самих деньгах, а в том, что они могли бы символизировать – они могли стать символом того, что хотя бы когда-то в жизни со всеми нами одинаково считались, и мы все были одинаково важны.

Мэй

Мне было не по себе, когда я отправила письмо и ждала ответ. Я не могла даже представить, как она может ответить. Я понимала, что эти слова могут глубоко ее задеть. Я подозревала, что она тоже, в свою очередь, рассердится. Казалось, есть очень большая вероятность того, что я больше никогда ничего от нее не услышу. Однако ответ от нее пришел всего через несколько дней. Она поблагодарила меня за честность и сказала, что хотела бы объясниться со мной лицом к лицу. Она написала:

Когда я села в тюрьму, я никогда не пыталась стать «матерью» для всех вас, моих детей. Я знаю, после всего того, что произошло в моей жизни, а затем и в «нашей» жизни, я никогда не буду способна на такой «подвиг». Я никогда не была «матерью» на самом деле и не смогла бы стать ей сейчас! Вы всегда были для меня где-то «там», а я и правда считала себя каким-то особенным человеком! Я всегда надеялась, да и сейчас надеюсь, – что это был ваш выбор, который вы сделали сами, а не ради своих ожиданий, что я смогу «оправдать» ваши надежды когда-нибудь обрести «хорошую» мать.

Но затем она категорично сказала, что не способна на это и что сожалеет об этих деньгах. А затем подписалась как обычно:

Люблю тебя,

мама

Я перечитала письмо несколько раз. Я была поражена. Казалось, что это было самое честное и ценное сообщение, которое я когда-либо от нее получала.

Я бы соврала, если бы сказала, что не испытывала противоречивых чувств по поводу того, что лучше сделать. Да, я была зла на нее. Я понимала, что достигла некой предельной точки раздражения и больше не могла мириться с ее манипуляциями и нечестным поведением. Но и бросить ее вот так сейчас, после всех лет поддержки, которую я ей оказывала, зная, что никто другой не сможет занять мое место, – это казалось для меня слишком большим шагом. Если бы я отвернулась от нее сейчас, то разорвала бы последнюю связь, которая оставалась у нее с семьей, и оставила бы ее одну. Так что я ответила ей. Я не сказала ничего о письме, которое она отправила мне, не знала, что лучше будет сказать в ответ. Вместо этого я рассказала ей о новой форме Эми для средней школы и поделилась еще какими-то незначительными подробностями: я хотела выглядеть дружелюбной. Она не ответила мне. И я никогда больше не писала ей и не виделась с ней.

Злюсь ли я на то, что я не смогла получить от нее ни слова на прощание? Нет, потому что это как раз показывает то, какие мы с ней разные люди. Это знак того, что отношения закончены: я заботилась о ней. Она обо мне – нет.

Глава 18

Новая семья

Поначалу я не знала точно, как она отнесется к этой непривычной тишине с моей стороны. Я не могла быть уверенной в том, что она не пойдет на попятный и не попытается снова впустить меня в свою жизнь. Время от времени я невольно ждала письма или звонка от нее, в которых она бы умоляла меня о помощи или поддержке или говорила, что жизнь без связи со мной невыносима для нее. Каждый раз, когда в почтовый ящик падало письмо или звучал телефонный звонок, я непроизвольно задерживала дыхание.

Я часто испытывала страх при получении писем от нее, со всеми ее сложными эмоциональными и бытовыми запросами, однако я одновременно и скучала по этим письмам. Я хранила все предыдущие письма от нее, а иногда доставала их из коробки и перечитывала. Я наконец достигла той точки, в которой понимала, что ее заявления о привязанности и любви по отношению ко мне не могли быть искренними, однако мне становилось грустно от мысли, что таких слов я больше не прочитаю:

Может быть, ты и не осознаешь, каким важным делом ты занимаешься для всех нас. Я всегда хвастаюсь рассказами о тебе. Ты и правда ангел, дорогая, и это не пустые слова. Мы все очень сильно тебя любим, даже если не всегда говорим тебе об этом.

Кроме того, мне было грустно, что из-за окончания наших взаимоотношений, у мамы так и не появится шанс рассказать мне правду обо всем том, в чем она была обвинена и из-за чего ее приговорили – о сексуальном насилии, изнасилованиях, пытках и убийствах. Конечно, я всерьез никогда и не верила, что это когда-нибудь произойдет, но пока мы с мамой были на связи, оставался хотя бы какой-то шанс на это. Потому что, хоть путь к этому выводу занял десять долгих лет, я больше не смогла бы, положа руку на сердце, сказать, что мама невиновна в убийствах. Слишком много лжи я слышала от нее, слишком много было нестыковок и противоречивых сведений, слишком много историй от Тары и Луиз, все это заставляло меня верить, что она может быть каким-либо образом все-таки причастна к преступлениям. Я никогда уже не узнаю всей правды и все еще хочу верить в то, что она невиновна, но я просто больше так не могу. Это раздражает меня, потому что если бы она нашла в себе силы честно поговорить об этом, хотя услышать подтверждение в этом само по себе ужасно, то это по крайней мере помогло бы мне и моей семье пережить это и двигаться дальше. А еще не менее важно, если не важнее всего, то, что это также помогло бы родным и близким погибших жертв.

Я часто думала об этих людях, а со временем все чаще, и понимала – если бы я могла сделать хоть что-то, чтобы облегчить их невыносимую боль, то я бы сделала это. Хотя я просто стала жить дальше со знанием о том, что мои мама и папа виновны в этом и я уже бессильна исправить эту ситуацию.

Полная уверенность в том, что писем от мамы больше не будет, пришла ко мне очень постепенно, и из-за этого казалось, что наши с ней отношения умирали медленно, завершились без какой-то поставленной точки, а в результате во мне не происходил процесс как такового горевания из-за утраты этих отношений. Я просто чувствовала что-то вроде онемения, невозможности двигаться дальше.

Однако вскоре после нашего последнего обмена письмами меня постигла тяжелая потеря, из-за которой я очень сильно горевала. Умер мой кот Бэгги.

Бэгги жил со мной шестнадцать лет, он появился у меня еще до того, как в 1994 году ужасные секреты дома на улице Кромвель-стрит начали раскрываться. Он был моим постоянным другом во время всех непрерывных сложностей и потрясений. Он жил со мной повсюду: в доме с Робом, на Кромвель-стрит, во временном доме с мамой, в домах и квартирах, которые я снимала с Тарой, Крисом, Ричардом, во время тех периодов, когда я оставалась сама по себе вместе с Эми.

