Татьяна Бочарова

Возьми меня с собой

© Бочарова Т., 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

1

– Мамочка, милая, не уходи! Пожалуйста, не уходи, забери меня с собой! – Машка захлебнулась слезами и с невероятной силой вцепилась в Лерину руку.

Та попыталась высвободиться и, стараясь не глядеть на бледное, зареванное лицо дочери, ласково погладила ее по белокурой головке:

– Маша! Ну, Машенька! Тише, ты ведь уже большая. Я скоро вернусь. Ты покушаешь, поспишь, и я сразу…

– Нет! – горьким шепотом перебила девочка. – Я не хочу! Хочу сразу с тобой! Сейчас! – Она уткнулась ей в бок, продолжая бормотать что-то жалобное и неразборчивое.

Лера беспомощно оглянулась на стоящую рядом воспитательницу, веснушчатую девицу в больших очках на курносом носу. На равнодушно-сонном лице девицы явственно читались скука и легкое презрение – вероятно, подобные сцены в детском саду были не редкостью.

– Идите, мамочка. – Веснушчатая цепко обхватила рыдающую Машку за плечи. – Идите, ребенок сам успокоится.

Она неожиданно умелым, ловким движением оторвала девочку от Лериного бока и быстро повела в группу. Машка, упираясь, заревела в голос, но воспитательница мигом втолкнула ее в комнату и захлопнула дверь.

Лера осталась одна посреди раздевалки. Она стояла между рядами шкафчиков со смешными, яркими картинками и чувствовала себя так, будто у нее только что отрезали и унесли руку или ногу. Напряженно прислушиваясь к приглушенному плачу за закрытой дверью, Лера машинально дотронулась до блузки, в том месте, где ее касалось Машкино лицо. Ткань была совсем мокрой и почему-то горячей.

Лера сделала несколько неуверенных шагов к выходу, но тут же остановилась и вернулась на прежнее место. Крадучись, точно вор, она подобралась к двери и приоткрыла ее. Тотчас навстречу ей высунулось свирепое лицо нянечки.

– Куда лезешь? – злым шепотом вопросила старуха. – Чего дитю душу вынимаешь? Сказано тебе, иди с Богом, стало быть, ступай! – Женщина внимательней глянула на Леру и смягчилась: – Не ты первая, не ты последняя. Успокоится, никуда не денется, ты, девка, даже не сомневайся. Вон сама-то бледная какая, не ровен час, худо станет. – Бабка сочувственно покачала головой: – Дать водички?

– Нет, спасибо. – Лера с трудом заставила себя улыбнуться. – Все в порядке. Я сейчас уйду. Вы только помягче с Машей, ей и так несладко пришлось, я заведующей рассказывала. Она к отцу очень привязана, а так получилось, что… – Лера замялась, чувствуя себя униженной, оттого что приходится выкладывать незнакомому человеку неприятные подробности своей жизни, но нянечка неожиданно пришла ей на помощь.

– Знаю, знаю, – махнула она рукой, – все знаю. Вера Васильевна говорила и мне, и Кате, Катерине Михайловне то есть. – Старушка кивнула на дверь, явно имея в виду очкастую воспитательницу. – Ступай, дочка, все образуется.

Лера послушно повернулась и вышла. На душе было мерзко, терзало чувство вины перед Машкой. Хотелось вернуться, наговорить веснушчатой Катерине Михайловне кучу гадостей, объяснить, что никто не имеет права презрительно смотреть на них. У Машки есть все причины так себя вести – пережив сильнейший стресс, девочка нуждается в понимании и сочувствии.

Лера с трудом подавила в себе эти желания. Обойдутся они и без чужой жалости!

Она решительно запахнула плащ, раскрыла зонтик – на улице моросил мелкий, противный дождик – и взглянула на часы: без десяти девять. Их расставание с Машкой затянулось почти на час. А в девять Лере нужно быть в больнице.

Она очнулась, словно выйдя из ступора, и бегом кинулась к остановке, куда подъезжал заляпанный грязью автобус. Дверцы захлопнулись прямо у Леры за спиной, и автобус медленно и тяжело покатил по лужам.

Ровно в девять Лера уже поднималась по плоским ступенькам ближайшего к ограде корпуса. Всего их было три, они располагались параллельно друг другу. Боком к ним стоял пищеблок, а совсем на отшибе белело маленькое, одноэтажное здание морга.

Лера сунула под нос охраннику выписанное ей накануне удостоверение и проскользнула в лифт. Следом за ней вошел молодой вихрастый санитар, приветливо поглядел на девушку и улыбнулся:

– На шестой.

– На пятый. – Лера улыбнулась ему в ответ.

– Жаль, чуть-чуть не попал. Я думал, в хирургическое, к нам. Медсестра?

– Врач.

Парень уважительно кивнул. Лифт остановился.

– Ну, пока! – Вихрастый помахал огромной пятерней. – Заходи, когда будет время. Спросишь Антона, меня тут все знают.

– Обязательно! – насмешливо проговорила Лера и вышла.

Коридор пятого этажа, где находилось терапевтическое отделение, оказался неожиданно безлюдным, лишь в самом его конце гремела ведром санитарка. На банкетке у окна сидели две женщины, облаченные в халаты, и тихонько о чем-то беседовали. На прошедшую мимо Леру они даже не взглянули. Аккуратно ступая по только что вымытому и еще влажному линолеуму, она добралась до ординаторской, дверь в которую была прикрыта, и постучала. Ответа не последовало, и Лера заглянула внутрь.

Комната была пуста, однако на столе лежала стопка медицинских карт, стояла недопитая чашка кофе, а на спинке стула висела серая вязаная кофта. Лера прошла в смежную с ординаторской гардеробную, отыскала свободный шкафчик, скинула плащ и жакет и достала из сумки форму – халатик и шапочку, выданные ей завхозом.

Она уже пристроила плащ на вешалку, когда легонько скрипнула дверь и в ординаторскую зашла высокая фигуристая блондинка. Глаза и губы ее были густо накрашены, волосы туго забраны в пучок на макушке. Блондинка уверенными шагами пересекла комнату и остановилась у соседнего шкафчика.

– Новенькая? – Тонко выщипанные брови девушки слегка поднялись, глаза неопределенного, дымчато-серого цвета уставились на нее с любопытством и дружелюбно.

– Да. – Лера кивнула и сунула вешалку в шкаф.

– Как зовут? – Блондинка не спеша расстегнула молнию на кожаной курточке, явив взгляду пышный, обтянутый трикотажной водолазкой бюст.

– Лера, – ответила она, – Валерия.

– А я Анна. – Девушка окончательно избавилась от куртки и принялась натягивать на свои потрясающие формы халатик, который явно был ей тесноват. – Ты на место Светки?

– Не знаю, – пожала плечами Лера. – Я сама по себе. По крайней мере, мне ничего не говорили по поводу Светки, я даже не знаю, кто она такая.

– Страшная стерва! – уточнила Анна, пристально взглянула на нее и неожиданно весело расхохоталась. Смеялась она так заразительно, что Лера невольно присоединилась к ней. Несмотря на явную вульгарность и грубость, Анна ей нравилась.

– Куришь? – Анна застегнула на груди последнюю пуговку, вытянула из сумки пачку «Кэмела» и зажигалку в форме слоника.

– Иногда.

– Тогда пойдем постоим на балкончике, – предложила она и, бесцеремонно подхватив Леру под руку, увлекла за собой в коридор.

Там уже царило оживление: больных на скамейках прибавилось, то здесь, то там мелькали синие халаты медсестер, кто-то тащил капельницу, кто-то вез тележку с лекарствами.

– Туда. – Анна указала в конец коридора.

Лера поспешно шагала за новой приятельницей, с любопытством оглядываясь вокруг.

Она чувствовала легкое волнение и подъем: разве не об этом мечталось ей все эти годы? Работать в настоящей больнице, пусть в небольшом, но слаженном коллективе, заниматься делом, выбранным еще с детства, которому уже отданы шесть тяжелых лет учебы, но так и не пришлось им заняться всерьез.

– Ну вот, гляди, как у нас тут здорово. – Анна свернула направо и остановилась перед плотно закрытой дверью. Она рывком потянула ее на себя, и на Леру пахнуло дождливой свежестью.

Девушки вышли на длинный узкий балкон с низкими витыми перильцами. В углу горбилась темная фигура. Она обернулась на шум и оказалась женщиной лет тридцати – тридцати пяти. На ней не было формы, черный свитер сплошь покрывали капельки дождя, они застряли в гладких прямых волосах, свободно струившихся вдоль щек.

– Анюта, привет, – кивнула женщина и внимательно посмотрела на Леру.

В ней было что-то от монахини: высокая худая фигура, правильные, но сухие черты лица, темные глаза – почти не накрашенные, но выразительные, яркие, словно подсвеченные изнутри.

– Привет, – поздоровалась Анна. – Ты уже тут, с утра пораньше?

– Тут, – подтвердила длинноволосая. – Не спалось чего-то, в пять встала, в полседьмого уже здесь была. Это кто? – Она кивнула на Леру.

– Врач. – Анна, улыбаясь, обняла ее за плечи и подтолкнула вперед. – Вместо Светки взяли. Той месяц до декрета остался.

– Врач, – задумчиво повторила «монахиня», продолжая неторопливо разглядывать девушку, – что ж, хорошо. Светлане-то тяжело, будет теперь кому ей помочь. Это хорошо. – Голос у нее был ровным и монотонным, как нельзя более соответствующим внешности, и говорила она со странной интонацией, по нескольку раз повторяя слова, точно гипнотизируя.

Анна чиркнула зажигалкой и закурила, отворачиваясь от ветра. «Монашка» выкинула окурок с балкона и протиснулась между ней и Лерой.

– Курите, девочки, не буду вам мешать.

– Да брось, Наташка. – Анна пожала плечами, с наслаждением делая глубокие затяжки, что выдавало в ней заядлую курильщицу, с трудом дожидающуюся очередной сигареты. – Постой с нами. Ты не мешаешь.

– Пойду, – возразила Наташка, – дел полно. Я еще не переоделась даже.

И она бесшумно скрылась за дверью.

– Какая странная, – тихо сказала Лера. – Похожа на монахиню, правда?

– Правда, – захохотала Анна, – она у нас и есть Наташка-монашка.

– Кем она работает?

– Она? Старшая медсестра. Между прочим, отличная сестра, таких поискать. Она тебе не понравилась?

– Ну почему сразу не понравилась? – смутилась Лера.

Она никак не могла привыкнуть к манере Анны говорить все в лоб. Однако в глубине души чувствовала, что та права – Наталья действительно вызвала у нее неприязнь.

– Я просто так спросила, из интереса, – объяснила она.

– Да брось, – спокойно проговорила Анна, – она всем поначалу не нравится. Думают, что она того. – Анна повертела пальцем у виска. – А потом привыкают. Она добрая, славная, работу любит фанатично. В больнице сто лет, днюет и ночует здесь. Семьи-то у нее нет.

– Почему?

– Черт ее разберет! – Анна жадно докурила сигарету и тут же полезла за новой. – А ты что ж? – спохватилась она, глядя на Леру, и протянула пачку. – Угощайся.

Та взяла сигарету и нехотя зажгла. Она относилась к этому равнодушно, курила так, за компанию.

– Что-то ты кислая, – изрекла Анна, наблюдая за ее вялыми движениями. – Такая куколка, а глаза того и гляди потекут. С чего бы это?

– Глупости, – обиделась Лера. – Вовсе я не кислая и реветь не собираюсь.

– Ну ладно, ладно, – примирительно произнесла Анна. – Не лезь в бутылку. Просто мне показалось, что ты чем-то расстроена. Извини, если ошиблась.

– Не ошиблась, – тихо проговорила Лера. – Дочку я в садике оставила. В первый раз.

– Сколько дочке?

– Пять, скоро шесть.

– У! – присвистнула Анна. – Здоровая, в школу уже пора. Чего волноваться, не малышка же?

– Для меня малышка. – Лера опустила голову.

Никому она не рассказывала о своей жизни и о том, что случилось с ней за последние полгода, ни одной живой душе, кроме заведующей детсадом, Веры Васильевны. И не собиралась рассказывать – до этого момента. Но сейчас Лера вдруг почувствовала, что не может больше молчать, копить в себе боль и обиду, гнев и отчаяние.

– Для меня малышка, – повторила она и сломала недокуренную сигарету. – Я из-за нее не работала все эти годы. Семимесячная она у меня родилась, болела долго.

…Машка родилась, когда Лера оканчивала последний курс мединститута. Девушку забрали в роддом прямо с экзамена, когда до срока, поставленного врачами, оставалось ровно два месяца.

Дочку Лера увидела лишь через три недели – все это время та лежала в кювете для недоношенных, и прогнозы были самые неблагоприятные. Чудом выжившего ребенка выписали наконец домой, и начался настоящий ад: аллергия шла за диспепсией, а за ними – бесконечные простуды.

Уколы, таблетки, ночные вызовы «Скорой», больницы, где приходилось спать буквально на полу и мыть палаты, чтобы разрешили остаться с дочкой. За несколько месяцев Лера из очаровательной, розовой пампушечки превратилась в сухой, бесцветный скелет. Врачи, глядя на нее, разводили руками: мол, чего вы хотите, у ребенка глубокая недоношенность плюс стафилококк.

Госэкзамены молодая мама кое-как ухитрилась сдать, а о работе пришлось забыть. Машка занимала всю жизнь без остатка. Кормления, укрепляющие ванны, массаж, прогулки по три часа в любую погоду – все это выполнялось неукоснительно и методично, строго по рекомендациям врачей, и не было в мире такой силы, которая заставила бы Леру отступиться, хотя бы на малую толику нарушить режим, пропустить какую-нибудь процедуру.

К трем годам Машка окрепла настолько, что почти сравнялась со сверстниками. О страшных болезнях напоминали лишь худоба и бледность, а в целом она была даже более развитой, чем дети ее возраста.

Лере страстно хотелось выйти на работу. Вспоминалось счастливое время, когда она проходила практику в терапии. Все у нее тогда ладилось, все получалось, и завотделением не мог нахвалиться на расторопную, толковую студентку. Муж, Илья, бывший однокурсник, уже несколько лет работал в госпитале, успешно делая карьеру, и вечерами, слушая его рассказы о работе, Лера изнывала от тоски и зависти.

Однако расстаться с Машкой она не решалась. Бабушки-дедушки далеко, в других городах, а в сад отдавать такого слабого ребенка врачи настоятельно не рекомендовали. Так и сидела Лера с дочерью, пока той не исполнилось пять. Через пару месяцев после Машкиного дня рождения врач Морозовской больницы, у которого все эти годы наблюдалась девочка, осмотрел ее и сказал Лере:

– Ну, милая, вы просто героиня. Ребенок абсолютно здоров. Более чем кто-либо другой. Завидую вашему мужеству и упорству.

Домой Лера летела как на крыльях. Машка здорова, позади ужасные годы, бессонные ночи, страх потерять ребенка. Впереди – полная жизнь, возможность хотя бы немного работать, заниматься любимым делом.

Она не сразу поняла, что случилось. Почему раскрыта створка шкафа, в котором хранились вещи Ильи? Почему видны пустые полки? Глянула на вешалку и не увидела привычно висевшей там куртки, в которой муж выходил во двор выбить ковер, вынести мусор, погулять с Машкой.

На кухонном столе лежала записка, придавленная солонкой. Лера схватила ее, прочла, рассеянно повертела в руках, снова пробежала глазами и отложила.

Она все равно не понимала. Ничего не понимала! Илья писал, что уходит к другой, к той, которую давно любит. Ему очень жаль и стыдно, но он ничего не может поделать. Давно хотел все объяснить, пытался поговорить, но она не видела, не желала слушать. И так далее.

Лера, как была, в пальто и сапогах, опустилась на табурет посреди кухни. Как же так? Почему она ничего не заметила, не заподозрила, что у мужа есть любовница? Ведь можно было догадаться! Он поздно возвращался домой в последние месяцы, но Лера считала, что муж задерживается на работе. Он часто уходил с телефоном в комнату и закрывал за собой дверь, но ее это не смущало: она опять-таки полагала, что муж занят деловыми переговорами. Кажется, иногда от него пахло духами. Как-то Лера даже шутливо поинтересовались, откуда этот едва уловимый сладкий запах. Илья рассмеялся, ответив, что у одной из сестер в отделении довольно стойкая туалетная вода, и все сотрудники страдают от этого.

А она, дуреха, поверила. Слепая, наивная идиотка! Лера готова была убить себя за свои глупость и доверчивость. И только когда позабытая ею Машка подошла и положила голову ей на колени, она внезапно поняла, что не была слепа. Просто все эти годы она смотрела в другом направлении – на больного ребенка, напряженно вглядывалась в детское личико, пытаясь не пропустить страшные симптомы. Она не ждала нападения с тыла, от того, кого считала главным союзником в тяжкой борьбе за Машкину жизнь. Потому и не придавала значения мелким странностям в поведении мужа, считая, что они вместе, рука об руку выполняют общую задачу. На следующий день Илья позвонил. Говорил сумбурно, лепетал что-то в свое оправдание, просил заботиться о Машке.

– Заботиться о ней я буду и без твоего напоминания, – сухо сказала Лера. – Давай лучше решим, как часто и по каким дням вы будете видеться.

Этот ровный, безразличный тон давался ей с трудом. Хотелось зареветь в голос, с языка рвались едкие, обидные слова, но Лера сдержала себя.

– Видишь ли, – промямлил Илья в ответ, – у Марины тоже есть ребенок. Мишутка, ему уже десять. Он очень ко мне привязался.

– Я рада за тебя, – проговорила Лера, – но какое это имеет отношение к Маше?

– Самое прямое, – возмутился Илья. – Я хочу усыновить мальчика. Он нуждается в отце не меньше, а может, даже больше Маши. Поэтому, как бы это выразиться, первое время я…

– Я поняла, – перебила Лера. – Первое время, пока ты не разберешься в новых отцовских чувствах, Маше не следует тебя ждать?

– Зачем ты так? – возмутился Илья. – Я просто хотел сказать, что мне нужен месяц, может быть, два. Объясни Маше, скажи, что я уехал в командировку, например.

– О’кей. – Лера еле сдержалась, чтобы не швырнуть трубку в стену, где висела их с мужем свадебная фотография. – Я постараюсь ей объяснить. Не знаю, правда, насколько хорошо у меня получится. Пока.

Она повесила трубку, вышла на кухню, выпила тридцать капель валерьянки. Потом вернулась в комнату и содрала со стены злополучную фотографию. Вместе со снимком отлетел внушительный кусок обоев, и почему-то это принесло Лере некоторое облегчение.

Она бодро улыбнулась Машке, взирающей на нее с ужасом, и объявила:

– Папа уехал в командировку. Вернется не скоро. А карточку я сняла, чтобы не очень скучать.

Ни через месяц, ни через два Илья не пришел. Иногда он звонил Лере, причем делал это поздно вечером, когда Машка уже спала. Деньги регулярно высылал почтовым переводом. Потом был суд, от которого осталось одно впечатление: поскорее забыть и никогда не вспоминать.

Еще через пару месяцев Лера стала искать работу. Ей повезло – в больнице, находившейся неподалеку от дома, оказалось вакантное место. В отделе кадров, правда, покривились, узнав, что у новой сотрудницы нет никакого трудового стажа, но все же взяли на должность палатного врача с испытательным сроком…

– Милая история. – Анна с сожалением загасила очередную, уже третью по счету, сигарету. – Ты, конечно, пребываешь в шоке, да?

– Теперь уже нет. – Лера сдержанно улыбнулась. – Только Машку жалко. В ее возрасте все уже давно привыкли к коллективу, а она никогда со мной не расставалась.

– Она тоже привыкнет, – уверенно пообещала Анна. – А ты не переживай. Тебе с твоей внешностью горевать нечего. Один совет – замуж больше не торопись.

– Еще чего! – согласилась Лера. – Я и не думаю.

– Вот и правильно, – весело и зло сказала та. – Бери пример с меня. Я замуж уже дважды сходила в свои двадцать девять. Больше ни-ни! Захочу – любой мужик моим будет, бабки на меня станет тратить, цветы охапками таскать. А чтоб носки его вонючие стирать да котлеты вертеть – фиг ему с маслом!

Из-за балконной двери послышались приглушенный шум и низкий мужской голос.

– Шеф! – насторожилась Анна, одергивая халат. – Заканчиваем перекур.

– Что, строгий? – поинтересовалась Лера, тоже невольно оправляя халат.

– Да как тебе сказать! – насмешливо проговорила Анна, окидывая ее выразительным взглядом. – Иногда да, а иной раз и не очень. Избирательно.

– Что ты имеешь в виду? – не поняла Лера.

– Увидишь, – хихикнула Анна и вышла в коридор.

Прямо напротив двери на балкон стоял высокий, широкоплечий мужчина и на чем свет стоит распекал худенькую, совсем юную сестричку с огромной русой, как у Снегурочки, косой.

– Здрасте, Анатолий Васильич, – льстиво пропела Анна.

– Здравствуйте, Анна Сергеевна, – кивнул широкоплечий, мельком взглянув на них с Лерой, и снова набросился на девчонку: – Последний раз предупреждаю, Матюшина, еще один прогул, и уволю! К чертовой матери уволю, так и знай. Ясно?

– Ясно, – почти шепотом проговорила сестричка, – я пойду?

– Иди. – Мужчина откинул со лба красивую седоватую прядь и перевел взгляд на застывших в отдалении девушек.

– Так. – Он не спеша подошел и остановился, скрестив руки на груди. – Слона-то я и не приметил. Это вы у нас новый врач?

– Я, – подтвердила Лера.

– Зайдите ко мне. Прямо сейчас. – Широкоплечий кивнул на дверь с табличкой: «Заведующий отделением Максимов А. В.». Ни слова не говоря, он повернулся и скрылся в кабинете.

Лера поглядела на Анну.

– Иди, – усмехнулась та. – Познакомишься. Как освободишься, заходи. Я буду на обходе. У меня палаты с первой по шестую. Ни пуха!

– К черту, – пробормотала Лера и шагнула в кабинет.

Первое, что поразило ее взгляд, – обилие цветов. Широкие подоконники были сплошь уставлены горшками, на стенах висели многочисленные кашпо, в углу, у шкафа, стояла огромная кадка с фикусом, листья которого были тщательно вымыты и глянцево блестели. Лере на мгновение показалось, что она не в больнице, а в оранжерее.

– Присаживайтесь. – Максимов кивком указал на небольшой уютный диванчик в углу. – Как ваше имя?

– Кузьмина, Валерия Павловна.

– Очень приятно, – без улыбки произнес заведующий. – Меня зовут Анатолий Васильевич. Итак, Валерия Павловна, мне сказали, что у вас отсутствует опыт работы в терапевтическом отделении. Так ли это?

– Почти, – негромко подтвердила Лера.

– Что значит – почти? – поднял брови Максимов.

– Это значит, что я проходила практику в пятьдесят седьмой больнице в течение нескольких месяцев, и мне доверяли довольно тяжелых больных.

– Когда это было?

– Больше пяти лет назад.

– Ну, – усмехнулся Максимов, – это, дорогая моя, не считается. Здесь вам придется пройти всю практику заново. За пять лет медицина шагнула далеко вперед, а ваши несколько месяцев работы и вовсе обесценились за это время. Понятно?

– Да. – Лера кивнула.

Она ожидала, что к ней отнесутся с недоверием, и отдавала себе отчет в том, что это будет вполне справедливо. Но все же ей стало немного обидно. Как-никак она не девчонка, двадцать восемь недавно стукнуло! А завотделением разговаривает с ней как с сопливой студенткой-третьекурсницей.

– А раз понятно, то работать пока будете совместно с Пантелеевой. Возьмете у нее шестую, седьмую и десятую палаты. Она вас проинструктирует, покажет карты, расскажет о больных. И без лишней инициативы, пожалуйста! Если что непонятно, подходите, советуйтесь.

– К вам?

– Можно ко мне, а можно к ней. Ее зовут Светлана Алексеевна.

– Та, которая уходит в декрет? – поинтересовалась Лера, вспомнив слова Анны про Светку-стерву.

– Именно, – удивился Максимов. – Ну, Шевченко, уже просветила! Что еще она успела вам рассказать?

– Больше ничего.

– Тогда не буду вас задерживать. Возьмите документацию и приступайте к обходу.

Лера поднялась с диванчика и направилась к дверям. Она уже взялась за ручку, когда сзади послышался негромкий голос:

– Валерия Павловна!

Она обернулась. Максимов, встав из-за стола, смотрел на нее в упор. Его смугловатое лицо с правильными, хотя и крупными чертами казалось неподвижным.

– Что? – спросила Лера, вдруг почувствовав, как у нее неприятно пересохли губы.

– Ничего, – спокойно произнес Максимов и медленно, выразительно перевел взгляд с ее лица ниже, туда, где начинался вырез халата, затем еще ниже и так до самых ног.

«Ах, вот оно что!» – промелькнуло у нее в голове. Вот что имела в виду Анна, говоря об избирательной строгости. Значит, официальная часть знакомства с начальством окончена и теперь начинается другая, неофициальная.

Леру охватила злость. Можно подумать, она не видала таких героев! В институте ее с первого курса преследовал преподаватель химии, пожилой коротконогий Петр Петрович. Просто проходу не давал, пока приударивший за Лерой Илья не пообещал профессору заснять его, когда тот, истекая слюной, страстно смотрит на красавицу студентку, и послать фото законной половине. Потом был сосед в их старом доме, тренер в бассейне, куда Лера водила дочку для закаливания, – высокий красавец брюнет с томным взглядом и огромным, сияющим обручальным кольцом на пальце.

Лера невольно взглянула на правую руку Максимова: ну так и есть! Вот оно, колечко. Все это мы проходили – и пристальные, раздевающие взгляды, и многозначительное молчание! Скверно только, что очередной Казанова является ее начальником, а она – его подчиненной. Хуже нет, чем зависеть от такого мужика.

Максимов тем временем как ни в чем не бывало продолжал откровенно разглядывать Леру и даже как будто слегка улыбался, словно мог читать ее мысли.

Лера резко повернулась и, не говоря ни слова, вышла за дверь.

На глаза ей тут же попалась Наталья. Теперь на ней были безупречно отглаженный сестринский халат и шапочка, длинные волосы она забрала в хвост, отчего лицо стало более простым, обыденным, а взгляд не таким пронзительным. Увидев Леру, Наталья сделала несколько шагов и остановилась, точно ожидая чего-то.

– Где я могу найти доктора Пантелееву? – спросила Лера.

– Свету? – с готовностью переспросила Наталья. – Она только пришла. В ординаторской, переодевается.

– Спасибо, – сдержанно поблагодарила она.

Отчего-то старшая сестра продолжала вызывать у нее непонятное отторжение, несмотря на явную приветливость и предупредительность.

Чувствуя неловкость от своей сухости, Лера быстро зашагала к ординаторской.

Светлана оказалась миниатюрной брюнеткой, постарше их с Анной, с бледным, одутловатым, измученным лицом и огромным, выпирающим из-под халата, точно глобус, животом. Она сидела на стуле и натягивала на плечи серую кофту, оставленную, видно, со вчерашнего дня.

– Привет, – кивнула она зашедшей Лере. – Анька мне про тебя сказала. Ты за картами?

– Да.

– Сколько тебе шеф дал палат?

– Три.

– Изверг! – закатила глаза Светлана. – Мог бы и пять. Чай, я не железная, еле ноги передвигаю. Возьму больничный, и пусть катится к чертовой бабушке.

– Если хочешь, – пожала плечами Лера, – могу взять и пять. Мне нетрудно.

– Тебе-то нетрудно, – усмехнулась Светлана, – но коль уж Васильич дал три, значит, будет три. С ним лучше не спорить, усекла?

– Положим. – Лера приблизилась к столу, на котором лежали раскрытые карты. – Эти?

– Ага. Значит, смотри сюда. В шестой палате все тяжелые. Бабка Егорова, скорее всего, кандидат в «белый дом».

– Куда? – не поняла Лера.

– В морг, – пояснила Светлана. – Он у нас из белого кирпича, вот и зовем «белый дом». Симченко и Василевич получают курс антибиотиков. Вот и пусть получают, а там посмотрим. Ясно?

Лера кивнула.

– Теперь дальше, седьмая палата. Ну, тут полегче. Катаржнова Вера Ильинична, после гипертонического криза. Она у нас на капельницах, но, в принципе, ничего криминального, для ее возраста вполне сойдет. Золотухина, Баренчук – те после пневмонии, идут на поправку. А десятая палата – выписная.

– Все трое? – уточнила Лера.

– Четверо. У нас и по пять человек кое-где лежит. Ну, все поняла?

– Вроде.

– Тогда давай. А то уже десять, больные заждались. Сейчас скандалить пойдут.

Лера взяла у Светланы карты, сложила аккуратной стопочкой и вышла.

Она была уверена, что будет волноваться гораздо больше. На самом же деле страх исчез уже в самом начале обхода. Почерк у Светланы был невероятно корявым, и Лера с трудом разбирала написанные назначения. Больные оказались женщинами словоохотливыми, несмотря на свое тяжелое состояние. Даже бабулька Егорова, вопреки Светиным прогнозам, помирать не собиралась, а оживленно жаловалась на свою распроклятую жизнь и чертовы болячки. Лере с трудом удалось вырваться из палаты. Выйдя в коридор, она почувствовала, что блузка под халатом намокла и прилипла к телу. Однако вместе с усталостью пришли спокойствие и уверенность в своих силах.

Потратив на обход двух палат почти час, но зато досконально изучив своих пациентов, Лера перешла к последней, самой легкой, по словам Светы. Больные, лежащие здесь, были практически подготовлены к выписке.

Лера глянула в записи: у трех анализы были приличные, никаких патологий не наблюдалось, но то, что она прочла в четвертой карте, ее насторожило.

– Кто у нас Савинова? – спросила Лера.

– Я, – отозвалась худенькая блондинка, сидевшая на постели у окна.

– Как вы себя чувствуете?

– Да ничего, – глухо ответила та.

Лера внимательно оглядела ее бледное, желтоватое лицо, синие тени под глазами и покачала головой:

– Я бы не стала вас выписывать.

– Как это? – взвилась женщина. – Я здорова. Светлана Алексеевна еще в пятницу обещала, что в понедельник я пойду домой.

– Смотрите, – мягко возразила Лера, – у вас низкий гемоглобин. И выглядите вы соответственно. Голова не кружится?

– Да все у меня в порядке! – Худышка вскочила с кровати, сделала шаг, но тут же пошатнулась и прижала руку к груди.

– Ну куда вы пойдете в таком состоянии? – Лера подошла к больной, положила руку на плечо и осторожным, но твердым движением заставила ту сесть на постель. – Сейчас померим давление. Мне кажется, оно у вас низкое.

– У меня оно всегда низкое! – не унималась Савинова. – Я все равно тут не останусь. Уже месяц валяюсь, дома за детьми некому смотреть.

– А муж у вас есть? – спросила Лера, доставая тонометр.

– Толку с него как от козла молока! – Женщина вдруг коротко, без слез всхлипнула и привалилась к подушке.

– Оль, ну ты чего! – сочувственно подала голос одна из ее соседок. – Может, доктор права – ты ведь неважно себя чувствуешь. Полежи еще недельку, глядишь, и полегчает.

– Тебе хорошо говорить, – сдавленным шепотом проговорила Савинова. – А я каждую ночь не сплю, извелась вся, как они там у меня. Данила-то мой по сменам работает, пацаны сутками одни, да не евши толком… – Она подавила рвавшиеся слезы и совсем тихо, но решительно закончила: – Выписывайте меня. Хоть под расписку, хоть как!

Лера молча засучила рукав халата, измерила давление и, ничего не говоря, вышла из палаты.

Светку она разыскала в ординаторской – та, сидя в кресле, терпеливо дожидалась, пока Анна подкрасит губы перед большим настенным зеркалом.

– Чего ты так долго? – удивилась Светлана. – Идем обедать.

– Пока не могу. – Лера подошла и раскрыла карту Савиновой. – Ты что, правда собиралась ее выписать?

– Ольгу-то? – Светлана демонстративно отвернулась. – Да не тычь мне в нос эти бумажки, я их наизусть знаю! И что у нее гемоглобин хреновый, и что давление восемьдесят на пятьдесят.

– Если знаешь, зачем тогда обещала, что она сегодня пойдет домой?

– Ой, да ей не пообещай! – отмахнулась Светка. – Она все одно уйдет. Там и муж поддает, и дети маленькие. Ты тут первый день, а я семь лет. Навидалась этих баб. Говори им, не говори – все, как одна, полубольные норовят улизнуть. Оставишь такую – весь день реветь будет, соседей по палате достанет, из врачей душу вынет. Хочется ей побыстрей на тот свет, так не остановишь. – Светка зло передернула плечами под вязаной кофтой. – Ничего ей не сделается. Гемоглобин нагуляет, а давление у нее отродясь такое, тут уж ничем не поможешь. – Она перевела взгляд на Анну и нетерпеливо заерзала на месте: – Ань, ты скоро? В столовку ведь идем, не на свидание! У меня уже желудок сводит с голоду.

– Сейчас, сейчас, – пообещала Анна, подводя карандашом выщипанную в ниточку бровь. – Лерка, хватит трудиться, выписывай свою больную на все четыре стороны, и пойдем есть.

– И не подумаю ее выписывать, – упрямо сказала Лера. – Она еле на ногах стоит. Я ей витамины поколю, а там видно будет.

– Так она тебе и останется витамины принимать! – насмешливо проговорила Светка, поднимаясь с кресла. – У нее уж и вещи-то наверняка собраны. Дождется четырех часов – и айда!

– Значит, – деловито уточнила Лера, – ты не против, чтобы я ее оставила?

– Я? Нет, я не против. Как говорится, флаг тебе в руки, барабан в зубы.

– Спасибо. – Лера захлопнула историю болезни и поспешила на выход.

– Приходи в столовку, – крикнула вдогонку Анна, – не то все съедят, останешься голодная!

Савинова сидела на кровати в той позе, в которой ее оставила Лера, даже рукав халата не опустила.

– Ольга Александровна. – Лера села возле женщины. – Прошу вас, не уходите. Я поговорила со Светланой Алексеевной, и та тоже считает, что вам нужно подлечиться. Еще недельку, может, даже меньше. Иначе вы снова попадете в больницу.

– «Светлана Алексеевна считает»! – пробурчала женщина. – А чего ж она раньше-то молчала! Я уже настроилась, домой позвонила, чтоб ждали! Что уж… – Она опустила голову, быстрым движением смахивая слезы. – Останусь. Худо мне и впрямь, муторно. Но только на неделю!

– Ладно, ладно, – согласилась обрадованная Лера. – Сейчас ложитесь, скоро вам сделают укол. Пара дней – и вам станет лучше, увидите.

– Посмотрим, – вздохнула Савинова, вытягиваясь на постели.

В столовую Лера поспела к шапочному разбору. Первого уже не было, от второго остался лишь гарнир – макароны с подливкой.

Взяв тарелку остывших макарон и компот с пирожком, Лера уселась за столик возле окна. Зал был пуст, лишь за соседним столом уныло ковыряла вилкой в тарелке медсестричка с косой. Вид у девчонки был грустнее некуда.

Лера взяла свою еду и перебралась к ней за столик. Девушка удивленно покосилась на нее, но ничего не сказала, продолжая вяло поглощать давно остывший обед.

– И часто ты получаешь такие нагоняи? – полюбопытствовала Лера.

– Какие? – не поняла сестра.

– Ну, я мимо проходила утром и слышала, как завотделением тебя пропесочивал.

– Он прав, – вздохнула девушка. – Я ведь действительно часто пропускаю работу. Кто будет такое терпеть?

– А чего ж ты пропускаешь? – удивилась Лера.

– К Гошке езжу, – доверчиво сообщила девчонка.

– К какому еще Гошке?

– Парень мой. – Медсестра отложила вилку и отодвинула почти полную тарелку. – Его в армию забрали недавно. Ну, вот и… – Она посмотрела на нее огромными, вполлица, серыми глазищами и добавила совсем тихо: – Плохо ему там.

– То есть? – не поняла Лера. – Как – плохо? Болеет?

– Бьют его. Он гордый слишком, не захотел старшим подчиняться, которые, ну как их, деды. А там так нельзя. Вот и дерется, один против всех. Уже два раза в санчасти лежал. Боюсь я за него, потому и езжу. – Девушка снова вздохнула, глубоко и горестно, и принялась за компот.

Лера молчала, не зная, что ответить на эту неожиданную и печальную исповедь.

– Меня зовут Настя, – неожиданно представилась сестричка. – А вас?

– Лера. И можно на «ты».

– Ладно, – покладисто согласилась Настя. – Вы… ты у нас теперь будешь работать?

– Да.

– Хочешь, скажу одну вещь? – Настя таинственно округлила глаза.

– Давай, – опешила Лера.

– Ты… очень красивая! – выпалила девушка и залилась краской.

– Ой, ну ты даешь! – Она невольно рассмеялась. – Я думала, что-нибудь важное, а она…

– Правда, правда, – серьезно подтвердила Настя, – с тебя портрет хорошо писать. Я, как увидела, сразу про это подумала.

– Скажешь тоже, – смутилась Лера.

Девчонка разительно отличалась от тех, с кем она познакомилась за сегодняшнее утро, выглядела такой юной, чистой и неискушенной, что Лера почувствовала к ней искреннюю симпатию, смешанную с жалостью.

– Ты тоже очень даже ничего, – ответила она на комплимент. – Особенно коса замечательная. У меня ни в жизнь бы такие волосы не отросли.

– Хочешь, заговор скажу, чтоб выросли? – предложила Настя.

– А поможет? – усмехнулась Лера.

– Обязательно, – убежденно и горячо подтвердила девушка, – у меня прабабка сто заговоров знает. И от ангины, и от несчастной любви, и даже от бесплодия. Значит, так: берешь куриное яйцо, золотое колечко, зеркальце… – Настя вдруг замолкла на полуслове, напряженно глядя на дверь столовой.

– Зеркальце, – нетерпеливо повторила заинтригованная Лера. – Что дальше? Эй, ты заснула? – Она тоже обернулась, желая увидеть причину Настиного беспокойства.

В дверях стояла Наталья в своем крахмальном халате и высокой шапочке. Встретившись взглядом с Лерой, она улыбнулась и исчезла.

– Не люблю ее, – мрачно призналась Настя, поднимаясь из-за стола.

«И ты тоже! – подумала Лера. – Надо же, не одна я такая».

– Прабабка говорила: «Бойся людей с дурным глазом». У нее глаза дурные, заметила? – Настя сгребла грязные тарелки в стопку.

– Да ну тебя! – отмахнулась Лера, вставая следом за девушкой. – Тебе бы ужастики сочинять, а не в больнице работать.

Однако она подумала, что Настя права, и глаза у старшей медсестры действительно дурные. И тут же вспомнила Анну, ее вызывающие формы, смазливое накрашенное лицо, уверенный, залихватский тон. Вот она бы посмеялась над Лерой, услышав, о чем та беседует с чудаковатой медсестричкой!

– Пойдем-ка работать, Настасья, – деловито сказала Лера. – А то мы с тобой заобедались.

2

Савинова выписалась только через две недели. За это время Лера успела по-настоящему подружиться с Анной, дважды поссориться и помириться со Светкой, нежно, по-сестрински привязаться к «блаженной» Насте и, наконец, убедиться, какая первоклассная медсестра Наталья.

Лере казалось, вся ее предыдущая жизнь была намного беднее событиями, чем эти четырнадцать дней, промелькнувшие стремительно и молниеносно.

Каждый из них приносил кучу новых впечатлений, проблем, требующих безотлагательного решения, тревог и маленьких успехов. Едва переступив порог больницы, Лера тотчас забывала обо всех своих переживаниях и с головой погружалась в работу.

Тягостные воспоминания наваливались лишь вечером, когда на негнущихся, гудящих от усталости ногах она добиралась до садика и видела полные тоски Машкины глаза. Тогда Лерины мысли сразу возвращались к Илье, его предательству и подлому многомесячному молчанию.

Машка молча шагала домой, старательно обходя лужицы на тротуаре, негромко, трогательно посапывая в такт ходьбе, и Лера испытывала острую, мучительную вину перед ней.

Ужин проходил в бесплодных попытках разговорить дочку. Лера задавала Машке вопросы о садике, но та отвечала неохотно, по большей части односложно: да, нет. Едва покончив с едой, она зевала и просилась спать.

Уложив ее, Лера чувствовала, что и сама начинает клевать носом. Наскоро переделав хозяйственные дела и приняв душ, она с трудом доходила до кровати и тут же проваливалась в сон. А назавтра все повторялось.

Отделение жило своей жизнью, напряженно, но слаженно. Лера постепенно, день за днем все глубже входила в эту жизнь, постигала ее особые, порой негласные законы, улавливала истинную, а не видимую суть вещей и отношений.

Врачей, кроме Леры, было четверо. В первый день она познакомилась со всеми, кроме старенькой Полины Михайловны, пенсионерки, работающей в больнице на полставки и вечно хворающей – то сердце, то давление.

Анна, красивая, наглая, самоуверенная, втайне мечтала о ребенке, которого не могла родить после неудачного аборта. За цинизмом и бравадой она скрывала тоску и отчаяние.

Светлана недавно похоронила родного брата и после работы спешила не домой, устроить свое измученное тело на диване, а к обезумевшей от горя матери.

Обо всем этом, а также о многом другом Лера узнала исподволь, из мимолетных разговоров, сплетен, которыми полнилась ординаторская, и просто из личных наблюдений.

Теперь ей была ясна и истинная причина Настиного отношения к Наталье. Она оказалась банальной: вечно витающая в облаках Настя к своим обязанностям относилась небрежно. Она частенько задерживалась с процедурами, а то и вовсе забывала выполнить назначение врача, и эта ее расхлябанность выводила из себя педантичную и пунктуальную Наталью. Между ней и девушкой по много раз в течение дня вспыхивали конфликты. Наталья нападала, Настя защищалась, оправдывалась, а потом бежала жаловаться Лере, в которой с первого дня почему-то признала покровительницу. Лера только пожимала плечами: было очевидно, что Насте сейчас не до работы, ее слишком волнуют проблемы личного порядка.

Единственным, кто так и оставался для Леры полной загадкой, был Максимов. Она старалась избегать его, по всем вопросам советовалась со Светланой. В свою очередь завотделением также не предпринимал больше попыток заговорить с Лерой, и она начала сомневаться в том, правильную ли оценку дала шефу при первом знакомстве.

…На выписку за Ольгой Савиновой пришел муж. Против ожидания он оказался вовсе не забулдыгой, а очень приятным малым, невысокого роста, крепко сбитым и румяным.

Лера стояла поодаль и смотрела, как Савинов выносит из палаты пакеты с вещами. Ольга шла за ним следом, счастливо улыбаясь. За две недели укрепляющих процедур с ее лица сошли бледность и одутловатость. Она слегка накрасила глаза и губы, а жидкие, белесые волосы уложила в прическу.

«Да ведь она хорошенькая, – с удивлением отметила Лера. – Даже, можно сказать, красивая. И молодая еще. А совсем недавно казалась такой старой и невзрачной».

Ольга и ее муж остановились у дверей, ведущих на лестницу. Савинов поглядел на Леру и улыбнулся.

– Спасибо вам, – он обнял жену, – что не выпихнули раньше срока. А то ведь эти бабы такие дуры, все к своим кастрюлям норовят! Да и врачи наши хороши – им лишь бы палаты побыстрей освободить. – Савинов полез в нагрудный карман и вынул тонкую длинную плитку шоколада. – Вот. Это вам. В благодарность. – Он протянул ее Лере.

– Что вы! – Она покачала головой. – Не нужно. Я не возьму.

– Да как же? – растерялся Савинов. – Я ж от чистого сердца… Вы не обижайтесь!

Ольга легонько толкнула мужа в бок, чтобы тот замолчал, взяла из его рук плитку и приблизилась к Лере. Быстрым движением она сунула шоколадку в карман ее халата, потом порывисто обняла и поцеловала.

Не успела Лера опомниться, как Савинова уже исчезла за дверью, увлекая за собой смущенного мужа.

– Вот и первые результаты праведного труда!

От неожиданности Лера вздрогнула и обернулась: за ее спиной стоял Максимов – глаза его были прищурены, губы растянуты в улыбке. Она и не заметила, как он подошел.

– Это всего лишь шоколадка. – Лера дотронулась пальцами до торчащей из кармана плитки. – Я взяла ее только потому, что не хотела обидеть свою больную.

– Не надо, не оправдывайтесь, – засмеялся Максимов. – Не вы первая, не вы последняя. Берут все, всегда и везде: и шоколадки, и конфеты, и духи, и многое другое, значительно более существенное. Я имел в виду совсем не вашу дохлую плитку, когда говорил о результатах труда.

– А что же? – опешила Лера.

– Пойдемте, объясню. – Заведующий сделал пригласительный жест в сторону своего кабинета.

Кажется, с прошлого ее посещения цветов в комнате прибавилось. Лера села на знакомый диванчик в углу, Максимов опустился в кресло напротив.

– Итак, – голос его звучал мягко и даже ласково, – наша с вами профессия, Валерия Павловна, как никакая другая имеет одну замечательную особенность – признание и благодарность, с коими вы только что столкнулись. Приятно, не правда ли? Лестно сознавать, что вы кому-то помогли, стали близким, почти родным человеком! Так?

– Возможно, – пожала плечами Лера. – Я не задумывалась об этом. Просто лечила свою пациентку.

– И напрасно. Иначе вы давно бы поняли еще одну, гораздо более важную вещь.

– Какую? – равнодушно поинтересовалась Лера.

Она чувствовала усталость от этого заумного разговора, ей хотелось уйти. Максимов заметил ее нетерпение и помрачнел.

– У каждой медали есть оборотная сторона, Валерия Павловна, – сухо произнес он. – Вам не приходило в голову, что когда-нибудь вместо слов благодарности бы рискуете услышать в свой адрес проклятия? Нет? Думаете, вы застрахованы от этого? Милая моя! – Максимов коротко, резко рассмеялся. – От этого даже я не застрахован. Со своим тридцатилетним стажем! Знаете, как это бывает? Вы устали, чем-то огорчены или, наоборот, обрадованы, не можете сосредоточиться. Вы вовсе не хотите допустить промашку, но это случается. И тогда…

– Зачем вы говорите мне все это? – холодно спросила Лера. – Чтобы я не обольщалась и не думала, что на работе меня ждут одни приятные сюрпризы и шоколадки? Тогда это лишнее: я смотрю на вещи трезво и отдаю себе отчет в том, что случиться может всякое.

– Я просто забочусь о вас, – спокойно пояснил Максимов. – Как о человеке малоопытном и находящемся под моим началом.

– Спасибо. Я учту ваши пожелания. – Лера хотела подняться, но Максимов сам неожиданно встал перед ней во весь могучий рост.

– Я рад, что вы поняли меня правильно. – Он улыбнулся. – Вы плоховато выглядите в последние дни. Устали?

– Нисколько.

– А мне кажется, что устали. – Его руки, словно невзначай, легли ей на плечи.

Прежде чем ошеломленная Лера успела что-то произнести, она почувствовала, как сильные пальцы Максимова уже гладят ее шею.

– Расслабься, – понизив голос, попросил он, – это всего лишь массаж. Обыкновенный массаж для снятия напряжения.

– Пустите! – Лера вскочила и тут же оказалась крепко прижатой к телу шефа. Его губы уже тянулись к ее лицу.

– Не бойся, милая, – шептал Максимов, толкая ее обратно на диван. – Ты ни о чем не пожалеешь. Ни сейчас, ни после. Вот увидишь.

Жаркая волна отвращения и гнева захлестнула Леру с головой. Она изо всех сил рванулась и толкнула Максимова локтем в грудь. Не ожидавший такого яростного сопротивления завотделением отшатнулся и убрал руки.

Лера бросилась к двери. Опомнившийся Максимов в два шага настиг ее и загородил выход.

– Дурочка, – тяжело дыша, пробормотал он. – Ты все равно никуда не убежишь. Это обязательно случится, рано или поздно. Поняла?

– Отойдите от двери, – сквозь зубы проговорила Лера. – Дайте мне выйти.

Максимов вдруг криво усмехнулся и взялся ладонью за левый бок.

– Ладно. – Он кивнул и сделал шаг в сторону. – Хорошо, идите. Только не забывайте, Валерия Павловна, кто вы и кто я.

– Я хорошо знаю, кто вы. Сказать? – Лера посмотрела прямо в темные, чуть расширенные глаза Максимова.

– Не стоит. – Тот снова усмехнулся, опустил руку и отошел от двери. – Кстати, вот еще что. Светлана Алексеевна совсем плохо себя чувствует, так что возьмете у нее еще и восьмую палату начиная с завтрашнего дня.

Лера молча кивнула и выскочила за дверь. В коридоре Анна разговаривала с родственниками пациента. Увидев красную, встрепанную Леру, появившуюся из кабинета заведующего, она ухмыльнулась, ловко свернула беседу и подошла к подруге.

– Остынь, а то вскипишь! И пуговицу застегни. – Анна, не дожидаясь, пока она придет в себя, сама поправила на ней халат.

– Не стыдно тебе? – накинулась на нее Лера.

– Стыдно? – Анна невинно похлопала длинными, кукольными ресницами. – За что это?

– Могла не увиливать, а сказать все как есть. Я бы не оказалась в таком положении!

– В каком? – Анна откровенно смеялась. – Тебе что, три годика? Я предельно ясно объяснила – у шефа строгость избирательна. Не откажешь – будешь трудиться в свое удовольствие, никто к тебе не подкопается. Откажешь – заработаешь кучу проблем. А ты на что надеялась?

– Не знаю! – зло пробурчала Лера. – Наверное, на человеческие отношения.

– Я тебя умоляю! – Анна скорчила уморительную мину и снова принялась разглядывать подругу, качая головой. – Ну и видок! Вы что там, дрались?

– Почти. – Лера против воли улыбнулась, вспомнив растерянную физиономию Максимова, когда она едва не продырявила ему грудную клетку.

– Напрасно. – Анна осуждающе поджала губы.

– Что значит – напрасно? – опять вскипела Лера. – Что, по-твоему, я должна была сделать? Трахнуться с ним в кабинете и благополучно перейти к исполнению своих обязанностей?

– Ты потише. – Анна легонько толкнула ее в бок. – Не так эмоционально.

Лера оглянулась: у двери палаты стояла Настя, напряженно вслушиваясь в их диалог.

– Пусть катится! – понизив голос почти до шепота, проговорила Лера. – Скорее рак на горе свистнет, прежде чем он чего-нибудь от меня дождется!

– Ой, какая недотрога! – съязвила Анна. – Наше дело – предложить, ваше – отказаться.

Из второй палаты вышла тучная, отекшая женщина.

– Анна Сергеевна, – пожаловалась она, – снова приступ. Третий за сегодня. Сил моих больше нет!

– Лягте, Козлюкова. – Анна отвернулась от Леры. – Ложитесь, я сейчас подойду. Через минутку.

Тетка вздохнула и покорно побрела обратно в палату, тяжело шаркая толстыми, тумбообразными ногами.

– Забодали! – посетовала Анна. – Все-то им не спится, не лежится! Пойду скажу Наташке, чтобы укол сделала. – Она подмигнула и направилась в процедурную.

Лера покосилась на застрявшую в дверях палаты Настю, но говорить ей ничего не стала и побрела в ординаторскую.

Светка, развалившись в кресле, грызла большое румяное яблоко. Лицо ее за последние дни еще больше осунулось и приобрело стойкий зеленоватый цвет.

– Ой, мочи нет, – пожаловалась она. – Зинку носила, как летала. Ни отеков не было, ни давления. Даже живот до седьмого месяца никто не замечал, ей-богу! А с этим бандитом чуть жива. И пихается-то как, паразит, того гляди ребра переломает родной матери!

Светлана дважды за беременность делала ультразвук, и оба раза показали, что у нее мальчик. Она собиралась назвать его в память о брате Виталиком.

– Нет, горе с этими мальчишками. – Света вздохнула и отвернулась к окну.

Лера поняла, что говорит она сейчас не о младенце у нее в животе, а о разбившемся на мотоцикле восемнадцатилетнем братишке.

– Свет, я беру у тебя восьмую палату. С завтрашнего дня.

– Восьмую? – оживилась та. – Ну, поздравляю! И искренне сочувствую!

– А что такое? – удивилась Лера.

– Да там же мой героический дедулька, Скворцов Иван Степаныч. Он мне уже в кошмарах снится. Ой, Лерка, не завидую я тебе! У меня он в ежовых рукавицах был – и то замучил нытьем да жалобами. А ты у нас человек мягкий, отзывчивый, на тебе он и вовсе ездить будет.

– Пусть попробует, – вспомнив Максимова, парировала Лера. – Как сядет, так и слезет. На что он жалуется-то?

– Да на все. Солнце ему не так светит, ветер неправильно дует. Лер, ему восемьдесят один, крышу давно снесло, жена померла, детишки разбежались кто куда – немудрено, от такого-то папашки. А мы возись с ним. – Светка задумалась на минуту о чем-то, а потом прибавила немного мягче: – Астматик он. На инвалидности, вторая группа. Я тебе правда сочувствую.

– Тебе в отпуск когда? – спросила Лера.

– В следующий четверг. Дотерпеть бы. – Светлана снова вздохнула и сосредоточенно принялась за яблоко.

3

Иван Степанович Скворцов оказался вовсе не таким, как нарисовала его Лера в своем воображении. Со слов Светки она представляла себе мрачного, угрюмого старикана с лысым черепом и волосатыми ноздрями, нечто среднее между Кощеем Бессмертным и Фредди Крюгером. Однако в постели, укрывшись ветхим больничным одеялом почти до подбородка, лежало крошечное, легкое, как былинка, существо. Ноги едва достигали до середины кровати, голова, окаймленная седыми пушистыми волосами, напоминала венчик одуванчика.

С подушки на Леру придирчиво и одновременно жалобно смотрели два блекло-серых слезящихся глаза. У нее даже дыхание перехватило – стало совестно за Светкины слова. И как такой божий одуванчик может сесть к ней на шею? В чем только душа держится!

Однако через мгновение Лере стало ясно, что Светка не кривила душой и не преувеличивала, говоря, что Скворцов – самый противный и приставучий из всех ее больных. Едва Лера присела на стул возле кровати и раскрыла историю болезни, дед тут же подал голос, да какой – неожиданно пронзительный, звучный для такого тщедушного тельца и невероятно визгливый.

– Издеваются! – вещал старик. – То одна еле ползала, брюхом своим всю морду мне изъездила, так теперь и вовсе девчонку сопливую прислали. Тебе сколько лет, дочка? Ты людей-то лечила когда аль нет?

– Успокойтесь, Иван Степанович, – улыбнулась Лера. – Лет достаточно, у меня уже дочка скоро в школу пойдет. И людей я лечила, так что не волнуйтесь, справлюсь.

– Справишься, как же! – прошипел дед. – На тот свет меня в два счета справишь! – Он со злостью и тоской погрозил сухим, костлявым кулачком. – Засадили меня сюда, ироды, воронье поганое!

– Это кто же ироды и воронье? – изумилась Лера. – Врачи, что ли?

– Опекуны его, – вмешался в разговор парень, лежащий на соседней койке. – Он ведь недееспособный. Вот и нашлись какие-то дальние родственники, подсуетились и оформили опеку.

– Ага, опеку! – визгливо подхватил Скворцов. – Им бы имущество мое опекать, а сам я чтоб сдох побыстрее. Говорил: не желаю в больницу, и все тут. Разве ж они слушают? Упекли, точно в тюрьму! – Он сокрушенно махнул рукой и еще глубже натянул одеяло.

– Ты, дед, ерунду-то не городи, – улыбнулся парень. – Тебя сюда каким привезли, забыл? А я помню, как ты все ночи напролет хрипел, еле откачали. Остался бы дома, тут тебе и крышка.

– Между прочим, ваш сосед правильно говорит, – подтвердила Лера, внимательно изучая карту. – Вот Светлана Алексеевна пишет, что у вас один за другим было четыре тяжелых приступа. Это месяц назад. А сейчас посмотрите, как вы хорошо дышите! И давление неплохое для вашего возраста, а было двести на сто сорок.

– Ты мне зубы не заговаривай, – не унимался дед. – Лучше скажи, прочитал главврач мою жалобу? Ту, что я ему на прошлой неделе послал?

– Не знаю, – пожала плечами Лера. – А на что конкретно вы жаловались?

– Да брось, Степаныч, – обратился к деду парень. – Чего ты пристал, видишь, человек новый, еще только осматривается. Это он так, с тоски, – пояснил он Лере. – Родственники эти его сюда положили, а появляться не думают. Хоть бы кило яблок деду принесли, и того не дождешься. Вот он и буянит от обиды.

– С родственниками вашими, Иван Степанович, я поговорю, – твердо пообещала Лера. – Выясню, в чем дело. Может, у них что-нибудь случилось, есть какая-то веская причина, по которой они не могут вас навестить. А жалобы главврачу писать не стоит. Лучше скажите мне, чем вы недовольны.

– Уколы Настька больно делает, – заскрипел дед. – Вся задница в шишках, не знаю, на который бок повернуться.

– Я попрошу, и уколы вам будет делать Наталья Макаровна. Что еще?

– Каша по утрам надоела. Одна овсянка на воде второй месяц.

– Хорошо, я попробую договориться на кухне, иногда будут делать для вас омлет.

– Душно!

– Проветрим.

Скворцов на секунду запнулся, затем раскрыл было рот, чтобы продолжать свой список, но тут его сосед весело рассмеялся:

– Хватит уже, дед! Совесть поимей. Нашел себе золотую рыбку желания исполнять. Будь доволен, что тебе омлет вместо овсянки принесут.

– А ты, Дрюня, зря лыбишься, – огрызнулся Скворцов. – Я, может, за всю-то жизнь заработал право, чтобы ко мне золотая рыбка приплыла. Хоть три желания исполнила, да какое там – одно! – Он неожиданно скис, несколько раз часто моргнул и проговорил тише: – Хреново на старости лет вот так, одному, в казенной постели.

– Хреново, – согласилась Лера. – А вы поправляйтесь, мы вас и выпишем. Домой пойдете, сами себе будете покупать и яблоки, и все что хотите.

– Твоими бы устами, дочка, да мед пить, – устало пробормотал Скворцов.

Видно было, что запал у него кончился, Лерина сговорчивость обезоружила его. «Кажется, своими скандалами он просто пытается подбодрить самого себя, – подумала Лера. – Дескать, пока ругаюсь, требую, кричу, значит, не умер, есть еще силы, порох. А пороха-то, видать, мало».

– Значит, договорились, – мягко проговорила она. – С этого дня Матюшина вам больше уколы делать не будет, пусть на других тренируется. А после обхода я пошлю санитарку, она здесь проветрит. – Лера отложила в сторону дедову карту и глянула на парня: – Ну а вы как себя чувствуете?

– Нормально, – спокойно ответил тот, пожав плечами, – не жалуюсь.

Лицо у него было утомленным и почти бескровным, под глазами обозначились желтоватые тени, но сами глаза были удивительно яркого, насыщенного голубого цвета: как летнее небо или полевые незабудки. Лера поневоле не сразу оторвала от них взгляд.

За всю свою жизнь она видела такие красивые глаза только у одного человека – маминой двоюродной сестры, тети Ксении. Ксения была моложе матери на пятнадцать лет, и за ней в их родном городе бегали толпы поклонников, несмотря на то, что она была замужем и имела двоих детей. Лера отчетливо помнила, как возмущалась строгая, суровая мать.

– Ишь, распустила хвост! – ворчала она, наблюдая из окна, как двадцатилетняя Ксения кокетничает у забора с очередным кавалером. – И чего они в ней нашли! Красоты-то – одни фишки лупоглазые, а так – ни кожи ни рожи.

Сейчас, глядя на парня, Лера почему-то отчетливо вспомнила свою юную тетку. Сто лет прошло, как они не виделись. Лера в семнадцать уехала в Москву поступать в медицинский, а Ксения вскоре неожиданно бросила пьяницу и драчуна мужа и подалась с детьми на Север, аж в Мурманск. С тех пор они общались лишь в редких письмах, а потом и вовсе перестали. Жаль. Хорошая была Ксения, немного шальная, но добрая, веселая…

Лера глянула в карту и не поверила своим глазам. Вчера они со Светкой обсудили одного лишь Скворцова, а про его соседа она позабыла спросить, решила, что сориентируется на месте. Она не сомневалась, что парень лечится в больнице от последствий пневмонии или гриппа, что ему тут еще делать, такому молодому? Однако в карте черным по белому, корявым, но уже ставшим привычным Светкиным почерком было написано, что больной Шаповалов Андрей Васильевич страдает хронической формой астмы и получает гормонотерапию.

Лера поспешно взглянула на год рождения – молодой-то какой, двадцати пяти нет! Она отложила историю болезни. Парень смотрел на нее по-прежнему спокойно, выжидающе, но уже без улыбки, и во взгляде его едва заметно сквозил холодок. Лера поняла: он опасается, как бы она не стала его жалеть. Видно, привык к реакции на свой диагноз.

– Значит, Андрей Васильевич, вы чувствуете себя хорошо и ни на что не жалуетесь, – уточнила она.

Парень кивнул.

Лера проверила у него пульс, измерила давление, долго, сосредоточенно выслушивала фонендоскопом дыхание, стараясь уловить астматические хрипы. Они были, но отдельные и довольно слабые.

– Ладно, – наконец сказала она, – Светлана Алексеевна постепенно уменьшала вам дозу препарата. Мы будем следовать ее путем – и постепенно дойдем до минимума. Голова не кружится?

– Нет. То есть иногда.

– Сердце не беспокоит?

Парень помотал головой.

– Точно? – строго переспросила Лера. – Или тоже иногда?

Ей уже стало ясно: парень из породы тех, кто будет терпеть до последнего, даже виду не подаст, что ему плохо. Вроде Ольги Савиновой, которая чуть не слиняла из больницы в полуобморочном состоянии. Только у Ольги это объяснялось волнением за детей, а Шаповалов не желал признаваться в своих недугах, видимо, из гордости.

– Да точно, точно. – Андрей улыбнулся, и взгляд его потеплел. – Сердце у меня здоровое. Просто мотор.

– Хорошо, что мотор, – серьезно проговорила Лера, вставая. – С вашей болезнью нужно здоровое сердце. Я пойду. Если что будет нужно, позовете.

– Обязательно. – Парень пристально глянул на нее глазами-незабудками, и под этим взглядом Лера вдруг почувствовала смущение.

За обедом она подсела к Светке, с аппетитом наворачивающей постный, жиденький столовский борщ.

– Ну, – с набитым ртом промычала та, – познакомилась со Скворцовым?

– Познакомилась, – усмехнулась Лера.

– И как?

– Да ничего. Ты меня напугала, я думала, будет хуже.

– Погоди, – пообещала Светка, придвигая тарелку с котлетой, – ты еще взвоешь, голову даю на отсечение. Главное – не слушай, чего он там плетет, осматривай, пиши назначения, и привет.

– Учту твой совет, – покладисто ответила Лера, помолчала для вида и спросила как бы невзначай: – А сосед Скворцова, Шаповалов, он что, правда такой тяжелый астматик?

– Дрюня? – ласково переспросила Светка. – Тяжелый. Хроническая астма, с детства, кажется. Жаль парня, ничего не скажешь. Его по «Скорой» привезли, с приступом. Сначала в реанимации лежал, а сейчас, видишь, совсем хороший стал. И дыхание нормализовалось, и анализы неплохие. Ты только его выписывать не спеши, пусть полежит. А то у него из родни никого.

– Почему никого? – испугалась Лера. – Погибли?

– Не знаю, он детдомовец в прошлом. Так и лежит, один да один, никто его не навещает, два сапога пара с дедушкой Скворцовым.

– Что ж, у него и девушки нет? – осторожно спросила Лера.

– Нужен он больно девушкам-то, без пяти минут инвалид, – отрезала Света. – Им бабки подавай в первую очередь, а чтобы их зарабатывать, здоровье иметь нужно. Лошадиное, как у моего Шурика, – утром на одной работе, вечером на другой, а в ночь – на дежурство.

Лера промолчала, но внутренне не согласилась. Как это, такой красивый парень – и девушкам не нужен! Да по одному его взгляду видно, что девчонки за ним стаями бегали. Вон, и ее чуть в краску не вогнал, даром что она не соплячка какая-нибудь, а взрослая женщина. А что касается денег – так ведь работал же Андрей кем-то до того, как попасть в больницу, стало быть, и зарабатывал. Откуда Светке знать сколько? Какое ей дело?

А ей, Лере, какое дело? Она вдруг спохватилась, что прошло уже больше часа, как закончился обход, а мысли в голове все еще о новом пациенте. Конечно, жалко его, так, как не жаль стариков: те все-таки успели жизнь прожить, прежде чем заболеть. Но, однако, жалость не повод, чтобы неотрывно думать о больном, да еще гадать, есть ли у него девушка.

Светлана давно поела и ушла, а Лера все сидела за столиком в опустевшей столовке. Ей вдруг стало одиноко и тоскливо, так, как ни разу не было за последние недели. Она жалеет их всех: и ворчливую бабку Егорову, и зловредного Степаныча, и Шаповалова. А кто пожалеет ее? Кажется, сегодня ровно семь месяцев, как ушел Илья. И все это время Лера одна-одинешенька, точно робот на батарейках: надо встать – встает, надо идти – идет. Ни одной слезинки не пролила. Ни одной! А как хочется зареветь в голос, завыть, уткнуться кому-нибудь в плечо и жаловаться, жаловаться на свою горькую, несправедливую жизнь!

Но кому об этом скажешь? Машке? Той еще тяжелей, чем матери. У Леры хоть работа есть, позволяющая на время забыться, отключиться. А у Машки – лишь ненавистный детский сад, где каждая минута тянется как час и очкастая Катерина Михайловна заставляет пить молоко с пенкой и есть винегрет на постном масле.

Нет, Машке ничего не скажешь. К тому же девочка до сих пор не подозревает, что отец их бросил. Она уверена, что папа просто улетел в длительную командировку, и все спрашивает, когда он приедет.

И Анне Лера не может поплакаться в жилетку. Та слез не признает – если совсем уж тошно, дымит, как паровоз, да травит непристойные анекдоты. Скажешь ей про одиночество, она и не поймет. И впрямь, в чем проблема? Вон сколько мужиков, любого только пальцем помани – и пожалуйста, не чувствуй себя одиноко. Еще, чего доброго, снова начнет Леру уговаривать, чтобы та не кочевряжилась и уступила шефу.

Остается лишь Настя. Она добрая, все выслушает. Но почему-то не хочется Лере обсуждать с ней свои дела. Может, та кажется ей слишком юной, неопытной, а может, Лера просто привыкла, что девчонка сама постоянно ревет у нее на плече. Неизвестно, сколько бы еще Лера просидела в столовой в своих невеселых раздумьях, если бы в дверях не показался Максимов. Едва заметив его, она поспешно поднялась и вышла, ощущая спиной его пристальный взгляд. Гнев на шефа перебил жалость к себе, и остаток дня Лера проработала в спокойном, даже веселом настроении.

4

За ужином Машка неожиданно оживилась. Сначала рассказала Лере смешную историю о том, как некий Коля Мухин принес в садик мамин мобильник, по ошибке захватив его вместо своего, игрушечного. Телефон мирно лежал у пацана в кармане штанов, но во время тихого часа вдруг затрезвонил на всю группу.

Прибежавшая на шум рассерженная Катерина Михайловна потребовала отключить игрушку, но не тут-то было. Коля тыкал во все кнопки, но проклятый аппарат если и замолкал, то на несколько секунд, а потом начинал сигналить заново. Наконец воспитательница выхватила мобильник из рук парня, но от волнения и злости нажала на «Yes» вместо «No», и из трубки на всю спальню отчетливо разнесся бас Колиного папы, на чем свет стоит ругавшего жену за то, что она так долго не отвечала на его звонки.

Тихий час, конечно, сразу закончился. Какой там сон, если все тринадцать человек хохочут в голос и даже суровая Катерина Михайловна держится за бока и вытирает навернувшиеся на глаза слезы!

Вечером сотовый благополучно вернули хозяйке, которая даже не заметила его отсутствия, думая, что телефон со вчерашнего дня спокойно лежит в ее сумочке. Колина мама была домохозяйкой, и, кроме мужа, на мобильный ей почти никто не звонил.

Вся эта история так развеселила Машку, что она долго и в ярких красках описывала ее Лере. Та сидела, внимательно слушая дочку, боясь спугнуть ее хорошее, радостное настроение, и понимающе кивала. Наконец, когда девочка закончила свой рассказ, Лера решилась и осторожно спросила:

– Машуня, тебе ведь уже нравится в садике? Смотри, ты привыкла, тебе весело, ты смеешься. Так?

– Не так. – Машка сразу помрачнела и насупила светлые круглые бровки. – Я все равно не хочу туда ходить.

– Но почему? – допытывалась Лера. – Из-за Катерины Михайловны? Видишь, она не такая уж строгая, просто вас много, и ей приходится нелегко…

– Не из-за нее, – перебила Машка. – Из-за Вовки Звончука.

– Господи, – опешила Лера. – Ну а он-то чем виноват?

– Ага, чем! – запальчиво проговорила девочка. – А что он лезет? То за косу дернет, то ножку подставит. А сегодня… – Машка округлила глаза и произнесла страшным шепотом: – Сегодня вообще полез целоваться! Представляешь?

– А ты что? – машинально поинтересовалась Лера.

– Я? – зловещим голосом переспросила Машка. – Я ему врезала так, что он отлетел. Будет теперь знать!

Лера в изумлении смотрела на дочь. И это ее она всю жизнь считала робкой, домашней, не приспособленной к коллективу и не умеющей за себя постоять? Или любого, даже самого мягкого человека можно вывести из себя и заставить действовать жестко и решительно?

