Патрик Радден Киф

Ничего не говори. Северная Ирландия: Смута, закулисье, «голоса из могил»

Люсьену и Феликсу

Все войны происходят дважды: сначала – на поле сражения, а затем – в воспоминаниях.

Вьет Тан Нгуен

Patrick Radden Keefe

SAY NOTHING:

A True Story of Murder and Memory in Northern Ireland

Перевод И. Мизининой

© Patrick Radden Keefe, 2019.

© И. Мизинина, перевод, 2020

© ООО «Издательство АСТ», 2020

Пролог

Хранилище

Июль 2013 г.

Библиотека Джона Дж. Бернса расположилась в огромном неоготическом здании заросшего зеленью кампуса Бостонского колледжа. Ее каменные шпили и витражи невольно наводят на мысли о церкви. Иезуиты, основавшие университет в 1863 году, обучали здесь детей бедных иммигрантов, которые бежали сюда от голода, царившего тогда в Ирландии. На протяжении следующих полутора веков Бостонский колледж рос и процветал, не разрывая при этом тесных связей с родной страной. В Библиотеке Бернса с ее 250 000 томов и примерно шестнадцатью миллионами рукописей находится самое обширное в Соединенных Штатах собрание политических и культурных артефактов Ирландии. Много лет назад один из местных библиотекарей отправился в тюрьму, поскольку пытался продать на аукционе «Сотбис» трактат святого Фомы Аквинского 1480 года издания. Библиотека приобрела репутацию учреждения, скупающего антикварные ценности, и, когда черный копатель из Ирландии попытался продать тогдашнему директору могильные плиты с древними латинскими крестами, замысловатыми кольцами и надписями, то тому пришлось лично обратиться в ФБР.

Самые редкие и ценные предметы Библиотеки Бернса находятся в специальной комнате, которую называют Хранилищем. Это охраняемое помещение, снабженное высокочувствительным оборудованием поддержания микроклимата и самой современной противопожарной системой. В комнате установлены камеры наблюдения, а войти в нее можно, только набрав код на панели и повернув специальный ключ. Ключ выдается под подпись. Мало кто имеет сюда доступ.

Однажды летним днем 2013 года в Библиотеку Бернса вошли два детектива. Не бостонские. В действительности они прилетели из Белфаста и работали в отделе особо тяжких преступлений полиции Северной Ирландии. Пройдя через помещения с цветными витражами, они достигли Хранилища.

Детективы явились сюда, чтобы забрать несколько секретных файлов, которые находились в Хранилище уже почти десять лет. Их целью были мини-диски, содержащие аудиозаписи, а также копии документов. Детективам не пришлось бы пускаться в путешествие, если бы библиотекари Бостонского колледжа послали им файлы по почте. Но эти записи хранили слишком деликатные и опасные секреты, и, получив материалы, детективы обращались с ними с величайшей осторожностью. Это были официальные доказательства в уголовном деле. А детективы занимались расследованием убийства.

Книга 1

Они пойдут до конца

Глава 1

Похищение многодетной матери

К моменту исчезновения Джин МакКонвилл исполнилось 38 лет, половину из которых она либо была беременна, либо оправлялась после родов. Женщина родила 14 детей, но четверо умерли, и сейчас их было 10 разного возраста, начиная с двадцатилетней Анны и заканчивая Билли и Джимом, славными глазастыми шестилетними близнецами. Едва ли легко выносить десятерых и хоть как-то заботиться о них. Но в Белфасте в 1972 году огромные семьи были в порядке вещей, а потому Джин МакКонвилл и не искала славы на этом поприще, и не снискала ее.

Вместо наград жизнь преподнесла ей очередное испытание, когда умер Артур – ее муж. Изнурительная болезнь внезапно унесла его, и она осталась одна – вдова с нищенской пенсией, без работы и с детьми, которых нужно было кормить. Она была буквально раздавлена свалившимися на нее проблемами и отчаянно стремилась хоть как-то обуздать свои эмоции. Забота о младших детях была возложена на старших, а она сидела дома и курила сигарету за сигаретой, чтобы снять напряжение и понять, как жить дальше. Предстояло смириться с тяжкой утратой и разглядеть смутные очертания неласкового будущего. Между тем настоящая трагедия семьи МакКонвилл еще только начиналась.

Недавно семья переехала из квартиры, где Артур провел свои последние дни, и обосновалась в помещении чуть большей площади, однако сыром и неприятном на вид – в «Дайвис Флэтс», социальном жилом фонде Западного Белфаста. Стоял холодный декабрь, и уже к трем-четырем часам дня город погрузился во тьму. Плиту в новой квартире еще не установили, а потому Джин отправила свою пятнадцатилетнюю дочь Хелен в местную закусочную с блюдами навынос, где можно было купить рыбу с картошкой. А сама решила принять горячую ванну. Ведь только в ванной за закрытыми дверями и можно уединиться, если у тебя несколько малых детей. Джин была невысокой бледной женщиной с тонкими чертами лица и темными волосами, которые она зачесывала назад. Она погрузилась в воду и немного полежала там. Когда она вылезала из ванной, ее кожа слегка порозовела. И в этот момент кто-то постучал во входную дверь. Было около семи. Дети решили, что это Хелен вернулась с едой.

Но едва они открыли дверь, как внутрь ворвалась целая банда. Все случилось так неожиданно, что дети даже не могли потом точно сказать, сколько было налетчиков – наверное, человек восемь, а может быть, десять или двенадцать. Там были и мужчины, и женщины. У одних балаклавы на лицах, у других на голову натянуты нейлоновые чулки, придававшие им отвратительный вид. И по крайней мере у одного точно был пистолет.

Взглянув на Джин, спешно набрасывающую на себя одежду и окруженную испуганными детьми, один из мужчин буркнул: «Надевай пальто». Она затряслась от страха, а налетчики начали выталкивать ее из квартиры. «В чем дело? Что вам надо?» – спрашивала она в ужасе. Дети кинулись защищать мать. Одиннадцатилетний Майкл закрыл ее собой, пытаясь помешать бандитам. Билли и Джим, рыдая, вцепились в нее. Бандиты сделали попытку успокоить детей, заявив, что им просто нужно поговорить с их матерью, и через некоторое время она вернется домой.

Шестнадцатилетний Арчи, самый старший из детей, находившихся в доме, спросил, может ли он пойти с матерью, и бандиты позволили ему. Джин МакКонвилл надела твидовое пальто, набросила шарф на голову; младших детей тем временем загнали в спальню. Расталкивая малышей, налетчики разговаривали с ними, убеждая, что все будет в порядке, и обращались к ним по имени. Двое мужчин были без масок, и Майкл к своему ужасу обнаружил, что люди, уводившие его мать, оказались их соседями.

«Дайвис Флэтс» представлял собой кошмарное воплощение рисунков Эшера[1]: фантастическое переплетение бетонных лестничных маршей и площадок, битком набитые квартиры. Лифты постоянно не работали, и перепуганную Джин, после некоторого сопротивления выпихнутую таки из квартиры, повели сначала по коридору, а затем вниз по ступенькам. Обычно по вечерам, даже в зимнее время, здесь бывает людно: мальчишки пинают мяч на площадках, взрослые возвращаются домой с работы. Но сейчас нигде не было ни души: двери не хлопали, на крики соседи не реагировали.

Арчи старался держаться поближе к матери и не отставать, она же вцепилась в него и не отпускала. Однако внизу их поджидала еще большая группа людей – не меньше двадцати человек, все в обычной одежде и с балаклавами на лицах. Некоторые держали оружие. У обочины стоял голубой «Фольксваген» с неработающим двигателем. Вдруг один из мужчин надвинулся на Арчи – дуло пистолета сверкнуло в темноте. Он прижал ствол к щеке мальчика и прошипел: «Давай отсюда!». Арчи замер. Он чувствовал холод металла на коже. Ему отчаянно хотелось защитить мать, но что он мог сделать? Он был всего лишь мальчишкой – один и без оружия. Он растерянно повернулся и побрел вверх по лестнице.