Его смерть невероятно меня расстроила. Возможно, это звучит как нелепая фантазия, но у меня всегда было странное чувство, что это Хезер послала Бэгги заботиться обо мне. Прошло всего восемнадцать месяцев после ее исчезновения, когда я и Роб купили Бэгги, так что он всегда казался мне неким образом связанным с Хезер. Я очень дорожила этим котом. Он был больше чем просто моим домашним животным, благодаря ему я никогда не чувствовала себя совершенно одинокой – я ощущала, что все то время, что он жил со мной, я была под его защитой.

Однажды он очень сильно пострадал в результате несчастного случая, и когда папа увидел его, то сказал: «Боже, как ему херово, лучше усыпим его». Я разозлилась на папино бесчувственное поведение и сказала ему об этом. Я сама отнесла Бэгги в ветеринарную клинику и умоляла врачей сделать все, чтобы спасти ему жизнь. Его сбила машина, и вся его морда была разворочена, челюсть безжизненно висела, он лишился передних когтей. В клинике я сказала, что я заплачу любые деньги, чтобы спасти его, и каким-то чудом врачам это удалось.

Странно, что я выросла в доме, где произошло так много смертей, однако никогда до этого не видела ничью смерть и даже мертвое тело. Бэгги был первым из живущих, кто умер у меня на глазах. Боль от утраты была мучительной. После того как он умер, я кремировала его, отнесла прах на то церковное кладбище, где была похоронена Хезер, и рассыпала прах по ее могиле. Теперь каждый раз, когда я прихожу туда, я знаю, что там они оба, и вспоминаю их.

В то время я была за Питом как за каменной стеной, как и за моей подругой Паулой. А когда двери моих отношений с мамой медленно закрылись, я почувствовала, что снова нахожусь в начале новой главы в своей жизни. Я очень боялась и не понимала, что теперь меня ждет, хотя даже после смерти Бэгги я не переставала находить силы в ощущении чьего-то благотворного присутствия рядом с собой и верила – этот кто-то наблюдает за мной, заботится обо мне и станет свидетелем того, что однажды я преодолею и это.

Когда Эми пошла в среднюю школу, я уже не могла отмахиваться от очень серьезного вопроса: что я расскажу ей о своем прошлом, о маме с папой?

С папой было проще всего. С раннего детства я просто говорила Эми, что он умер. Она никогда не задавала неловкие вопросы о том, как он умер и когда, она просто, казалось, приняла этот ответ, и мы никогда больше это не обсуждали. А вот с мамой все было гораздо сложнее. Я сказала ей то, что воспринимала как ложь во благо: что она не очень здорова и находится в своего рода больнице, я могу навещать ее там, но детям туда приходить не разрешают. Когда мама звонила мне, мы говорили обо всем в общих чертах – о повседневном, например, что мы смотрели по телевизору, так что я знала, что если даже Эми и подслушивает, то не догадывается о правде. А еще я прятала мамины письма от Эми, потому что они были на тюремной почтовой бумаге. Иногда я просто отрывала верх письма, так, чтобы не был виден адрес.

Это было непросто, потому что я не хотела лгать Эми, и пыталась сделать так, чтобы информация, которую я ей передаю, была как можно ближе к правде, однако не раскрывала все ужасные подробности о ее бабушке – а вместе с ними и о моем собственном прошлом. Если бы она узнала про это, как она, будучи ребенком, справилась бы со всем этим? И как я могла помочь ей пережить это, когда во многом и сама все еще переживала тот опыт, пыталась выбросить из головы мысли о вине своей мамы. Даже если она бы и смогла принять эту историю семьи, ей пришлось бы скрывать ее от других людей, врать, точно так же, как и мне, большую часть моей жизни, а я не хотела такой жизни для нее. Не говорить ей правду казалось мне самым меньшим из зол.

Однажды, когда ей было девять или десять и мы жили одни, к нашему дому подошел репортер из газеты «Сан». Цель его визита заключалась в том, чтобы узнать мое мнение по поводу одной из историй о маме, которые время от времени просачивались в прессу. Я не представляла, как журналисту удалось вычислить, где я живу. Он стоял перед дверью и начал громко говорить о маме и папе. Я пришла в ярость. Я отвела Эми в ее спальню, затем вернулась к репортеру и сказала, что думаю, – мне абсолютно нечего сказать ему.

Однако мне становилось все тяжелее скрывать от Эми правду. Она начала задавать мне вопросы, на которые я не знала как отвечать. А еще как-то раз мой брат Стив, еще до нашего болезненного разрыва, зашел ко мне. Он никогда не стеснялся говорить о нашем прошлом и делал это довольно свободно. Если при этом Эми была дома, то я уводила ее в другую комнату и просила его говорить потише. Однажды она заметила его карту «Виза» на столе и прочитала, что фамилия у него Уэст. Мне пришлось объяснять ей, что раньше это была и моя фамилия, но я сменила ее, чтобы и я, и Эми носили фамилию ее отца.

Я понимала, что она не сможет вечно игнорировать эту часть своей жизни, но не знала, что сказать ей и когда это сделать. Я боялась, что другие дети в школе рано или поздно догадаются о правде и расскажут ей. Я понимала, что этот сюрприз может стать разрушительным для нее и в теории очень негативно повлияет на наши с ней взаимоотношения. Я чувствовала себя связанной по рукам и ногам и постепенно дошла до той точки, когда было уже абсолютно очевидно, что мне придется взять быка за рога и все ей рассказать. Но в конце концов я поняла, что мне уже не нужно этого делать.

Эми очень закрытый человек, она старается держать все свои чувства при себе. С годами я научилась тому, что если у нее что-то на уме, то ее поведение меняется и она становится даже менее общительной, чем обычно. Она не рассказывает мне о том, что ее тревожит, наоборот, это мне приходится добывать сведения у нее. Во время одного из таких периодов, когда она проходила через обычный процесс трудной, но обычной для подростков перемены в поведении – меняла свой внешний вид, много капризничала, хлопала дверями, – я поняла, что что-то не так и решила выяснить, в чем дело.

Как-то раз я забрала ее из школы, отвезла домой и, пока мы еще не сели в машину, спросила, что ее тревожит.

– Меня ничего не тревожит, мам, – сказала она.

– Нет. Я же вижу, что что-то не так. Что такое?

– Честно, все нормально. Я в порядке.

– Это неправда. Скажи мне, Эми. В чем дело?

Последовало долгое молчание, после которого она просто сказала:

– Я знаю.

– Что знаешь? – я и не поняла, о чем речь.

– Я знаю, кто мои дедушка с бабушкой.

Я была шокирована. Поначалу я не могла ничего сказать. В конце концов, я прошептала:

– Как ты узнала?