Машка тем временем, выпустив пар, слегка успокоилась, заметила Лерино смущение и виновато проговорила:

– Я плохо сделала, да? Ты бы так не поступила?

Лера вспомнила сцену в кабинете у заведующего и невольно улыбнулась:

– Ты молодец. Я поступила бы точно так же. Одно дело – дергать за косички и подставлять ножки, но приставать с поцелуями – это уж слишком!

– Вот именно, – обрадованно подхватила Машка, не почувствовав в словах матери иронического подтекста. Она помолчала, раздумывая о чем-то своем, а потом тихонько спросила: – Мам! А папа скоро вернется?

– Скоро, Машенька, – с трудом выдавила Лера. – Подожди еще чуть-чуть.

– А мне кажется… – Машка подозрительно шмыгнула носом и отвернулась. – Мне иногда кажется, что он… вообще не вернется. – Последнюю фразу она произнесла совсем шепотом. Губы скривились, по щеке покатилась светлая одинокая слезинка. Машка быстро провела ладошкой по лицу.

– Что ты! – Лера обняла девочку, прижала к себе, поцеловала в теплую, сладко пахнущую макушку. – Он обязательно приедет. Скоро. И поведет тебя в зоопарк.

– В цирк, – поправила Машка. – Он обещал в цирк. А… – она замялась и напряглась, точно сжатая пружинка, – а почему Катерина Михайловна сказала, что он нас… бросил?

– Когда это она сказала? – Леру точно током дернуло, даже дышать стало больно. – Кому? Тебе?

– Елене Ивановне, – доверительно сообщила Маша. – Она вчера думала, что я сплю. А я не спала и все слышала. Катерина Михайловна сидела за столиком и говорила: «Девчонка отца все ждет, а его давно и след простыл. Зачем обманывать, уж сказала бы мамаша».

– Ты ошиблась, – твердо проговорила Лера. – Она вовсе не тебя имела в виду.

– А кого? – Машка с надеждой подняла глаза.

– Другую девочку. Совсем другую, ее нет в вашей группе.

– Она в соседней? – догадалась Машка.

– Вообще не в вашем садике. Про нее в газете писали, а Катерина Михайловна прочитала и решила рассказать Елене Ивановне. Ясно?

– Да. – Машка прерывисто вздохнула. – Ты можешь со мной немного посидеть, пока я буду засыпать?

– Конечно.

Лера вымыла дочку, уложила на кушетку, укрыла одеяльцем. Машка тут же повернулась на бок, лицом к ней, взяла Лерину ладонь в руки и старательно зажмурилась.

В этот вечер она долго не засыпала. Лежала с закрытыми глазами, вздыхала, ворочалась. Лера и сама чувствовала себя точно на сковородке. Вот ведь зараза, эта веснушчатая Катерина!

Будто для того ей все рассказали, чтобы она во время тихого часа молола своим длинным языком! Хоть бы потрудилась посмотреть, спит ли ребенок!

А может, она права, эта воспитательница? Хватит морочить Машке голову, пора рассказать ей правду. Через несколько месяцев девочке исполнится шесть – уже довольно взрослая для того, чтобы понять. Все равно до конца в красивую сказочку, придуманную Лерой, Машка больше не верит. Оттого и не засыпает, вертится с боку на бок.

В любом случае нужно еще раз поговорить с Ильей. К черту гордость! Надо позвонить ему, не дожидаясь, пока он соизволит сделать это сам, и поставить вопрос ребром. Пусть приходит к ребенку! А Машка должна знать, что Илья бросил не ее, а Леру, она осталась для него по-прежнему любимой и самой дорогой на свете.

Лера уже давно оттягивала этот неприятный разговор, предчувствуя, что ничего хорошего из него не выйдет. В самом деле, ну что она может? Алименты с отца суд имеет право взыскать, а обязать к общению с дочерью – нет.

Машка заснула, продолжая во сне сжимать руку матери, а Лера просидела полночи без сна, но так и не нашла решения. В конце концов она решила выждать еще чуть-чуть, надеясь, что Илья все-таки усовестится и объявится сам. Это была страусиная политика, и Лера прекрасно понимала, что просто прячет голову в песок. Но слишком многое навалилось на нее в последнее время, чтобы со всем справиться достойно. С такими мыслями она и заснула на исходе ночи, когда до начала рабочего дня оставалось всего два с половиной часа.

5

Лера честно постаралась выполнить все обещания, данные Скворцову: уговорила Наталью самолично делать ему уколы вместо Насти, чем несказанно обидела последнюю, договорилась, правда, не без скандала, на кухне о том, чтобы иногда кашу деду заменяли на что-нибудь более удобоваримое. Кроме того, она теперь тщательно следила за тем, чтобы санитарки Галя и Надюша регулярно открывали в палате форточку – раньше они делали это далеко не всегда, хоть это и входило в их обязанности.

Единственное, чего не удалось сделать Лере, – поговорить с родственниками старика. Они в больнице так и не появлялись, Светка их координат не знала, а Максимов на просьбу Леры дать телефон опекунов Скворцова ответил неожиданно резким отказом.

Сам же дед чувствовал себя сносно и, хотя продолжал ворчать, во время утренних обходов стал более покладистым и сговорчивым. Особенно обрадовал его принесенный вместо овсянки омлет. Он долго придирчиво разглядывал желтоватую массу, лежащую на тарелке, затем осторожно подцепил кусочек вилкой и отправил в беззубый рот. Прожевал, замер на несколько секунд, точно прислушиваясь к тому, как пища улеглась в желудке, и стал есть дальше, поспешно, жадно, причмокивая и разбрызгивая слюну.

Лера наблюдала за ним с улыбкой, стоя у двери в палату, и, к своему удивлению, не чувствовала никакой брезгливости – лишь нечто сродни умилению. Так когда-то с радостным интересом она смотрела, как полугодовалая Машка, захлебываясь и пачкаясь, ест свою первую кашку.

– Дед, ты прямо как ребенок, – с незлой насмешкой произнес Андрей, точно прочитав Лерины мысли.

Степаныч ничего не ответил. Он доел омлет до конца, вытер тарелку корочкой хлеба и, довольный, отвалился на подушку.

Андрей искоса взглянул на Леру, а потом полез в тумбочку, достал оттуда блокнот и принялся водить в нем карандашом.

За этим занятием Лера часто заставала его, когда заходила в палату. Поначалу она думала, что Андрей со скуки ведет нечто вроде дневника, и даже попыталась предложить ему ручку вместо карандаша, чтобы удобнее было писать. Но Шаповалов только усмехнулся и от ручки отказался, а блокнот тщательно прикрывал всякий раз, когда Лера приближалась к его кровати.

Парень явно шел на поправку. Лера методично, день за днем уменьшала дозу гормона и с удовлетворением отмечала, что астматические хрипы при прослушивании становятся все менее заметными, а сердце пациента работает исправно, действительно, как хороший мотор.

Он по-прежнему предпочитал ни на что не жаловаться, так что Лере иногда буквально клещами приходилось вытягивать из него правду о самочувствии. Вообще, с Лерой Андрей был немногословен, даже, можно сказать, молчалив. Ответит на ее вопросы, а сам не скажет ничего.

Леру это слегка задевало. Она уже знала, что Шаповалов, или Дрюня, как все его называли в отделении, любимец персонала. Его обожали и санитарки, и сестры, и даже стервозная, лишенная всяких сантиментов Светка – именно за легкий, неунывающий характер, умение поддержать любой разговор, рассмешить. Часто, войдя в восьмую палату, Лера и сама становилась свидетельницей оживленного, веселого спора между Дрюней и Степанычем, причем оба за словом в карман не лезли, особенно первый. Ругались, острили, поддевали друг друга, хохотали.

Однако ж, едва завидев Леру, Андрей умолкал, становился серьезным и даже замкнутым, снова тянулся к своему блокноту. Получалось, что она для него так и осталась чужой, не внушающей доверия, и это было обидно.

…Спустя неделю Светку наконец проводили в декрет. Ее уход неожиданно сильно осложнил Лерину жизнь. Прежде Светлана невольно являлась буфером между ней и Максимовым. Именно к ней Лера обращалась за помощью, если возникали вопросы, перед ней она отчитывалась за свои действия и назначения.

Светлана бывала груба и категорична, но ее недостатки казались конфеткой в сравнении с тем, что творилось теперь. Лере пришлось напрямую общаться с заведующим. Он же вел себя совсем не так, как в первые дни знакомства, полностью подтверждая прогнозы Анны: «Откажешь – получишь кучу проблем».

После того памятного дня Максимов кардинально изменил свое отношение к Лере. Он изводил ее бесконечными придирками по поводу и без, неуклонно, как машина, нацеленная на одну программу, фиксировал каждый ее промах, будь то пятиминутная задержка в буфете, слегка затянувшийся перекур с Настей на балконе, неточно или не вовремя сделанные в картах записи. Не оставлял шеф без внимания и жалобы Лериных больных, а такие случались, несмотря на ее приветливость и сдержанность в отношении пациентов. Все же Лера не была автоматом, а люди попадались всякие, в том числе совсем невыносимые, и она иногда срывалась, говорила резкости. Грубили больным все, причем в гораздо большей степени, но Максимов не трогал никого, кроме Леры.

Она терпела, стиснув зубы, уговаривая себя молчать в ответ на ругань шефа – ей не хотелось терять долгожданную работу.

Однако замечания – это было еще полбеды. Настоящим кошмаром стало то, что завотделением вовсе не прекратил своих домогательств. Служебные посещения его кабинета стали для нее сущим адом. Едва она входила, Максимов запирал дверь на ключ и ходил вокруг Леры кругами, норовя усадить ее все на тот же злополучный диванчик. При этом он нес такое, что просто уши вяли.

Приставания продолжались не только в кабинете – заведующий, абсолютно не стесняясь персонала, норовил притиснуться к Лере поближе в любом подходящем для того месте: в лифте, в закутке между сестринской и процедурной, на том самом балкончике.

Причем переходы от нагоняев к ухаживаниям совершались стремительно, порой без всякой паузы. «Психическая атака, – понимала Лера, привычно отстраняясь от шефа. – Не мытьем, так катаньем».

Она привыкла к постоянной обороне и не могла расслабиться даже ночью. Во сне ей казалось, что она чувствует запах его одеколона, и, значит, он где-то поблизости. Лера просыпалась в холодном поту, с ощущением, что руки шефа елозят по ее телу. Лишь убедившись, что это только сон и Максимова в ее постели нет, она засыпала снова.

Лера пробовала поговорить о происходящем с Анной, но та лишь хихикала да приговаривала:

– Сама хотела хлопот на свою голову. Говорила тебе: не считай себя умней других – не будет и неприятностей.

6

В начале ноября случилось первое Лерино дежурство. Собственно, оно должно было наступить гораздо раньше, но она все оттягивала этот момент, договариваясь с другими врачами, чтобы те заменили ее.

Ей не с кем было оставить Машку на ночь. Дом, в который они переехали два года назад, был новым, многоподъездным и многоэтажным. Почему-то Лера не смогла найти близкого контакта с жильцами – может, оттого, что виделись соседи преимущественно в лифте, спеша на работу, а во двор, где гуляли молодые мамочки с малышами, Лера Машку не водила – отправлялась с ней в ближайший лесопарк, подальше от бензиновых испарений и собачьих кучек.

Хороших, близких друзей, которых можно было попросить посидеть с девочкой, у Леры не завелось, а о том, чтобы оставить дочку ночевать одну, она и думать не хотела.

Дальше отказываться было нельзя, тем более Максимов уже три раза напоминал ей об обязанности регулярно дежурить по отделению. Лера пошла на компромисс – решила взять Машку с собой. Она не была уверена, что шеф отнесется к этому с пониманием. Но все же надеялась, что делать ему будет нечего и он смирится – не прогонит же ребенка на улицу, в самом деле!

Однако все оказалось еще лучше: завотделением днем срочно уехал на конференцию в подмосковный Чехов, обещая вернуться лишь послезавтра. Об этом Лере сообщила Настя, также дежурившая в этот вечер.

– Ой, какая маленькая! – умилилась она, увидев выглядывающую из-за ее спины набычившуюся Машку. – И как похожа на тебя! Копия!

Лера усмехнулась. Ну и подлиза эта Настя, хлебом не корми ее, только дай сказать комплимент!

В Машке ничего Лериного не было, она целиком в Илью пошла. Лера – шатенка, глаза у нее зеленовато-серые, а дочка беленькая, голубоглазая, полностью в отца. И улыбка его, и нос, и даже уши – чуть торчат в стороны, как у Чебурашки.

Настя тем временем уже тормошила Машку, она присела перед ней на корточки и полезла в карман халата:

– Хочешь конфетку? Шоколадную!

Машка кивнула и потянулась было к Насте, но Лера строго покачала головой:

– Настена, не давай. Ей нельзя шоколада.

– Совсем? – огорчилась девушка.

– Совсем. Тут же крапивница высыплет. Она и сама знает, никогда не просит.

Машку, так и не получившую конфету, отвели в сестринскую, накормили йогуртом с кукурузными хлопьями и оставили играть с предусмотрительно захваченным из дома любимым зайцем по кличке Роджер. Настя побежала делать процедуры, а Лера пошла по палатам с вечерним обходом.

В отделении было спокойно, больные готовились лечь спать, лишь у одной женщины сильно разболелась голова. Лера измерила ей температуру – нормальная. Видимо, просто мигрень. Дав женщине анальгин, она заглянула в соседнюю палату. Там было тихо, свет уже погасили, только в углу у окошка маячил чей-то темный силуэт. Лера подошла поближе: по маленькому пятачку между кроватью и столом взад-вперед бродила девушка, совсем молодая, на вид младше Леры. Лицо у нее было потерянным и страдальческим.

– Вас что-то беспокоит? – Лера осторожно дотронулась до ее плеча.

Девушка вздрогнула, точно ужаленная.

– Почему вы не ложитесь? – мягко спросила она.

– Не могу, – пожаловалась девушка. – Вдруг так тревожно стало, сердце точно выскочить хочет. Страшно.

– Ну что вы. – Лера усадила ее на кровать. – Успокойтесь. Я вам сейчас валерьянки принесу, выпьете, и все пройдет.

Она заглянула в карту пациентки. Там значилось, что у девушки обострение хронической язвы двенадцатиперстной кишки. Анна, в ведении которой находилась больная, назначила ей обычное лечение: физиотерапию и препараты, нейтрализующие желудочный сок. Никаких лекарств, способных вызвать у пациентки внезапные психические реакции, Лера в назначениях не обнаружила.

Вдвоем с подошедшей Настей они успокоили девушку, напоили ее валерьянкой и уложили в постель. Потом Лера принялась за оформление документации, а Настя отправилась к себе, в сестринскую, разбираться с анализами.

Прошло около часа. Лера так углубилась в записи, что не сразу заметила, как дверь ординаторской приоткрылась. На пороге стояла все та же девушка с язвой.

– Руку жжет, – почти беззвучно, одними губами проговорила она.

– Аллергия? – предположила Лера и тут же вскочила: девушка начала медленно оседать на пол. – Настя! – громко крикнула она, кидаясь к двери. – Скорей сюда!

Влетела перепуганная Настя. Вместе они подняли девчонку с пола и перенесли на диван. По ее лицу разлилась мертвенная бледность, шею и грудь покрывал липкий пот.

– Неужели прободение язвы? – Лера снова и снова листала карту. – Не может быть! Ее привезли не в таком тяжелом состоянии, да и лечение уже дало результаты.

– Давит… здесь, – слабо прошептала девушка, обеими руками держась за грудь.

Леру вдруг осенило. Елки-палки! Как она могла не понять? Жжение в левой руке, давление в области сердца, тревога, потливость – это же признаки стенокардии! У девицы банальный приступ стенокардии, а они с Настей валерьянкой ее отпаивают.

– Настя, быстро посади ее! – скомандовала Лера.

– Посадить? – изумилась та.

– Да! Ей нельзя лежать, нужно сесть. У нее сердечный приступ и, видимо, начало ишемической болезни сердца. Дай ей нитроглицерин. Или… нет, погоди…

«Эх, почему сейчас нет в отделении Анны или, на худой конец, Светки? Нитроглицерин резко снижает давление, а у девицы оно и так низкое. Значит, нельзя. Тогда…»

– Валидол и горчичники, – приказала она Насте.

Та глянула на Леру дико, но ничего не сказала. Исчезла на три минуты, затем вернулась с лекарством, пачкой горчичников и лотком с водой.

Лера дала девушке таблетку под язык, поставила горчичник на грудную клетку. Через несколько минут пациентка слегка порозовела, из ее глаз ушел животный страх, губы разжались.

– Легче? – спросила Лера, напряженно вглядываясь в ее лицо.

– Легче, – слабо улыбнулась больная. – Никогда такого не было.

– Да уж, вам бы еще лет двадцать без такого прожить. – Лера покачала головой. – Рановато вы ишемическую болезнь приобрели. Язвы вам мало?

– Это все по наследству, – проговорила девушка. – От матери. У той и язва, и стенокардия – еще с молодости.

– Ничего, – утешила больную Настя. – Подлечитесь. Сейчас и лекарства другие, и методы разные, новые, не те, что во времена вашей мамы.

– Верно, – со вздохом согласилась девчонка.

Отправив пациентку в палату, Лера и Настя, чтобы развеяться, пошли на заветный балкончик.

– Ну мы даем! – сокрушалась Лера, не замечая, как жадно, точно Анна, хватает из протянутой Настей пачки сигарету. – Хорошо еще, что она до ординаторской дошла, а не в коридоре завалилась. То-то здорово было бы!

– Расслабься, Леруся, – уговаривала ее Настя. – Ничего бы не случилось. Позвонили бы в реанимацию.

– Типун тебе на язык! – рассердилась Лера. – Тьфу, у самой сердце схватило.

– А я вчера письмо от Гошки получила, – невпопад сказала Настя и неожиданно перегнулась через перильца. Так низко, что Лере показалось – она сейчас сверзится с пятого этажа.

– Очумела?! – Лера схватила девушку за плечи, потянула к себе.

Настя, смеясь, подняла голову:

– Испугалась?

– Идиотка! Решила покончить собой, не вынеся разлуки с любимым?

– Вовсе нет. Я часто так делаю. Мне нравится – висишь вниз головой, смотришь на землю, точно летишь.

– Правда чокнутая. – Лера сердито пожала плечами. – Долетаешься как-нибудь. Голова закружится – и привет родителям. Что пишет твой герой?

– Ничего нового. – Настя вздохнула. – Опять с кем-то подрался. Причем он же и виноватым оказался, его на губу посадили. На трое суток.

– Может, ему стоит быть погибче? – предположила Лера. – Не пускать в ход кулаки чуть что?

– Ты не понимаешь, – тут же вспылила Настя. – У него же чувство собственного достоинства! Он его защищает. Поняла?

– Угу. – Лера сосредоточенно втянула табачный дым и вдруг спохватилась: – Ой! А Машка-то! Ей же давно пора спать.

В сестринской, однако, Машки не оказалось. Заяц сиротливо сидел на диванчике, рядом с ним аккуратно лежал огрызок яблока, а самой девочки не было. Не нашли ее Лера с Настей и в ординаторской.

– Ну, попляшет она у меня! – пригрозила Лера, стараясь гневом подавить овладевающее ею волнение. – Найду, выдам по полной программе.

– Давай я в туалете посмотрю, – предложила Настя, – а ты загляни в палаты.

– Там уже все спят.

– Может, она зашла, да заплутала в темноте. Глянь на всякий случай.

Настя убежала в конец коридора, а Лера, все больше нервничая, начала осторожно приоткрывать двери в палаты. Везде было темно, больные спали.

Когда Лера обошла семь палат, руки у нее уже ходили ходуном. В мыслях она рисовала страшную картину, как девочка потихоньку вышла на лестницу, спустилась в подвал и свалилась куда-нибудь в темноте. Лера толкнула очередную дверь и застыла на пороге.

В палате слабо светил ночничок. Скворцов дремал, натянув на голову одеяло. Посреди комнаты на стуле сидела Машка. Одна косичка опущена на грудь, другая перекинута через плечо на спину, подбородок гордо и даже высокомерно поднят, а руки манерно скрещены на животе.

Напротив нее на кровати сидел Шаповалов и старательно водил карандашом по блокнотному листку.

– Маша! – выдохнула Лера. – Ты здесь!

– Я только на чуть-чуть. – Девочка виновато хлопнула глазами. – Дядя Андрей сейчас меня дорисует, и я уйду, ладно?

Андрей прервал свое занятие и вопросительно взглянул на Леру.

– Да ты… – грозным шепотом начала Лера. – Как ты могла? Где я тебе велела быть? Почему ты ушла без спросу? Мы чуть с ума не сошли, все палаты проверили! Ну ты и получишь!

Машка скуксилась, нос наморщился, губы скривились.

– Не ругайте вы ее так, – попросил Андрей. – Она недавно пришла. Вышла в коридор и перепутала двери, вот и попала сюда.

– Немедленно идем спать, – приказала Лера дочке. – Как не стыдно! Тут больные, а ты им не даешь отдыхать.

– Да я уже наотдыхался за целый день. – Андрей усмехнулся и протянул девочке листок. – На. Почти готово. Нравится?

– Ага! – воодушевленно произнесла Машка, разглядывая портрет. – А можно я маме секрет скажу?

– Нельзя, – поспешно откликнулся Шаповалов. – Мы же договорились.

– Ну пожалуйста! Ей будет приятно.

– Какой еще секрет? – недоуменно спросила Лера.

– Маша, – строго предупредил Андрей, – не смей!

– Скажу! – Машка хитро прищурилась, вытащила из-за спины косичку и, теребя ее, торжествующе проговорила: – Мам, он и твой портрет нарисовал. Даже лучше, чем мой. Пусть покажет.

– Вот и имей после этого дело с девчонками. – Андрей шутливо нахмурился, однако Лера заметила, что он немного смущен, хоть и пытается это скрыть.

– Можно посмотреть? – попросила она.

– Пожалуйста. – Шаповалов пожал плечами, с делано-равнодушным видом достал из тумбочки другой листок и подал его Лере.

Так вот, оказывается, что он все это время черкал в своем блокноте во время ее обходов. Лера придирчиво разглядывала женское лицо, изображенное на листе.

Она. И в то же время не она. Похожа, это факт, но все же что-то не так – есть различие, и принципиальное.

Нет, все-таки это она, но будто бы на десять лет моложе. Совсем юная, такая, какой она была еще до встречи с Ильей и рождения Машки: с сияющими, широко распахнутыми глазами, гордо поднятой головой, свободно развевающимися волосами. Одним словом, очень красивая. Даже слишком!

Андрей выжидающе смотрел, какое впечатление производит его работа.

– Это хобби? – спросила Лера.

– Нет, профессия.

– Вы художник? – удивилась она.

– А что, не похож?

– Нет, почему же… – Лера пожала плечами.

– Ну и как?

– Хорошо. – Она опустила руку с листком. – Но есть одно «но».

– Какое еще «но»? – Андрей недоверчиво прищурился.

– Художник должен рисовать правдиво, а вы покривили душой.

– В чем это вы увидели неправду? – обиделся он.

– Да во всем. – Лера улыбнулась. – Я совсем не такая, какой вы меня изобразили. Мне до этой девушки далеко. И потом, она намного моложе своего прообраза.

– Ничего подобного! – самоуверенно возразил Шаповалов.

– Да!

– Нет!

– Точно-точно!

– Да вы… вы в зеркало на себя поглядите, Валерия Павловна! – неожиданно выпалил Андрей.

Лера, машинально повинуясь его словам, обернулась и глянула в висящее в углу над раковиной зеркало.

Мамочка! На кого она похожа! Глаза блестят, аккуратное, волосок к волоску каре растрепалось, так что волосы падают на лоб и щеки. Да еще и свекольный румянец во все лицо!

Это был ее бич еще со школьной скамьи: стоило хотя бы чуть-чуть разволноваться или смутиться, она вспыхивала, как маков цвет, до самых корней волос. Как только Лера не боролась с этой дурацкой особенностью своей кожи моментально, точно барометр, реагировать на любое возбуждение: умывалась ледяной водой, старалась держать эмоции под контролем, даже пила какие-то специальные капли, прописанные врачом. Но все было напрасно: предательские сосуды делали свое дело. В классе Леру шутливо поддразнивали, называя «красный свет».

Она быстро провела ладонями по волосам, стараясь пригладить прическу. Андрей сидел на кровати, скрестив руки на груди и глядя на нее одновременно насмешливо и восхищенно, и молчал.

Она почувствовала, как под его взглядом жар заливает уже не только лицо, но и шею, горячими делаются ладони, а ноги слабеют, становятся мягкими, ватными.

– Так, Андрей Васильевич, – Лера попыталась придать голосу как можно больше строгости и официальности, – немедленно ложитесь. Вы и так нарушили режим, сейчас одиннадцать часов.

– Слушаюсь, Валерия Павловна, – в тон ей ответил Шаповалов. При этом глаза его так и остались озорными, он продолжал пристально, беззастенчиво разглядывать ее в упор. – Рисунок только отдайте – он ведь вам не понравился.

– Не отдам. – Лера покачала головой, сложила листок и спрятала в карман халата. Она подхватила Машку за руку и пошла к двери, но на пороге все же не выдержала и обернулась, а затем решительно шагнула из палаты. Настя стояла у выхода из отделения.

– Нашлась? – обрадовалась она, увидев Леру с Машкой. – А то я с того конца все палаты просмотрела, хотела уже вниз бежать.

– Нашлась, – рассеянно пробормотала она.

– Перенервничала, – посочувствовала Настя, вглядываясь в ее лицо. – Прямо вся горишь. Я тебе сейчас не нужна?

– Нет-нет. – Лера поспешно покачала головой.

– Тогда пойду инструменты в порядок приведу, а то Наталья завтра убьет.

– Давай.

Настя скрылась в процедурной. Лера выдохнула с облегчением и потащила Машку в ординаторскую. Та, чувствуя себя виноватой, быстренько разделась, легла и затихла.

Лера постояла над ней несколько минут, послушала ровное, сонное дыхание, а потом тихонько, на цыпочках приблизилась к зеркалу, тому самому, перед которым так любила прихорашиваться Анна.

Жаркий румянец так и не сошел с ее лица. Да и взгляд у зеркального двойника был каким-то шальным, блуждающим. И неудержимо радостным.

Лера состроила себе свирепую гримасу. Дура, нашла чему радоваться! Ну нравится он ей, с самого первого взгляда понравился, это ясно, и нечего было самой себе врать! Притворяться, что он ей до лампочки, а самой только и мечтать, чтобы он обратил на нее внимание, сделал что-нибудь такое…

Ну, вот он и сделал. И что теперь? Что у них может получиться? Да ничего, ровным счетом ничего.

Она и не знает его толком: как, чем жил, где работал, что у него на уме. Разве можно вот так влюбиться, ни с того ни с сего, да еще когда у самой полно проблем! Только-только немного утихла боль, и вся она без остатка должна принадлежать покинутой отцом Машке…

Лера медленно покачала головой, завороженно глядя, как ее отражение повторяет этот жест.

Ни к чему все это! Андрей – мальчишка по сравнению с ней. Пусть у них не такая уж большая разница в возрасте – всего четыре года, но ясно же, что она гораздо старше. Слишком много уже произошло в ее жизни, принеся горький опыт, разочарование, усталость. Еще раз разочароваться будет совсем нестерпимо. Лера не Анна, упрощать такие вещи не умеет.

Да и нельзя ничего упрощать с таким парнем, как Андрей. Он гордый, болезни своей стесняется, насмешничает, а глаза-то его Лера видела, когда обернулась: серьезные и грустные. Или ей показалось?

Лера открыла холодную воду, умылась, стараясь расслабиться, снять с себя напряжение, и вернулась к столу, к недописанным картам. Попробовала работать, но не смогла: в голову все время лезли посторонние мысли.

«Как Настена прямо!» – сердито подумала Лера и встала. Накинув пальто, она воровато прошмыгнула мимо полуоткрытой двери в процедурную, где орудовала Настя, и вышла на балкон. Мягкие, влажные хлопья первого снега приятно коснулись разгоряченного лица. Лера оперлась о перила и задумчиво посмотрела вниз, на тускло освещенный больничный двор. Потом она сунула руку за пазуху, вытащила лежащий в кармане халата листок и бережно разгладила, заслоняя ладонью от снежинок.

Линии рисунка были стремительными, легкими, точно летящими. Ничего не скажешь, здорово нарисовано, хоть и приукрашено. Ай да Настя – как в воду глядела, когда говорила, что с Леры портрет нужно писать! Вот вам и портрет, пожалуйста, как по заказу. Неужели Андрей и вправду считает ее такой красавицей?

Сзади тихонько скрипнуло. Сердце у Леры тут же резко ухнуло вниз. Он? Не спит? Пришел?!

Она стремительно обернулась: никого. Лишь ветер раскачивает балконную дверь.

Лера спрятала рисунок и вернулась в ординаторскую. Машка спала, скинув на пол плед, которым она ее укрыла, поджав под себя одну ногу и свесив руку.

Лера поглядела на дочь, улыбнулась, уложила поудобней, укрыла и вновь уселась за истории болезни.

Надо работать и ни о чем не думать. Она и так знает, что все ее мысли лишь бесплодные мечты. Скоро его выпишут, он уйдет, найдет себе девчонку, молодую, свободную, как он сам. А Лера станет жить как жила, лечить больных, растить Машку, трепаться на балкончике с Анной. Так все и будет!

7

Ночью Лера все для себя решила, а на деле оказалось по-другому.

Утром она теперь просыпалась ни свет ни заря, свежая, бодрая, точно и не работала накануне, и по дому ничего не делала. Ноги сами несли ее в больницу.

Прошагать десять минут по лужам или, при нехватке времени, проехать три минуты на автобусе, миновать калитку в чугунной ограде – и вот они, знакомые корпуса. Дальний – это роддом, под его окнами вечно толпятся счастливые отцы с букетами и авоськами, в среднем помещается травматология, а ближний – тот, что нужен Лере. Там на первом этаже расположено приемное, на втором – реанимация, дальше – лоротделение, а за ним, на четвертом и пятом этажах, – две терапии. Еще выше – оперблок.

Лера, едва переодевшись и отсидев летучку, сразу бежала по палатам. Скорей, скорей, пока не дойдет до заветной восьмой.

С Андреем она вела себя сдержанно, говорила только о его самочувствии, да еще иногда обсуждала Скворцова, а глаза старательно отводила в сторону.

И все-таки каждый раз во время ее посещений случался такой момент, когда их взгляды встречались. Тогда оба, как по команде, замолкали на полуслове, продолжая общение на неслышимом, лишь двоим понятном языке.

Каждый раз после такого «разговора» Лера с трудом заставляла себя очнуться и продолжать работать – ей хотелось, чтоб эти мгновения длились как можно дольше.

Даже дед со временем стал замечать их бессловесную беседу и во время нее затихал, переставая ворчать, лишь кряхтел и кашлял.

Поняла все и Анна.

Как-то раз, выйдя из восьмой палаты, Лера наткнулась на ее многозначительную ухмылку. Она хотела было пройти мимо подруги, но та цепко взяла ее под руку.

– Не наухаживалась, чай, за больной дочкой, мамаша? – насмешливо проворковала Анна в самое ухо.

– О чем это ты? – Лера невинно округлила глаза, демонстрируя полное недоумение.

– Да все о том же. – Анна кивнула на полуоткрытую дверь, за которой остались Андрей и Скворцов. – Мало тебе ребенка, так еще и кавалер понадобился, который еле на ногах стоит!

– Что за чушь! – Лера резко высвободила руку. – С чего ты это взяла? И вообще, какое твое дело?

– Никакого, – покладисто согласилась Анна, – просто жалею тебя, дурочку. Влипнешь ведь, тут и ясновидящей быть не надо.

– Да с чего я влипну-то?! Куда?! – окончательно завелась Лера.

– Туда! – хмыкнула Анна, отступая. – Думаешь, не видно, с какой физиономией ты из восьмой вылетаешь? Хоть бы в зеркало для начала поглядела, а потом уж на люди появлялась.

– Глядела. – Лера безнадежно махнула рукой.

Она понимала, что, по большому счету, Анна права, хоть и ведет себя по-хамски, и сует нос, куда не просят, но ничего не могла с собой поделать. Слишком втянулась в эти странные, недосказанные, запретные отношения, чтобы остановиться, перестать плыть по течению, образумиться.

Анна мотнула головой, смерила Леру долгим ироническим взглядом и пошла по своим делам, а ее угрызения совести продолжились ровно до следующего обхода.

Рисунок Андрея она повесила дома на стену возле кровати и каждый вечер долго, внимательно смотрела на него. Чем больше она вглядывалась в контуры лица, изображенного на портрете, тем больше ей начинало казаться, что художник был прав и рисунок – точная ее копия. Он стал Лере чем-то вроде талисмана, отгонял от нее мрачные мысли, давая ощущение силы и уверенности в завтрашнем дне.

8

Ноябрь перевалил за середину. Зима в этом году настала ранняя, снегу намело целые сугробы. В один из выходных Лера выбралась на рынок и купила Машке двустороннюю пуховую куртку – ярко-желтую с одной стороны и синюю с другой, а себе приобрела кокетливый берет из светло-серой ангоры.

Илья не объявлялся, и Лера наконец решилась позвонить ему сама. Впереди маячило очередное дежурство, и снова, уже в который раз, брать Машку в отделение на ночь у нее не было ни малейшего желания: во-первых, девочка плохо высыпалась на узком жестком диване, во-вторых, Лера точно знала, что Максимов никуда на этот раз не уедет и будет в больнице до позднего вечера. Одалживаться у него Лера не хотела и потому набрала номер мужа, надеясь, что тот не откажется посидеть с дочкой.

На работе Ильи не оказалось, пришлось звонить домой. Трубку тут же схватила Марина. Услышав ее голос, она безапелляционно заявила:

– Илюша болеет. У него грипп. С температурой.

– Давно болеет? – огорченно спросила Лера.

– Вторую неделю.

– И высокая температура?

– Тридцать семь, – скорбно ответила Марина.

– Позови его, мне надо ему кое-что сказать.

Та замялась, потом нехотя проговорила:

– Ладно, позову. Только, знаешь, я давно хотела тебе сказать – он после разговоров с тобой несколько дней ходит как в воду опущенный. Поэтому ты полегче, не огорчай его, он ведь человек ранимый.

– Да что ты? – съязвила Лера. – Я как-то не замечала.

– Ты многого не замечала, – трагическим тоном произнесла Марина и позвала мужа.

– Слушаю! – слабым голосом сказал подошедший Илья.

– Это я, привет, – стараясь говорить мягко, начала Лера.

– Привет, – еще жалобней поздоровался Илья и старательно, фальшиво закашлялся.

– Как ты себя чувствуешь? – поинтересовалась она.

– Ужасно. Десять дней на работу не хожу. Все болит, страшная слабость.

– До завтра не оклемаешься? – с надеждой спросила Лера.

– А что завтра? – испугался Илья.

– У меня ночное дежурство. Я хотела, чтобы ты остался с Машей. Можно было бы взять машину от дома до дома, я вам ужин оставлю. Ничего не надо делать, только переночевать. Ты ведь уже незаразный, вирус больше пяти дней в организме не живет.

– Видишь ли, – промямлил Илья, – вряд ли.

– Почему? – огорчилась Лера. – Ведь я тебя ни о чем не прошу, кроме как лечь спать в бывшей квартире. Если хочешь, заодно послушаю тебя и осмотрю. Может быть, есть какие-то осложнения.

– Нет-нет, – поспешно возразил Илья. – Не надо меня осматривать. Понимаешь… я точно не смогу. Завтра мы с Марой и Мишуткой идем в цирк. Билеты взяли… еще месяц назад… дорогущие! – Лера чувствовала, что ему неловко, и понимала, что Марина находится рядом, бесцеремонно слушая его разговор с бывшей женой.

– Ты уж извини, – закончил Илья и снова начал тонко, неестественно кашлять.

– Тебе кашель представление смотреть не помешает? – спросила Лера.

Он промолчал.

– Хорошо, – спокойно проговорила она, – я все поняла. Извини за беспокойство. Тебя, наверное, можно больше не ждать?

– Почему? – слабо возразил Илья. – Потом… как-нибудь, обязательно…

– Я думаю, – перебила его Лера, – Маше стоит сказать все как есть. Она уже не верит в твою командировку. И в затянувшийся отпуск тоже.

– Скажи, – потерянно согласился Илья.

«Господи, – с горечью подумала Лера, – какая же он тряпка! Как я могла прожить с ним пять лет и не заметить этого?»

– Пока, – ровным голосом проговорила она и повесила трубку.

Настроение было безнадежно испорчено. Обида за дочку переполняла Леру, делала ее злой и несчастной.

Как же так? Родной отец! Ведь он так хотел ребенка, прыгал у детской кроватки, тряс перед носом у малышки погремушкой, большой, сине-розовой, купленной в каком-то навороченном бутике за громадные по тем временам деньги!

Лера кинула свирепый взгляд на ни в чем не повинный телефон, оказавшийся свидетелем ее унижения, накинула на плечи пальто и вышла на лестничную клетку – налаживать контакты с соседями, сидящими дома.

В квартире, примыкавшей к ее собственной, жил одинокий холостяк, вечно хмурый, неулыбчивый мужик, часто выговаривающий Машке за то, что она громко топает за стеной. Его кандидатуру Лера сразу отмела.

Следующая квартира принадлежала многодетной семье, где беспробудно пил отец. Маленькая, хрупкая, похожая на бесплотную тень мать пробегала мимо Леры, бормоча под нос что-то невнятное, дети – их было пятеро, мал мала меньше, – торчали во дворе с утра до ночи, все до одного сопливые и с разбитыми коленками. Подсунуть в такое семейство Машку, естественно, не представлялось возможным.

Оставалась последняя квартира на площадке. Ее хозяйкой была чистенькая, приветливая старушка Елизавета Тихоновна, в прошлом учительница. Она жила одна, изредка ее навещали дочка и внук, приезжающие с другого конца Москвы, и ее отрадой был карликовый пуделек по кличке Ромео. Ромео, или Ромик, как называли его соседские ребята, имел курчавую шерстку нежно-абрикосового цвета, круглые жалобные глаза и слегка торчавшие из пасти желтоватые клычки. Утром и вечером Елизавета Тихоновна и Ромео чинно гуляли вокруг дома. Иногда старушка отдыхала на скамейке в обществе своих приятельниц, а пудель заливисто тявкал и крутился вокруг лавочки, упрашивая хозяйку прервать увлекательную беседу и совершить необходимый ему моцион.

Пожалуй, Елизавета Тихоновна больше всех подходила для роли ночной няни. Лера никогда не бывала у нее в гостях, лишь приветливо здоровалась при встрече, но сейчас выбора у нее не оставалось: жильцов этажами ниже она знала еще хуже.

Лера решительно позвонила в дверь. Тут же послышался веселый, звонкий лай, а за ним старческий голос, уговаривающий собачонку замолчать.

Щелкнул замок, звякнула цепочка, и на пороге появилась Елизавета Тихоновна, в очках, сдвинутых на лоб, и фартуке. Руки у нее были по локоть вымазаны мукой.

Старуха, сощурившись, вгляделась в ее лицо и удивленно наклонила голову.

– Здравствуйте, – поздоровалась Лера. – Извините за беспокойство. У меня к вам просьба.

– Здравствуйте, милая. – Елизавета Тихоновна распахнула дверь пошире, отпихивая ногой рвавшегося на площадку пса. – Фу, Ромео, фу! Как не стыдно! Ты же недавно только гулял. Вы проходите, – обратилась она к Лере.

Та зашла в уютную, тщательно прибранную прихожую.

– Я пироги затеяла, – извиняющимся тоном объяснила старушка. – Ничего, если мы на кухне поговорим?

– Конечно. – Лера повесила пальто на вешалку, в компанию к одинокой истертой искусственной шубке, и двинулась за хозяйкой на кухню.

На столе стояли внушительных размеров миска с тестом и раскрытый пакет с мукой. Рядом лежала деревянная скалка. Старуха тыльной стороной руки спустила очки со лба.

– Садитесь. – Она кивнула на табурет. – Если немножко подождете, выпьем чаю с ватрушками.

– Спасибо, – вежливо поблагодарила Лера. – Я только на пару слов. У меня послезавтра на работе ночное дежурство, и я хотела вас попросить…

– А где вы работаете? – перебила Елизавета Тихоновна.

– В больнице. Я врач. Если будет нужно, пожалуйста, обращайтесь.

– Обязательно, – с готовностью пообещала старуха. – Простите, что не дала вам договорить, но мне было любопытно… Вы ведь раньше не работали? Я вас с девочкой видела, то-то, думала, образцовая мама, все время ребенку отдает. А теперь, значит, вы решили заняться карьерой?

– Какая там карьера! – Лера невольно улыбнулась, представив себе ворчащего Степаныча. – Просто надо как-то зарабатывать.

– А ваш муж? – удивленно начала было бабулька, но тут же догадливо замолчала.

– Мужа нет, – спокойно сказала Лера. – Он больше с нами не живет, и я хотела попросить вас побыть с Машей завтрашней ночью. Кроме вас, мне обратиться не к кому.

– Миленькая вы моя! – Елизавета Тихоновна оторвалась от стряпни и понимающе покачала головой. – Как же это! Вот беда. Так вы теперь одни с девочкой? Я и смотрю, вас не видать последнее время. С кем же она днем?

– В саду.

– Нравится ей там?

– Не очень.

– Еще бы! – Старушка выразительно поджала губы. – Кто там будет за ней смотреть так, как вы? Не волнуйтесь, милая, я посижу с малышкой. Только этого мальчика придется взять с собой. – Она указала на пуделя, с умным видом внимавшего их разговору. – Да, Ромео? Да, мой хороший? Ты ведь будешь скучать без меня, так?

Песик с готовностью гавкнул в ответ.

– Когда нам прийти? – сноровисто орудуя скалкой, полюбопытствовала Елизавета Тихоновна.

– В том-то и дело, – смущенно начала Лера, – что надо еще забрать Машу из садика. Сама я не смогу – мы ведь дежурим сутки, с самого утра. Вам не трудно будет это сделать?

– Не трудно, – согласилась старуха. – Мы как раз вечерком выйдем с Ромео прогуляться и заберем Машеньку. А где находится садик, я знаю, не волнуйтесь.

– Очень хорошо, – обрадовалась Лера. – Ну, я пойду, не буду вас отвлекать. – Она встала.

– А ватрушки? – заволновалась соседка. – Как же ватрушки? Мне совсем чуть-чуть осталось. Уж подождите, почаевничаем. Ко мне так редко гости ходят, да и то все старухи. А я скучаю с ними. – Елизавета Тихоновна улыбнулась. – С молодежью пообщаться охота. Привычка – всю жизнь в школе проработала. Так что оставайтесь!

Обидеть старуху Лера не решилась и потому осталась пить чай с ватрушками. Чаепитие затянулось: пожилая женщина, почти все время проводящая в компании собаки, разговорилась, радуясь, что появился собеседник. Она рассказала Лере множество случаев из своей жизни, поделилась грустными мыслями по поводу семейных дел дочери, также находящейся на грани развода, посетовала на внука, что тот совсем не хочет читать, а протирает штаны за компьютером.

Пришлось все это выслушать, хотя голова Лерина была занята совсем другим.

Наконец Елизавета Тихоновна спохватилась:

– Я вас заговорила, а вы, наверное, торопитесь. Вам ведь в сад, за малышкой?

– Да, – с готовностью согласилась Лера. На самом деле Машка давно была дома: она сегодня рано освободилась и забрала ее сразу после полдника. Но это был хороший предлог прервать бесконечную и нудную беседу с соседкой.

Они распрощались, и Лера вернулась в квартиру. Машка тихонько играла в своем уголке, разговаривая разными голосами попеременно то за одну куклу, то за другую.

Лера ушла на кухню готовить еду на завтра, чувствуя облегчение от того, что отпала хотя бы одна из проблем.

Занимаясь хозяйством, она невольно погрузилась в воспоминания об Илье, об их жизни. Все последние месяцы она старательно запрещала себе вспоминать прошлое, пытаясь сосредоточиться лишь на сегодняшнем дне. Но разговор с соседкой вывел ее из зыбкого состояния равновесия.

В самом деле, как же так? Они ведь считались вполне крепкой и дружной семьей, и любовь у них была, Лера могла поклясться! И ухаживал за ней Илья красиво, по высшему разряду, водил в кафе и театры, дарил цветы и шоколадки.

…Они обратили внимание друг на друга уже на первом курсе. Лера еще со старших классов школы не была обижена вниманием противоположного пола, и в институте вокруг нее сразу же возникла толпа ухажеров. Она, однако, не спешила отдавать предпочтение одному из бегающих за ней ребят. На то было несколько причин. Во-первых, мать перед отъездом из родного города настращала дочь рассказами о Москве, где якобы все развратны и девушке пропасть ничего не стоит.

Во-вторых, она была увлечена учебой и втайне мечтала об успешной врачебной карьере, а для этого с любовью и серьезными отношениями следовало подождать несколько лет. А в-третьих, ей просто не нравился по-настоящему никто из воздыхателей. Кроме странноватого высокого парня с соседнего потока, вечно штудирующего учебник или тетрадь в перерывах между лекциями, пока другие студенты курили, флиртовали и травили анекдоты. Он выделялся необычной серьезностью и отрешенностью от бытовой суеты.

На общих семинарах он всегда с блеском отвечал на самые сложные вопросы. Приятели дразнили его ботаном, но тем не менее относились с уважением. Девушки поглядывали в сторону чересчур умного однокурсника с плохо скрытым интересом – он был не только развит интеллектуально, но и привлекателен внешне, спортивен.

Лера хорошо помнила тот семинар по химии, на который непоправимо опаздывала из-за сломавшегося на полпути троллейбуса. Когда она, раскрасневшаяся от бега и растрепанная, влетела наконец в аудиторию, свободных мест уже не было. Кроме одного – как раз рядом с ним.

Она не раздумывая уселась около парня, сосредоточенно глядящего на пестрящую формулами доску. Тот мельком покосился на девушку, ничего не сказал и принялся старательно переписывать их в тетрадь.

А Лера почему-то никак не могла включиться в занятия. Все смотрела украдкой на серьезное лицо соседа, его упрямый, жесткий подбородок, на то, как он аккуратно держит ручку, кажущуюся ненатурально крошечной в его огромных ладонях. Он почувствовал, что его разглядывают, поднял голову от тетради, близоруко сощурился и улыбнулся: – Вас как зовут?

– Валерия.

– А меня Илья.

Из института они ушли вместе. Он проводил Леру до самых дверей общаги, где она жила. Говорил, правда, все больше о прошедшем семинаре и о том, что пробовал проводить такие опыты еще в школе, занимаясь в кружке. Лере было интересно, она понимала многое из сказанного Ильей, но больше всего ей доставляло удовольствие то, что он идет рядом, на его квадратном плече легко покачивается ее сумка, а сам он широко размахивает руками, стараясь что-то втолковать своей спутнице.

Илья оказался удивительным – способным часами говорить о химии и биологии, да так увлекательно, будто пересказывал содержание приключенческого романа. Он был не похож на всех остальных, и она видела, что нравится ему. И сам Илья нравился Лере все больше и больше, пока не стало ясно, что ее отношение к нему уже не просто симпатия.

Кто бы мог ожидать от «ботана» такой искусности и расторопности в амурных делах! Блестящий интеллект явно помогал ему не только в учебе – их роман развивался со стремительностью, которая пугала и одновременно кружила голову. Было все – гуляния по Москве, поездки за город с костром, печеной картошкой и гитарой, а потом, чуть позже, сумасшедшие ночи и лихорадочное ощущение яркого счастья, такого, какое бывает лишь в юности. Да им и было по восемнадцать лет!

Они тщательно береглись, чтобы Лера не забеременела – это не входило в их планы. В начале последнего курса расписались, и тут она все-таки залетела. Через семь месяцев на свет появилась Машка, которую врачи называли нежизнеспособной.

Для Леры ее карьера закончилась, а для Ильи она только начиналась. Его, блестяще защитившего диплом, оставили на кафедре писать кандидатскую, и одновременно с этим он получил приглашение в военный госпиталь. Через пару лет, когда Лера таскалась с дочкой в поликлинику на процедуры, Илья уже заведовал хирургией. Там и положила на него глаз Марина, операционная сестра, мать-одиночка, растившая десятилетнего сына.

…Лера стряхнула с разделочной доски мелко нарезанный лук и сморгнула выступившие на глазах слезы.

Да, Илья, ее талантливый, целеустремленный и волевой муж, оказался размазней. Марина поработила его волю, полностью подчинила себе, лишила собственного мнения. Ну и нечего об этом! Не хватало еще снова реветь. Или это от лука?

Лера решительно направилась в ванную, включила холодную воду на полную мощь и тщательно вымыла покрасневшие, воспаленные глаза. Потом она наскоро закончила стряпню и улеглась в постель.

9

Утро началось с неприятного сюрприза: едва Лера проснулась, в дверь позвонили. Кое-как пригладив волосы и натянув халат, она прошлепала по коридору в прихожую, недоумевая, кто это может быть в такую рань.

На пороге стояла Елизавета Тихоновна. Вид у нее был взволнованный, руки заметно дрожали.

– Вот что, деточка, – заговорила она прерывающимся голосом, – у нас беда стряслась.

– Что за беда? – испугалась Лера. Не ровен час, что-то с дочерью старухи или, еще хуже, с внуком?

– Ромео, бедняжечка, не спал все ночь, скулил. Я сейчас потрогала его нос – совсем сухой. Видно, съел что-то не то, сто раз ему говорила не подбирать с земли всякую гадость – да разве он слушает! – Старуха убито опустила руки. Она выглядела совсем несчастной и подавленной. – Теперь к ветеринару надо. – Бабка вздохнула. – Прямо не знаю, как быть с Машенькой! Вряд ли я смогу сегодня с ней остаться, вдруг с Ромео что-то серьезное?

– Я думаю, ничего серьезного, – проговорила Лера, чувствуя, что уговаривать соседку бесполезно. – Скорее всего, отравление.

– Это специалист скажет, отравление или нет, – неожиданно сухим тоном сказала старушка. – Вы же, милая, не ветеринар!

– Конечно, – обреченно согласилась Лера, рисуя в воображении, как придется теперь вместо сада с самого утра везти Машку в больницу, объясняться с Максимовым, следить, чтобы она никуда не ушла, дожидаться, пока дочка заснет на узком диванчике.

– Так я пойду, – проговорила Елизавета Тихоновна, отступая назад, на площадку. – Вы уж извините меня, старуху. Если нужно будет в следующий раз, приходите обязательно.

– Приду. – Лера кивнула и закрыла за соседкой дверь. Она постояла в прихожей с минуту, переваривая свалившуюся на голову неприятность, и хотела было набрать номер садика, предупредить, что Машка сегодня не придет. Но только она протянула руку к трубке, как телефон зазвонил сам.

– Привет! – бодро поздоровалась ей в ухо Светка. – Еще не родила. Как дела?

– Ничего, – сказал Лера.

– А голос почему грустный?

– Да так… – Она вздохнула. – Машку не с кем оставить, придется опять в больницу тащить с собой на дежурство.

– Зачем тащить? – оживилась Светка. – Завози ее ко мне. Это ведь недалеко.

– Ты с ума сошла, – недовольно пробурчала Лера. – Тебе еще этого не хватает! Сиди уж со своим брюхом.

– Не хватает, – заупрямилась Светка. – Знаешь, как дома одной тоскливо? Шурик с утра до вечера на работе, да и ночью иногда. Зинка до вечера в школе торчит, а потом на телефоне висит. И мать звонит каждые полчаса. – Она прерывисто вздохнула. – Я в больнице дни до отпуска считала, а теперь с удовольствием бы вернулась. Давай, правда, завози ко мне Машку прямо сейчас. Я ее и покормлю, и погуляю с ней вместо садика, и спать уложу. А ты назавтра приедешь заберешь ее. А?

В голосе у Светки звучала тоска, и Лера, поколебавшись, согласилась. Плохо, конечно, тащить Машку в метро рано утром, в час пик, – по городу гуляет грипп, не ровен час, подцепит инфекцию. С другой стороны, где гарантия, что она не заразится в автобусе? Ехать от дома до больницы две остановки, но они длинные, и пешком Машка их не пройдет.

Она подняла дочку, собрала минимум ее вещичек, кое-какие игрушки и отвезла к Светлане, которая жила на той же ветке метро, что и Лера, в пятнадцати минутах от нее.

Оттуда она поехала в больницу. Ей предстояло отработать день и затем отдежурить ночь.

День выдался тяжелый и скверный. Бывают такие отвратительные дни, когда все наши мелкие, но многочисленные промахи, невинные ошибки и несерьезные недоделки вдруг разом оборачиваются против нас. Неприятности сыплются одна за другой, а начинается такой черный день, как правило, еще накануне, с какого-нибудь неприятного момента.

Этой точкой для Леры стало ее вчерашнее объяснение с Ильей. После этого ее стало раздражать абсолютно все.

С самого утра неожиданно перестал работать рентген. Накануне Лера не успела сделать несколько срочных и важных снимков и очень надеялась сегодня наверстать упущенное, но не тут-то было. Рентгенолог Шура Василенко в ответ на вопросы о том, когда починят оборудование, лишь развела руками: аппаратура была старенькой, видавшей виды, и поломка, похоже, оказалась серьезной.

Пришлось тащить трех пациенток в соседний, травматологический корпус, где имелся второй рентген-кабинет, а для этого сначала просить санитарку сбегать в кладовку за хранящимися там теплыми вещами, при этом самой выслушать недовольное ворчание больных – женщин в возрасте далеко за шестьдесят.

У кабинета сидела огромная очередь, при виде вновь пришедших ожидавшие разразились жуткой бранью. Лера оставила пациенток в коридоре, а сама сделала попытку договориться с рентгенологом, чтобы та пропустила их пораньше. Врачиха, злобная тетка с крашенными в неестественно рыжий цвет волосами и с пышным бюстом, едва не разрывающим халат, ответила ледяным молчанием.

– Поймите, они все тяжелые, – принялась объяснять Лера. – Почти не ходят. Для них дорога сюда – уже нагрузка. А тут еще сидеть на сквозняке!

– Ничего, посидят, – отрезала крашеная и с остервенением надавила на кнопку вызова.

В кабинет заглянул очередной больной, лысый мужчина с забинтованной рукой. Врачиха отвернулась, всем своим видом демонстрируя, что разговор окончен.

Лера вздохнула и вышла. Ждать пришлось около сорока минут. Едва она вернулась в свой корпус и разложила на столе в ординаторской еще влажные снимки, в дверях возник Максимов.

– Где это вы пропадаете все утро? – сухо поинтересовался он.

Пришлось раскрывать карты и сознаваться, что протянула со снимками, а больше ждать нельзя.

– Все откладываете на потом, – едко произнес шеф. – А лучше все делать вовремя. Тогда и по чужим корпусам бегать не придется, и старушек таскать по морозу будет без надобности.

Лера открыла было рот, чтобы возразить заведующему, сказать, что с ее загрузкой можно на стенку залезть, а все равно не успеть все выполнить в срок, но промолчала. С некоторых пор она дала себе зарок не оправдываться перед шефом и просто не обращать внимания на его бесконечные упреки.

Однако обидно было до слез. Разве могла она предусмотреть, что аппарат сломается именно сегодня? С Шурочкой Василенко у Леры были приятельские отношения, и она не сомневалась, что та пропустит ее пациенток без предварительной записи. Кроме того, всю последнюю неделю им с Анной приходилось работать с увеличенной нагрузкой: Полине Михайловне в очередной раз стало плохо с сердцем, она взяла больничный, и ее палаты повисли на других врачах. Как будто Максимов не знал о том цейтноте, в котором Лера пребывала все эти дни!

Не успела она прийти в себя после разговора с шефом, как услышала шум, доносящийся из седьмой палаты. Кричала больная, лежащая как раз на койке Ольги Савиновой. Перед ней, переминаясь с ноги на ногу, стояла растерянная Настя с упаковкой таблеток в руке.

– Хамство! – надрывалась тетка. – Я буду жаловаться! Сколько лежала в клиниках, нигде не было такого безобразия!

– Что случилось? – спросила Лера.

– Сестра должна была принести лекарство два часа назад! Я ее по всему отделению разыскивала – как провалилась!

– Я в процедурной была, – начала оправдываться Настя, глядя на Леру. – Ничего бы с ней не случилось без этих таблеток, подождала бы чуток. Обыкновенная но-шпа.

– Ну конечно, в процедурной она была! – раздался позади насмешливый голос, и в палату заглянула Наталья.

Вид у нее был непривычно мрачный, губы сердито поджаты.

– Обкурилась на своем балконе, и нечего морочить голову!

– Я? Обкурилась? – Настя округлила и без того огромные глаза. – Да я пяти минут там не стояла, у Лены спросите! Сегодня внутривенных вливаний пять штук! Мне что, разорваться?

– Правильно, – язвительно подхватила Наталья, – ты один укол по полчаса делаешь, где тебе пять успеть, да еще и лекарства разнести?

На физиономии тетки, получившей неожиданного союзника в лице старшей сестры, отразилось торжество. Она набрала в легкие побольше воздуха, чтобы с новыми силами наброситься на Настю. Лере стало неприятно, что Наталья завела разборку при пациентке.

– Наталья Макаровна, – обратилась она к сестре по имени-отчеству, хотя частенько, подобно Анне и другим врачам, называла ее Наташей и на «ты». – Зачем вы так? Сегодня действительно тяжелый день, Настя замоталась. Она извинится перед Клавдией Матвеевной за задержку с лекарством, и все будет в порядке.

– «В порядке»! – огрызнулась Наталья. – Забот у вас нет, кроме как покрывать Матюшину! Другие врачи вон сколько здесь работают, а в отношения между сестрами не встревают!

Лера почувствовала себя глубоко уязвленной этими словами. Ответь ей так резко Анна или Светка, она бы не восприняла это так болезненно. Тихая же, неизменно приветливая, даже угодливая Наталья никогда и ни с кем не разговаривала таким тоном. Кроме разве что Насти, но та, в общем, того заслуживала.

В ее реплике Лера явственно расслышала намек на свою некомпетентность и отсутствие стажа работы, и это было обиднее всего. Она молча повернулась и вышла из палаты, оставив сестер разбираться между собой.

От всех этих передряг к обеду голова у Леры нещадно трещала. Не помогли выпитые одна за другой две таблетки анальгина, и она уже подумывала, не подхватила ли грипп.

Анна утащила ее в буфет, но еда показалась Лере безвкусной и даже отвратительной. Так и не притронувшись к ней, она вернулась в отделение и попыталась сосредоточиться на делах.

Нужно было привести в порядок документацию, про которую в отделении ходили мрачные шутки, что она не дает врачам заниматься больными. В самом деле, необходимость вести бесконечные записи выматывала докторов, отнимая у них огромное количество времени и сил.

Пару дней назад Максимов просмотрел истории болезни пациентов из всех пятнадцати палат, объявил, что это не карты, а филькина грамота, и потребовал, чтобы к концу недели все записи были в полном порядке. Лера уже проштрафилась с рентгеном, поэтому хорошо представляла себе, что скажет шеф, проигнорируй она этот приказ.

Стараясь не обращать внимания на головную боль, которая все усиливалась, Лера старательно корпела над картами, переписывая в них результаты бесчисленных анализов, температурные данные и выполненные назначения. Она так втянулась в это нудное дело, что не заметила, как наступил вечер.

Народ в отделении постепенно рассосался, стало тихо, и Лера с удовлетворением отметила, что писать ей осталось всего ничего, а головная боль с наступлением тишины вроде бы слегка отпустила. Она вылезла из-за стола, с наслаждением потянулась, расправляя затекшие от многочасового сидения мускулы, и вышла в коридор.

Почти тотчас дверь максимовского кабинета распахнулась – появился заведующий и двое незнакомых мужчин. Один, чернявый и бородатый, похожий на цыгана, нес в руке дипломат. Другой, полноватый, лысый, в расстегнутом пуховике, что-то вполголоса говорил Максимову. Тот внимательно слушал, лицо у него было сосредоточенным и серьезным.

Все трое, не заметив Леру, завернули прямиком в восьмую палату, плотно закрыв за собой дверь. Она в растерянности остановилась. Интересно, кто это? Почему расхаживают по отделению в верхней одежде? Она прислушалась, но говорили в палате тихо, лишь скрипучий голос Скворцова раздавался четче других, хотя слов все равно было не разобрать.

Разбираемая любопытством Лера уже хотела войти следом за странными посетителями, но тут дверь снова открылась, и Максимов и незнакомцы оказались прямо перед ней.

– О! – весело проговорил заведующий, будто не он с утра устроил Лере нагоняй. – Вот и наша Валерия Павловна. Знакомьтесь.

– Очень приятно, – без улыбки произнес чернявый. Толстяк в пуховике посмотрел на Леру исподлобья и молча протянул ей пухлую руку, на мизинце которой красовалась массивная золотая печатка.

Лера брезгливо пожала ее, вопросительно взглянув на Максимова.

– Кажется, Валерия Павловна, вы интересовались родственниками старика Скворцова. – Шеф кивнул на мужиков: – Вот они. Лично хотят с вами познакомиться. Они обеспокоены уходом Светланы Алексеевны, опасаются, что теперь состояние Ивана Степановича может ухудшиться. Я убедил их в обратном.

– Спасибо, – холодно поблагодарила Лера.

Очень ей нужна защита Максимова, да еще перед этими молодцами! Вот, значит, они какие, опекуны деда! Хороши, ничего не скажешь. По виду настоящие бандиты.

Впрочем, может, это и есть бандиты, кто их знает? Ясно, что от таких не только яблок не дождешься, но и вообще ничего человеческого. Небось дали взятку кому надо, чтобы оформить опеку над стариком, и ждут не дождутся, пока он копыта отбросит.

Чернявый между тем искоса взглянул на Максимова, помялся и произнес не очень уверенно:

– Ну… как там наш дедуля? Держится?

– Держится, – кивнула Лера, чувствуя, как неприязнь к этим мужчинам переходит в откровенную злость. – Хорошо, что вы подошли ко мне. Я давно вам хотела кое-что сказать.

Толстяк и чернявый переглянулись, затем последний переложил дипломат из руки в руку и кашлянул.

– Почему вы никогда не навещаете старика? – продолжила Лера. – Вы же его опекуны, говорите, что волнуетесь о его здоровье, а сами за полтора месяца ни разу не появились. Передачи не приносите. Не стыдно?

Чернявый снова, уже более сурово, взглянул на Максимова. Тот отвернулся.

– Девушка, – неожиданно тонким, режущим ухо фальцетом заговорил цыганистый мужик, – вы нам замечания делаете, а сами работаете здесь без году неделя. Мы люди занятые, нас в Москве долго не было.

– Не было, – подтвердил мужчина в пуховике. – Мы все по делам. В поездках.

– Могли найти кого-нибудь, – не сдавалась Лера, – нанять старушку, оставить ей денег, чтоб приносила еду, фрукты. Знаете ведь, как в больницах кормят.

– Вы нас не учите! – неожиданно с угрозой произнес толстяк. – Еще неизвестно, как вы сами справляетесь со своими обязанностями. У вас ведь нет стажа, мы знаем.

– Иван Степанович на меня не жалуется, – парировала Лера. – Можете посмотреть историю болезни. Он чувствует себя значительно лучше, получает нужное лечение, за ним смотрит медперсонал. Чем вы можете быть недовольны?

Мужик криво усмехнулся. Лера почувствовала, что ему нечем крыть, и снова пошла в наступление.

– Ни у кого родственники так себя не ведут, – твердо проговорила она. – Если вы заняты, извольте как-то решить хотя бы проблему передач. Я уж не говорю о простом человеческом отношении к старику!

– Деловая, однако, – обратился толстяк к Максимову. – Из молодых да ранних. Не было бы с ней проблем.

Лера даже задохнулась от возмущения. Да как он смеет? Говорит так, будто ее и нет тут, обсуждает профессиональные качества, словно у нее нет диплома врача, а в отделение ее взяли Христа ради!

Она открыла было рот, чтобы высказать нахалам все, что думает, но Максимов вдруг крепко сжал ее локоть, призывая молчать.

– Не будет никаких проблем, – твердо произнес он. – Валерия Павловна – врач хоть и малоопытный, но человек старательный и толковый. Если что, мы ей подскажем, как действовать, и она все выполнит. Так что с лечением вашего подопечного будет полный порядок. Полный. – Заведующий подчеркнул последнее слово. – Даже не сомневайтесь.

Толстяк кивнул, однако видно было, что он все равно недоволен. Чернявый опять переложил дипломат из руки в руку и вытер вспотевшую ладонь о брюки. Он выглядел теперь более приветливо, чем его спутник, хотя ее первое впечатление о них было обратным.

– Ладненько, – обратился чернявый не то к Лере, не то к Максимову, – нам пора. Надеюсь, вы отвечаете за свои слова. Так?

– Так, – подтвердил шеф.

– Тогда до свидания. – Чернявый пожал Максимову руку, кивнул Лере и, подхватив мрачного, молчаливого толстяка под руку, удалился.

Максимов наконец выпустил ее локоть, который он продолжал стискивать все это время. Ей показалось, что его смуглое лицо слегка побледнело. Почему он так церемонился с этими деятелями? Может, они ему отстегивают, чтобы к деду получше относились в больнице? Лучше бы потратились на гостинцы.

– Истории болезни оформили? – прежним суровым голосом спросил заведующий.

– Почти.

– Вот идите и оформляйте, – тоном, не терпящим возражений, приказал шеф.

Лера молча кивнула и пошла в ординаторскую. Голова загудела сильнее прежнего. Она полезла за новой таблеткой, но махнула рукой – была не была! – открыла шкафчик, где у предусмотрительной Анны всегда стояла начатая бутылка коньяка.

Это Лере будет сейчас в самый раз, чтобы начисто забыть обо всей гадости, которая ее окружает: о бывшем муже, об опостылевших бумажках, о мерзавцах опекунах несчастного деда, которые только что унизили ее на глазах заведующего отделением. А главное – о самом Максимове!

Она поспешно налила коньяк в стопку и залпом выпила. Затем, не колеблясь, еще полстопки. Именно так боролась со стрессом сама Анна – и всегда добивалась желаемого результата.

Однако не тут-то было. Что хорошо для одного, не всегда подходит для другого. Голова, правда, вскоре прошла, но настроение у Леры нисколько не поднялось, наоборот, стало совсем паршивым. Ничего не хотелось: ни заполнять эти дурацкие карты, ни идти с вечерним обходом, ни вообще находиться в отделении.

Дверь приоткрылась, в ординаторскую заглянула Наталья и удивленно посмотрела на понуро сидящую за столом Леру. Та сделала вид, что поглощена записями и не замечает старшую сестру. Будет знать, как склочничать!

Наталья виновато вздохнула и скрылась. Из коридора донесся ее голос, зовущий Настю. Очевидно, Наталья уходить домой не спешила, по своему обыкновению оставаясь на работе сверхурочно.

Вскоре зашел Максимов – уже в пальто и кепке.

– Не забудьте про документацию, – напомнил он.

Лера дождалась, пока за дверью затихнут его шаги, и решительно захлопнула очередную карту. Хватит с нее! Ночь впереди длинная, а осталось всего ничего, успеет. К тому же пора обойти палаты. Вдруг что-нибудь еще приключится вдобавок ко всем прелестям сегодняшнего дня?

Она вышла из ординаторской и вяло поплелась по коридору, намереваясь, прежде чем приступить к обходу, взять у Насти кипятильник и сделать себе крепкий кофе – от коньяка ее совсем развезло, глаза слипались.

– Что случилось?

Лера подняла глаза. Она и не заметила, что поравнялась с восьмой палатой.

В дверях стоял Андрей, глядя на нее внимательно и с удивлением.

– Ничего. – Она постаралась улыбнуться.

– А почему такая печальная?

– Так… – Лера снова живо представила себе опекунов Скворцова, и ее передернуло от отвращения. – Видела я сейчас родственников Иван Степаныча. Сволочи, каких мало!

– Сволочи, – согласился Андрей. – И что, только в этом причина грусти?

– Только, – подтвердила Лера. – Еще голова немного болит.

Ну о чем она еще может ему сказать? О том, как ее достал Максимов? О Машкиных ночных слезах в подушку? О том, что ей, Лере, совсем не помогает испытанное Анной средство?

– Может, зайдете на минутку? – предложил Андрей. – Я картинки кое-какие нарисовал, из мультиков. Маше обещал.

– Картинки? – переспросила Лера, а сама уже переступала порог палаты.

Степаныч спал, закинув руку за голову и широко открыв беззубый рот. На тонкой морщинистой шее двигался взад-вперед острый кадык. Комнату оглашал мерный негромкий храп.

Лера потихоньку присела за столик.

– Вот. – Андрей поспешно достал из тумбочки несколько листков. – Тут Том и Джерри, Микки-Маус, Белоснежка…

На стол перед Лерой легли смешные и трогательные рисунки. Глядя на них, она почему-то почувствовала себя совсем несчастной, глаза наполнились горячей влагой, губы задрожали.

– Что с вами, Валерия Павловна? – На ее плечо мягко опустилась рука Андрея.

– Ничего, – шепотом проговорила Лера, изо всех сил стараясь сдержать слезы.

– Но все это не может быть только из-за чертовых родственников?

Лера молча кивнула. Слезы уже текли по щекам, во рту был противный солоноватый привкус. Андрей придвинул стул, сел рядом, так и не убрав руку с ее плеча.

– Валерия Павловна! Вы… очень любили Машиного отца? Он ушел от вас и вы не можете его забыть? Так?

Лера изумленно подняла на него глаза.

– Откуда… – начала она и не договорила.

– Маша мне тогда кое о чем рассказала: как папа давно уехал и не возвращается. Я и подумал… Извините, если я ошибся.

– Ничего. – Лера вытерла глаза. – В чем-то вы правы. Скучаю не я, а Маша. Отец совсем не хочет ее знать. Бывает же такое – родной отец, а дочка вдруг стала не нужна… – Лера внезапно осеклась, спохватившись. Что же это она говорит? Ведь это бестактно по отношению к Андрею – у того всю жизнь не было ни отца, ни матери.