На втором этаже в одной из стен были проделаны вертикальные щели, которые дети называли «голубиные гнезда». Глядя сквозь них, Арчи видел, как его мать затолкали в «Фольксваген», затем машина выехала с территории «Дайвис» и исчезла из виду. Он осознал, что бандиты и не собирались разрешать ему сопровождать мать. Они просто использовали его, чтобы вывести Джин из квартиры. Мальчик стоял один в зловещей тишине, пытаясь понять, что случилось и что теперь делать. Потом направился домой. Последними словами матери, обращенными к нему, были: «Присмотри за детьми, пока я не вернусь».

Глава 2

Семейная традиция, или «Почему вы не дали сдачи?»

Когда Долорс Прайс была маленькой девочкой, из всех святых она больше всего почитала мучеников. Тетя Долорс со стороны отца, являясь ревностной католичкой, говорила: «За Господа и Ирландию». А для остальной части семьи на первом месте стояла Ирландия. Живя в Западном Белфасте в 1950-х, девушка покорно каждый день ходила в церковь. Но вскоре она заметила, что ее родители этого не делают. Однажды, когда ей исполнилось 14 лет, она заявила:

– Я не пойду на мессу.

– Но ты должна это делать, – сказала ее мать Крисси.

– Ничего я не должна… и не пойду, – отвечала Долорс.

– Ты должна туда ходить, – убеждала Крисси.

– Послушай, – ответила Долорс. – Я сейчас выйду на улицу, постою полчаса за углом и скажу тебе: «Я была на мессе». А на самом деле я туда не пойду.

Даже в детстве она отличалась упрямством, а потому добилась своего.

Прайсы жили в одной половине маленького муниципального дома, расположенного на чистенькой, идущей под уклон улочке под названием Сливгаллион-драйв[2]. Отец Долорс, Альберт, занимался изготовлением мягкой мебели; он делал стулья, которые вечно загромождали и без того узкую переднюю. Но если другая семья на их месте украсила бы каминную полку фотографиями семейных праздников, то Прайсы гордо выставляли там снимки из тюрем. Дело в том, что Альберт и Крисси Прайс были фанатичными приверженцами республиканства – они были убеждены в том, что британцы оккупировали остров Ирландия и ирландцы обязаны изгонять их со своей территории всеми доступными средствами.

Когда Долорс была маленькой, она сидела у Альберта на коленях, и он рассказывал ей, как он в 1930-х еще мальчишкой вступил в Ирландскую республиканскую армию (ИРА), а в подростковом возрасте ездил в Англию, чтобы устроить там теракт. С картонками в ботинках (настоящие стельки были ему не по карману) он осмелился бросить вызов могущественной Британской империи.

Низкорослый мужчина с очками в проволочной оправе и желтыми от табака пальцами, Альберт рассказывал жуткие истории о легендарной отваге давно ушедших из жизни патриотов. У Долорс были еще братья и сестры: Дамиан и Клер, но самую близкую связь она ощущала с младшей в семье – с Мариан. Перед сном отец любил развлекать их историей о том, как он вместе с двадцатью другими узниками бежал из тюрьмы в городе Дерри; они сделали подкоп под зданием. Один из сокамерников играл на волынке, чтобы заглушить звуки побега.

Доверительным тоном Альберт просвещал Долорс и ее сестру относительно самых безопасных методов производства взрывчатых веществ в домашних условиях, говорил, что для этого нужны деревянные емкости и инструменты – никакого металла! – потому что «единственная искра – и тебя нет в живых». Ему нравилось вспоминать о дорогих своих товарищах, которых повесили британцы, и Долорс росла в уверенности, что все это совершенно обычные вещи: у родителей любого ребенка есть друзья, которых повесили. Истории отца казались такими реальными, что ее била дрожь, и по телу бежали мурашки.

Все в семье так или иначе сидели в тюрьме. Мать Крисси, бабушка Долан, состояла в Женском совете ИРА, Куманн на мБан[3], и провела три месяца в тюрьме «Арма» за попытку отнять боевое оружие у одного полицейского офицера из Корпуса королевских констеблей Ольстера. Крисси тоже служила в Куманн и мотала срок в «Арма» вместе со своими тремя сестрами: их арестовали за ношение «запрещенной эмблемы» – маленьких бумажных цветов, оранжевых, белых и зеленых, называемых белыми, или пасхальными, лилиями.

В семье Прайсов, как и вообще в Северной Ирландии, люди всегда были склонны говорить о катастрофах давнего прошлого так, будто они случились лишь неделю назад. Все это не способствовало пониманию того, где и когда началась старая вражда Британии и Ирландии. На самом же деле трудно представить, какой была Ирландия до того, что Прайсы называли просто «этим делом». И почти не имело значения, когда же началась эта история: так было всегда. Она уходила корнями дальше, чем раскол протестантов и католиков, и была старше самой протестантской церкви. Можно заглянуть на тысячу лет назад и дойти до набегов нормандцев в XII веке, когда в поисках новых земель они пересекали Ирландское море на утлых суденышках. Или обратиться к временам Генриха VIII и Тюдоров в XVI столетии, когда те заявили о покорении Ирландии англичанами. А еще были протестантские иммигранты из Шотландии и Северной Англии, проникшие в Ирландию в XVII веке и установившие там плантационную систему, в которой местные, говорящие на гэльском языке, оказались вдруг арендаторами и наемными работниками на тех землях, что некогда им принадлежали.

Но в доме на Сливгаллион-драйв из всей этой саги более всего вспоминали главу под названием «Пасхальное восстание 1916 года», когда группа ирландских революционеров захватила здание почты в Дублине и объявила Ирландию свободной и независимой республикой. Долорс росла, слушая легенды об отважных героях мятежа и об одном из его предводителей – поэте-романтике Патрике Пирсе. «Всеми своими поколениями ирландцы доказали свое право на национальную свободу», – вещал он со ступенек здания почтамта.

Пирс был неисправимым романтиком, увлеченным идеей кровавой жертвы. Еще ребенком он мечтал о том, как пожертвует своей жизнью во имя чего-то высокого, а затем пришел к выводу, что в кровопролитии заключен некий высший смысл «очищения». Пирс восхищался христианской смертью прежних ирландских мучеников и за несколько лет до восстания писал, что «нужно согреть старое сердце земли красным вином сражения».

И он исполнил свою мечту. После краткого всплеска славы восстание было безжалостно подавлено британскими властями Дублина; Пирса и еще 14 его товарищей судили и приговорили к расстрелу. Ирландская война за независимость привела к разделению острова на две части: южную, 26 графств которой получили некоторую независимость как Ирландское свободное государство, и северную, шесть графств которой продолжали оставаться под управлением Великобритании. Подобно другим стойким республиканцам, семья Прайс не считала то место, где они жили, «Северной Ирландией». Для них оно было «севером Ирландии». На местном языке даже выбор слова приобретал политический смысл.

Культ мученичества может быть весьма опасен, и Акт о флагах и эмблемах строго регламентировал всяческие церемонии в Северной Ирландии. Ирландского национализма боялись до такой степени, что на севере можно было угодить в тюрьму, просто вывесив триколор Республики. Будучи девочкой, Долорс надевала в пасхальное воскресенье свое лучшее белое платье, брала корзинку, полную яиц, и прикалывала к одежде белую, или пасхальную, лилию в память о подавленном восстании. Для ребенка это было чем-то вроде романтического ритуала, щекочущим нервы ощущением своей причастности к тайному обществу нарушителей закона. Она научилась прикрывать лилию рукой при виде приближающегося полицейского.

Однако иллюзий относительно погребального звона по тем, кто посвятил себя «этому делу», у нее не было. Альберту Прайсу не довелось увидеть своего первенца – старшую дочь, умершую в младенчестве, пока отец находился за решеткой. У Долорс была тетя Брайди, одна из сестер Крисси, которая в юности тоже принимала участие в борьбе. Однажды, в 1938 году, Брайди помогала перенести взрывчатые вещества из тайника, а они вдруг детонировали. Взрыв оторвал Брайди кисти обеих рук, обезобразил лицо и навсегда лишил зрения. А ведь в тот момент ей было 27 лет.