Она объяснила, как ей удалось это выяснить. Ее все больше и больше озадачивало, почему я избегаю рассказывать ей о своих маме и папе, а также о своем детстве. Она знала, что фамилия моей семьи Уэст. Я вряд ли упоминала имена мамы и папы, однако она разузнала, как их зовут. Однажды она решила вбить эти имена в строку поиска в браузере и сразу же получила бесчисленное количество ссылок на истории преступлений Фреда и Розмари Уэст из Глостера (а она знала, что я оттуда родом). Внезапно все мое многолетнее нежелание говорить с ней на эту тему стало ей понятно.

Хотя Эми сказала мне об этом довольно спокойно, я вполне понимаю, что это в самый первый момент стало для нее огромным шоком. Я чувствовала огромную вину. Я объяснила, что честно не хотела, чтобы она узнала об этом вот так, что должна была раскрыть перед ней эту тайну, чтобы новые для нее сведения о прошлом семьи не так сильно ее травмировали.

– Ты не виновата, мам, – сказала она.

– В каком смысле?

– Не виновата в том, что они сделали. Ты никак не связана с этим. Ты не выбирала своих маму и папу. А я немного почитала обо всем этом. Не только об убийствах, но и о том, как они с тобой обращались. Я думаю, что это все было так тяжело для тебя, для твоих сестер и братьев.

Я чувствовала, как подступают слезы. Я пыталась перебороть их, но не смогла и увидела, что она тоже плачет. Я взяла ее за руку, и Эми снова сказала мне, что все хорошо. И у меня, и у нее с плеч упал огромный камень, когда мы наконец-то признались вслух об этом друг другу. Я спросила ее, как она относится к тому, что биологически связана с моими родителями, и она ответила, что у нее никогда не было никакой эмоциональной связи с ними, поэтому это ее никак не волнует. Я сказала ей, что если когда-нибудь у нее появятся любые вопросы об этом, я отвечу ей на них настолько честно, насколько смогу, и что она не должна скрывать своих чувств по этому поводу. Я сказала ей прямо, как всегда и делала, что я всегда буду рядом с ней, когда ей понадобится моя помощь и поддержка.

Мне больше не требовалось лгать ей и скрывать правду, и это стало для меня огромным облегчением. С того момента мы обе обнаружили, что можем обсуждать эту тему довольно открыто. Хотя я знала, что рано или поздно эти сведения повлияют на ее жизнь и на ее отношения со мной, однако эта история, похоже, не нанесла ей эмоционального вреда. У меня появилось ощущение, будто проклятие истории Уэст начинает рассеиваться.

Это понимание принесло с собой чувство освобождения и подарило мне осторожную надежду на будущее, о котором после прекращения прямого общения между мной и мамой я осмеливалась думать все чаще и чаще. Когда я переживала этот оптимистичный настрой, все тщательно обсудив, мы с Питом решили съехаться. Я и Эми еще сильнее почувствовали себя в дружной семье.

Глава 19

Призраки

Мама откуда-то выписала молитву и отправила ее сегодня мне. Это красивая молитва, я прослезилась, пока читала ее. Но затем мама стала делать так довольно часто: выписывать отрывки и присылать их мне, как будто она написала это сама. Мне кажется, это хорошо ее характеризует: она знает, что и когда нужно сказать, но это сказанное не является по-настоящему ее словами.

Королевская тюрьма Бронзфилд

ТЫ ОСОБЕННАЯ

Во всем мире нет никого, такого, как ты. С самого начала времен не было другого человека, который в точности похож на тебя. Ни у кого больше нет твоей улыбки, твоих глаз, твоих рук, твоих волос. Ни у кого нет такого же почерка, как у тебя, твоего голоса, ты особенная. Никто не может точно так же делать мазки кистью. Ни у кого нет точно такого же вкуса в еде, в музыке, в танце, в искусстве. Никто во Вселенной не смотрит на мир так, как смотришь ты.

Ты особенная!

Твоя мама

Если потерять прямую связь с кем-нибудь, то этот человек не перестает быть частью твоей жизни. Это абсолютно было так и с такой матерью, как моя. Разумеется, я все еще переживала сильные и смешанные чувства к ней и не могла перестать время от времени думать о том, как у нее там дела. У меня оставались и материальные напоминания о ней: ящики с письмами и фотографии. Чаще всего я не трогала эти вещи, не хотела снова вызывать в себе те эмоции, которые пыталась оставить в прошлом. Хотя иногда я натыкалась на них и, сама не отдавая себе отчета, начинала рассматривать. Это были старые семейные снимки, сделанные в доме, или на каникулах в Уэльсе, или в поездках на остров Барри и в лес Дин. Я смотрела на них, и прошлое, которое они оживляли, казалось каким-то ненастоящим, как если бы я сама во времена детства и вся моя семья стали призраками.

Среди писем, которые я сохранила, было одно, которое мама отправила мне с заголовком наверху «ТЫ ОСОБЕННАЯ». Это было похоже на какую-то любовную записку. Когда я получила его, оно очень меня тронуло, я думала, что она сочинила это сама. Но вскоре я выяснила, что на самом деле это была копия довольно известной молитвы, которую написал другой человек. Не знаю, как маме пришло это в голову. Да, она не придумала эти слова сама, но я хотела верить, что она и сама чувствовала все выраженное в этих словах, которые она аккуратно переписала.

Но я снова задавалась вопросом: а правда ли это так? С годами я становилась все менее и менее уверенной в том, как на самом деле мама относилась ко всему на свете. То, что она говорила вслух, то, что она чувствовала, и то, что было на самом деле, иногда разительно и очевидным образом отличалось друг от друга. Как она могла всерьез горевать по Хезер так, как она это демонстрировала, если она была замешана или даже помогала в ее убийстве? Как она могла всерьез любить кого-либо из своих детей, если она была ответственна за чудовищную смерть одного из нас? Или за сексуальное насилие по отношению к нам? Или за помощь папе в этом насилии? Чем больше проходило времени, тем сильнее во мне росли все эти сомнения.

Время от времени она говорила мне, что я могу спросить у нее о чем угодно и она честно ответит, однако я все чаще и чаще задавалась вопросом, а отвечала ли она мне когда-нибудь честно? Казалось, что, как и папа, из ее уст звучала лишь полуправда, а нередко и полная ложь. Поэтому часто, когда я спрашивала ее о чем-то сложном, ее ответ сводился к обвинению папы, заявлениям о том, что она делала плохие вещи только потому, что он заставлял ее, а если бы она отказалась делать это, он стал бы совершать еще более ужасные вещи с детьми. Но когда доходило до вопросов о том, какую роль она все-таки играла в сексуальном насилии, она всегда начинала защищаться и уходила от ответа. Так было каждый раз, когда я пыталась выяснить правду обо всех убитых женщинах на Кромвель-стрит и в других местах.