Шаповалов сидел, опустив голову и уставившись взглядом в столешницу.

– Андрюша, – тихонько окликнула Лера, – вы извините, я не хотела… Ваши родители… они умерли?

– Не знаю. – Андрей пожал плечами. – Хочу надеяться, что нет.

– Как так? – удивилась Лера. – Я не понимаю.

– Мне было два года, когда их лишили родительских прав. Говорили, я болтался на улице зимой в одной рубашке и сандалиях, а папа с мамой водку хлестали. Вечно простуженный был, оттуда и болезни пошли, с детства. Я потом пытался родителей разыскать, но не смог. Может, в дальнейшем повезет. – Он махнул рукой. – Да хватит о них! Мы же о вас говорили.

Лера вдруг забеспокоилась, что Андрей, по сути, обнимает ее, а в любую минуту может открыться дверь, и кто-нибудь войдет – Настя, Наталья, один из больных.

Андрей, будто услыхав ее мысли, придвинулся еще ближе, слегка притянул Леру к себе, и ей стало спокойно, хорошо. Так хорошо, как не было давным-давно.

– Андрюша…

– Лерочка?

Что-то внутри ее тревожно напряглось, выражая последний, слабый протест, и тут же отпустило, потому что его губы уже были совсем рядом, и она сама уже обнимала его, прижималась страстно, всем телом, точно стараясь слиться воедино.

Андрей поднял колченогий стул, вставил ножкой в дверную ручку…

Господи, какая же она дура – все это время мучилась, боролась упорно с тем, что было начертано ей судьбой! Как глупа была, считая, что все хорошее осталось в прошлом и жить теперь надо по инерции, только для того, чтобы вырастить Машку, поставить ее на ноги!

Чепуха! Она молода, красива, желанна, сама полна желания и нежности, и жизнь для нее вовсе не кончена! Ее душа чудесным образом исцелилась, избавилась от сомнений, страха, горечи и вновь, как в юности, готова вместить в себя невероятное, головокружительное ощущение счастья…

Дед коротко, громко всхрапнул, затих на мгновение, а потом зашелся хриплым, натужным кашлем.

Лера вышла из сладкого оцепенения, приподнялась над подушкой и осторожно потянула за шнурок ночника. Загорелся слабый желтоватый свет. Андрей слегка сощурился, улыбнулся, прикрыл ладонью глаза.

Лера глянула на часы: вот ужас-то! Без четверти двенадцать! Она давно уже должна была совершить обход. Странно, что до сих пор никто ее не хватился! А может, и хватились? Настя обо всем догадалась и деликатно дожидается, пока дежурный врач опомнится, придет в себя и приступит к работе?

К своему удивлению, Лера не почувствовала почти никакого стыда, ну разве что легкий укол совести. Он никак не мог заглушить охватившее ее состояние радостного возбуждения.

Она нагнулась, поцеловала Андрея, аккуратно поправила подушку у него под головой:

– Я побежала. Спи.

– Погоди. – Он обнял ее за талию. – Побудь еще. Хотя бы чуть-чуть.

– Не могу, Андрюшенька. – Лера виновато покачала головой. – Пожалуйста, пусти. Больные ждут.

– А потом придешь? После обхода? – Он разжал руки и слегка отодвинулся от нее.

– Тебе нужно отдыхать.

– Да перестань со мной как с ребенком! – рассердился Андрей. – Думаешь, я, как дед Степаныч, на ладан дышу? У меня и приступы-то бывают раза два в год, не больше. А когда их нет, на мне и вовсе пахать можно.

– Ладно-ладно. – Лера погладила его по плечу. – Не обижайся. Я знаю, ты почти здоров. Скоро выпишем тебя, пойдешь на все четыре стороны. – Она улыбалась, а сама тревожно и напряженно всматривалась в лицо Андрея.

Оно так и оставалось бледным, почти бескровным, только глаза смотрели на Леру весело и безмятежно. Она почувствовала холодок тревоги. Одно дело – что он говорит, и совсем другое – как чувствует себя на самом деле. Не нужно было ей приходить сюда, ох, не нужно! Сама ведь спровоцировала парня, а ему пока что по коридору пройти и то нагрузка!

– Ты спи, – твердо сказала она, вставая. – Я закончу обход, допишу документацию и приду. Обещаю.

– Давай, – неохотно согласился Андрей.

Вспомнив о язвительных словах Анны, Лера тщательно оглядела себя в зеркале, поправила волосы, застегнула халат на все пуговицы и только после этого покинула палату.

За столом на дежурном посту сидела Наталья. Увидев Леру, она поспешно вскочила.

– Прости, пожалуйста. – Тон ее был виноватым, взгляд заискивающим.

– За что? – удивилась Лера, абсолютно позабыв о своей недавней обиде на старшую сестру.

– Я была не права. Наговорила резкостей. Прости, ладно?

– Не бери в голову, Наташенька. – Она беспечно махнула рукой. В сердце не осталось места никаким темным чувствам, все проблемы казались мизерными, точно сдувшийся воздушный шарик.

– Ты не сердишься? – Наталья недоверчиво глянула на нее и робко улыбнулась.

– Нисколько. Ты почему не ушла до сих пор?

– Анатолий Васильевич попросил цветы полить у него в кабинете. И еще я должна была с лекарствами разобраться – сегодня утром целый ящик пришел по безналичке. Там антибиотики новые, французские, спазмолитики, ингаляторы. Надо опись составить.

– Труженица ты наша, – уважительно проговорила Лера. – Давай разбирайся и поезжай домой, а то метро закроется.

– Сейчас поеду. Если что – тачку возьму, – отмахнулась Наталья и скрылась в процедурной.

Лера быстренько прошлась по палатам – пациенты, так и не дождавшись дежурного врача, в подавляющем большинстве спали. Облегченно вздохнув, она вернулась в ординаторскую.

Ей показалось, что последний раз она была здесь не несколько часов назад, а очень давно. Не верилось, что продолжается все тот же день, который начался так отвратительно. Тяжелый, хлопотный день, неожиданно оказавшийся для Леры таким важным, незабываемым, счастливым. Возможно, лучшим в ее жизни.

Стрелка на круглых настенных часах подходила к двенадцати. Лера заметила пустую стопку рядом с бумагами, сполоснула стаканчик в раковине, вернула его на место в шкаф и усмехнулась: коньяк ее не взял, зато сейчас она точно как пьяная. Голова приятно кружится, даже хочется запеть – что-нибудь негромкое, душевное, красивое.

Сейчас она заполнит эти проклятые карты и зайдет к Андрею. Наверняка он не спит, ждет ее. Почему она решила, что у них никогда ничего не выйдет?

Машка? Ну и что? Он хорошо относится к ней, легко ладит, да и сама девочка явно тянется к нему, даже откровенничает за спиной у матери.

Слишком молодой? Ерунда. Иногда, когда Лера смотрит на Андрея, ей кажется, что он намного старше ее, спокойней, опытней. Немудрено: проживешь такую жизнь, как он, станешь зрелым не по годам.

А то, что Анна пугала Леру его болезнью, и вовсе смешно. Ей безразлично, болен он или здоров, она готова хоть годы заботиться о нем, выхаживать, ставить на ноги. Терпения в этом деле ей не занимать, а успех обязательно придет. Просто надо верить и не отчаиваться.

Лера раскрыла лежащую сверху карту. Строчки неожиданно запрыгали у нее перед глазами – сказывалось огромное нервное напряжение. Более полусуток проведено почти без отдыха, плюс влияло выпитое, хоть и давно, спиртное. Неудержимо, резко захотелось спать. Прикорнуть хоть на минутку, прямо тут, положив голову на руки, уткнувшись лицом в стол.

Лера усилием воли заставляла себя вписывать нужные названия и цифры, напрягаясь изо всех сил, предвкушая тот момент, когда она закончит с последней картой и с наслаждением закроет глаза, слипающиеся сами собой.

Скорее, скорее… Все!

Она придирчиво оглядела исписанную аккуратным почерком страницу и удовлетворенно откинулась на спинку стула. Теперь можно отдохнуть. Пятнадцать минут, нет, полчаса.

Пойти в сестринскую, к Насте, там стоит большое, уютное кресло. В нем Лера и посидит, расслабившись, а не на диванчике в ординаторской. Если она сейчас примет горизонтальное положение, то очухаться через полчаса будет очень трудно. А она непременно должна быть бодрой и отдохнувшей.

Лера захлопнула карту, прибавила ее к толстой стопке уже готовых и побрела в сестринскую.

Настя сидела за столиком, низко склонившись над тетрадным листом, и быстро-быстро строчила на нем.

– Настен, я посплю с полчасика. – Лера двинулась к заветному креслу. – Если что случится, сразу буди.

– Угу, – промычала Настя, не отрываясь от своей писанины.

– Не «угу», а обязательно… – Лера сладко зевнула, уселась, откинув голову на спинку и удобно устроив руки на мягких подлокотниках. – А если все будет в порядке, разбудишь без пятнадцати час, ладно?

– Ага.

Лера махнула рукой и закрыла глаза. Тут же на нее накатила теплая, голубая волна, обняла, понесла куда-то, ласково покачивая, баюкая.

10

Андрей лежал в темноте с открытыми глазами и прислушивался к звукам, доносящимся из коридора, но ему отчаянно мешал храп деда, с каждой минутой становящийся все громче и настойчивей.

– Вот елки зеленые! – шепотом выругался Андрей, когда трубные звуки с соседней койки приняли совсем уж громовую динамику, грозя перейти в львиный рык. – Степаныч! Ты что, озверел? Эй!

Дед на время стих, а потом зарядил свой храп с новой силой.

Лера не возвращалась. Не приходила и Настя, хотя деду давно пора было колоть антибиотик. Андрей попытался заснуть, но сон не шел. Он встал, натянул спортивный костюм и вышел в коридор. Там было тихо и пусто. Андрей бесцельно прошелся до дежурного поста и обратно, затем заглянул в сестринскую.

Лера спала, свернувшись калачиком в кресле. Голова чуть наклонена вбок, темные волосы касаются плеча.

Он, осторожно, мягко ступая, подошел, легонько провел пальцами по ее щеке. Она во сне чуть нахмурила брови, пробормотала что-то тихо и жалобно.

Андрей отвернул в сторону настольную лампу, чтобы свет не бил ей в глаза, и вышел, плотно прикрыв за собой дверь. Он постоял немного, раздумывая, куда запропастилась сестра, и собрался было вернуться в палату, но в это время из ординаторской послышался голос Насти.

– Письмо я писала, – виновато говорила она кому-то. – Не заметила, как время пробежало.

– Ну, ты в своем репертуаре, – раздался другой женский голос, пониже. Андрей узнал старшую медсестру. – Антибиотик надо точно по часам колоть!

– Да знаю я, знаю, – нетерпеливо сказала Настя. – Дайте карты.

– Держи-и… – Наталья растянула последний слог, явно зевая. – Чего стоишь-то? Иди.

– Я… – Настя замялась, а потом неуверенно предложила: – Может… вы уколете, Наталья Макаровна? Больные-то спят уже, будить их, да еще и руки мои кривые… А вы…

– Ишь, хитрая! – резко перебила Наталья. – Нет уж. Проворонила время, теперь сама буди и коли. Пора научиться, иначе зачем ты здесь, в отделении, для мебели?

– Просто спросила, – пробурчала Настя. – Уж и спросить нельзя!

– Ты спросила, я ответила. Иди работай, а я домой поеду. У меня попугай целый день некормленый.

Дверь распахнулась, и на пороге показалась Наталья в длинном черном пальто, наглухо застегнутом на все пуговицы. За ее спиной маячила недовольная Настя с картами под мышкой. Увидев Андрея, она смутилась:

– Не спите? Я к вам сейчас приду. Скворцову укол полагается.

– Я как раз напомнить хотел.

– Незачем напоминать! – угрюмо возразила Настя, кинув настороженный и неприязненный взгляд вслед уходящей Наталье. – Идите к себе. У меня, кроме вас, еще три палаты.

Дед по-прежнему сипел, ворочаясь под одеялом. Андрей зажег свет, и Скворцов тут же открыл глаза.

– Что? Где? – Вид у него был ошалевший, волосы торчали дыбом, в углу рта запеклась струйка слюны.

– Ничего, дед, – успокоил его Андрей. – Все о’кей. Сейчас получишь свой укольчик и будешь в порядке. А то храпишь, как лев в джунглях.

– Я? Храпел? – расстроился Степаныч. – Ну извини. – Он вдруг испугался: – А кто дежурит-то? Настька, поди?

– Она.

– У, леший ее задери! Руки-крюки. – Дед, кряхтя, уселся на кровати, сверля дверь нетерпеливым взглядом. – Ну, где уж она там, мучительница? Съели ее, что ли?

Сестра все не шла. В ожидании Андрей лег и погрузился в свои мысли. Рядом тихо ворчал дед.

Наконец дверь распахнулась, и в палату вошла Настя, держа в одной руке лоток со шприцами, а в другой – медицинские карты. Вид у нее был растерянный и напряженный, будто ей предстояло решить какую-то непосильную задачу.

– Ты чего такая хмурая? – пошутил Андрей. – Шприц не можешь выбрать?

Настя на шутку не среагировала, мрачно взглянула на него и подошла к старику.

– Только быстро, – приказал тот, – а то знаю я тебя, всю душу вымотаешь!

Настя так же молча сделала укол, приложила ватку и разорвала упаковку второго шприца.

– Вам тоже укол прописали. Внутривенно.

– Что за укол? – удивился Андрей. – Антибиотик?

– Против аритмии. – Настя, набрав из ампулы лекарство, приблизилась к нему, и тот вдруг заметил, как у девчонки трясутся руки.

«Затравили ее, – подумал он с сочувствием. – Каждый только и делает, что учит. Может, ей и впрямь лучше завязать с медициной?»

Настя попала в вену неожиданно ловко и совершенно безболезненно.

«Пожалуй, можно и не завязывать, – решил Андрей. – По крайней мере, она не безнадежна».

Настя сложила шприцы в лоток, сухо пожелала спокойной ночи и ушла.

Андрей погасил свет. Дед тут же вновь захрапел, но теперь уже тихо, чуть слышно, уютно, так, что сразу стали слипаться глаза. Андрей повернулся на бок, накрылся одеялом с головой. Перед тем как уснуть, он подумал о том, что Лера в своем репертуаре: трясется над ним, как над ребенком, заботится, уколы какие-то придумывает. И сам удивился тому, какое неожиданное удовольствие это ему доставляет.

11

Лере снилась тетка Ксения, совсем юная, простоволосая. На ней был вызывающе открытый сарафанчик: пара лямочек и легкий, почти невесомый, кусочек ткани. Из-под сарафана торчали голые загорелые колени. Ксения смеялась, призывно запрокидывая голову, обнажая белые, ровнехонькие, точно на подбор, зубы, косила на Леру распутными глазами. И манила к себе, звала, сначала тихонько, а потом громче, настойчивей, повторяя на разные лады ее имя.

«Чего она хочет?» – во сне удивилась Лера, а тетка продолжала окликать ее уже совсем отчетливо, нетерпеливо: «Лера! Лера! Ну, Лера же! Валерия Павловна!»

«Что это она по отчеству?» – успела подумать Лера, и в это время Ксения приблизилась, обхватила ее за плечи, тряхнула с силой.

«Отстань! – пробормотала Лера. – Что ты хватаешь?» И тут же проснулась.

В сестринской царил полумрак. Лампа, повернутая плафоном в стену, почти не освещала просторную комнату. Возле кресла стояла взволнованная Настя. Лицо ее было заспанным, коса растрепалась.

– Лера! Проснись!

– Что такое? – Она резко выпрямилась в кресле. – Который час?

– Четыре утра.

– Как четыре? – ужаснулась Лера. – Ты почему меня…

– Я тоже заснула, – жалобно проговорила Настя. – Он меня разбудил.

– Кто – он?

Та указала рукой на дверь. Лера глянула и зажмурилась: на пороге маячило привидение в широком светлом балахоне. В следующий момент привидение хрипло закашляло, и она узнала деда Скворцова. На нем были белая больничная рубаха и такие же штаны, ярко выделяющиеся в темноте.

– Чего вы, Иван Степанович? – Лера, окончательно проснувшись, поднялась с кресла. – Настя, зажги свет!

Та метнулась к порогу, щелкнула выключателем. Вспыхнул яркий дневной свет, от которого в глазах сразу позеленело.

Дед сделал несколько шагов к Лере, обходя стоящую у него на пути бледную, как мел, Настю.

– Сосед мой… – кивнул он на дверь, снова закашлялся и взялся рукой за грудь. – Боюсь, не помер бы…

– Как это? – обалдело переспросила Лера.

– Так. Лежит, глаза закрыты. И не дышит.

Наконец все происходящее стало связываться в сознании в единую картину. Испуганная, трясущаяся Настя, кинувшаяся будить ее, не успев даже зажечь верхний свет, оцепеневший старик на пороге, собственный четырехчасовой сон, на который она не имела никакого права, то, что произошло до этого…

Лера, ни слова не говоря, кинулась из комнаты, Настя вслед за ней.

Андрей лежал неподвижно, лицо его было мертвенно-бледным, у губ сгустилась синева. Пульс почти не прослушивался, отдаваясь в пальцы слабыми, редкими ударами.

– Настя, звони в реанимацию!

Та умчалась.

Лера сделала глубокий вдох и, плотно прижимая рот к губам Андрея, резко выдохнула, затем еще и еще, пока его грудная клетка не начала едва заметно подниматься. Лера сглотнула, облизала пересохшие губы. Дальше следовало перейти к наружному массажу сердца. Никогда раньше ей не приходилась делать его на живом человеке.

Она положила ладони – одну поверх другой – Андрею на грудь, стараясь, чтобы пальцы не касались грудной клетки. Так учили их на занятиях по интенсивной терапии, чтобы уменьшить вероятность перелома грудины и ребер. Затем, не сгибая рук, Лера принялась толчкообразно сдавливать грудину, используя при этом тяжесть тела.

Дверь распахнулась. В палату вбежали врачи из реанимационного отделения. Один из них, высокий огненно-рыжий парень, оттеснил Леру в сторону, дотронулся до сонной артерии и качнул головой:

– Паршиво. Пульса почти нет. Астма?

Она кивнула.

– Значит, астматический статус. Срочно на каталку.

Лера в оцепенении смотрела, как Андрея перекладывают на каталку и вывозят в коридор. Рядом стояла Настя. Плечи ее то и дело вздрагивали, но глаза оставались сухими.

По коридору протопали шаги, хлопнули в отдалении двери лифта, и вновь стало тихо. Тут только Лера заметила Скворцова. Тот стоял у двери, прижавшись тощей спиной к стене, и смотрел на нее в упор.

Ей показалось, что он все знает – накануне поздно вечером дед не спал, а прекрасно слышал, что произошло в палате, и теперь молча обвиняет ее, признает ответственной за состояние Андрея.

Она невольно опустила глаза. Старик, ни слова не говоря, проковылял к своей постели и лег. Лера потушила свет и вышла из палаты.

Она знала, что спускаться на второй этаж, где находится реанимация, бессмысленно – все равно сейчас туда никого не пустят. Можно лишь позвонить по внутреннему телефону.

– Надо позвонить, – как бы угадав ее мысли, тихо сказала Настя.

Они набрали номер. Женщина, взявшая трубку, сообщила, что состояние поступившего больного критическое, прогноз неблагоприятный.

Настя, осторожно ступая, вышла из ординаторской.

Лера опустилась в кресло, в котором спала. Шоковое состояние, в которое ее ввергли внезапное пробуждение и известие деда об Андрее, постепенно рассеивалось. На смену ему пришло отчаяние: точно так же при сильных травмах боль ощущается не сразу, а по прошествии нескольких мгновений или даже минут, а до этого мы не можем осознать случившееся, вдохнуть, произнести хотя бы короткое междометие.

Увидев Андрея на постели без сознания, Лера не думала ни о чем, кроме того, что необходимо сделать для его спасения, не потеряв ни единой секунды, использовав все шансы и возможности.

Теперь, когда за его жизнь боролись врачи на втором этаже, она начала осознавать, что, может быть, потеряла его навсегда и виновата в этом сама.

Только сама! Как она могла забыть, что Андрей – прежде всего ее пациент, серьезно больной человек, немногим более месяца назад уже побывавший в реанимации!

– Лер, – нерешительно окликнула Настя, заглядывая внутрь, – бабульке Егоровой плохо. Подойдешь?

– Да. – Лера с трудом заставила себя встать.

Старуха, скрючившись, сидела на постели и плакала. По коричневым, морщинистым, как печеное яблоко, щекам медленно ползли прозрачные слезинки.

– Живот болит, – пожаловалась она. – Мочи нет, ровно кто кишки выворачивает наизнанку.

– Ложитесь. – Лера осмотрела бабку, но ничего подозрительного не обнаружила. Живот мягкий, явно не хирургический, язык чистый. Жара у старухи не было.

– Я вызову хирурга, – предложила Лера. – Пусть он вас осмотрит. Ничего страшного нет, но чтоб вы не волновались.

– Не надо хирурга. – Егорова вдруг крепко взяла ее за руку. – Просто посиди со мной. – Она вытерла слезы и глянула на Леру с запредельной тоской, помолчала и прибавила просто и обреченно: – Помру я. Как Бог свят, скоро помру. Посиди.

Лера кивнула.

Она сидела у постели старухи, машинально слушала ее тихое, невнятное бормотание, что-то говорила ей в ответ, а в голове неумолимо, непрерывно отстукивало: десять минут, двадцать, двадцать пять. Что там, на втором этаже? Почему молчит телефон? Становится лучше? Или…

Лера старалась гнать от себя эти мысли, но они лезли в голову снова и снова, неумолимо, настойчиво.

Наконец бабка успокоилась, глаза ее высохли, поза стала менее напряженной.

– Полегчало… – Она слабо улыбнулась и выпустила Лерину руку. – Спасибо тебе, дочка. Страшно помирать-то. Вроде хорошо пожила, долго, пора и честь знать, а все одно страшно. Жуть берет.

– Вы отдыхайте, – успокоила ее Лера. – Все будет нормально. А хирурга я к вам все-таки пришлю. Чуть позже.

Она вышла из палаты и кинулась в ординаторскую. Настя стояла возле телефона, держа в опущенной руке трубку.

– Что? – одними губами выговорила Лера.

– Пока так же. – Она зябко поежилась и отвела глаза.

Лера взглянула на часы – пять пятнадцать. Значит, Андрей в реанимации уже час, и никакого прогресса. Господи, как она могла заснуть так надолго! Не спала бы, и все было бы в порядке! Она зашла бы в палату к Андрею и заметила, что ему стало плохо. И Настя хороша – ведь просила ее разбудить через полчаса!

Та, точно услыхав немой упрек, громко вздохнула и шмыгнула носом.

– Будем ждать, – сказала ей Лера, снова усаживаясь в кресло.

Они просидели у телефона три часа, почти не разговаривая, только регулярно набирая номер реанимации.

В восемь пришла Анна.

– Всем привет! – бодро поздоровалась она и принялась расстегивать короткую, бирюзового цвета дубленку. – Что новенького слышно?

Не дождавшись ответа, Анна с удивлением оглядела поникшие фигуры и бледные, убитые лица девушек.

– Случилось что-нибудь?

– Случилось, – тихо подтвердила Настя и, запинаясь, вкратце поведала про Андрея.

– Вот хренотень! – досадливо выругалась Анна и сняла дубленку. – С какой это радости? Он же на поправку шел, Светка с ним столько возилась после первого приступа! – Она взглянула на еще более побледневшую Леру и поспешно прибавила: – Да и ты тоже. Даже больше. Не могу взять в толк, как же это могло приключиться!

Лера и Настя понуро молчали.

– Ладно. – Анна натянула халат. – Вот что. Вы подождите, я пробегусь по своим палатам, а после еще раз позвоним туда. Минут через тридцать.

Она ушла. Глядя ей вслед, Лера почувствовала слабую надежду. Анна опытная, она сталкивалась с такими ситуациями не раз и знает, что говорит. Если Анна спокойна, значит, есть шанс, что все обойдется.

Однако звонок через полчаса ничего не дал. Состояние Андрея по-прежнему было критическим, без прогнозов на улучшение.

Еще через пятнадцать минут в отделении появился Максимов. К тому времени у телефона в ординаторской собрался почти весь персонал, взволнованный печальным известием.

– Что за митинг? – Завотделением недоуменно оглядел столпившихся кучкой врачей и сестер, вполголоса обсуждающих положение дел, и остановил пристальный взгляд на Лере.

– Шаповалова ночью забрали в реанимацию, – ответила за подругу Анна. – Метаболическая форма астматического статуса. Состояние тяжелое.

– Шаповалова? – Уголки рта Максимова резко дернулись вниз, глаза сощурились, на скулах шевельнулись желваки. – Что за чертовщина! С чего?

Лера молчала. Анна пожала плечами.

– Так… – Заведующий быстро подошел к столу, порылся в стопке карт, выбрал оттуда несколько. – Давайте-ка расходитесь – и за работу. Где Наталья Макаровна?

– Ее нет, – ответила Настя. – Она сказала, что задержится утром.

– Ладно, – махнул рукой Максимов, – тогда, Лена, ты, – обратился он к медсестре, – составишь мне отчет по полученным вчера лекарствам.

Лена кивнула. Народ постепенно исчез, в ординаторской остались лишь Лера и Анна.

– Прямо не знаю, что и думать. – Анна сочувственно поглядела на подругу. – Ты уж так-то не переживай. Паниковать еще рано. В прошлый раз откачали – и в этот справятся. У нас реаниматоры отличные, недаром со всего района по «Скорой» именно к нам везут. – Она хотела что-то добавить, но в это время по коридору простучали каблучки и в дверь просунулась кудрявая головка санитарки Надюши:

– Валерия Павловна! Вас Анатолий Васильевич зовет. Срочно!

Максимов сидел за столом, вид у него был угрюмый и мрачный. Перед ним лежали раскрытая карта и смятая пачка сигарет.

– Присядьте, – указал он на стул около стола и, едва дождавшись, когда она сядет, проговорил: – Хочу услышать вашу версию – отчего у Шаповалова случился приступ?

– Я… я не знаю, – сказала Лера. Она чувствовала себя преступницей, но ничего не могла сделать. Не говорить же Максимову о том, что произошло между ней и Андреем сегодня ночью!

– Чем вы его лечили, глюкокортикоидами?

– Да.

– У него что, были проблемы с сердцем?

– Нет. – Лера удивленно глянула на Максимова и повторила решительней: – Нет, с сердцем у него было все в порядке. И кардиограммы хорошие, и пульс…

– Зачем тогда вы назначили ему антиаритмический препарат? – неожиданно резко перебил он.

– Антиаритмический? Я? – растерянно переспросила Лера, ничего не понимая. С чего Максимов это взял? Она и не думала лечить Андрея от аритмии, благо сердце у того работало исправно и не нуждалось в стимуляции.

– Ну не я же! – Максимов метнул на нее быстрый взгляд и пододвинул лежащую перед ним карту. – Это что, по-вашему?

– Где? – Она уставилась на строчки, написанные ее собственным ровным, аккуратным почерком. Палец Максимова уперся в латинские буквы в самом конце страницы.

– Вот.

Лере показалось, что у нее галлюцинации: в карте черным по белому было написано, что больному, помимо обычного лечения, надлежит сделать внутривенно укол обзидана. Обзидан, бета-блокатор, был категорически противопоказан астматическим больным, и Лера это прекрасно знала. У астматиков он вызывал внезапное резкое ухудшение, удушье, вплоть до остановки сердца. Прописать Андрею этот препарат было все равно что убить его. И тем не менее Лера четко и ясно видела перед собой запись, сделанную собственной рукой.

Она почувствовала, как по спине пополз холодный, липкий пот, и живо, в мельчайших подробностях вспомнила прошедшую ночь. Как она заполняла карты, борясь с усталостью и дремотой, как мечтала скорее закончить нудное занятие, чтобы отдохнуть, а потом пойти к Андрею. Как напрягала глаза, стараясь не ошибиться, а строчки сливались, прыгали, не желая оставаться прямыми и разборчивыми.

Она по ошибке вписала не то лекарство! Вот в чем причина случившегося с Андреем – в уколе, сделанном по неверному указанию врача!

Максимов выразительно молчал, дожидаясь ее реакции.

Она подняла на шефа полные ужаса глаза.

– Видели? – немного мягче спросил тот.

Лера кивнула.

– Как это могло случиться? Вы ведь прекрасно понимали, что, назначая такое лекарство, ставили жизнь больного под прямую угрозу. Это описка?

– Не знаю, – едва слышно проговорила Лера. – Наверное.

– А Матюшина сделала укол по вашему назначению. Глупо было бы ожидать от нее, что она усомнится в его правильности, – Настасья явно не отличалась прилежанием во время учебы. Результат тот, что мы сейчас имеем.

Лера сидела оглушенная и ослепленная свалившимся на нее ударом. Она не знала, как перенесет его, – слишком диким, невероятным, ужасным казалось то, что случилось. Она играла с огнем, пошла на нарушение трудовой дисциплины, не задумываясь, к чему может привести такое легкомысленное поведение, – и ее халатность закончилась катастрофой.

Много раз Лера была свидетельницей того, как нарушали правила работы другие врачи – Светлана, Анна и даже сам Максимов: не придавали значения мелочам, полагались на авось, небрежно вели документацию. Однако же с их больными ничего не происходило, все было в порядке. Почему же ей так не повезло?

– Идите, Кузьмина, – устало проговорил Максимов, захлопывая историю болезни. – Должен поставить в известность, что вам грозит служебное расследование. Будете отвечать перед специально созданной комиссией, но не сейчас, а позже, когда выяснится, к чему привело ваше творчество. А пока идите домой, ваше дежурство окончилось. Завтра решим, где и как вы будете работать это время – к непосредственному контакту с больными допускать вас я не имею права. Ясно?

– Ясно. – Лера поднялась со стула.

Слова Максимова словно не проникали в ее сознание, оставаясь просто набором звуков, лишенным всякого смысла. Комиссия? Что ей комиссия, если в эти самые мгновения Андрея, может быть, уже нет в живых? Как она ответит за свой проступок перед самой собой? Как оправдается за то, что убила ставшего самым близким и родным человека?

На негнущихся ногах она вышла в коридор. Анна стояла у кабинета, вид у нее был хмурый и озабоченный.

– Знаю, – она покачала головой, – все знаю. Из реанимации звонили, интересовались, что за укол ему сделали накануне. Ну, Настя им и выдала. Я аж обалдела, когда услышала. Думаю, Лерка точно такого назначить не могла, описалась с усталости. Эх и угораздило же тебя! Лучше вообще не заполнять карты, если спать хочется, по себе знаю.

– Что сказали в реанимации? Как он?

– Пока что плохо, – вздохнула Анна. – Тебе лучше пойти домой, а то ты на привидение похожа: белая, прозрачная и качаешься. Топай, а мне звони на мобильный – я тебя буду держать в курсе.

– Ладно, – апатично согласилась Лера. Так же медленно она зашла в ординаторскую, сняла форму, надела пальто. Машинально глянула в зеркало, чтобы натянуть берет, и ужаснулась своему виду: отрешенное, точно вылепленное из воска лицо, пустые, неживые глаза, до крови искусанные губы.

Уже возле выхода из отделения ее окликнула Настя. Губы у нее дрожали, в глазах стояли слезы.

– Лерочка, – прерывающимся голосом начала она. – Ты меня, ради бога, прости! Я…

– Перестань, Настя. – Лера дотронулась до плеча девушки. – Ты ни в чем не виновата. Только я.

– Да нет же! – отчаянным шепотом возразила Настя. – Я… мне… – Она не договорила. На лице ее отразился ужас, и, безнадежно махнув рукой, она побежала по коридору.

12

Лера не помнила, как доехала до Светланы, забрала Машку, привезла ее домой. Она пребывала в ступоре и, очнувшись, обнаружила дочь крепко спящей, а себя – накручивающей телефонный диск. Был уже поздний вечер, но как прошел день, Лера абсолютно не помнила. Не помнила она и того, что много раз в течение дня звонила Анне на мобильный – узнала об этом со слов самой подруги и была немало удивлена.

Никогда раньше с ней не случалось таких длительных и сильных провалов в памяти. Сознание, отказываясь принять страшную реальность, словно выключилось на какое-то время, как перегруженная приборами электрическая сеть.

Придя в себя, Лера набирала номер Анны каждые сорок минут в течение всей ночи, и всякий раз та отвечала ей, что перемен нет ни в лучшую, ни в худшую сторону. В четыре утра, ровно через сутки после того, как с Андреем произошло несчастье, Лера, сидя у аппарата, начала видеть с открытыми глазами какой-то сон.

Разбудил ее резкий и тревожный телефонный звонок. Она схватила трубку, чувствуя, как внутри ее все сжимается, болезненно, тоскливо, страшно.

– Лучше, – тихим, усталым голосом проговорила в трубку Анна. – Приступ купировали. Тяжелый, но стабильный. Больше не звони, я посплю хотя бы час.

В ухо Лере коротко и гнусаво запищал отбой. Она с трудом разжала одеревеневшие пальцы, вернула трубку на рычаг и на цыпочках зашла в комнату.

Машка разметалась во сне, что-то жалобно бормотала, лицо ее было пунцовым. Лера дотронулась до нее – как кипяток. Сунула градусник – ртутный столбик за минуту дополз до самой высокой отметки.

«Грипп, – со спокойной обреченностью подумала Лера. – Беда никогда не приходит одна».

13

Настя рассеянно повертела в руках билет, повернула нужной стороной со штрихкодом и сунула в пасть автомата. Загорелся бледно-зеленый свет. Она отодвинула вертушку и прошла на платформу. Электричку еще не подали, и Настя в ожидании пристроилась под табло с расписанием пригородных поездов. Было ветрено и промозгло, ноги в тонких, демисезонных сапожках сразу стали замерзать. Настя поежилась, подняла ворот куртки и надвинула капюшон почти на самые глаза.

Что она делает? Никому не сказала, что уезжает. Страшно даже представить, как встретит ее Максимов после возвращения.

Лучше этого и не представлять, подумать о чем-нибудь другом. Например, о Гошке: скоро, всего через пять часов она увидит его. Или, если не удастся увидеться, передаст письмо, предусмотрительно написанное накануне. Огромное, на целых четыре листа…

Рядом с Настей, под табло, остановился здоровенный, почти двухметрового роста мужик в кожанке. Он глянул на нее раз, другой, призывно подмигнул, пододвинулся поближе. Она демонстративно отвернулась – не хватало еще, чтобы этот битюг начал приставать. Явно дожидается ту же электричку, навяжется в попутчики, потом не будешь знать, куда деваться.

Великан пару раз кашлянул и хриплым голосом прокаркал, стараясь изобразить игривость:

– Какие мы симпатичные!

– Отвали, – грубо сказала Настя.

В другой раз она, может быть, поостереглась бы так по-хамски отшивать неизвестного мужика – теперь такое время, можно по шее схлопотать, если вдруг нарвешься на бандюгу. Но сейчас ей было не до страха перед незнакомцем. Слишком силен тот, другой страх, ледяным комком сидевший в ее сердце, заставляющий дышать осторожно, путающий мысли…

Боже мой, как же перестроиться, перестать думать о том, что произошло минувшей ночью? Как стереть из памяти Лерино лицо, ее потухшие глаза, дрожащие губы? Как избавиться от кошмарного, гнетущего чувства вины перед ней?

Вдалеке показалась хищная зеленая морда электрички: два глаза-фонаря, бампер, похожий на оскаленный рот. Народ, стоящий под табло, зашевелился и двинулся на платформу. Настя шла в толпе и чувствовала за плечом близкое дыхание случайного знакомца. Она попробовала оторваться и ускорить шаг, но мужчина тоже зашагал быстрей.

В вагон они зашли одновременно. Настя опустилась на скамейку, где уже сидела молодая пара: сухощавый парень в серой куртке и коротко стриженная девица с ярко накрашенными губами. Здоровяк потоптался в проходе и плюхнулся напротив, возле сухонькой бабки в пуховом платке.

Пара негромко переговаривалась. Бабка рылась в сумке, что-то тихонько бормоча под нос. Электричка все стояла, набирая пассажиров.

Мужик помалкивал, но неотрывно, в упор разглядывал Настю. Она глянула в окно. За серым от грязи стеклом был виден такой же серый перрон. По нему спешили с сумками и тюками люди – тоже серые, как показалось Насте.

Теперь в ее жизни все будет таким же серым, лишенным красок, давящим, унылым, полным тоски и ужаса. Она предательница, пусть и поневоле, подло подставившая самого чудесного человека во всем отделении, причинившая такую боль той, кого считала самой близкой подругой.

Оправдания нет. Как нет спасения от этого необъяснимого, холодного ужаса, выползшего из глубины подсознания, неумолимо надвигающегося, парализующего тело, блокирующего мозг. Господи, отчего ей так страшно?..

Вагон качнуло, и поезд мягко тронулся. Настин преследователь оживился, нагнулся и слегка коснулся здоровенными, узловатыми пальцами ее коленок:

– Слышь, далеко едешь?

– Отстань, я сказала! – Настя резким движением отодвинулась, почти вплотную прижавшись к сидящему по соседству парню.

Тот сразу перестал отвечать собеседнице, напрягся и покосился на Настю.

– Он ко мне пристает! – громко пожаловалась она, кивнув на детину.

– Подумаешь, цаца! – моментально встряла девчонка. – Нечего юбки до пупа таскать, тогда и приставать не будут! – Она по-хозяйски вцепилась в локоть привставшего было спутника: – Сиди, Сереж, из-за всяких тут еще ввязываться!

Мужик с интересом наблюдал за разворачивающейся семейной сценой. Парень был на голову ниже его, раза в два тоньше и явно не внушал ему опасения.

– Вы бы пересели, ребята, – миролюбиво попросил он, – а то мне с цыпкой обняться охота, а она ко мне не идет! – Он пьяно заржал над своей шуткой и вновь потянулся к Насте огромными лапищами.

Девица что-то быстро зашептала на ухо парню, слышно было только: «Я тебя прошу… как в прошлый раз…» Тот, не дослушав, резко отстранился, и лицо его посуровело.

– А ну прекрати. – Он вдруг сгреб детину за грудки. – Кому сказал: засохни и не тявкай!

Битюг изумленно выкатил налитые кровью глаза.

– Ты это кому? Мне?

– Тебе, тебе, – подтвердил парень. Настя увидела, как на его руках, державших ворот мужика, вздулись крупные синие вены.

– Сережа! – совсем жалобно пискнула девица, но сделать ничего не посмела.

Бабка напротив прекратила вязать, испуганно вжала голову в плечи и размашисто перекрестилась:

– Господи помилуй!

– Да ты… да я тебя… – Голос мужика из сипа перешел в рев. Он вскочил, сунулся к парню, подняв пудовые кулаки, и тут же рухнул как подкошенный, тонко, жалобно скуля.

– Я тебе говорил, скотина! – Настин сосед, не выпуская запястья детины, продолжал гнуть его ниже и ниже к заплеванному, пыльному полу вагона. Лицо его было совершенно неподвижным, каменным, только левый глаз подергивался, точно парень беспрестанно подмигивал кому-то.

В проход между скамейками высунулись испуганные и любопытные лица пассажиров. Дремавший на лавке сбоку плотный лысоватый мужчина открыл глаза, оценил обстановку и спокойно поинтересовался:

– Помощь нужна?

– Спасибо, не требуется. – Парень последний раз тряхнул битюга и выпустил, слегка оттолкнув от себя. Громила сел на пол, стукнувшись головой о скамейку, и затих.

Настя так и сидела, вжавшись в спинку скамейки и словно оцепенев.

– Порядок, – негромко проговорил парень, обернувшись к ней. Глаз его так и продолжал дергаться, он несколько раз беспомощно дотронулся до него рукой, точно пытаясь прикрыть это зловещее мигание.

– Даже не знаю, как вас благодарить, – пролепетала Настя, косясь на скрючившегося под ее ногами мужика.

– Очень нужна твоя благодарность! – вдруг тихо, но с невероятной злобой сказала девушка. – Он год как из Чечни. Ему доктора запретили всякие стрессы – контузия в голову, потом такие приступы бывают, тебе и в страшном сне не приснится! А ты… – Девчонка кинула на Настю полный ненависти и презрения взгляд и, обняв спутника за шею, мягко усадила на лавку.

Детина тихо постанывал в проходе, даже не пытаясь подняться. Бабка опасливо отодвинулась к самому окну и полезла в кошелку.

Настя молча смотрела, как девушка ласково поглаживает парня по плечу, что-то еле слышно шепча ему на ухо. На нее наваливалось черное отчаяние.

Снова она причина несчастья, из-за нее страдают ни в чем не повинные люди. Почему так? Ведь она вовсе не хочет этого, все получается невольно, как бы невзначай…

Настя сунула заледеневшие руки в карманы куртки и прикрыла глаза, стараясь погрузиться в спасительный сон и не думать больше ни о чем. Разве что о ждущем ее в казарме Гошке.

14

Машка болела тяжело, как не бывало уже давно, года два или три. Лера не могла отойти от дочки ни на шаг – температура, сбитая таблетками, снижалась на час-полтора, а затем снова подскакивала до заоблачных высот. Машка бредила, просила пить, жадно глотала принесенный чай, и ее тут же мучительно, натужно выворачивало наизнанку. Лера носилась по квартире то с тазом, то с мокрым полотенцем, то с размолотым в порошок лекарством на блюдечке, то с термометром.

Она буквально разрывалась на части: все ее существо стремилось в больницу, прорваться на второй этаж, узнать, как дела, взглянуть на Андрея хоть одним глазком. В то же время ее мучила совесть за то, что Машке плохо, а она думает о том, как бы улизнуть из дому, оставив беспомощного ребенка одного.

Температура упала только на четвертый день, и Лера решилась: оставила спящую Машку в постели, а сама помчалась в больницу. По дороге она старательно изгоняла из воображения осунувшееся личико дочки, мысленно дав себе слово успеть туда и обратно за час – максимум за полтора.

В терапевтическое Лера заходить не стала, сразу поднялась на второй этаж, прошла по безлюдному белому коридору и в нерешительности остановилась перед блоком интенсивной терапии.

Тут же дверь распахнулась, и перед Лерой предстал давешний пламенно-рыжий парень. Вид у него был суровый и даже грозный.

– Куда? – надвинулся он на нее. – Не знаешь разве, нельзя сюда!

– Я на минутку, – просительно сказала Лера. – Мне бы Шаповалова повидать. Его из терапевтического привезли пять дней назад.

– Какая еще минутка? – возмутился реаниматолог, взглянул на нее повнимательней и недобро сощурился: – Это ты, что ль, врачиха, которая его чуть к праотцам не отправила?

Лера молча опустила глаза.

– Иди отсюда, – грубо проговорил рыжий. – Ему сейчас не до твоих соплей. Раньше надо было думать, когда писала свою филькину грамоту! – Он бесцеремонно взял ее за плечи и подтолкнул к выходу.

Сопротивляться было бессмысленно – с другой стороны коридора уже подходил охранник, дюжий парень в форме, очевидно, отлучившийся на несколько минут по нужде.

Лера вышла на лестницу и поднялась в свое отделение. Ее встретили подчеркнуто приветливо, даже радостно, но она заметила, что все, даже санитарки, смотрят на нее с неловкостью и плохо скрытым сочувствием, как на тяжелобольную. Настя старательно отводила глаза и убежала, как только появился повод.

Одна Анна вела себя так, будто ничего не случилось, по-прежнему оставаясь верной себе – спокойной, несколько прямолинейной и грубоватой.

– Ну я и замоталась, – пожаловалась она. – Почитай, одна осталась на все отделение. Приходи уж быстрей.

– Меня отстранили, – сказала Лера. – Я теперь плохая помощница.

– Да ну, – Анна небрежно махнула рукой, – отстранили, не отстранили! Рук не хватает, все одно будешь работать. Под мою ответственность. Что же мне, совсем зашиться? – Она в сердцах потрясла кипой бланков с анализами и безо всякого перехода поинтересовалась: – Ты на втором была, что ли?

– Была.

– Зря, – констатировала Анна. – Кто тебя туда пустит?

– Никто, – согласилась Лера.

– Как дочка-то? Поправилась?

– Какое там! Сегодня первый день температура нормальная. Спит, а я пока сюда прибежала.

– Ну и дура! – покачала головой Анна. – Бросила больного ребенка, мамаша, называется!

– Ань, – попросила она, расстегивая сумку. – Я записку напишу. Можешь передать?

– Кому? Шаповалову твоему? – Анна презрительно скривила губы и уперла руки в бока.

– Ему.

– Тьфу! – Подруга звонко хлопнула себя ладонью по бедру. – Говорю же, дура, каких поискать! Да брось ты колупаться в своей сумочке. Пойдем. – Она глянула на Леру, застывшую в нерешительности, и нетерпеливо повторила: – Ну идем же!

Вдвоем они снова спустились на второй этаж. Анна оставила Леру в сторонке, а сама что-то вполголоса сказала охраннику. Тот отошел и вскоре вернулся с рыжим доктором. При виде Анны рыжий просиял, лицо его, сплошь усыпанное крупными, золотистыми веснушками, оживилось.

– Анюта! – игриво пропел он, подходя ближе. – Ты тута?

– Тута, Юрик, тута, – ухмыльнулась Анна, соблазнительным движением поправляя короткую юбку, сидевшую на ее крутых бедрах как на барабане, – соскучился?

– А то! – поддакнул он, обнимая ее за талию, и кивнул на стоящую в отдалении Леру: – Твоя подружка? Была тут только что. Я ее выставил.

– Напрасно, Юрик, напрасно, – аккуратно и ловко освобождаясь из обхватывающих ее огромных ладоней, завела Анна. – Тут дело к тебе на сто рублей. Не откажешь?

– Смотря что за это будет, – пожал плечами парень.

– Все будет в лучшем виде. – Анна многозначительно стрельнула густо подведенными глазами.

– Правда? – Рыжий снова предпринял попытку обнять ее, на сей раз более успешную. – Ну, давай излагай.

– Пусти девушку в палату, – заговорщически попросила Анна. – На три минутки. Одна нога здесь, другая там.

– Грешки замолить хочет? – Врач презрительно зыркнул на Леру. – Зря. Я бы на месте этого парня не простил, а накатал бы жалобу, чтоб комиссия разбиралась.

– Тише, Юрик. – Анна ласково прикрыла рот парня ладонью. – Ты, слава богу, не на его месте, ну и молчи себе в тряпочку. А девочку пусти. Заметано?

– Ну, – нехотя согласился рыжий. – Пусть только маску наденет, вон у Катьки возьмет. – Он кивнул на полуоткрытую дверь напротив. – Но только на три минуты!

– Обязательно! – пообещала Анна и послала парню воздушный поцелуй.

– Так ты меня жди в гости сегодня к вечеру, – шепотком проговорил Юрик и скрылся в соседней палате.

– Вот козел! – прежним насмешливым тоном брякнула Анна ему вслед. – Что глазами хлопаешь? – налетела она на Леру. – Бери повязку и иди. И смотри не задерживайся, ему больше пяти минут разговаривать нельзя.

Лера хотела что-то сказать в ответ, но все слова почему-то выскочили у нее из головы. Она судорожно сглотнула, поспешно кивнула и кинулась за дверь.

– Врач разрешил? – Толстуха Катя с подозрением взглянула на Леру и протянула марлевую повязку. – Шаповалов на втором блоке. В общую дверь и налево. Если спит, не будите.

– Спасибо, – пробормотала Лера, повязывая марлю.

Андрей не спал. Он лежал, укрытый одеялом до самого подбородка. Возле кровати стояла капельница, в вену правой руки была воткнута игла.

Глаза Андрея были открыты, но Лере показалось, что он не видит ее, не замечает, смотрит куда-то мимо.

– Андрюша, – тихонько позвала она.

Он моргнул и слегка отвернул голову.

– Андрюша, прости меня… – Она осторожно дотронулась до его лба. – Как ты?

– Нормально. – Голос звучал неузнаваемо, хрипло и глухо. Она попыталась поймать его взгляд, но он упорно продолжал отворачиваться.

– Я самая последняя идиотка, – шепотом проговорила Лера, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. – Я сама себе никогда не прощу. Слышишь?

Андрей поморщился, точно от боли, и прикрыл глаза.

– Иди отсюда, Лера. Уходи.

– Да. – Она кивнула, не вытирая ползущие по щекам слезы. – Хорошо. Я сейчас уйду. Ты только, пожалуйста, выкарабкайся, ладно? Я тебя очень прошу!

Он ничего не ответил.

Лера вышла, на цыпочках миновала боксы и снова очутилась в коридоре, где остались охранник и Анна.

– Эк ты быстро, – обрадовалась Анна. – Молодец. В четыре минуты уложилась. – Она осеклась, увидев ее мокрое лицо. – Ну, чего ты? Брось! Ему лучше, поправится, никуда не денется. – Анна замолчала, раздумывая над чем-то, затем спросила помягче: – Злится на тебя, да?

Лера кивнула и всхлипнула.

– Как не злиться, если ты его от большой симпатии чуть не угробила! – вздохнула Анна. – Говорила ведь, влипнешь со своими чувствами. – Последние слова она проговорила насмешливо, нараспев. – Была бы голова поменьше занята всякими глупостями, глядишь, поменьше ошибок сделала бы в бумажках.

Лера молча глотала слезы. Эх, знала бы Анна, как на самом деле было, может, и не утешала бы ее!

Наивная идиотка! Напридумывала романтических планов, насочиняла, какое их с Андреем ждет небывалое счастье! А для него-то, может, все было гораздо проще! Надоело лежать в палате с ворчливым дедом, природа свое взяла. Он и задумал развлечься – откуда же ему было знать, что Лере от избытка эмоций крышу снесет и она ему пропишет смертельное лекарство, мечтая, как у них все будет хорошо!

Лера вдруг отчетливо вспомнила слова, которые говорил ей Максимов в тот памятный день у себя в кабинете: «Вместо слов благодарности когда-нибудь вы услышите проклятия. Знаете, как это бывает? Вы устали, чем-то расстроены или, наоборот, счастливы, находитесь в приподнятом настроении…» Он знал, о чем говорил, и оказался прав, тысячу раз прав, как в воду глядел. А она, самонадеянная глупышка, смотрела на него с презрением!

– Дура! – вслух глухо проговорила Лера.

– Хватит себя грызть, – осадила ее Анна. – Ты лучше подумай, как дальше будешь.

– Как будет, так и буду, – равнодушно сказала Лера. – Лишь бы он остался жив, а остальное не важно.

– Как – не важно? – рассердилась Анна. – Будет комиссия, твой любезный возьмет и настрочит на тебя жалобу, дескать, так и так, чуть не уморила меня, бедного. Уволят тебя по статье, а то и под суд пойдешь.

– Значит, пойду, – покорно согласилась Лера.

– Типун тебе на язык! – окончательно рассвирепела Анна. – У тебя же ребенок! Как ты смеешь так говорить? Ишь, глаза закатила, точно блаженная! Хватит! – Она резко дернула ее за руку.

– Тебе легко говорить. – Лера прерывисто вздохнула, стараясь унять так и не прекращающиеся слезы. – С тобой такого не было.

– Кто говорит, что не было? – усмехнулась Анна и, глядя на ее вытянувшееся лицо, добавила негромко: – Было. Вот так же примерно, как у тебя. Лет пять назад. Я тогда первый год работала, смешная была – ну просто животики надорвешь. Вроде тебя, везде старалась успеть, всем помочь, все бумажки разом накалякать.

Лежала у меня во второй палате бабулька наподобие твоего Скворцова, только не астматик, а сердечница, после инфаркта. Носилась я с ней как с писаной торбой, только что песенки колыбельные не пела. И вот как-то умаялась за дежурство, спасу нет. Глаза слипаются, голова трещит. Начирикала в карте назначения и свалилась. Через пару часов будит меня медсестра, была у нас тогда Галька Соколова, она потом замуж за чеха вышла и уехала. «Анна Сергеевна, беда!»

Я бегом в палату. Гляжу, лежит моя Виктория Львовна и не дышит. Смотрю в карту и глазам не верю. Оказывается, я ей с усталости дозировку втрое большую написала. Естественно, она коньки отбросила, дожидаться, пока я проснуться соизволю, не стала.

И главное, вот ведь чертовщина, – помню отчетливо, что писала пять миллиграммов, а в карте стоят пятнадцать. Галька, дурында, наподобие нашей Настены, возьми и вколи пятнадцать. Вот так.

– И что? – слабым голосом спросила Лера. – Чем все кончилось?

– Да нормально кончилось. – Анна зло сощурилась. – Анатолий наш ко мне тогда подкатывал, точь-в-точь как к тебе, проходу не давал. Я и подумала: не уступить ли, от греха-то подальше? Бабуля моя одинокая была, родственники только дальние, а шеф большую власть в отделении имел. Мы с ним и поладили – я ему тело, молодое и горячее, а он мне выговор без занесения, и никаких тебе ни разборок, ни комиссий. Сам все уладил, и шито-крыто.

Анна метнула на Леру цепкий взгляд, наблюдая, какой эффект произвел ее рассказ.

– Ты что же, предлагаешь мне стать любовницей Максимова взамен на то, чтобы он доказал комиссии мою невиновность? – Ее даже передернуло от такого цинизма.

– Какая догадливость, – засмеялась та, – и напыщенность! Нет чтобы сказать проще: сделаю шефу маленький подарок – избавлюсь от ненужных проблем.

– Но ведь я действительно виновата!

– Да брось, – запальчиво проговорила Анна. – Жив твой Шаповалов, и ладно. Что он там против тебя имеет теперь, не нам гадать! Знаешь, люди все эгоисты, своя шкура милей всего, он теперь за себя, а ты – за себя. И за Машку. – Последние слова она проговорила серьезно, глядя куда-то мимо нее блестящими глазами.

– А если бы ты не согласилась тогда, – недоверчиво спросила Лера, – может быть, и так все обошлось бы?

– Держи карман. – Анна, казалось, только и ждала этого вопроса. – Работала у нас в отделении Ленка Лисовская, гордячка вроде тебя. С ней нечто подобное приключилось, а она на дыбы встала, то ли муж у нее был любимый, то ли жених, черт ее знает. Одним словом, шефа она не уважила, ну и загремела из больницы по статье. Теперь джинсами торгует на Черкизовском, может, правда, оно и к лучшему – денег больше зарабатывает. Хочешь на рынке торговать?

– Нет.

– Ну и нечего тогда думать! Пошли, а то меня больные ждут.

Они поднялись в свое отделение, и там Лера опомнилась, что час, который она выделила себе на встречу с Андреем, почти прошел. Пока она раздумывала, позвонить ли ей домой, на случай, если Машка проснулась, или не стоит, чтобы не разбудить, если она по-прежнему спит, из кабинета показался Максимов. Увидев Леру, он не колеблясь направился прямиком к ней.

– Значит, так. – Тон его был официальным, а лицо спокойным. – Дела немного прояснились, но окончательно еще ничего сказать нельзя. Был я на днях у Шаповалова, объяснил ему, что вы, Валерия Павловна, врач еще молодой, опыта не накопивший. Обрисовал также в двух словах ваше семейное положение и попросил быть к вам снисходительнее. Но… – Максимов развел руками и вздохнул. – Похоже, у него на этот счет свое мнение. Его тоже можно понять – ваша невнимательность могла стоить ему жизни. Поэтому… готовьтесь к неприятным последствиям. Работать будете, но только как стажер, под присмотром Шевченко, никаких шагов самостоятельно не предпринимая. О том, когда соберется комиссия, я сообщу позже: должна быть уверенность, что жизнь пострадавшего вне опасности, а пока что у врачей ее нет. Состояние Шаповалова оценивается как крайне тяжелое, близкое к критическому.

Лера молча слушала Максимова. Собственно, он не сказал ничего нового, его слова только подтвердили то, что она сама поняла, посетив Андрея в реанимационной палате: тот не простил ей ошибки, она для него никто – лишь неумелая, безответственная врачиха, едва не отправившая парня на тот свет.

По тону заведующего было неясно, намекает ли он на то, что может помочь Лере за известную мзду уйти от наказания, или просто беспристрастно описывает ей положение дел. Максимов больше ничего не прибавил и, против обыкновения, не сделал попытки приблизиться к Лере, обнять ее, оттеснить в угол.

Возможно, Анна ошибалась, когда говорила о его могуществе: одно дело – когда речь шла об одинокой старушке, и совсем другое – о молодом человеке. Тут при всем желании шеф не мог в должной мере защитить Леру от служебного расследования.

Впрочем, ей было абсолютно все равно. Главным оставалось то, что Андрей в любую минуту мог умереть, а дома наверняка уже проснулась Машка, ослабевшая после изматывающей болезни, испуганная, брошенная.

– Я должна идти, – сказала Лера Максимову. – Все поняла. Через пару дней ребенок поправится – и я выйду на работу.

– Что ж. – Завотделением пожал плечами. – Я все сказал. Остается надеяться, что Шаповалов выживет. В противном случае… – Он сделал выразительный жест и отвел глаза.

15

Машка окончательно поправилась лишь через неделю. К этому времени Андрея перевели из палаты интенсивной терапии в бокс. Больных там можно было навещать, но Лера не решилась зайти, лишь послала коротенькую записку, на которую Андрей не ответил.

Дни текли серые, унылые, в непонятном, томительном ожидании чего-то тяжелого и страшного. Занималась Лера теперь преимущественно выпиской выздоровевших пациентов как делом наименее ответственным – все равно после этого больные пойдут в районную поликлинику, там с ними и разберутся, если что не так.

Она продолжала ежедневно обходить свои палаты, но делать больным какие-либо назначения ей было запрещено. Иногда, правда, Анна, изнемогающая под грузом свалившейся на нее работы, закрывала глаза на распоряжение заведующего и заставляла Леру самостоятельно разбираться с теми из больных, кто лежал в ее палатах давно.

Это приносило Лере хоть какие-то положительные эмоции. В целом же ее вынужденное бездействие было невероятно тоскливым и мучительным. Дополняло общий мрачный настрой и странное поведение Насти: девушку как подменили после того рокового дежурства. Если раньше она общалась с Лерой почти как с сестрой, то теперь стала замкнутой, старалась разговаривать с ней как можно меньше, отводила взгляд.

Леру больно ранило Настино предательство: та словно старалась провести четкую грань между собой, невольной исполнительницей, и врачом – истинной виновницей несчастного случая.

Иногда, случайно обернувшись, Лера ловила на себе долгие и будто затуманенные взгляды Максимова. В такие минуты она думала, что Анна, пожалуй, права относительно намерений шефа. Сама же Анна беспрестанно пилила подругу, призывая перейти к решительным действиям, не дожидаясь созыва комиссии.

Лера слушала ее вполуха, иногда даже глаза закрывала. И тотчас видела лицо Андрея, каким оно было в реанимационной палате, – непривычно угрюмое, замкнутое, с холодными, будто потускневшими глазами.

Она видела его все время – и днем, и во сне. Лера не понимала, как умудрилась влюбиться практически с первого взгляда и откуда берется эта острая, нестерпимая боль всякий раз, когда ей вспоминалась ночь последнего дежурства.

Ее терзали стыд и вина: Андрей в боксе, на капельницах, таблетках, ингаляторах, он борется за жизнь, а она придумала себе любовь сопливую, ждет ответ на свою записку, точно глупая девчонка-школьница.

Совсем притихший Степаныч, оставшийся в палате один, все смотрел на Леру, на ее ссутулившиеся плечи, на осунувшееся лицо, на котором за пару недель остались одни глаза, и как-то не выдержал.

– Чем терзаться так, дочка, пошла бы в церковь, – посоветовал он, глядя, как та в оцепенении стоит возле пустой кровати Андрея. – Глядишь, и полегчает.

Она и сама уже подумывала о том, чтобы помолиться. Когда-то в детстве Лера часто ходила в церковь. Мать была очень набожной, знала множество молитв, строго блюла пост в среду и пятницу и не пропускала ни одного большого праздника. С ее легкой руки Лера даже одно время пела в церковном хоре, благо имела неплохие голос и слух.

Потом, когда она перебралась в Москву, привычка регулярно посещать церковь постепенно исчезла. Илья в Бога не верил, считал себя атеистом, друзья в их студенческой компании предпочитали постам шумные вечеринки и вылазки на шашлыки, и Лера втянулась в иной образ жизни.

Теперь, когда на душе лежал огромный грех, она почувствовала потребность в исповеди или хотя бы в искренней, страстной молитве.

Церквушка, небольшая, ухоженная, аккуратная, располагалась неподалеку от ее дома. Дождавшись выходного, Лера пришла туда, прихватив платок, как учила мать.

Служба уже началась. Лера осторожно зашла в полумрак, прислушиваясь к чистым, серебряным голосам, доносящимся с клироса. Купила у маленькой сморщенной старушки свечку; поставила за раба божьего Андрея.

Народу было немного, все больше старухи, одетые в темное, с такими же платками на головах. Однако среди них Лера заметила и нескольких женщин помоложе.

Отчего-то она почувствовала себя неловко и скованно. Женщины привычно молились, подпевая священнику и размашисто осеняя себя крестом. Лере вдруг стало казаться, что некоторые из них тайком косятся в ее сторону, словно неведомым образом угадав, как давно она не была в храме.

Она потихоньку отдалилась от толпы, отошла в угол, встала перед иконой Богоматери и перекрестилась, сначала несмело, потом уверенней, еще и еще.

Сразу будто что-то отпустило внутри, глаза наполнились слезами, губы сами зашептали слова молитвы – вовсе, оказывается, не позабытые, а такие привычные, будто лишь вчера она произносила их, стоя здесь, под сводчатым куполом в озарении лампад.

– Богородице Дево, радуйся, Благодатная Марие, Господь с тобою; благословенна Ты в женах и благословен плод чрева Твоего, яко Спаса родила еси душ наших…

Она давно позабыла о своем смущении, о том, что находится среди людей и они могут увидеть ее залитое слезами лицо. Время будто остановилось, она не знала, сколько уже стоит вот так, неотрывно глядя в мудрые, всепрощающие глаза Богоматери, каясь в своем грехе и вымаливая жизнь для Андрея.

Позади кто-то негромко кашлянул. Лера вздрогнула, обернулась и увидела Наталью. Та стояла совсем близко и смотрела на нее пристально, безо всякого удивления, будто их встреча здесь была абсолютно закономерна и естественна. В темном платке, надвинутом на самый лоб, и в черном длинном пальто она сейчас более чем когда-либо походила на монахиню. Лицо без грамма косметики было строгим и одновременно вдохновенным.

– Здравствуй, – вполголоса поздоровалась она с Лерой.

– Здравствуй.

– Я тебя давно заметила, как только вошла. Полегчало?

Лера неопределенно пожала плечами. От молитвы тяжесть греха, давившая на нее, немного уменьшилась, но тоска по Андрею осталась неизменной.

– Душно здесь. – Наталья чуть ослабила туго стянутые концы платка. – Служба уже заканчивается, давай выйдем.

Они вышли на улицу и несколько мгновений постояли молча.

– Торопишься? – спросила Наталья, заметив, что Лера пару раз взглянула на часы.

Дома ждала Машка. Теперь Лера не боялась оставлять ее одну на пару часов, и дочка не только не противилась этому, но была даже рада самостоятельному времяпрепровождению. В ожидании матери она с удовольствием занималась стряпней, и вернувшейся Лере частенько приходилось тайком отправлять в помойку кулинарное творчество.

– Тороплюсь, – призналась она Наталье. – Дочка одна дома.

– Хочешь, провожу? – предложила та.

– Проводи, – согласилась Лера.

Она почувствовала внезапную радость оттого, что рядом кто-то есть. К тому же в последнее время Наталья стала ей симпатична, как никто другой в отделении.

Настя отдалилась и стала совсем чужой, продолжая все глубже уходить в себя, Анна замучила подругу своими советами и практицизмом. Наталья единственная не проявляла по отношению к Лере ни излишней навязчивости, ни отчуждения.

Они двинулись к ее дому. Поначалу шли молча, но постепенно Наталья разговорилась, стала рассказывать о себе.

Она была коренной москвичкой, ее совсем старенькие родители жили в другом конце города, и несколько раз в неделю она ездила к ним помогать по хозяйству. В последнее время мать стала совсем плоха, и в церкви Наталья молилась за ее здоровье. Еще она рассказала Лере, что в больнице работает со дня ее основания и многих когда-то лежавших здесь больных по сей день помнит по фамилиям.

Лера слушала Наталью с интересом и послушала бы еще, но они уже подходили к дому.

– Ну вот, – мягко проговорила Наталья, когда они остановились у подъезда, – и дорога незаметно пролетела за болтовней. Беги к дочке, та небось заждалась.

– Может, зайдешь? – неожиданно для себя вдруг попросила Лера. Мысль о том, что она снова останется наедине с собой, привела ее в отчаяние. Пусть хоть кто-то побудет с ней, пообщается с Машкой, посидит с ними за чашкой чая.

Раньше, до ухода Ильи, в их квартиру всегда приходил народ. Лера любила и умела готовить, с удовольствием встречая мужниных друзей по работе с их семьями.

Теперь, вот уже больше полугода, никто не заходил, даже любимая институтская подруга Нина лишь изредка звонила по телефону.

– Зайди, – повторила Лера тверже и настойчивей.

– Ну что ты, – засмущалась Наталья. – Неудобно. У тебя ребенок, я помешаю.

– Ребенок будет очень рад, что пришла хоть одна живая душа, – улыбнулась Лера и подтолкнула ее за плечи. – Давай, давай. У меня как раз тесто есть, слоеное. И начинку я с утра приготовила. Испечем пирожки, чаю попьем.

– Ну, разве что из-за пирожков, – махнула Наталья рукой и вошла в подъезд.

Гостем она оказалась просто чудесным – расхвалила Лерину квартиру: дескать, и просторная, и уютная, и чистота-порядок что надо. Моментально нашла контакт с Машкой, с ходу рассказала ей какую-то мудреную сказку про зайца и хорька, которую Лера никогда и не слышала.

Пока Наталья бродила по комнатам да беседовала с девочкой, Лера быстренько разорвала пакет и достала оттуда слоеную лепешку, раскатала, нарезала на квадратики. Затем они с Натальей ловко и быстро разложили начинку и поставили противень в духовку. Минут через двадцать румяные, пышные пирожки были готовы.

Лера накрыла маленький круглый столик в Машкиной комнате, достала банку сливового варенья, которую прислала мать, вскипятила чайник, поставила нарядные, «гостевые» чашки.

– Совестно, что ты так хлопочешь ради меня. – Наталья присела к столу, деликатно отхлебнула из чашки и надкусила пирожок. – Прелесть. Надо у тебя списать рецепт начинки. – Ее взгляд прошелся по комнате и остановился на нарисованном Андреем Машкином портрете, который висел над ее кроватью. – Машуля, да это ты! Я и не заметила сразу-то. Как похоже!

– Это дядя рисовал, – охотно пояснила дочь. – Мамин больной.

– Да ну! – Наталья с улыбкой поглядела на Леру. Та почувствовала, как в горле возник и мешает дышать комок.

Решение пришло спонтанно и внезапно, но Лера уже не могла противиться своему желанию – высказаться, излить душу не в молитве, а в искреннем разговоре с живым человеком, которому можно доверить самое сокровенное, кто не посмеется, не осудит, а поймет и простит. Сейчас Лера отчетливо ощутила, что Наталья и есть тот человек, она старше ее, опытней, мудрей и сумеет выслушать, не перебивая, не останавливая, без лишних эмоций.

– Пошли, – глухо проговорила она и потянула удивленную Наталью за руку. – Идем, кое-что покажу.

Та послушно отложила надкусанный пирожок, встала и последовала за Лерой в соседнюю комнату.

– Вот, смотри. – Лера кивнула на свой портрет, висящий в изголовье постели, как и Машкин.

– Здорово. – Наталья восхищенно разглядывала рисунок. – Ты здесь такая красавица! Кто-то талантливый рисовал.

– Андрей Шаповалов, из восьмой палаты, – тихо проговорила Лера и, помолчав, прибавила: – Знаешь… я его люблю.

Она сразу почувствовала невероятное облегчение. Ведь она так и не сказала эти слова вслух – не успела, не решилась, ни в ту роковую ночь, ни после, в реанимации, ни в записке, в которой написала пустые, ничего не значащие слова.

Наталья вопросительно глядела на Леру, ожидая, что она скажет дальше. И Лера рассказала ей все, начиная с того момента, как впервые переступила порог восьмой палаты, ничего не скрывая и не утаивая.

Она не ошиблась: Наталья действительно слушала молча, внимательно, ее лицо оставалось спокойным и даже бесстрастным. На нем не отражалось ни удивления, ни осуждения, только понимание.

Когда Лера наконец закончила, Наталья уверенным жестом обняла ее за плечи, усадила на кровать и сама села рядом.

– Бедная. – Она задумчиво покачала головой. – Представляю, что у тебя в душе творится все это время! Так и с ума сойти недолго.

– Именно. – Лера облизала пересохшие губы.

– Знаешь, что я тебе скажу, – Наталья пристально взглянула ей прямо в глаза, – беги от него, девочка! Беги, спасайся.

– Как это? – невольно шепотом переспросила Лера. Ей вдруг стало жутковато, словно Наталья была цыганкой или колдуньей. От ее взгляда шла какая-то магическая сила, какой-то ток, от которого Леру внезапно бросило в дрожь.

– А так, – спокойно проговорила Наталья. – Уходи. Совсем уходи из больницы. Он не даст тебе покоя, пока ты будешь его видеть. А видеть его ты будешь долго, несколько месяцев, пока он вылечится, встанет на ноги. И потом, когда его выпишут, ты все равно не почувствуешь свободу, потому что все вокруг будет напоминать о нем. Каждый незначительный предмет, даже сами стены.