Несмотря на прогнозы врачей, тетушка Брайди выжила. Но она стала инвалидом и всю оставшуюся жизнь нуждалась в чьей-то заботе. Не имея рук и зрения, она не могла самостоятельно даже переодеться или высморкаться, да и вообще мало что могла сделать без посторонней помощи. Брайди часто гостила в доме на Сливгаллион. Если семья Прайс и жалела ее, то это было некое вторичное чувство по отношению к восхищению ее готовностью пожертвовать всем за идею. Брайди вернулась из госпиталя в свой крошечный домик с туалетом во дворе, за ней не закрепили социального работника, пенсии тоже не было – такая вот жизнь в полной слепоте. Однако она никогда не сожалела о своей жертве во имя объединения Ирландии.

Когда Долорс и Мариан были маленькими, Крисси, бывало, отправляла их наверх, наказывая: «Поговорите с тетей Брайди». Женщина жила в спальне, одна и во мраке. Долорс нравилось на цыпочках подниматься по лестнице, но Брайди обладала очень острым слухом, а потому она всегда понимала, что девочка идет к ней. Тетушка была заядлым курильщиком, и, начиная с возраста восьми или девяти лет, Долорс поручили зажигать сигарету для Брайди и аккуратно вставлять ее затем между губ. Долорс ненавидела такую работу. Она находила ее отвратительной. Она рассмотрела лицо тетки лучше, чем кто-либо, и ощущала страшный ужас от того, что случилось с ее родственницей. Долорс любила болтать, говорить все, что придет ей в голову, как это свойственно детям. Иногда она спрашивала Брайди: «Разве ты не хотела бы умереть?»

Схватив обрубки рук тети своими маленькими ручками, Долорс гладила восковую кожу. Они напоминали ей, как она любила повторять, «кошачьи лапки». Брайди носила темные очки, и Долорс однажды заметила, как слезы, стекая по стеклам, ползут по изуродованным щекам. Долорс было интересно: как можно плакать, если у тебя нет глаз?

* * *

Холодным ясным утром 1 января 1969 года группа протестующих студентов собралась у городской ратуши на площади Донегалл в центре Белфаста. Они хотели пройти от Белфаста до стен города Дерри, что в 70 милях (113 км) оттуда; марш должен был занять несколько дней. Они протестовали против непрекращающейся дискриминации католиков в Северной Ирландии. Разделение острова создало весьма специфическую ситуацию, при которой каждое из двух религиозных сообществ (отношения между которыми были напряженными в течение нескольких столетий) стало ощущать себя в итоге подвергающимся гонениям меньшинством: протестанты, составляющие большинство в населении Северной Ирландии, но оказавшиеся в меньшинстве на острове Ирландия в целом, боялись попасть под власть католической Ирландии; католики, представляющие большинство на острове Ирландия, но меньшинство в Северной Ирландии, чувствовали, что их шесть графств подвергаются дискриминации.

Северная Ирландия была домом для миллиона протестантов и полумиллиона католиков, и католики на самом деле сталкивались с из ряда вон выходящей дискриминацией: их часто лишали хорошей работы и жилья, им не давали никакой политической власти, которая могла бы улучшить их положение. Северная Ирландия имела собственную автономную политическую систему, базирующуюся в Стормонте на окраине Белфаста. На протяжении половины столетия ни один католик никогда не занимал поста во властных структурах.

Отлученные от кораблестроения и других привлекательных отраслей, католики часто предпочитали уехать – эмигрировать в Англию или Австралию в поисках работы, которую они не могли получить дома. Уровень рождаемости у католиков примерно вдвое выше, чем у протестантов, однако в течение трех десятилетий, предшествующих маршу в Дерри, католическое население оставалось практически неизменным, потому что слишком много людей не имели иного выбора, кроме как уехать.

Полагая, что кастовая система в Северной Ирландии походила на расовую дискриминацию в Соединенных Штатах, молодые участники протеста решили равняться исключительно на американское движение за гражданские права. Они изучили марши 1965 года от Сельмы до Монтгомери (под руководством Мартина Лютера Кинга и других борцов за права чернокожих). Когда студенты, одетые в куртки с капюшонами, сцепив руки, вышли из Белфаста, они несли плакаты с лозунгами марша за гражданские права и пели: «Мы все преодолеем».

Среди демонстрантов была и Долорс Прайс: она присоединилась к протестующим вместе со своей сестрой Мариан. 18-летняя Долорс была моложе большинства участников марша, многие из которых учились в университете. Она выросла и превратилась в невероятно красивую девушку с темно-рыжими волосами, блестящими голубовато-зелеными глазами и светлыми ресницами. Мариан была на несколько лет моложе ее, однако сестры никогда не разлучались. Все в Андерсонстауне (окраина Белфаста. – Ред.) знали, что это «дочери Альберта». Они были так близки и так часто появлялись повсюду вместе, что могли сойти за близнецов. Они называли друг друга «Дотс» и «Мар» и спали в одной кровати. Долорс обладала напористым характером и была не чужда бунтарских настроений, и вот сестры шли в рядах участников марша; их неуклюжий выговор жителей Белфаста слегка сгладился благодаря обучению в Сент-Доминик – строгой католической старшей школе для девочек в Западном Белфасте; их остроумные реплики перебивались взрывами смеха.

Впоследствии Долорс описывала свое детство как «оболванивание», «политическую вербовку». Однако она всегда отличалась ярко выраженной независимостью в мыслях и никогда не умела держать свои убеждения при себе. Уже в подростковом возрасте она начала подвергать сомнениям некоторые догмы, под влиянием которых воспитывалась. Шли 1960-е, и все, что могли сделать монахини в Сент-Доминик, – это попытаться слегка затормозить те бурлящие потоки перемен, которые несли устоявшийся мир в неведомое завтра. Долорс любила рок-н-ролл. Как и многие молодые люди в Белфасте, она восхищалась Че Геварой, так восхитительно смотревшимся на фотографиях аргентинским революционером, боровшимся плечом к плечу с Фиделем Кастро. То, что Че был сражен пулей боливийского военного и ему отрубили руки (этим он был похож еще и на тетю Брайди), лишь помогло ему занять свое место в девичьей коллекции революционеров-героев.

Несмотря на усиливающуюся напряженность между католиками и протестантами в Северной Ирландии, Долорс пришла к убеждению, что вооруженная борьба, сторонниками которой были ее родители, по-видимому, устаревшее решение, некий пережиток прошлого. Альберт Прайс любил поговорить и был отличным рассказчиком. Одной рукой он обхватывал плечи, другой – поправлял неизменную сигарету во рту и щедро угощал слушателей историческими событиями, анекдотами и личным обаянием, пока они наконец не начинали смотреть на вещи так же, как и он. Но Долорс отличало неуемное желание спорить. «Слушай, посмотри на ИРА, – бывало, говорила она отцу. – Ты же уже пробовал и проиграл!»

И действительно, история ИРА выглядела до некоторой степени как история поражений: как отметил Патрик Пирс, каждое поколение поднимало мятеж того или иного рода, однако к концу 1960-х годов Ирландская республиканская армия в основном сошла со сцены. Старики все еще съезжались в тренировочные лагеря на южной границе Республики, чтобы попрактиковаться в стрельбе из древнего оружия, оставшегося от прошлых кампаний. Но никто не воспринимал их как серьезную военную силу. Остров (Ирландия) все так же был разделен. Условия для католиков не улучшились. «Вы проиграли, – говорила Долорс отцу и добавляла: – Есть другой путь».

Долорс начала посещать собрания новой политической группы, «Народная демократия», в зале кампуса Университета Квинс. Как Че Гевара и многие ее приятели по маршу, Долорс исповедовала некую версию социализма. Весь этот фанатичный раскол между протестантами и католиками казался ей вредным отвлечением от борьбы, и она пришла к следующему убеждению: рабочий класс протестантов, может, и обладает некоторыми преимуществами, но и он тоже страдает от безработицы. Протестанты, живущие в отвратительных лачугах вдоль Шанкилл-роуд в Белфасте, тоже не имели туалетов в домах. Если бы можно было убедить их, что лучше жить в объединенной – и социалистической – Ирландии, разлад, столетиями преследующий два сообщества, в конце концов прекратился бы.