Эти вопросы без ответа продолжали нависать огромной плотной тенью над моей жизнью. Физически взаимоотношения с мамой закончились, но эмоционально они все еще продолжались между нами. Однако со временем эта тень стала рассеиваться, и я начала чувствовать какое-то подобие свободы и расслабленности, настолько сильных, как никогда раньше. Во многом это происходило благодаря моим отношениям с Питом. Я чувствовала, что он ухаживает за мной и заботится обо мне. Часто он проявлял это в мелочах, например, заставлял смеяться над собой, подшучивая над моим глостерским акцентом, который всегда меня очень смущал. Или же он говорил мне, как сильно любит штучки из старомодной народной медицины, которые я советовала ему и которым меня научила мама, например, класть масло на синяки и ссадины. Подобные пустяковые вещи вызывали у меня чувство, что я, в конце концов, не такая уж и ненормальная по сравнению с другими.

Я уверена, что это не было простым совпадением, когда вскоре после прекращения своей связи с мамой я обнаружила, что снова беременна. Я была поражена. У меня были трудности с тем, чтобы забеременеть, и поэтому я никогда особо не предохранялась. Мы с Питом встречались несколько лет, и все это время я была убеждена, что у нас никогда и не появятся дети. Когда же мы узнали о том, что это не так, то мы оба были в восторге, каждый по-своему.

У меня было стойкое ощущение, что этого бы никогда не случилось, если бы я продолжала общаться с мамой. Как будто закрыв ту дверь, я открыла другую. И это было еще одним событием в моей жизни, которое заставило меня почувствовать незримое присутствие в моей жизни кого-то, кто хранит меня.

Не хочу сказать, что я не нервничала, когда думала о том, что скоро стану мамой снова. Все переживания, возникавшие во время моей беременности Эми, появились снова. И эта тревога только увеличилась, когда я пошла на УЗИ после шестнадцати недель и мне сказали, что у меня будет мальчик. Я пыталась скрыть эти чувства от Пита, потому что он был переполнен радостью насчет того, что у него родится сын, но втайне от него я плакала. Я не хотела, чтобы это был мальчик, потому что большинство мужчин в моей жизни плохо со мной обращались, из-за этого я совсем не была уверена, что мне удастся нормально воспитать сына.

Не обошлось и без тревожных знаков. Мне назвали примерную дату родов: 29 сентября. Это был день рождения папы – день, который я привыкла ненавидеть. Неужели это была еще одна деталь, которая только усугубляла мои тревоги? Проклятие семьи Уэст вернулось и снова портит мне жизнь?

Переживание о том, что мой сын родится в один день с моим папой, оставалось со мной на протяжении всей беременности. Поначалу я не могла решиться сказать об этом Питу. Этим я показала бы ему, что моя одержимость страшным прошлым никуда не делась, хотя он так много сделал для того, чтобы помочь мне преодолеть ее. Но чем ближе подходил срок родов, тем больше я становилась уверена, что ребенок родится именно в эту дату, так что я рассказала о своих страхах Питу. Он был прагматичным человеком и совершенно не верил в символы, так что он убедил меня не волноваться, ведь совсем не факт, что это произойдет именно в тот день, а даже если так и случится, то это не важно, хотя я по-прежнему была уверена, что это дурной знак.

Я все ждала и ждала, боясь этого худшего совпадения.

Прямо перед днем родов младенец, казалось, перестал шевелиться. Хотя то же самое происходило и с Эми, однако я испугалась, что он умер, и даже в ужасе думала, что это моя тревога погубила его. Меня забрали в больницу, провели осмотр и сказали, что с ребенком все в порядке.

– Вы точно уверены? – спросила я.

– Абсолютно, – ответила врач. – У него хорошее уверенное сердцебиение, и дети вообще часто перестают шевелиться, когда срок родов уже подходит.

Я сказала врачу, что все еще уверена в чем-то плохом и даже проговорилась, что очень бы хотела, чтобы малыш не рождался именно в этот назначенный день, потому что в этот самый день в прошлом произошло нечто плохое. Она спросила меня, что именно произошло в этот день, но я сказала, что не могу ей ответить. Должно быть, она посчитала меня сумасшедшей. Она снова сказала мне, что волноваться не о чем, и я вернулась домой дальше ждать начала родов. Однако я всеми силами старалась каким-то образом избежать того дня, который мог бы принести несчастье в жизнь моего малыша.

И вот наступил тот зловещий день, он тянулся очень медленно. Я ужасно нервничала целые сутки, ожидая, что вот-вот отойдут воды и начнутся схватки. К моему большому облегчению, пока я расхаживала кругами, наступила полночь, но ребенок не начал рождаться.

В конце концов, прошло уже две недели сверх срока, и мне потребовалась стимуляция родов. Из-за нее я рожала очень долго. Я хотела, чтобы малыш родился 4 октября. У меня всегда было полно предрассудков насчет дат и чисел. Я родилась в первый день месяца, Эми во второй, Пит в третий, так что если сын родился бы в четвертый день, то эта последовательность «1, 2, 3, 4» выглядела счастливой. Однако вышло так, что он родился пятого. Пит был со мной, так что, несмотря на сложные роды, я воспринимала их гораздо лучше, чем роды Эми.

Малыша мы назвали Люк. Хотя я сильно переживала, что родится мальчик, я без ума полюбила его с самого первого дня его жизни, как и Эми, а в отличие от первых родов, на этот раз мне было куда привезти своего новорожденного сына. Как же замечательно было чувствовать, что я подарила ему жизнь, находясь в самом центре любящей семьи. А еще невероятно помогло мне в те первые недели и месяцы то, что моя подруга Паула родила ребенка практически в то же самое время, поэтому мы могли с ней вместе наблюдать, как наши дети растут и проходят все этапы одновременно. Мы делились друг с другом своими страхами, тревогами и радостями материнства, и это вместе с тесным участием Пита в родительских заботах очень сильно облегчало мою жизнь.

Не могу сказать, что воспитание второго ребенка не обошлось без множества проблем. В отличие от Эми, которая росла тихой и послушной, Люк был гораздо больше себе на уме. Однако я учусь сейчас гораздо меньше переживать насчет его школьной жизни, у нас проходят детские праздники, и я общаюсь с другими матерями на детской площадке. Это постоянный процесс обучения тому, как не относиться к себе слишком строго, видеть проблемы и не валить их все на мои личные неудачи из-за прошлого, всегда был непростым, но я делаю успехи на этом пути. Люк – это чудо и радость для меня, так же, как и Эми.

Когда Люку едва-едва исполнился год, произошло нечто, в равной степени волшебное и радостное.

Я случайно зашла в местный магазин «Сейнтсберри» неподалеку от дома. Обычно я посещала другие супермаркеты, но приближалось Рождество, и мне нужно было купить один последний подарок для Эми. Я припарковалась снаружи, положила Люка в коляску и зашла внутрь. В поисках подарка я вдруг краем глаза заметила, как вдоль полок с товарами передо мной проходит Луиз. Я застыла, не в силах поверить своим глазам. Это было так, словно я увидела призрака. Я не виделась со своей сестрой уже много лет, и, насколько я знала, она покинула те края, где жила.