«Так и есть, – подумала Лера, – я и сейчас не могу избавиться от мыслей о нем. Это как наваждение – повсюду его образ, все связано с ним, так или иначе».

– Москва – город большой, – продолжала Наталья. – Найдешь себе другую работу. Иди, не дожидайся, пока начнется расследование. Тебе никто не станет вредить, не уволят по статье, напишут – по собственному желанию. Тем более ты у нас работала на испытательном сроке. Пройдет время, его не будет рядом, и ты забудешь.

Что-то внутри Леры вдруг резко воспротивилось словам Натальи. Уйти? Сдаться, оставить всякую надежду? А вдруг… вдруг все переменится, Андрей поправится, простит ее, взгляд его потеплеет, станет прежним?

– Не веришь мне, – точно угадав ее мысли, грустно произнесла Наталья. – Напрасно. Я сама через это прошла. Не убежала вовремя, и вот смотри, теперь одна. – Она сухо усмехнулась. – Мы, женщины, строим дом на любом пустыре, сидим на ступенях и терпеливо ждем, когда мимо нашего очага пройдет он, путник, мужчина. Каждая из нас мечтает, чтобы ее возлюбленный остался с ней навсегда, в построенном ею доме. Но путник мечтает о другом: быть свободным, идти дальше, туда, где опасность и неизвестность, нет пут, сковывающих его по рукам и ногам. Наших пут. – Наталья на секунду умолкла, легким движением поправила длинные прямые волосы и улыбнулась: – Ты думаешь, это бред – все, что я тебе говорю. И надеешься, я вижу, что надеешься! Считаешь, что он может чувствовать так же, как ты, болен той же страстью, столь же неотступно думает о тебе. Поверь, для женщины ее любовь – это все, сама жизнь, иногда даже больше. Но ни один мужчина, даже если он не очень удачлив, не слишком силен, тяжело болен, не станет жить только любовью. У него всегда найдется то, что окажется важней, – дело, хобби, друзья или пагубное пристрастие. Поэтому не заблуждайся: то, как ведет себя твой любимый, закономерно, и не жди от него ничего, на большее он не способен. Твоя любовь лишь приятный эпизод в его жизни, не более.

Лера слушала Наталью и понимала, что та говорит не столько о ней, сколько о себе самой. Видно, в ее жизни было то, что напрочь разрушило ее судьбу, вытравило из души чувства, обрекло на одиночество. Кто знает, не случится ли так с самой Лерой?

Ведь все, что сейчас говорит Наталья, правда. Собственно, это же твердит и Анна, правда, в другой, более обыденной форме: каждый старается для себя. Лера навредила Андрею, и теперь он – ее враг. А любовь побоку, это нечто эфемерное, что нельзя потрогать руками, и моментально испаряется, когда речь идет о собственных интересах, жизни и здоровье.

В прихожей коротко звякнул и затих телефон. Помолчав мгновение, он снова зашелся трезвоном. Лера вскочила с кровати, бросилась из комнаты и схватила трубку.

– Але! – едва слышно донеслось ей в ухо. – Але, Лера! Ты меня слышишь?

– Слышу, но с трудом! – крикнула Лера. – Кто это?

– Настя. Я из больницы. Попробую перезвонить.

Грянул отбой.

– Это Настя, – пояснила Лера Наталье, выглянувшей в прихожую. – Она сегодня на дежурстве. Звонит из больницы.

– Плохая связь? – полюбопытствовала та.

– Не то слово. Пищит как комар, я ее даже не узнала.

Телефон зазвонил вновь.

– Так лучше? – Голос Насти немного приблизился, но теперь в трубке что-то непрерывно гудело и квакало.

– Немножко, – громко проговорила Лера. – Что случилось?

– Ничего. Я просто хотела с тобой поговорить.

– О чем?

– Не по телефону. Лера, это очень важно. Могу я зайти к тебе вечером?

– Ну конечно. – Она удивленно пожала плечами. Вот дуреха, что еще придумала?

В глубине души Лера была рада неожиданному Настиному звонку и предстоящему визиту. Может быть, та объяснит наконец, что с ней происходит, отчего она стала сторониться Леры, точно зачумленной?

– Конечно, приходи, – повторила она, – пиши адрес.

– Сейчас, – сквозь мерное гудение пропищала Настя, – говори. Я тебя слушаю.

Лера продиктовала адрес. Они договорились, что та, как освободится, тотчас же придет, не заезжая домой.

– Вот и хорошо, что мы пирожки не доели, – засмеялась Наталья, слушавшая весь разговор, стоя в дверях комнаты.

– Ох уж эта Настя! – Лера пожала плечами. – Вечно у нее какие-нибудь сдвиги. Что-то важное сказать собирается. Прямо горит у нее, подождать до послезавтра не может.

– Значит, не может, – спокойно проговорила Наталья и поглядела на часы. – Заговорила я тебя. Зря, наверное. В таких делах советовать – последнее дело, каждый поступает как сердце велит.

– Да нет, – успокоила ее Лера. – Ты все правильно сказала. Я подумаю над этим. Спасибо, что выслушала.

– О чем ты? Тебе спасибо, что в гости зазвала, хлопотала, угощала. Кстати, Маша-то чего затихла? Дай-ка я с ней попрощаюсь. – Наталья заглянула в соседнюю комнату, где Машка, подъевшая пирожки и варенье, увлеченно играла. – Машута! Я ухожу.

– Так быстро? – удивилась девочка, нисколько, впрочем, не расстроившись.

– Пора уже, – засмеялась Наталья. – Больше часа просидела. А у меня еще дел по горло, да и у мамы твоей наверняка тоже. Ей бы успеть все переделать между гостями.

– Успеет, – философски заметила Машка, не отрываясь от куклы.

Проводив Наталью, Лера действительно принялась за хозяйство. На неделе скопилось много стирки, и она занялась сортировкой белья. Большую часть загрузила в машину, кое-что замочила, а что-то из детского быстренько прополоскала вручную. Затем, оглядев почти пустую банку варенья и сиротливо лежащие на блюде оставшиеся пирожки, она решила приготовить к приходу Насти нечто вроде плова, благо утром отоварилась свежей вырезкой.

Машка, бросив свои игры, тут же ринулась на помощь: терпеливо перебирала рис, строгала тупым ножом зелень, чистила дольки чеснока. К восьми часам плов был готов. Настя обещала прийти полдевятого, поэтому Лера накормила Машку, а кастрюлю завернула в полотенце и засунула под подушку.

Она ждала, что Настя вот-вот появится – ехать от больницы было совсем близко. Однако девушка не шла. Плов катастрофически остывал, разогревать его Лера ужасно не любила и потому стала злиться. Кто тянул за язык эту чудачку? Сказала «приду», и где ее носит? Неужели сначала поехала домой? Ей оттуда час добираться!

О том, что Настя может задержаться на работе, Лера и не думала: слишком хорошо знала «прилежание» и «рвение» медсестры.

Настя не появилась ни в девять, ни даже в десять, и Лере стало ясно, что девчонка попросту забыла о своих намерениях. Мудрено ли, когда в голове один Гошка!

В половине одиннадцатого она со вздохом поставила совершенно остывший, подернутый пленкой жира плов в холодильник, проведала давно спящую Машку и набрала Настин номер.

На языке у Леры уже вертелись ехидные и язвительные слова, однако номер был безнадежно занят. Она звонила с полчаса и уже потеряла терпение, когда вдруг раздался длинный гудок, и тут же чей-то низкий, хриплый голос произнес: «Але».

– Будьте добры, Настю, – попросила Лера, недоумевая, кто бы это мог быть.

Для женского голос был слишком низок, а мужчин в доме у Матюшиных не имелось, Настя жила вдвоем с матерью. Голос в ответ на Лерину просьбу как-то странно клокотнул, прохрипел что-то нечленораздельное, и трубку бросили.

«Не туда попала», – догадалась Лера и снова накрутила диск. Против ее ожидания, отозвался все тот же бесполый голос.

– Мне нужна Настя, – повторила она.

– Настя… – всхлипнули на том конце провода, – нет Насти.

– Нет? – удивилась Лера. – Она что, не пришла еще… – Она осеклась. Пальцы моментально похолодели, в висках гулко застучало.

– Нету Настеньки, – прорыдала трубка, и Лера наконец узнала голос ее матери, Евгении Ивановны, с которой она пару раз говорила по телефону в Настино отсутствие. – Погибла она… Сегодня днем… во время дежурства…

– Как?! – закричала Лера. – Как? – повторила она тише, прикрывая ладонью рот.

– Так, – сорванным шепотом отозвалась мать, – упала с балкона. Несчастный случай… через перила перегнулась и…

Она громко, страшно зарыдала в трубку. У Леры моментально закружилась голова, подкатила дурнота.

– Я сожалею, – только успела пролепетать она.

Тут же перед глазами стало чернее ночи, а все звуки уплыли, растворились в ватной тишине.

Очнулась Лера через несколько мгновений. Трубка оглушительно, коротко сигналила, качаясь на шнуре, сама Лера сидела на полу возле телефона. Нестерпимо болел локоть правой руки. Она машинально глянула: кожа была разодрана до крови – очевидно, падая, она ударилась локтем об острый угол столика.

Лера медленно поднялась, повесила надсадно орущую трубку, тяжело ступая и держась за стену, зашла в комнату и плюхнулась в кресло.

Как же это? Насти больше нет? Ее Настеньки, юной, милой, доверчивой, чудной? Почему такая несправедливость? Как она могла? Ведь Лера предупреждала ее, чтобы та прекратила свою идиотскую привычку свешиваться с балкона. Как теперь жить без нее? Как жить ее матери, брату, Гошке, который сейчас в армии?

По ее щекам катились слезы. Почему они не позвонили ей, не сообщили, что Настя мертва? Она бы знала об этом уже давно, не злилась на нее, не оскверняла нелепую, страшную смерть язвительными замечаниями по поводу ее безответственности!

Может быть, она еще какое-то время была жива, и Лера успела бы в последний раз взглянуть на нее, сказать ей, как много та для нее значила, проследить, чтобы облегчили боль.

Ей не позвонили, ее не позвали. Она обо всем узнает последней. Сердце разрывалось от ярости и отчаяния. Настя, бедная Настя!

Дверь в комнату приоткрылась, и на пороге появилась взъерошенная, заспанная Машка. Глаза ее были сощурены от света, она переминалась с одной босой ноги на другую.

– Мама!

Лера отвернула от дочки залитое слезами лицо.

– Мамочка, что с тобой? – Машка кинулась ей на шею, тычась губами в мокрые щеки, в лоб, в мочку уха. – Почему ты плачешь? Мамочка, миленькая! – Ее голосок задрожал, глаза заморгали.

– Ничего, ничего. – Лера сделала глубокий вдох, обняла дочку, подхватила на руки и понесла в кровать. – Спи. Все в порядке. Просто… одна тетя уехала очень далеко.

– И не вернется? – Машка сразу успокоилась, свернулась калачиком, подавила зевок.

– Нет.

– Никогда?

– Никогда, Маша.

Дочка вдруг понимающе, как взрослая, кивнула. Молча сунула ладонь под щеку, вздохнула, зажмурилась.

– Спи. – Лера погладила ее по голове.

– Сплю, – не открывая глаз, прошептала Машка.

16

В воскресенье с самого утра устоявшаяся было зима вдруг начала чудить и куролесить. Столбик термометра за окном неудержимо пополз вверх с минусовой отметки и к полудню достиг плюс пяти.

Белые, роскошные сугробы враз стали серыми и ноздреватыми, раскисли и потекли. Под ногами противно захлюпало, заморосил мелкий, унылый дождик. В самом начале декабря неожиданно наступила самая настоящая весна, с оттепелью, плачущими сосульками и теплыми, сырыми ветрами.

В последующие дни зима, как бы опомнившись, попыталась возвратить утраченное господство, но не тут-то было: весна, наступившая не в свой черед, упорно не сдавалась. Мокрая теплынь чередовалась с порывами ледяного ветра, с неба попеременно валил то снег, то дождь, повергая москвичей в недоумение по поводу того, как одеваться и брать ли зонтик.

Настю хоронили во вторник. С утра Лера отвезла Машку к еще не родившей Светлане, сочтя, что гуляющий в общественном транспорте грипп два раза подцепить не удастся.

В актовом зале больницы народ собрался на гражданскую панихиду. На трибуну вышел главврач Ильин, маленький, седой, как лунь, с висящим, точно груша, носом. Лицо его было совершенно серым, на лбу залегла резкая вертикальная складка. Он оглядел притихший зал, долго откашливался, а затем произнес в микрофон:

– Граждане! Мы собрались здесь в этот горький, тяжелый день, чтобы почтить память нашей коллеги, безвременно и трагически погибшей медсестры Анастасии Матюшиной. Не хочется верить, что ее больше нет с нами, ее юная жизнь оборвалась так внезапно и нелепо. Мы все скорбим вместе с родными и близкими Насти, выражая им глубокие соболезнования.

Лера слушала Ильина, и ей казалось, что все происходит не в реальности, а в каком-то страшном, бредовом сне. Там она видит стоящий у трибуны гроб и возле него истаявшую, как свечка, застывшую в прострации Настину мать.

Рядом с несчастной женщиной, закрыв лицо руками, стоит высокий плечистый парень в солдатском кителе и черных ботинках – тот самый Гошка, из-за которого Настя невольно все время нарушала трудовую дисциплину. А позади них во всю сцену огромный, траурный портрет, с которого улыбается счастливая девушка с роскошной русой косой.

Этого не может быть! И все-таки есть. Лера отчетливо видит людей, чьи лица искажены болью, а глаза устремлены на говорящего. В самом центре стоят девчонки-медсестры из их отделения, Настины подруги – Вера Колесникова и Рита Глухова. Обе плачут, не сдерживая слез. Чуть левее Лена Сокова опустила глаза, комкает в руках платок. Санитарки, Галочка, Надюша и Варвара Никитична, сбились тесной группкой, о чем-то тихонько переговариваются, еле шевеля губами. Сколько раз они вместе с Настей дымили на этом злополучном балконе, перемывая кости всем в отделении!

Чуть поодаль стоит Анна. Ее красивое, яркое лицо напряжено, она то и дело судорожным движением подносит руку к сумке – очевидно, ей мучительно хочется достать пачку сигарет и закурить. Рядом с ней Наталья. На голове черный платок, тот самый, в котором она была в церкви, руки опущены, спина ссутулилась.

Ближе всех к Лере стоит Максимов – она видит, как ходят у того на скулах желваки. Лицо замкнутое, суровое, даже злое. Страшное лицо, как будто он посылает вызов неведомым силам, которым было угодно, чтобы Насти не стало.

Лера почувствовала, что больше не может тут находиться, слышать речи, которые, несмотря на искренность говорящих, кажутся ей всего лишь словами, лишенными смысла, и оттого еще более несправедливыми, лишними, банальными.

Она пробралась через толпу к выходу, тихо скользнула за дверь и, не вызывая лифт, поднялась на этаж вверх, в свое отделение.

Здесь царила необычайная тишина. Те из больных, что чувствовали себя сносно, ушли в зал, на панихиду, остальные, тяжелые, лежали по палатам. Из персонала осталась только дежурная медсестра Валя Бойко, сидевшая за столом на посту.

Лера медленно шла по коридору, по которому еще три дня назад бегала Настя, весело стуча каблучками, – без определенной цели, понурив голову и глядя себе под ноги, иногда машинально касаясь крашенной масляной краской стены. Так, не поднимая глаз, она дошла до восьмой палаты и остановилась как вкопанная.

Перед ней стоял Андрей! Живой и невредимый, только заметно осунувшийся.

Лере показалось, что она с ума сойдет от счастья. Он здесь, рядом с ней, только руку протяни, и можно дотронуться, обнять, уткнуться лицом в плечо. И нет рядом ни грозного рыжего Юрика, ни отвратительных белых стен реанимации, ни капельниц – ничего, что напоминало бы о ее страшной ошибке.

Сердце сжалось от нежности и боли: такой красивый, близкий, родной, желанный, как она могла так долго его не видеть!

Она сделала шаг ему навстречу и остановилась в нерешительности, наткнувшись на его взгляд, холодный и отчужденный.

– Здравствуй, – тихо сказала Лера.

– Здравствуй. – Он так и стоял неподвижно, скрестив руки на груди и глядя куда-то в сторону, мимо нее.

– Тебя перевели из бокса?

– Только что.

– Как ты себя чувствуешь?

– Хорошо.

Она и не ожидала другого ответа, если даже в реанимации, на грани жизни и смерти, он говорил, что все нормально!

– Слава богу, что хорошо. – Лера ласково улыбнулась.

– Я слышал, у тебя из-за меня неприятности, – по-прежнему избегая глядеть ей в глаза, проговорил Андрей.

– Из-за себя, – поправила она. – Все только из-за меня самой. От работы отстранили, ждут комиссию, будут разбираться.

– Я хочу сказать, – он на мгновение замялся, – я… не в претензии. Жаловаться не буду, не волнуйся.

Почему-то вместо радости Лера почувствовала острую боль и обиду. Тон Андрея был сухим, официальным, точно он проводил жесткую границу между прошлым и настоящим, навсегда зачеркивая их прежние отношения.

Правы оказались обе, и Наталья, и Анна: они теперь чужие друг другу, он для нее просто больной, она врач, и только. И ничего для него не значит та ночь, ровным счетом ничего!

– Спасибо. – Лера кивнула, изо всех сил стараясь ничем не выдать охватившего ее отчаяния.

– Не за что. – Андрей пожал плечами и, ничего больше не сказав, повернулся и скрылся в палате.

Лера осталась одна посреди коридора. Сидящая за столом Валя с любопытством смотрела в ее сторону. Лера ощутила, как нарастает в ней отвращение к самой себе. Он ее и знать не хочет, а она бегает за ним, как привязанная, ушла с панихиды, покинула Настю!

Она стремительно зашагала назад, почти бегом миновала пост, выскочила из отделения и спустилась во двор. Там уже стояли в ожидании несколько ритуальных автобусов. У одного из них прохаживалась взад-вперед Анна, беспрестанно дымя сигаретой. Лера медленно приблизилась к ней.

– Куда исчезла? – остановилась та, с подозрением оглядывая подругу.

– Так, – уклончиво ответила Лера.

Анна понимающе кивнула.

– Я тоже не выдержала. – Она поежилась на промозглом ветру и натянула капюшон дубленки. – Ну и погодка! То все течет, чуть ли не весна, то холодрыга! Васильича видела?

– Да.

– Страшное дело! Он же самолично дежурил в субботу. Говорят, за полчаса до того, как это произошло с Настеной, очередной нагоняй ей давал. Орал на все отделение. Представляешь, каково ему теперь? – Анна передернула плечами и выкинула окурок в грязь.

Лера живо представила себе лицо Максимова и кивнула.

Из больницы медленно стал выползать народ и молча рассаживаться по автобусам.

– Пошли, – позвала Анна. – А то мест не хватит.

Желающих проводить Настю в последний путь оказалось много, терапевтическое отделение ехало почти в полном составе. В отделении дежурили лишь Валя и старенькая Полина Михайловна, побоявшаяся ехать на кладбище из-за слабого сердца.

Перед Анной и Лерой уселась Наталья. Лера видела ее сгорбленную спину, поникшие плечи и вспоминала, как та вечно ссорилась с Настей, без конца шпыняла ее, контролировала. Тоже небось мается теперь, может, даже чувствует себя виноватой.

Все они виноваты, все без исключения! Каждый в отделении наблюдал за Настиными фокусами на балконе, у всех сердце замирало, и никто не остановил ее, не одернул, только смеялись да пальцем у виска крутили. Вот и досмеялись…

Автобус долго ехал по шоссе и наконец медленно, неуклюже свернул с Кольцевой автодороги. Вскоре впереди показались металлическая ограда кладбища, старухи с яркими букетами искусственных цветов, автобусы, ожидающие окончания траурной церемонии.

Настина мать, тихо сидевшая впереди, внезапно громко зарыдала. Лера снова, как во время телефонного разговора с ней, почувствовала приближающуюся дурноту и невольно вцепилась в рукав Анны.

Автобус фыркнул и остановился. Четверо мужчин подхватили гроб, понесли. Сзади под руки вели мать Насти.

Морось все усиливалась, лица у людей стали мокрыми, и невозможно было разобрать, слезы это или потоки странного декабрьского дождя.

Недалеко от Настиной могилы хоронили отставного военного. Стояла толпа, тромбоны и валторны тянули мрачную, выворачивающую душу мелодию, и это принудительное, неизбежное соседство с чужим горем было особенно тягостным.

Лера в отупении смотрела, как рабочие опускают гроб с Настей в могилу, с глухим стуком летят на крышку комья земли, и обреченно думала о том, что в ее жизни не осталось ничего светлого, ради чего можно было бы жить. Ничего, кроме Машки. Зачем вообще нужна эта жизнь, такая чудовищно несправедливая, жестокая, полная коварства, не прощающая никаких, даже самых невинных, ошибок?

Лера попыталась представить себе, что Насти нет, никогда больше не будет, она не сумеет увидеть ее, коснуться, заговорить с ней – и не смогла. Это просто не умещалось в ее сознании. Казалось, в яму опустили лишь пустую оболочку, не имеющую ничего общего с настоящей, живой Настей. А сама она где-то рядом, поблизости, такая же, как всегда, слегка чудаковатая, рассеянная, иногда резкая, но доверчивая и искренняя. Именно о такой сестренке мечтала Лера все детство, именно ее нашла она в Насте. Нашла, чтобы потерять навсегда.

Печальная церемония завершилась, аллея постепенно опустела. Куда-то пропали все – Анна, Наталья, девчонки из отделения. Лера обнаружила, что стоит у могилы одна. Очевидно, на нее снова нашел столбняк, когда, погрузившись в себя, полностью отключаешься от реальности и не замечаешь ничего вокруг.

Она медленно побрела к выходу. В насквозь промокших сапогах чавкала вода, холодные струйки затекали за воротник, волосы прилипли ко лбу и щекам.

Лера долго плутала по аллеям, пока не добралась наконец до ограды. Очевидно, она сильно задержалась, потому что автобуса уже не было. Лера направилась к остановке рейсового, который будет, наверное, не скоро, судя по малому количеству людей под козырьком.

Сзади резко взвизгнули тормоза. Лера обернулась и увидела голубой, заляпанный грязью «Вольво», остановившийся, не доезжая до нее пары метров. Она равнодушно скользнула взглядом по автомобилю и хотела идти дальше, но в это время дверца распахнулась и из салона вылез Максимов. Он был без кепки, в расстегнутом пальто – мокрые волосы казались совсем черными.

– Валерия Павловна! – Он вгляделся в неподвижное лицо и крепко взял ее за руку. – Стойте.

Она попробовала освободить ладонь, но он не выпускал.

– Подождите. – Максимов встал перед Лерой, загораживая ей дорогу. – Ну, куда вы в такой дождь? Вы ведь вся мокрая, автобус уехал, вас не могли дождаться. Я специально остался, садитесь, довезу вас. Хотите, до самого дома?

– Нет. – Лера отрицательно покачала головой, продолжая упорно выдергивать руку из цепких пальцев шефа.

– Вы же простудитесь, – непривычно мягко произнес заведующий. – Перестаньте, не делайте глупостей! Валерия Павловна? Лера! – Он обнял ее за плечи, слегка встряхнул. Лера почувствовала себя в его руках тряпичной куклой: не было больше ни сил сопротивляться, ни гнева, ни отвращения – ничего. Только тупая пустота и равнодушие. – Девочка моя, – горячим шепотом быстро заговорил Максимов, – посмотри, до чего ты себя довела! Милая моя, на тебе лица нет, глядеть больно. Почему ты решила, что я твой враг? Я… у меня… – Он запнулся, судорожно сглотнул и проговорил совсем тихо: – У меня на свете никого нет дороже тебя. Слышишь, никого! Я же люблю тебя, дурочка, правда люблю, говори, что хочешь, все сделаю! Ну!

В его голосе Лера с изумлением услышала настоящую нежность и волнение. Перед глазами все плыло в серой пелене дождя, отодвигаясь дальше и дальше: Настя, Андрей, тоска по нему, его холодный, чужой взгляд, сухой, равнодушный тон…

В памяти лишь настойчиво звучали слова Анны: «Он за себя, а ты за себя. И за Машку».

Анна права. Ради Машки она должна пойти на это. Все равно Андрею она не нужна, так что теперь терять? Не будет позорного расследования, она вернется к больным, сможет нормально работать.

Он хочет защитить ее, этот странный, загадочный человек, стоящий сейчас так близко и страстно сжимающий ее в своих объятиях. Так пусть защитит. Ведь у нее нет никого, кто бы мог помочь забыть о том, что произошло в последнее время, успокоить.

– Все забудется, – словно в ответ на ее мысли тихонько говорил Максимов, баюкая Леру, точно ребенка. – Все будет нормально, никто тебе и слова не скажет, я обещаю тебе, обещаю…

Он уже сажал ее в машину, удобней устраивая безвольное, податливое тело на сиденье, заботливо вытирал платком мокрое лицо, ласково грел замерзшие руки в своих ладонях.

Тихо, почти беззвучно заработал двигатель, машина плавно тронулась и понеслась вперед, оставив позади промокших и продрогших старушек с венками, ограду, автобусную остановку.

17

Они двигались по каким-то улицам, бесконечно заворачивали, ползли по узким переулкам и вновь выезжали на широкое шоссе, вливаясь в мощный поток машин. В салоне было тепло, тихо звучала из динамика спокойная, ласковая скрипичная мелодия.

– Куда мы едем? – спросила Лера.

Местность за окнами была абсолютно ей незнакома, она понимала, что дом остался далеко в стороне.

– Ко мне. – Максимов выкинул за окно недокуренную сигарету, слегка покосился на Леру и улыбнулся краешком губ.

– А жена?

– Обижаешь. – Его улыбка стала шире. – Думаешь, у меня одна квартира? Придется потерпеть еще чуть-чуть запах бензина – это далековато, почти на самом краю Москвы. Зато вид – залюбуешься! – Он наклонился к Лере, слегка коснулся губами ее волос, и она, как в своих снах, явственно ощутила запах его одеколона.

Не зря, значит, видела она эти сны, им суждено было сбыться, стать явью!

– Хорошая квартирка, – задумчиво проговорил Максимов. – Хочешь, она будет твоей?

– Незачем. – Лера слегка отвернулась от него, нарочито внимательно глядя на мелькающие за окном бесчисленные магазины и торговые палатки. – Мне и дома неплохо.

– Погоди, – усмехнулся он, – посмотришь, потом станем спорить.

Вид у него был спокойный и умиротворенный, тон непривычно мягкий, беззлобный, лишенный обычных язвительности и назидательности.

Лера прикрыла глаза. Мыслей не было, одна пустота. Ни сожаления, ни раскаяния. Напротив, стало легко, будто исчезло главное, делающее ее тем, кем она была. Она переродилась – стала холодной, трезвомыслящей и абсолютно бесчувственной.

«Вольво» свернул с магистрали на очередную улочку, проскользил несколько десятков метров и затормозил у новой кирпичной многоэтажки.

– Приехали. – Максимов вылез и распахнул перед ней дверцу.

Подъезд поразил ее чистотой. Они поднялись на четвертый этаж. Максимов повернул в замке ключ, и глазам Леры предстала просторная, великолепно отделанная прихожая. Он помог ей снять пальто, дождался, пока она стащит мокрые сапоги, и мягко подтолкнул вперед, в глубь квартиры.

Такого она действительно не ожидала, хотя и видела, что дом из престижных, дорогих новостроек. Лера надеялась увидеть типичную, в меру благоустроенную хату, которую обыкновенно держат состоятельные, регулярно погуливающие на сторону мужья для своих внесемейных развлечений.

Однако перед ней была просторная, со вкусом отделанная квартира, только-только после грандиозного ремонта. Большая комната и кухня объединялись посредством прорубленной в стене арки в единую гостиную-столовую, в маленькой располагался уютный спальный гарнитур. Тут же в углу стоял рабочий стол, заваленный бумагами, и небольшой дубовый секретер.

Стены, оклеенные светлыми обоями с искрящимися, золотыми прожилками, украшали многочисленные картины, явно оригинальные, авторские работы. Мебель, ковры, шторы на окнах – все было новым, с иголочки, радующим глаз красотой, качеством и безупречным вкусом.

– Ну как? – Максимов с удовлетворением смотрел на Леру, невольно шокированную всем этим великолепием.

– Шикарно, ничего не скажешь. – Она пожала плечами, прошлась по толстому шелковому ковру до середины гостиной и остановилась перед огромным креслом.

– Отдыхай, – предложил Максимов, – я принесу тебе горячего чаю, чтобы согреться. Хочешь, включи. – Он протянул ей пульт от здоровенного стоящего на полу телевизора и скрылся в коридоре.

Лера опустилась в кресло. «Интересно, если у него здесь так, то как же тогда дома?» – мелькнула мысль. Она и не подозревала, что шеф настолько обеспечен. Вместе с тем богатство Максимова оставляло ее совершенно равнодушной. Лера попыталась представить себе, что станет хозяйкой этих хором, переедет сюда жить, разумеется, вместе с Машкой. Почему-то теперь она была убеждена, что Максимов не трепался, когда обещал подарить ей квартиру. Она чувствовала, что каким-то чудесным образом вдруг получила власть над ним – сильную, безраздельную, которой не помеха даже наличие у шефа семьи.

Однако осознание всего этого не вызывало у Леры никаких эмоций. Внутри по-прежнему был мертвенный холод.

Вошел Максимов, держа в руках небольшой поднос с чайником, чашкой и розеткой с вареньем. Оно оказалось малиновым, домашнего приготовления, точь-в-точь такое, какое варила Лерина мать. Рядом на блюдечке лежали две продолговатые белые капсулы.

– Выпей, – кивнул Максимов. – Тебе нужно как следует расслабиться.

– Что это? – Лера недоверчиво взяла таблетку кончиками пальцев. – Наркотик?

– Да бог с тобой! – засмеялся Максимов. – Я не собираюсь травить тебя какой-нибудь гадостью. Это новейшее успокоительное, в продажу почти не поступает, стоит бешеных бабок. Глотай, не опасайся, я же сказал, что я тебе не враг.

– Да нет, я не боюсь. – Лера спокойно выдержала его пристальный взгляд. Чего ей бояться? Хуже, чем сейчас, все равно уже не будет. Она решительно сунула капсулы в рот, проглотила, запила из чашки.

– Ты, наверное, торопишься? – серьезно спросил Максимов, садясь рядом, в соседнее кресло. – Тебе нужно к дочке? Где она, в саду?

– Нет, у знакомых. Я могу оставить ее там до завтрашнего утра.

– Отлично. – Он слегка нагнулся, осторожно и нежно тронул ее за щеку, провел пальцами по подбородку, шее. Снова до нее долетел знакомый терпкий запах его туалетной воды.

Руки и ноги постепенно стали наливаться свинцовой тяжестью. Она распространялась от конечностей по всему телу, сковывая его, точно парализуя. Веки слипались, комната тонула в дрожащем мареве.

«Таблетки, – вяло подумала Лера. – Неужели так быстро?»

Максимов встал, подхватил ее на руки и куда-то понес. Она не чувствовала ничего, кроме желания спать – закрыть глаза, вытянуться, расслабить ставшие чугунными руки и ноги.

Это был один из ее снов, тот, в котором шеф совсем рядом, трогал ее, гладил, целовал, его горячее дыхание обжигало ее тело, делая его безвольным, послушным в сильных, уверенных руках.

Только на этот раз Лера не пыталась проснуться, чтобы прервать кошмар, а, наоборот, покорно погружалась в него все больше и больше, стараясь совсем отключиться от реальности, впасть в забвение, в полное беспамятство.

Постепенно она перестала видеть свет. Страстный шепот Максимова, его порывистые движения, настойчивые прикосновения – все слилось в одну жаркую, темную волну, накрывшую Леру с головой, утопив остатки ее сознания.

18

Она проснулась внезапно, точно от толчка. Попробовала шевельнуться, но тело не слушалось. Даже пальцы не подчинялись, отказываясь сгибаться и разгибаться. В голове мерно и ровно гудело.

Лера с огромным трудом разлепила веки. Светло. Интересно, сколько времени? Очевидно, давно уже утро. Значит, она проспала! Машке давно пора в сад, а ей на работу.

Она попыталась вскочить, но не тут-то было: тело точно одеревенело, шум в голове усилился, во рту возник противный металлический привкус.

Где-то на самом дне сознания забрезжило далекое воспоминание, такое слабое, что едва не ускользнуло от Леры, не кануло обратно во тьму.

Она сделала над собой усилие, воспоминание приобрело конкретную форму, стало четче. Она не дома, а в квартире Максимова, в его постели, значит, он рядом. Машки нет, она переночевала у Светланы, а ей, Лере, отныне больше не надо торопиться на работу – теперь никто не станет выговаривать ни за опоздания, ни за что-то другое.

Лера осторожно повернула голову и увидела пустую смятую подушку. «Вышел на минутку, – равнодушно решила она. – Будить не стал. Значит, можно еще поспать».

Спать хотелось неимоверно. Таблетки вправду оказались отменными, сильнодействующими, полностью блокирующими тягостные, болезненные воспоминания, но, очевидно, они обладали повышенным снотворным эффектом.

Лера натянула одеяло на голову, зевнула и закрыла было глаза, но погрузиться в сон ей помешал отдаленный шум за стеной. В соседней комнате то ли спорили, то ли громко разговаривали двое. Один из них был Максимов – Лера слышала характерные интонации его речи, но слов разобрать не могла: толстые кирпичные стены плохо пропускали звук.

Другой голос бубнил на одной басовой ноте нечто вовсе нечленораздельное. Возможно, за стеной спорили давно, и именно этот монотонный шум прервал Лерин сон. Она вяло попыталась вслушаться в содержание беседы, но от напряжения тут же заболела голова.

«Ну их! – сердито решила Лера. – Спать не дают». Она повернулась на бок, уютно свернулась калачиком, намереваясь игнорировать навязчивое бормотание за стеной. И в это время чей-то третий голос, резкий и высокий, произнес громко и отчетливо: «Как же так? Вы же говорили, что все будет в полном порядке!»

Слова показались Лере знакомыми. Где она могла слышать эту фразу, так прочно засевшую у нее в памяти, да еще совсем недавно?

«Все будет в полном порядке».

Ах, ну да! Так Максимов говорил опекунам деда Скворцова тем вечером, во время ее дежурства, защищая Леру от нападок толстяка в пуховике. Она еще сильно обиделась тогда за это его заступничество, показавшееся ей унизительным.

А голос – высокий, чуть захлебывающийся фальцет, который только что повторил слова завотделением, – не принадлежит ли он чернявому с дипломатом в потных руках?

Лера могла поклясться, что так оно и есть, ошибиться она не могла: слух у нее был отменный, к тому же еще в отделении она удивилась странному, визгливому тембру, которым говорил мужик.

Но что они делают здесь, в этой квартире, да еще с самого утра? Снова качают права? Интересно, по поводу чего? Скворцов чувствует себя вполне прилично, скоро его выпишут.

Голоса снова забубнили, но теперь их то и дело перебивал высокий, резкий голос чернявого.

– Старый хрен здоров и не кашляет, он так и нас благополучно переживет. Вы отвечаете за свои слова?

Максимов что-то проговорил в ответ, Лере показалось, он сказал: «Тише, тише».

– Что значит – тише?! – Голос чернявого перешел на крик. – Вы собираетесь отрабатывать свой гонорар?

– Собираюсь, – громче ответил Максимов, – но я вам только что объяснил: произошло недоразумение. Придется подождать.

– Сколько? – вполне разборчиво произнес толстяк.

– Не знаю. Может, и долго. Так просто это не делается, нужно дождаться, пока все затихнет, успокоится.

– Черт бы вас побрал! – заорал чернявый. – У нас покупатель ждет квартиру! Сколько можно морочить ему голову? Он плюнет и уйдет, а у меня дело стоит без бабок! Две недели вам хватит, чтобы решить свои проблемы?

– Возможно? А может быть, и нет. После недоразумения, которое случилось…

– Мы даем вам две недели, – угрюмо процедил толстяк. В его голосе слышалась явная угроза. – Если по истечении этого срока дед не окочурится, вернете деньги с процентами.

Максимов в ответ произнес что-то глухо, неразборчиво.

Голоса затихли. Послышался шум шагов в прихожей, скрипнула дверь. Голоса возобновились, но теперь они звучали совсем далеко, видимо, на лестничной площадке, за неплотно прикрытой входной дверью.

Лера все лежала в той же позе, в какой застыла, расслышав первые слова чернявого: на боку, с поджатой ногой, обхватив руками подушку.

Она не верила своим ушам. Значит, опекуны Скворцова попросили Максимова не вылечить деда, а убить его! Это явственно следовало из только что подслушанного разговора.

Вот, значит, что имел в виду заведующий, когда обещал мужикам «полный порядок» – вовсе не защищал Леру, а гарантировал заказчикам, что их требование будет выполнено. Дед умрет, и его квартира перейдет во владение дальних родственников, а те уже и покупателя на нее нашли.

Как же Максимов собирался расправиться со Скворцовым? Какую роль в этом должна была играть Лера? Ведь должна была, иначе не спросил бы толстяк у шефа, не будет ли с ней проблем? И что за недоразумение помешало Максимову осуществить свой план?

Лера почувствовала, как от страха холодеют руки и становится трудно дышать. Яростно запульсировала прилившая к вискам кровь.

Сейчас он вернется в квартиру, этот врач, взявший деньги за убийство своего пациента. Зайдет к ней в комнату, увидит, что она знает его тайну! Что у него на уме? Зачем она нужна ему, для чего он привез ее сюда?

Постепенно ее охватывал настоящий ужас. Таблетки! Что это было? Вдруг после них она не сможет двигаться и говорить?

Она вскочила, преодолевая боль и скованность во всем теле, и вздохнула с облегчением. Слава богу, все в порядке, тело слушается ее, хотя и с трудом.

Лера постаралась призвать на помощь все свое хладнокровие и выдержку. У нее в запасе всего несколько минут до того, как Максимов вернется. За это время она должна продумать, как действовать дальше. Иначе, возможно, ей грозит смерть, точно так же, как Скворцову.

Ей необходимо выбраться из этой квартиры, где она в полной власти Максимова, забрать у Светланы Машку и попасть к себе домой.

Напрасно Лера вчера думала, что дошла до самого края и нет ничего такого, что бы она не пережила, что бы напугало ее, выбило бы из колеи. Сейчас она осознавала, что за предполагаемым краем простирается бездна, в которую ничего не стоит свалиться, сделав лишь один неверный шаг. Лера не имеет на него права, ведь она должна вернуться к Машке живой и невредимой.

Лера быстро улеглась обратно в кровать. Придется на время забыть, что она врач. Теперь ей предстоит стать актрисой, причем талантливой, способной достоверно сыграть алчность и страсть. Иначе ей никогда не узнать, как собирается манипулировать ею шеф.

Дверь захлопнулась, в коридоре послышались уверенные, быстрые максимовские шаги. Лера закрыла глаза, свободно свесила одну руку, откинула с плеча одеяло.

Он зашел в спальню, приблизился к кровати, склонился над Лерой. С минуту постоял молча, наблюдая за ней, затем отошел к окну. Боясь выдать себя, она не шевелилась и не решалась приоткрыть глаза.

Так прошло минут пять. В комнате стояла полная тишина, оба точно застыли. Наконец вынужденная поза стала Лере невмоготу, и, кроме того, ее замучило любопытство: что он там делает, стоя у окна совершенно беззвучно?

Она завозилась на постели, имитируя пробуждение, потянулась, медленно, будто с трудом, разлепила веки.

Максимов смотрел прямо на нее, стоя спиной к окну и опираясь о подоконник – серьезно, пристально, точно изучая.

– Доброе утро. – Она постаралась улыбнуться как можно приветливее.

– Доброе. Как спалось?

– Хорошо. – Лера томно откинулась на подушку и тряхнула волосами, которые тут же рассыпались по лицу. – Давно встал?

– Давно. – Он наконец улыбнулся, сделал несколько шагов и опустился на кровать рядом с ней. Накрыл ее руку своей ладонью, другой осторожно отвел с лица непослушные пряди. – Тебе правда хорошо? Лекарство помогло?

– Да. – Она искоса внимательно наблюдала за ним.

Его лицо не выражало никакого беспокойства, оно не было ни расстроенным, ни напряженным. Обычное лицо человека, находящегося дома, вдали от дел, в приятной и привычной атмосфере. Он ласково поглаживал Леру по волосам, продолжая мягко сжимать ее руку в своей.

Ей не верилось, что десять минут назад он хладнокровно обсуждал сроки убийства беззащитного, больного старика. Ей даже стало казаться, что она ошиблась, неправильно истолковала беседу за стеной, придала неверное значение безобидным вещам.

Однако ошибки быть не могло. Голоса точно принадлежали толстяку и чернявому, речь шла именно об убийстве Скворцова и планах на его квартиру.

– Мне пора за дочкой. – Лера мягко попыталась высвободить свои пальцы.

– Иди. – Максимов тут же разжал ладонь и немного отодвинулся. Он не собирался задерживать Леру – ни в чем ее не подозревал, нисколько не опасался.

Поколебавшись, она встала и взяла со стула свои вещи. Максимов посидел немного, беззастенчиво наблюдая за тем, как Лера одевается, затем тоже поднялся и предложил:

– Я сварю кофе.

– Спасибо, но у меня нет времени. Должна еще успеть отвести дочку в сад.

– Можешь сегодня не выходить на работу, – предложил он. – Возьми ребенка, поезжай домой, отоспись хорошенько. После этих таблеток страшно спать хочется.

– Верно. – Она снова заставила себя улыбнуться, а затем осторожно спросила: – Завтра я смогу работать как прежде?

Максимов секунду раздумывал, а потом твердо проговорил:

– Да, сможешь. Мне необходимо время, чтобы все уладить окончательно, но комиссии не будет, не беспокойся.

– Спасибо. – Лера видела, что он ждет от нее каких-то действий в ответ на свои слова.

Вероятно, надо было бы подойти, обнять его, сымитировать хоть подобие нежности, но ее точно парализовало. Та смесь ужаса и отвращения, которую она испытывала теперь по отношению к шефу, не позволяла даже приблизиться к нему, не говоря уж о проявлении ласки.

С невероятным трудом она заставила себя сделать несколько шагов ему навстречу и остановилась в нерешительности, проклиная себя за полное отсутствие артистических способностей.

Однако Максимов неожиданно по-своему истолковал ее заминку. Губы его дрогнули, глаза, всегда чуть прищуренные, раскрылись и заблестели.

– Лера, милая. – Он обнял ее, прижимая к груди, так тесно, что ей больно стало дышать. – Ты моя радость, солнышко мое! Не надо, не благодари, я так счастлив, что ты здесь, рядом. Ты стоишь большего, много большего, чем я тебе пока что предложил! Увидишь, все будет хорошо…

Он вдруг замолчал, точно ему не хватило воздуха, слегка ослабил объятия и отстранился, как тогда, в кабинете, приложив к груди ладонь.

Лера в недоумении глянула на его лицо, из смуглого мгновенно ставшее пепельно-серым.

– Что с тобой?

– Ничего, – пробормотал Максимов сквозь зубы. – Так, пройдет сейчас. Ты иди за дочкой, а вечером я тебе позвоню.

– Хорошо. – Она кивнула и вышла в прихожую.

Быстро надев просохшие за ночь сапоги, Лера натянула пальто, подождала несколько секунд, ожидая, что Максимов выйдет проводить ее. Но он не появился.

– До свидания, – громко проговорила Лера и захлопнула дверь.

Не вызывая лифта, она сбежала вниз по ступеням, выскочила на улицу и тут только вздохнула с облегчением.

Свободна! Он ничего не сделал с ней, не отравил неизвестными белыми капсулами, не задушил под видом объятий, не догадался, что она слышала его беседу с заказчиками!

Что теперь делать? Продолжать быть любовницей шефа и ждать, когда тот выполнит обещание, данное опекунам Скворцова, и отправит его на тот свет?

От таких мыслей Лера содрогнулась. Нет, нужно что-то предпринять, помешать Максимову, спасти несчастного деда. Пусть он ворчун и склочник, каких поискать, но ведь это не означает, что он должен умереть!

Значит, необходимо узнать, как именно собрался расправиться с ним заведующий. Возможно, он проделывает такой трюк далеко не впервые – иначе откуда такие средства: тайная шикарная квартира, мебель, картины?

Лера огляделась по сторонам, заметила вдалеке троллейбусную остановку и зашагала к ней, на ходу продолжая лихорадочно обдумывать, как ей поступить.

Кажется, Максимов абсолютно уверен в собственной безнаказанности и нисколько не опасается того, что его могут уличить в преступлении, вывести на чистую воду. О чем это говорит? Вероятнее всего, у него есть хитроумный план действий, в котором шеф уверен на сто процентов, он уже срабатывал раньше, не давая сбоев…

Лера дошла до остановки, где уже стояла в ожидании огромная толпа. Ни автобуса, ни троллейбуса видно не было. С козырька за шиворот упала ледяная капля. Лера в сердцах подняла воротник. Теперь отсюда не выбраться!

Легко сказать, у Максимова есть план! Какой план, если он лично и не принимал участия в лечении старика? Им занималась только Лера, а до нее Светлана. Лишь после ее отстранения дед перешел в ведение Анны, да и то чисто формально: та не собиралась цацкаться со скандальным Степанычем и разрешала Лере осматривать его вопреки запретам начальства. Однако документацию по Скворцову она больше не вела.

Может, здесь собака зарыта? Записи в картах теперь делала Анна: кто знает, не прописала ли она деду что-нибудь такое, отчего тот должен был медленно, но верно сойти в могилу? Ведь она сама призналась Лере, что была любовницей Максимова, кроме того, когда-то тот спас ее от служебного разбирательства и она в долгу перед ним. Вряд ли Анна пожалеет Скворцова, скорее всего, выполнит указания Максимова, может, даже получит от него мзду за свой труд…

Лера поежилась. Как легко она все придумала! Как просто приписала подруге роль убийцы! А если Анна вовсе ни при чем, даже и не догадывается, какие мысли приходят ей в голову?

Вдруг во всем виновата Светка, которой декретный отпуск помешал завершить начатое дело? Не этот ли самый декрет – то недоразумение, о котором сегодня толковал Максимов?

В любом случае необходимо просмотреть историю болезни деда. Всю, с самого начала – с тех записей, которые вела Светлана, до последних, сделанных рукой Анны. Еще вчера Лера не смогла бы это сделать, но сегодня ей ничто не помешает. Находясь под покровительством шефа, она получит доступ к документации, найдет подходящий момент и изучит карту.

Как бы в доказательство правильности принятого Лерой решения вдали показался троллейбус. Народ активизировался и, тесня друг друга, повалил из-под козырька к обочине.

Лера, подняв локти, с трудом забралась в салон, и тут же ее сдавили со всех сторон. Стало нестерпимо душно, в нос ударили разнообразные запахи – от дорогого французского одеколона до ядреного чесночного духа.

Она стояла, держась за коричневую кожаную петлю, болтающуюся на поручне, полуприкрыв глаза, и думала о том, что с этого момента вступает в странную и опасную игру, ставка в которой, возможно, сто́ит человеческой жизни. Она не могла определить, ради чего идет на смертельный риск: не такой уж сильной была ее привязанность к старику Скворцову, чтобы любой ценой пытаться помешать зревшему в отделении заговору против него. Однако Лера чувствовала, что остановиться, остаться в стороне уже не сможет, не сумеет равнодушно ожидать гибели беззащитного, ничего не подозревающего человека.

19

Андрей сосредоточенно смотрел в пыльное, кое-где в брызгах масляной краски палатное окно. Внизу, в больничном дворике, кипела жизнь: бежала по дорожке к соседнему корпусу молоденькая медсестра в наброшенной поверх халатика голубой курточке, у пищеблока стояла машина, двое мужиков разгружали ящики с капустой. На скамейках вдоль аллейки сидели больные и те, кто пришел их навестить. Лишь у маленького белого здания, возле самой ограды, было пусто.

Совсем недавно Андрей видел, как двое санитаров распахнули железную дверь и втолкнули в морг каталку, на которой лежало тело, полностью покрытое простыней. Старуха Егорова умерла сегодня рано утром.

Через минуту санитары вышли, захлопнули дверь и, оживленно переговариваясь, заспешили назад, к корпусу. С тех пор прошло полчаса. Андрей продолжал все так же неподвижно сидеть на стуле, опершись о подоконник, и оцепенело наблюдать немое кино за стеклом.

За спиной возился в кровати Степаныч, шумно кряхтел, вздыхал, кашлял, однако Андрей не оборачивался и не обращал на деда ни малейшего внимания.

Наконец старик не выдержал, сел в постели, отчего жалобно скрипнули пружины видавшей виды больничной кровати, и робко позвал:

– Дрюня!

– Ну.

– Чего ты злой такой?

– Я? – Андрей оторвался от окна и обернулся к деду. – С чего ты взял, Степаныч?

– А то я не вижу, – жалобно проскрипел Скворцов. – С утра сидишь как сыч, слова из тебя не вытянешь. А мне поговорить охота.

– О чем говорить-то? – усмехнулся Андрей, протянул руку, взял со стола блокнот, карандаш и задумчиво глянул на чистую, белую страничку. Он аккуратно провел тонкую контурную линию и повторил: – О чем с тобой говорить?

– Хоть о чем. – Степаныч просительно взглянул на соседа. – Худо мне. Тошно. Бабка-то преставилась, царствие ей небесное. Вот как думаешь, хорошо ей теперь? Там… – Он выразительно поднял к потолку выцветшие глаза.

– Не знаю, Степаныч, – не отрываясь от листа, пробормотал Андрей, искоса взглянул на сникшего, притихшего старика и добавил мягче: – Откуда мне знать? Наверное, лучше, чем было здесь. Каждому свой час, не думай ты об этом.

– Легко говорить, не думай, – ворчливо возразил Скворцов. – Ну как завтра мой черед поспеет? А! – Он досадливо махнул рукой. – Что с тобой толковать! Небось рад только будешь, шума-хлопот меньше!

– Ну что ты городишь, дед? – Андрей покачал головой, придирчиво оглядел свежий набросок, затем решительно вырвал страничку из альбома и скомкал ее. – Каких таких хлопот? Совести у тебя нет.

– А у кого она есть, совесть-то? – с внезапным ехидством поинтересовался старик. – У кого? У тебя, что ль?

– Не понял. – Андрей пожал плечами. – Я-то тебе чем не угодил?

– Не мне. – Скворцов кивнул на закрытую дверь палаты. – Ей. Как давеча с девкой обошелся – думаешь, не слышал я, спал? Хрен тебе, все видел, все слышал.

– Да что ты слышал? – Андрей кинул блокнот обратно на стол.

– А ты не серчай, – вдруг совершенно спокойно проговорил дед, – и не швыряйся. – Он помолчал, пожевав тонкими, бескровными губами. – Она как увидела тебя, чуть на шею не кинулась. А ты как столб телеграфный, ей-богу. «Не буду жаловаться, не волнуйся, я не в претензии». Тьфу!

– Знаешь, дед, – обозлился Андрей, – не лез бы ты не в свое дело. Она врач, я пациент, и точка. Уяснил?

– Уяснил, – презрительно протянул дед и принялся взбивать приплюснутую больничную подушку в проштампованной наволочке. – Сначала, значит, глазки строим, рисуночки дарим, а как втрескалась девка, так «она врач, а я пациент»! Уяснил, чего ж тут неясного! – Он вытянулся на постели, заложил за голову руки и замолчал, демонстративно уставившись в потолок.

Андрей поглядел на тощую стариковскую фигуру, буквально изображавшую осуждение, хотел было что-то сказать, но передумал. Отложив карандаш, который так и продолжал машинально вертеть в руке, он снова подвинул стул к окну и повернулся к деду спиной.

Значит, Степаныч все просек. А он, Андрей, грешным делом, думал, что дед мало понимает про них с Лерой. Однако ж вот нет, разобрался, что к чему. Теперь небось думает, что Андрей за шкуру свою радеет, злится на Леру за ее ошибку.

Знал бы тот, как ему наплевать на эту самую ошибку! Ну, написала не то в своих бумажках, ну, случилось с ним то, что случилось, – так ведь обошлось, не помер же. Ясно, что не нарочно она так сделала, – сутки торчала в больнице, дергалась, переживала за того же Скворцова. Да еще сам Андрей голову ей окончательно заморочил – тут и не такое напутаешь.

Разве в этом дело? Андрей со злостью стукнул кулаком по подоконнику. Не может он объяснить старику, почему вчера так себя вел. Есть на то причина, и очень серьезная.

Андрей отчетливо вспомнил визит в реанимацию завотделением. Тот появился почти сразу же, как только он пришел в себя, поинтересовался его самочувствием, объяснил причину внезапно случившегося приступа, извинился за палатного врача.

Андрей его едва слушал: перед глазами все плыло, дышалось с трудом, хотелось одного – спать. Максимов, видя его состояние, еще раз извинился, сказал, что не будет утомлять, просит лишь выслушать. И стал рассказывать про Леру.

Мол, ее нужно понять, у нее проблемы в личной жизни: муж ушел, бросил ее, вот она и ходит сама не своя. На уме одни мужики: то там роман закрутит, то здесь, никому не отказывает. А осудить ее язык не поворачивается – молодая, красивая, хочется мужской ласки, надо самоутвердиться после мужниной измены, как без этого! Вот и гуляет ветер в голове: не до назначений ей, не до писанины.

Максимов говорил и говорил, а Андрею хотелось заткнуть уши и не слушать. Каждое слово отдавалось такой болью, что казалось, лучше бы его и не откачивали, не приводили в сознание.

Заведующий, желая выгородить Леру, сам того не ведая, открыл Андрею глаза на их отношения. Вот, значит, какая она – добрая, ласковая, безотказная! А он-то, дурак, надеялся, что стал для нее единственным и неповторимым? Ерунда все это. Пожалела она его, ясно. Одним мужиком больше, одним меньше – без разницы. Позвал ее, она и пошла, потому что не привыкла говорить «нет». А сам Андрей ей не нужен: зачем такой молодой, красивой, умной девчонке без пяти минут инвалид, по нескольку раз в год попадающий на больничную койку?

Из своего детдомовского детства Андрей вынес один строжайший принцип. Его неукоснительно придерживались все интернатские пацаны и девчонки. Не принимать жалости к себе – негласный закон всех тех, кого с первых дней судьба обделила, не дав того, что по праву должно быть у каждого.

Летом группу детдомовцев отправляли в лагерь. У интерната имелась своя летняя база, но все ребята мечтали о такой поездке. Она несла с собой новые впечатления, возможность вырваться «на волю», хоть ненадолго покинуть казенные стены.

Андрею было лет восемь или девять, когда его наградили путевкой в подмосковный «Факел» за активную работу в редколлегии интернатской стенгазеты. Впервые он покинул пределы детдома, оказавшись в совершенно непривычной для себя обстановке.

Поначалу он никак не мог сориентироваться, освоиться. Вроде бы все вокруг было похожим на интернат. Палата, в которой стояли в ряд шесть кроватей, разделенных тумбочками на двоих, большой двор со спортивными снарядами, просторная, светлая столовая. По утрам здесь пахло овсяной кашей и молоком, вечером две добродушные тетки, стоявшие на раздаче, щедро одаривали ребятишек черными ржаными сухарями из хлеба, оставшегося от завтраков и обедов.

И в то же время были отличия. После отбоя мальчишки в палате громким шепотом обсуждали, куда поедут с родителями после возвращения домой: в цирк, в зоопарк, в кино, в гости. Эти самые гости волновали Андрея больше всего.

В цирк они ходили ежегодно, пару раз бывали в зоопарке, кино крутили в интернате через день.

А гости… Он смутно, с трудом представлял себе, что это такое. Закрывал глаза, стараясь отключиться от голосов соседей по палате, и воображал себе, как они с приятелем Кирюшкой Стеценко собираются в гости. Надевают «парадные» рубашки и штаны – те, в которых стоят на праздничных линейках, – берут в столовке по паре зеленых яблок. Садятся в трамвай и едут далеко-далеко.

За окнами мелькают чужие улицы и переулки. Наконец вагон останавливается, они вылезают и видят большой красивый дом. Заходят в уютный, чистенький подъезд, поднимаются по лестнице обязательно на пятый этаж. Почему именно на пятый, Андрей объяснить не мог, но это было непременным условием его фантазий.

Дальше они звонили в дверь, та распахивалась, и на пороге появлялась нарядная женщина – хозяйка. Она улыбалась, протягивала руки к ним с Кирюхой и говорила сладким голосом: «Как я рада, что вы пришли ко мне в гости. Пойдемте скорей, я напекла пирогов».

Андрей так явственно представлял ее себе, что пару раз она даже приснилась ему: молодая, красивая, с золотистыми волосами, завитыми колечками, ярко накрашенным ртом и крупными серьгами.

Дальнейшее представлялось уже более смутно. Вроде бы они с Кирюхой дарили тетке яблоки и шли по коридору в комнату, где был накрыт стол. На этом фантазия Андрея исчерпывалась: что делают в гостях, он не знал, поэтому начинал воображать все сначала.

В лагере ему нравилось. «Домашние» ребята оказались вовсе не плохими, а вполне нормальными, хотя были среди них задавалы, которые смотрели на детдомовцев косо и с оттенком презрения. Обижать интернатских, однако, никто не смел – уж что-что, а постоять за себя они умели.

Нравились Андрею и отрядные вожатые: высокий черноволосый Сергей и маленькая полноватая Елена Николаевна. У той были добродушно улыбающиеся глаза, скрытые толстыми стеклами очков, и крошечный рыжеватый пучок на затылке.

Кирюха, поехавший в лагерь вместе с Андреем, Елену Николаевну почему-то невзлюбил. Он зло и язвительно передразнивал ее манеру говорить, растягивая слова: «Ма-альчики, ну что это такое!» Она повторяла эту фразу каждый раз, когда видела плохо заправленную постель в спальне, недоеденную кашу или становилась свидетельницей их бесконечных, молниеносно возникающих драк.

Тон у воспитательницы был не строгий, а просительный и даже жалобный, и Андрею каждый раз становилось слегка стыдно за свое недостойное поведение. Почти все мальчики, пользуясь мягким характером Елены Николаевны, в грош ее не ставили и творили что хотели.

Вскоре Елена Николаевна заметила сочувственное отношение Андрея и стала понемножку выделять его из всех. То в столовой лишнюю котлету подложит, то компоту нальет, а сама улыбается, молча глядя, как он ест.

Вредный Кирюха кривлялся и паясничал, утверждая, что «воспиталка втюрилась», но Андрей пару раз съездил ему по шее, и тот затих.

Меж тем Андрей и сам стал осознавать, что испытывает к Елене Николаевне какое-то странное чувство. Она казалась ему той самой теткой из его снов, хотя вовсе не была похожа на нее. Маленькая, кургузая, толстая, со смешными очками, придающими ей сходство со стрекозой, воспитательница даже отдаленно не напоминала нарядную красавицу из грез. И тем не менее он привязался к ней.

Часто, когда другие ребята бежали играть в футбол или шли по кружкам, Андрей оставался в корпусе и помогал Елене Николаевне клеить газету или выставлять в настенном табеле оценки за чистоту в палатах. Она аккуратно выводила круглые буковки и цифры, слегка наморщив от усердия кончик носа, и ему было интересно наблюдать за ней. Он стал рассказывать ей о себе, об интернатской жизни, чего никогда не делал раньше, предпочитая вообще не общаться со взрослыми.

Елена Николаевна умела слушать, ничего не говоря, только внимательно глядя из-за своих очков, подперев пухлую щеку ладонью.

Как-то вечером, когда в спальне уже погасили свет, разобиженный Кирюха не выдержал, ткнул Андрея в бок кулаком и прошипел:

– Меня на бабу променял! Бабы – дуры.

– Она хорошая, – возразил Андрей тоже шепотом. – И добрая.

– Ха, добрая, – презрительно скривился Кирюшка. – Замуж никто не взял, своих детей не нарожала, вот и лезет. Жалеет тебя, придурка.

– Заткнись, – лаконично проговорил Андрей, повернулся к стене и закрыл глаза. Он был уверен, что Кирюшка ляпнул чушь, вовсе не из жалости общается с ним Елена Николаевна и не потому, что холостая да бездетная. Просто ей действительно интересно с ним, потому что он умный, много понимает, почти как взрослый. С тем Андрей и заснул.

Смена подходила к концу, и Андрей с сожалением стал подумывать о том, как грустно будет расстаться с Еленой Николаевной. Он даже собрался попросить у нее адрес, чтобы писать письма.

В лагере активно готовились к «капустнику» – традиционному концерту в конце смены. Ставили смешные сценки, пели и танцевали, кто-то читал стихи, кто-то выполнял акробатические упражнения.

Работа кипела. Отряд Елены Николаевны задумал полностью сыграть «Снежную королеву». На скорою руку смастерили костюмы, выдумали грим, вдохновенно распевали разбойничью песню. Увлекшись творческим процессом, не заметили, как оба вожатых куда-то исчезли. Хватились их, когда понадобился совет взрослого.

– Я сбегаю, – предложил Андрей. Ему в спектакле роли не нашлось, рисовать свою декорацию он давно закончил и начал скучать. Его с легкостью отпустили – никому не хотелось прерывать увлекательную репетицию.

Андрей выскочил с веранды, на которой шла подготовка к «капустнику», и помчался по аллее, мимо установленных по обе стороны портретов пионеров-героев, к своему корпусу. Заглянул в вожатскую, но там было пусто. Не обнаружил он педагогов и в палатах.

Раздумывая, куда же могли запропаститься Елена Николаевна и Сергей, Андрей спустился и двинулся было к столовой, но внезапно остановился. Ему показалось, что из беседки, почти полностью скрытой плющом, раздался приглушенный голос воспитательницы.

Он подошел поближе, заглянул внутрь и обмер от неожиданности: совсем близко спиной к нему стоял Сергей, держа в объятиях Елену Николаевну. Та едва доставала ему до груди. Очки она сняла, и близорукие, сощуренные глаза скользнули томным взглядом мимо Андрея. Она прижалась к вожатому тесней, подняла лицо, и они стали целоваться.

Это было так неправдоподобно, так дико, что Андрей не смог заставить себя убежать, хотя прекрасно понимал: стоять здесь и подглядывать за Еленой Николаевной отвратительно и стыдно. Красавец вожатый и толстушка воспитательница!

Почему они вместе, что у них может быть общего?

Словно услышав этот немой вопрос, Елена Николаевна высвободилась из рук Сергея, поправила вылезшие из пучка жиденькие рыжие прядки и проговорила, слегка задыхаясь:

– Хватит, хватит. Нас могут заметить. И дети ждут.

– Подождут. – Сергей снова притянул ее к себе нетерпеливым и даже грубым жестом.

– Погоди, – ласково попросила Елена Николаевна, – потом. Вся ночь впереди. Я ребятишкам обещала, что посмотрю на их выдумку.

– Брось. – Сергей недовольно качнул головой, но воспитательницу выпустил. Достав из кармана брюк пачку сигарет, он закурил. – Вечно ты носишься с ними, как клуша. Справятся и без тебя.

– Справятся, – мягко согласилась Елена Николаевна, мелкими, суетливыми движениями оправляя одежду. – А все-таки я пойду проверю.

– Проверь, проверь, – ворчливо разрешил вожатый, – а то твой любимчик без тебя там соскучился небось.

– Какой любимчик? – Она вынула из кармашка блузки очки и стала тщательно протирать их платочком.

– Ну этот, приютский, который все рисует-то. – Сергей усмехнулся и сплюнул на пол беседки. – Шаповалов, кажется.

Андрей почувствовал, как внутри все сжалось от гнева и ярости. «Приютский»! За такие словечки обидчику били морду без рассуждений. Но перед ним был не пацан, а взрослый мужчина, вожатый.

– Зачем ты так? – укоризненно проговорила Елена Николаевна. – Он сирота при живых родителях. Мне его жаль – мальчику явно не хватает общения, тепла.

– Всех не пережалеешь, – философски заметил Сергей и снова сплюнул.

Андрей стоял, точно окаменев, не смея поверить в то, что услышал. Неужели Кирюха оказался прав? Елене Николаевне он вовсе не нужен. Ей нужен Сергей – высокий, красивый и надменный, чтобы вот так прижиматься к нему, целоваться, лизаться. А Андрея она просто-напросто пожалела, как бездомного, глупого щенка привечают, подкармливают, глядя с добродушной усмешкой на его радость.

Воспитательница закончила протирать очки, водрузила их на маленький вздернутый носик, и ее, теперь уже вооруженный линзами, осмысленный взгляд встретился с глазами Андрея. Она вздрогнула, выронила платок, ойкнула тихонько и жалобно.

В ту же секунду Андрей сорвался с места и побежал. Он несся сломя голову, больше всего на свете боясь, что она окликнет его или даже побежит догонять. Но сзади было тихо.

Не сбавляя скорости, Андрей добежал до столовой, расположенной на самом краю территории, обошел здание и остановился возле ограды, где теснились кусты жимолости и бузины. Тут никогда никого не было, лишь иногда в кустах прятались приблудные облезлые кошки – их гоняла с кухни повариха, когда они что-нибудь у нее таскали.

Андрею хотелось заплакать, но он давно разучился, еще до того, как пошел в первый класс, – плакс в интернате не любили, травили и дразнили по полной программе. От боли и злости он поднял с земли осколок кирпича и со всей силы запустил в мирно прогуливающуюся рядом черную галку. Птица улетела, а ему стало еще хуже.

Вечером он помирился с Кирюхой, рассказав всю правду про Елену Николаевну. Кирюха долго хохотал, а назавтра весь отряд узнал про отношения Сергея и воспитательницы. То и дело кто-нибудь за спиной Елены Николаевны громко причмокивал, имитируя поцелуй, а то и вполне внятно, ехидно приговаривал: «Жених и невеста!»

Воспитательница дергалась, оборачивалась, ее некрасивое лицо заливалось краской, губы жалко кривились. Она искала глазами Андрея и смотрела на него долгим, умоляющим взглядом, но тот отворачивался.

Он не испытывал к ней жалости. Наоборот, ему хотелось, чтобы ей было еще больней – как ему тогда, возле беседки.

Через пять дней смена окончилась, и Андрей с Кирюхой благополучно вернулись в интернат. Он еще долго потом вспоминал Елену Николаевну. Злость на нее постепенно прошла, но из всей этой истории он вынес жесткий урок: ни в коем случае не разрешать себя жалеть, не принимать ничьей помощи извне, не доверять никому, живущему за пределами детдома.

С возрастом это правило перешло и на взаимоотношения с противоположным полом. Интернатские предпочитали общаться с себе подобными, почти не заводя романов на стороне. И парни, и девушки одинаково старались избегать привязанности к «домашним» сверстникам, да и вообще любой привязанности.

Брошенные однажды самыми близкими людьми, они не рисковали сближаться с кем-то еще, на всю жизнь пораженные комплексами и недоверием к окружающим. Оттого и отношения между детдомовской молодежью были кратковременными и несерьезными.

Андрей не стал исключением. Девушкам он нравился, но сам относился к ним спокойно, в чем-то по-приятельски, не ставя свою жизнь в зависимость от них. Была у него, правда, одна сильная привязанность пару лет назад.

Ее звали Алена. В прошлом малолетняя бродяжка, ныне она также не имела ни постоянного жилья, ни места работы, перебиваясь случайными заработками, обретаясь у многочисленных друзей-приятелей.

С Андреем Алену свел знакомый художник, имевший свою студию. Он предложил девчонку в качестве натурщицы. Надо сказать, равных ей в этом ремесле не было: она обладала чудесной, пропорциональной фигуркой и завидным терпением, могла без устали сидеть часами неподвижно в любой позе.

Характер Алена имела независимый и ветреный, вид слегка вульгарный, но чем-то притягательный. Ни к кому сильно не привязываясь, порхала по жизни, точно беззаботная бабочка. Но к Андрею неожиданно прикипела.

Что-то было в них общее – неприкаянность, безотчетное стремление жить лишь настоящим, не вспоминая о прошлом и не делая ставки на будущее.

Алена переехала к Андрею, в его крошечную квартирку; оставшуюся ему после родителей, неизвестно куда канувших за то время, что он рос в интернате, и заботливо сохраненную органами опеки. Он сделал с девушки целую кипу набросков, по большей части очень удачных. Некоторые впоследствии оформились в картины и были проданы. Хозяйкой Алена была никакой, обедам и ужинам предпочитала пиво из банки и семечки, но Андрея это не раздражало – он и не стремился к настоящей семейной жизни. Притом болезнь, с каждым годом все настойчивее заявляющая о себе, заставляла быть реалистом, смотреть на вещи трезво, без излишних иллюзий.

Они провели вместе около двух лет, а потом что-то разладилось. Может быть, пришла пора решиться на более серьезные отношения, связать себя хоть какими-нибудь обязательствами, созреть. Но оба упрямо не хотели этого, желали по-прежнему оставаться свободными.

Никто никого не бросал. Само собой получилось, что они стали друг другу не нужны, и это не принесло ни особых страданий, ни ревности, ни горечи. В один прекрасный день Алена просто исчезла, забрав минимум вещей, что успела накопить у него в доме за эти годы.

Андрей сначала почти не ощутил никаких перемен в своем существовании и лишь спустя несколько месяцев стал чувствовать что-то сродни одиночеству. Потом и это прошло, и вспоминал он Алену со спокойной теплотой.

А потом неожиданно обострилась астма. Возможно, причиной были его вечная возня с красками, запахи растворителей и прочих химикатов, неизменно присутствующие в квартире, которая одновременно служила и рабочей площадкой. Приступы пошли один за другим. Верный Кирюха самоотверженно таскался к нему в больницы с пакетами сока и связками бананов, пока вдруг не женился и не завербовался в Германию на стройку.

Навещать Андрея стало некому, Кирилл был его единственным настоящим другом. Но он не унывал, относясь к ситуации спокойно. Помогала с детства выработанная привычка стойко принимать любые неприятности, не подавая виду, что тяжело, – иначе в детдоме просто невозможно было существовать.