Одним из лидеров марша был общительный, умеющий убедительно говорить молодой социалист из Дерри по имени Имон МакКанн, с которым Долорс познакомилась и быстро подружилась. МакКанн убеждал своих соратников не демонизировать протестантов из рабочего класса. «Они ни с какой стороны нам не враги, – настаивал он. – Они не эксплуататоры, одетые в костюмы по 30 гиней. Они жертвы системы, обманутые юнионистами – землевладельцами и промышленниками из профсоюзов. Они рабочие люди». МакКанн утверждал, что такие протестанты на их стороне, только еще сами этого не осознают.

* * *

Ирландия – маленький остров, менее двух сотен миль в его самых широких точках. За несколько часов на машине можно добраться с одного побережья на другое. Но с того момента, как протестующие покинули площадь Донегалл, им надоедали несогласные с их выступлением – протестантские «юнионисты», которые стремились выразить лояльность британской короне. Их лидером был тучный мужчина 44 лет с оттопыренными ушами. Его звали Рональд Бантинг. Он бывший учитель математики, а еще раньше – офицер британской армии, а потому сторонники называли его Майором. Когда-то он придерживался более прогрессивных взглядов, но потом попал под влияние яростного антикатолического министра Яна Пейсли, поскольку тот был добр к его умирающей матери. Бантинг являлся оранжистом, членом Организации протестантского братства, которая сознательно ставила себя в оппозицию по отношению к католическому населению. Вместе со своими сторонниками он толкал идущих вперед людей, смеялся над ними и пытался выхватить из их рук плакаты с лозунгами, размахивая при этом своим флагом – «Юнион Джеком». Какой-то журналист спросил Бантинга, не лучше ли оставить демонстрантов в покое, просто игнорировать их.

– Нельзя игнорировать дьявола, брат, – ответил Бантинг.

Вероятно, Бантинг был фанатиком, но многие люди разделяли его опасения. «Более всего протестанты в Северной Ирландии боятся того, что католики задавят их», – говорил в тот год Теренс О’Нейл, премьер-министр автономного британского правительства в Северной Ирландии. Что он имел в виду, не вполне ясно, ведь протестанты в конечном итоге превосходили католиков по численности, да и Лондон всегда бы пришел на помощь. Многие на английском «материке», казалось, имели смутное представление о непокорной провинции у берегов Шотландии; другие были бы рады отпустить Северную Ирландию. Как ни крути, Британия десятилетиями угнетала колонии. Как сказал тогда один английский журналист, юнионисты в Северной Ирландии были «обществом более британским, чем сами британцы в отношении того, до чего самой Британии вообще не было дела». «Лоялисты» – так называли особенно ревностных юнионистов – были склонны видеть в себе последних защитников национальной идентичности, находящейся под угрозой исчезновения. Как писал Редьярд Киплинг в стихотворении «Ольстер» в 1912 году:

Все сказано давно,

И, сдавшись, мы погибнем.

Но у Майора Бантинга имелись куда более личные причины бояться этого марша. Среди оборванных демонстрантов, распевающих песни хиппи и несущих плакаты с требованием прав, шел и его собственный сын. Студент из Квинс, молодой человек с густыми бакенбардами, Ронни Бантинг втянулся в радикальную политику летом 1968 года. Он едва ли был единственным протестантом среди марширующих. Напротив, у протестантов существует давняя традиция, связанная с признанием независимости Ирландии. Один из героев ирландского республиканизма, Вольф Тон, возглавивший в 1798 году серьезное восстание против британского правления, исповедовал протестантство. Но Ронни явно был единственным участником марша, чей отец яростно занимался созданием контрпротеста и возглавлял собственную группу лоялистов, оскорбляющих католиков и выкрикивающих в мегафон обидные лозунги. «Отец сам себя дураком выставляет», – ворчал Ронни, которому было неудобно перед друзьями. Но такое публичное противостояние, казалось, только усиливало решимость и отца, и сына.

Как и сестры Прайс, Ронни Бантинг вступил в «Народную демократию». На одном из собраний он говорил, что лучше бы не идти маршем к Дерри, потому что велика вероятность того, что «добром это не кончится». Полиция жестоко подавила несколько прежних протестных акций. Северная Ирландия – не самое удачное место для свободного выражения взглядов. Из опасения мятежа католиков еще во времена разделения вышел Акт о чрезвычайных полномочиях, который устанавливал постоянное чрезвычайное положение в стране: правительство могло запрещать митинги и определенные типы речей; оно имело право разыскивать и арестовывать людей без ордера, а также бросать их в тюрьмы без суда и следствия. Королевские констебли Ольстера были почти исключительно протестантами, а кроме того, в состав этой организации входило нерегулярное подразделение, известное как спецподразделение В, состоящее из вооруженных юнионистов, часто резко настроенных против католиков. Один из его давних служащих так описывал набор в спецподразделение В: «Мне нужны мужчины, и чем они моложе и свирепее, тем лучше».

В то время как марш продвигался по загородной местности, его участники заходили в протестантские деревни, считавшиеся оплотом юнионистов. Всякий раз, когда это случалось, откуда-то появлялись местные мужчины, вооруженные палками. Они преграждали студентам путь, и отряд полицейских, сопровождавших марш, заставлял молодых людей идти в обход той или иной деревни. Кое-кто из приспешников майора Бантинга шел вместе с демонстрантами и насмехался над ними. Один из них нес ламбег – большой барабан, который ассоциируется с традициями юнионистов, – и его зловещий стук эхом разносился по зеленым холмам и небольшим деревушкам, собирая новых противников католического марша.

Студенты подготовились к жестокой драке; на самом деле некоторые из них даже были бы ей рады. Марши «Сельма – Монтгомери» в свое время спровоцировали полицию на применение суровых мер; возможно, нынешнее жестокое насилие при разгоне марша, показанное по телевидению, наряду с другими событиями, приведет к реальным переменам. У студентов было ощущение того, что мирное выступление не может привести к несправедливо жестокому возмездию: шел 1969 год, и казалось, что молодежь всего мира находится в авангарде борьбы за справедливость. Быть может, и в Северной Ирландии линия фронта будет разрушена, прекратятся конфликты католиков с протестантами, республиканцев с лоялистами, а борьба перейдет на другой уровень: это будет борьба между отжившим и новым – борьба сил будущего против сил прошлого.

На четвертый и последний день марша в десяти милях от окраины Дерри один из протестующих закричал в мегафон: «Похоже, сейчас полетят камни». Обстановка накалялась. С того момента, как процессия вышла из Белфаста и по мере ее продвижения вперед, к ней присоединилось множество молодых людей, и теперь дорогу заполонили сотни демонстрантов. Мужчина с мегафоном снова крикнул: «Вы можете быть ранены! Готовы вы к такому повороту дел?»

Демонстранты хором ответили: «Да!»

* * *

Предыдущей ночью, когда участники марша спали на полу в здании администрации деревни Клоди, Майор Бантинг собрал своих сторонников в Дерри (или в Лондондерри, как называл этот город Бантинг). Сотни возбужденных лоялистов находились внутри ратуши на берегу реки Фойл – величественного здания из камня, украшенного витражами. У лоялистов шло «молитвенное собрание». Здесь же был и Ян Пейсли, готовый приветствовать своих сторонников.

Радикал, имеющий неистовых последователей, происходил из семьи баптистского проповедника. Пройдя обучение в евангелистском колледже в Уэльсе, он учредил свою собственную церковь, придерживающуюся крайне жесткой линии. Имея почти двухметровый рост, Пейсли представлял собой внушительного мужчину с косящими глазами и кривыми зубами, волосами, зачесанными назад, и дрожащей челюстью; он склонился над кафедрой и яростно обличает «римское чудовище» (католиков). Согласно его заявлению, Ватикан и Ирландская республика вступили в тайный сговор и готовят государственный переворот в Северной Ирландии. Католики продолжают наращивать свою численность и силу и скоро превратятся в «тигра, намеренного растерзать свою жертву».