Она шла еще с одной женщиной, а рядом шагали девочка-подросток и два мальчика помладше. Пока я проходила мимо нее, она случайно посмотрела в мою сторону. Я быстро опустила взгляд и смутилась, пытаясь избегать прямого зрительного контакта, но я поняла, что она увидела и тоже узнала меня. По ее реакции я почувствовала, что она не хочет подавать вид, что узнала меня или же говорить со мной.

Она ушла дальше, к другой полке, и скрылась из виду. Мое сердце бешено колотилось, меня начало трясти. Я не знала, что делать. Спустя короткое время я поняла, что, как бы тяжело мне это ни давалось, я должна попытаться с ней заговорить. А еще я поняла, что если расскажу Таре о том, что видела Луиз и даже не попробовала начать разговор, Тара ужасно рассердится на меня. Это был шанс, которого может больше ни разу не подвернуться. Я оглядела полки и наконец заметила ее снова, а затем подошла к ней сзади, совершенно не представляя, что я ей скажу.

– Луиз, это глупо! – вот какие слова вырвались у меня.

Она обернулась, посмотрела на меня и на Люка в коляске, а затем ответила:

– Мне нечего тебе сказать.

Она начала уходить. Я слышала, как дети, шедшие с ней, стали спрашивать: «Кто это? Чего она хочет?»

Я понимала, что терять мне больше нечего. Я должна заставить ее заговорить со мной. Поэтому я пошла за ней.

– Перестань, Луиз, так нельзя. Я скучаю по тебе, ты же моя сестра!

Я ухватилась за ее тележку, чтобы она перестала катиться вперед. Она посмотрела на меня. Я увидела, что она плачет. Она сказала:

– Я не хочу этого.

Ее слезы я восприняла, как знак, что ей наверняка не все равно. Девочка, которая шла с Луиз, увидела, что я оставила коляску с Люком немного позади, и спросила: «Можно я привезу ребенка?» – и, не дожидаясь моего ответа, сделала это. Теперь не только Луиз, уже и я стояла вся в слезах. Другие покупатели глядели на нас. Кто знает, о чем они думали. Но нам это было безразлично.

Луиз посмотрела на Люка и спросила, мой ли это ребенок. Я ответила, что мой. Я посмотрела на детей, с которыми она пришла в магазин, и Луиз сказала, что это ее дети.

Оказалось, Луиз не просто не уехала из города, она даже еще несколько лет продолжала жить в той самой квартире, где произошла та ужасная ссора, после которой я подумала, что она съехала. Было так странно и невероятно снова видеть ее, но я не хотела еще сильнее давить на нее, поэтому дала Луиз номер своего мобильного телефона и сказала, чтобы она позвонила мне, если захочет снова меня увидеть.

Я вернулась в машину, позвонила Таре и рассказала о том, что случилось. Тара спросила, хочет ли Луиз пообщаться с ней? Я ответила, что не уверена даже, хочет ли она поддерживать какое-то общение со мной, и нам обеим оставалось только ждать и надеяться, что она сама захочет этого и выйдет на связь. В итоге Луиз позвонила прямо тем же вечером. Мы немного поговорили, она сообщила мне свой новый адрес, и вскоре я пришла к ней в гости с рождественскими подарками.

С тех самых пор мы с ней снова общаемся, как и Тара. После такого болезненного разрыва потребовалось некоторое время, чтобы полностью восстановить отношения, которые казались ушедшими навсегда, однако, оценив все произошедшее с нами, мы пришли к мысли, что этот разрыв был нам нужен. За то время, что мы жили порознь, мы обе двигались каждая в своем направлении, сталкивались с различными сложностями, строили новые отношения и заводили детей. Большой проблемой для Луиз стало то, что она не хотела поддерживать отношения с мамой после выхода из-под опеки, но чувствовала себя обязанной оставаться с ней на связи, потому что я все еще была очень привязана к маме и убеждала Луиз поступать так же, как я. Когда она узнала, что я больше не общаюсь с мамой, она была счастлива, что я вернулась в ее жизнь.

Она рассказала, что у нее похожие чувства были и насчет общения со Стивом, потому что он все еще носил фамилию Уэст и никогда не старался скрыть от окружающих то, кем он был – и часто говорил с журналистами, – поэтому Луиз ощущала необходимость защитить своих детей и от него. Я рассказала ей, что после большого разрыва, который случился между мной и Стивом, я сократила общение с ним до минимума, и это только сильнее укрепило ее уверенность в том, что она без опасений сможет поддерживать связь со мной.

С тех пор, как наша связь возобновилась, мы с Луиз поддерживали друг друга. Она слушала меня и давала мне полезные советы, и я старалась делать то же самое в ответ. Хотя наш образ жизни различался, у нее все равно были похожие проблемы и сложности. С одними из них всегда сталкивается любая женщина и мать. Другие были уникальными для нас обеих и являлись результатом общего непростого прошлого. И я, и моя сестра пережили физическое и сексуальное насилие, поэтому были убеждены, что должны воспитать своих собственных детей в безопасной обстановке и уберечь от насилия, страха и угнетения, которое испытали мы сами.

Через общение с Луиз я также восстановила связь и с нашими младшими братьями и сестрами. Папы давно уже не было в живых, а мама больше не появлялась в нашей жизни, поэтому у нас было ощущение, что мы спасли ту часть семьи, которая была способна восстановиться от пережитого. Учитывая то, сколько зла нам довелось повидать, это было довольно крупное достижение.

Глава 20

Движение вперед

Дома на Кромвель-стрит больше нет. Через несколько лет после того, как обнаруженные там тела были цивилизованно преданы земле, по решению властей дом снесли. Какое-то время шли разговоры о том, чтобы поставить на этом месте памятник, но я лично рада, что его там нет. Я не хочу лишний раз вспоминать, как Хезер была там несчастлива: я вспоминаю, как она гуляла по лесу Дин или слушала A-ha по радио, когда нахожусь там, где она любила бывать, или делаю что-нибудь простое из того, что она любила делать. Теперь же на месте того дома, который принес столько несчастья многим людям, лежит дорожка для пешеходов. Думаю, она обнадеживает: ты сможешь пройти через ужасное прошлое и двигаться вперед.

Я понимаю, что история дома на Кромвель-стрит никогда не будет забыта. Это одна из самых леденящих душу историй о преступлениях, а Фред и Розмари Уэст навсегда вошли в список самых обсуждаемых серийных убийц. Психологи, криминалисты и все, кому не лень, всегда будут разбирать эти преступления и исследовать мотивы моих родителей, желтые газеты будут то и дело возвращаться к этим событиям, а документальные фильмы на телевидении на эту тему не перестанут выходить. Иногда я даже смотрю их, мне любопытно, насколько точно подобран материал, и я загадываю, откроются ли благодаря очередному фильму какие-то новые подробности.