Андрей терпеливо вылеживал в клиниках долгие недели и месяцы после приступов, активно общался с соседями по палате, неизменно вызывая завистливое восхищение своим оптимизмом и хладнокровным отношением к недомоганию. Но где-то далеко, в самой глубине души, зрел глухой протест. Против всего: невозможности нормальной жизни, длительного вынужденного бездействия, одиночества.

Он сам удивился той радости, какую почувствовал, когда вместо сердитой и издерганной Светланы Алексеевны, дохаживающей последние недели со своим животом, порог их со Степанычем палаты переступила молодая худенькая докторша с грустным, задумчивым взглядом. Весь ее облик, и особенно лицо, нежное, с тонкими, выразительными чертами, просто просилось на бумагу.

Андрею понравилось, как новая врачиха обошлась со скандальным, но несчастным дедом – как-то легко, не потакая ему, но и не оставив без внимания его капризы, сумела договориться со стариком, смягчить его.

Когда Лера ушла, Скворцов впервые за все время, что лежал вместе с Андреем, улыбнулся и до вечера вел себя тихо, прекратив вечные сетования на несправедливость жизни.

«Бывают же такие», – невольно подумал Андрей. Что имелось в виду под этими неопределенными словами, он и сам не понимал. Ясно было одно: Лера произвела впечатление не только на Степаныча, но и на него самого. И какое впечатление!

Сразу появилась вполне определенная цель: нарисовать ее. Даже руки зачесались. Он рисовал по памяти, сверяясь с оригиналом лишь во время обходов, быстро внося недостающие штрихи. Кажется, она ничего не замечала, ни о чем не догадывалась. Серьезно и даже строго интересовалась его самочувствием, настойчиво выспрашивая все до мелочей, но иногда так странно смотрела! Грустно и даже как будто обиженно.

Андрею уже хотелось, чтобы из ее глаз исчезла печаль и в них хоть на мгновение зажегся смех, мелькнуло озорство. Подсознательно он переносил свое желание на бумагу, как бы домысливая портрет, фантазируя. Он не собирался демонстрировать рисунок Лере, однако появление в палате Машки неожиданно изменило его планы.

Андрей всегда легко находил контакт с детьми всех возрастов. Ему достаточно было сказать несколько фраз, чтобы перепуганная девочка, по ошибке забредшая в их палату, перестала кукситься и заулыбалась. А уж когда он предложил нарисовать ее, и вовсе растаяла. Стеснение с нее как ветром сдуло, Лерина дочка оказалась живой и веселой. Из ее доверительной болтовни Андрею наконец стала ясна причина Лериного печального вида. Оказалось, она недавно рассталась с мужем, и, кажется, тот подлым образом бросил ее и ребенка, исчезнув неизвестно куда.

Понял Андрей и то, что Лера обманывает Машку, скрывая от нее истинную причину отсутствия отца. Он вдруг почувствовал такую жалость к ней и одновременно гнев на человека, из-за которого во взгляде Леры стойко поселилась тоска. Не была же она такой раньше, черт возьми! Должна уметь смеяться, кокетничать, радоваться жизни, веселиться – ведь она хороша собой, умна, молода!

Андрей решил рискнуть и отдать ей портрет – пусть посмотрит, может быть, хоть это ее расшевелит, поможет избавиться от печали и уныния.

Лера придирчиво разглядывала альбомный листок, и Андрей видел, как преображается ее лицо, становясь живым, лукавым, взволнованным – точь-в-точь таким, каким он хотел бы его видеть, когда рисовал.

В это самое мгновение он вдруг осознал, что больше не одинок, пока она здесь, рядом, смешно старается обращаться к нему по имени-отчеству, а сама не знает, куда девать глаза. Он никогда не сможет относиться к ней как ко всем тем, прежним, и даже к Алене, не сможет быть спокойным и охранять свою свободу.

Андрей был уверен, что и Лера все поняла, он не сомневался – рано или поздно им не избежать объяснения, и рассчитывал, что это произойдет при его выписке. Однако все случилось гораздо раньше и так, как он даже ожидать не мог…

Теперь ясно почему. Его опять, как в детстве, пожалели, и будь она проклята эта ненужная жалость! Лучше одиночество. Только убежать от Леры трудно – гораздо трудней, чем в пионерлагере, от поневоле предавшей его воспитательницы.

…Дед как будто заснул – позади было тихо, ни кряхтения, ни кашля. Андрей осторожно обернулся: Скворцов смотрел на него в упор, сощурив слезящиеся глазки, и смотрел хитро, выжидающе.

– Ничего не выйдет, дед, – твердо проговорил Андрей. – Она сюда из жалости ходила. А мне этого не нужно, понял?

– Дурак ты, Дрюня, – философски заметил Степаныч, с трудом поворачиваясь на бок. – Женщина жалеет, значит, любит. Это ж каждая собака знает. – Он пожал плечами и отвернулся к стене, всем своим видом давая понять, что разговор окончен.

Андрей поглядел на его тощую спину, поджатые ноги в белых штанах и невольно улыбнулся. Потом, поколебавшись, взял со стола смятый листок, старательно разгладил его и снова принялся за рисунок.

20

Едва Лера нажала на кнопку звонка, дверь тут же распахнулась и на пороге появился Светланин муж, Шурик. Вид у него был обалделый и растерянный, мокрые после душа волосы торчали во все стороны, голубая майка наполовину вылезла из штанов, на свежевыбритой щеке алела ссадина.

– Светка родила, – выпалил он, едва увидел Леру, – сегодня ночью.

– Мальчика? – обрадовалась она, заходя в прихожую.

– Девчонку. – Шурик сокрушенно махнул рукой и опустился на галошницу.

– Как – девчонку? – ахнула Лера. – Ведь ультразвук показывал…

– Леший его знает, что он там показывал! – взорвался тот. – Выбросить надо этот аппарат к чертовой бабушке, чтобы людям голову не дурил. Вторая девка, слышишь! – Он поднял на нее очумелые глаза, и Лера увидела, что Шурик успел изрядно принять на грудь.

– Ты ездил к ней? – спросила она, пытаясь заглянуть в комнату, где должна была спать Машка.

– Какое там! – Светкин муж мотнул головой. – Тебя ждал.

– Меня? – удивилась Лера. – Я-то что? Сейчас Машку в сад, потом на работу. Если только вечером успею.

– Лер, будь другом! – Шурик вскочил и цепко схватил ее за плечо. – Я ну никак не успеваю. Только что шеф звонил, обещал голову оторвать, если через сорок минут не приеду на фирму.

– Он что, озверел, твой шеф? – возмутилась Лера. – У тебя жена родила. Любому мужику полагается отгул по такому случаю!

– Это ты ему скажи, – пожаловался Шурик, не выпуская ее плеча. – Он у нас точно зверь, но платит исправно. Нам сейчас бабки никак потерять нельзя, стало быть, нужно ехать. Выручи, а, Лер? Вот деньги, держи. – Он спешно полез в карман висевшего на вешалке пальто и выудил оттуда бумажник. – Купишь ей, что там нужно. Идет?

Лера пожала плечами. Вроде как Максимов отпустил ее сегодня на весь день. Светка же помогала ей, и не раз. Нехорошо оставаться в долгу. Даже если… Лера сглотнула комок и заставила себя закончить мысль: даже если Светка была пособницей Максимова и именно ее руками он собирался угробить Скворцова. – Ладно. – Она кивнула. – Где она? Давай адрес. Только сначала я Машку в сад закину.

– В сад я вас отвезу, – обрадовался Шурик. – Это мне по пути. А в роддом не успеваю, хоть режь. Светка ждет, бедняга, ее еще в два ночи увезли. В семь уже родила. Я тут с ног сбился, Машка дрыхнет, Зинке в школу пора. Зин! – заорал он страшным голосом. – Доча! Ты завтракать будешь когда-нибудь или нет?

В дверях показалась Зина, в джинсах, туго обтягивающих длинные, тонкие ноги, и цветастом джемпере. Темные волосы были распущены, в руках она держала щетку.

– Чего ты, пап? – Девчонка недоуменно приподняла изящно вылепленные бровки. – Машу разбудил. Чего кричишь?

– Чего кричу? – завопил вконец взъярившийся Шурик. – Ты издеваешься? Вам давно пора вставать и выметаться! Еда остыла, а ты все чешешься, русалка, едрена вошь!

– Да нужна мне твоя еда, – высокомерно фыркнула Зинка и с треском защелкнула на затылке гигантскую заколку-краб, – я сама себе приготовлю. Иди, если спешишь.

Шурик страдальчески закатил глаза и умоляюще глянул на Леру.

– Беги, – улыбнулась она. – Мы сами все сделаем. И в школу соберемся, и в сад успеем. Только адрес оставь.

Счастливый Шурик быстро нацарапал на листе бумаги адрес и, наспех собравшись, убежал. Вскоре за окном пискнула сигнализация его «Нисана», послышался ровный звук прогреваемого двигателя, мотор коротко взревел – и автомобиль умчался.

Из комнаты выглянула заспанная Машка, увидела Леру и просияла:

– Мама! Пришла? А где тетя Света?

– Тетя Света родила девочку. – Она подхватила дочку на руки и чмокнула в розовую со сна щеку. – Сейчас мы позавтракаем, я отведу тебя в сад, а сама поеду к ней в больницу, привезу фруктов и молока.

– Я с тобой, – живо отреагировала Машка, – в сад не пойду. Хочу посмотреть на маленькую девочку.

– Тебе ее все равно не покажут, – с видом знатока заметила Зина и направилась в кухню.

Машка вопросительно поглядела на Леру.

– Так и есть, – подтвердила та. – Туда никого не пускают.

– Почему?

– Чтобы не было инфекции и никто не заразил маленькую.

– Как же ты отдашь фрукты? – недоверчиво поинтересовалась Машка.

– Перешлю с тетей. Она специально там работает, развозит передачи.

Дочка, подумав немного, решительно тряхнула спутанными белокурыми волосами:

– Все равно я с тобой.

«А, была не была», – сдалась Лера. Все равно в сад они уже опоздали, Катерина Михайловна снова будет выговаривать ей за то, что они с Машкой постоянно нарушают распорядок. И роддом, где находится Светка, не очень далеко.

– Ладно, – сказала она. – Поедешь со мной. Только учти, не ныть и ничего не выпрашивать, молчать как рыба.

– Буду молчать, – согласилась Машка и побежала в ванную.

Лера накормила девчонок оставленным Шуриком завтраком, выпроводила Зину в школу и даже слегка прибралась в квартире, где царил страшный кавардак. Затем она быстренько собрала Машку и направилась по указанному адресу.

По дороге они заскочили в огромный супермаркет и накупили Светке всякой всячины – от зеленых неаллергенных яблок до пакетов молока и банок сгущенки. Лера бы не стала покупать такое количество продуктов, помня, как у нее самой после родов пропадала принесенная из дому еда. Но благодарный Шурик оставил внушительную сумму, настойчиво велев потратить на любимую жену, и Лера вошла в азарт. Ко всему прочему, она прихватила две пачки памперсов, детское масло, салфетки для ухода за новорожденным и еще разные мелочи: Светка лежала в палате вместе с ребенком, и все эти вещи были ей просто необходимы.

Роддом оказался комфортабельным, недавно выстроенным зданием в шесть этажей. Лера отдала толстенной, похожей на матрешку тетке, носившей передачи, два переполненных пакета и поспешила во двор. Там перед корпусом уже стояло несколько новоиспеченных отцов, они оживленно жестикулировали, а кто-то наивно старался докричаться до своей половины сквозь толстые стекла наглухо закрытых окон четвертого и пятого этажей.

А может оказаться и так, что Максимов заставил ее работать на себя, например шантажировал чем-нибудь. То-то она обрадовалась, узнав, что ей больше не нужно заниматься стариком и тот переходит в ведение Леры…

Лера встряхнулась, стараясь освободиться от наваждения. Завтра она, возможно, узнает всю правду о делах, творящихся в отделении. Но это потом, а сейчас она находится в роддоме, и перед ней на экране счастливое лицо матери, только что родившей ребенка. Нельзя забывать о том, что Светка – ее подруга, одна из немногих, кто был неравнодушен к Лериным проблемам.

– Там в пакетах яблоки, бананы и немного винограда, – заговорила Лера, стараясь улыбаться как можно приветливей, – затем сыр, три пакета молока, творог…

– Знаю, знаю. – Светка засмеялась и замахала руками. – Я уже поглядела. Ты, случайно, не весь магазин скупила?

– Так твой муж велел, – обиделась она.

– Чего-чего, а этого у него не отнять, – кивнула Светка. – Щедрый он у меня. Не говорил, когда сможет подъехать?

– Вечером, наверное, – предположила Лера. Впопыхах они с Шуриком забыли обсудить этот весьма важный вопрос.

– Ладно. – Светка зевнула. – Спасибо, что заскочила. Побегу, а то малышка там одна в палате. Вдруг проснется?

– Беги.

– Шурику я на работу позвоню. Как вы там? – Со Светкиного лица сбежала улыбка, оно стало серьезным и мрачным. – Как похороны?

Лера молча вздохнула.

– Жаль Настюшку, – тихо проговорила та. – Просто не верится, что так случилось. Ты держись, Леруся! Степанычу моему привет передавай. А то я по нему соскучилась, ей-богу.

– Передам. – Лера почувствовала, как неприятно засосало под ложечкой. Что это? Искренний порыв или глубочайший цинизм? Вот бы узнать.

– Счастливо вам с маленькой, – с усилием проговорила она, – я постараюсь еще заехать.

По дороге из роддома Лера завезла Машку в «Макдоналдс». Та давно клянчила у нее детский обед с игрушкой, и она решила, что нужно воспользоваться случайно освободившимся днем.

Она наблюдала за дочкой, за обе щеки уплетающей чизбургер и картошку фри, поддакивала ее веселой болтовне, а мысли вновь и вновь возвращались к тому, что произошло за минувшие два дня.

Сегодня вечером позвонит Максимов. Он теперь будет звонить каждый день. Могла ли она подумать всего три месяца назад, что он победит – обстоятельства сломят ее, заставят сдаться, уступить? Могла ли предполагать, что за эти мгновенно пролетевшие месяцы встретит настоящее счастье и тут же потеряет его? Могла ли знать, что, приняв на свои плечи чересчур тяжелую ношу, ожесточится, потеряет веру в близких людей и начнет подозревать всех и вся?

А единственной целью ее жизни станет жестокая война, тайно объявленная шефу и всему отделению.

21

Вернувшись домой, Лера вспомнила, что не открывала почтовый ящик с того самого вечера, как узнала о гибели Насти. Она повернула ключ в замке, и ей в руки высыпался целый ворох рекламных газет и листовок. Лера вскользь проглядела их и хотела было, по обыкновению, запихнуть в этажерку, стоящую в коридоре как раз для таких целей, но вдруг из-под кипы ярких, пестрящих объявлениями страниц выпал пухлый белый конверт.

Лера нагнулась, подняла письмо. На конверте значился ее адрес, в графе «Получатель» – крупные, размашистые буквы: «Кузьминой В. П.». Адреса отправителя не было. Лера взглянула на штемпель: «Мурманск». Неужели от Ксении?

Она надорвала конверт и вытащила четыре исписанных тетрадных листа и две глянцевые фотографии. Так и есть, от Ксении!

Лера уселась на диван и углубилась в чтение. Тетка извинялась за долгое молчание, писала, что лишь недавно наконец устроилась на приличную работу горничной в гостиницу морского пароходства. Живут они неплохо, дети подросли, старший учится в техникуме, младший ходит в школу, увлекается шахматами и даже занимается в кружке.

Далее шло подробное описание жизни в Мурманске, работы, квартиры, в которой она самолично недавно сделала ремонт. Тетка в деталях рассказывала о сыновьях: какие они вышли красивые, сильные и самостоятельные, старший в рот капли не берет, и это при таком-то отце.

Единственное, о чем не упоминала Ксения, – это о своей личной жизни. Непонятно было, есть ли у нее новый муж, просто мужчина или она вдруг стала вести не свойственный ей ранее монашеский образ жизни.

В конце Ксения настоятельно звала Леру бросить все и приехать вместе с Ильей и Машкой к ним в Мурманск. «Тут вы и работу подыщете, и жилье недорогое, можно даже в кредит купить, – писала тетка. – А совсем рядом с нашим домом есть экспериментальный детский центр. Там и ясли, и садик, и школа, и куча кружков, а педагоги все сплошь чуть не кандидаты наук. Машутке там будет хорошо, у нас все детишки довольны, и родители ненарадуются».

Лера дочитала письмо до конца, внимательно рассмотрела карточки, на которых были сняты два паренька, лет шестнадцати и двенадцати, оба темноволосые, скуластые, с Ксениными пронзительно голубыми глазами и твердо сжатыми губами.

Смешная тетка. Ехать в Мурманск, как будто в Москве нет экспериментальных центров для детей! Лера представила, как бы воспринял такую идею Илья, и невольно улыбнулась. Но все-таки ей было приятно, что Ксения не забыла ее, написала так много и подробно. У нее, оказывается, есть такие братишки – хоть и троюродные, но красивые, дельные, знающие, чего хотят добиться в жизни.

«Обязательно напишу ей ответ», – решила она и бережно спрятала фотографии в один из альбомов.

Поздно вечером позвонил Максимов. Лера, хоть и ожидала его звонка, лишь только услышала в трубке знакомый энергичный голос, почувствовала легкую дрожь в руках. Сможет ли она перехитрить его, до конца сыграть роль, не выдав себя, не показав виду, что знает о нем правду?

– Как дела? – мягко спросил шеф. – Надеюсь, ты сумела отоспаться?

– Не совсем. – Лера вкратце поведала ему про поход в роддом.

Она напряженно ожидала реакции Максимова на свой рассказ, надеясь услышать в его голосе что-нибудь, указывающее на существование между ним и Светланой некой тайной связи. Но тот воспринял известие о родах весьма вяло и, ограничившись парой ничего не значащих фраз, перевел разговор на другое.

Он повторил то, что говорил сегодня утром: с завтрашнего дня она может работать как раньше, без надзора Анны, выписывать назначения, вести документацию. Но теперь они будут регулярно встречаться на той самой квартире, в которой Лера провела сегодняшнюю ночь.

– Завтра после работы поедем туда вместе, – сказал Максимов, и его голос постепенно утрачивал спокойствие, становился глуховатым и напряженным. – Знаешь, как долго я мечтал об этом? Очень долго. Но теперь все будет хорошо, правда? Правда, девочка?

– Да. – Лера услышала себя словно со стороны: голос уверенный, спокойный, не дрогнувший ни разу. Она машинально глянула в зеркало и увидела холодное, будто окаменевшее лицо.

– Вот и отлично, – произнес Максимов. – Тогда до завтра. Спи спокойно, моя радость, и ни о чем не думай.

Она повесила трубку, медленно зашла к себе в комнату, села на кровать. Взгляд ее, точно магнитом притянутый, остановился на прикрепленном кнопками к стене рисунке.

Нет ничего в этой счастливой, совсем юной девушке, улыбающейся с тонкого альбомного листа, от той, кого Лера только что видела в зеркале.

В отражении усталая женщина с пустым, ничего не выражающим взглядом. Она не знает, что такое любовь, и не желает знать. Ее судьба – это ненависть: к себе самой, к тому, кто воспользовался ее ошибкой и сумел поработить, ко всей своей жизни.

Лера подумала мгновение, а затем решительно протянула руку и сняла портрет со стены. Хватит! Незачем ей смотреть на него каждый вечер и утро, и вообще всякое мгновение, как только она оказывается поблизости! Не было этого рисунка, ничего не было! Она все забудет, вытравит память об Андрее, чего бы ей это ни стоило.

Ее пальцы с силой сжали листок, на секунду замерли и затем рванули тонкую бумагу. Еще, еще, пока не посыпались на ковер жалкие белые клочки. Ей казалось, что она рвет не рисунок, а свою жизнь – безжалостно разрывает на кусочки свое сердце, но она не останавливалась, а продолжала терзать бумажные остатки.

Наконец из ее рук выпал самый последний, крошечный кусочек, похожий на белый лепесток. «Любит, не любит, плюнет, поцелует, к сердцу прижмет, к черту пошлет…» Так они гадали в детстве на ромашке, отщипывая по лепестку, оставляя лишь желтую сердцевину.

Лера поглядела на замусоренный обрывками пол, уткнулась лицом в подушку и зарыдала горько и беззвучно.

Лера отсчитала окна нужной палаты, остановилась под ними, запрокинув голову, и стала ждать. Машка нетерпеливо переминалась с ноги на ногу, с любопытством разглядывая прильнувшие к стеклам лица женщин.

Вскоре показалась Светка. Она улыбалась, махала рукой и что-то энергично показывала Лере. Та никак не могла взять в толк и уже стала думать, не последовать ли ей примеру наиболее нетерпеливых папаш и не заорать ли в полный голос, так, чтобы Светлана услышала ее.

Едва она решилась и сложила ладони рупором, кто-то тронул ее сзади за плечо. Лера обернулась. Рядом стоял пожилой худой мужик с пышными казацкими усами, висящими по углам рта.

– Это бесполезно, – сказал он негромко, – все равно вас не услышат. Лучше идите в корпус, там есть переговорное устройство.

– Какое еще устройство? – не поверила Лера. – Почему тогда все здесь стоят?

– Дураки, потому и стоят. – Мужик небрежно пожал плечами. – Там телевизор, по нему камера транслирует изображение новоиспеченной мамаши, а другая камера ей показывает вас. Платите и говорите о чем угодно.

– И дорого? – с сомнением спросила Лера.

– Стольник.

Она с удивлением оглядела все прибывающую толпу под окнами. Справа минуту назад подъехал шикарный серебристый «мерс», и сейчас возле него кричали и подпрыгивали не менее пяти человек, с букетами, бутылками шампанского и даже фотоаппаратом на штативе. Слева притормаживал старенький, битый «москвичонок».

Очевидно, народ не желал нарушать счастливую традицию горланить под окнами роддома и не торопился воспользоваться новой, прогрессивной услугой, несмотря на ее доступность. Мужик топтался рядом в ожидании.

– А вы-то сами свою жену видели? – поинтересовалась у него Лера. – Кого она родила?

– Я здесь в котельной работаю, – серьезно пояснил мужик. – Истопник. Каждый день смотрю на всю эту катавасию и в толк взять не могу; неужели лучше торчать на холоде и руками махать, как глухонемые, чем цивилизованно пообщаться через экран? Темный у нас народ все-таки! Ну, пойдете?

Он глянул на Леру с подозрением.

– Пойду.

У телевизора, находящегося внизу, возле окошка справочной, действительно было всего несколько человек. Лера оплатила стоимость пятиминутного разговора, дождалась, пока экран освободится, и тут же увидела перед собой улыбающуюся Светку.

– Я ж тебе показывала, чтобы шла сюда, – засмеялась она. – А то вас с улицы не слышно совершенно. Где Шурик-то? На работу слинял?

– Точно, – подтвердила Лера, радуясь, что не надо кричать, а можно говорить спокойно и тихо, не напрягая связок. – С новорожденной тебя!

– Спасибо. – Светлана расплылась в счастливой улыбке. – Ты представить не можешь, как я рада, что девочка. Не ожидала такого сюрприза.

– А Шурик твой мальчика хотел, – сочла своим долгом предупредить ее Лера.

– А ну его, – небрежно отмахнулась Светка. – Перебьется. Сам пусть девять месяцев с брюхом поносится, а потом уже хотеть будет! Знаешь, она толстенькая, три кило девятьсот! И рост пятьдесят три сантиметра – великанша!

Лера никогда не видела Светку такой. Обычно неприветливая, резкая и угрюмая, она сейчас буквально излучала довольство и гордость.

Лишившись огромного живота, Светлана сразу сделалась изящной, даже в убогом, застиранном больничном халатике. Казалось, у нее даже отеки сошли с лица, хотя после родов прошло всего несколько часов.

Глядя на нее, Лера пыталась представить, была ли та любовницей Максимова. Возможно, да – Светка работает в отделении давно, внешность у нее, несмотря на маленький рост, очень даже пикантная, особенно это стало заметно сейчас, когда она буквально преобразилась после тяжелой беременности. Если у нее когда-то была связь с завотделением, так же как у Анны, то вероятность ее причастности к покушению на Скворцова весьма велика.

22

Подходя на следующее утро к больничному корпусу, Лера увидела Анну. Та стояла в своей роскошной дубленке и белой вязаной шапочке возле ступеней центрального входа и курила. Рядом, оживленно жестикулируя, распинался о чем-то высокий парень в куртке с надвинутым на голову капюшоном.

Лера подошла ближе, парень обернулся, и она узнала в нем рыжего врача из реанимации. Рыжий тоже узнал ее, и его глаза недобро сощурились, а подбородок напрягся. Он демонстративно поглядел в сторону, не здороваясь.

– Привет, – сказала Лера, обращаясь к Анне.

– Привет, коли не шутишь, – спокойно проговорила та. – Где пропадала вчера?

– Взяла отгул.

– Хорошо живешь. – Анна усмехнулась, пожала плечами и глубоко затянулась. – Мне бы кто позволил хоть полдня отгулять, а, Юр?

– Положено по закону, – возмутился реаниматор. – Есть отгулы – бери, и все тут. Не имеют права зажиливать.

– Это ты нашему шефу скажи, – зло проговорила Анна, – свалил на меня отделение подчистую. Где это видано, чтобы на пятнадцать палат три врача! Да какое там три, два с половиной – Полина Михайловна почти не в счет, она еле ноги волочит!

– С сегодняшнего дня я возьму у тебя свои палаты, – тихо проговорила Лера.

– Да что ты? – Анна слегка наклонила голову, пристально уставившись на нее. – С чего вдруг?

– С того. – Лера уперлась взглядом в сапоги.

– Вот как? – Анна понимающе кивнула и снова затянулась. – Ладно, Юрик, я тебя не задерживаю. Видишь, нам с подружкой нужно поболтать.

– Валяйте, болтайте, – миролюбиво согласился Юрик, натянул капюшон поглубже и зашагал от корпуса к ограде – видно, он шел домой после ночного дежурства.

– Ну. – Анна неторопливо докурила и метко швырнула окурок в урну, стоящую у крыльца. – Я тебя внимательно слушаю. Поделись, сделай милость.

Лера упрямо молчала, продолжая глядеть себе под ноги.

– Стало быть, это случилось, – констатировала Анна и взяла ее под руку. – Поздравляю. То-то ты после похорон исчезла, мы ждем-пождем, ее все нет. Шеф-то все дергался, потом велел ехать без тебя, а сам остался. Видать, не напрасно? – Она лукаво глянула на Леру.

– Не напрасно, – выдавила та.

– Ай да девочка! – проговорила Анна одновременно восторженно и насмешливо. – Не промах! А с виду ну такая скромная, черт побери! Молодец, да и только!

– У тебя учусь, – отбрила Лера. Ее покоробил язвительный, почти издевательский тон. Будто не она все уши прожужжала ей о необходимости уступить Максимову!

– Хорошо учишься. – Анна даже глазом не моргнула. – На пятерку с плюсом. Глянь, какие успехи: одно свидание – и ты уже снова допущена к работе. Я гораздо больше старалась в свое время.

– Значит, мне больше повезло, – с горечью сказала Лера и, высвободив локоть, стала подниматься по ступенькам.

– Ладно, не злись, – бросила Анна, идя вслед за ней, – я рада, что все так удачно вышло. Да и мне легче будет, а то устала как собака. Он тебе и карты заполнять разрешил?

– Да.

– А комиссия?

– Не будет.

– Отлично! – Анна вышла из лифта и толкнула дверь в отделение. – Давай, приступай к делам. Егорова вчера умерла, новенькую положили на ее место, тяжелую.

– Егорова умерла? – переспросила Лера, останавливаясь.

Не может быть. Ведь ее не было в отделении всего один день!

– Чего ты? – удивилась Анна. – Она ж безнадежная была, последние дни доживала.

Лера кивнула и, ничего больше не говоря, зашагала по коридору. Да, конечно, наивно надеяться, что обреченной старухе станет лучше оттого, что врач пожалел ее, посидел с ней, держа за руку, поговорил по-человечески. Глупо думать, что от этого смертельная болезнь отступит. И все же известие о смерти пациентки прибавило боли к той, которая терзала Леру уже много дней.

Она переоделась, отобрала из стопки свои карты и пошла по палатам. У нее было такое чувство, что она вернулась в родной дом после долгих скитаний. Все эти недели, что Лера работала в положении стажера, не были настоящей работой, той, к которой она привыкла, которую полюбила, сжилась с ней, несмотря на сложность, обыденность, монотонность.

Она соскучилась по больным, с которыми в последние дни вынуждена была вести себя не как врач, а в лучшем случае как медсестра, не имея права самостоятельно принять решение, взять ответственность, проявить малейшую инициативу. Теперь она могла позволить себе все – целиком отдаться работе, заняться пациентами.

Лера подолгу, как в первые дни работы, задерживалась у постели каждого, стараясь быть предельно внимательной, не пропустить ни одной, даже незначительной детали, просто сказать людям что-нибудь ласковое, ободряющее. Она видела, как в ответ хмурые, угрюмые лица светлели, в глазах загоралась надежда, пусть ненадолго, на секунду-другую, но взгляд терял равнодушие и покорность, становился осмысленным.

Внутренне Лера готовила себя к встрече с Андреем. Что же делать? Наталья была права, когда говорила, что они будут неизбежно видеться каждый день.

Значит, нужно стиснуть зубы, внушить себе, что Андрей – один из ее пациентов, и относиться к нему так же, как к Ольге Савиновой, к бабке Егоровой, к Степанычу.

Она сделала глубокий вдох и заглянула в восьмую палату. Дед лежал на боку, отвернувшись, Андрей сидел на постели, уткнувшись в какую-то книжку. Стояла полная тишина.

– Иван Степанович, Андрей Васильевич, доброе утро. – Лера с удовлетворением отметила, что говорит совершенно спокойно и приветливо, хотя во рту пересохло от волнения. – Как дела, жалобы есть?

– Нету жалоб, – угрюмо пробурчал Скворцов, не оборачиваясь. Андрей неопределенно пожал плечами, отложил книжку и принялся сосредоточенно рассматривать стену палаты.

– Нет – это хорошо, – как можно веселей проговорила Лера и приблизилась к старику. – Давайте-ка повернитесь, я вас послушаю.

Дед нехотя и мрачно повиновался, засучив ветхую пижаму, представил Лериному взгляду худое, желтое и костистое тело. Она приложила к его впалой груди фонендоскоп, и он, поморщившись от прикосновения холодного металла, послушно глубоко задышал. В его дыхании Лера не обнаружила ничего настораживающего, напротив, дед явно чувствовал себя неплохо. Об этом говорил и пульс, слабоватый, но ровный, и относительно нормальное давление.

Опекуны Скворцова сами не знают, как правы: дед еще их может пережить, очень даже запросто. Именно такие доходяги часто оказываются семижильными, скрипят себе, поскрипывают и умирать не собираются.

Лера с трудом подавила желание злорадно улыбнуться. Фигу им с маслом, этим отморозкам, а не дедову квартиру! Он еще сам в ней похозяйничает.

– Что ж, Иван Степаныч, – обратилась она к старику, – вы молодец. Возможно, через пару недель вас можно будет выписать. Только настроение мне ваше не очень нравится – какой-то вы кислый сегодня. Что-нибудь случилось?

– Ничего. – Дед махнул рукой, спустил рукав рубахи, который Лера засучила ему, измеряя давление. – Ерунда. Ничего не случилось.

Он снова повернулся к стенке и натянул на голову одеяло.

– Ладно. – Лера отошла от его кровати и остановилась напротив Андрея. – Ну, что у вас?

– Все нормально. – Свой любимый ответ он произнес глухо, почти сквозь зубы.

Во время осмотра оба старались не встречаться глазами. Лера отчетливо слышала в трубке жесткое, с хрипами дыхание Андрея. Оно оказалось намного хуже дедовского и того, каким было три месяца назад, в первый день их знакомства. А причина этого – она, ее проклятая невнимательность и расхлябанность!

Лера снова почувствовала огромную вину перед Андреем, и настолько остро ощутила ее, что на минутку перестала владеть собой. Перед глазами возникла пелена, перехватило дыхание.

Она видела, что он заметил ее состояние, его лицо напряглось, стало совсем чужим, суровым. Он слегка отстранился от нее, как бы давая понять, что осмотр пора закончить.

Лера сложила фонендоскоп и, ни слова не говоря, вышла из палаты. Ей понадобилось полчаса, чтобы снова обрести спокойствие, и она на чем свет ругала себя за глупое поведение и несдержанность.

Отныне такие осмотры предстоят ей ежедневно, если только не попросить Максимова забрать у нее восьмую палату и передать в ведение Анны или Полины Михайловны. Но тогда Лера потеряет доступ к карте Скворцова и вообще не сможет контролировать его лечение, а этого нельзя допустить. Она продолжала подозревать Анну наравне со Светланой, и отдать старика – все равно что подписать тому смертный приговор. Стало быть, восьмая палата останется у Леры, и в будущем таких срывов, как сегодня, быть не должно.

Вскоре после ее обхода пришел Максимов. Он заглянул в ординаторскую, увидел Леру и улыбнулся:

– Как работается?

– Все хорошо, – кивнула она в ответ.

– Ты не забыла про вечер?

– Да, я помню.

– Если что-то понадобится, говори, не стесняйся.

– Спасибо.

Он исчез у себя в кабинете. Лера прикрыла дверь, уселась за стол и раскрыла историю болезни Скворцова. На всякий случай она прислушалась: в коридоре было тихо, лишь откуда-то издалека доносился приглушенный голос Анны, очевидно, беседовавшей с родственниками пациентов.

Лера углубилась в записи с самого начала. Значит, все по порядку: старик поступил в больницу по «Скорой» в состоянии острого астматического приступа. Дыхание жесткое, прослушиваются астматические хрипы, сильный кашель, мокрота почти не выделяется, сердечные ритмы нарушены, тахикардия. Первоначальное лечение проходило в блоке интенсивной терапии, в данном случае типовое: введение больших объемов изотонического раствора, гепарин, отхаркивающие средства и гормонотерапия.

Лера удовлетворенно кивнула и перевернула страницу. Дальше деда лечила Светлана. Она начала снижать дозу гормонов, в то же время поддерживая старику сердце, постепенно подводя его к тому, чтобы обойтись одними ингаляторами. Все правильно и грамотно, никаких вопиющих нарушений Лера не заметила.

Она долистала карту до начала своих записей и невольно вздохнула с облегчением. Значит, Светка тут ни при чем, не ее руками Максимов собирался убить Скворцова. Тогда остается Анна, хоть Лера и с трудом верила в то, что она способна на такое.

Словно подслушав ее мысли, Анна появилась на пороге ординаторской.

– Чего ты тут засела? – Она с удивлением и подозрением оглядела уставившуюся в бумаги Леру. – Обедать идем?

– Идем, – согласилась та. Ей подсознательно хотелось оттянуть момент, когда она получит подтверждение виновности подруги. Пусть это произойдет немного позже.

По пути в столовую девушкам встретилась Наталья. Лицо у нее было непривычно взволнованным, бледным, глаза подозрительно припухли.

– Что случилось? – испугалась Лера. Она никогда не видела старшую сестру такой расстроенной. – Что-нибудь с мамой?

– С мамой? – рассеянно переспросила Наталья, глядя перед собой отсутствующим взглядом. – Да нет, с мамой все в порядке.

– А что тогда?

– Ничего, – неожиданно сухо проговорила та и, обойдя их, побрела дальше.

– Первый раз вижу, чтобы Наташка ревела, – покачала головой Анна, глядя ей вслед. – Обычно она сама всех утешает.

– Верно, – согласилась Лера, вспомнив, как недавно плакалась Наталье в жилетку и та выслушала ее, проявив чудеса такта и терпения. – Может, догнать ее, помочь чем-то? – нерешительно предложила она.

– Брось, – отрезала Анна. – Когда человек хочет, чтобы его пожалели, он сам об этом попросит. Раз она молчит, значит, ей наше сочувствие ни к чему. Пошли.

За обедом на Анну неожиданно напал приступ любопытства.

– Куда он тебя возил, расскажи, – попросила она тоном заговорщика.

– К себе на квартиру, – нехотя ответила Лера.

– На съемную?

– На свою. У него их две, а может, и больше.

– Да ну! – восхитилась Анна. – Пять лет назад все попроще было. Он тогда двушку снимал на Таганке. Теперь, значит, покрутел, собственную хату приобрел. Повезло тебе! Про семью рассказывал что-нибудь?

– Ничего, – удивилась Лера, – а что у него с семьей?

– Полный комплект, – усмехнулась Анна, – жена и двое детей: сын и дочка. Оба уже взрослые. Девчонку я видела пару раз, раньше она часто прибегала в больницу. А супруга уже несколько лет не появляется. Доконал он ее, наверное, своим кобелизмом.

Лера неопределенно пожала плечами. Ей, в общем-то, не было дела до семейства заведующего, равно как и до него самого. К шефу она по-прежнему испытывала только два чувства: отвращение и страх.

– Интересно, надолго его хватит? – поинтересовалась Анна. – Со мной он крутил около года. Потом переключился на Машку Акимову, была у нас такая, как бы тебе это объяснить получше… – Она сделала выразительный жест. – В общем, та еще выдра.

– Ты что, ревнуешь его? – Лера наконец слабо улыбнулась. Анна так интересовалась романом с завотделением, что можно было подумать, сама хочет снова оказаться на ее месте.

– Да боже сохрани, – захохотала Анна. – Это все в прошлом, моя дорогая. Я теперь другая стала, ни к кому не ревную, ни по кому не сохну. Видала Юрика? Классный мужик, верно? Знаешь, сколько раз он мне предложение делал? Правда-правда, зря не веришь – трижды.

– А ты? – невольно полюбопытствовала Лера.

– Сдался он мне сто лет в обед, – фыркнула Анна. – Встречаться – это сколько угодно, а прочее – уволь. Зато видишь, когда что-нибудь нужно – всегда пожалуйста. – Она решительно опустила вилку. – Ну и мясо – одни жилы! Без зубов останешься, разжевывая.

Они вернулись в отделение. Почему-то после их разговора в столовой Лера не сомневалась, что оружием в руках Максимова является именно Анна. Что-то в ее поведении напрягало Леру неестественностью, натянутостью, избытком бравады. Она снова взялась за карты.

Однако ее ждало разочарование: в записях, сделанных подругой, не было ничего, за что можно было бы зацепиться. Анна вела карту довольно небрежно, кое-что сокращая, очевидно, в полнейшей запарке, но все, что она назначала старику, было нужным для него и абсолютно безвредным.

Лера дошла до конца записей и остановилась в растерянности. Ничего не понятно. Максимов оказался много хитрее, чем она думала. Он выработал такую стратегию, о которой невозможно догадаться, просто проглядывая историю болезни, потому был совершенно спокоен, что его не раскусят.

Но как же он собирался убить Скворцова? Поручить одной из медсестер сделать ему смертельную инъекцию? Вряд ли. На это никто не пойдет. Укол, которого нет в назначении, что привел к летальному исходу, – уголовное преступление. Отмазать от ответственности за него виновную сестру не сможет никакой заведующий отделением. Не рассчитывал же Максимов придушить Скворцова подушкой во сне!

Лера с досадой захлопнула историю болезни. Посидела пару минут задумавшись, потом раскрыла вновь. В это время дверь распахнулась, впуская в ординаторскую Максимова.

– Ты готова? – Он приблизился, обнял Леру за плечи и мельком скосил глаза на карту. – Чем занимаешься?

– Ничем. – Она поспешно отодвинула записи, но он уже потерял к ним всякий интерес и мягко предложил: – Поехали?

– Так рано? Я еще не все сделала.

– Не страшно. Полина Михайловна остается дежурить, она посмотрит, если что. Заканчивай, и едем.

– А Маша? – внезапно спохватилась Лера. Почему-то до этого момента ей и в голову не пришло, что никуда поехать вечером она не может – некому забрать дочку из сада, не с кем оставить ее на ночь.

– Маша? – Максимов нахмурил брови. – С ней некому побыть? Что ж ты вчера мне не сказала – я бы договорился с надежной женщиной, она еще с моими детьми нянчилась. Попробую позвонить ей сейчас, но не уверен, что она свободна.

– Погоди, – остановила его Лера.

Перспектива оставить Машку с незнакомой теткой, да еще протеже Максимова, ей вовсе не улыбалась. Мало ли как повернутся обстоятельства – и ребенок окажется в руках врага.

Может быть, предложить Максимову провести ночь у нее в квартире? Тоже нежелательно, опять-таки из-за Машки. Не ехать к нему нельзя, иначе все вернется на круги своя: отстранение, угроза расследования. Где же найти человека, которому можно доверить дочку, не опасаясь за нее?

Внезапно Лера поняла, что такой человек есть. Это Наталья! Она была у нее дома, отлично поладила с Машкой, и ее никто не ждет вечерами. Только вот внезапное плохое настроение сестры может помешать: если она чем-то расстроена, удобно ли просить ее о таком одолжении?

Все-таки Лера решила попробовать – иного выхода просто не было.

– Я сейчас приду, – сказала она Максимову. – Никуда не звони, я попробую уладить все сама.

Он кивнул. Лера поспешно вышла и быстро зашагала в сестринскую.

Наталья разбиралась в шкафу с инструментами. Лицо у нее уже было прежним, спокойным, взгляд – углубленным в себя.

– Наташенька, – мягко проговорила Лера, останавливаясь рядом, – ты не выручишь меня? Мне нужно уехать сегодня на всю ночь, а Машка одна.

Наталья подняла темные глаза.

– Выручу. Где девочка, дома?

– В садике, – поспешно затараторила Лера, радуясь, что та ни о чем больше не спрашивает и не нужно объяснять, куда именно она собралась ночью, – я сейчас позвоню заведующей, а тебе записку напишу. Дома в холодильнике ужин, его только разогреть – и все. Поест и пусть играет, а ты телевизор смотри или отдыхай. В девять она уже спать ложится. Утром я приеду, часов в семь, не позже.

– Не волнуйся, – ровным голосом проговорила Наталья, забирая записку для воспитательницы. – Я все сделаю, как ты сказала. Звони и иди себе.

– Спасибо тебе огромное! – Лера чмокнула ее в щеку. – Если что – я твой должник.

– Не за что. – Наталья повернулась к ней спиной и снова принялась за инструменты. На мгновение Лере показалось, что ее плечи вздрагивают. Плачет?

– Наташ! – тихо окликнула она.

– Да? – Та обернулась. Глаза ее были абсолютно сухими и глядели на Леру с удивлением. – Что?

– Ничего. Ты… правда в порядке? Может, я не вовремя со своей просьбой?

– Вовремя, – улыбнулась Наталья. – Не обращай внимания, иногда у меня случаются приступы меланхолии. Сегодня как раз такой день. Я с удовольствием посижу с Машей, мне будет не так одиноко.

– Хорошо. – Лера набрала номер сада, предупредила заведующую, что за Машкой придет Наталья, описала ее внешность.

Максимов был уже в коридоре.

– Все в порядке, – сказала ему Лера, – с дочкой останется Наталья.

– Наталья? – Он слегка прищурился, как всегда, когда удивлялся.

– Да. Она уже бывала у меня, знает девочку.

– Ну что ж. – Максимов кивнул. – Раз тебе так спокойней, пожалуйста.

Он распахнул перед Лерой дверь. Внизу, чуть поодаль от крыльца, ждал знакомый голубой автомобиль. Максимов надавил на брелок сигнализации, усадил Леру, вынул из-за пазухи небольшую, красиво упакованную коробочку и протянул ей:

– Возьми.

– Что это?

– Разверни – увидишь.

Она сорвала оберточную бумагу. Это были духи «Гуччи», ее любимые, о которых она мечтала уже больше полугода и все никак не решалась потратиться. На тумбочке у нее в спальне стоял точно такой же пузырек, только поменьше и почти пустой. Как он мог узнать об этом? Фантастика. Просто дьявол какой-то, читающий мысли, не оставляющий следов своих преступных замыслов, добивающийся всего, чего хочет.

Максимов исподтишка наблюдал за ее реакцией на подарок и прятал улыбку.

– Угодил?

Лера кивнула.

– И так будет всегда, – твердо пообещал он и повернул ключ зажигания.

23

По дороге они заехали в супермаркет, где Максимов оставил весьма внушительную сумму, подробно выспрашивая Леру о ее гастрономических вкусах и пристрастиях.

Она отвечала машинально, лишь бы не молчать, а мысли ее вертелись вокруг одного: ничего не вышло, Скворцову продолжает грозить опасность, и она ничем не может ему помочь.

Они переступили порог квартиры, и, едва захлопнулась дверь, Лера оказалась в объятиях шефа. Два объемистых пакета с продуктами были небрежно брошены на пол, а Максимов нетерпеливо стаскивал с нее пальто, увлекая в спальню. Всю его сдержанность, которую он проявлял эти два дня, как ветром сдуло. Сейчас перед Лерой был необузданный, обуреваемый страстью дикарь, тот самый, что набросился на нее тогда в кабинете, невзирая на разгар рабочего дня и на ее отчаянное сопротивление.

Она оглянуться не успела, как очутилась на постели. Теперь, когда спасительные таблетки не притупляли восприятие, эта горячечная близость показалась ей еще более отвратительной. Ласки Максимова совершенно не задевали ее, голова оставалась холодной, тело противилось чужим прикосновениям, словно отказываясь принимать ненужную, постылую любовь.

И тем не менее нужно было вытерпеть эту пытку, не подать виду, что Максимов ей омерзителен, попытаться изобразить ответное чувство.

Наконец он пришел в себя. Его пальцы, причинявшие боль, ослабли и разжались, взгляд обрел обычную твердость и осмысленность, дыхание стало ровным. Они лежали бок о бок на широкой кровати, застеленной шелковой простыней нежно-кремового цвета. Лера пристально глядела в потолок, на роскошную, переливающуюся всеми хрустальными гранями люстру. Максимов тихонько гладил ее по волосам.

– Знаешь, – вполголоса серьезно проговорил он, – для меня это все так странно и удивительно.

– Что странно? – Лера мельком взглянула на его лицо – чеканный, строгий профиль, суховатые, четко очерченные губы, властный подбородок.

– То, что я оказался способен на такие чувства. Еще полгода назад я бы рассмеялся в лицо тому, кто посмел бы намекнуть мне, что я напрочь потеряю голову из-за какой-то девчонки, почти годящейся мне в дочери. Презирал всех этих старых козлов, у которых при виде хорошенькой юной мордашки крышу сносит, а сам… – Он улыбнулся, мягко обнял Леру, прижал к себе. – Скажи честно, тебе хорошо со мной?

Она кивнула, не в силах ничего произнести.

Максимов сел, опершись спиной о подушку, взял с тумбочки сигареты.

– Я тебе уже говорил, эта квартира твоя. Хочешь, перевози сюда дочку, будем жить все вместе.

– У тебя же семья.

– Это уже не семья, – возразил он, докуривая. – Когда-нибудь ты поймешь меня. Так бывает: живешь с человеком много лет – так много, что кажется, целая вечность прошла с тех пор, как вы оказались вместе. Вы назубок выучиваете все привычки друг друга, знаете особенности, даже можете предугадать, что ваша половинка скажет в следующий момент. Это, Леруся, смертная скука. От нее хочется бежать хоть на край света. И ты бежишь. Сходишься с одной женщиной, затем с другой, потом перестаешь их считать и запоминать. А дома в это время подрастают дети. В один прекрасный момент ты вдруг осознаешь, что семьи как таковой уже давно нет. Ничего нет! Дети взрослые, женщина, которая была рядом столько лет и безропотно терпела твои фокусы и искания, стала чужой. У нее своя, неведомая тебе жизнь, она просто ничего не говорила, никак не показывала это, по привычке стараясь создать видимость благополучия. И ты понимаешь, что свободен, как ветер в поле. Но эта свобода не опьяняет, как прежде – от нее хочется выть, она не нужна, эта чертова свобода! Потому что впереди маячит старость – и хочется, чтобы рядом был кто-то близкий, родной, от кого бы ты зависел на все сто. Понимаешь меня? – Он внимательно вгляделся в Лерино лицо, нежно провел пальцами по ее щеке: – Я хочу зависеть от тебя. Я тебя люблю. Только сейчас понял, что это такое – любить женщину.

Лера слушала это романтическое признание и недоумевала столь странному в одном человеке сочетанию сентиментальности и жестокости, глубины чувств и расчетливого прагматизма.

Он не обманывал ее, это было видно: на его лице действительно отражалась целая гамма чувств, интонации голоса были мягкими, нежными, а то, что он говорил, казалось искренним и выстраданным.

И в то же самое время в его голове четко прокручивались идеи, как не упустить свои деньги, план безнаказанного преступления.

– Хочешь, покажу тебе своих детей? – неожиданно предложил Максимов и, не дожидаясь ответа, встал. Он подошел к секретеру, вынул из ящика небольшой квадратный альбом в бархатном переплете.

– Вот, смотри, – раскрыл он обложку.

На фотографии был групповой портрет всей семьи: сам Максимов, очень молодой и невероятно красивый, с ослепительно-белой улыбкой, похожий на испанского матадора, его жена, худощавая голубоглазая блондинка с усталым взглядом, двое детей, мальчик лет шести со смешным хохолком на затылке и толстенькая, только вышедшая из пеленочного возраста девочка.

– Это Колька, а это Юлька. – Максимов с улыбкой ткнул пальцем в карточку. – Мы тогда только переехали в Москву. До этого жили в Минске. А вот Коля уже первоклассник. – На снимке был изображен серьезный мальчик в школьной форме с букетом наперевес и ранцем за плечами, стоящий на ступеньках школы. – Жена снимала, – пояснил он. – А я, как сейчас помню, не смог прийти и проводить его – дежурил. Как он разобиделся!

Взгляд его потеплел, он листал странички, доверительно рассказывая Лере, когда и где были сняты фото.

– Это Юлька на лошади. Страшная была трусиха, даром что двенадцать лет исполнилось, все боялась даже ногу в стремя засунуть. А коня звали так смешно, ты себе не представляешь – Братик. Отличный жеребец, спокойный, выдержанный. Юлька потом привязалась к нему, за уши не могли оттянуть.

– Сколько сейчас твоим детям? – спросила Лера.

– Дочке восемнадцать, а Николаю двадцать три. Он, пожалуй, единственный, кто полностью понимает меня. Юлька еще соплячка, у нее лишь кавалеры на уме. Жена не в счет. А Колька – тот настоящий друг.

– А кто-нибудь из них знает про эту квартиру?

– Николай знает. У него и ключ есть, разрешаю сюда приводить девушек. Но ты не волнуйся, никто не будет претендовать на квартиру, она только твоя.

– Да нет. – Лера пожала плечами. – Я не боюсь. Просто так спросила.

Она действительно спросила об этом просто так, сама не зная почему. Может быть, ее изумило, что Максимов, ко всему прочему, еще и заботливый, любящий отец. Интересно, знают ли дети о том, на какие средства и какой ценой нажито благосостояние их отца? Наверняка нет. А если узнают, станет ли для них шоком такое известие? Или они оба, и сын, и дочь, по наследству от папаши наделены таким же прочным иммунитетом к собственной совести? Так или иначе, отцовские махинации позволили обоим жить в свое удовольствие, ни в чем не нуждаясь: девчонка катается на рысаках, парень водит в шикарную квартиру девиц. Небось и учатся где надо на эти денежки.

– Юлька – студентка Плехановского, – точно отвечая на ее мысли, сообщил Максимов. – А Коля этим летом закончил юрфак университета. Уже и на работу устроился. Сейчас, правда, его нет в Москве – срочно улетел в Венгрию, там у него друг и какие-то дела. Мы и увидеться не успели перед отъездом, но созваниваемся регулярно. Слушай, – он решительно захлопнул альбом на последней странице, – а наша еда! Там небось и мороженое потекло, и шампанское нагрелось. Давай-ка поднимайся, и будем ужинать – так и быть, сегодня я выступлю в роли повара.

Ужин получился королевским: экзотические салаты, жаркое, мастерски приготовленное Максимовым, шампанское и десерт. Лере все эти деликатесы с трудом лезли в горло. Кто-то невидимый, язвительный внутри ее голосом Анны принялся нашептывать ужасные, жуткие слова: отныне она может ужинать так каждый день, и не только ужинать, но и завтракать, и обедать. И, что гораздо существеннее, не она одна, а еще и Машка. Можно будет забрать дочку из сада, нанять ей няню, отдать в престижную школу, а самой работать в свое удовольствие, продвигаясь по служебной лестнице семимильными шагами. И все это при одном маленьком условии: забыть о том разговоре, который она подслушала позавчера. Считать, что его не было, согласиться на предложение Максимова фактически стать его женой, переехать в эти хоромы и жить-поживать, не думая о каком-то невыносимом, всех замучившем старике Скворцове. Не вспоминая об Андрее, которому она оказалась не нужна.

В конце концов, кто она такая? Всего лишь женщина, безмерно уставшая бороться с жизнью, с болезнями ребенка, с одиночеством, с материальными проблемами. Рыба ищет, где глубже, а человек – где лучше. Стоит ли быть такой принципиальной и поучиться у Максимова двойной морали? Пользуясь ею, он прожил удачную жизнь, достиг всего, чего хотел, вырастил преданных друзей в лице детей.

Он сидел напротив нее за столом, шутил, смеялся, подкладывал на тарелку лучшие куски, следил, чтобы ее бокал не пустовал. Он не стал ей хотя бы капельку дорог, она по-прежнему не чувствовала к нему никакой теплоты, но вместо былого отвращения пришла готовность принять его отношение к ней и оценить.

Лера пила и пила, пока в голове не стало пусто, а тело не сделалось безвольным, размякшим, ватным. Тогда они снова очутились в постели. За окном уже давно была ночь, позабытый альбом лежал на тумбочке, там же мерно тикал большой круглый старомодный будильник, холодно мерцали подвески люстры, ловя и отражая пробивающийся через занавески свет фонарей. Лера видела над собой темные от желания глаза Максимова и думала о том, что, может быть, любовь не всегда должна быть взаимной. Иногда на двоих достаточно чьей-то одной любви, в данном случае его любви к ней. А то, что она сама никогда не сможет полюбить его в ответ, – может, это не так уж и важно?

24

Утром она проснулась с твердым убеждением, что ничего больше делать не будет для того, чтобы раскрыть замыслы Максимова. Да, собственно, она и не знает, что предпринять. Карту деда Лера просмотрела, убедилась в том, что и Анну, и Светлану подозревала напрасно. Не может же она, в самом деле, читать мысли Максимова! Лучше думать, что ей все приснилось: ссорящиеся голоса за стеной, обещание, данное шефом ранним гостям, поставленный срок в две недели.

Максимов отправился в душ, а Лера позвонила домой и сообщила Наталье, что скоро выезжает и будет через час. Та успокоила ее, заверив, что Машка спала ночью отлично и спит до сих пор.

Лера проворно соорудила завтрак из оставшейся с вечера еды и принялась приводить себя в порядок. Первым делом – прическа. Вымыть голову она уже не успевает, иначе Машка снова опоздает в сад. Значит, нужно уложить волосы гелем, чтобы не торчали во все стороны.

Лера порылась в ящиках трюмо, стоявшего в спальне, отыскала нужную коробочку, вынула из сумочки щетку и занялась волосами. Вскоре ее голова приобрела вполне аккуратный вид. Лера полюбовалась на себя в зеркало, щеткой подвила кончики волос, достала помаду и тщательно накрасила губы.

Сзади резко щелкнуло, раздался пронзительный и одновременно хриплый звонок. Она не сразу поняла, что это запоздало сработал будильник, и вздрогнула. Открытая помада выскочила из пальцев и укатилась под трюмо.

Лера подбежала к тумбочке, с досадой нажала на кнопку орущего будильника. Тот замолчал. Она смерила допотопный аппарат сердитым взглядом: из-за него пропала помада, совсем новая, дорогая, любимого светло-бежевого цвета. Лера подошла к зеркалу, опустилась на колени и заглянула под трюмо, надеясь, что помада сломалась не целиком и удастся спасти хотя бы часть. Колпачок валялся далеко, у самой стены, рядом с ножкой трюмо. Рядом в клочьях пыли лежала сама помада. Лера выудила футляр и попыталась достать помаду, но та скользила, пачкая пальцы. Тут ее взгляд наткнулся на смятую бумажку, застрявшую в плинтусе. С ее помощью она подцепила безнадежно испорченную помаду и извлекла на свет божий.

Жаль, придется покупать новую. Лера вздохнула и выкинула колпачок в корзинку для мусора, стоявшую возле рабочего стола. Затем отправила туда же помаду, машинально расправила бумажку.

Это была записка. Крупным ровным почерком в ней значилось:

«Пришлось срочно уехать. Извини. Все объясню при встрече.

Целую. Н.»

Кто это, интересно, Н.? Ах да, Николай. Видимо, он был здесь накануне отлета в Венгрию со своей очередной пассией и оставил отцу записку, засунув ее за раму зеркала.

Как трогательно! «Целую». Похоже, отца и сына действительно связывают нежные чувства. Можно только позавидовать. У нее самой все совсем не так. Мать ей как чужая, ни за какие коврижки Лера не поделится с ней самым сокровенным, не расскажет о своих горестях, не попросит совета. Она и о разводе с Ильей не сообщила. Зачем? Та только будет пилить, говоря, что она сама виновата, занималась ребенком, мужу не уделяла достаточно времени, вот он и утешился на стороне.

Сколько Лера себя помнила, мать всегда относилась к ней чрезмерно сурово, критично, не прощая даже мелких промахов, заставляя приносить из школы одни пятерки, а по вечерам требуя неукоснительно оставаться дома даже в подростковом возрасте.

Неудивительно, что, едва Лере стукнуло семнадцать и она получила школьный аттестат, только мать ее и видела. Даже Машка и та не выносит долгого общения с бабушкой. Когда та приезжает, через неделю начинаются слезы, ссоры и скандалы. Мать кричит, что ребенок распущен, дочка жалуется, что бабушка вечно ворчит и ругается. Оттого Лера и не отправляла ни разу девочку в родной город, как это делают почти все приехавшие в Москву с периферии. Сама она давно, как только Машка родилась, дала себе слово, что будет растить ребенка иначе, чем ее мать.

Лера рассеянно покрутила записку в руках и, скомкав, бросила в корзину. Легко сказать: растить иначе, по-другому! А как это сделать, если приходится тащить девочку с утра в садик, оставлять целыми днями одну или под присмотром чужих людей?

В коридоре хлопнула дверь – из ванной вышел Максимов. Через минуту он возник на пороге комнаты, свежий, бодрый, подтянутый и полностью одетый. Лере вдруг показалось, что она совсем глупая, неопытная, ничего не знает о жизни, в то время как ему известно все: как существовать и побеждать. Он умеет рисковать и избегать поражений.

– Я вижу, ты уже хозяйничаешь, – улыбнулся шеф. – Стол накрыла. Огромное спасибо, но я не воспользуюсь твоими услугами.

– Почему?

– Я утром ничего не ем, мой завтрак – яблоко и стакан чаю. Вот ключ. – Максимов положил на трюмо маленький блестящий ключик. – Когда соберешься и будешь уходить, закроешь квартиру. Я поехал, а ты можешь не торопиться. И вот еще что. – Он прибавил пару купюр. – Не вздумай добираться на метро, возьми машину. Поняла?

– Да.

Максимов приблизился к Лере, поцеловал ее в щеку. Он снова выглядел спокойным, сдержанным, ничто в его поведении не напоминало о вчерашней буйной страсти.

– Пока. – Он развернулся и вышел в коридор.

Лера дождалась, пока закроется входная дверь, аккуратно застелила постель, пару минут бесцельно побродила по огромной квартире, как бы стараясь почувствовать себя владелицей всего этого великолепия. Затем пошла на кухню, убрала со стола миски и тарелки в холодильник, оставив себе лишь пару бутербродов и налив стакан чаю. Она наспех позавтракала, замкнула могучую металлическую дверь и спустилась во двор.

Троллейбусная остановка, как и вчера, была переполнена. Лера поймала машину и через полчаса была у себя дома. Машка уже встала, но еще не умывалась и не завтракала. Наталья, позевывая, в двух словах повторила свой отчет о прошедшей ночи, который она часом раньше дала Лере по телефону. Выглядела она веселой, от вчерашнего мрачного настроения не осталось и следа.

– Не поверишь, как хорошо спится, когда в комнате ребенок, – доверительно сообщила она, ласково глядя на Машку, поглощающую омлет. – Я-то одна, иной раз и поговорить не с кем. Только попугай, да и тот почему-то не желает разговаривать, только кричит, как папуас. Ты не стесняйся, коли будет нужно, вызывай меня еще.

– Будет нужно, – подтвердила Лера.

Сразу перевезти Машку к Максимову она не сможет. Нужно время, чтобы она определилась в своем отношении к нему, смогла себя перебороть, смириться с реальностью. Тогда можно будет постепенно подготовить девочку к тому, что их жизнь круто переменится. А пока этого не произошло, лучшей няни для Машки пожелать трудно.

Наталья вдруг перестала улыбаться и пристально поглядела на Леру.

– Ты прости, если я назойлива, – осторожно произнесла она, – но… скажи, что ты решила по поводу того, о чем мы говорили тогда? Я заметила, ты сняла портрет. Вышибаешь клин клином?

– Стараюсь, – уклончиво ответила Лера. Ей вовсе не хотелось обсуждать с Натальей свои отношения с шефом. Хотя она не была уверена, что Анна будет держать язык за зубами и не растрезвонит всему отделению.

Наталья заметила ее недовольство.

– Еще раз прости. – Она покорно вздохнула. – Это не мое дело. Лишь бы у тебя все было хорошо.

Хорошо! Лера невольно усмехнулась. Нет, то, что происходит с ней сейчас, никак нельзя назвать этим словом. Хорошо ей было давно – тем вечером в восьмой палате, когда Андрей молча сидел рядом, а на плече лежала его рука. Как же ей было хорошо! Лучше не думать об этом.

Она молча вымыла посуду, дождалась, пока Машка натянет пуховик, застегнула на ней сапожки, надвинула на голову капюшон. Потом они втроем спустились во двор.

– Пойду я, – стала прощаться Наталья. – Машенька, до свиданья. Будешь ждать меня в гости?

– Буду, – охотно подтвердила та.

– Спасибо тебе, – искренне поблагодарила Лера. – Помни, мы твои должники. Если что понадобится, не стесняйся, говори. – Она обняла Наталью.

– Скажу, – пообещала та и пошла прочь ровной, неспешной походкой.

25

– Ну-ну. – Анна многозначительно покачала головой, глядя, как Лера спешно надевает халат. – Нам теперь все можно. В том числе и опаздывать на работу почти на целый час.

Лера сделала вид, что пропустила ее слова мимо ушей. Только что она выслушала очередную нотацию от Катерины Михайловны, потому что Машка явилась в сад уже после завтрака.

– Я гляжу, все серьезно, – не унималась Анна, нашаривая в сумке сигареты. – Того и гляди, в начальники выбьешься. Уважь тогда по старой дружбе, не будь слишком строгой.

– Перестань паясничать, – попросила Лера. – И дымить! Двух часов не прошло, а у тебя уже пачка пустая.

– Неправда, – невозмутимо возразила Анна, – одна сигарета еще есть. Пойдем постоим на балкончике?

Лера тут же вспомнила Настю и невольно вздрогнула.

– Что молчишь? – Анна с подозрением глянула на подругу. – Знаю, о чем ты думаешь. Что ж теперь – не выходить на этот проклятый балкон? Как ни крути, она сама виновата, выделывала свои финты, куролесила…

– Не смей, – перебила Лера. Голос ее прозвучал резко, даже грубо.

Анна удивленно моргнула.

– Перестань, – сказала она чуть мягче. – Во-первых, о покойниках плохо не говорят, а во-вторых…

– Не надо мне твои «во-первых» и «во-вторых», – неожиданно хрипло проговорила Анна. – Думаешь, мне менее больно? Ты знала Настену без году неделю – не то что я. Она еще практиканткой сюда пришла, когда училище заканчивала. Гошка-то ее тогда дома был, в институт поступал. Помню, она все к телефону бегала, узнавала, как он экзамены сдал, какой проходной балл… – Анна с силой переломила сигарету пополам, чертыхнулась, достала новую пачку. – Ну вот. А потом завалился он на самом последнем экзамене. Навалял лишних запятых, кажется. Как она ревела, если бы ты видела! С тех пор и стала словно чумовая – гаданием увлеклась, приметами всякими, кармой, гороскопами. Когда ты пришла, Гошку-то уже призвали. Знаешь, она к нему в часть без конца моталась, каждую неделю. Уж и не знаю, как ее пускали туда. А может, и не пускали: приезжала у ворот постоять да записку передать. В последний раз она ездила сразу после того, как… – Анна замялась и тихо продолжила: – Ну, как с твоим ненаглядным беда приключилась. Ты с дочкой сидела, а ее три дня на работе не было. – Анна застегнула молнию на сумке, повесила ее в шкаф. – Не знаю, почему вспомнилось. Так, нервы. Пойдем на балкончик-то?

– Нет, – твердо ответила Лера. – Я еще обход не делала. Потом.

– Потом будет суп с котом, – грустно пошутила Анна. – Какая-то ты стала, Лерка, другая. Чужая, что ли? Или загордилась?

– Было бы чем гордиться! – буркнула Лера, чувствуя укол совести.

Правда, зачем она так с Анной? Озлобилась на всех и вся, подозревала в самых страшных грехах, всячески пыталась отстраниться. А ведь сама полностью следует ее совету, выполняет разработанную ею программу. Может быть, сто́ит рассказать ей всю правду? Поведать о том, что творится в отделении? Вдвоем они, возможно, быстрее отыщут ключ к разгадке.

Нет, нельзя. Ведь она дала себе слово, что не станет больше заниматься расследованием.

– Ань, не бери в голову, – мягко проговорила Лера. – Я не чужая тебе и не загордилась. Просто мне очень тошно, правда.

– Оно и видно, – сухо сказала Анна и удалилась.

«Ну и черт с тобой, – сердито подумала она. – Не веришь, ну и не надо». Она собрала истории болезни и отправилась по палатам.

Однако голова была настолько переполнена посторонними мыслями, что сосредоточиться на больных удавалось с трудом.

Накануне вечером в пятую палату привезли по «Скорой» женщину с гипертоническим кризом. За ночь давление удалось снизить почти до нормы, однако пациентка оставалась возбужденной, встревоженной, постоянно стонала, будоража других больных, жаловалась на потерю зрения.

Лера выписала ей вместо привычного дибазола клонидин подкожно, вызвала на всякий случай офтальмолога и договорилась с Максимовым, что после обеда женщину переведут в отдельный бокс.

Вся эта беготня отняла у нее значительное время, и, когда она дошла до последних палат, больные уже изнывали от ожидания. У кого-то за ночь неожиданно поднялась температура, кто-то с утра мучился мигренью, а кто-то просто жаждал пообщаться с лечащим врачом, благо сама Лера приучила своих пациентов к долгим, подробным беседам об их состоянии. Это были просто больные люди, которых не касалась личная жизнь доктора, для них врач – существо высшего порядка. От него они ожидали облегчения своих страданий, мудрых советов и решений всех проблем, связанных с пребыванием в больничных стенах.

Единственной палатой, где появление Леры восприняли спокойно и молча, оказалась восьмая. Впрочем, этого она и ожидала. Скворцов, как и накануне, угрюмо глядел в стену, едва отвечая на вопросы о самочувствии, и время от времени кидал уничтожающие взгляды на Андрея. Тот, напротив, казался невозмутимым и преувеличенно вежливым.

Под конец осмотра Лера почувствовала настоящую злость к обоим. В самом деле, она возится с ними, как с детьми, готова сидеть в палате часами, беспокоится за старика, корит себя за ошибку, повлекшую ухудшение состояния Шаповалова, а они точно манекены! Лишнего слова не вытянешь, теплого взгляда не дождешься! Да плевать она хотела на них с высокой башни, пусть провалятся.

Она распаляла себя не случайно: в глубине души отлично понимала, что злость убивает привязанность, сушит слезы, дает ей защиту против холодной, отчужденной вежливости Андрея. Дает возможность устоять, победить свою любовь к нему.

Из палаты она вышла стремительно, с пылающими от гнева щеками. Правильно она решила, что не станет совать нос куда не просят! Очень нужно лезть из кожи, чтобы спасти жизнь такому мизантропу и ворчуну, как Скворцов! Очень нужно сохнуть по этому самовлюбленному портретисту!

Лера разыскала Анну – та в очередной раз собиралась на балкон – и присоединилась к ней. Вдвоем они постояли минут пятнадцать на морозце, накинув на плечи пальто, поговорили о всякой ерунде. Анна рассказала, как они с рыжим Юриком ездили в выходные в Кусково. Потом разошлись каждая по своим делам.

Лера взялась за заполнение карт. Теперь она относилась к этому занятию со всей серьезностью, по несколько раз проверяя написанное и стараясь закончить работу до вечера. Пару раз ее отвлекла дежурная сестра Рита, уточняя, как быть с переведенной в бокс женщиной, продолжать ли той подкожное впрыскивание. После обеда заглянул Максимов, узнать, когда она освободится. Лера сказала, что скоро. У нее действительно оставалось всего четыре карты, а выписки сегодня не было. Она слегка передохнула и снова погрузилась в записи.

За окном стремительно наступали сумерки, декабрьские дни заканчивались быстро, переходя в долгие, темные вечера. Впервые за несколько дней оттепели завьюжило, стекло облепили плотные хлопья снега.

Лера зажгла настольную лампу и пододвинула к себе предпоследнюю карту. Это была история болезни Скворцова, та самая, которую она вчера изучила столь тщательно, но ничего не нашла. Лера вкратце зафиксировала в ней утренний обход, быстро вписала результаты измерения давления, обычные назначения. Она рассеянно пролистала карту с начала до конца и решительно захлопнула.