Пейсли был типичным политиканом, Крысоловом-дудочником из сказки братьев Гримм. Этот искатель народной популярности водил своих последователей по католическим районам, провоцируя мятежи в любом месте, где ему только стоило появиться. Зловещим низким голосом – бас-профундо – он вещал о том, что католики – это отбросы, что они «плодятся, как кролики, и множатся, как паразиты». Он бросался в глаза, сеял распри, обострял разногласия. На самом деле он был до такой степени несимпатичен и излучал такую неприкрытую ненависть, что некоторые республиканцы полагали, что, если хорошо подумать, просчитав все плюсы и минусы, то можно прийти к выводу, что Ян приносит пользу их движению. «Зачем нам устранять Пейсли? – спросила как-то Крисси, мать Долорс. – Он наш самый большой актив».

Несмотря на то что население Дерри в основном составляли католики, в изобретательном воображении лоялистов город был живым памятником протестантского сопротивления. В 1689 году протестантским силам, верным новому королю Вильгельму Оранскому, удалось удержать город во время его осады католической армией, выступавшей за Якова II. В какой-нибудь другой части мира такое потускневшее со временем событие могло бы удостоиться разве что информационной доски. Но в Дерри победу в небольшой стычке праздновали каждый год, с демонстрациями, проводимыми местными протестантскими организациями. И вот сейчас, по мнению Пейсли и Бантинга, протестующие студенты, которые запланировали марш в Дерри, должны встретить здесь следующим утром нечто похожее на то, что было во времена осады.

Эти защитники гражданских прав, возможно, лишь притворяются мирными демонстрантами, говорил Пейсли своим сторонникам, а на самом деле это просто замаскированные «солдаты ИРА». Он напомнил о роли Лондондерри как оплота, противостоящего папистским посягательствам. Готовы ли они снова встать на защиту города? Раздались крики: «Аллилуйя!» У Пейсли была привычка завести толпу и ретироваться прежде, чем полетит первый камень. А назначенный на пост его адъютанта Майор Бантинг говорил собравшимся, что каждый, кто «считает себя мужчиной», должен вооружиться и предпринять «такие защитные меры, которые кажутся ему подходящими».

И вот под прикрытием ночной темноты местные мужчины, собравшись в полях у дороги в Дерри, начали заготавливать камни – целый арсенал. Один из фермеров, поддерживающий борьбу с католиками, пригнал трактор для подвоза снарядов. И это были не мелкие камешки, а крупные булыжники из нового карьера; их сложили кучками на рассчитанном расстоянии в местах, подготовленных для засады.

* * *

«Мы с самого начала заявили, что наш марш не связан с насилием, – напомнил Имон МакКанн Долорс и другим протестующим в последнее утро мероприятия. – Сегодня наше благочестивое намерение подвергнется проверке». Демонстранты снова двинулись вперед; они шли медленно, с ощущением усиливающегося трепета. Идти приходилось по узкой деревенской дороге, окруженной высокими изгородями. Впереди, у моста Бернтоллет – старого каменного сооружения через реку Фоган, образовалось бутылочное горлышко. Долорс с Мариан и другими молодыми демонстрантами продолжали свое движение к мосту. Затем за мостом, на возвышенности, появился мужчина. На его руках были белые повязки, и он театрально размахивал ими, подавая замысловатые сигналы, как матадор, подзывающий невидимого быка. Вскоре к нему присоединились другие – крепкие молодые люди выходили на возвышение над дорогой и, собравшись в небольшие группы, смотрели сверху вниз на демонстрантов. Теперь на дороге скопилось несколько сотен человек, стиснутых изгородями – бежать некуда. А в полях появлялось все больше и больше людей с белыми повязками на руках. Уже полетели первые камни.

Бернадетту Девлину, другу Долорс, который был одним из организаторов марша, показалось, будто опустился «занавес» из снарядов. Вокруг словно из воздуха материализовались мужчины и парни, они выкрикивали оскорбления, бросали камни, кирпичи, молочные бутылки. Некоторые из атакующих расположились значительно выше дороги, другие же засели за изгородями, идущими вдоль нее. А были такие, кто наступал спереди, оттесняя демонстрантов от моста.

Люди, идущие в авангарде, рванулись к мосту, в то время как задние ряды повернули, чтобы обойти баррикаду. Но Долорс и Мариан оказались в середине.

Они перелезли через забор, однако камни продолжали лететь в них. В этот момент мужчины начали быстро спускаться вниз и атаковать демонстрантов. Долорс казалось, что она стала участником сцены из голливудского вестерна – будто индейцы наводняют прерии. Головы кое-кого из нападавших защищали мотоциклетные шлемы. Они спускались вниз, размахивая дубинками, ломами, свинцовыми трубками и палками. Некоторые мужчины вооружились деревянными досками, утыканными гвоздями; они бросались на демонстрантов, стараясь нанести как можно больше ран. Люди, натянув на голову куртки, чтобы хоть как-то защититься, ничего не видели, спотыкались, беспорядочно перемещались и в поисках защиты хватались друг за друга.

Тех, кто пытался бежать в поля, швыряли на землю и пинали до тех пор, пока они не теряли сознание. Кто-то схватил лопату и ударил по голове молоденькую девушку. Двух фотографов из газеты тоже избили и забросали камнями. Нападавшие выхватили у них пленку и сказали, что, если они не уберутся отсюда, то их убьют. А в центре событий был Майор Бантинг – гранд-маршал, машущий руками, как дирижер; рукава его пальто покрылись пятнами крови. Он выхватывал лозунги из рук демонстрантов, и кто-то поджигал их.

Протестующие не сопротивлялись. Они заранее условились о ненасильственном характере акции. Долорс Прайс окружали молодые люди с ранами на лицах и кровавыми подтеками вокруг глаз. Она шлепнулась в реку – ее окатило ледяной водой. На расстоянии было видно, как другие демонстранты тоже летят с моста в реку. Пытаясь сопротивляться течению, Долорс не могла оторвать взгляд от одного из нападавших – мужчины с дубинкой; всю оставшуюся жизнь, возвращаясь к этому моменту, она будет помнить его глаза, горевшие ненавистью. Она просто смотрела в эти глаза и молчала.

Наконец офицер из Корпуса королевских констеблей Ольстера вошел в реку, чтобы прекратить драку. Долорс схватила его за куртку и не отпускала. Но даже и тогда, когда этот сильный коп помог ей выбраться на безопасное место, страшная бойня все еще продолжалась. В тот день здесь присутствовало несколько дюжин констеблей из Корпуса, но большая часть из них предпочитала не вмешиваться. Позже было высказано предположение о том, что нападавшие потому и надели белые повязки на руки, чтобы друзья из полиции не путали их с демонстрантами. На самом деле многие из людей Майора Бантинга – те самые, что и затеяли избиение, – были членами спецподразделения В.

После, по дороге в больницу Алтнагелвин, что в Дерри, Долорс плакала, охваченная странной смесью облегчения, отчаяния и разочарования. Когда в конце концов они с Мариан вернулись в Белфаст и появились, избитые, в синяках, в маленьком домике на Сливгаллион-драйв, Крисси Прайс выслушала рассказ об их страданиях. По окончании его она задала лишь один вопрос: «А почему вы не дали сдачи?»

Глава 3

Беспорядки в Ольстере. Изгнанники

Джин МакКонвилл почти не оставила следов. Она исчезла в смутное время, а ее дети, видевшие это, были столь малы, что ничего вразумительного рассказать не сумели. Уцелела, однако, одна фотография Джин – снимок, сделанный у дома в Восточном Белфасте, где в середине 1960-х жила ее семья. Джин стоит вместе с тремя своими детьми, а ее муж Артур присел на корточки на переднем плане. Она смотрит в камеру, руки сложены на груди, губы улыбаются, а глаза щурятся от солнца. Единственное, что врезалось в память детей, вспоминающих о маме, – это булавка – обычная голубая булавка, которую она носила на одежде, потому что кто-нибудь из детей то и дело терял пуговицу или иным способом нуждался в «срочном ремонте». Мамина булавка всегда спасала их.