Лица жертв все еще преследуют меня. Не только Хезер, но и все остальные: Шармейн, Рена, Линда Гоф, Кэрол Энн Купер, Люси Партингтон, Тереза Зигенталер, Ширли Хаббард, Хуанита Мотт, Ширли Робинсон, Элисон Чемберс, а также Мэри Бастхолм, которую многие считают еще одной жертвой. Я не могу вспоминать их, не думая о том, через что им пришлось пройти, какого будущего они лишились и какое горе до сих пор переживают их близкие.

Зная о том, что твоих родителей считают немыслимо ужасными людьми, смириться с этим невероятно трудно, особенно когда твой личный опыт жизни с ними гораздо сложнее общественного мнения, когда ты помнишь их с такой стороны, которая не дает считать их просто бесчеловечными чудовищами. И как я пытаюсь показать в этой книге, у них обоих были черты, которые казались, по крайней мере изредка, свойственными каждому человеку. Мама была способна проявлять нежность и теплоту к очень маленьким детям, у нее было чувство юмора. Папа был способен вести себя дружелюбно и смешил нас.

Однако я понимаю, что многие люди никогда не начнут относиться к ним как к нормальным людям в том смысле, который каждый сам вкладывает в это понятие. Я также понимаю, что какими бы ни были реальные факты, всегда найдется кто-то, кто так и будет обвинять и клеймить меня, моих братьев и сестер. Кто-то продолжит считать нашу жизнь нелепым недоразумением, а нас – детьми уродов, считающими поведение своих родителей чем-то нормальным и не способными отличить хорошее от плохого. На протяжении многих лет многие люди говорили мне, что мы будем смеяться над преступлениями наших родителей, смаковать подробности их извращенной половой жизни, играть с костями их жертв и даже сделаем пепельницы из чьих-то коленных чашечек. Я понимаю, почему события в доме на Кромвель-стрит до сих пор вызывают такой жуткий интерес, однако для меня невероятно сложно принять точку зрения людей о том, что я, а также мои братья и сестры выросли, считая нормальным жестокое и безумное поведение наших родителей. Ничего нет дальше от правды, чем это. Всякое физическое и сексуальное насилие, которое нам довелось пережить, вызывает у нас один только ужас, отвращение и чувство несправедливости. Даже не углубляясь в детали половой жизни наших родителей, мы считаем их поступки абсолютно отвратительными. Когда папа сидел и смотрел видео, на которых мама занимается сексом со своими клиентами, мы выбегали из комнаты, если могли, или изо всех сил старались не обращать внимания на то, что происходило прямо у нас на глазах.

Иногда я думала о том, чтобы обратиться к кому-нибудь за психотерапевтической консультацией. Я всегда отстранялась от этого, чувствовала, что не заслуживаю такого внимания к себе, а еще я совершенно не представляла, как искать такого специалиста. К тому же я не могла себе представить то, что я вдруг откуда ни возьмись возникаю перед кем-то, начинаю рассказывать, кто я и почему мне нужна помощь. Несмотря на то что я во многом круто изменила свою жизнь, я все еще всеми силами пыталась сохранять свою анонимность. Я продолжала думать об этом, и ко мне приходила мысль – какой психолог вообще захочет взяться за этот мой случай? Конечно, у большинства людей есть непростой эмоциональный багаж – разводы, потери и тому подобное, но мой опыт по любым меркам точно находился за гранью вообразимого. Мне было сложно даже понять, с чего начать такой разговор.

Однако в конце концов из-за того, что я хотела двигаться вперед в своей жизни, а также ради будущего моих отношений с Питом и детьми, я решила шагнуть в эту неизвестность и связалась со службой помощи жертвам преступности. Это потребовало от меня огромного мужества. Во время первого звонка я ужасно нервничала, а когда раскрыла свою личность и объяснила суть проблем, из-за которых обращаюсь за помощью, то, как и представляла, почувствовала себя крайне уязвимой. К счастью, там нашелся человек, который не боялся выйти со мной на разговор и был готов помочь мне найти выход из проблем прошлого.

Это было нелегко. Говорить о таких интимных и невероятно болезненных воспоминаниях – тяжелейшее испытание. Я уже привыкла ставить чужие интересы и чувства выше, чем мои собственные – будь то мой партнер, мои дети, мои братья и сестры, моя мама. Чаще всего я старалась скрыть свои чувства. Если у близких когда-либо возникала какая-то проблема, я сразу же принимала ее близко к сердцу и старалась решить ее. Я чувствовала, что была не просто старшей сестрой для своих младших, но и в чем-то матерью для них, ведь они не знали, что такое нормальная мать рядом. Попытки принять, что не всегда на мои плечи должна ложиться ответственность за решение чужих проблем, шли вразрез со всеми моими привычками.

Мне потребовалось много времени, чтобы понять: причина этих проблем лежит в моих отношениях с мамой. Она манипулировала мной с раннего детства, заставляла быть эмоционально зависимой от нее, несмотря на всю жестокость и насилие по отношению к нам, а когда я выросла, она внушила мне чувство, что ей нужна постоянная эмоциональная поддержка от меня, ведь папа был таким ужасным мужем. Я просто не могла избавиться от чувства долга перед ней.

Наши с ней отношения были максимально близкими в тот период, когда я жила с ней во временных домах после папиного ареста за убийства. Днями и неделями мы жили с ней наедине, и мне приходилось ночью и днем слушать, как она оправдывает себя и обвиняет папу. Полиция тайно записала ее слова:

– Конечно, я злюсь на него, Мэй, а как ты думала? Понимаешь, если бы сейчас я оказалась рядом с этим мудилой, я бы вцепилась ему прямо в его сраное горло, и никому не удалось бы оторвать от него мои руки. Мэй, эта сволочь забрала жизнь твоей сестры и моей дочери. Это то, что ни хера нельзя прощать. Я никогда этого не прощу. И ты не простишь. И не забудешь.

Это было безжалостно. Я не хотела оставаться с ней так надолго, но у меня не было выхода, я не могла сбежать. Как позже предположила Тара, это была попытка промыть мне мозги, и во многом эта попытка увенчалась успехом. Я как будто попала к ней в заложники. Мне было страшно, тревожно, а мира вокруг как будто не существовало. Хотя в эти условия нас поставили сотрудники полиции, но выглядело так, будто это не они заключили нас в эту тюрьму, а мама.

Позже я прочитала про стокгольмский синдром – когда человек становится эмоционально зависимым от того, кто держит его в заложниках. И теперь я вижу, что всегда была эмоциональной заложницей мамы.