В коридоре что-то оглушительно грохнуло, затем послышался визгливый голос нянечки. Лера встала и выглянула в приоткрытую дверь. У порога пятой палаты растекалась внушительных размеров лужа, в ней торчали стеклянные осколки. По отделению распространялся острый запах валерьянки. Рядом яростно ругались пожилая уборщица тетя Зоя и дежурная медсестра Рита Глухова.

– Смотреть надо! – надрывалась тетя Зоя, угрожающе гремя пустым ведром. – Слепая, что ли? Я ж только вымыла все, это надо совсем совести не иметь!

– Да говорю же, случайно уронила! – оправдывалась Рита. – У вас что, ничего случайно из рук не падает?

– У меня не падает! – не унималась уборщица, опуская ведро и вытягивая голые по локоть полные руки, точно желая продемонстрировать, что из них действительно ничего не вывалится. – У меня сроду не бывало, чтобы вот так свинячить и казенное имущество разбазаривать!

– Да ладно, имущество! – Рита скептически оглядела лужу. – Несчастный лоток с пятью пузырьками. Угомонитесь, вон уже всех переполошили! – Она поглядела на Леру, явно призывая ее в защитники.

– Идет и не смотрит, – тут же пожаловалась уборщица, переходя, впрочем, на более сдержанный тон. – Я нагнулась тряпку намочить, а она, раззява, возьми и налети на меня!

– Да кто ж знал, что вы под самой дверью палаты моете!

– Хотелось бы тишины, – мягко попросила Лера. – Зоя Ивановна, не сердитесь, с каждым может случиться. Рита, собери осколки, надо быстренько протереть пол, а то мы все ошалеем от этого запаха.

Рита, обрадовавшись подмоге, принялась шустро собирать битое стекло в пустой лоток. Старуха, ворча себе под нос, присоединилась к ней.

Лера прикрыла дверь и вернулась к последней карте. Так, некто Шаповалов, Андрей Васильевич. Ну, что там у него? Она, стараясь оставаться совершенно равнодушной, раскрыла титульный лист, прочитала в сто первый раз все исходные данные Андрея, которые давно выучила наизусть.

Что ж, сегодняшний осмотр показал: состояние больного медленно стабилизируется. Если так пойдет дальше, то через месяц он будет себя чувствовать так же, как до приступа – когда она, Лера, по ошибке выписала ему лекарство, которое категорически противопоказано астматикам. Боже мой, как же она могла это сделать?

Ей вдруг захотелось взглянуть на ту свою запись – неудержимо, как тянет преступника посетить место преступления. Она поколебалась мгновение, а затем открыла нужную страницу.

Вот оно. Лера отчетливо вспомнила, как писала эти строчки, изнемогая от счастья и усталости, как прыгали у нее перед глазами буквы и цифры, путался русский и латинский шрифты. А вот и само назначение – черным по белому выведено название препарата, его дозировка. Смертельный приговор тому, кого она так любила. Как она умудрилась вписать его сюда? Очевидно, перепутала карту Андрея с картой сердечницы из седьмой палаты. Той как раз был прописан обзидан.

Лера тяжело вздохнула и хотела было перевернуть страницу, но что-то остановило ее, заставив сердце учащенно забиться. Она лихорадочным движением придвинула лампу почти вплотную и снова уставилась в латинские буквы, выведенные ее круглым, аккуратным, несмотря на спешку, почерком. Кажется, слишком аккуратным. Да, так и есть! Она не ошибается: на фоне остальной страницы название лекарства и дозировка выделяются каллиграфической правильностью написания. У Леры с детства был красивый почерк – мать не одну страницу из тетради заставила ее вырвать и переписать, пока не добилась, чтобы дочь писала буквы ровнехонько, как по прописи. Но в тот вечер Лере было не до каллиграфии, она это точно помнит. Буквы на странице слегка косят, разбегаются в разные стороны. Все, кроме этих, несущих в себе гибель. И написаны они тесно-тесно друг к дружке, точно прижались, сплотились в своем стремлении погубить человека.

Эти буквы явно вписали позднее! Их не было в истории болезни, она, Лера, не назначала Андрею препарат, не совершала ужасной врачебной ошибки!

Она была настолько потрясена и шокирована, что несколько секунд сидела без движения, не в силах пошевелиться. Сомнений не оставалось – запись в карте была поддельной. Тогда, в суматохе, когда Андрей лежал в реанимации и надежды на его спасение почти не было, Лера заглянула в карту лишь мельком, полностью полагаясь на слова Максимова. Ей было достаточно увидеть там написанное своей рукой название лекарства, чтобы поверить: она от усталости и возбуждения допустила ошибку. И была настолько подавлена, что безропотно согласилась с возводимым на нее обвинением.

В коридоре послышались голоса. Лера вскочила, захлопнула карту. В ординаторскую заглянула Анна. Лицо ее разгорелось, глаза весело блестели.

– Все корпишь! – посочувствовала она. – Там у Борьки Пирогова из хирургии день рождения, все отделение гуляет. Нас тоже пригласили. Я уже отметила. – Она захохотала и принялась обмахивать себя обеими руками, точно веером. – Уф, жарко! Пойдем, выпьешь за его здоровье. Борька – парень мировой и хирург замечательный. Там такой коньяк, закачаешься – Женечка Гамазин из Болгарии привез. – Анна пьяно хихикала, растягивая слова. – Ну, чего ты, как книжный червь, ей-богу! Вставай! – Она капризно надула кроваво-красные губы.

– Потом, – поспешно проговорила Лера и услышала, словно со стороны, какой глухой и хриплый у нее голос. – Иди, я подойду. Через пару минут.

– Знаю я твою пару минут, – уперлась Анна. – Там же все отделение. Выпьют за раз-два. Пошли. – Она нетвердыми шагами приблизилась к Лере и сделала попытку обхватить ее за плечи.

– Да пусти, – воспротивилась та. – Приду, обещаю! Приведу себя в порядок, подкрашусь хоть, а то стыдно в таком виде, после рабочего дня. Там же людей полно.

Эти слова возымели должное действие. Придававшая огромное значение своей внешности, Анна не могла не отнестись с пониманием к желанию Леры выглядеть привлекательно в обществе хирургов, по преимуществу мужчин.

– Ладно, – разрешила она. – Крась глазки, губки и приходи. Помни, мы тебя ждем.

Она захлопнула дверь. Лера выдохнула с облегчением. Только дня рождения какого-то Борьки ей сейчас не хватает! После того, что она обнаружила!

Кто мог это сделать и зачем?!

Невероятно, немыслимо. Андрей спасся чудом, он неминуемо должен был умереть. Кому понадобилась его смерть? Ведь его любили, все отделение – врачи, медсестры, санитарки.

Лера снова раскрыла карту. Несомненно, почерк подделан мастерски, практически не отличишь от ее собственного, если бы не излишняя чистота линий и сжатость записи из-за нехватки места.

Сейчас снова придет Анна – и Лере не удастся отвертеться от вечеринки. Стало быть, нужно идти. Спрятать карту, подправить макияж – и никакого другого выхода у нее нет. Показать карту Анне? Она ни за что не поверит, что запись поддельная, – почерки сам черт не отличит. Остается вернуться сюда, в ординаторскую, после того как день рождения закончится, и попытаться понять, во что же она влипла.

За дверью послышались шаги. Лера поспешно убрала историю болезни, вынула из сумки косметичку, подбежала к зеркалу. Дверь распахнулась, и перед Лерой возник Максимов.

– Ну что, едем? – обрадовался он, видя, что она освободилась.

– Не могу, – Лера изобразила на лице кокетливую улыбку, – меня позвали на день рождения. Отказаться неудобно, я уже дала согласие. Поезжай сегодня один.

В глубине души она уже благословляла эту вечеринку, которую только что кляла. Лучше уж посидеть с подгулявшими хирургами, чем отправиться на квартиру к шефу. Первое продлится максимум час, а второе занятие – на всю ночь.

– Я могу подождать, – предложил Максимов. – Я там был недавно, они уже заканчивают. Сбегай поздравь, и поедем.

– Если честно, мне бы хотелось сегодня вернуться домой, – мягко попросила Лера. – Маша очень соскучилась. Мы можем встретиться завтра.

– Как хочешь, – улыбнулся он. – Не хочу тебя принуждать. Если настроилась повеселиться, что ж, давай. В твои годы это естественное желание. Пока.

Максимов ушел, но, как только Лера принялась за наведение марафета, снова возникла Анна.

– Ну ты и копуша! – возмутилась она. – И смотри, ничего толком не успела. Дай-ка я помогу. – Она бесцеремонно оттеснила Леру от зеркала, выхватила у нее из рук косметичку и принялась вдохновенно накладывать тушь, тени и помаду.

– Вот, – с гордостью произнесла она минут через пять. – Высший класс. Гляди! – Анна сунула зеркальце Лере под нос.

Та глянула и ужаснулась: Анна разукрасила ее от души, по своему подобию. Вокруг глаз толстые черные линии, ресницы торчат в стороны, как у резиновой куклы, губы лоснятся хищным блеском.

– Хороша! – констатировала Анна. – Теперь идем.

26

Первый, кого Лера увидела, едва переступив порог хирургии, был тот самый санитар, ехавший с ней в лифте в ее первый рабочий день. Она сразу узнала его по смешным вихрам, торчащим во все стороны из-под шапочки, и высокой костистой фигуре.

Парень тоже узнал Леру, его лицо расплылось в радостной улыбке.

– О! – весело воскликнул он, делая руками широкий жест, точно собираясь обниматься. – Старая знакомая! А я все ждал, ждал, когда ты появишься, да так и не дождался. Помнишь меня? Я Антон.

– Помню. – В другой раз Лера, наверное, отнеслась бы к парню более тепло, уж очень он располагал к непринужденному, дружескому общению. Но не сейчас. Все ее мысли были сосредоточены на страшном открытии, которое она сделала полчаса назад. Поэтому ее ответ прозвучал сухо и холодно.

Парень, однако, ничуть не смутился.

– Как работается? – поинтересовался он. – Больные не обижают?

– Нет. – Лера наконец выдавила из себя подобие улыбки.

– Это хорошо, – обрадовался парень, – а начальство?

– Начальство тем более не обижает, – встряла Анна. – И хватит языком трепать, мы не к тебе на день рождения пришли.

– Знаю, – миролюбиво ответил вихрастый, – к Борису Трофимычу. Вы проходите, не стесняйтесь. – Он махнул рукой в сторону сестринской, откуда слышались громкие, возбужденные голоса: – Девчонки там стол накрыли, так что идите.

Анна цепко взяла Леру под руку и потащила в указанном направлении. Санитар последовал за ними.

В комнате были сдвинуты два стола, на бумажных тарелках лежали остатки закуски, стояла батарея пустых бутылок и среди них несколько еще наполненных коричневой жидкостью. Вокруг стола сидела компания, состоящая из шести крепких, жилистых мужиков и трех девушек-сестер.

Лера попыталась угадать, кто же среди этого сборища именинник, но сделать это оказалось непросто: все вели себя абсолютно одинаково, пили из пластиковых стаканчиков, тянули с тарелок куски копченой колбасы, пересыпанные обрывками петрушки, и даже не думали произносить тосты в честь виновника торжества.

К Лере и Анне подскочила блондинистая худющая девица с желтыми от табака зубами и малахитовыми серьгами в ушах, усадила их за стол, суетливо расчистила на нем место, отодвинув грязные тарелки, и поставила новую.

– С новенькой тост, – потребовал черноволосый, бровастый и усатый мужик, чем-то напомнивший Лере одного из опекунов Скворцова, того, что с визгливым голосом.

– Точно, тост! – подхватила низким, прокуренным голосом блондинка с малахитами.

– Давай скажи! – Анна ткнула ее в бок.

– А кто именинник-то? – шепотом спросила Лера.

– Вон тот, маленький, у окна в кресле сидит.

Лера с любопытством покосилась в сторону окна, где в облезлом, стареньком кресле развалился мелкий, похожий на муравья, мужичок в больших круглых очках. Он держался тише всех, выделялся среди пирующих неказистым видом и слабой комплекцией и меньше всего напоминал именинника. Тем не менее все сразу же уважительно притихли.

– Внимание, – густым басом произнес усатый брюнет, – сейчас очаровательная девушка… Как, кстати, ваше имя? – Он вопросительно взглянул на Леру.

– Лера, – подсказала за нее Анна.

– Так вот, девушка Лера скажет пару теплых слов нашему уважаемому Борису Трофимычу. Пожалуйста, просим!

Пристроившийся сбоку Антон услужливо плеснул в ее стакан коньяку. Она подняла импровизированный бокал.

– Я хочу выпить за вас, Борис Трофимович. За то, чтобы вам сопутствовал успех и рядом с вами всегда были преданные друзья. – Лера обвела взглядом стол и прибавила с улыбкой: – Кажется, с последними у вас все в полном порядке.

– Верно, – серьезно и с достоинством ответил «муравей». – Большое спасибо, что заглянули к нам на огонек.

В его манере говорить чувствовались скрытая сила и уверенность. Лера невольно задержала глаза на его руках: ладони были широкими, сплошь в синих, вздутых жилах, пальцы – короткими, будто обрубленными, с розоватой, изъеденной дезинфекцией кожей.

– Кушайте, Лерочка, – пригласил усатый, обнажая в улыбке металлические зубы.

– Это все наши девочки постарались – Любаша, Олюня, Кристиночка.

Он легонько ущипнул блондинку за тощий зад. Та взвизгнула и демонстративно отсела от него подальше.

– Ну, Кристя, – заканючил мужик, – не обижайся, вернись.

– Ни за что, Семен Никитич, – кокетливо выпячивала губки Кристя. – Ни в жизнь!

– Вернись, – бубнил усатый. – Вспомни, как мы с тобой на Новый год гуляли.

В самое ухо Лере что-то горячо и быстро шептал Антон. Лицо его было красным, как помидор, глаза блестели. В другое ухо Анна тихонько мурлыкала какую-то печальную мелодию без слов, привалившись к ее плечу.

Вечеринка явно перешла в завершающую стадию. Каждый что-то говорил, не слушая соседа, в комнате было душно, стоял монотонный, непрекращающийся гул.

Лера попыталась освободиться от налегшей на нее Анны и одновременно отодвинуться от Антона, который, ко всему прочему, стал хватать ее за коленки, но оба не обратили на ее попытки ни малейшего внимания.

Рассердившись, она резко встала и поймала на себе взгляд «муравья». Тот так и сидел в кресле, и глаза у него были абсолютно трезвые.

– Не обижайтесь на них, – посоветовал он спокойно. – Малость перебрали. Пройдет.

– Я и не обижаюсь. – Лера пожала плечами и уселась снова, но подальше от Анны и Антона, которые, потеряв опору, теперь сидели, прислонившись друг к дружке.

– Давно работаете в больнице? – спросил Борис Трофимович. – Я вас никогда раньше не видел.

– Четвертый месяц.

– У Анатолия Васильича?

– Да.

– Хороший мужик. – «Муравей» одобрительно кивнул. – Знающий. Один из «старичков». Мы с ним со дня открытия клиники работаем. Любит молоденьких на работу брать, только почему-то у него редко кто задерживается. Вы замужем?

– Нет. – Лера недоуменно поглядела на него. – А почему такие вопросы?

– Просто. Обычно такие женщины, как вы, редко бывают одинокими. В вас что-то есть… – Он щелкнул пальцами. – Не могу точно сформулировать, но наверняка вам говорили об этом, и не раз. Это даже не красота, хотя вы, безусловно, красивы. Что-то другое. С вас хочется…

– Написать портрет, – резко перебила Лера.

О господи, как они все ей надоели! В конце концов, она врач, а не натурщица.

Борис Трофимович удивленно поднял бровь.

– Вас обидели мои слова? – мягко произнес он. – Почему?

– Потому что вы, увы, неоригинальны. И мне не нравится эта идея – позировать для портрета. Совсем не нравится!

– Странно, – будто самому себе вполголоса проговорил «муравей», – любая женщина обрадовалась бы такой перспективе.

– Меня она не радует.

– Странно, – еще раз повторил хирург. – Значит, я ошибся. Принял вас за другую. Что ж, прошу простить.

– Ничего, – смягчилась Лера и покосилась на уютно сидящих в обнимку Анну и санитара. – Пожалуй, нам надо идти.

– Посидите еще, – попросил именинник. – С вами интересно разговаривать. Вы не любите пить?

– Просто с трудом пьянею. – Лера наконец улыбнулась.

– Тогда мы с вами коллеги по несчастью. Я вот тоже, к сожалению, остаюсь как стеклышко, в то время как мои друзья пребывают в чудесной отключке. – Он кивнул на осоловевшего брюнета, удобно пристроившего голову на плече тощей Кристи. – Ваша подруга, вижу, тоже не исключение.

– Анна? Ей совсем немного надо.

– Вот видите. – «Муравей» покинул кресло и пересел поближе. – Я правильно угадал: в вас есть что-то необычное. Просто по какой-то причине вы пытаетесь это скрыть. Может быть, боитесь, а может… просто разочаровались в чем-то. Поэтому и выдаете себя не за ту, кто вы есть на самом деле. Слишком напряжены, будто обороняетесь.

– Глупости, – пробормотала Лера.

Очкастый был ей симпатичен. Он явно не собирался приставать и ухаживать, просто беседовал по-дружески, и многое из того, что он говорил, показалось Лере справедливым.

Действительно, разве такая она была раньше: до измены Ильи, до встречи с Андреем, до того, как связалась с Максимовым? Совершенно другой – веселой хохотушкой, свободно и естественно ведущей себя в любой компании. И мужские комплименты ей только льстили, не вызывая никаких негативных эмоций. Но, видно, все это осталось в прошлом.

Анна внезапно выпрямилась, столкнув со своего плеча вконец раскисшего Антона, и, положив локти на стол, протяжно завела: «То не ветер ветку клонит». Ее тут же поддержала полненькая курносая сестричка. Брюнет икнул и вступил басом.

– Я все же пойду, – сказала Лера Борису Трофимовичу, – у меня еще дела.

– Идите, – спокойно разрешил тот. – Рад был знакомству.

Лера выбралась из-за стола и потихоньку вышла из комнаты. На лестнице ее догнала Анна.

– Погоди. – Она с трудом доковыляла до подруги и взяла под руку. – Куда без меня? Думаешь, пьяная, так ничего не замечу?

– Попраздновали, и хватит, – объяснила Лера. – Слушай, кто этот Борис Трофимович? Хирург?

– Ха! – хмыкнула Анна. – Заведующий хирургией. Классный дядька, ей-ей! К нему запись на операции на полгода вперед.

– А с виду такой скромный, – поразилась Лера.

– Не боись, – заверила Анна. – Он себе цену знает. Его все отделение обожает, на руках носит, и врачи, и сестры. Бывают же начальники на свете, не то что… – Анна пренебрежительно махнула рукой, и Лера поняла, что она имеет в виду Максимова. – Ты сейчас домой? – поинтересовалась она, заходя на свой этаж.

– Нет, – быстро ответила Лера.

– Да ты что? Рабочий день давно окончен. Поехали, мне сегодня нужно в твои края.

– Куда это?

– Туда, – лаконично ответила Анна, – в одно место. Автобус как раз возле твоего дома останавливается. Так что вперед, дорогая!

– Поезжай сама, – твердо проговорила Лера. – Мне нужно остаться.

– Ну, Лерка, ты неисправима! – рассердилась Анна. – Коньяк пила, а в голове все равно одна работа. Ну и хрен с тобой!

Она, напевая, быстро оделась и, пробормотав на прощание что-то едкое, скрылась за дверью. Лера вновь вытащила из стопки карту Андрея и раскрыла ее дрожащими руками, точно опасаясь, что все ей привиделось. Нет, вот она, роковая запись. Лера смотрит на нее в третий раз и ясно видит, что это фальшивка.

Интересно, что бы сказал на это умудренный опытом Борис Трофимович? Продолжал бы развивать свою теорию по поводу того, что она не за ту себя выдает, или замолчал в тряпочку? Какой еще ей быть после таких открытий? Внезапно в комнате стало так невероятно душно, что Лера почувствовала: еще мгновение, и она задохнется. Бешено застучало сердце.

Она кинулась к окну, щелкнула шпингалетом, рванула створку на себя. Морозный воздух клубами заполз в ординаторскую.

Какие замечательные слова: «Я принял вас за другую. Вы не за ту себя выдаете».

Две совершенно одинаковые карты, только одна лежит наверху в стопке, а другая – чуть поодаль. Одна – Скворцова. Другая, раскрытая на середине, – Шаповалова.

Разнятся только первые несколько страниц. А потом… потом все одинаково. Течение болезни, назначения, результаты анализов. Есть, конечно, минимальные отличия, но они не бросаются в глаза при беглом просмотре. Так что одну карту вполне можно принять за другую, проще говоря, перепутать!

А она, Лера, сломала голову, пытаясь выяснить, как Максимов собирался избавиться от Скворцова! Да вот так! Одним уколом сердечного препарата, запрещенного для больных астмой!

Никто не собирался убивать Шаповалова. Хотели избавиться от Скворцова, но перепутали карты. Что там Максимов говорил о недоразумении, благодаря которому выполнение заказа сорвалось?

Андрей и есть то самое недоразумение. Напрасно Лера подозревала ни в чем не повинных девчонок, Светку и Анну, – шеф делал расчет вовсе не на них. Ему не нужно было ни с кем договариваться, он просто приписал в карту нужное назначение, и сестра, не раздумывая, выполнила его.

Лера почувствовала, что не может больше стоять, и тяжело опустилась на стул. Теперь понятно, как действовал завотделением, ясно, почему брал на работу молодежь, а потом без сожаления расставался с ней. Значит, восьмую палату он дал Лере не случайно, поручив ей Степаныча, обреченного на смерть. Терпеливо дождался ее дежурства, накануне заявив, что необходимо разобраться с документацией. Дождался, пока она, утомленная многочасовой писаниной, задремлет, и переправил карту.

Он делал это не в первый раз и прекрасно знал, что молодой, неопытный врач, находясь в шоковом состоянии от случившегося, не заметит подделки, а сразу безоговорочно признает свою вину.

Кажется, так же было некогда и с Анной, и с другой врачихой? И ни одна не догадалась, что на самом деле не писала ошибочных назначений, не убивала своих пациентов.

А как Максимов удивился, узнав, что ночью стало плохо Шаповалову! Не ожидал, был потрясен. Еще бы, тю-тю теперь его денежки! Внимательнее надо быть!..

Постепенно в комнате становилось свежо и даже зябко. Кровь уже не пульсировала как сумасшедшая, у Леры выровнялось дыхание, ушла дрожь в ногах.

Можно идти домой – больше ей здесь делать нечего – и думать, как быть дальше. Как бороться с Максимовым, как доказывать его вину и свою невиновность.

Лера оделась и вышла на улицу. Тут же налетела вьюга, сыпанула в лицо сухим, колючим снегом, обжигая щеки и губы. Она подняла воротник, отвернула лицо от ветра, но к остановке не пошла, решила дойти пешком. Ей казалось, голова сейчас лопнет от переизбытка информации и множества противоречивых мыслей.

Итак, она не виновата перед Андреем, вовсе не из-за нее он попал в реанимацию. В отделении много лет периодически происходят убийства одиноких стариков, и каждый раз используется один и тот же способ: подделка документации. Где-то это одна-единственная приписанная цифра, изменяющая дозировку с лечебной на смертельную, где-то целиком вписанное запрещенное лекарство, где-то еще что-нибудь, о чем Лера пока не догадывается. Персонал в отделении часто меняется, поэтому никто до сих пор не заподозрил неладное. Только она, да и то благодаря подслушанному за стеной разговору.

Но кто ей поверит? Хотя графологическая экспертиза может установить подделку почерка. Если бы ее согласились провести, а в этом Лера вовсе не уверена. В самом деле, на непосвященный взгляд все выглядит совершенно однозначно: молодой врач, стажер, находящийся на испытательном сроке, ошибся в записях. Что тут удивительного? Кто станет проверять и сличать почерки, когда и так все ясно? Да еще осложняет дело их с Максимовым связь. Станут разбираться, и тут же всплывет, что Лера – любовница шефа, а значит, ей и подавно веры нет.

Нечего сказать, влипла, по самые уши влипла! Попалась. Похоже, Максимов действительно ничем не рисковал, когда шел на подделку карты.

Лера вдруг остановилась посреди пурги. Господи, да что с ней? Ведь она же ясно помнит, что заведующий ушел из отделения до того, как были заполнены последние карты! Он еще спросил ее, все ли готово, и строго наказал закончить работу до завтрашнего утра.

Стало быть, Максимов никак не мог сделать исправления в истории болезни Андрея. В терапевтическом никого не было, кроме Леры и Насти!

Сумрак рассек желтый свет фар, и возле Леры остановилась черная «Волга» со снежной шапкой на крыше. Из окошка высунулся симпатичный парень.

– Подвезти, красавица?

– Спасибо, мне рядом, – машинально проговорила Лера.

– Не стой на открытом месте, как столб, – посоветовал шофер. – Унесет. Смотри, настоящая буря.

Он поднял стекло, медленно тронулся и растворился в серой пелене снегопада.

Лера тяжело зашагала вперед. Ей казалось, что на ноги подвесили огромные, пудовые гири и такую же, только еще большую, навалили на спину.

Настя! Неужели все это сделала Настя, выполняя приказ Максимова? Но тогда… она не перепутала карты, а намеренно вписала смертельный укол! Совершенно точно, иначе потом, делая инъекцию, она бы заметила свою ошибку и исправила ее. Необъяснимо!

Как Максимов обработал ее? Обманул? Запугал? Купил?

Или… Ну да, конечно, как она сразу не догадалась! Настя тоже была его любовницей – ездила к Гошке, писала ему письма, а сама спала с шефом. Та записка, которую Лера нашла под трюмо… что в ней было? Кажется, примерно так: «Пришлось срочно уехать. Объясню все при встрече. Целую. Н.».

Тогда Лера решила, что «Н.» – это Николай, сын Максимова. Еще позавидовала теплым отношениям, сложившимся у него с детьми.

Но может, вовсе не сын оставил записку в спальне тайной квартиры, а ее написала Настя?!

Кажется, Анна говорила сегодня утром, что Настя уехала сразу после того, как Андрей попал в реанимацию. Предвидела реакцию шефа на свою самодеятельность и решила скрыться на время, пока его гнев остынет? Потом, по возвращении, она собиралась объяснить любовнику, что именно заставило ее исправить не ту карту. У нее, как и у Леры, наверняка был ключ от квартиры шефа. Уйдя с дежурства, она заехала к Максимову и оставила записку на зеркале: мол, должна отлучиться, потом поговорим обо всем.

Ай да Настя! Тихая мышка! То-то она все отворачивалась от Леры, в глаза ей боялась посмотреть, просила простить за то, что случилось с Андреем.

А тот ее последний звонок по телефону? Ее мучила совесть, она хотела рассказать Лере обо всем? Наверняка. Но не успела…

Лера почти пришла. Она стояла у самого дома, по щиколотку увязнув в сугробе. Кругом будто все вымерло, улица выглядела пустынной. Уже давно зажглись фонари, но, очевидно, из-за недостатка напряжения они горели тусклым фиолетовым светом. Все вместе: призрачный свет, безлюдье, бесконечно падающий снег – делало пейзаж похожим на кадр из фильма ужасов.

В доме одно за другим зажигались окна. Лера вдруг вспомнила, что не зашла за Машкой. Она так и сидит в саду, наверное, совсем одна – всех детей давно забрали. Так же тяжело ступая, Лера направилась в сторону, противоположную дому.

Она увидела дочку еще издалека: та, притиснув личико вплотную к ограде, уныло смотрела через решетку. Позади на ступеньках оживленно болтали охранник и дежурная няня. Дворик был пуст.

– Извините, пожалуйста, – пробормотала Лера, обращаясь к няне, тучной и круглой, как снежная баба, и с таким же красным носом. – Задержали на работе.

– Ничего, – добродушно проговорила та.

Лера вздохнула с облегчением: она ожидала увидеть Катерину Михайловну и услышать от нее много нелицеприятных слов.

– Маша, прощайся, и пойдем, – приказала она.

– До свидания, – кисло произнесла дочка.

– Счастливо, Машенька, – улыбнулась «снежная баба» и помахала рукой в белой рукавице. Для полного комплекта ей не хватало только метлы.

Лера крепко ухватила девочку за руку, и та заковыляла рядом, то и дело проваливаясь в снег. Молча они дошли до дома: Машка, очевидно, дулась на мать за опоздание, а Лера думала о Насте.

То, что она узнала о девушке, казалось ей невероятным, чудовищным. Знать, что практически своими руками убиваешь невинного человека, нарочно подставлять подругу – неужели Настя оказалась способной на такое? Почему она ослушалась Максимова? Что имела против Андрея?

Лера понимала, что узел запутывается все больше, и конец Настя унесла с собой в могилу. Похоже, никогда ей не узнать, что же произошло в ту ночь в отделении, и любые ее предположения – это всего лишь версии, которые могут оказаться полностью ошибочными.

27

За окном бушевала настоящая буря, та самая, которая «мглою небо кроет». В соответствии со словами гениального классика, по ту сторону стекла то что-то ревело, подобно смертельно раненному зверю, то тоненько, жалобно хныкало.

Лера сидела на кухне, перед ней на столе стояла давно успевшая остыть чашка чая. За стеной крепко спала вконец разобидевшаяся Машка.

Сон не шел. Она снова, в который раз, прокручивала в памяти подробности того проклятого дежурства и все, что было после. Настя действительно вела себя странно. Не разбудила ее, оправдываясь тем, что заснула сама, выглядела донельзя испуганной, когда Андрея увезли в реанимацию. И потом, столкнувшись с Лерой, вышедшей из кабинета заведующего, пыталась что-то сказать, но умолкла на полуслове. А глаза… глаза у нее при этом были безумные?

Предательница!

Лера машинально прислушалась к звукам за окном и коснулась пальцами холодного фарфора чашки. Кажется, такое у нее в жизни уже случалось. Не совсем, но похожее.

…Всю начальную школу Лера продружила с Любкой Онищенко. В классе и во дворе их звали «неразлейвода»: гулять – вместе, в кино – тоже, соседских мальчишек дразнить – только вдвоем. Сидели они за одной партой, Любка была сильна в русском языке, а Лера – в математике, так что все контрольные девчонки делали сообща, помогая друг другу, и неизменно имели хороший результат.

Любка была славная: веселая, живая, совершенно необидчивая. А потом ее семья уехала из городка – ее отец был военным и мотался с женой и дочерью по стране – год там, три года здесь.

Лера заскучала. Не то чтобы Любка была ее единственной подругой – она общалась и с другими девчонками. Но то были просто приятельские отношения, не более. И за партой Лера теперь сидела одна. Никто не собирался пересаживаться к ней: дело было посреди учебного года, все девчонки давно разбились на парочки. Кроме Жени Куликовой. Она всегда сидела одна, в среднем ряду на камчатке. С ней никто не хотел дружить: вечная двоечница, неопрятного вида, с лохматыми, нечесаными волосами и кривыми зубами, которых, казалось, во рту было намного больше, чем полагалось.

Все знали, что отца у нее никогда не было, а мать каждый год рожала по ребенку и толком не работала. Женька была старшая, а за ней шел целый выводок братьев. Она никогда не сдавала денег на классные нужды, не ходила вместе со всеми в театр, в цирк, на экскурсии, а форменное платье было грязным и таким коротким, что из-под него торчали тощие коленки в небрежно зашитых колготах.

В общем, Женька Куликова была во всех отношениях личностью жалкой и неприятной, на которую в классе смотрели с брезгливым сочувствием, старательно избегая ее. Да и сама она всегда стремилась уединиться: сидела за последней партой, а во время перемен пряталась где-нибудь в уголке. И вдруг…

Было раннее утро, класс гудел, предвкушая контрольную по математике, кто-то писал шпаргалки, кто-то лихорадочно дозубривал правила.

Лера на мгновение оторвалась от учебника и увидела Женьку. Та стояла в проходе, одной рукой несмело держась за парту, а другой сжимая облезлую ручку школьной сумки, и смотрела печально и безнадежно.

Лере стало не по себе от этого взгляда: глаза у нее были огромные, светло-карие и какие-то собачьи, умоляющие.

– Можно я сяду здесь? – спросила Женька хрипловатым, низким голосом.

Лере вовсе не хотелось, чтобы та сидела с ней рядом, на Любкином месте – уж лучше быть одной, чем с такой соседкой. Но почему-то она не смогла сказать «нет» и только молча кивнула в ответ.

Женькин взгляд просветлел. Она мигом уселась возле Леры, пристроила свою тощую потрепанную сумку около ножки стола и достала мятую тетрадку, в которой не хватало доброй половины листов.

– Поможешь? – Она шепнула это так доверительно, будто заранее благодаря за услугу, что Лера, не успев ни о чем подумать, снова кивнула.

Контрольную она решила Женьке полностью – та не знала практически ничего. На переменке Лера поймала на себе несколько удивленных и осуждающих взглядов одноклассниц, но сделала вид, что ничего не замечает.

Она испытывала странное чувство. Женька стояла рядом, нелепо переминаясь с одной ноги на другую, не зная, куда деть непропорционально большие ладони, и глядя на нее просящим и одновременно восхищенным взглядом. Леру коробил этот взгляд, но отойти в сторону она уже не могла, так и продолжала стоять возле новой соседки по парте и даже улыбалась ей.

После уроков они вместе шли домой, и Женька оживленно рассказывала, как прошлым летом ездила в деревню к прабабке, ходила там на болото, искала траву, понюхав которую, якобы, можно избавиться от всех врагов. Лера слушала ее со скукой и неловкостью.

Женька почувствовала это, замолчала и остановилась, покачивая на плече сумку. А потом сказала другим, изменившимся голосом:

– Я знаю, тебе неинтересно все это. И вообще со мной неинтересно. А я… я так хочу быть рядом с тобой и не знаю, что сказать. Оттого и несу весь этот бред… – Она понуро опустила плечи, перебросила сумку на спину и медленно зашагала вперед, не оборачиваясь.

Лера посмотрела на ее сутулую, поникшую фигурку, на ноги в истоптанных, огромных, не по размеру, ботинках и бросилась вслед.

– Погоди. – Она дотронулась до ее руки. Она была влажной и холодной. Женька не остановилась, но пошла медленней. – Погоди, – повторила Лера. – Тебе не нужно…

– Что – не нужно? – Женька дернулась, стараясь освободить кисть.

– Не нужно… говорить о чепухе и… бояться. Мы и так можем быть вместе. – Она сама удивилась, какую почувствовала легкость, выговорив эту фразу.

Женька, не поднимая головы, тихо шмыгнула носом и осторожно просунула озябшие пальцы в Лерину ладонь.

Они действительно стали настоящими подругами. Леру в классе уважали и поэтому осуждать вслух не рискнули. Пошептались за спиной и замолчали. А Женька… та вдруг, как в волшебной сказке про аленький цветочек, стала меняться на глазах. Завела новые тетрадки, стала выполнять кое-какие домашние задания, притащила из дому металлическую расческу с редкими зубьями и на переменках старательно чесала свою жесткую, кудлатую шевелюру. Вдвоем с Лерой они отутюжили ее школьное платье, и оно стало иметь более или менее сносный вид.

Словом, постепенно Женька полностью заместила уехавшую Любку. Она больше не стеснялась Леры и оказалась весьма неглупой, хотя и малоразвитой девчонкой. Кое в чем у нее были прямо-таки огромные познания – например, она досконально разбиралась в марках сигарет и сортах вин. Лера, совершенно несведущая в таких вопросах, слушала новую подругу с удивлением и интересом.

Женька теперь проводила у нее дома целые дни. Домой она никогда не торопилась и уходила, лишь когда возвращалась с работы Лерина мать и начинала выразительно поглядывать на часы.

Дома у Женьки был полный бедлам: орали малыши, ругалась вечно поддатая мать, и, если дочь попадалась ей на глаза, та тут же загружала ее какой-нибудь хозяйственной работой.

Школьный год пролетел быстро и незаметно. Наступившая весна неожиданно принесла с собой неприятный сюрприз: в классе стали пропадать деньги и вещи, самые разнообразные, – от шариковых ручек и грошовых ластиков до модных, дорогостоящих заколок для волос. Сначала не обращали внимания, каждый думал, что это просто потеря. Потом стали делиться друг с другом информацией и пришли к выводу, что в классе орудует воришка. Хотели уже сказать классной руководительнице, но та перед самыми каникулами вдруг заболела.

Вышла учительница только в последний день. По всей школе кипела генеральная уборка. Леру и еще двух девчонок, состоявших в учебной комиссии, учительница оставила в классе, поручив им переписать из журнала в дневники итоговые отметки, которые не успела выставить из-за болезни, а сама с остальными ребятами отправилась отмывать полы в коридорах.

Девчонки честно отработали час и убежали, оставив целую стопку непроверенных дневников – одной нужно было к зубному, к другой приезжали гости.

Лера осталась в классе одна. Она методично листала журнал и почти закончила работу, когда в класс заглянула Женька. Лицо у нее было веселым и измазанным грязью.

– Лер, тебе мама звонит, – крикнула она с порога. – В канцелярии просили передать, чтобы ты шла быстрее, а то трубка снята.

– А что случилось-то? – удивилась Лера, вставая. Мать никогда прежде в школу не звонила.

– Не знаю, – беспечно пожала плечами Женька, зашла в класс и по-хозяйски развалилась за одной из парт.

Лера бегом пронеслась по коридору, ловко лавируя между расставленными повсюду ведрами с водой, и распахнула дверь канцелярии. Сидящая за столом молоденькая секретарша Вика, из бывших выпускниц, вопросительно взглянула на нее:

– Тебе чего?

– Меня к телефону, – пробормотала запыхавшаяся Лера и заметила стоящий на столе аппарат. Трубка лежала на рычаге.

– Разъединилось?

– Да что разъединилось? – рассердилась Вика. – Чего ты вламываешься как к себе домой? Кто тебя звал?

– Мне сказали, мама звонит, – недоуменно проговорила Лера.

– Какая еще мама? – возмутилась девушка. – Сейчас из роно должны звонить насчет выпускных экзаменов, а ты «мама»! Ну-ка, брысь отсюда!

Лера, красная от обиды, вышла из канцелярии и вернулась в класс. Женька уже не сидела, а стояла у окна, нарочито внимательно разглядывая пупырчатый кактус в горшочке на подоконнике.

– Что за дела? – сердито спросила Лера, подходя к ней. – Совсем с ума сошла?

Женька обернулась. В глазах ее горел лукавый огонек, на губах играла улыбка.

– Да я пошутила! – весело произнесла она. – Разыграла тебя. Что, уже и пошутить нельзя?

– Хороши шуточки, – угрюмо проворчала Лера. – Ничего не скажешь. Я же испугалась, вдруг что-то произошло.

– Да что с твоей мамочкой может случиться? – вдруг небрежно проговорила Женька, и Леру покоробил ее язвительный тон.

Что-то промелькнуло в ней чужое, приблатненное, уличное, будто подруга проводила невидимую черту между ней, маменькиной дочкой, и собой, свободным, независимым человеком.

– Больше так не шути, – холодно сказала Лера. – Поняла?

– Ну ладно, ладно, не сердись. – Та снова улыбнулась, но уже прежней, теплой и просительной улыбкой, чмокнула Леру в щеку и вприпрыжку побежала к двери.

Назавтра на классном собрании учительница раздала дневники, поздравила всех с окончанием учебного года и, помолчав немного, сказала, глядя в стол:

– А еще, дети, у нас вчера случилось ЧП. Не хотелось бы об этом говорить сегодня, когда у всех праздничное настроение, но придется.

Лера боковым зрением увидела, как помрачнело Женькино лицо. Конечно, о чем еще будет говорить Ольга Викторовна, как не о тех, кто окончил год с двойками! Уж как Лера ни старалась помочь подруге, ничего не вышло, две пары она все-таки отхватила.

Лера ободряюще улыбнулась Женьке, как бы призывая ее не обращать внимания на мелкие неприятности.

– Вчера вот здесь, у меня на столе, – Ольга Викторовна для чего-то постучала указкой по столешнице, покрытой оргстеклом, – лежали в конверте деньги, собранные вами на экскурсию в Абрамцево. Ровно сто двадцать рублей. Так вот, – она наконец подняла глаза и обвела взглядом притихший класс, – они пропали.

– Как – пропали? – не поверил Рома Звягин, записной клоун класса. – Вместе с конвертом?

– Нет, Звягин, – грустно проговорила Ольга Викторовна, – представь себе, конверт оставили.

– Вы шутите, – сказала Лиза Капустина, вместе с Лерой состоявшая в учкоме и проверявшая вчера дневники. – Кто мог их взять? Мы были в классе все время, что вы занимались уборкой. – Лицо ее было бледным, голос взволнованным. Глядя на нее, Лера почувствовала неприятный холодок под ложечкой. Она начала догадываться.

Девочки ушли раньше, дневники оставалась проверять она одна, значит, ужасное подозрение падает на нее!

Как бы подтверждая ее опасения, учительница поглядела на Леру в упор:

– Кузьмина, ты ведь последняя уходила вчера, ключ мне отдавала.

Лера, не помня себя, вскочила.

– Вы считаете, что это я взяла деньги? – Голос ее срывался то ли на крик, то ли на плач.

– Ну что ты, что ты! – мягко проговорила Ольга Викторовна. – Бог с тобой! Разве я это говорила? Просто хотела узнать у тебя, никто из посторонних не заходил в класс, пока ты работала?

– Нет.

– Что ж, – учительница вздохнула, – тогда придется на этом закончить наш разговор и продолжить его завтра, во время родительского собрания. Все свободны.

Класс быстро опустел, лишь одна Лера продолжала сидеть за партой. Ей было нестерпимо больно и стыдно, что Ольга Викторовна могла подумать о ней такое. Пусть она тут же опомнилась, но на какое-то мгновение – Лера ясно видела – классная руководительница готова была допустить мысль о том, что ее ученица – воровка.

Лера почувствовала, как кто-то коснулся ее плеча. Она подняла глаза, полные слез, и увидела Женьку. Та тоже никуда не ушла.

– Брось, – ласково посоветовала она. – Завтра на собрании пошумят немножко и забудут. Новые денежки соберут. Что им еще делать?

– Я-то здесь при чем? – с горечью выкрикнула Лера. – Зачем ты это мне говоришь?

– Затем, – веско сказала Женька, и лицо ее вмиг стало суровым и серьезным, – что на тебя все равно никто не подумает, была ты в классе или не была.

Лере показалось, что в свои слова она вложила двойной смысл, но какой – понять не смогла. Подруга смотрела на нее пристально, в упор, и на самом дне ее глаз Лера вдруг отчетливо увидела страх. В тот же момент она вспомнила, как бегала к телефону в канцелярию.

Сразу все связалось воедино: многочисленные пропажи вещей у одноклассников, Женькин нарочито бодрый вид, с которым она сообщила Лере, что ее вызывает мама, то, как нагло и вызывающе она вела себя потом. Женька ворует у ребят! Она украла классные деньги – брала их и знала, что подозрение может пасть на Леру! Знала, но надеялась, что это подозрение отметут, потому что Лера на хорошем счету у Ольги Викторовны!

Женька сразу увидела, что Лера все поняла. Она подобралась, как кошка перед прыжком, и отодвинулась, даже будто ростом стала меньше. А в глазах оставался все тот же страх и еще мольба. Она как бы просила – безмолвно, но страстно, настойчиво: не говори никому, пожалуйста, не говори! Ты ведь не скажешь?

Лера через силу разлепила губы и сказала:

– Ладно, ты права. На меня действительно никто не подумает. Нечего и переживать.

Она вылезла из-за парты и, не глядя на Женьку, быстро пошла к дверям. Догонять ее никто не стал.

Через три дня Лера уехала в лагерь, а когда вернулась, звонить Женьке не стала. Та тоже не появлялась. Первого сентября Ольга Викторовна сообщила ребятам, что несколько учеников больше не будут учиться в их классе, потому что родители перевели их в открывшуюся неподалеку новую школу. В их числе была и Женя Куликова.

Потом Лера несколько раз встречала ее. Женька изменилась, вытянулась, вместо вечного, затасканного форменного платьица стала носить такие же затасканные, в облипочку джинсы. Волосы забирала в высокий хвост на макушке, дымила сигаретой, ловко, с шиком сплевывая под ноги. Вокруг нее теперь всегда была ватага таких же оборванных и независимых подростков.

При виде Леры Женькино лицо делалось непроницаемым, она отворачивалась, всем своим видом демонстрируя, что их мимолетная, но крепкая дружба была глупейшей из ошибок. Ничто в ней не напоминало десятилетнюю девочку, всегда замерзшую, полуголодную, с жалкой, просительной улыбкой и грустными глазами.

Зачем в тот год она стала обчищать карманы одноклассников? Надоело быть вечно оборванной, захотелось хоть немножко приобщиться к празднику жизни? А может быть, просто мечталось купить мороженое или шоколадку младшим братишкам? Трудно сказать, как и невозможно предположить, что стало бы с Женькой, заложи ее тогда Лера на классном собрании.

…С тех пор прошло почти восемнадцать лет. И вновь ее предали. Человек, которого она любила, жалела, защищала, старалась закрывать глаза на его недостатки.

Почему, Настя, почему?

Лера отнесла чашку в мойку, выплеснула чай, сполоснула ее под краном, потушила свет и пошла к себе. Она легла в постель и попыталась заснуть, но не смогла. Беспрестанно ворочалась с боку на бок, перекладывала подушку с одной стороны на другую, пила валерьянку, валокордин – все без толку.

Перед глазами неумолимо стояло лицо Насти, то, каким было оно на траурном портрете, висевшем в зале. Огромные, доверчивые глаза, пшеничная челка на лбу, коса, перекинутая через плечо.

– Зачем, Настенька? – шептала Лера, уткнувшись в подушку и глотая подступающие к горлу слезы. – Зачем ты сделала это? Ведь ты любила меня, как же могла так со мной поступить? Может быть, он заставил тебя? Что-то было такое, о чем он знал и пользовался этим, шантажировал? Но тогда почему ты сделала не так, как он велел, отчего решила убить Андрея?

Лера не могла успокоиться. Алогичность Настиного поведения терзала ее, она придумывала все новые и новые объяснения действиям медсестры и сама же отвергала их за несостоятельностью.

Лера пыталась вспомнить, не проявляла ли девушка антипатии по отношению к Андрею, но ничего такого на ум не приходило. Если еще на Скворцова она могла быть обижена за то, что он считал ее неумехой и откровенно говорил об этом, то уж Андрей, напротив, всегда был снисходителен к Настиным промахам.

Выходила полная чепуха. Лера начинала все сначала и неизменно приходила к тому же самому результату. Как ни крути, логикой здесь не пахло.

На рассвете ее мысли стали путаться и рваться, глаза слипались, и, наконец, когда уже нужно было вставать, Лера задремала. Во сне тревога и напряжение не исчезли, а лишь усилились, она все продолжала разговаривать с Настей, и постепенно лицо той становилось все ближе, отчетливей, ярче, пока не стало обычным, живым.

– Здравствуй, – печально проговорила Настя из сновидения, обращаясь к Лере.

– Здравствуй, – прошептала та, не веря своим глазам. – Разве ты жива?

– Нет. – Девушка грустно улыбнулась и покачала головой. – Нет. Я хотела тебе сказать…

– Что? – Лера всем телом рванулась вперед, стараясь удержать Настю за руку, за край одежды, хоть за что-нибудь, но та вдруг стала на глазах таять, исчезать, растворяться в воздухе.

– Не вовремя я погибла, – прошелестела Настя, ускользая от ее взгляда. – Не вовремя.

Лера вздрогнула и проснулась. Видение длилось не больше минуты, но было таким реальным, осязаемым, что она почувствовала, как лоб покрылся испариной. Ей казалось, еще мгновение – и Настя во сне раскрыла бы свою страшную тайну. В то же время Лера понимала, что сон всего лишь отражает события, происходящие наяву. Настя звонила ей в день гибели, хотела что-то рассказать, но не успела. То же произошло и во сне.

Часы показывали лишь начало седьмого, но спать больше не хотелось. Казалось, закрой Лера глаза, тут же вновь послышится тоненький, слабый голос: «Не вовремя я погибла».

Она встала с постели, приняла прохладный душ, накинула халат и пошла на кухню готовить завтрак. За окном еще был кромешный мрак, но вьюга утихла. Лера не спеша перебрала гречку, залила ее водой, посолила и поставила на плиту. Включила чайник и в ожидании уселась на табуретку.

Сонную тишину квартиры неожиданно прорезал телефонный звонок. Недоумевая, кому она могла понадобиться в такую рань, Лера бросилась в прихожую, где висел аппарат.

Схватила трубку – в ней коротко гудел отбой. Она нажала на рычаг, вернула ее на место, подождала минуту-другую. Телефон больше не звонил. Почему-то Лере вдруг стало страшно. Это был не тот страх, который она чувствовала, лежа в постели у Максимова и слыша из-за стены, как он договаривается об убийстве старика. Тогда он был сильным, но конкретным, она опасалась реального человека, который находился в соседней комнате, и знала, что при желании может убежать от него.

Теперешний страх был совершенно иным. Он липкой паутиной опутывал тело, парализуя руки, ноги, дыхание, делая ее беспомощной и уязвимой. Лера не могла определить его причину. Ей казалось, что стены квартиры вдруг стали живыми, чужими и враждебными, из-за каждого угла на нее смотрит пара злобных, нечеловеческих глаз, подстерегая, выманивая. Одно неверное движение – и тишина взорвется диким ревом, змеиным шипением, разбойничьим свистом.

Лера с трудом заставила себя вернуться на кухню. Гречка вовсю кипела на плите, из чайника с треском выскочила кнопка. От этих уютных, привычных, бытовых звуков ей стало легче. Но лишь на минуту. Затем страх навалился с новой силой. Это был уже настоящий ужас. И в то же время в глубине сознания зародилась мысль, совершенно неуловимая, но явно очень важная. Охвативший Леру ужас был связан с ней, но как, она не могла определить.

Телефон зазвонил вновь. На этот раз Лера не стала подходить – просто стояла и слушала, как он надрывается в тишине: три звонка, пять, семь. На десятом трезвон стих. И в то же мгновение Лера поняла, о чем думает вот уже пятнадцать минут.

Настина смерть наступила вовсе не «не вовремя». Вернее, не вовремя для нее, Леры, которая так и не узнала, о чем та хотела ей рассказать. Но абсолютно своевременно для того, кто ни в коем случае не желал, чтобы девушка сделала признание. Того, кто вынудил ее пойти на преступление.

Максимов за полчаса до того, как Настя упала с балкона, за что-то сурово выговаривал ей, даже кричал, как рассказывала Анна со слов санитарок. До этого он наверняка слышал, как Настя звонила Лере и договаривалась с ней о встрече. Конечно, слышал, ведь телефон барахлил – и Настя вынуждена была кричать.

Максимову не составило труда догадаться, о чем хочет рассказать Лере медсестра. Возможно, пригласив ее к себе в кабинет после телефонного разговора, он стал угрожать, требуя, чтобы та молчала и не смела встречаться с Лерой. Скорее всего, Настя пообещала ему, что так и сделает.

Но Максимов не поверил ей до конца. Он прекрасно знал Настину привычку свешиваться с балкона. Когда девушка вышла покурить, он неслышно подошел сзади, подтолкнул ее и…

Лера закрыла глаза ладонями. Значит, она спит с убийцей! Не с организатором преступлений, который задумывает уничтожение стариков, пользуясь медикаментозными средствами, а с настоящим убийцей, способным скинуть с балкона молодую девушку, годящуюся ему в дочери!

И он говорит ей о любви и нежности, жалуется на одиночество, гордится своим отцовством! А она не далее как сегодня утром собиралась закрыть глаза на занятия своего любовника, благополучно жить с ним дальше, пользуясь всеми благами, которые он ей предложил!

Лера была настолько потрясена и раздавлена, что не сразу заметила стоящую на пороге кухни Машку. Видимо, ту разбудил телефон.

– Доброе утро! – улыбнулась она.

– Доброе утро. Беги скорее умываться.

Лера постаралась взять себя в руки. За прошедшие три дня она не сказала ребенку и десятка слов. Бедная Машка никак не может взять в толк, отчего это мама все время молчит, хмурится или вполголоса беседует сама с собой.

Настю не вернешь, и фальшивое назначение из карты не вычеркнешь, как нельзя вычеркнуть все то, что случилось за этот месяц. А так хотелось бы вернуть то время, когда она по утрам бежала на работу, втайне мечтая об одном: скорей войти в восьмую палату, увидеть Андрея, поймать его ждущий, внимательный взгляд!

Если бы только она могла поговорить с ним, сказать, что ни в чем не виновата, сама стала жертвой изощренной и таинственной интриги! Может быть, все удалось бы исправить?

Лера горько усмехнулась своей наивности. Какая разница, виновата она или нет? Теперь, когда худшее, что могло быть, уже произошло: отчаяние и безнадежность толкнули ее в постель к врагу, к тому, кто ловко сплел вокруг нее свою паутину и уверенно идет по жизни, оставляя за спиной трупы.

Из-за этого чудовища у Леры теперь нет ни прошлого, ни будущего. Только настоящее – мрачное, как декабрьская мгла за окнами, полное страха и лжи.

Она кормила дочку завтраком и думала о том, как встретится через пару часов с Максимовым, посмотрит ему в глаза, зная правду. А еще представляла, как потом, после работы, он снова зайдет в ординаторскую и спросит, готова ли Лера ехать с ним.

И ей придется ответить, что готова, ведь отныне у нее нет другого выхода: ей не уличить его, а стало быть, нельзя и обнаруживать, что она в курсе всего. Разве можно верить убийце? Может быть, Насте он тоже клялся в любви и преданности незадолго до того, как столкнуть ее с пятого этажа?

Итак, она заложница Максимова. Но лучше сейчас не думать об этом. Позавтракать, выпить чаю, отвести Машку в садик, не опоздав, против обыкновения. Улыбнуться ей на прощание, пообещав забрать вовремя. А там она что-нибудь придумает.

Лера действовала строго в соответствии с разработанным планом: давясь, проглотила полтарелки гречки, выпила чаю и ровно без десяти восемь выпихнула Машку из дому.

Вьюга, очевидно, мела всю ночь, и кругом было белым-бело от снежных сугробов. В дальнем конце двора ожесточенно орудовал лопатой пожилой дворник, безнадежно поглядывая на снежные поля и пытаясь оценить объем работы, которую ему предстояло проделать в одиночку. Зима полностью победила распоясавшуюся было три дня назад весну, мороз пощипывал щеки, деревья стояли, склонив ветви под снежными шапками.

Кто-то из ребятни уже успел вылепить снежную бабу. Она стояла у самого подъезда, чуть кривобокая, с морковью вместо носа и глазами-угольками – точь-в-точь вчерашняя детсадовская няня. Машка с радостным визгом бросилась к ней, обняла за ледяные бока и вдруг остановилась.

– Смотри. – Она показала куда-то вдаль, в рассеивающуюся темноту. – Там папа.

Лера напрягла зрение. Действительно, поодаль, возле стоянки маячил какой-то силуэт. Лера взяла Машку за руку. Силуэт стал медленно приближаться. Стали различимы очертания ладной, подтянутой фигуры, одетой в лиловую куртку, джинсы и спортивную шапочку-петушок, и через секунду Лера узнала Илью.

– Здравствуй. – Он стоял перед ней в своей излюбленной позе, слегка расставив ноги и заложив руки за спину. – Я вот… пришел Машу повидать. Мариша с Мишуткой вчера улетели в Норильск на похороны. У Марины отец умер. А я… сюда. Звонил вам, но никто не подошел. Спали, наверное, а я боялся, что ты на работу рано уходишь.

– Понятно. – Лера кивнула. Появление бывшего мужа оказалось столь неожиданным, что она слегка растерялась. Вот, оказывается, кто трезвонил в седьмом часу утра.

– Манечка, иди ко мне, – ласково позвал Илья, вынимая руки из-за спины и протягивая их к девочке. В одной оказалась зажата большая шоколадка, в другой – кукла Барби в блестящем длинном платье и с золотистыми кудрями.

Машка не двинулась с места, продолжая сжимать своей ладошкой Лерину руку и во все глаза глядя на Илью.

– Маня, иди, не бойся! Ты что, не узнаешь меня?

– Узнаю, – тихо проговорила Машка и сделала шаг за Лерину спину.

– Так выходи. – Илья продолжал улыбаться, но улыбка его сделалась вымученной и жалкой. – Я по тебе очень соскучился. А ты?

– И я соскучилась, – серьезно ответила Машка. – Только… – Она замялась, задумалась о чем-то, наморщив лоб и сдвинув белесые брови домиком. – Ты ведь в командировке.

– Был, – подтвердил Илья и присел на корточки, как делал всегда, когда хотел поднять дочку на руки. – А теперь вернулся.

– Нет. – Машка неожиданно помотала головой. – Не вернулся.

– Да как же? – засмеялся Илья. – Вот дурочка! Я вот он, здесь, значит, вернулся к моей Манечке.

– Нет, – твердо произнесла Машка и сделала еще шаг назад. – Ты в командировке. Я к тебе не пойду.

Илья хотел что-то возразить, но, приглядевшись к лицу дочки, осекся и замолчал. Потом поднялся во весь рост.

– На, возьми, – протянул он Лере шоколадку и Барби. Та молча забрала подарки, сунула в пакет.

– Все? – Она вопросительно посмотрела на мужа. – Мы спешим. Нам в сад к восьми.

– Подожди, – тихо попросил он. – Можешь отойти? На две минутки!

– Зачем?

– Нужно. Я тебя прошу.

– Маша, постой здесь, – велела Лера. – Поиграй со снеговиком. Я сейчас.

Машка послушно отошла. Лера вслед за Ильей сделала несколько шагов к стоянке.

– Я слушаю. Что ты хотел сказать?

– Почему она так со мной? – В глазах Ильи была боль. – Ты ей что-то сказала?

– Как ты просил, про командировку.

– И больше ничего?

Лера почувствовала гнев.

– Думаешь, я стану издеваться над ребенком и рассказывать, какой отец мерзавец? Бросил нас, ушел к другой женщине, усыновил ее ребенка и забыл про собственную маленькую девочку? В отличие от тебя, у меня есть совесть!

– Прости. – Илья сморщился, точно от удара. – Я не хотел тебя обидеть. Я просто не поверил… неужели она в свои пять лет способна так многое понимать?

– Ей почти шесть, – сухо сказала Лера. – И знаешь, в том, что произошло, нет ничего непонятного. Она видит, что ты исчез, и делает свои выводы. К тому же мы не в вакууме живем, вокруг люди, и у них довольно длинные языки. Всем закрыть рот я не могу.

– Я не думал, что она так быстро меня забудет, – убито проговорил Илья.

– Почему ты решил, что Маша тебя забыла? Она спрашивает о тебе каждый день.

– Правда? – Его лицо озарилось радостью.

– Правда, – смягчилась Лера, – но она не может страдать вечно, оттого что ты ее предал. Вот и защищается.

– Я так ее люблю, – совсем тихо проговорил Илья.

– Незаметно, – съязвила она.

– Прости, – повторил он и опустил глаза. – Все Маринка! Только заикнешься о том, чтобы вас навестить, – сразу в слезы. А для меня ее слезы хуже горькой редьки. – Он словно поперхнулся последними словами, закашлялся и перешел на сорванный полушепот: – Как приворожила меня. Слова не могу поперек сказать. Говорит: «Мишенька теперь твой ребенок, раз я тебе жена, и баста».

– А ты?

– Что – я? Мне иногда повеситься хочется, была бы веревка под рукой да мыла кусок.

– Ну, веревку достать не проблема, – усмехнулась Лера.

– Лер, я серьезно. – Лицо Ильи исказилось от напряжения. – Тебе тяжко, я знаю. Но постарайся понять…

– Хорошо. – Она кивнула, чувствуя, как постепенно гнев и раздражение на мужа сменяются презрительной жалостью. – Я постараюсь. Чего ты хочешь?

– Чтобы Маша не шарахалась от меня.

– А ты будешь появляться?

– Не знаю. – Илья пожал плечами. – Может быть.

– Так не пойдет, – покачала головой Лера. – Это слишком жестоко. Даже собаке хвост отрубают разом, а не постепенно. Решай – либо да, либо нет.

Илья вздрогнул, словно она навела на него пистолет, и промолчал. Стало ясно, что говорить с ним бесполезно. Вместо мужчины и отца перед ней стоял растерянный малыш, потерявший в толпе мать. Глупо пытаться взывать к его разуму и чести.

Она почувствовала, что устала. Зачем все это, когда и так тяжело, она в отчаянии? И в сад они с Машкой снова опаздывают!

– Иди, – попросила она. – Я попробую поговорить с Машей, но обещать тебе ничего не могу. И еще. Если тебя не будет следующие полгода, можешь больше не подстерегать нас во дворе и не приносить шоколадки и игрушки. Я выкину их на помойку.

– Я постараюсь прийти. – Илья кивнул на прощание, взглянул на Машку, прыгающую возле бабы, и побрел к шоссе.

28

Они успели в сад. Правда, не ровно к восьми, но Катерина Михайловна прямо-таки просияла от удовольствия. Лере даже показалось, что веснушки на ее лице стали ярче.

– Другое дело, мамочка, – похвалила она, – в этом возрасте режим для детей – главное, а вы все время завтрак пропускаете. Раздевайся, Маша, и проходи в группу.

Дочка вяло принялась расшнуровывать ботинки, так и не сняв куртку.

Лера постояла рядом, пока она справлялась со своим гардеробом, но помогать не стала, решив: пусть вырабатывает самостоятельность согласно указаниям воспитательницы.

Потом они попрощались, причем Машка на этот раз вела себя удивительно сдержанно: не пролила ни одной слезинки, чмокнула ее в щеку и чинно удалилась.

Лера вышла на заметенную снегом улицу. Неподалеку от садика буксовала в сугробе машина, двое мужчин пытались подтолкнуть ее, а третий сидел за рулем и громко матерился в раскрытое окно.

По единственной расчищенной дорожке к соседнему школьному зданию гурьбой бежала ребятня в разноцветных и ярких, как у Машки, куртках.

Прямо у ограды сада сидел маленький, смешной и толстый щенок и трясся от холода. Заметив, что Лера смотрит на него, он приковылял ближе и, поскуливая, стал жаться к ее ногам.

– У меня ничего для тебя нет, – грустно сказала она. – И вообще, что ты здесь делаешь? Где твоя мама?

Щенок заскулил громче и стал повизгивать, словно жалуясь на злую судьбу. Лера поколебалась, а потом нагнулась, подхватила щенка под мягкий животик и пошла обратно в сад.

– Возьмите его, – попросила она охранника, немолодого мужика с военной выправкой, который стоял на крыльце и неспешно курил. – А то замерзнет. Кажется, из породистых, может, бросил кто-то.

– Держи карман, из породистых, – со знанием дела проговорил мужик, беря щенка за шкирку. – Двортерьер. Бегала тут шавка брюхатая, Лиска, небось ее отпрыск. А сама то ли сбежала, то ли под машину попала, а то и просто сдохла с голодухи. Давай, что ли, возьму. – Он прижал щенка к куртке защитного цвета. – Пусть живет, если только заведующая по шапке не даст – тогда придется ему гулять на все четыре стороны.

Охранник скрылся да дверью, унося с собой щенка, а Лера снова побрела к ограде. Ей неосознанно хотелось оттянуть время, когда нужно будет идти в больницу. Еще можно подождать, постоять здесь минут десять, нет, уже семь. А впрочем…

Она решительно прибавила шагу. Жалкие пять минут ее не спасут. Все равно скоро она переступит порог отделения и увидит шефа. Машка давно в саду, а Лера так и не придумала, как ей быть дальше. Одно ей стало ясно: нужно как-то бороться, нельзя совсем опускать руки, сдаваться на милость Максимова, быть кем-то вроде его заложницы.

Но как бороться? Пойти в милицию, рассказать все с самого начала про его домогательства, про то, как он поручил ей палату астматиков, как она накануне своего дежурства встретилась с опекунами Скворцова и те усомнились, не помешает ли Лера убийству деда? Но у нее нет ни одного свидетеля, никого, кто бы слышал ее разговор с опекунами, кроме самого Максимова. Да если бы кто-то и слышал – ни чернявый, ни толстяк в пуховике не сказали ничего криминального и подозрительного, все их слова можно истолковать двояко, и никто не станет искать в них тайного смысла.

Остается слабая надежда на графологическую экспертизу, но ее проведение возможно лишь в том случае, если заведут дело. А дело заведут, если Лерино заявление о виновности Максимова в покушении на убийство Шаповалова примут всерьез. В противном случае разгневанный шеф поступит с ней так же, как с Настей.

Значит, милиция отпадает. Это слишком большой риск.

Во всяком случае, она не может идти туда одна. Нужен человек, который бы поддержал ее, подтвердил, что ей можно доверять, она не какая-нибудь шлюшка, с места в карьер прыгнувшая в койку шефа, ни черта не смыслящая в терапии.

Где же взять такого человека? Открыть всю правду Анне? Объяснить ей, что четыре года назад ее облапошили, повесив на нее чужие грехи, да еще заставили расплачиваться за них собственным телом?

Но где гарантия, что Анна захочет слушать такую неприятную правду? С тех пор много воды утекло, она уже переболела, перестрадала, ворошить старое грязное белье – не такая уж большая радость, лучше обо всем благополучно забыть. И опять-таки Анна не видела родственников Скворцова и не была в ту ночь в больнице. Стало быть, свидетель из нее никакой.

Замкнутый круг. Он неуязвим, этот подлец, одним мановением пальца разрушивший ее счастье, подлинный гений зла, дьявол во плоти. И как его еще носит земля?

Лера почувствовала, как внутри закипает черная ненависть, сметая все остальные ощущения, поглощая страх, сомнения, отчаяние. Ничтожество, ублюдок, подонок!

Она не заметила, что произносит все эти ругательства вслух, и, только когда проходящая мимо тетка в длинной, до пят, нутриевой шубе шарахнулась от нее в сторону, Лера очнулась, пришла в себя.

Никогда прежде с ней такого не случалось. Даже по отношению к изменнику мужу не испытывала Лера столь сильной, испепеляющей злобы.

Она стояла у входа в больницу и не могла вспомнить, как дошла сюда. В открытые ворота медленно въехал ослепительно-белый «Пежо». Он остановился неподалеку от их корпуса. Дверца открылась, и из автомобиля вышел вчерашний «муравей». Он был в короткой дубленке и без шапки.

Отойдя, «муравей» слегка пригнулся и принялся рассматривать низ автомобиля, фары и бампер.

Она смотрела на хирурга как зачарованная. Вот кто ей поможет! В нем чувствуются сила и ум, он не такой, как все, и Лера ему понравилась. Точно понравилась, она вчера почувствовала это. К тому же он сам сказал, что в терапевтическом отделении страшная текучка кадров. Что ж, Лера объяснит ему, почему это происходит.

Максимов, конечно, друг Борису Трофимовичу, но если тот узнает о нем правду, то, возможно, переступит через это.

Она уже сделала шаг вперед, но в это время другая дверца автомобиля распахнулась, и из салона вылезла женщина в короткой серебристой норке и длинных сапогах-ботфортах.

– Борь, ну ты скоро? – нетерпеливо поинтересовалась дама и, высоко, точно журавль, поднимая ноги на огромных каблуках, направилась к «муравью». Она была выше его, и прилично, едва ли не на голову, с фигурой манекенщицы и короткими светло-пепельными волосами.

– Сейчас, Люся, минутку. – Борис Трофимович оторвался от созерцания бампера и лучезарно улыбнулся пепельной блондинке. – Смотрю, не помял ли этот гад передок. Ездят по городу как слепые! – Он возмущенно качнул головой, бросил последний взгляд на «Пежо» и пошел навстречу своей пассажирке. – Ладно, все вроде бы в порядке. – Он обнял блондинку за талию, и они не спеша пошли к крыльцу.

Лера наблюдала за этой сценой, укрывшись за широким столбом ограды. Она так и не вошла на территорию больницы, остановившись сразу же, как только увидела даму в норке. Что ж, не судьба, очевидно, и Борис Трофимович оказался совсем не тем, за кого себя выдавал. Во всяком случае, обращаться к нему за помощью Лере расхотелось. Она постояла еще пару минут и пошла к корпусу.

Едва Лера распахнула дверь в отделение, ее ошеломили царившие в коридоре шум и суета. Вокруг было полно незнакомого народу, причем молодежи. Навстречу ей шел курчавый светло-шоколадный африканец. И улыбка его, и халат по контрасту с темной кожей казались ослепительно-белыми.

– Батюшки-светы! – Стоявшая неподалеку Галина Михайловна перекрестилась. – Практикантов привезли. Договорились с тринадцатой больницей, а там карантин. Теперь сюда пожаловали.

Тут только до Леры дошло, что все эти веселые юноши и девушки в халатах – студенты, приехавшие в отделение на стажировку. Именно так она сама когда-то проходила практику в терапии пятьдесят седьмой больницы.

Из палаты выглянула Анна. Вид у нее был ошалелый, шапочка съехала набекрень, лицо горело.

– Дурдом, – коротко охарактеризовала она ситуацию. – Хоть бы предупредили! Их сорок человек, а руководитель один. Шеф приказал разбить по двое-трое и водить по палатам.

– Нам водить? – удивилась Лера.

– А кому? Я и говорю: с ними одна баба приехала, не разорваться же ей. У них гриппует вся кафедра. Быстренько забирай себе троих и покажи им обход. Пусть вопросы задают.

– Да ты смеешься! – испугалась Лера. – Я же не преподаватель!

– А кто здесь преподаватель? – огрызнулась Анна. – Вон Полине Михайловне уже с сердцем плохо. Там у них такие молодцы, палец в рот не клади: прицепились к ней, что такое гемолитическая анемия, она, бедная, чуть не рыдает.