В девичестве ее звали Джин Мюррей, родилась она в 1934 году в семье Томаса и Мэй Мюррей – протестантской пары, проживавшей в Восточном Белфасте. Белфаст представлял собой грязный, серый город с печными трубами и шпилями, окруженный невысокой зеленой горой с одной стороны и узкой бухтой, выполнявшей роль морских ворот, ведущих в Северный пролив – с другой. В городе было много ткацких и табачных фабрик, имелась гавань для стоянки и ремонта судов, рядами шли кирпичные дома рабочих, похожие один на другой. Мюрреи жили на Эвонил-Роуд, недалеко от верфей «Харленд энд Вулф», откуда когда-то был спущен на воду «Титаник». Там и работал отец Джин. Когда она была маленькой, он каждое утро присоединялся к тысячам рабочих, которые тянулись к верфям мимо их дома, и каждый вечер возвращался обратно, вместе с потоком мужчин, бредущих в противоположном направлении. После того как началась Вторая мировая война, ткацкие фабрики Белфаста перешли на выпуск миллионов комплектов формы, а верфи приступили к постройке военных судов. Однажды ночью 1941 года, незадолго до того, как Джин исполнилось семь лет, взвыли сирены: бомбардировщики люфтваффе утюжили небо над прибрежной полосой и сбрасывали мины на парашютах и зажигательные бомбы; вскоре верфи были охвачены пламенем.

В те дни в Белфасте особо не беспокоились об образовании девочек из рабочего класса, а потому в 14 лет Джин бросила школу и начала искать работу. В конце концов ей удалось получить место служанки у вдовы-католички, которая жила рядом с Холивуд-роуд. Женщину звали Мэри МакКонвилл, и у нее имелся взрослый сын – единственный ребенок по имени Артур, который служил в Британской армии. Артур был на 12 лет старше Джин. Он значительно превосходил ее и ростом: в ней-то насчитывалось полтора метра вместе с туфлями. Среди родственников Артура было много военных, и он рассказывал Джин истории о том, как он обратил в бегство японцев во время войны в Бирме.

Когда молодые люди полюбили друг друга, их семьи не могли не придавать значения тому факту, что они находились по разные стороны религиозного раздела. Напряжение между различными религиозными ответвлениями в 1950-х годах было менее сильным, чем в прошлом или чем оно стало потом, но даже тогда «смешанные» браки были редкостью. И не только по причине «племенной» солидарности, но и потому, что протестанты и католики находились в разных мирах: жили в разных районах, посещали разные школы, выполняли разную работу, ходили в разные пабы. Войдя в семью матери Артура в качестве домашней прислуги, Джин перешла границу. Когда начался ее роман с Артуром, его мать негодовала. (Мать Джин, возможно, тоже в восторге не была, но приняла этот брак, хотя один из дядей Джин, член «Оранжевого ордена»[4], устроил ей головомойку за этот грех.)

В 1952 году молодые супруги бежали в Англию и жили там в армейских бараках, в той части, где служил Артур, однако впоследствии, в 1957 году, они вернулись в Белфаст и обосновались у матери Джин. Первый ребенок Джин – Анна – страдала от редкого генетического заболевания и большую часть своей жизни провела в больнице. Вслед за Анной родился Роберт, потом Артур (все звали его Арчи), далее Хелен, Агнес, Майкл (которого звали Микки), Томас (его звали Такером), Сьюзан и, наконец, близнецы – Билли и Джим. Джин, ее мать, муж, дети – в крошечном домике на Эвонил-Роуд теснились не меньше дюжины жильцов. Внизу располагалась маленькая гостиная, за ней – кухня с ванной, стоявшей снаружи, открытым огнем, на котором готовили, и раковиной с холодной водой.

В 1964 году Артур вышел в отставку, получил пенсию и смог начать небольшой бизнес по ремонту зданий. Однако сохранить занятость было нелегко. Нашел было новое место в «Сирокко-инжиниринг», но затем потерял его, поскольку работодатели узнали, что он католик. В течение некоторого времени он трудился на канатном дворе. Впоследствии дети вспоминали этот период (когда была сделана фотография) как счастливый. Конечно, семья испытывала нужду, но в этом не было ничего необычного для ребятишек из рабочего класса в послевоенном Белфасте. Главное, что родители живы. И все казалось стабильным. Их жизнь воспринималась ими как нормальная.

Но в 1960-х годах начало постепенно усиливаться взаимное недоверие между протестантами и католиками. Проводя свои триумфальные летние марши, члены местного «Оранжевого ордена» отстаивали права у дверей дома МакКонвиллов. В течение нескольких лет Ян Пейсли убеждал своих протестантских собратьев искать и изгонять католиков, живущих среди них. «Эй вы, люди с Шанкилл-роуд, что с вами? – восклицал он. – Дом номер 425 по Шанкилл-роуд – вы разве не знаете, кто там живет? Люди Папы, вот кто!» Началась этническая чистка: Пейсли перечислял адреса – Аден-стрит, дом 56; Краймиа-стрит, дом 38; владельцы местного кафе-мороженого. Они были «папистами», агентами Рима, их следовало выгнать. В доме по Эвонил-Роуд не было телевизора, но, когда началось движение за гражданские права и Северная Ирландия оказалась вовлеченной в мятежи, Джин и Артур ходили к соседям и смотрели вечерние новости с возрастающим чувством беспокойства.

* * *

В 1969 году, когда начался настоящий ад, Майклу МакКонвиллу исполнилось восемь лет. Каждое лето в Дерри лоялистский орден, известный как «Подмастерья»[5], проводил марш в память о молодых протестантах, которые были убиты у решетки городских ворот католическими войсками короля Якова II в 1688 году. По традиции участники процессии в конце ее стояли на городской стене и бросали мелкие монеты на тротуары и дома в Богсайде – католическом гетто, расположенном внизу. Однако в этом году провокация вышла за привычные рамки, дошла до жестоких стычек, охвативших Дерри, и переросла в событие, получившее название «беспорядков в Богсайде».

Как только вести о заварушке в Дерри достигли Белфаста, мятежные настроения начали распространяться со скоростью воздушно-капельной инфекции. Банды протестантской молодежи врывались в католические районы, били окна и поджигали дома. Католики давали отпор, бросая в ответ камни и угощая противника коктейлями Молотова. Корпус королевских констеблей и спецподразделение В реагировали на эти волнения, но католики нанесли удар по авторитету этой организации, заявив, что полицейские просто стоят и бездействуют, в то время как лоялисты совершают преступления. Вокруг католических районов росли баррикады, люди захватывали школьные автобусы и хлебные фургоны, чтобы заблокировать ими улицы и возвести оборонительные сооружения. Молодые католики разбирали камни мостовых, складывали их в кучи и затем бросали в полицейских. Встревоженный таким оборотом событий Корпус констеблей ввел в действие небольшие бронемашины, которые называли пигз[6]; они двигались по узким улочкам, и их пулеметные башни вращались во всех направлениях. На них обрушивался град камней. Бутылки с зажигательной смесью ударялись о сталь, и голубое пламя выливалось из них, как содержимое из разбитого яйца.

Это было время романтического анархизма: бульдозер, который кто-то оставил на стройке, был оккупирован мальчишками: они сидели в огромной машине и весело ехали по улице Западного Белфаста, ободряемые криками и приветственными возгласами соотечественников. Затем мальчишки потеряли контроль над своим неуклюжим конем и врезались в телеграфный столб; кто-то тут же метнул в бульдозер бутылку с зажигательной смесью, и она взорвалась ярким пламенем.

Банды лоялистов начали упорно продвигаться по Бомбей-стрит, Вотервилл-стрит, Кашмир-роуд и другим католическим районам: они били окна в зданиях и бросали бутылки с бензином внутрь. Сотни домов были разграблены и разрушены, а их жители выброшены на улицы. По мере разрастания мятежа простые семьи во всем Белфасте забивали окна и двери, как будто на город надвигался ураган. Они вытаскивали старую мебель из гостиной, так чтобы ничто не загорелось, на случай если какие-либо горючие вещества влетят в дом через разбитое окно. Они собирались на кухне, выходящей на задний двор, бабушки и дедушки прикрывали клумбы с розами, и все ждали, пока закончится хаос.