Общение со службой помощи жертвам преступности помогло мне увидеть это и заодно прочувствовать некоторые последствия того опыта. У меня не было нормального детства. Оно было таким ненормальным, что это вообще сложно назвать детством. Мне пришлось смириться с тем, что как бы я ни прокручивала в своей голове все произошедшее и как бы ни хотела, чтобы все сложилось по-другому, это уже ничего не изменит. И что абсолютно нормально скорбеть по детству, которого у меня не было, а также по тому человеку, которым я никогда уже не стану.

Еще я училась лучше понимать, как прошлое повлияло на мои отношения с другими людьми. Я сталкивалась со своим страхом отвержения. Я говорила об этом со своими родными, и они тоже явно это ощущали во мне. Когда я смотрю фильм с любимым и протягиваю руку, чтобы коснуться его руки, то он может ее отдернуть, а я воспринимаю это как личный выпад в свою сторону, даже не задумываюсь о том, что он может быть сейчас просто не в настроении для прикосновений, ведь он весь поглощен фильмом или же по другой не настолько значимой причине, как я представила. При этом я углубляюсь в самокопание. Может, он меня больше не любит и ему уже все равно, что я чувствую? Поэтому я отстраняюсь и ухожу в себя, а когда любимый спрашивает меня, в чем дело, то я высказываю ему то, что у меня на уме, а он думает, что я раздуваю из мухи слона, ему сложно переубедить меня, что все не так, как я себе придумала.

Я поняла, что слишком много времени потратила на размышления и излишнюю рационализацию происходящего. Я анализировала любые реакции людей в свою сторону даже по таким мелочам, как приветствие на улице или оплата покупок в магазине. Я задумывалась, почему же человек относится ко мне именно так, хотя на самом деле человек может вообще не думать обо мне в тот момент. При этом у меня где-то глубоко в голове возникает идея, почему ко мне так относятся: а что, если это из-за того, что я Мэй Уэст?

Я стараюсь научиться преодолевать такую сильную тревогу по поводу того, что люди узнают, кто я. Не думаю, что когда-нибудь эта тревога исчезнет полностью, но я уже начинаю видеть, что когда это происходит, то есть когда кто-то узнает эту правду обо мне, мир не рушится. Как и другие люди, всю свою жизнь я в чем-то ошибалась, но нет ни единой причины, по которой я должна стыдиться того, кем я являюсь. В прошлом я старалась не заводить разговоров, даже самых пустяковых, с незнакомыми людьми или же с теми, кого знаю недостаточно хорошо, из страха, что это вызовет неудобные вопросы. Теперь я поняла, что это была ошибка, из-за которой я только сильнее закрывалась и чувствовала себя какой-то не такой.

Еще одна сложность для меня заключается в принятии того факта, что мои братья и сестры переживали очень разный опыт в жизни с моей мамой и гораздо раньше, чем я, увидели по-настоящему, что она за человек. Я злюсь на себя за то, что была такой наивной и внушаемой. Я понимаю, что мной манипулировали, но это понимание не облегчает мои попытки принять ситуацию. Я знаю, что должно пройти еще много времени, прежде чем я справлюсь со своим гневом перед самой собой за это.

Мне также очень помогло понимание, что другие люди, находящиеся за пределами круга моей семьи, тоже испытывают проблемы – иногда я и не представляю, насколько эти проблемы серьезны. У всех за душой что-то есть: сложные отношения, тяжелые болезни, горькие потери. Теперь, когда я нахожусь в каком-нибудь общественном месте, на улице или в супермаркете, я смотрю на других людей и чаще склонна видеть, что они все заняты своей жизнью, решают свои собственные проблемы, которые у них возникают. Эти люди могут совершенно не обращать внимания на меня и не думать, какие проблемы есть у меня.

Что я думаю о своем будущем?

У меня есть чувство, что мое путешествие тянется уже очень долго, но мне еще нет и сорока, и, к счастью, у меня есть еще очень много времени. Как и все остальные, я не знаю, что ждет меня в будущем. То, что я точно знаю, так это то, что я сейчас нахожусь в гораздо лучшей точке, чем когда-либо в своей жизни, и мне уже есть на что опереться.

Что-нибудь плохое всегда будет происходить. Между мной и моими родственниками не все так безупречно. Я не общаюсь с Энн-Мари, и скорее всего в будущем это вряд ли изменится; в наших с ней взаимоотношениях было слишком много травм, и я не думаю, что у нас когда-нибудь появятся схожие взгляды на наше общее прошлое.

Я до сих пор регулярно вижусь с Тарой и Луиз. Периодически мы все втроем общаемся со своими младшими братьями и сестрами, даже с учетом того, что они все разъехались по разным уголкам страны, сменили имена и живут обособленно. Уже какое-то время я не виделась со Стивом, наше общение сократилось до редкой текстовой переписки, но я знаю, что сейчас у него новые отношения и вроде все у него в порядке, а он знает о той, более счастливой атмосфере, в которой живу я.

Я никогда, никогда бы не пожелала никому другому тех травмирующих событий, которые произошли в моей жизни, но из этого опыта я кое-чему научилась. Анализируя жизнь мамы и папы, я вижу определенные черты в их поведении, которые повторяются в каждом новом поколении. Я не знаю, заведено ли так природой, приобретено ли в процессе воспитания или же это сочетание обоих факторов. Я знаю, что те, кто пережил насилие, могут сами стать насильниками, это подтверждается историей моих родителей. Однако я твердо верю в то, что с этим нельзя мириться. Этот порочный круг можно и нужно прервать. Мои собственные дети растут свободными от ужасных последствий того физического и сексуального насилия. Они растут в атмосфере защиты и любви. Я абсолютно уверена, что так будет и когда они сами станут, в свою очередь, родителями.

Я считаю, что мне очень повезло. Все могло сложиться совсем по-другому. Однако из всех жизненных ситуаций я вышла, обретя свой собственный надежный дом, мужа, который понимает меня лучше, чем любой другой мужчина в моей жизни, а также двух прекрасных детей, за которых я готова отдать свою жизнь.

Когда я росла, мои родители вбивали всем нам в голову идею о том, что семья – это самое главное. Нужно держаться вместе, несмотря ни на что. В чем-то они были правы. Семья должна быть заодно. Но только не когда поводом для сплоченности служат мрачные и кошмарные тайны. Мои мама и папа использовали семейные узы как средство контроля над своими детьми, а это было жестоким злоупотреблением родительской властью. Я считаю, что семейные узы нужны не для этого, а для взаимопомощи, поддержки и уверенности в том, что у нас есть опора в течение всей жизни.