– Гемолитическая анемия наблюдается при приеме левомицетина, стрептомицина, сульфаниламидов, реже пенициллина, – машинально выдала Лера.

Анна замахала на нее руками:

– Иди-иди, ходячий справочник! Тебя-то им и нужно. Бери вон тех троих, что у кабинета шефа стоят. Видишь, девчонка и двое парней?

Лера кивнула.

– Ни пуха тебе, ни пера, – пожелала Анна и скрылась в палате.

Лера переоделась и подошла к троице, на которую указала Анна. Девушка оказалась симпатичной, худенькой шатенкой с распушенными по плечам волосами и приветливым, улыбчивым лицом. Оба юноши, стоявшие рядом с ней, были высокого роста, один – плотный и флегматичный на вид, а другой – костистый, с прилизанными темными волосами и в очках. Лера про себя сразу же окрестила его Знайкой, уж очень он напоминал персонажа сказки Носова.

– Здравствуйте, – поздоровалась она со студентами. – Меня зовут Валерия Павловна. Я покажу вам своих больных. Пройдемте в пятую палату.

Девушка мило улыбнулась, а прилизанный с места в карьер поинтересовался:

– Тяжелые случаи есть?

– Есть всякие случаи. – Лера смерила парня насмешливым взглядом. – Не советую гоняться за тяжелыми, работать потом придется с разными больными. Иногда довольно легкие на первый взгляд болезни могут требовать повышенного внимания.

– По-моему, это ерунда, – авторитетно заявил Знайка, нехотя следуя за Лерой.

Девушка дернула его за рукав:

– Володя, как тебе не стыдно! Это же доктор!

– Просто я хочу провести здесь время с пользой, – спокойно пояснил очкастый Володя.

– Проведете, – успокоила его Лера и вошла в палату.

Через пару минут ей стало совершенно ясно, отчего у Полины Михайловны разболелось сердце. Знайка-Володя сыпал вопросами беспрестанно, цепляясь к любому слову, излагал свою точку зрения по каждому больному и вообще вел себя отвратительно и вызывающе. Толстяк-флегматик и девушка пытались его утихомирить, но он их в грош не ставил.

Лера из чистого азарта сначала отвечала на его вопросы, но вскоре ей надоели бесплодные споры. К тому же парень своей болтовней мешал ей сосредоточиться на больных.

– Если не ошибаюсь, вас зовут Владимир? – холодно спросила она Знайку.

Тот кивнул.

– Так вот, Владимир, вы не мой ученик, а я, слава богу, не ваш преподаватель, поэтому держите язык за зубами, где это требуется. Я буду отвечать вам только на те вопросы, которые сочту уместными и грамотными.

– Нечестно, – возразил Знайка, ничуть не смутившись, – вы должны дать нам широкую картину, осветить все…

– Я не могу осветить все, – сухо перебила Лера, – я не лампочка, а лечащий врач. И меня больные ждут в других палатах.

Полный едва заметно улыбнулся.

– Ладно. – Парень демонстративно засунул руки в карманы халата. – Не знаете, как ответить, так и говорите.

Осмотр двух следующих палат прошел в относительной тишине и спокойствии. Девушка и полноватый парень, которого звали Дима, вежливо расспросили Леру о лечении язвы, сами осмотрели больных, с ее позволения, и сделали кое-какие пометки в своих тетрадях. Знайка мрачно стоял за их спинами, всем видом показывая, что процесс не представляет для него ни малейшего интереса, и вообще, это детские игрушки в сравнении с настоящей медициной.

Лера вздохнула с облегчением: ей совсем не хотелось вести ребят в восьмую палату; но, увидев, что нахальный парень ведет себя сносно, все же решилась.

Однако решение ее оказалось опрометчивым. Едва зайдя к астматикам, Знайка невероятно оживился. Он попросил разрешения собственноручно прослушать Скворцова и долго тыкал трубкой в его тощую грудь, чем привел старика в бешенство. Лера отобрала у парня фонендоскоп, но Степаныч уже завелся на полную катушку.

Раньше, когда с дедом случались подобные приступы мизантропии, на помощь всегда приходил Андрей. Он двумя фразами мог поставить того на место, при этом не задев самолюбия. Сейчас же Андрей молчал, с безучастным видом наблюдая за красным от гнева стариком и пытающейся утихомирить его Лерой.

Наконец Степаныч замолчал, поднялся с постели и в знак протеста ушел в туалет. В палате наступила благодатная тишина.

– Хотите осмотреть другого пациента? – предложила Лера девушке.

– Хочу, – обрадовалась та.

– А можно заглянуть в его историю болезни? – тут же встрял Знайка.

Лера хотела сказать «нет», но, покосившись на Андрея, кивнула.

Пусть тот не думает, будто она хочет что-то скрыть от студентов, тем более маловероятно, что парень заметит приписанный Настей препарат, скорее всего, он посмотрит в самый конец.

Однако Знайка заметил. Лицо его стало сосредоточенным, глаза заблестели, как у охотничьей собаки. Он долго изучал записи, а потом перевел взгляд на Леру.

– Я правильно понял, ваш пациент месяц назад шел на выписку? – Знайкины глаза буравили Леру из-под стекол очков.

– Да, – коротко сказала та.

– И потом ему внезапно стало хуже? Остановка сердца, реанимация. Вы выписали ему обзидан?

Лера молчала. Что она могла сказать этому нахальному, дотошному мальчишке, думающему, что вся работа врача заключается в штудировании наизусть глав из учебника по терапии? Объяснить ему, что он горько ошибается, что когда он перестанет быть студентом, получит диплом и придет в отделение, то поймет, что одних теоретических знаний мало. Бывают разные обстоятельства, которые делают врачей беспомощными, как и любых людей, мало просто любить и выполнять свою работу, иногда приходится еще и врать, выворачиваться, принимать на свои плечи чужую вину.

Как она могла сказать все это здесь и сейчас? Да он бы и не поверил ей, как она сама когда-то не поверила бы таким словам.

Знайка истолковал ее молчание как признание собственной вины.

– Но ведь это вопиющая ошибка, – возмутился он. – Любой терапевт должен знать, что астматикам обзидан запрещен. А еще учите нас, как себя вести!

Лере показалось, что ей дали пощечину. Большего унижения она представить не могла. Что бы она сейчас ни предприняла, начала бы оправдываться или резко отбрила студента – все выглядело бы одинаково жалко и недостойно. Она продолжала молчать, чувствуя, как жар заливает лоб и щеки.

– Володя! – шепотом произнесла девушка за ее спиной. – Это хамство с твоей стороны!

– Брось, Лина, – громко возразил парень. – Она нам читает нотации, строит из себя профессора, а сама творит бог знает что. Ошибка-то азбучная.

– А ты, парень, часом, не пророк ли Магомет будешь?

Лера вздрогнула и обернулась. Андрей сидел на кровати в своей излюбленной позе, скрестив руки на груди, и пристально, спокойно разглядывал Знайку.

– При чем здесь Магомет? – удивился парень.

– Да при том, – медленно, с расстановкой произнес Андрей, – что только пророки никогда не ошибаются и имеют право судить обо всем с такой непоколебимостью, как это делаешь ты. Вот я и решил, может, ты – это Магомет, явивший нам свою мудрость?

Лера не узнавала его. Никогда раньше она не видела у Андрея такого лица, даже когда приходила к нему в реанимацию. Тогда оно было замкнутым, отчужденным, но все-таки привычным и родным. Сейчас перед ней сидел другой человек. Его глаза утратили теплоту и стали ледяными. От него явственно исходила угроза – Лера могла поклясться, что ощущает ее почти физически. Видимо, Знайка тоже почувствовал что-то и сразу притих, его плечи ссутулились.

– Чего молчишь? – холодно усмехнулся Андрей, продолжая гипнотизировать парня взглядом. – Нечего сказать?

– Да чего вы? – неуверенно промямлил тот совершенно иным тоном. – Я ж ничего… Только спросил.

– Ну, теперь извинись за свои дурацкие вопросы. Давай, мы все с нетерпением ждем. – Андрей, казалось, не двигался и не менял положения тела, будто окаменел в одной позе.

– Еще чего! – воспротивился Знайка. – Нашел дурака! Сам извиняйся, если тебе так хочется… – Он хотел что-то прибавить, но стих, опасливо поглядывая на Андрея.

Тот медленно расцепил руки, оперся ими о кровать и повторил, не повышая голоса:

– Мы ждем.

– Виноват, – пробормотал парень, совсем стушевавшись. – Извините.

– Валерия Павловна, – подсказал Андрей.

– Извините, Валерия Павловна, – точно школьник, послушно повторил Знайка и опустил глаза.

– Свободен. – Андрей удовлетворенно кивнул и вернул руки в прежнюю позицию.

Студент, ни слова не говоря, развернулся и вышел. Секунду все молчали. Затем девушка робко произнесла:

– Он всегда такой. Невыносимый. Сам страдает из-за этого и продолжает лезть на рожон.

– Больше не полезет, – усмехнулся Андрей.

С лица его почти сошла чужая, холодная маска, и глаза весело смотрели на молоденькую студентку.

– Правильно, – она кивнула, – с ним так и надо. Все преподаватели стонут. И ведь он же не злой вовсе. – Она беспомощно развела руками, точно призывая всех поверить, что ее приятель на самом деле хороший парень, просто с тараканами в голове. – Можно я пойду за ним? – нерешительно попросила она Леру. – А то он наверняка в трансе. Гордый.

– Придурок он, твой Вовик, а не гордый, – неожиданно встрял молчавший все это время здоровяк. – Дать ему по шее пару раз, чтобы людей не доставал. Гордый! – Он с досадой махнул рукой и, не глядя больше на девушку, покинул палату.

Та виновато обернулась на Леру и последовала за ним. Воцарилось неловкое молчание. Наконец Лера заставила себя улыбнуться.

– Он так испугался… – Она подошла к кровати, на которой сидел Андрей. – Странно.

– Ничего странного, – спокойно возразил он. – Просто почувствовал, что на его наглость есть управа.

Лера смотрела на него, не скрывая восхищения. Ей не верилось, что этот человек совсем недавно был в реанимации, его жизнь висела на волоске, и по сей день он держится лишь благодаря многочисленным таблеткам, уколам и ингаляторам. Сейчас, рядом с ним, она ощущала себя совсем слабой и беспомощной.

– Поживешь в интернате, не такому научишься. – Он снова усмехнулся, поймав ее взгляд.

На мгновение ей показалось, что все вернулось. Они одни в палате, разговаривают, улыбаются, смотрят в глаза друг другу. Может, сказать ему, что она не виновата? Он должен поверить!

Если бы только Андрей сделал ей навстречу хотя бы четверть шага, назвал по имени, взял бы за руку, спросил, что с ней происходит, как тогда, во время ее дежурства, поздно вечером! Тогда бы она точно решилась и рассказала ему все. Всего четверть шага!

«Пожалуйста! – мысленно попросила она его. – Сделай это! Помоги мне!»

Он преувеличенно внимательно посмотрел на часы:

– Куда это дед пропал? Провалился, что ли? Пойду гляну, что с ним.

Лера молча смотрела, как Андрей выходит из палаты. Неужели он ничего не понял? Или понял, но не захотел этого разговора? Счел своим долгом заступиться за нее перед хамом, но вовсе не собирался возобновлять отношения?

Лера не стала дожидаться, пока Андрей и Скворцов вернутся, – она просто не могла больше находиться в этой палате.

В коридоре худенькая девушка вполголоса утешала Знайку, лицо которого было покрыто красными пятнами. Он что-то тихо и яростно доказывал ей, оживленно жестикулируя.

Лера прошла мимо них в ординаторскую. Там на диванчике, откинувшись на спинку, сидела Полина Михайловна. Перед ней на тумбочке стояли стакан с водой и пузырек валокордина. Рядом сидела озабоченная Наталья. Анна заваривала чай.

– Довели человека! – сердито проговорила она, увидев вошедшую Леру. – Спасибо, что не инфаркт, а то бы мы поплясали с тобой вдвоем во всем отделении!

– Да нет, девочки, это не инфаркт. – Полина Михайловна слабо улыбнулась. – Так, невротическое.

– Вы пейте валокордин-то, – строго приказала Анна. – А то знаем мы ваше невротическое.

Пожилая докторша послушно осушила стакан и расстегнула верхнюю пуговицу на блузке.

– Мы вот пожалуемся на этого паразита его руководителю, – пригрозила Анна.

Лера поняла, что она имеет в виду Знайку. Видимо, именно он допек несчастную Полину Михайловну вопросами о гемолитической анемии.

– Уже необязательно, – устало проговорила она.

– Еще как обязательно! – поддержала Наталья. – Пусть не присылают таких хамов. У нас врачи нервные, перегруженные, им только на идиотские вопросы отвечать!

– Да знаю я, что такое эта проклятая анемия! – неожиданно рассмеялась Полина Михайловна. – Просто из головы вылетело. Склероз, девчата, одолел, на пенсию пора.

– Поработайте еще. – Анна налила заварку в стакан, добавила туда кипятка и бросила два куска сахара. – Что дома-то делать?

– Не скажи, Анюта, – возразила Полина Михайловна. – Дома внучка, Дашенька. Ей на днях годик исполнился. Майке хоть помощь будет, а то крутится одна целый день, зять-то все на работе.

– Так вы же на полставки, – не согласилась Анна. – Стало быть, дочке и так от вас подмога. Хватит с нее.

– Помощь, Анечка, лишней не бывает, – с улыбкой проговорила пожилая врачиха и вздохнула: – Ну, кажется, полегчало. Пойду я, девочки, меня больные ждут.

– Да вы бы посидели хоть малость, – запротестовала Наталья, – куда вам к больным в таком виде!

– В самый раз. – Полина Михайловна махнула рукой, тяжело поднялась с дивана и вышла.

– Говоришь, необязательно жаловаться? – проводив ее взглядом, поинтересовалась Анна. – Пусть прищучат его по первое число. У нас простая больница, а не институтская кафедра, так что пусть выбирают, кого к нам на практику присылать. Мы вовсе не должны нянькаться с их недоумками и вообще ничего не должны – у нас вон больных невпроворот, только успевай по палатам бегать!

– Его уже прищучили, – коротко объяснила Лера, подсаживаясь к столу.

– Кто это? – Анна подвинула ей пустую чашку.

– Андрей.

– Что за Андрей? Больной, что ли, из восьмой палаты?

Лера кивнула и стала наливать себе чаю.

– И что он ему сказал? – с любопытством проговорила та.

– Так, ерунду. Но тот до сих пор в коридоре стоит, и морда красная, как помидор.

– Молоток твой Андрей. – Анна весело захохотала, но, взглянув на Леру, сдержала смех. – Наташка, чего ты там сидишь, иди, чайку нальем! Или кофейку, как скажешь, – позвала она.

– Пейте, я не хочу, – ответила та.

– Ну хоть рядом посиди.

Наталья поднялась с дивана, придвинула к столу стул и присоединилась к обществу Анны и Леры. Они еще немного поболтали, причем тон по-прежнему задавала Анна. Остальные лишь поддакивали ей: Лера думала о своем, а Наталья никогда не отличалась словоохотливостью. Потом Анна ушла в лабораторию, за результатами срочных анализов. Беседа без нее сразу расклеилась, и вскоре Наталья, вспомнив о неотложных делах, также покинула ординаторскую.

День пролетал незаметно и стремительно, наполненный привычными хлопотами, и чем меньше времени оставалось до его конца, тем тягостней и тревожней было у Леры на душе. Она с минуты на минуту ожидала, когда Максимов, покончив с делами, отыщет ее и позовет с собой. Однако шефа все не было: возможно, его задерживали студенты, до конца рабочего дня так и не покинувшие отделение.

Когда он наконец зашел в ординаторскую, Лера с безучастным видом сидела за столом и пристально разглядывала стоящую на нем фотографию Насти с траурной лентой на уголке. Несмотря на долгое, томительное ожидание, появление Максимова показалось ей внезапным и застигло врасплох.

Он подошел, обнял Леру за плечи, бегло взглянул на снимок и проговорил вполголоса:

– Перестань травить себя. Что случилось, то случилось. Нам всем тяжело.

Лере показалось, что она сейчас захлебнется охватившей ее острой ненавистью. «Всем тяжело»! Кто бы говорил! Ладони у нее стали горячими и мокрыми, голова налилась чугунной тяжестью.

– Пойдем, – произнес Максимов, отодвигая Настину карточку.

Она вдруг с невероятной четкостью вспомнила, как он старательно изображал горе на недавних похоронах. Артист, ничего не скажешь!

Лера медленно поднялась, будто двигаясь во сне, и расстегнула пуговицы халата.

– Эти чертовы студенты всех достали, – сочувственно проговорил Максимов, глядя на ее неловкие, заторможенные движения, и подал пальто. – Ты готова?

– Да. – Ее голос был ровным и уверенным. Несмотря на овладевшее ею оцепенение, теперь она точно знала, что нужно делать.

Он нежно обнял Леру за талию и повел к лифту. Мягко стукнулись друг о дружку дверцы, кабина плавно покатила вниз.

Неправда, что этот подонок неуязвим. Он ведь так же, как все – и убитая им Настя, и погубленные старики, – состоит из мяса и костей, его тело оплетает множество кровеносных сосудов, оно слабо и беззащитно перед вторжением.

Его так легко уничтожить! Дождаться ночи, пока мозг, генерирующий злодейские проекты, отключится, и расправиться со слабым телом! Она сделает это, не важно как, но сделает, чтобы отомстить за всех тех, кого погубил этот мерзавец.

– Ты сегодня слишком молчаливая. – Максимов распахнул перед ней дверь на улицу. – Хочешь, заедем в один магазинчик? Это здесь, неподалеку, уверен, тебе там понравится. Или, может, сходим в ресторан?

– Нет. – Лера покачала головой. – Поехали сразу домой. Голова раскалывается.

– Как скажешь. – Он обезоруживающе улыбнулся и достал из кармана брелок с ключами. – Приедем, обязательно выпей пару таблеток аспирина – и профилактика гриппа, и от мигрени хорошо помогает.

– Обязательно, – точно эхо, отозвалась Лера.

Максимов услужливо открыл дверцу «Вольво» и усадил ее в салон. Она откинула голову и прикрыла глаза.

Скоро. Уже очень скоро. Надо лишь подождать, когда наступит поздний вечер. У него в аптечке так много разных лекарств. В том числе и то сильнодействующее снотворное. Лера точно помнила, что оно совершенно не имеет вкуса, стало быть, его можно добавить в чай…

Откуда-то раздался звонкий, заливистый детский смех. Она вздрогнула и обернулась. По дорожке вдоль больничной ограды две молоденькие мамаши везли прогулочные коляски. В одной из них малыш спал, в другой заходился хохотом и строил забавные рожицы. Девчонки оживленно болтали и весело улыбались озорнику.

Оцепенение исчезло так же внезапно, как и навалилось. Лера почувствовала, как обжигает лицо морозный воздух из полуоткрытого окошка, услышала многоголосый гул улицы.

Нет, она никогда не сделает того, о чем мечтала мгновение назад! Она, подарившая жизнь Машке, не сможет отнять ее у другого человека, пусть даже преступника, убийцы. Врач не имеет права уничтожать, он должен только спасать – кого угодно, согласно данной им клятве. Пусть судит Господь Бог, а она, простая смертная, не станет, даже если перед ней нелюдь, выродок.

Но и молчать – тоже!

Лера с силой толкнула дверцу машины и выскочила наружу. Максимов, не успевший занять свое место и стоявший рядом, посмотрел на нее с удивлением:

– Ты куда? Забыла что-нибудь?

– Да. – Лера кивнула, глядя ему прямо в глаза. – Я забыла. Забыла сказать тебе, что обо всем знаю.

– О чем? – Он вопросительно поднял брови.

– Помнишь то утро, когда я впервые приехала к тебе? Я проснулась тогда немного раньше, чем ты думал, и слышала, что происходило за стеной.

– А что там происходило? – с искренним недоумением произнес Максимов.

– Ты знаешь. У тебя были родственники Скворцова из восьмой палаты, и ты обещал им, что в течение двух недель добьешься его смерти. Я слышала каждое слово вашего разговора так же ясно, как слышу сейчас тебя.

– У тебя прекрасный слух, – спокойно проговорил Максимов и неожиданно крепко взял Леру за плечо. – Ну-ка, сядь обратно в машину. Нам нужно кое о чем поговорить.

Прежде чем она успела что-либо произнести, он втолкнул ее в салон и затем, быстро обойдя автомобиль, уселся рядом. Лера сделала было попытку выскочить, но железные пальцы шефа обхватили ее локоть.

– Пусти!

– Погоди. Я же сказал, нам нужно поговорить. Не бойся, я ничего тебе не сделаю, ты только выслушаешь, что я скажу, и выйдешь, если захочешь. – Он по-прежнему выглядел абсолютно спокойным. Не спеша достал сигареты, ловко закурил одной рукой, другой продолжая удерживать Леру. – Ты уверена, что ничего не путаешь? Как, по-твоему, я собирался убить старика? Как вообще такое возможно, чтобы никто ни о чем не догадался?

– Инъекция обзидана. – Лера перестала выдергивать руку и, слегка прищурившись, глянула на шефа. – Та самая, которую я якобы прописала по ошибке Шаповалову.

– Почему – якобы?

– Ты в курсе, что я не писала этого назначения. Его внесли в карту потом, пока я спала, по твоей указке. Вот беда – почему-то перепутали истории болезни. И вместо одного больного чуть не отправили на тот свет другого, смерть которого была вовсе не выгодна материально. В прошлые разы тебе везло больше: вспомни случай с Анной четыре года назад, и еще один – кажется, врача звали Леной?

– Так. – Максимов задумался, продолжая дымить сигаретой и глядя на приборную доску.

Молчала и Лера. Она не чувствовала больше ни страха, ни отвращения, лишь невероятное облегчение оттого, что все сказала, больше не нужно притворяться и лгать.

– Так, – повторил шеф и поднял глаза. – Ну хорошо. Я мог бы сказать тебе, что ты сумасшедшая, у тебя начались галлюцинации и лучше всего показать тебя хорошему психиатру. Ты, наверное, хорошо представляешь, что ждало бы тебя после того, как ты изложила бы ему все вышесказанное, – лечение в психушке со всеми вытекающими отсюда последствиями. Великолепная перспектива, не правда ли, дорогая?

Максимов выжидающе взглянул на нее. Она продолжала молчать, хотя внутри у нее все похолодело.

– Однако я так не поступлю. – Он аккуратно положил окурок в пепельницу и освободившейся рукой сжал другой ее локоть. – Потому что ты мне слишком дорога и я не хочу видеть тебя слюнявой идиоткой, заколотой лекарствами, от которых все извилины превращаются в абсолютно прямые линии. Поэтому я сделаю иначе: буду говорить с тобой прямо и откровенно. – Максимов мягко взял Леру за подбородок и повернул ее лицо к себе. – Да, ты права. Не знаю уж, как тебе хватило смекалки обо всем догадаться, но, в принципе, так и есть. Я действительно помогал одиноким больным старикам уйти из жизни взамен на некоторую благодарность со стороны их опекунов или родственников, и делал это не один раз. Тебя это так напрягает?

Лера от неожиданности едва не поперхнулась. Напрягает ли ее признание в убийствах, которое она только что услышала?! Кого, интересно, оно может не напрягать?

– Вижу, ты не совсем меня понимаешь, – невозмутимо произнес Максимов, наблюдавший за ее реакцией. – Ты считаешь меня кем-то вроде убийцы?

– Просто убийцей, – сказала Лера.

– Напрасно, – покачал он головой. – Я сам так вовсе не считаю. Дело в том, что убить можно только того, кто живет, ведет полнокровную жизнь, насыщенную чувствами, эмоциями, событиями. Все те, о ком сейчас идет речь, к данной категории не относятся. Это не люди, Лера, не живые люди в том смысле, о котором я тебе только что говорил, они не живут, а лишь существуют. Причем существование их отнюдь не спокойно и безоблачно, вовсе нет! Оно полно страданий, как физических, так и моральных, да что там – оно просто невыносимо, и ты сама это видела на примере Скворцова. Посуди сама, зачем ему продолжать эту пытку? Он прекрасно осознает, что никому на свете не нужен, всем в тягость, близкие люди давно умерли или забыли про него. Ему плохо, больно, тяжко. Ты еще очень молода, живешь эмоциями, а не рассудком, а я пожил немало и могу с уверенностью сказать: он сам мечтает о смерти как об избавлении. Ему не страшно умирать. И тем, другим, тоже было не страшно, а лишь приятно.

Перед глазами Леры вдруг встала старуха Егорова – высохшее, серое лицо, впалые щеки в морщинах, глаза, полные безысходной тоски и ужаса перед грядущим, неведомым и неотвратимым.

– Неправда, – твердо сказала она. – Умирать вовсе не приятно и не легко. Страшно и больно всем, независимо от возраста и от того, счастливо прожита жизнь или нет.

– Послушай. – Он сильней сжал ее руки. – Не зря во всем мире возникают процессы в защиту эвтаназии! Умным и мудрым людям давно пришла в голову эта мысль, а ты просто девчонка, ни черта не смыслящая в вопросах жизни и смерти, но берущаяся судить обо всем с видом знатока! Что ты видела в свои двадцать восемь? Домашнее хозяйство, кастрюли, сопливого ребенка да неверного мужа! А знаешь, сколько видел я? – Он внезапно выпустил Леру, откинулся на сиденье, расстегнул ворот куртки. – Ты и не работала, считай, всерьез. Чтобы понять, что такое наша работа, нужно ежедневно ходить в отделение не один год и не два. На твоих руках будут умирать молодые, полные сил и желания жить люди, ты станешь смотреть в глаза мужьям, которые потеряли жен, и женам, которые лишились мужей, и так много раз, очень много! Пока ты не привыкнешь к этому, не станешь относиться спокойно и к смерти, и к внезапному выздоровлению, и просто ко всему: обману, предательству, злобе, лицемерию. – Голос Максимова теперь звучал глуше, Лера заметила выступившие у него на лбу капельки пота.

Он не держал ее, в любое мгновение она могла встать и убежать. Но продолжала сидеть, повинуясь какому-то странному чувству.

– Убедил я тебя? – Он хотел коснуться ее волос, но Лера резко отстранилась.

– Нет.

– Вот дуреха. – Он устало улыбнулся. – Ну чего тебе еще надо, каких аргументов?

– Мне нужно совсем немного… – Она сглотнула застрявший в горле и мешающий говорить комок. – Самую малость. Ты сейчас утверждал, что, устраивая свои фокусы с подделкой назначений, был лишь гуманен, а не творил зло, так?

– Ну, – он усмехнулся, – не совсем так. Скорее, я руководствовался несколькими соображениями, и одно из них, безусловно, финансового порядка. Я просто имел в виду, что никогда не был убийцей в том смысле, который ты вкладываешь в это слово. В общем, да, я не творил зло.

– Даже когда сталкивал с балкона Настю?

Лера давно ждала этого момента. Ей хотелось посмотреть, останется ли это красивое, мужественное лицо таким же спокойным и невозмутимым. Она вся сжалась и подобралась, внутренне приготовившись к тому, чтобы бежать, спасаться.

– Что?! – Максимов побледнел так резко, что его смуглое лицо стало восковым. – Ты что говоришь?

– Она звонила мне в день смерти из отделения. Хотела рассказать что-то очень важное. Это ведь она подделала запись в карте Шаповалова, правда? Больше в отделении никого не было. Ты приказал ей исправить карту Скворцова, но она не послушалась и сделала по-другому. Может быть, она сказала, почему поступила так? Потом, когда была у тебя дома?

– Бред какой-то. – Он судорожным движением вынул платок и вытер пот, блестевший теперь уже не только на лбу, но и на щеках, на скулах. – При чем здесь Настя? Она никогда не бывала у меня дома.

– Врешь! Я видела ее записку, адресованную тебе. В ней она сообщает, что срочно уехала и все объяснит при встрече. Объяснит, почему перепутала карты.

– Не было такой записки! – повысил голос Максимов. – И быть не могло. Ты действительно сошла с ума. Я не убивал Настю, клянусь!

– Зря клянешься. У меня есть свидетель, он слышал, как Настя по телефону говорила мне, что хочет приехать. Она собиралась рассказать мне обо всем, но ты не дал ей сделать этого. Сначала подслушал ее разговор со мной, потом наорал на нее, а затем столкнул с балкона.

– Чушь. – Максимов резко рванул полурасстегнутый ворот. – Я ругал ее совершенно по другому поводу и не слышал никакого телефонного разговора!

– Зато его слышала Наталья, она сможет это подтвердить!

– Наталья? – Его глаза впились в Лерино лицо. – Она-то здесь с какого боку? Что ты мелешь?

– Она была у меня дома, когда позвонила Настя, и слышала весь наш разговор до последнего слова. Телефон барахлил, и Настя вынуждена была кричать. Ты был в больнице, слышал, что она собирается выдать тебя, и убил ее. Это нетрудно было сделать, просто чуть подтолкнуть.

Максимов молчал, слышно было только его тяжелое, шумное дыхание. Лере показалось, еще секунда – и он кинется на нее. Она распахнула дверцу.

– Лера! – тихо проговорил он, не двигаясь с места. – Лера, стой, не уходи. Пожалуйста!

Она выскользнула из машины.

– Лера! – Его глаза расширились и потемнели, точно от боли. – Ты ошибаешься. Я не убивал Настю. Послушай…

Она покачала головой и сделала шаг назад, потом еще один.

– Послушай же!

Лера обернулась и побежала. Она неслась по больничному двору, увязая в сугробах, спотыкаясь, но не оглядываясь. Ей казалось, что Максимов выскочил из машины и гонится за ней, с каждой секундой сокращая расстояние, сейчас он схватит ее, и ей уже не вырваться из его железных рук.

Она добежала до ворот и только тут решилась обернуться.

Никто за ней не гнался. «Вольво» стоял вдалеке, припорошенный снегом, дверцы закрыты. Рядом никого не было.

Лера постояла с минуту, стараясь выровнять дыхание и унять бешено колотящееся сердце, потом поправила берет и быстро зашагала к остановке.

29

Он сидел в холодной машине, неловко съежившись в кресле и оцепенев. Родившаяся десять минут назад резкая, давящая боль в груди все не проходила, хотя он принял таблетку, третью за сегодняшний день. Эта боль, напротив, распространялась шире, охватывала шею, отдавала в левую руку и спину. Из-за нее, свирепой, обжигающей, невозможно было вдохнуть, не то что шелохнуться или встать.

Она ушла-таки, эта непонятная, загадочная девчонка, удивительным образом сочетавшая в себе слабость и силу, незаметно и властно вторгшаяся в его жизнь и перевернувшая ее вверх дном. Убежала, оставив его одного, беспомощного, на растерзание боли и страха, и взгляд, который она бросила, перед тем как исчезнуть, заставил Максимова содрогнуться. Столько негодования было в ее глазах, столько ужаса и отвращения, ледяного презрения и гнева! Как она могла обвинить его в таком грехе?

Разве мог он желать смерти Насте? Никогда! Она всегда смутно напоминала ему Юльку, такую же милую, наивную распустеху, у которой вечно все валилось из рук, дочь так же доверчиво хлопала мохнатыми ресницами и улыбалась, застенчиво и обезоруживающе, когда ее пытались поучить уму-разуму.

У них даже прически были одинаковые: несовременная толстая коса.

И тем не менее в глазах Леры он отныне убийца, холодный, безжалостный, расчетливый, не пощадивший юную девушку.

Максимов всегда считал себя человеком сугубо прагматичным, лишенным всякой романтики, и гордился своим трезвым взглядом на вещи. Он хорошо отдавал себе отчет в том, чем занимается вот уже много лет, помимо своей основной работы. Излагая Лере свою точку зрения на смерть стариков, Максимов нисколько не кривил душой. Он действительно искренне полагал, что это не является настоящим убийством и даже на полноценное преступление тянет с трудом. Много лет он живо интересовался всеми передачами об эвтаназии, аккуратно собирал газетные и журнальные статьи на эту тему, как бы черпая в них оправдание и поддержку.

То, что Лера каким-то невероятным образом докопалась до его тайны, Максимова, конечно, смутило, но вовсе не выбило из колеи. Он нисколько не сомневался, что сумеет все объяснить и она его поймет, не сразу, конечно, но постепенно примет таким, какой он есть. Ему казалось, что он сумел заставить ее слушать, она уже близка к тому, чтобы успокоиться и по-новому взглянуть на вещи, как вдруг…

Сказанное ею было воистину ужасным. Несправедливым, чудовищным! Теперь, сидя в темном холодном салоне «Вольво», Максимов нисколько не сомневался, что потерял Леру навсегда и нет такой силы, которая бы заставила ее поверить ему и вернуться.

А еще он был уверен в том, что жизнь без нее не имеет для него никакого смысла…

Боль медленно отпускала, и Максимов рискнул слегка переменить положение тела. Он приоткрыл дверцу и с наслаждением вдохнул свежий морозный воздух. Похоже, таблетка все же подействовала, еще немного – и станет совсем сносно.

Постепенно к нему возвращались самообладание и спокойствие. Не может быть, чтобы ничего нельзя было исправить. Ведь он ни в чем не виноват, Настя упала с балкона случайно, сама, а все, что Лера поведала ему только что, лишь цепь невероятных совпадений. Очень странных!

Максимов вдруг резко привстал, забыв, что надо быть осторожным и не разбудить боль, убаюканную лекарством и затаившуюся в глубине. Действительно, какие странные совпадения! Слишком странные, чтобы можно было просто так пройти мимо них.

Он вышел из машины и громко хлопнул дверцей. Им овладевала холодная ярость. Мысль работала четко и быстро, как мощный компьютер. Он все понял. Нашел единственно верное объяснение Лериным словам и знал, как нужно действовать, чтобы вернуть ее.

Максимов запер машину, глубоко, полной грудью, вдохнул и широкими, твердыми шагами направился к больничному корпусу.

30

В детсадовской раздевалке стоял веселый гомон, слышный еще на лестнице. Кто-то во все горло распевал песенку, кто-то капризно требовал отыскать ему носки, двое азартно спорили из-за ведерка и совка.

Весь этот шум перекрывал зычный голос Катерины Михайловны.

– Вася, хватит горланить! – строго приказывала она вошедшему в раж певцу. – Аня, вот твои носки, держи и не ной! Денис, ведерко общее, не твое и не Ирочкино, понял?

Гомон на секунду смолкал, но тут же начинался вновь.

Лера поднялась и осторожно заглянула в приоткрытую дверь. У шкафчиков возились мальчишки и девчонки, некоторые были уже полностью одеты, а кто-то только натягивал рейтузы, сапожки или шапочки. Машка смирно стояла возле воспитательницы в застегнутой под самое горло яркой куртке с капюшоном на голове. Вид у нее был гордый и одновременно снисходительный: вот, мол, собралась первая, а теперь приходится ждать, пока все эти неумехи справятся со своими пуговицами, молниями и липучками.

– Ну, мы сегодня просто пример для подражания! – Катерина Михайловна радушно улыбнулась, обняла Машку за плечи и продемонстрировала Лере. – И пришла вовремя, и кушала хорошо, и оделась быстрее всех. А вы что-то рановато, еще только четверть шестого.

– День короткий, – пробормотала Лера, заходя в раздевалку.

Воспитательница, очевидно, ожидавшая более радостной реакции на свой комплимент, слегка нахмурилась – видно, Лерина неразговорчивость ее разочаровала.

– Можете забирать ребенка, мамочка, – сухо проговорила она, подталкивая Машку, и тут же зычно заголосила: – Петя, я кому сказала, поставь машинку на место! Вася, если не замолчишь, заклею рот пластырем!

Машка покосилась на маленького, бритого под ноль Васю, продолжающего как ни в чем не бывало выводить свои рулады, и обхватила ладошкой Лерину руку:

– Пошли.

Они спустились по ступенькам, миновали темный закуток перед входной дверью.

– У нас теперь тут песик живет, – доверительно сказала Машка и кивнула на деревянный ящик в уголке. – Маленький. Его Тишкой зовут.

– Знаю, толстый такой, с коротким хвостом.

– Ты его видела? – обрадовалась Машка.

– Еще утром. Он сидел у вашего забора, и мы с дядей Сережей решили, что лучше будет забрать его сюда, в тепло.

– Мы его кормили, – серьезно поведала Машка. – Молоко приносили в блюдечке и котлету. Только он плохо ест.

– Придется вам показать ему пример. – Лера улыбнулась.

– Придется, – вздохнула Машка.

Всю дорогу из сада она что-то тихонько напевала, очевидно, заразившись от бритоголового Васи.

Лера крепко держала дочку за руку и удивлялась своему спокойствию. Казалось, теперь она должна умирать от страха. В ушах отчетливо звучала вскользь брошенная Максимовым угроза упрятать ее в психушку, и Лера понимала, что при желании у него есть возможность сделать это. Но все равно она не боялась. Может быть, за эти дни истратила рекордное количество эмоций и на большее ее просто не стало хватать.

Лера не знала, что будет делать дальше. Очевидно, придется уйти из больницы. Максимов, конечно, обставит ее уход как увольнение по статье, но все равно это единственный шанс избавиться от него, уцелеть. Победить его Лера не сможет никогда, как бы ни старалась, – силы слишком неравны.

После такого на работу, пожалуй, будет не устроиться. Придется пойти по стопам той врачихи, о которой Анна рассказывала, что она оказалась гордой и постели с заведующим предпочла уход из отделения. Кажется, ее видели торгующей на рынке. Что ж, и там люди. А не возьмут на рынок, можно будет устроиться няней в Машкин садик, сразу на две ставки. Значит, не судьба Лере работать врачом, ничего не поделаешь.

Она изо всех сил старалась подбодрить себя, не упасть духом. Придя домой, сразу взялась за ужин, начистила картошки, приготовила салат. При виде кипящих в воде сосисок Машка спросила:

– Мам! Хот-дог мне сделаешь? С кетчупом! – Она облизнулась.

– Сделаю, – пообещала Лера.

Она дождалась, когда сварится картошка, слила воду, вынула из кастрюли растолстевшие розовые сосиски и заглянула в хлебницу, однако там было пусто. Все правильно: накануне, поглощенная мыслями о фальшивой записи в карте, она едва соображала, что берет в магазине, куда заскочила с Машкой по пути из сада. Все купила, а про хлеб забыла – они ели его редко, предпочитая пирожки Лериного приготовления.

Она спрятала кастрюлю с картошкой под подушку, быстро вышла в прихожую, накинула пальто.

– Маш, я на десять минут. Куплю батон, а то не с чем делать хот-дог.

– Давай! – крикнула Машка из комнаты.

Лера нашарила в кармане две смятые десятирублевки: сумку с кошельком можно не брать, на хлеб хватит, а остальное у них есть. Она натянула сапоги и поспешила вниз. Маленький продуктовый магазинчик располагался прямо напротив их дома, но Лера решила побаловать Машку и купить настоящий хлеб для хот-догов – разрезаешь такой вдоль, кладешь внутрь сосиску, поливаешь кетчупом, и готово лакомство. Такой хлеб продавался в палатке рядом с автобусной остановкой. Идти на три минуты дольше, зато сколько дочке радости!

Миновав двор, Лера вышла к шоссе. У палатки стоял приличный хвост: жильцы микрорайона предпочитали покупать хлебобулочные изделия именно здесь из-за широкого ассортимента и свежести товара. Лера прошла вперед, взглянув на витрину, обнаружила нужный продукт и, удовлетворенная, пристроилась в конец очереди за круглым, как колобок, дядькой с большим полиэтиленовым пакетом. Он тут же обернулся и доверительно сообщил:

– Торты завезли. Свежие, полчаса назад машину разгрузили. «Ленинградский», «Птичье молоко», «Марика» – глянешь, залюбуешься.

В голосе «колобка» было столько сладострастия, что Лера невольно улыбнулась: при столь нежном отношении к кондитерским изделиям немудрено растолстеть.

– Будете брать, лучше «Ленинградский», – посоветовал любитель сладкого. – Лучший торт, проверенный, никакие новшества с ним не сравнятся.

– Спасибо, – поблагодарила Лера, – но мне не нужен торт.

– Жаль, – разочарованно протянул толстяк. – Ведь свежие, только-только привезли.

Разговор стал напоминать Лере сказку про белого бычка. Чтобы отвязаться от сладкоежки, она отвернулась и стала рассматривать несущиеся по шоссе машины.

Очередь медленно, но верно продвигалась вперед. «Колобок» затих, перестав заниматься рекламой тортов.

Лера искоса глянула на него: он стоял, обиженно надувшись, глядя на носки своих черных отполированных ботинок, и шуршал пакетом. Она снова перевела взгляд на дорогу.

Впереди потока, обгоняя другие автомобили, мчалась иномарка с яркими цветными колпаками на колесах. Веселый синий тон сливался в радужную пестроту, напоминая детскую игрушку-волчок, заведенную на полную скорость. Она невольно залюбовалась нежно-голубым, несущимся, как стрела, автомобилем. Тот успел проскочить перекресток на желтый свет и полетел дальше, все набирая скорость.

– Возьмите хоть пряники, – робко проговорил «колобок» и, обернувшись, попытался заглянуть Лере в лицо. – Девушка! Вы слышите? Девушка, эй! Что с вами?

– А? – Лера как бы со стороны услышала свой голос и не узнала его. Она, не отрываясь, продолжала смотреть на дорогу, по которой мчался «Вольво» Максимова – светло-голубого цвета, с затемненными стеклами и синими колпаками на колесах, бросающимися в глаза издали.

Все ее спокойствие как ветром сдуло. Он узнал ее адрес и едет сюда! Напрасно она надеялась, что сможет избавиться от него, уйдя из больницы. Он будет приходить снова и снова, в его власти окажется не только сама Лера, но и Машка. Машка! Страшнее этого ничего нет.

Она стояла, не в силах шевельнуться, чувствуя, как лишается воли и надежды на спасение. Разноцветное мелькание колес ближе, еще ближе, совсем близко. Несколько десятков метров отделяют автомобиль от проезда, ведущего к ее дому. Что делать? Бежать? Куда бежать, если там, в квартире, осталась Машка?!

«Вольво» внезапно резко вильнул вправо, едва не задев идущую навстречу «Газель». Затем автомобиль выровнялся, но лишь на секунду, и тут же, не сбавляя скорости, понесся влево, к обочине.

Пронзительно завизжали тормоза – машины, следовавшие позади, отчаянно пытались увернуться от столкновения.

– Глянь, что вытворяет, стервец! – воскликнул толстяк, вместе с Лерой наблюдающий за происходящим на дороге. – Куда прешь, придурок?! Вот, блин…

Он не договорил. Послышались удар и звон разбитого стекла: автомобиль, выскочивший на тротуар, на полном ходу врезался в столб.

Мгновение стояла мертвая, неправдоподобная тишина. Затем послышались истерические женские крики, очередь загудела, точно пчелиный рой, и потекла к месту аварии.

Опомнившись, Лера увидела, что машинально сжимает руку толстяка. Тот поглаживал ее по плечу, бормоча что-то успокоительное.

– Не надо, не ходите туда, – посоветовал он. – И без вас очевидцев полно. Видно, пьяный за руль сел, теперь от него мокрое место. Чего любоваться?

– Я должна, – Лера с трудом разлепила пересохшие губы и выпустила ладонь мужчины.

Тот, не удерживая ее больше, только осуждающе покачал головой. Она медленно приблизилась к искореженной груде металла, лишь несколько минут назад бывшей новеньким, блестящим автомобилем. Вокруг уже плотным кольцом стояла толпа. Кто-то звонил по сотовому. Парень в кожаной куртке и кепке возбужденно махал руками и громко объяснял любопытным:

– Я рядом ехал. Стекло было приспущено, гляжу, мужик за рулем, вдруг бац – мордой вперед. Плохо ему стало, видать, или сознание потерял, баранку-то из рук он выпустил. Ну и… – Он сделал выразительный жест. – На такой скорости – верный каюк. Если что, я свидетель, ментам скажу, как все было, не сомневайтесь.

– А вызвали ментов-то? – поинтересовался дюжий мужик с роскошными рыжими бакенбардами.

– Давно вызвали, – ответила ему худенькая девушка в короткой шубке, – и ментов, и «Скорую».

– «Скорая», похоже, уже не потребуется, – сказал суховатый старичок, стоявший рядом с Лерой.

– Ну да! – возразила девушка – Почему это? Пассажирка-то жива.

– Пассажирка? – удивленно проговорила Лера.

– Да. Там еще женщина была, в машине. Водитель – в лепешку, а она дышала, когда ее вынимали.

– Где она?

– Мужчины ее туда отнесли. – Девушка кивнула головой в сторону. – Там с ней врач.

– Я сама врач. – Лера уже протискивалась сквозь людскую массу.

В нескольких метрах от места трагедии стояла еще одна толпа, поменьше первой. Лера отодвинула какую-то женщину и шагнула в середину круга.

На земле на расстеленном брезенте лежала Наталья. Левая часть лица ее была в крови, левая рука безжизненно висела вдоль тела, а само оно беспомощно скрючилось и время от времени непроизвольно подергивалось, точно во сне. Рядом на корточках сидел мужчина-врач и вытирал платком запачканные кровью руки.

Ошеломленная, Лера опустилась на колени возле Натальи, тронула пульс на сонной артерии. Удары были, но еле ощутимые, слабые.

– У нее внутреннее кровотечение, – проговорил мужчина. – Очевидно, печень повреждена, да и селезенка. «Скорая», боюсь, не успеет.

Натальины веки дрогнули и слегка приподнялись. Почерневшие, спекшиеся губы зашевелились. Она пыталась что-то произнести, но не могла.

– Наташенька! – негромко позвала Лера. – Наташа, это я.

Затуманенный взгляд остановился на Лерином лице.

– Ты?

– Все в порядке. – Лера погладила ее по щеке. – Сейчас приедет «Скорая», тебе помогут. Сейчас, милая, потерпи немного, совсем чуть-чуть.

Наталья едва заметно кивнула и снова закрыла глаза. Сзади послышался рев сирены.

– Едут. – Мужчина поднялся.

Толпа стала расползаться и редеть, остались лишь некоторые, самые любопытные.

Сверкающий мигалкой автомобиль подкатил к обочине и остановился. С подножки спрыгнул парень в синем форменном комбинезоне.

– Все в сторону, быстро, – потребовал он, подбегая к Наталье.

– Она теряет кровь, – сказал мужчина-врач.

– Вижу. – Парень склонился над Натальей, приподнял ей веки. – Разойдитесь, пропустите носилки.

– Здесь неподалеку больница, в которой я работаю, – проговорила Лера. – Туда ближе всего. У нас хорошая реанимация.

– Такую только в Склиф, – отрезал парень. – И то никакой гарантии. Яша, давайте! – крикнул он шоферу и санитару, выгружавшим из машины носилки.

Наталью осторожно подняли и понесли к «Скорой». Лера побежала рядом.

– Ты здесь? – не открывая глаз, прошептала та.

– Да. Хочешь, я поеду с тобой?

– Поезжай… хочу.

– Можно? – Лера вопросительно взглянула на парня.

– Вы врач? – коротко поинтересовался тот.

– Да. Терапевт. Кроме того, я ее коллега и подруга.

– Ладно. – Он махнул рукой. – Только вести себя тихо.

Лера влезла в салон. Наталью опутали трубками, к здоровой руке подсоединили капельницу, перевязали рану на голове. Теперь она лежала с открытыми глазами, не мигая глядя на Леру. Та ободряюще кивнула ей:

– Все будет хорошо. Тебя спасут, вот увидишь.

Наталья слабо качнула головой.

– Не валяй дурака, – строго сказала Лера.

Наталья молчала. Лере показалось, что та совсем пришла в себя, и она осмелилась наконец задать вопрос, который мучил ее все эти двадцать минут:

– Как ты оказалась в его машине? Куда вы ехали?

– К тебе. – Наталья ответила сразу, точно ожидала этого вопроса.

– Ко мне? Зачем? Я была тебе нужна? Ты попросила его подвезти?

– Он хотел… чтобы я… – Наталья шумно выдохнула и облизнула спекшиеся губы. – Чтобы я призналась тебе…

– Призналась в чем?

– Настю… я… с балкона… – Наталья говорила из последних сил, голос ее звучал почти неслышно, то и дело прерываясь.

«Она бредит», – поняла Лера.

– Тише, Наташенька, – попросила она. – Тише. У тебя бред. Пожалуйста, молчи.

– Нет, – чуть громче произнесла Наталья и сделала попытку шевельнуться. – Говорю тебе, это я… Она видела, как я… исправляла карту…

– Карту? Ты?!

Наталья кивнула.

Лера поглядела в ее белое лицо с заострившимися крыльями носа, с синевой у губ и вдруг с неумолимой ясностью поняла, что Наталья не бредит, а находится в полном сознании. И еще она поняла, что Наталья умирает – и знает об этом.

– Я… не понимаю, – прошептала Лера. – Как? Зачем?

– Девушка. – Врач бесцеремонно потряс ее за плечо. – Замолчите сейчас же. Ей нельзя разговаривать.

– Брось, парень. – Наталья качнула головой. – Мне… все равно. Она… должна знать. Дай я скажу, не мешай.

Что-то было в ее лице и в голосе, отчего молодой врач сразу стих, перестал ругаться и отодвинулся в сторону.

Наталья спокойно глянула на Леру.

– Он заставил тебя? – спросила та.

– Он не заставлял. Я и так… сделала бы для него все, чего бы он ни пожелал.

– Ты… любила его? – догадалась Лера.

Наталья чуть опустила веки в знак согласия.

– Давно? – проговорила Лера и осеклась. Она наконец начала понимать.

31

Удивительный дар копировать любой почерк Наташка обнаружила у себя, когда ей исполнилось восемь. Все произошло случайно.

На одном из уроков сидевший с ней за одной партой мальчишка строил такие уморительные рожи, что просто невозможно было удержаться от хохота. Наташка смеялась от души, пока рассерженная учительница не потребовала от нарушительницы дисциплины положить на стол дневник. Не помогли ни извинения, ни обещания, что больше такого не повторится, – видимо, у нее в тот день было скверное настроение или просто разболелась голова.

На переменке зареванная Наташка разглядывала красующуюся на полстраницы запись: «Ваша дочь своим безобразным поведением срывала урок и мешала одноклассникам. Просьба принять меры». Дальше шла размашистая подпись учительницы, под которой необходимо было расписаться родителям.

Это была трагедия. Наташкин отец отличался лютой строгостью и сразу хватался за ремень, не делая скидку на то, что воспитывает не сына, а дочь. Показать ему такую запись значило стопроцентно заслужить жестокую порку, да еще и лишиться гуляний на неделю. Невольный виновник Наташкиного несчастья, тот самый пацан с явными задатками клоуна, стоял рядом, насупившись, и сочувственно смотрел на ее заплаканную физиономию.

– А если вырвать этот листок, на фиг? – нерешительно предложил он.

– Ага, вырвать, – жалобно пропищала Наташка. – Я должна завтра принести дневник с подписью.

Мальчишка понимающе хмыкнул и покачал головой.

– А ты… – Он наморщил курносый нос, угрожающе свел белесые брови. – Сама подпишись за мать. Сведи ее подпись на бумагу, а оттуда в дневник. Знаешь, как можно? Через оконное стекло, я сам пробовал.

– Нет, – грустно сказала Наташка. – И так тоже не выйдет. Все равно я дневник должна дома показать.

Пацан пожал плечами и, почувствовав, что исчерпал всю свою фантазию, испарился. А Наташка поплелась домой.

Она принадлежала как раз к той категории детей, про которых соседи сочувственно говорят: «С ключом на шее». Ключ, правда, лежал у нее в кармашке портфеля, но в остальном Наташка полностью соответствовала образу: была предоставлена самой себе до семи часов вечера каждый день.

Родители возвращались поздно, и к их приходу она должна была разогреть оставленный матерью обед, вымыть за собой посуду, сделать уроки и погулять. Все эти обязанности Наташка выполняла еще с первого класса, и упаси бог было замечтаться и не убрать за собой тарелку или случайно позабыть выучить наизусть стих!

Придя домой в этот несчастливый день, девочка, как и всегда, поставила на плиту кастрюлю с супом и сковородку с котлетами. Ей и в голову не приходило, что можно нарушить раз и навсегда заведенный отцом распорядок дня, даже если случилось ЧП и вовсе не хочется есть. Пока разогревался обед, Наташка переоделась, достала из ранца дневник и, положив его на стол перед собой, сосредоточенно углубилась в созерцание записи. Она рассматривала ее так долго, что пропустила момент, когда суп закипел и выбежал на плиту, а котлеты покрылись черной коркой. Обнаружив это, Наташка почувствовала себя еще более несчастной. Она, однако, старательно протерла плиту, давясь, съела ставшие неудобоваримыми котлеты и все, что осталось от супа, а затем вновь засела за дневник.

Необходимо было что-то придумать. До прихода с работы родителей оставалось меньше пяти часов. Поразмыслив, Наташка решила объединить два совета своего соседа. Это выглядело очень рискованным, но ничего больше не оставалось. Она вырвала из дневника злополучную страничку, а потом заново переписала расписание уроков и домашние задания на новый лист. Дело было в четверг, с которого как раз и начиналась вырванная станица, никаких оценок за день Наташка получить не успела, поэтому первая часть ее плана оказалась самой легкой.

Исправив таким образом положение дел в дневнике, Наташка аккуратно сложила ликвидированную страничку с замечанием и спрятала ее в карман платья. Потом она достала из копилки мелочь, натянула куртку и отправилась в ближайший промтоварный магазин. Там она приобрела еще один дневник, точь-в-точь такой же, как тот, что остался у нее дома. Вернувшись, Наташка положила перед собой оба и старательно, страницу за страницей, скопировала все, что было записано в подлиннике, начиная с первого сентября. Потрудиться пришлось немало – на дворе уже стоял октябрь, и Наташке пришлось переписать все уроки за четыре недели, а также проставить полученные за это время оценки и подписаться возле каждой за учительницу. Все это она проделала в течение полутора часов, не прибегая к помощи оконного стекла и прочим ухищрениям, просто на глаз.

Завершающим этапом стало переписанное замечание учительницы, под которым Наташка старательно вывела подпись матери. Дубликат дневника предназначался для учительницы, старый Наташка планировала вручить родителям.

Если бы ее спросили, к чему такие сложности, не легче ли было сразу подделать подпись в основном дневнике, а в дубликате вывести лишь названия предметов и оценки, Наташка бы затруднилась с ответом. Возможно, подсознательно она опасалась родителей больше, чем учительницы, и выбрала для них наиболее правдоподобный вариант. А возможно, просто была еще слишком мала, чтобы полностью опираться на логику.

Полюбовавшись на свой труд, Наташка нашла его удовлетворительным. Перед ней лежали два совершенно одинаковых дневника, с одинаковыми записями в них, отличить их было практически невозможно. Если бы не замечание в одном из них. Вечером Наташка преподнесла родителям тот дневник, в котором замечания не было. Отец, как всегда, придирчиво просмотрел страничку, не нашел ничего предосудительного и, кивнув, вернул дочери. Назавтра она принесла дневник с подписанным родителями замечанием учительнице. Та тоже ничего не заметила, к тому же ее гнев на Наташку уже прошел.

Свой секрет Наташка не выдала никому, даже соседу по парте, который долго допытывался, как ей удалось справиться с ситуацией. Поддельный дневник она не выбросила, а надежно спрятала и с этого дня стала вести двойную жизнь. Если ей вдруг выставляли не слишком хорошую оценку, Наташка не показывала ее родителям, демонстрируя им дубликат дневника. Она научилась мастерски варьировать оба, выбирая, когда какой выгодней предъявлять. Кроме того, теперь она, не стесняясь, вырывала страницы в тетрадях и исправляла оценки за учительницу. Она уже твердо знала, что не попадется: отличить ее почерк от учительского было практически невозможно.

Да и не только от учительского. Сидя на уроках, Наташка забавлялась тем, что без труда копировала почерк любого из своих одноклассников.

Через год об этом знали несколько человек в классе. Они пользовались Наташкиными услугами: та расписывалась у них в дневниках и тетрадях за родителей, переписывала вырванные страницы. Взамен она обрела друзей, которых у нее никогда не водилось по причине замкнутого характера. Друзья были немы как могила и свято хранили Наташкину тайну.

Потом детство незаметно кончилось, пропал страх перед родителями, а с ним и необходимость вести фальшивый дневник. Наташка училась в медицинском училище и почти позабыла о своих странных способностях. Старых друзей она постепенно растеряла, новых не приобрела – и снова осталась одна.

На практику ее распределили в недавно открывшуюся больницу. Работа Наташке нравилась: помогали выработанные с детства аккуратность и пунктуальность. После окончания училища ее с удовольствием взяли в отделение на должность медсестры. Наташка в больнице дневала и ночевала. Что еще ей было делать?

Ее ровесницы вовсю бегали на свидания, крутили бешеные романы, целовались во дворике у ограды. У Натальи так не получалось. Не то чтобы она была неинтересной внешне, напротив, ее многие считали привлекательной, даже красивой: правильные, строгие черты лица, хорошие, густые волосы, стройная фигура, высокий рост. Но не было в ней огня, уверенности в своей красоте, живости, свойственной ее возрасту. Замкнутая, угловатая, как неоформившийся подросток, Наталья своей прямолинейностью отпугивала всех потенциальных кавалеров, которые начинали было оказывать ей знаки внимания. Ко всему прочему, существовала еще одна, довольно значительная проблема – нехватка денег. У других девчонок были родственники, богатые ухажеры, а у Натальи – никого, кто мог бы ей помочь. Отец уже пару лет сильно болел, был на инвалидности и не работал, мать тянула, как могла, обеспечивая пенсионный стаж.

Зарплаты медсестры отчаянно не хватало на модные тряпки, косметику, посещение парикмахерской. Наталья брала сверхурочные, бегала по квартирам, делая уколы, но все равно это были копейки, к тому же добытые тяжелым трудом.

Как-то одна из клиенток, которой она делала уколы на дому, пожилая толстая тетка, любящая на досуге приложиться к бутылке, посетовала на то, что врач не выписывает ей какое-то нужное лекарство – якобы оно является наркотиком и без особой надобности не выдается. Наталья набирала в шприц жидкость из ампулы, слушала теткины жалобы и неожиданно спросила:

– А если бы я смогла достать вам рецепт?

– Милая моя. – Толстуха всплеснула пухлыми, багровыми руками. – Золотко? Уж я бы не поскупилась, отблагодарила вас. Да разве вы сумеете?

– Завтра принесу вам рецепт, – твердо пообещала Наталья и, чуть поразмыслив, прибавила: – Это обойдется вам в полтинник.

По тем, дореформенным, временам это были бешеные деньги. Она была уверена, что тетка откажется. Но та согласно закивала.

Наутро Наталья тайком взяла со стола у врача рецептурный бланк, аккуратно вывела на нем название лекарства, подписалась за заведующего отделением и, улучив момент, когда в ординаторской было пусто, тиснула на бланк его личную печать. Вечером она принесла рецепт заказчице, а назавтра та, позвонив, сообщила, что все в порядке, лекарство куплено и обещанная сумма ждет ее.

Это было началом сказки. Толстая тетка вскоре отыскала для Натальи еще нескольких заказчиков, которым нужны были лекарства, отпускаемые строго по рецептам, – психотропные средства, наркотики, препараты, содержащие в большом количестве спирт. Наталья удовлетворяла все запросы, лихо используя больничные бланки, подделывая подписи заведующего и пользуясь его печатью. Финансовое положение выправилось, кроме того, появилась цель в жизни. Наталья приосанилась, почувствовала уверенность в себе, в глазах возник притягательный блеск.

Она заполняла очередной оснащенный печатью бланк, когда в сестринскую неожиданно заглянул Максимов, уже тогда заведующий первым терапевтическим. Наталья резко выпрямилась, машинально прикрыв рукой бумажку. Максимов не спеша подошел, бесцеремонно отодвинул ее руку, взял бланк и долго его разглядывал.

Он усмехнулся и сунул недописанный рецепт в карман халата.

– За такое, милая девушка, можно и под суд пойти. – Максимов весело улыбнулся, но у Натальи от его улыбки по спине пробежал холодок. – То-то мне стало казаться, будто кто-то тайно пользуется моей печатью. – Он уселся рядом, по-хозяйски обнял Наталью за плечи и спросил: – Ну-с, что будем с тобой делать?

– Н-не знаю, – пролепетала та, съеживаясь.

– Работа мастерская, – с уважением произнес Максимов, доставая рецепт и снова пристально рассматривая его. – Можно было бы, конечно, стукнуть на тебя куда надо, но, ей-богу, жалко потерять такое уникальное создание, никак не использовав его способности. – Он окинул Наталью задумчивым, рассеянным взглядом, и вновь она почувствовала, как ее бросает в дрожь.

Однако она не была неприятной, скорее, наоборот, – от его взгляда ей становилось одновременно и страшно, и сладко.

Максимов взял прядь ее длинных, распущенных по плечам волос, медленно пропустил ее между пальцами и сказал:

– Я подумаю, как нам применить твои способности с максимальной отдачей. А с рецептами заканчивай, ясно? – Он пристально взглянул на нее и, не дожидаясь ответа, вышел.

С трудом опомнившаяся Наталья подчинилась его приказу не писать больше фальшивки и стала ждать, что же будет дальше.

Ждать пришлось довольно долго. Прошел месяц с небольшим, когда Максимов снова заговорил с Натальей. К этому времени она уже давно поняла, что влюбилась в заведующего по уши и пойдет ради него на все.

Тот вечер показался ей самым счастливым в жизни. Они поехали в небольшое кафе, расположенное поблизости от больницы. Играла тихая, приятная музыка, бесшумно порхали официанты, зажигая на столиках розовые свечи. Их пламя отражалось в пузатых фужерах с шампанским.

Он был с ней предельно откровенен. Сказал, что в отделение поступил одинокий старик в предынсультном состоянии и его родственники хотели бы, чтобы из больницы он уже не вышел. В случае помощи они обещают сумму, в десять раз превышающую ту, которую Наталья получала за поддельные рецепты. А сделать нужно совсем немного: подправить в истории болезни старика всего две цифры, незадолго до того, как дежурная медсестра будет делать ему укол.

Наталья не колебалась ни секунды. Она была согласна сделать все что угодно, лишь бы Максимов был ею доволен и позвал с собой. Квартиры для свиданий у него тогда еще не было, и они поехали к одному из его друзей, на время отъезда предоставлявшему свою жилплощадь для любовных утех.

Ночь, проведенная с Максимовым, не разочаровала Наталью, а, напротив, убедила в том, что она встретила мужчину своей жизни. Все ее чувства, дремавшие до сих пор, копившаяся в душе нерастраченная нежность – все было отдано тому, кто сумел заметить в ней ценность, отличающую ее от других, и ей было совершенно все равно, что способности послужат преступным замыслам. Она сделала все так, как он велел: дождалась дежурства одной из начинающих, молодых врачих, улучила момент, когда в ординаторской было пусто, и переправила цифры в карте. Ничего не подозревающая медсестра сделала укол, а утром больного нашли мертвым.

При разбирательстве всплыло неверное назначение в карте, но все списали на врача, по неопытности совершившего ошибку. Никто, в том числе она сама, не заподозрил, что цифры дозировки были приписаны позднее – квалификация Натальи в подделке чужого почерка была слишком высока.

Максимов получил первый гонорар за свой подпольный бизнес и купил Наталье каракулевую шубку и кольцо с миниатюрным бриллиантом. Она была на седьмом небе от счастья.

У них состоялся серьезный разговор. Он потребовал от нее клятвенного обещания, что об их отношениях никогда не узнают в отделении. Наталья согласилась, хотя внутри ее все протестовало против этого варварского, на ее взгляд, условия. Ей хотелось быть с ним каждую минуту, не скрываясь, идти рука об руку по улице, обнять его на глазах у всех, поцеловать. Ведь она и так вынуждена была делить его с женой, детьми, подолгу ожидать мимолетных свиданий, проводить одна полные тоски и одиночества выходные дни. Она уже твердо знала, что семью Максимов ради нее не бросит, а значит, ее любовь обречена быть тайной.

Однако Наталья безропотно согласилась на это условие. Единственной поблажкой, которую она себе выпросила, было разрешение шефа убирать иногда у него в кабинете. Сметая пыль на подоконниках и шкафах, протирая влажной тряпкой пол, Наталья представляла себе, что убирает в собственном доме. Не в своей однокомнатной квартирке, оставшейся ей от умершей тетки, куда она переехала от родителей, а в доме, где хозяином является он. Тогда же Наталья завела в кабинете заведующего первый цветок. Потом она приносила сюда все новые и новые горшки и тщательно следила за растениями, поливала их, заботливо подрезая отжившие листья, подвязывая тонкие стебли.

Вскоре подвернулся следующий заказ. На сей раз это была старушка-сердечница. В ее карте Наталья проставила название лекарства, которое было ей противопоказанно. Результат получился тот же, что и в первом случае. И пошло-поехало.

Максимов проявлял осторожность. От одного летального исхода до другого проходило не менее полугода, а иногда и больше, но средства, получаемые за смерть пациентов, с лихвой окупали долгое ожидание. К Наталье он скоро охладел, увлекся молоденькой врачихой, только-только пришедшей в отделение. Потом у него один за другим стали возникать романы с другими врачами и сестрами. Он, со свойственной ему находчивостью, даже сумел организовать дело так, чтобы неопытные девушки-доктора сами шли в его объятия, деморализованные своими ошибками, ища у начальника поддержки и защиты.

Наталья со стоицизмом терпела все интрижки любимого. Более того, с некоторых пор он, не стесняясь, делился с ней своими планами совращения строптивых врачих. Она терпеливо выслушивала его и даже давала советы, как лучше и быстрее добиться расположения той или иной из намеченных им потенциальных любовниц. Она не ревновала его к этим девчонкам, как и к жене, – привыкла считать его своим и была уверена, что он от нее никуда не денется. Куда он может уйти от той, которая приносила и будет приносить ему деньги? С ней его связывает общая страшная тайна, она любит и понимает его так, как никакая другая женщина.

Так незаметно пролетело пятнадцать лет. За эти годы Наталья стала старшей медсестрой, отправила на тот свет восемь стариков и сделала от Максимова пять абортов.

Больше она не беременела и была рада этому: ее чувство настолько сосредоточилось на нем одном, что Наталья не представляла себе, как будет заботиться еще о ком-то, делить свою любовь. Она считала себя вполне счастливой, а свою жизнь удавшейся.

И тут в отделении появилась Лера. Наталье хватило одного взгляда на нее, чтобы потерять покой. Интуиция, свойственная лишь отчаянно влюбленным женщинам, безошибочно подсказала, что пришла разлучница, та самая «пиковая дама», роковая злодейка, которой пугают клиенток гадалки. Тот факт, что Лере было абсолютно наплевать на Максимова, нисколько не успокоил Наталью. Наоборот, зная любовника столько лет, она не сомневалась, что гордость и неприступность девушки лишь подогреют его желание.

Вскоре ее опасения начали подтверждаться. Максимов пытался завоевать Леру любой ценой, та сопротивлялась, и Наталья с отчаянием наблюдала, каким больным, потерянным взглядом он смотрит ей вслед. Никогда прежде она не видела у него такого лица: оно утратило жесткое, надменно-насмешливое выражение, на нем появились страдание и нежность. Сомнений не оставалось: Максимов влюбился в Леру как мальчишка.

А потом настал тот день, когда он сказал Наталье эти ужасные слова. Она, стоя на табурете, поливала из кувшина гортензию, висевшую на стене в кашпо. Максимов, запыхавшийся после очередной бесплодной атаки на Леру, сидел, развалившись, на диване и судорожным движением ослаблял узел галстука под горлом. На мгновение Наталья обернулась, взглянула на его лицо, красное, несчастное. Максимов перехватил ее взгляд и произнес тихо, доверительно:

– Знаешь, ради нее я готов уйти от Люси. Если только она скажет, брошу все.

Ее рука дрогнула, с кувшина слетела керамическая крышка и, грохнувшись, разлетелась на куски. Максимов недовольно поморщился:

– Какая ты неловкая, Туся! Да и вообще, надоел мне твой ботанический сад! Ну на черта ты разводишь здесь эту дребедень?

Наталья покорно слезла с табурета, взяла из угла веник, смела осколки в совок и выкинула в ведро. Потом она вопросительно посмотрела на Максимова:

– Мне уйти?

– Да, иди, – рассеянно ответил тот, погруженный в свои мысли.

Наталья вышла из кабинета. Ей казалось, никогда в жизни она не чувствовала такой боли. Он хочет бросить жену ради этой девчонки, работающей в отделении всего несколько месяцев! А с ней, отдавшей ему пятнадцать лет жизни, ставшей из-за него преступницей, отказавшейся от радости материнства, он никогда, ни разу не заговаривал о том, чтобы оставить семью!

Перед ее глазами моментально встали все эти годы. Она считала их счастливыми, но теперь ясно видела, что в них не было ничего, кроме горя, унижения и одиночества. Нерожденные дети, загубленные старики, собственная пропавшая молодость – вот плоды ее любви к Максимову. И теперь он уйдет? Бросит ее за ненадобностью, как старую, ненужную куклу, чтобы покорить молодую красавицу и жить-поживать с ней в квартире, купленной на добытые Натальей деньги?

Наталья поняла, что не сможет этого допустить. Она должна избавиться от Леры любой ценой, сделать так, чтобы ее не стало в отделении и вообще в больнице. Но как?

Наталья готова была убить ее – и убила бы, если бы не опасалась, что Максимов тут же догадается, чьих это рук дело. Требовалось нечто другое, более тонкая, хитроумная фантазия, на которую ее мозг, привыкший лишь выполнять чужие команды и подчиняться, не был способен.