Тем летом примерно две тысячи семей бросили свои дома в Белфасте и бежали; подавляющее большинство из них были католиками. В городе жило около 350 000 человек. В последующие годы население сократилось на целых 10 процентов. Иногда банда в сотню человек, напав на дом, заставляла его жителей покинуть его. В других случаях в почтовый ящик бросали записку, в которой говорилось, что владельцам строения дается только один час на эвакуацию. Люди набивались в машины, которые везли их через весь город в безопасное место: никого не удивляло, что семья из восьми человек втиснулась в седан. В конечном итоге тысячи католиков сгрудились в очередь у железнодорожного вокзала – беженцы ожидали прохода на поезд, движущийся в южном направлении, к Республике.

Очень скоро банда пришла и к МакКонвиллам. Группа местных мужчин нашла Артура и велела ему уходить. Под покровом ночи он выскользнул из дома и направился к матери, надеясь найти там убежище. Сначала Джин и дети оставались на месте, полагая, что напряжение вот-вот спадет. Однако и им в конце концов пришлось бежать, взяв с собой лишь те вещи, которые поместились в такси.

Город, через который они ехали, очень изменился. Тут и там сновали грузовики, груженные мебелью, которую люди сумели забрать при переезде. По улицам брели мужчины, сгибавшиеся под тяжестью старых диванов и кресел. На перекрестках горели машины. Тлели школьные здания, подожженные попавшими в них снарядами. К небу поднимались огромные клубы дыма. Ни один светофор не работал, а потому на пересечении улиц стояли молодые люди в гражданском и регулировали движение. 60 автобусов, находящихся у католиков, были расставлены по улицам так, чтобы сформировать баррикады; все новые и новые линии фронта указывали на разгоревшийся этнический конфликт. Повсюду куски резины и битое стекло; один из поэтов впоследствии назвал это «белфастским конфетти».

А среди этого побоища – упрямые жители Белфаста, которые просто приспособились к беспорядкам и продолжали жить. В промежутках между стрельбой передняя дверь тихонько приоткрывалась, и белфастская домохозяйка в очках в роговой оправе просовывала голову в щель, чтобы проверить, все ли «чисто». Затем она появлялась снова, уже набросив дождевик и прикрыв кудри косынкой, и шла прямо через зону военных действий к магазинам.

Водитель такси был так напуган происходящим, что отказался вести Джин и ее детей дальше, чем до Фоллз-роуд, а потому им пришлось оставшуюся часть пути тащить свои вещи на себе. Они пришли к Артуру, находившемуся в доме матери, но у Мэри МакКонвилл была лишь одна спальня. Женщина наполовину ослепла, а поскольку ей никогда не нравилась бывшая домработница, вышедшая замуж за ее сына, они с Джин не ладили. Кроме того, на этой территории постоянно велись перестрелки, поэтому Джин и Артура предупредили, что дровяной склад за домом могут поджечь, и тогда огонь перекинется на здание. Итак, семья снова отправилась в путь, теперь уже в католическую школу, которую превратили во временное убежище. Они спали в классе на полу.

Жилищное управление Белфаста строило капитальные дома для размещения тысяч людей, вдруг оказавшихся беженцами в своем собственном городе, и МакКонвиллам в конечном итоге предложили только что построенный сельский домик – шале. Но когда они прибыли туда, то обнаружили, что его захватила семейка бродяг-скваттеров[7]. Многие люди, сорванные со своих мест, стремились заселиться куда угодно. Католики въезжали в дома, брошенные протестантами, а те занимали помещения, откуда выехали католики. Во втором шале МакКонвиллы столкнулись с той же проблемой: здесь жила другая семья, которая отказалась покинуть дом. На Дайвис-стрит строилось много новых домов, и на этот раз Артур МакКонвилл сумел настоять на своем и остался с рабочими до того, пока не закончится стройка, так чтобы никто не мог первым занять его дом.

Жилище было совсем простым: четыре комнаты и туалет во дворе. Но они впервые получили дом, который могли на законном основании назвать своим собственным. Радостная Джин побежала в магазин и купила ткань на занавески. Семья жила в этом шале до февраля 1970 года, пока им не предложили постоянную квартиру в новом комплексе под названием «Дайвис Флэтс»; его строили несколько лет, и сейчас он маячил на горизонте, накрывая окрестности своей тенью.

* * *

«Дайвис Флэтс» задумывался как сооружение будущего. Его строительство шло в 1966–1972 годах и являлось частью программы по «сносу трущоб», согласно которой ветхий район с невероятной скученностью населения в мало приспособленных для жизни строениях XIX столетия (так называемый Паунд Лоуни) должен быть полностью снесен, а на его месте построено жилье, состоящее из двенадцати связанных между собой многоквартирных домов по 850 квартир в каждом. С претензией на стиль Ле Корбюзье, жилые помещения должны были располагаться в футуристических зданиях-лотосах, (city in the sky), что смягчало бы недостаток площади в них и при этом давало уровень комфорта, который казался бы роскошью для простых семей Белфаста, таких, как МакКонвиллы. У жителей «Дайвис Флэтс» в каждой квартире были душ и туалет, а также раковина и кран с горячей водой. На каждом этаже такого многоквартирного дома имелась широкая терраса, на которую был выход из квартир. Отсюда открывался вид на маленькие улочки за блочными домами – Паунд Лоуни – зону отдыха, где могли играть дети. Все двери были покрашены в цвета леденцов: красные, синие и желтые – впечатляющий поп-арт по сравнению с серыми тенями многих районов Белфаста.

МакКонвиллы переехали в мезонет с четырьмя спальнями в блок под названием «Фарсет Вок». Но все то радостное волнение, которое они, вероятно, ощутили при виде нового жилья, вскоре испарилось, поскольку комплекс был построен с весьма малыми представлениями о том, как там будут в действительности жить люди. В «Дайвис Флэтс» не предполагалось ни объектов социально-бытового назначения, ни зеленых насаждений, ни благоустройства территории. Не было и детских площадок, за исключением двух открытых всем ветрам футбольных полей и огражденного куска асфальта с парой качелей – а ведь в комплексе проживали более тысячи ребятишек.

Когда Майкл МакКонвилл переехал в новый дом, «Дайвис» показался ему похожим на лабиринт для крыс – со всеми его коридорами, лестничными пролетами и пандусами. Внутренние стены сделаны из дешевых гипсокартонных панелей, так что днем вы прекрасно слышите, о чем говорят ваши соседи. А на внешних стенах, построенных из плотного бетона, образуется конденсат, и отвратительная черная плесень ползет вверх, пробираясь на потолки квартир. Будучи задуманным как архитектурная утопия, «Дайвис» оказался в итоге антиутопией и стал сооружением, которое кто-то назвал «небесными трущобами».

Тем же самым летом, когда МакКонвиллов выгнали из их дома в Восточном Белфасте, в Северную Ирландию была отправлена британская армия, чтобы принять меры против заварушки в Богсайде и мятежей. Тысячи молодых солдат в зеленых мундирах прибыли на кораблях и наводнили Белфаст и Дерри. Сначала католики тепло приветствовали их. Католическое население было так недовольно действиями Корпуса королевских констеблей и спецподразделения В, что, когда появилась армия (которая по сравнению с этими структурами хотя бы была нейтральной), люди посчитали, что она даст бо́льшую безопасность. В Западном Белфасте матери-католички подходили к армейским постам и предлагали солдатам чай.

Отец Майкла был осторожнее в своих суждениях. Сам бывший военный, Артур МакКонвилл не любил, когда солдаты ходят повсюду, разговаривают с ним в дружеском тоне, как будто им не отведено определенное место в командной цепочке. В одной из частей комплекса «Дайвис» высилась двадцатиэтажная башня – самое высокое здание Белфаста, если не считать церкви. Первые 18 этажей занимали квартиры, а верхние два британская армия использовала в качестве наблюдательного поста. Следя за очагами напряжения внизу, армейские наблюдатели могли контролировать с помощью биноклей весь город.

Едва успев прибыть, войска начали терять доброе расположение сообщества. Молодые солдаты не понимали сложной этнической географии Белфаста. Вскоре их стали считать не нейтральными судьями конфликта, а скорее оккупационными силами – хорошо вооруженными союзниками спецподразделения В и Корпуса констеблей.