Сегодня я редко вспоминаю папу. Несколько месяцев назад я ухаживала за своими волосами, а на фоне работал телевизор, и вдруг я увидела передачу о кассетах с папиными признаниями. Я стояла и причесывалась, а из динамиков звучал его голос, так четко, как будто он сейчас сам это говорит. Но что самое странное, я не узнала его. Я понимала, что это он, но для меня этот голос больше не звучал как его голос. Я совершенно не перенеслась мыслями на двадцать лет назад, как, наверное, кто-то мог ожидать. Теперь вся эта прошлая жизнь воспринималась мной, как что-то из другого мира.

Что же касается моей мамы, я все-таки вспоминаю ее время от времени. Я не могу представить себе, как сложится ее жизнь за то время, что ей осталось провести в заключении. Хотя ее последнее письмо ко мне демонстрировало некоторое понимание того, что произошло, но я сомневаюсь, что это понимание когда-нибудь превратится в настоящую искренность и раскаяние. Как и многие другие люди, я все еще размышляю над вопросом насчет ее вины. Я убеждена, что она не рассказала абсолютно всю правду, которую знала, а ведь этой правды, по меньшей мере, заслуживают все жертвы и их семьи.

Я бы очень не хотела, чтобы люди считали, будто то счастье, которое я обрела в жизни, означает, что мне стали безразличны преступления, совершенные моими родителями. Или их жертвы. Я никогда не забуду о них. Мыслями я всегда где-то рядом с Хезер. Я понимаю, что переживаю то, что другие называют «виной выжившего» – это чувство того, что я сделала что-то неправильно, раз я выжила, а она нет. Однако я продолжаю верить в то, что есть некая незримая сила, которая охраняет меня и продолжает вести меня по жизни. Иногда мне неожиданно приходит на ум вопрос «Почему?» Почему мне был подарен шанс выжить? Почему мне удалось приложить столько сил к тому, чтобы это случилось? Я знаю, у всего этого есть какая-то причина, но я не всегда вижу, в чем она заключается.

Но затем я начинаю думать о своих детях. Эми – уже взрослая девушка и делает свои собственные шаги в жизни, у нее свои надежды и мечты на этом пути. Когда мы встречаемся пообедать или пройтись по магазинам, я иногда останавливаюсь и разглядываю ее, какая она красивая. Я так рада, что наши отношения с ней очень отличаются – кардинально – от моих отношений со своей мамой. Я очень много всего прожила вместе с Эми и хочу и дальше помогать ей достигать успехов во всем, что приготовит ей будущее.

Люк заставляет меня улыбаться и смеяться каждый день, и я хочу видеть, какое будущее ждет его самого. Как-то раз, когда он был еще маленьким, мы с ним были в его спальне, и он сказал мне, что хочет спуститься по лестнице поиграть, но боится, что внизу могут быть чудовища. Он попросил меня пойти вниз вместе с ним.

– Почему ты хочешь, чтобы я пошла с тобой? – спросила я его.

– Чудовища никогда не тронут меня, когда ты со мной, мама! – ответил он.

Я вижу, что он понимает: каждый день его любят и о нем заботятся.

И этого ответа вполне достаточно на вопрос «Почему?»

Благодарности

Я бы хотела поблагодарить своих сестер, особенно Луиз, которая даже не представляет, как сильно я ее люблю и как счастлива чувствовать, что она есть в моей жизни.

Благодарю свою умудренную опытом дочь, которая знает о жизни больше, чем можно знать в ее годы. Много раз я ловила себя на том, что улыбаюсь всякий раз, когда мы вместе, и очень этим горжусь. Благодарю своего сына – ты настолько же чуткий, добрый и любящий, насколько и неугомонный. Благодарю Бога за вас обоих.

Благодарю своих близких друзей, которые нашли время и силы как следует узнать меня без предрассудков и поспешных выводов.

Благодарю своего мужа – за все твои шутки, ты никогда не давал мне относиться к себе чересчур серьезно.

Моя глубочайшая благодарность службе помощи жертвам преступности. Вы годами помогали мне в бытовом и эмоциональном плане, добровольно вкладывали в меня свое время и поддерживали всегда, когда я в этом нуждалась.

Огромная благодарность Аманде Харрис и Нилу Маккею за всю вашу тяжелейшую работу и самоотверженность при создании книги. Процесс занял у нас много времени, но все же мы наконец сделали это.

Благодарю Хезер. Никто и подумать не мог, что твоя трагическая смерть принесет облегчение многим страдающим от потери семьям. Я понимаю, каково не знать, где находится твой родной человек, и, хотя ответ, который получили все они, был совсем не таким, на который они надеялись и ради которого они молились, но все же они обрели этот ответ и получили шанс на то, чтобы двигаться дальше по жизни. Я буду любить тебя всегда.

Список источников

Howard Sounes. Fred and Rose. London, 1995.

Stephen West and Mae West. Inside 25 Cromwell Street. London, 1995.

Geoffrey Wansell. An Evil Love. London, 1996.

Gordon Burn. Happy Like Murderers. London, 2011.

Anne Marie West with Virginia Hill. Out of the Shadows. London, 1995.

Об авторах

Мэй Уэст уехала из Глостера, как только смогла это сделать. Она заново выстроила жизнь для себя и своей семьи, хотя тень преступлений, совершенных ее родителями, по-прежнему рядом с ней.

Нил Маккей стал широко известен благодаря написанию множества работ для радио, телевидения и кино. Он познакомился с Мэй во время работы над книгой Appropriate Adult – это драма о Фреде Уэсте, которая принесла Нилу премию Британской гильдии писателей за лучшую одиночную драму. К другим его признанным заслугам относится радиопередача This is Personal: The Hunt for the Yorkshire Ripper («Личное: Охота за йоркширским потрошителем»), получившая премию за лучшую одиночную драму, а также сериал See no Evil: The Moors Murders («Не вижу зла: Болотные убийства»), получивший премию BAFTA за лучший драматический сериал.

Примечания

1

Сноудония – регион на севере Уэльса, где расположен национальный парк площадью 2170 км^2.

Content

Мэй Уэст, Нил Маккей
Люблю тебя, мама
Мои родители – маньяки Фред И Розмари Уэст

Пролог Клеймо

Глава 1 Внутри кошмара

Глава 2 Первые годы

Глава 3 Подвал

Глава 4 Дядя Джон

Глава 5 Ботинки покойника

Глава 6 Семья

Глава 7 Хезер

Глава 8 Другие дома

Глава 9 Намеки и слухи

Глава 10 Дом ужасов

Глава 11 Куда не падают тени

Глава 12 Новая жизнь

Глава 13 Суд

Глава 14 Посетитель к Уэст

Глава 15 Разлад

Глава 16 Лучший человек

Глава 17 Разрыв связей

Глава 18 Новая семья

Глава 19 Призраки

Глава 20 Движение вперед

Благодарности

Список источников

Об авторах

Примечания