От безнадежности всегда сдержанная, отлично владеющая собой Наталья стала терять контроль над эмоциями. Она не могла оторвать взгляд от Леры, ходила за ней по пятам, как лунатик, постоянно опасаясь, что девушка заметит подозрительное внимание старшей медсестры. Но Лера ничего не замечала и вообще последнее время выглядела странной, словно витающей в облаках. Вскоре Наталья поняла причину ее приподнятого и отрешенного состояния: молодая докторша была неравнодушна к своему пациенту из восьмой палаты, и тот явно отвечал ей взаимностью. Это немного утешило Наталью. Она решила, что Максимову ни за что не добиться влюбленной в Андрея Леры, а стало быть, он смирится, остынет, и все пойдет как раньше.

Конечно, Наталья поспешила обратить внимание любовника на Лерин роман с пациентом, но почему-то Максимов не счел его сколько-нибудь значимой для себя преградой. Вскоре после их разговора он позвал Наталью к себе в кабинет.

– Есть новый заказ. На старика Скворцова из восьмой палаты. Что скажешь? – Максимов смотрел на нее спокойно, слегка улыбаясь уголками губ, как только он умел.

Наталье все стало ясно. Старика уже два месяца лечила Лера, стало быть, отвечать за поддельное назначение предстояло именно ей. Таким образом Максимов собирался убить двух зайцев: выполнить заказ и сломить Лерино сопротивление. От Натальи, по обыкновению, требовалось одно: вписать в карту смертельный для астматика препарат. Максимов терпеливо ждал ее ответа, и Наталья сказала ему, что сделает все как надо.

Она оставила Максимова в кабинете чрезвычайно довольного, а сама, выйдя оттуда, запаниковала. Лера находилась на испытательном сроке, в случае такой грубой ошибки ей могло грозить увольнение с работы, и поддержка завотделением оказывалась тут как нельзя кстати. А вдруг девчонка сломается и воспользуется предложением шефа? Дальнейшее тогда будет делом техники. Наталья знала, как умеет Максимов ухаживать за женщинами, ведь теперь может предложить очень многое, и не сомневалась, что его роман с Лерой после ее падения пойдет как по маслу.

В день, на который было назначено убийство Скворцова, у Натальи все валилось из рук. Она понимала, что сама рушит свое счастье, но ослушаться Максимова не смела. Не удержавшись, сорвалась и нагрубила Лере по какому-то пустячному поводу. Та посмотрела на Наталью с недоумением и ушла, ни слова не сказав.

Наталья промаялась до самого вечера, проводила домой Максимова и стала дожидаться подходящего момента, чтобы сделать нужные исправления в Лериных записях. Заглянув в пустую ординаторскую, она с сожалением обнаружила, что несколько карт, в том числе и скворцовская, еще не заполнены, стало быть, править ее нельзя. Наталье надоело ждать, и она решила подтолкнуть Леру к тому, чтобы та быстрее дописала карты.

Однако та куда-то запропастилась. Наталья обыскала все отделение, но ее нигде не было. Настя также упустила момент, когда Лера исчезла. Пациенты давно спали. И тут в голову Наталье пришла мысль заглянуть в восьмую палату.

Едва толкнув дверь, она поняла, что не ошиблась: та не поддавалась, очевидно, ее заперли изнутри.

Наталья, затаив дыхание, прислушалась, но ничего не смогла различить. Тогда она села за пустующий стол дежурного поста и стала терпеливо ждать.

Через полчаса дверь палаты распахнулась, и оттуда появилась Лера. Лицо ее горело, глаза сияли. Ее вид рассеял последние сомнения Натальи: Лера была влюблена, причем всерьез. То, что она решилась на близость с пациентом, пренебрегая страхом быть застигнутой, говорило о многом: Андрей ей очень дорог, ради него она способна на все.

У Натальи задрожали руки. Она вдруг поняла, что получила козырь против Леры, неожиданный и могущественный.

Все будет замечательно, Лера покинет отделение навсегда, сама, по собственной воле, так и не став любовницей Максимова. Нужно только приписать название лекарства в карте не старика, а Шаповалова! Настя сделает ему укол, а наутро его уже не будет в живых.

Наталья не сомневалась, что Лера, узнав о том, что своими руками убила Андрея, не останется в больнице ни одного дня, что бы ни сулил ей заведующий, какую бы помощь ни обещал. Слишком счастливым было ее лицо, когда она покидала восьмую палату, слишком резкой оказалась бы потеря этого счастья и непомерной вина.

Наталья так и сделала. Ее нисколько не смущало то, что вместо старика на этот раз она обрекает на смерть парня, – слишком велико было ее стремление устранить соперницу. Максимову Наталья решила наврать, что впопыхах просто перепутала карты, поскольку назначения у обоих больных были похожи.

Однако ей не повезло с самого начала. Возбужденная своей блестящей выдумкой, Наталья утратила обычную бдительность и не заметила, как в ординаторскую заглянула Настя. Девчонка застала ее как раз за исправлением карты.

Зная, что лучший способ зашиты – нападение, Наталья принялась отчитывать сестру за то, что та прозевала время вечерних уколов, благо Настя действительно опоздала с процедурами. С трудом заговорив ей зубы, Наталья поспешно покинула больницу и на несколько дней уехала за город, к двоюродному брату.

Когда она возвратилась, ее ждало сразу несколько ударов. Во-первых, Шаповалов не умер – крепкое, молодое сердце выдержало сокрушительный удар лекарства, и он находился в реанимации, балансируя между жизнью и смертью. Во-вторых, Максимов с трудом поверил в Натальину ложь о перепутанных историях болезни, стал с ней холодным и замкнутым, почти перестав разговаривать. То, что произошло, стало для него ударом: заказчики были в ярости, они названивали ему каждый день, требуя немедленной смерти деда или возвращения денег. Максимов не был трусом, но Наталья видела, что ему тяжело, и терзалась.

А главным ударом было то, что Максимов, несмотря ни на что, сумел извлечь из ситуации выгоду для себя. Он успел в первый же день, когда Андрей пришел в себя, навестить его в реанимации и под видом защиты наговорить про Леру такого, от чего парень в корне изменил свое отношение к ней. Максимову только этого и надо было. Затем он поспешил сообщить Лере, что едва не погубленный ею больной злится на нее и даже собирается писать жалобу. Обе сплетни попали точно в цель: между влюбленными пробежала кошка. Лера мучилась от несуществующей вины и объясняла охлаждение к ней Андрея гневом на ее халатность. А тот попросту стал считать ее легкодоступной и безотказной девицей.

Наталья предприняла последнюю попытку исправить дело: выследила Леру по пути в церковь, после службы напросилась к ней домой и принялась уговаривать покинуть больницу.

И тут неожиданно позвонила Настя. Наталья поняла, что все рушится окончательно.

Девчонка, видимо, догадалась-таки, чем занималась в ординаторской старшая сестра. Теперь она просила о встрече, чтобы открыть Лере правду. Наталья не могла ее допустить – это означало полный провал и, кроме того, погубило бы Максимова.

Она понеслась в больницу – и успела как раз вовремя: Настя курила на балконе, перед тем как отправиться на встречу с Лерой. Все так привыкли к чудачествам медсестры и ее балконным фокусам, что никто не усомнился в том, что произошел несчастный случай.

После убийства Насти Наталья вздохнула свободнее, но лишь на пару дней. Потом она обнаружила, что Максимов все-таки добился своего и сломил Лерино сопротивление. Они уезжали вместе к нему на квартиру, а Наталья смотрела из окна вслед удаляющемуся «Вольво» и понимала, что сделала все своими руками.

Ей ничего не оставалось, как делать вид, что все в порядке, и молча глотать слезы. До тех пор пока сегодня, в самом конце рабочего дня, ушедший было домой Максимов не вернулся в отделение.

Он был в бешенстве. Не глядя на Наталью, схватил ее за руку, потащил в кабинет и со всего размаху хлопнул дверью. Она стояла, вжавшись в стену и ничего не понимая, только с ужасом смотрела в его неузнаваемое, серое лицо, застывшее, точно маска.

– Зачем ты это сделала? – тихо, с усилием разжимая губы, произнес он, наступая на Наталью.

– Что? – Она отпрянула, ощутив спиной холодный бетон.

– Ты сама знаешь что! – прошипел Максимов и крепко, до боли сжал ее запястье. – Матюшина!

– Что – Матюшина? – пролепетала Наталья, которой уже все стало ясно.

– Ты столкнула ее! Ты, мразь! Услышала телефонный разговор в гостях и прибежала в больницу. Еще сказала мне, что накануне забыла полить свой чертов цветок!

– Я правда забыла, – робко начала Наталья. – Его нельзя лишать влаги, он…

– Заткнись! – рявкнул Максимов и со всей силы тряхнул ее за плечи. – Тебе не нужен был никакой цветок! Ты прискакала именно затем, чтобы убить ее!

Наталья поняла, что оправдываться бесполезно. Путаясь, она сбивчиво заговорила о том, как Настя подглядывала за ее действиями в ординаторской и потом ходила сама не своя, бросая на нее пристальные, полные ужаса взгляды. Как позвонила Лере и обещала рассказать ей что-то важное.

– Пойми. – Наталья не сдерживала слез. – Она обо всем догадалась. Вместе они пошли бы в милицию, им бы поверили потому, что Матюшина являлась свидетелем, очевидцем. Начали бы копать под меня, но я ведь лишь сестра, ясно, что за мной стоит опытный врач, продумывающий, как лучше убрать пациентов. Они бы добрались до тебя, Толя, как Бог свят, добрались бы!

Максимов молча слушал, и лицо его постепенно разглаживалось, становилось спокойнее. Только пепельная бледность так и не сошла с него.

– Приблизительно так я себе все и представлял, – угрюмо проговорил он, когда Наталья закончила. – Прежде чем пойти на такое, неплохо бы посоветоваться. Но, кажется, в последнее время ты предпочитаешь действовать сама? – Он улыбнулся нехорошей, злой улыбкой, в которой явственно чувствовалась угроза.

– Что ты имеешь в виду? – шепотом спросила она.

– Карты ты перепутала не случайно. И тут наврала мне с три короба! Но мне сейчас не до того, чтобы разбираться в твоих идиотских кознях. Поедешь со мной.

– Куда? – Она смотрела на него во все глаза, точно опасаясь, что он сейчас исчезнет, растворится в воздухе.

– К ней. К Лере. Скажешь ей, что я ни при чем, это ты столкнула девчонку! Поняла? Объяснишь, что убийца – это ты, а не я! – Голос его постепенно повышался, хоть он и пытался сдерживаться, рука машинально все тесней прижималась к левой стороне груди.

– Толя! – с мольбой проговорила Наталья. – Успокойся, Толя. Я поеду и все скажу. Только перестань! У тебя же сердце! Тебе нехорошо, я вижу!

В эту минуту она чувствовала лишь раскаяние перед ним за то, что заставила его так страдать, своей глупой, слепой любовью помешала его счастью. Она была опять готова сделать для него что угодно, лишь бы не видеть этого серого лица и глаз, в которых одновременно читались ненависть и жгучая боль.

Максимов замолчал. С минуту он стоял не двигаясь, только слегка морщась от нового приступа боли. Потом кивнул:

– Идем, – и решительно зашагал к двери.

32

– Подъезжаем, – объявил шофер. – Как она?

– Пока стабильная, – неопределенно ответил парень-врач.

Он слегка оттеснил Леру и вгляделся в бескровное, неподвижное лицо Натальи.

– Как ты, милая? Мы почти приехали.

– Нормально. – Она вновь облизала губы, глаза стали беспокойно шарить по салону «Скорой».

– Вас ищет. – Парень покосился на Леру и, заметив в ее взгляде сомнение, добавил: – Не волнуйтесь, я ничего не слышу. Она тихо говорит.

Лера снова склонилась над Натальей:

– Что произошло в машине?

– Я просила его… выпить таблетку… – Наталья говорила одними губами, беззвучно, но Лера отчетливо слышала каждое слово. – Он… отказался. Кричал… что… любит тебя, а я… фанатичная дрянь, стерва… – Наталья попыталась улыбнуться, но лишь сморщилась от бесплодных усилий. – Потом… он вдруг замолчал и… упал. Лицом вперед. Я… хотела перехватить руль, но он… так и не разжал пальцы… А потом… – Она устало прикрыла веки. – Ты знаешь…

– Записка на зеркале в спальне… ее писала ты?

– Я.

Лера кивнула своим мыслям. Конечно, «Н.» значило вовсе не «Николай» и не «Настя», а «Наталья». Но как можно было об этом догадаться, представить, что Наталья бывает в этой квартире, что у нее могут быть какие-то отношения с завотделением? Кроме того, Лере и в голову не приходило, что в тот роковой вечер в больнице, кроме нее и Насти, оставалась еще и старшая сестра.

Наталья снова шевельнула губами.

– Что?

– Духи… – Она все-таки улыбнулась, криво и жалко. – Он… дарил тебе духи? «Гуччи»… ты ведь любишь… они у тебя… на столике…

– Дарил. – Лера вспомнила, как удивилась его проницательности. Так вот откуда он узнал!

– Это… я ему… я видела… тогда, у тебя дома… помнишь? Мы еще говорили…

– Я помню, – тихо сказала Лера, – я поняла. Все поняла.

– Прости… – Наталья перестала напрягаться и затихла. Ее взгляд устремился мимо Леры, куда-то вдаль, в невидимый постороннему глазу мир, где она была не холодной, безжалостной убийцей, а лишь безгранично любящей женщиной.

Машина дернулась и остановилась.

– Есть, – сказал санитар и, толкнув дверь, спрыгнул с подножки.

– Ну вот и все, – мягко начал врач, подбираясь к Наталье. – Сейчас вам сделают операцию, и… – Он вдруг замолк, резко наклонился над ней, достал из кармана зеркальце, поднес к губам. Потом медленно выпрямился. – Не успели, – проговорил он тусклым голосом, – она умерла.

33

Лера смотрела, как тело Натальи перекладывают на каталку, накрывают простыней, увозят куда-то от главного входа. Врач «Скорой» курил, привалившись к кузову машины и хмуро глядя под ноги.

– Откуда здесь можно позвонить? – спросила Лера.

Он молча залез в салон, достал оттуда сотовый, протянул ей. Она покачала головой:

– Я имела в виду обычный телефон.

– Да звони. – Парень почти насильно сунул Лере в руку аппарат.

Она поколебалась, а потом отошла чуть в сторону, нажала кнопки.

– Да! – важно сказала в трубку Машка.

– Дочь, это я. Мне пришлось задержаться. Ты не испугалась?

– Испугалась, – охотно подтвердила Машка.

Голос, впрочем, у нее был спокойным. Лера облегченно вздохнула.

– Я скоро приеду. Ты поела?

– Нет. Ведь ты обещала хот-дог.

– А… ну да. Ты ешь, не дожидайся меня, я потом тебе все сделаю. Ладно?

– Ладно. А ты скоро?

– Постараюсь скоро. Ну все, пока.

– Пока, – сказала Машка.

Лера отключилась и вернула сотовый хозяину.

– Дочка? – Он понимающе кивнул. – У меня тоже. Скоро два года будет. Эх, ешкин кот! – Парень смачно и зло сплюнул. – Не довезли твою подругу. Жаль. Красивая была. – Он глянул на Леру и развел руками: – Значит, не судьба, что говорить… Яш! Ну чего там? Есть вызовы?

Санитар, высунувшись из кабины, кивнул.

– Прости, не поминай лихом. – Парень выкинул окурок и полез в машину.

Лера, увязая в сугробах и спотыкаясь, с трудом выбралась к трассе и тут вспомнила, что в кармане лежит одна завалящая двадцатка. Все же она рискнула поднять руку – тащиться на метро через весь город не было сил.

Но не тут-то было. Машины останавливались одна за другой, водители выслушивали заверения в том, что она расплатится, когда приедет, только забежит домой за кошельком, понимающе усмехались, хлопали дверцей и уезжали.

Она уже потеряла надежду убедить кого-либо в своей порядочности и собралась ехать на метро, когда рядом затормозила потрепанная белая «копейка». Из салона неслась веселая музыка. Стекло опустилось, и из окошка высунулась девчонка в красной бейсболке козырьком назад. Правую ноздрю украшала крошечная сережка в форме сердечка.

– Куда? – лаконично поинтересовалась владелица «копейки».

Лера скорее по инерции назвала адрес – она была уверена, что девица, услышав о ее некредитоспособности, тут же отчалит, как остальные.

– Неблизко, – хмыкнула девушка и распахнула дверцу: – Ладно, садитесь.

– У меня с собой только двадцать рублей, – поспешно сказала Лера, – но я расплачусь, вы только у дома подождите…

– Да садитесь же! – нетерпеливо повторила девчонка.

Ей, казалось, было совершенно не важно, сколько предложит за услуги пассажирка. Лера забралась в машину, пристегнула ремень. Девица в бейсболке выжала газ, «копейка» дернулась пару раз и, сделав крутой вираж, понеслась по шоссе.

Девушка повернула колесико магнитолы, и разудалая мелодия зазвучала на полную громкость. Она ритмично, в такт музыке покачивала головой, тихонько подпевая себе под нос. Она явно косила под Наталью Орейро: красная кепка, такая же прическа с челкой треугольником. По всему салону были расклеены фотографии кумира российской молодежи от двенадцати до восемнадцати.

Лера подождала немного, рассчитывая, что водительница все же возобновит разговор об оплате проезда, но та будто бы совсем забыла о пассажирке. Тогда Лера слегка расслабилась, откинувшись на сиденье, и прикрыла глаза. Сразу перед ней встало лицо Натальи, страшное, окровавленное с одной стороны и неестественно белое – с другой, с темными, полными страдания глазами. Боже мой, и Лера доверяла ей Машку, считая старшую сестру самым спокойным, уравновешенным и надежным человеком в отделении! Если бы только она могла знать, что первое впечатление о Наталье тогда, на балконе, окажется самым правильным, самым точным.

Бедная Настя! Вот, значит, что она хотела рассказать Лере: назначение в карте подделала Наталья! Она вовсе не собиралась признаваться в своей преступной связи с Максимовым, потому что ее не было. Несчастная девочка просто, себе на беду, зашла в ординаторскую и увидела то, что ей не полагалось: склонившуюся над картами старшую сестру.

Вот отчего Настя бегала от Леры после той жуткой ночи, выглядела испуганной и подавленной – не могла решить, как поступить, не смела поверить своей чудовищной догадке. А Лера считала ее предательницей и обвиняла во всем случившемся!

Сейчас, вспоминая в деталях месяцы работы в отделении, сопоставляя факты, Лера не переставала удивляться себе. Как она могла быть такой слепой и доверчивой, не видеть, не замечать того, что творится вокруг нее? Как умудрилась безоговорочно поверить Максимову дважды: в первый раз, когда он обвинил ее в ошибочном назначении, и во второй – когда тот сообщил, что Андрей якобы собирается писать на нее жалобу? Ведь все было так ясно, так недвусмысленно – шеф не особенно и старался, просто поймал Леру на удочку, как глупую рыбешку.

В ушах отчетливо звучали слова Натальи, сказанные едва слышным, прерывающимся голосом: «Он… везде успел. Ему наклепал на тебя, тебе… на него».

Да, шеф успел везде. Он не учел одного: того, что его подведет надежный, проверенный тыл. Много лет живя лишь собой, своими страстями и желаниями, Максимов не замечал, как рядом страдает и мучается человек, для которого он стал центром вселенной, смыслом жизни.

Ушел этот смысл – а с ним и все то, что делало Наталью разумной и осмотрительной. Привыкшая убивать в угоду любимому, она продолжала, теперь уже вопреки ему, бессмысленно, повинуясь лишь одной ей понятным, спонтанным решениям.

Строгая, годами наработанная логика Максимова пошла насмарку. Запущенный им смертоносный механизм обернулся против своего хозяина и поглотил его, как взбунтовавшийся робот уничтожает своего создателя. Но ей, Лере, от этого не легче…

Она приподняла веки. Из динамика на всю мощность неслась музыка.

Девчонка покосилась на Леру и убавила громкость. Ловко крутя руль одной рукой, она достала пачку сигарет и протянула ей.

– Спасибо. – Та отрицательно помотала головой.

– А я покурю, не возражаешь? – поинтересовалась девица, переходя на «ты».

– Нет, конечно.

Девушка закурила и, снова бросив взгляд на Леру, спросила:

– Чего мрачная такая? Откуда едешь?

– Из больницы.

– Из Склифа, что ли?

Лера кивнула.

– Ясно, – проговорила девчонка сочувственно и стряхнула пепел в пепельницу. – И что там стряслось?

– Человек разбился на машине.

– Откачали?

– Нет.

– Твой друг? – тихо спросила девушка, перестав наконец кивать в такт тихой музыке.

Лера помолчала, потом пожала плечами:

– Нет. Скорее… враг.

– Враг? – Поклонница Орейро округлила густо подведенные синим глаза. – Чего ж ты страдаешь?

Лера вдруг с удивлением обнаружила, что не может ответить девочке на ее вопрос. В самом деле, она должна бы радоваться, праздновать победу. Оба человека, ловко опутавшие сетями лжи, сломавшие ее любовь, заставившие так страдать, мертвы. Судьба воздала им за их злодеяния, особенно Наталье, успевшей с неумолимой ясностью осознать, что она своими руками погубила любимого человека. Но почему-то Лере было нисколько не радостно от этого, наоборот, на душе так черно и тоскливо, как, пожалуй, не было ни разу за все это время.

– Я… не знала, что она мне враг, – попыталась объяснить Лера, – я думала, она мой друг. До недавнего момента.

– А-а, – протянула девчонка, и видно было, что она ничего не поняла, просто из деликатности не продолжает этот явно неприятный разговор.

Лера снова закрыла глаза. Машину мягко покачивало, в приоткрытое окно задувал холодный ветер.

Какие теперь могут быть счеты с Натальей? Конечно, она никогда не простит ей Настину смерть, как и то, что по ее вине едва не погиб Андрей. Но ведь Наталья творила свои злодеяния не ради корысти, как Максимов, а лишь повинуясь любви, пусть непомерной, уродливой, слепой, но любви.

Неожиданно Лере пришло в голову, что любовь – это вполне физическая, материально ощутимая сила, которая может быть как положительной, созидающей, так и отрицательной, грозящей разрушениями, сметающей все на своем пути. Она в состоянии сделать человека прекрасным и счастливым, но она же может превратить его в зомби, лишенного собственной воли.

Лера вспомнила об Илье и впервые не ощутила злобы и обиды по отношению к нему. Что, если он тоже стал жертвой именно такой, подавляющей, растаптывающей любви? Наталью ее чувство толкнуло на преступления, а Илью – на подлость и предательство собственного ребенка. И в обоих случаях рядом были люди, спокойно, как должное принимающие эту рабскую, угодливую любовь, использующие ее в своих целях.

Омерзительно! Леру передернуло от мысли о том, что Максимов много лет пользовался любовью женщины, чтобы убивать, а сам все это время считал себя чистеньким, ни в чем не виноватым. Его собственная любовь к Лере, выросшая из разврата и похоти и в конце концов погубившая его, – не есть ли она лишь отражение той дьявольской, разрушительной силы, которую он выпустил, словно джинна из бутылки? Она не уходит бесследно, а выбирает себе все новые и новые жертвы, продолжая нести кровь, страдания и слезы.

Еще недавно Лера наивно полагала, что любовь – это драгоценный подарок, который нужно бережно хранить. Но выходит, иногда от любви нужно избавляться, чтобы не стать ее покорной рабой, не попасть в шестеренки дикой, неумолимой, неистовой силы, не потерять себя полностью!

– Кажется, подъезжаем, – объявила девчонка, пристально вглядываясь в лобовое стекло. – Куда теперь, налево или направо?

– Прямо, – сказала Лера, – а потом вон туда, в тот проезд.

– Ясненько. – Поклонница «Дикого Ангела» кивнула. – Ну, как доехали? С ветерком?

– Замечательно доехали, – благодарно проговорила Лера. – Большое тебе спасибо. Средний подъезд вон того дома. Подожди буквально минутку, я сейчас.

– Перестань. – Девушка тронула ее за локоть. – Не суетись. Мне не нужны твои деньги.

– А что нужно? – растерялась она.

– Ничего. – Девушка пожала плечами. – Просто довезла, и все. Машина моя, мне ее папаня подарил на совершеннолетие, кого хочу, того и вожу. Захочу, буду бесплатно. Что я, не вижу, в каком ты состоянии? – Она плавно затормозила возле подъезда.

– Ну хоть двадцатку… – нерешительно попросила Лера, вставая.

– Ладно. – Девчонка улыбнулась. – Давай свою двадцатку, – и протянула ладонь с длинными, покрытыми сиреневым лаком ногтями. Лера сунула в нее смятые бумажки и, еще раз пробормотав слова благодарности, побежала к подъезду.

34

Машка стояла в коридоре возле самой двери, так, что Лера, войдя, едва не сбила ее с ног.

– Бедная моя. – Она ласково потрепала дочку по голове и крепко прижала к себе. Подумать только, она рисковала ребенком, оставляя его на всю ночь в компании полубезумной Натальи. Какое счастье, что все обошлось! – Ты испугалась что я пропала?

– Просто кушать хочется, – рассудительно произнесла Машка.

– Как – кушать? Ты разве не поела? – Лера кинулась в комнату: еда под подушкой стояла нетронутая и холодная.

– Без тебя не хотелось. – Машка вошла следом, с любопытством глядя на мать.

– Ну хорошо. – Лера попыталась улыбнуться. – Сейчас я снова все разогрею, вот только хот-дог… Прости, я так и не успела купить хлеба.

– Ничего. – Машка махнула рукой. – Обойдемся.

Лера с удивлением услышала в ее голосе какие-то новые, непривычные интонации. Тон у Машки был уверенным и спокойным. Взрослым. Когда она успела из глупой, беспомощной малышки превратиться в сдержанного, вполне сознательного человечка? Или то, что свалилось на нее за эти полгода, заставило девочку созреть быстрее, дорасти до того, до чего сверстники доходят позже и с большим трудом?

Лера разогрела еду, разложила по тарелкам. Проголодавшаяся Машка мигом смела и картошку, и сосиски, только за ушами трещало.

– Мам, – проговорила она с набитым ртом, подбирая с тарелки последние кусочки, – а Катерина Михайловна обещала меня в угол поставить.

– За что это? – возмутилась Лера. – Она же тебя так расхваливала.

– Если я не перестану драться с Вовкой Звончуком. А я не перестану!

– Не бойся, – тихо сказала Лера, – она тебя не накажет.

– Очень даже накажет, – запальчиво возразила Машка.

– Она не накажет, – повторила Лера и прибавила твердо: – Потому что ты больше не будешь ходить в сад.

Слова вырвались у нее, прежде чем она осознала, что говорит. И сразу стало легко, будто нашелся единственный выход из запутанного, темного лабиринта. Конечно, так и нужно сделать, только так и никак иначе!

– Как это – не пойду в сад? – Машка смотрела на Леру изумленно и недоверчиво.

– Так. Мы уезжаем в другой город. Здесь больше не будем жить.

– А твоя работа?

– Я уйду с нее.

– А больные?

– Их будет лечить другой доктор.

– А… – Машка хотела еще что-то спросить, но передумала, только молча, с подозрением поглядела на мать.

Лере показалось, она не очень-то рада тому, что ее избавили от необходимости посещать садик. Больше вопросов Машка не задавала, она отвернулась от Леры, сосредоточившись на каких-то своих мыслях.

«Поздно, – с горечью подумала Лера, представив, как прыгала бы от счастья дочка еще какой-то месяц назад. – Но все равно. Лучше поздно, чем никогда».

Она составила посуду стопкой, отнесла в мойку, сполоснула и убрала в шкаф. Затем отыскала в этажерке разорванный конверт с Ксениным письмом. Там, на последней странице, был написан ее телефон в Мурманске.

Другого выхода нет. Наталья у нее в гостях хоть и преследовала свою цель – убрать Леру из больницы, – невольно говорила правду: надо бежать от Андрея. Спасаться, чтобы и ее любовь к нему не стала разрушительной, уничтожающей! Все равно ничего уже не склеить, не доказать, да и нет у нее сил на это.

Ксения будет рада, ведь она так звала их приехать. Никого ближе тетки и ее сыновей у Леры сейчас нет. Мать не в счет, в родной город она ни за что не вернется. А в Мурманске, пожалуй, можно будет найти работу, снять жилье на первое время, устроить Машку в детский центр, о котором Ксения рассказывала в письме.

Лера полистала телефонный справочник, разыскала нужный код. Восьмерка была занята минут двадцать, но она настойчиво крутила диск, пока линия не освободилась. Тогда она набрала номер, нацарапанный теткиной рукой в конце тетрадной странички. Послышались далекие гудки. Лера терпеливо ждала. Наконец в трубке щелкнуло, и юношеский басок приветливо произнес:

– Але.

– Здравствуйте, – сказала Лера, – могу я поговорить с Ксенией?

– Ее сейчас нету дома, – ответил паренек, – она на работе. Что-нибудь передать?

– Передайте… – начала было Лера, но запнулась и замолчала. Голос на том конце терпеливо ждал, тихонько покашливая.

– Это Слава? – спросила она.

– Владик. У Славки секция.

– Владик, я Лера. Ты меня, наверное, не помнишь. Я мамина племянница из Москвы.

– Да, я знаю, – спокойно проговорил парень, – мама про вас много рассказывала. Как ваша дочка? У вас ведь есть маленькая дочка, Маша?

– Спасибо, хорошо. – Лера почувствовала, как тепло становится на сердце. Значит, о них помнят, их любят и ждут, раз знают Машку по имени. – Влад, – обратилась она, – мама… у нее все в порядке?

– Да, нормально, – охотно подтвердил юноша, – она надеется, что вы когда-нибудь приедете к нам в гости. Мы все надеемся…

– Мы приедем, Влад, – перебила его Лера. – Очень скоро. Возможно, через пару дней. Скажи, это не будет для вас неудобно?

– Почему неудобно? – оживился Владик – Наоборот, здорово. Сообщите номер рейса, мы вас встретим. Вы как прилетите, все трое?

– Нет. Только я и Маша. Мы теперь живем вдвоем.

– Ясно. – Парень тактично не стал уточнять причину, по которой распалась Лерина семья. – Берите билет и звоните. Только не передумайте, ладно?

– Ладно. Я обязательно позвоню. Всем привет!

– До свидания. – В трубке запели гудки.

Из комнаты высунулось серьезное Машкино личико.

– Ты с кем говорила?

– Со своей тетей, твоей двоюродной бабушкой. Мы поедем к ней далеко-далеко, в большой город, который находится на Севере. Там у тебя будут два дяди, но они скорее похожи на братьев.

– Я не хочу далеко-далеко, – сказала Машка и опустила голову, – и Катерина Михайловна будет ругаться.

– Да ее просто не будет больше, твоей Катерины Михайловны! – рассердилась Лера. – Тебе не угодишь! Мы уезжаем, и точка. Это не обсуждается! Тем более там, в Мурманске, не будет твоего этого… как его… Вовки! Поняла?

– Поняла. – Машка отчего-то вздохнула и скрылась за дверью.

Лера ушла к себе в комнату и легла, не расстилая постели. Завтра выходной, она поедет в кассу «Аэрофлота» и купит билеты. Она готова улететь хоть послезавтра, с минимумом вещей, забыть старую жизнь, точно перевернуть страницу и начать новую. Надо будет только взять побольше теплых детских вещей и попросить Анну, чтобы нашла приличных жильцов, которым можно сдать их квартиру…

Лера не заметила, как начала дремать. Прошлая ночь была бессонной, а минувший день оказался таким длинным и вместил столько ужасных событий, что ее мозг сам собой отключился.

Во сне Лере все казалось, что вот-вот позвонит Максимов. Она стонала, просыпалась, но лишь на мгновение, чтобы вспомнить: ей уже ничего не грозит и шеф никогда больше не побеспокоит ее.

Когда Лера окончательно проснулась, часы показывали два ночи. В квартире было тихо, только с кухни доносился звук воды, капающей из плохо завернутого крана. Лера вскочила и кинулась в соседнюю комнату.

Машка крепко спала, свернувшись клубком на своей кровати, прямо в платье, колготах и одной тапочке. Другая валялась на полу в окружении груды игрушек.

Лера кое-как раздела дочку, подсунула под нее простыню и подушку, укрыла. Потом сгребла игрушки в угол, погасила свет и вышла. Она прислушалась к тому, что творилось в глубине души: нет, решение уехать не исчезло, наоборот, стало еще тверже.

Спать больше не хотелось, и остаток ночи Лера провела, составляя список вещей, которые необходимо взять с собой, и разбирая еще не оплаченные квитанции за коммунальные услуги.

35

В десять утра позвонила Светлана:

– Я уже дома. Все знаю, только что с Анькой говорила. Ужас какой-то! Я прямо опомниться не могу. – Голос у нее был взволнованный, в трубке слышался отдаленный рев новорожденной.

Лера хотела рассказать ей о своем решении уехать, но передумала: незачем Светке вникать еще и в ее проблемы, а то, не ровен час, молоко пропадет на нервной почве.

– Правда, кошмар, – подтвердила она только для того, чтобы что-то сказать в ответ.

– Достанется вам теперь, – сочувственно произнесла та. – Пока кого-то возьмут в отделение, придется вам крутиться. И сестер не осталось!

Лера лишь тяжело вздохнула. Она решила: как только обоснуется на новом месте, напишет Светке письмо, в котором постарается хоть как-то объяснить свое внезапное бегство.

Хотя что она может объяснить? Лера еще вчера в машине, по пути из Склифа, поняла, что никому не скажет правды о Максимове и Наталье. Зачем людям, работающим в отделении, знать об убийствах стариков? На их долю и так хватает тяжелой, низкооплачиваемой работы, стрессов, перегрузок, смертей. Неужели легче будет Настиной матери, узнай она, что ее дочь не сама упала с балкона, а ее столкнули? Нисколько не легче, а может, и тяжелее. Да и выставлять на всеобщее обозрение свои отношения с Андреем, невольно явившиеся причиной сразу нескольких трагедий, Лере вовсе не хотелось. Пусть все остается как есть. Персонал отделения будет уверен, что Наталья оказалась в автомобиле заведующего случайно и оба погибли в результате несчастного случая.

Светлана истолковала Лерино молчание как следствие подавленного состояния.

– Наверное, просто год такой, – утешительно проговорила она, – столько смертей вокруг, просто с ума сходишь! Ну ничего, осталось пять дней потерпеть, и все кончится.

– Что кончится? – удивленно переспросила Лера.

– Год Змеи. В следующую пятницу Новый год, забыла?

Она машинально взглянула на висевший у телефона отрывной календарь. Ну да, конечно, сегодня уже двадцать шестое декабря! Раньше, когда Машка была совсем маленькая, в это время у них дома давно стояла елка, живая, в человеческий рост, с терпким смоляным запахом.

Потом, года два назад, Илья купил симпатичную синтетическую елочку. Лере она нравилась куда меньше, но все же они исправно наряжали ее в двадцатых числах декабря. И вот теперь в первый раз она совершенно позабыла про то, что на носу самый любимый праздник.

– Ты права, – сказала она, – год кончится, и все несчастья пройдут. Так бывает. – Лера вспомнила, что и самой Светке уходящий год принес, помимо радости, огромное горе, и повторила тише: – Так бывает.

– Да. – Светка вздохнула. – Ладно, дорогая, рада была тебя услышать. Пойду, а то малышка надрывается. Прожорливая – страсть. Ты звони, не стесняйся и, если Машу нужно оставить, завози смело. Она мне поможет с Танюшкой нянчиться. Чао!

– Пока. – Лера повесила трубку и стала собираться за билетами.

Она хотела взять Машку с собой, но та наотрез отказалась: привыкнув в последние недели оставаться одна, она заявила, что лучше подождет дома, чем будет торчать в очереди. Лера, поколебавшись, уступила.

Трансагентство находилось в соседнем микрорайоне, добираться туда пришлось на автобусе. Лера заглянула внутрь и сразу убедилась, что Машка была права: весь зал от окошек до самых дверей заполняла толпа. Лера пристроилась в хвост и стала терпеливо ждать, однако вперед подходили все новые и новые люди, якобы отлучавшиеся на время. За полчаса очередь продвинулась максимум на три человека, а перед Лерой стояло по меньшей мере три десятка претендентов на билеты.

Прикинув, сколько потребуется времени, чтобы все они прошли, и поняв, что до обеда купить билеты ей не светит, Лера решила последовать общему примеру: занять очередь и поехать домой, с тем чтобы вернуться во второй половине дня.

Она договорилась со стоящей позади старушкой в болоньевом пальто и смешной вязаной беретке, похожей на грибную шляпку, что та никуда не отойдет и пустит ее обратно, и побрела к выходу.

– Валерия Павловна!

Лера остановилась. Женский голос, окликнувший ее, доносился откуда-то сбоку. Она окинула толпу взглядом, но никого не увидела.

– Валерия Павловна, я здесь. – Лера обернулась и увидела Ольгу Савинову. Та стояла у двери с надписью: «Служебный вход». – Здравствуйте! – Ольга радостно улыбнулась. – За билетом пришли?

На ней было длинное темно-синее пальто из кашемира, делающее ее худенькую фигурку стройной и элегантной, волосы она подстригла совсем коротко и, кажется, слегка подкрасила в модный пепельный цвет. Словом, вид у бывшей Лериной больной был хоть куда.

– Да, я за билетом, – кивнула она, – а вы что здесь делаете? Тоже хотите куда-то лететь?

– Работаю я тут. – Ольга снова улыбнулась. – Правда, сегодня не моя смена, я так пришла, по делам. И девочек навестить. – Она кивнула в сторону кассовых окошек и подошла к Лере. – Как дела, Валерия Павловна? Как работается?

– Я уезжаю, – тихо сказала Лера и посмотрела себе под ноги.

– На праздники? – Савинова понимающе кивнула. – Надолго?

– Насовсем. Ухожу из больницы.

– Как – уходите? Почему? – С Ольгиного лица сбежала улыбка. – Что случилось?

– Ничего. Просто так сложились обстоятельства.

– Жаль. – Савинова нахмурилась и повторила: – Жаль. Мы-то с мужем все время вас вспоминаем. Я после вашего лечения как новенькая стала – не хожу, а летаю. И голова перестала кружиться. Как же вы так? – Она сокрушенно покачала головой. – Дома, что ли, неладно? С супругом?

– В какой-то мере, – уклончиво ответила Лера.

Она сама не понимала, зачем затеяла весь этот разговор, почему разоткровенничалась с бывшей пациенткой о своем увольнении и отъезде. Просто Ольга была в больнице чужой, пришлой, а может быть, из-за того, что Савинова стала первым человеком, которого Лера самостоятельно поставила на ноги, и теперь их связывало чувство, подобное родственному.

– Так вы билет-то купили? – поинтересовалась Ольга, больше не углубляясь в подробности ее личной жизни.

– Нет пока. Я в самом конце, моя очередь подойдет не скоро, к вечеру, наверное.

– И к вечеру не подойдет, – уверенно возразила Савинова, – сейчас же предпраздничная неделя, народ взбесился, все норовят на Новый год подальше улететь, в жаркие страны. Вот глупость-то, встречать такой праздник в Турции или на Кипре под пальмой! – Она сердито пожала плечами. – То ли дело у нас в деревне. Напаришься в баньке, а потом в сугроб нагишом! Эх! – Ольга мечтательно закатила глаза и тут же деловито проговорила: – Пойдемте со мной.

– Куда? – удивилась Лера.

– Туда. – Савинова указала на дверь, из которой появилась. – Не стоять же вам целый день без толку. Куда летите?

– В Мурманск.

– Сейчас устроим. – Она уже входила в служебное помещение.

Лера, поколебавшись, последовала за ней. Савинова провела ее по узкому темному коридорчику в небольшую комнату, где сидели три женщины, две молодые и одна пожилая. Молодые пили кофе и болтали.

– Надежда Петровна, – обратилась Ольга к пожилой, склонившейся над кроссвордом, – нужен билет на Мурманск.

– Два, – подсказала Лера.

– Два, – поправилась Савинова. – Когда, Валерия Павловна?

– На… – Лера замялась на мгновение, а потом решительно произнесла: – А на завтра можно?

Пожилая оторвалась от кроссворда, бесстрастно глянула на нее поверх толстых стекол очков:

– В принципе, все можно. Вам два взрослых?

– Один. Второй детский.

Женщина села за компьютер, быстро пробежала пальцами по клавиатуре, придирчиво вгляделась в монитор и покачала головой:

– На завтра нет. Только на послезавтра. «Аэрофлот», Ту-154, рейс сто четвертый. Полетите?

– Полечу.

– Отправление из Домодедова в восемнадцать ноль-ноль. Оформлять?

– Оформляйте.

Кассирша снова защелкала клавишами. Лера завороженно смотрела на ее точные, годами отработанные движения, как ловко она манипулирует с билетными бланками.

Теперь пути к отступлению нет. Все ее планы почти претворились в жизнь. Послезавтра вечером ее уже не будет в Москве, и никогда больше она не увидит Андрея. Никогда!

Женщина назвала сумму и протянула два голубоватых прямоугольных листка.

– Спасибо. – Лера расплатилась и спрятала билеты в сумочку. Савинова стояла поодаль, молча и внимательно глядя на нее.

– Не за что, – спокойно ответила кассирша и обратилась к девчонкам: – Катя, Ириша, пора открываться, бросайте кофейничать.

– До свиданья, Надежда Петровна, – попрощалась Ольга, – огромное спасибо, выручили. Мой врач, – представила она.

Женщина кивнула и стала открывать окошечко в стене.

– Пошли, – позвала Савинова и вышла из комнаты. – Ну вот, – сказала она, когда они, миновав коридор, снова очутились в общем зале, – хоть как-то смогла вас отблагодарить. Мне правда очень жаль, таких врачей нечасто встретишь. Опытнее – может быть, а вот… – Ольга замялась, подыскивая нужное слово, – терпеливых и внимательных к своим больным мало. Уж я-то знаю, сколько со своими болячками по докторам шлялась! – Савинова поглядела на смутившуюся Леру и улыбнулась: – Ну да ладно, ничего не попишешь, раз надо лететь, значит, надо. Счастливо добраться и с наступающим Новым годом.

– Вас также. – Лера благодарно кивнула и поспешила к выходу.

Встреча с Савиновой оставила в душе двоякое чувство. С одной стороны, было приятно, что ее так тепло вспоминают, лестно было слушать комплименты в свой адрес. С другой – Лера начала испытывать некоторое подобие вины за то, что оставляет своих пациентов, нисколько не побеспокоившись о том, как они воспримут ее уход. Особенно угнетала мысль о Скворцове. Бедный старик! Что толку в его хорошем самочувствии? Сразу посте новогодних праздников он пойдет на выписку, но ведь никто не избавит его от опекунов-убийц. Вряд ли они успокоятся, скорее всего, так и будут продолжать попытки уничтожить деда.

Но чем она может помочь? Лера со злостью пнула ногой лежащую на ее пути ледышку. Сто раз думала об этом и столько же приходила к выводу, что сделать ничего нельзя. Нет никаких доказательств! Их и раньше-то не было, а теперь, когда люди, причастные к заговору против Степаныча, мертвы, все концы этого дела и вовсе ушли в воду.

Стало быть, нечего и дергаться, останется старик со своими родственниками, и уповать можно только на чудо, которое уже один раз спасло ему жизнь.

Так, раздираемая на части противоречивыми мыслями, Лера добралась до дома и продемонстрировала Машке авиабилеты. Та хмуро глянула на них и, ничего не сказав, скрылась в своей комнате.

Она явно бойкотировала решение об отъезде, и Лера стала подозревать, что немалую роль в нежелании покидать садик играет Вовка Звончук – драться с ним не так уж и неприятно. Скорее наоборот!

«Ну уж нет, – запальчиво сказала Лера сама себе. – Перебьется! Не хватало еще, чтобы и у этой соплюшки была любовь!»

Она решительно вывалила из шкафа Машкину одежду и принялась паковать сумки, сверяясь с составленным ночью списком. Дочка мрачно взирала на нее, бесцельно сидя на кровати и болтая ногами.

– Мам, – наконец проговорила она, – а эта твоя тетя… она старая?

– Почему – старая? – Лера обрадовалась, что дочка устала дуться и проявляет к поездке хоть какой-то интерес. – Вовсе нет. Она даже моложе бабушки. И у нее двое мальчиков, один ненамного тебя старше. Может быть, вы подружитесь.

– А мороженое там есть? – поинтересовалась Машка.

– Господи, ну конечно! – Лера оторвалась от вещей, подошла к ней и чмокнула в щеку. – Глупенькая! Это же большой город, там много магазинов, в них все есть: и мороженое, и хот-доги, и жвачка.

Машка аккуратно высвободилась из объятий, протопала к кровати и стала отколупывать кнопки со своего портрета, сделанного Андреем.

– С собой возьмем, – объяснила она, глядя в напряженное лицо матери, – и там повесим.

Поздно вечером Лера снова позвонила в Мурманск. На этот раз Ксения была дома. Она сообщила тетке, что прилетит послезавтра, и назвала номер рейса.

36

Главврач Ильин смотрел на Леру с недоумением. Его кустистые седые брови почти сошлись над переносицей, так что маленькие, глубоко посаженные глазки стали казаться еще меньше. Ростом он едва доходил ей до плеча и сейчас, сидя за столом, производил впечатление сказочного гнома: жесткие всклокоченные волосы, висячий нос, острый, быстрый взгляд. От него Лера чувствовала себя не в своей тарелке, хоть старалась выглядеть уверенной и твердой.

– К чему такой пожар и спешка? – говорил Ильин, по своему обыкновению слегка пришепетывая и вертя в пальцах шариковую ручку. – Только что устроились на работу, а теперь уходите. Я не понимаю.

– У меня семейные обстоятельства, необходимо срочно уехать. – Лера уже в третий раз повторяла эту фразу и напоминала себе попугая, но ничего другого сказать главврачу не могла.

– «Семейные обстоятельства». – Ильин отложил ручку и со страдальческим видом уставился в потолок.

– У вас у всех какие-нибудь обстоятельства! А работать кто будет? Вы же прекрасно понимаете, отделение остается практически пустым. Одна трагедия за другой! Вы бы хоть пару месяцев подождали, пока я найду замену врачам и сестрам. Ну ей-богу. – Он просительно заглянул ей в лицо. – Жалоб на вас не было, испытательный срок можно считать пройденным, работали бы в свое удовольствие.

Лера смотрела на Ильина во все глаза. Неужели он ничего не знает об инъекции обзидана? Максимов не сказал ему? Все скрыл? Но как он посмел?

– Ну что вы так смотрите? – Ильин устало вздохнул и откинулся на спинку кресла. – Знаю я, все знаю про вашу описку в карте. Плохо, конечно, но от этого никто не застрахован. В данном случае мне важнее, чтобы с больными остался кто-то работать, а на ваш грех мы закроем глаза. Тем более пациент выжил и жалобу на вас писать не стал. Так что думайте, Валерия Павловна: больница у нас хорошая, персонал дружный, вы уже привыкли к работе, втянулись. Не будете жалеть потом?

– Возможно, буду, – согласилась Лера, – но у меня нет иного выхода.

– Зря! – Ильин сердито мотнул головой, и кончик его огромного носа побагровел. – Давайте я вас хоть после Нового года уволю, эту недельку доработайте!

– Сейчас, – тихо и настойчиво проговорила Лера. – Завтра я улетаю.

– Да и черт с вами! – взорвался главврач, пододвигая к себе книгу приказов. – Ладно, пишу. – Он застрочил в книге, затем встал и открыл сейф, где хранились трудовые книжки.

На столе тоненько заверещал телефон. Ильин одной рукой раскрыл книжку, другую протянул к трубке.

– Слушаю! – Он дождался ответа, и лицо его из хмурого в один момент стало довольным. – Да что ты говоришь? Вот это сюрприз! Не ожидал, честно скажу, не ожидал! Спасибо, дорогой ты мой, выручил! – Он рассеянно кинул книжку на стол. – И когда ждать твою аппаратуру? К январю? Да ведь это же прямо сейчас!

Лера терпеливо ждала, пока Ильин закончит переговоры, но тот и не думал закругляться. Очевидно, речь шла о новом оборудовании для реанимации, которую больнице давно обещали, но все никак не давали. И вот теперь какой-то чиновник, видимо хороший знакомый главврача, сообщал, что все решилось положительно и необходимая техника скоро прибудет.

Ильин рассыпался в благодарностях и задавал все новые вопросы. Казалось, он совсем позабыл про Леру. Она тихонько кашлянула и выразительно глянула на сиротливо лежащую трудовую книжку, в которой главврач так и не сделал записи об увольнении.

Ильин покосился на Леру, сгреб книжку со стола и спрятал в выдвижной ящик. Потом прикрыл рукой трубку и произнес шепотом:

– Идите пока. Зайдете попозже, я все подготовлю. Сейчас не могу, не стойте над душой. – Он тут же любезно улыбнулся и проговорил сладким голосом: – Я твой должник, Петр Михайлович, вечный должник. Где Новый год то празднуешь?

Лера поднялась и тихонько вышла из кабинета. Ее тяготило, что нужно будет возвращаться, но делать было нечего. Она немножко постояла в коридоре и поднялась к себе на этаж.

День только начинался. В ординаторской не спеша переодевалась Полина Михайловна. При виде Леры она обеими руками взялась за сердце.

– Ой, деточка, горе-то какое! – Голос у старухи дрожал. – Я ж ничего не знала. Только сейчас Анюта рассказала, что стряслось.

– Где она? – спросила Лера, выгружая из шкафчика немногие вещи, что успели накопиться там за время ее работы.

– Анечка? – Полина Михайловна продела руку в рукав халата. – Ее замглавврача вызвал к себе минут десять назад. Ох, Лерочка, беда! Несчастная Тусенька, как жалко ее, такая сестричка замечательная! И Анатоль Васильич… что мы теперь без него!

Лера молча слушала причитания врачихи и раздумывала, зачем заму Ильина понадобилась Анна.

В ординаторскую просунулось лицо Валюши Бойко. Оно было растерянным и утомленным: девушка отдежурила ночь и теперь не знала, перед кем ей отчитаться и что делать дальше.

– Валерия Павловна! – неуверенно произнесла она. – Наталья Макаровна должна была заступать, как быть-то?

– А Лена где?

– Лена еще позавчера уехала в Малаховку. У нее мать заболела, Анатолий Васильевич ее отпустил.

– Позвони Рите Глуховой, пусть выйдет не в свое дежурство. Только не уходи, пока она не появится, ладно?

– Конечно, Валерия Павловна. – Валя кивнула. – Я дождусь. Где Анна Сергеевна? Там ее больные спрашивают.

– Скажи им, что она сейчас подойдет. И… – Лера секунду раздумывала, а потом твердо произнесла: – Не нужно им ничего говорить про… ну, ты поняла.

Валя снова кивнула и скрылась. Из коридора донесся ее звонкий голос, успокаивающий пациентов. Лера задумалась, пройти ей напоследок с обходом или нет, и решила этого не делать. Все равно никого не спасет, тяжелых больных у нее сейчас нет, а те, что есть, дождутся завтрашнего дня, когда будет замена. Должен же кто-то прийти в отделение, не могут в нем оставаться лишь два врача.

– Ну, подруга, мы и влипли!

Лера подняла голову. На пороге стояла Анна, как всегда подтянутая, ярко накрашенная. Только лицо было бледным, несмотря на толстый слой румян.

Анна постояла в дверях, молча глядя на Леру, и вошла в ординаторскую.

– Говорят, ты все это видела? – Светлые глаза в ореоле густо намазанных ресниц смотрели пристально и внимательно.

– Да, – коротко ответила Лера.

– Как Наталья оказалась у шефа в машине?

Она пожала плечами:

– Случайно. Может быть, попросила подбросить до ближайшего метро.

– Да? – Анна слегка сощурилась. – Ты так полагаешь? А мне кажется, она там была вовсе не случайно.

Лера удивленно взглянул на подругу. Неужели та догадалась?

– Я давно чуяла, что у Наташки все не так просто. – Анна скрестила руки на груди и прошлась взад-вперед по комнате. – Спала она с Васильичем, а из себя святошу строила. И ведь никто их застукать не мог, ни одна живая душа, столько лет! – Она покачала головой. – Я бы тоже не догадалась, если бы не ты.

– Я? – испуганно переспросила Лера.

– Ну да. Она его к тебе ревновать стала, этим себя и выдала. Помнишь тот день, когда ты на работу от шефа пришла? Мы еще в столовку намылились, а Наташку по дороге встретили. У нее физиономия косая была и зареванная. Ты не заметила, а я видела, как она на тебя зыркнула. Тут-то меня и одолели в ее святости сомнения. И после похорон, когда вы оба отстали, она сама не своя была.

Лера продолжала молчать, опасаясь, что проницательность Анны может пойти дальше и придется открыть ей всю правду. Но та, похоже, больше ни о чем не подозревала, и так считая себя эталоном наблюдательности и смекалки.

– Видно, поругались они в машине, вот у Васильича сердце и скрутило. Оно у него давно нездоровое, еще когда со мной кувыркался, жаловался, – выдвинула Анна свою версию. – Одного не могу понять: что их могло связывать? Ведь ничего общего!

Лера представила реакцию подруги, узнай она истинную причину связи Натальи с завотделением, и согласно кивнула:

– Правда, ничего. Тебя зачем вызывали?

– А! – Анна небрежно махнула рукой. – Можешь поздравить, я теперь и. о.

– Кто?

– Исполняющая обязанности заведующего. Ну, вместо шефа. Вот уж не было печали, представляешь? Сейчас пойду к нему в кабинет разбираться с бумагами и прочей ерундой. Да еще Валю сменить нужно, просто голова пухнет!

– Валю сменит Глухова, – сказала Лера. – Я велела, чтобы ей позвонили.

– Умница, – обрадовалась Анна и только тут заметила пустой шкафчик и набитый вещами пакет. – Чего это ты? Переселяешься?

– Ань. – Лера хотела отвести взгляд, но не посмела и продолжала смотреть прямо той в глаза. – Аня, я увольняюсь.

– Что значит – увольняюсь? – Анна говорила своим обычным, резковато-насмешливым тоном, но лицо ее мгновенно стало серьезным и напряженным. – Ты что, Лерка, шутить надумала?

– Я не шучу, – грустно проговорила она. – Сейчас была у Ильина. Он подписал приказ. Через полчаса пойду трудовую книжку забирать.

– Час от часу не легче, – пробормотала Анна и подошла вплотную. – Ну, что ты надумала? Зачем? Ведь его уже нет в живых, никто тебя не будет доставать, и об ошибке твоей не вспомнят – не до того.

– Не уговаривай меня, – прошептала Лера, чувствуя, как трудно, почти невозможно становится говорить и дышать. – Я все решила. Я… я не могу так больше… – Она все-таки задохнулась стоящими в горле слезами и замолчала, стискивая зубы.

Анна понимающе качнула головой.

– Значит, из-за этого… а я уж думала, переболела, прошло. Разве он сто́ит того, чтобы потерять все это? – Анна обвела руками ординаторскую.

– Сто́ит.

– Ну как знаешь, – мягко сказала та, – уговаривать не буду, ты не маленькая. Эх… – Она улыбнулась, но в глазах была тоска. – Остались мы с Полиной Михайловной одни-одинешеньки, кто-то к нам теперь придет?

Анна бодрым шагом двинулась к своему шкафчику, достала сумку и выудила оттуда пачку сигарет.

– Пойдем постоим, – привычно пригласила она.

– Пойдем.

Анна сделала пару шагов к двери, и вдруг губы у нее задергались. Она выронила пачку, чертыхнулась с досадой, хотела поднять сигареты, но махнула рукой и резко отвернулась.

Никогда прежде Лера не видела Анну плачущей. Веселой – да, язвительной – сколько угодно, частенько и злой, но чтобы в слезах! Анна рыдала беззвучно, уткнувшись лбом в холодную стену, тщательно закрывая руками лицо.

– Аня, – робко окликнула ее Лера, – ну, Анечка, что ты, перестань!

– Д-достало все… – всхлипывая, выдавила та, не оборачиваясь. – Выть хочется. У т-тебя хоть Машка есть… а у меня… – Плечи ее затряслись с новой силой.

– Ань, выходи замуж, – осторожно гладя ее плечи, сказала Лера, – за Юрку. Он тебя любит. А ребеночек… может, еще и получится? Сейчас ведь лечат.

Анна обернула к ней мокрое лицо в разводах от потекшей косметики:

– Да ходила я. Помнишь, тогда, после вечеринки хирургов… я еще звала тебя вместе ехать. Консультация «Брак и семья», от тебя четыре остановки на автобусе.

Лера вспомнила, как лихорадочно блестели у Анны глаза в тот вечер, она стопку за стопкой глушила болгарский коньяк и лезла обниматься. А до этого несколько дней вела себя особенно дерзко и вызывающе, чем дала Лере повод заподозрить ее в причастности к максимовским махинациям. Вот, значит, почему она хорохорилась – старалась подбодрить себя перед визитом к врачу.

– И… что тебе сказали? – осторожно спросила она.

– Да… – Анна вынула платок и вытерла глаза, – ничего хорошего. Но шанс есть.

– Вот видишь!

– Знаешь, – проговорила та, успокаиваясь так же быстро, – не буду я сейчас курить. Пойдем в кабинет к Васильичу, поможешь напоследок.

Они открыли дверь максимовского кабинета. Там царил полный порядок: на столе высились аккуратные стопки историй болезни, блестели чисто промытые стекла шкафа, на ковре ни соринки. И только многочисленные цветы на стенах, подоконнике и полу, казалось, разом поникли, потеряли свежесть и ухоженность.

Теперь Лере было ясно, кто развел в кабинете заведующего целый ботанический сад – Наталья. Ей, так и не познавшей радость материнства, эти цветы в чем-то заменяли ребенка. Лера вспомнила, каким покоем и умиротворенностью дышало лицо Натальи после ночи, проведенной с Машкой, и с горечью подумала: имей старшая сестра детей, может, и не было бы тех трагедий, которые произошли по ее вине. Жизнь без Максимова не казалась бы ей пустой, лишенной всякого смысла, если бы было о ком заботиться, помимо цветов в горшках. Они единственные теперь оплакивали Натальину гибель.

Лера изумилась такой сверхъестественной быстроте реакции растений на исчезновение хозяйки, но потом она вспомнила статью, которую прочла в одном популярном журнале. Там говорилось, что комнатные цветы – это живые организмы, способные крепко привязываться к людям, заботящимся о них, и тонко чувствовать происходящее вокруг. Тогда Лера лишь скептически усмехалась, но сейчас вынуждена была признать, что в этом есть доля истины.

– Начни пока карты сортировать, – попросила Анна. – Какие больные потяжелее, откладывай сюда. – Она хлопнула ладонью по краю столешницы. – А я в туалет забегу, морду сполосну, приведу себя в порядок. Не волнуйся, я мигом.

– Давай, – согласилась Лера.

– Сказать твоим, что уходишь? Может, кто попрощаться захочет. – Высохшие глаза Анны озорно сверкнули.

– Ни в коем случае!

– Ладно, ладно, – успокоительно произнесла она. – Не боись. Буду молчать как рыба.

Она вышла из кабинета.

Лера быстро проглядела карты, отобрала нужные. Анна все не возвращалась, и в ожидании Лера уселась на знакомый черный диванчик в углу. В памяти одна за другой оживали картины из прошлого, но теперь она четко улавливала в них скрытый смысл.

Вот здесь, на этом самом диване, она сидела, когда шеф говорил пророческие слова о том, как легко в их профессии ошибиться и сколь трагично это может оказаться. Сейчас Лера понимала, что Максимов завел этот разговор не случайно: он все заранее спланировал и подготавливал ее к тому, что должно было произойти в недалеком будущем. Специально настраивал, чтобы, когда осуществится убийство Скворцова, Лера вспомнила его предсказание и, не колеблясь, приняла на себя вину.

Вспоминала она и то, как много раз во время объяснений с ней шеф бледнел, покрывался потом, хватался за грудь. Тогда Лера не придавала этому никакого значения – так была обозлена и взволнована. Но теперь совершенно ясно осознавала, что у Максимова один за другим случались стенокардические приступы, приведшие к инфаркту…

Лере захотелось поскорей покинуть кабинет, да и отделение, и больницу. Куда запропастилась Анна? Все-таки побежала курить? Ильин наверняка уже сделал в трудовой книжке запись об увольнении, вещи собраны, лежат в пакете в ординаторской, дожидаясь хозяйку. Хватит тягостных воспоминаний, нужно постараться забыть обо всем. Завтра вечером у нее самолет, а послезавтра они с Машкой уже будут ходить по Мурманску.

Лера поднялась с диванчика и решительно пошла к двери, но она распахнулась, и появилась Анна. Лицо ее было тщательно напудрено, глаза вновь подведены и накрашены.

– Все? – Она вопросительно глянула на стопку в углу стола.

– Все. Я пойду, ладно?

– Давай. – Анна обняла Леру, осторожно дотронулась напомаженными губами до ее щеки. – Писать будешь?

– Обязательно. – Лера тоже поцеловала подругу и хотела уже выйти, но вдруг остановилась. – Аня!

– Да.

– У меня к тебе просьба.

– Хоть десять. – Анна выжидающе уставилась на нее.

– Можешь связаться с органами опеки?

Анна удивленно подняла брови:

– Насчет чего это?

– Насчет Скворцова. Попробуй внушить им, что родственники совершенно не занимаются стариком. Пусть их лишат опекунских полномочий. Как ты думаешь, возможно такое?

Анна неопределенно пожала плечами:

– Кто знает? Попробую, а там посмотрим. А что, он тебя просил об этом?

– Да нет. – Лера отвела взгляд. – Просто жаль его, он страдает от одиночества. Может, найдутся другие люди, помилосердней?

– Одна такая уже нашлась, – пробурчала Анна, искоса глядя на нее. – Да что-то ненадолго ее хватило!

Лера ничего не ответила. Ей было мучительно стыдно. Анна смягчилась и улыбнулась:

– Ладно, я тебя поняла. Попытаюсь сделать все, что в моих силах. Как-никак я теперь у власти. Ну, иди с богом, счастливого вам с Машкой полета! И пиши, не забывай!

– Я напишу. – Лера шагнула за дверь.

Она зашла в ординаторскую, оделась, взяла вещи, кинула последний, прощальный взгляд на Настину фотографию. Оттуда, из своего нынешнего пристанища, видит ли она ее, слышит ли произнесенные шепотом слова раскаяния?

Как больно Лере за то, что она посмела подозревать ее в страшных грехах, как горько, что не смогла помешать ее гибели, как стыдно, что вместе с другими посмеивалась над ее странными предчувствиями!

Верные были предчувствия, недоступные разуму, но ясные сердцу и подсознанию. Будто знала Настя, что от Натальи придет смерть.

Лера готова была поклясться, что страх, который она чувствовала в ту ночь, когда поняла правду о Настиной гибели, был неслучайным. Его каким-то непостижимым, сверхъестественным образом внушила ей она сама, явившись во сне. И пусть потом говорят, что нет жизни после смерти, астральных связей и перемещения душ!..

Лера едва заметно кивнула портрету и побрела в коридор.

Отделение казалось опустевшим и сиротливым. Не было привычного утреннего оживления, больные сидели по палатам. Тишину нарушали лишь приглушенные звуки радио, доносившиеся из сестринской.

Лера оглянулась и направилась к выходу, невольно стараясь ступать как можно легче и неслышней. Сзади негромко скрипнуло. Лера ускорила шаг, миновала пустующий пост, взялась за ручку стеклянной двери, ведущей на лестницу.

– Уходишь?

Она остановилась как вкопанная, затем медленно обернулась.

Андрей стоял посреди коридора между ординаторской и кабинетом заведующего.

Вот, значит, где пропадала Анна: оказывала Лере медвежью услугу, нарушив обещание никому не говорить об ее уходе!

Лера почувствовала, что ею овладевают смятение и паника. Мысли в голове завертелись с бешеной скоростью, одна вытесняя другую, и пропали. Все, кроме одной: как правильно она делает, что уезжает, если при одном звуке его голоса ее бросает в дрожь!

Он ждал ответа, и она молча кивнула.

– Зря. – Андрей приблизился и встал напротив. – Это все из-за той ошибки? – Он вгляделся в ее лицо, которое она старательно отводила. – Глупо. Ты ведь хороший врач, и все это знают. А от ошибок никто не застрахован.

– Спасибо. – Она наконец овладела собой и заставила себя смотреть ему в глаза. – Приятно слышать комплимент, но дело не в ошибке. Вернее, не только в ней.

– А в чем еще?

– Есть разные обстоятельства. – Лера попробовала улыбнуться, но Андрей не улыбнулся ей в ответ. Лицо его, напротив, стало мрачным и даже злым, как тогда, во время разговора со Знайкой.

– Да нет никаких обстоятельств! – резко произнес он. – Нет! Что я, не понимаю… из-за меня это все… – Он запнулся, перевел взгляд на старенький, местами потертый, но тщательно вымытый линолеум и проговорил, понизив голос: – Пойми, я прекрасно знаю, как по-свински вел себя все это время.

– Почему по-свински? – спокойно переспросила Лера. – Ты вел себя абсолютно правильно, как подобает пациенту, который пострадал по вине врача, и…

– Ерунда! – нетерпеливо перебил Андрей. – Твоя ошибка здесь совершенно ни при чем, и вовсе не из-за нее я… – Он оперся рукой о стену, слегка коснувшись ее плеча. – Послушай, мне нелегко это говорить, но я понимаю, что должен объяснить тебе.

– Объяснить что?

– Если бы я прожил нормальные детство и юность, такие, как у всех людей – с родителями, домашними праздниками, вечерними чаепитиями, – возможно, я был бы другим. Но… – Он поднял глаза. – Я такой, какой есть. Может быть, слишком недоверчивый и подозрительный или… просто глупый! Наслушался всякой чепухи и решил, что у тебя ко мне не может быть ничего серьезного. – Андрей наконец улыбнулся, но будто бы через силу. Лицо его так и осталось напряженным, и Лера поняла: он опасается, как бы она не спросила, чего именно он наслушался. Она знала, о чем он говорит – о том, что сказал ему про нее в реанимации Максимов. Значит, все-таки только эта причина, Наталья не обманула!

Лере вдруг стало так отчаянно тоскливо и больно за них обоих, столь легко заподозривших друг друга в неискренности и эгоизме, так жаль времени, проведенного в холодном отчуждении и непонимании. Почему им пришлось домысливать что-то друг за друга, неужели нельзя было сразу поговорить начистоту? А теперь… теперь не стоит и пытаться.

Андрей, по-видимому, исчерпал весь запас аргументов и стоял молча, ожидая реакции на свои слова. В глазах его отчетливо читались тревога и растерянность.

– У меня все было очень серьезно, – тихо проговорила Лера и слегка отодвинулась. – Прости. Я должна идти.

– Нет, не уходи! – Андрей шагнул вперед, загораживая ей дверь. – Останься, пожалуйста… я прошу тебя.

От неожиданности Лера опешила.

– Да ты что? – Волнуясь, она позабыла о необходимости говорить тихо, и ее голос гулко разнесся по пустынному коридору. Она машинально прикрыла рот рукой и повторила: – Что ты? Главврач уже подписал приказ об увольнении!

– Подпишет другой, – невозмутимо произнес Андрей. – О зачислении в штат.

– С ума сошел! Никогда он не станет этого делать.

– Станет, вот увидишь!

Снова они спорят, как тогда, в палате, во время дежурства, на котором потерялась Машка. Как никогда не будут спорить просто врач и пациент. Лера почувствовала, как приливает к щекам знакомый горячий жар.

– Андрей, не валяй дурака. Отойди, – попросила она и сделала попытку отодвинуть его с прохода, слегка толкнув ладонями в грудь, но он не тронулся с места. – У меня билет на самолет, – сказала Лера тихо и безнадежно, – в Мурманск. Там тетка, и на работу можно будет устроиться, жилье задешево снять… А Машку в детский центр… – Она замолчала, не договорив и так и не опустив руки, лежащие у Андрея на груди.

Он осторожно положил поверх ее ладоней свои и, будто не слыша того, что она сказала, повторил твердо:

– Не уходи. Ты нужна здесь. Всем. И мне… просто необходима.

Сзади снова протяжно скрипнула дверь, радио зазвучало чуть громче. В конце коридора появилась вооруженная шваброй уборщица. Кажется, ему действительно плевать на ее ошибку, которой на самом деле не было.

– Я порвала твой рисунок, – едва слышно проговорила Лера.

– Ну и ладно. – Андрей махнул рукой и улыбнулся. – У меня есть другой. – Он полез в карман спортивной куртки, достал оттуда сложенный вдвое листок и сунул ей в руку.

Она развернула его. Обычное лицо, миловидное, не совсем юное, пожалуй, даже немного усталое. В глазах легкая грусть, едва заметно опустились уголки губ, делая улыбку горьковатой и загадочной, как у Моны Лизы. Лицо женщины, знающей, как тяжело может порой ударить жизнь, но одновременно принимающей ее, умеющей ждать и прощать.

Возможно, Андрей снова немного погрешил против истины и портрет не имел полного сходства с оригиналом. Может быть, Лере еще только предстояло стать такой, какой ее изобразили на бумаге, – более мудрой, стойкой и терпимой. А может быть, Андрей не столько нарисовал Леру, сколько сумел наконец выразить ускользающую от него ранее суть женщины, заключающуюся в умении жалеть и сострадать…

Лера внимательно разглядывала карандашный набросок и думала, как обидится и расстроится Ксения, узнав, что они с Машкой не приедут. Надо будет непременно выбраться к ней летом, во время отпуска.

Из палаты напротив появилась высокая костлявая женщина в длинном, почти до пят, байковом халате неопределенного бурого цвета. Громко шаркая, она сделала несколько шагов по коридору, остановилась в нерешительности и выразительно кашлянула.

– Доктор, обход-то будет сегодня? Уже двенадцатый час, мы ждем, ждем. Придет кто-нибудь?

– Да. – Лера оторвала глаза от листа. – Идите в палату, ложитесь. Я сейчас. Только переоденусь.

Тетка удовлетворенно кивнула и побрела обратно.

Content

Татьяна Бочарова
Возьми меня с собой

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36