Католики начали вооружаться и стрелять в своих противников-лоялистов, в полицию и, в конце концов, в саму армию. Начались сражения с применением оружия, и некоторые снайперы-католики устраивались на крышах по ночам, лежа среди печных труб и высматривая цели внизу. Возмущенные такой агрессией армия и полиция тоже стреляли в ответ, причем из более мощного оружия; и окрестности оглашало эхо выстрелов из карабинов М1 и громкого треска пистолетов-пулеметов «Стерлинг». Желая усложнить задачу снайперам, люди из спецподразделения В палили из револьверов по уличным фонарям, погружая город в темноту. Британские войска патрулировали пустые улицы на своих полутонных «Ленд Роверах» с выключенными фарами, чтобы не стать мишенью. И во всем этом хаосе поначалу погибло не так много людей: в 1969 году во время Смуты погибли 19 человек, а в 1970-м – 29. Но в 1971-м, когда волна насилия резко пошла вверх, погибли уже почти 200 человек. К 1972 году эта цифра составила пять сотен.

«Дайвис Флэтс» населяли почти исключительно католики, и комплекс стал оплотом вооруженного сопротивления. Переехав сюда, МакКонвиллы сделались частью системы, которую местные жители называли «цепочкой». Когда полиция или солдаты в поисках оружия подходили к входной двери какой-то определенной квартиры, кто-нибудь высовывался из заднего окна этого помещения и передавал винтовку соседу, который в свою очередь передавал ее таким же образом в следующую квартиру. Затем какая-нибудь женщина переносила оружие соседу на другой стороне, который отправлял его дальше, пока оно не оказывалось в самой дальней части здания.

И именно в «Дайвис Флэтс» в период Смуты произошла гибель первого ребенка. Это случилось до того, как туда въехали МакКонвиллы. Одной августовской ночью 1969 года снайпер, засевший где-то рядом с комплексом, ранил двух полицейских. Поддавшись панике и не умея применять оружие в таких ситуациях, полицейские начали беспорядочно палить в «Дайвис» из бронемашины. Затем, в момент затишья стрельбы, они услышали, как из здания раздался голос: «Попали в ребенка!»

Когда полиция начала стрелять, девятилетний Патрик Руни вместе с родителями спрятался в задней комнате их квартиры, однако пули пробили гипсокартонные стены и попали мальчику в голову. Поскольку взаимная стрельба продолжалась, полиция отказалась разрешить машине «Скорой помощи» пересечь Фоллз-роуд. Затем из дома выбежал мужчина, лихорадочно размахивая белым шарфом. За ним появились еще двое, они несли ребенка с разбитой головой. Им удалось донести Патрика Руни до машины «Скорой», но он вскоре умер.

Майкл МакКонвилл понял, что «Дайвис» – опасное место. Патрик Руни был почти его возраста. Ночью, когда начиналась стрельба, Артур умолял: «Ложитесь на пол!» Дети стащили свои матрасы в центр квартиры и спали там, сгрудившись в комнате, находящейся посередине. Иногда казалось, что они чаще спят на полу, чем в своих кроватях. Майкл часто не спал и смотрел в потолок, слыша, как пули рикошетом отлетают от бетона. Это была безумная жизнь. Но анархия продолжалась месяцами, и он стал воспринимать ее как единственный известный ему способ существования.

* * *

Однажды июльским вечером 1970 года группа британских солдат появилась на густозаселенных улочках вокруг Бэлкен-стрит, что рядом с Фоллз-роуд, в поисках спрятанного склада оружия. Обыскивая один из домов, они нашли 15 пистолетов и одну винтовку, а также пистолет-пулемет «Шмайсер». Но когда они возвращались к бронемашинам и уже готовились покинуть этот район, на них напала толпа местных жителей, полетели камни. В панике водитель одной из пигз сдал назад, в толпу, задавив человека, что еще больше разозлило местных. Поскольку конфликт нарастал, на помощь первому отряду солдат отправили второй. Военные начали распылять в толпе слезоточивый газ.

Вскоре на Ловер Фоллз было сконцентрировано три тысячи солдат. Они рубили двери, врываясь в узкие домики. По официальной версии, они искали оружие, но делали это с такой непропорциональной ситуации разрушительной силой, что все походило на акт возмездия. Они крушили диваны и переворачивали кровати. Они отрывали линолеум от пола, били цветочные горшки и срывали газовые и водяные трубы. С наступлением ночи над Фоллз-роуд начал кружить военный вертолет, и из громкоговорителя доносился голос с явным итонским акцентом, сообщающий о введении комендантского часа: люди должны оставаться в своих домах, в противном случае они будут арестованы. Штыками винтовок солдаты разматывали огромные катушки проволоки и натягивали ее, огораживая таким образом Ловер Фоллз. Военные в бронежилетах и со щитами патрулировали город, лица их были измазаны углем. Жители маленьких домиков смотрели на них из окон с нескрываемым презрением.

Возможно, дело было в газе, а может, в чем-то другом, но Западный Белфаст объединился в опасную оппозицию. Газовый патрон пролетал через тротуар, оставляя за собой дымный след и заставляя людей, бросающих камни, рассыпаться по сторонам. Только за одну неделю в этом районе военные распылили 1600 канистр газа, и он разносился по узким улочкам и просачивался в щели продуваемых насквозь старых домов. Он щипал людям глаза, скреб в горле и провоцировал панику. Молодые парни протирали лица тряпками, смоченными в уксусе, и снова отправлялись бросать камни. Один журналист, писавший об осаде, говорил, что газ стал чем-то вроде клея, веществом, которое «скрепляло толпу в общей симпатии людей друг к другу и их ненависти к тем, кто пускал в них газ».

* * *

У Майкла МакКонвилла было весьма неспокойное детство. Он рос со здоровым скептицизмом по отношению к властям. На его взгляд, Британская армия ничем не отличалась от полиции. Он смотрел, как солдаты бросали людей о стены, пинали их ногами, обутыми в форменные сапоги с распластанным орлом. Он видел, как военные вытаскивали отцов и братьев из домов и уводили прочь, арестовывая их без какого-либо суда. Артур МакКонвилл был безработным. Но едва ли кого-то в «Дайвис Флэтс» могло это удивить: половина жителей кормила свои семьи исключительно на пособие.

Когда дети выходили из квартиры, Джин всегда велела им не уходить далеко. «Никуда не ходите! – говорила она им. – Держитесь поближе к дому». Формально войны вроде бы не было (власти упорно называли происходящее «гражданскими беспорядками»), но в действительности это был самый настоящий военный конфликт. Майкл бродил со своими друзьями, братьями и сестрами по чужой, непредсказуемой местности. Но даже в самые ужасные годы Смуты некоторые дети, казалось, не испытывали страха. Когда прекращалась стрельба и замолкали винтовки, ребятишки высыпали на улицу и заползали в остовы сгоревших грузовиков, прыгали на ржавых сетках кроватей или прятались в брошенных ванных, которые лежали среди груд булыжников.

Майкл большую часть времени проводил в раздумьях о голубях. В XIX веке голубь считался в Ирландии «скаковой лошадью бедняка». Отец Майкла и его старшие братья привили ему интерес к голубям. Сколько он себя помнил, его семья всегда держала птиц. И Майкл отправлялся в зону боевых действий, чтобы поискать сидящих где-нибудь голубей. Когда ему удавалось их обнаружить, он снимал куртку, устраивал для них что-то вроде гнезда и нес теплых испуганных птиц обратно в свою спальню.

Во время таких походов Майклу порой приходилось идти через брошенные дома. Он и понятия не имел о том, какие опасности могут поджидать его внутри: бродяги, военизированные группы или бомбы – что угодно. Но он не боялся. Однажды он наткнулся на старый завод, у которого взрывом начисто снесло весь фасад. Майкл и его друг заглянули внутрь, чтобы проверить, нет ли там гнездящихся голубей. Когда они дошли до верхнего этажа, то вдруг оказались прямо перед отрядом британских солдат, ставших здесь лагерем. «Руки вверх, стреляю!» – закричали солдаты, они держали Майкла и его друга на прицеле, пока те не спустились вниз, в безопасное место.

Примерно через год после всех этих событий в округе Фоллз Белфаста отец Майкла начал сильно терять в весе. В конечном итоге он очень ослаб и так дрожал, что не мог даже удержать чашку чая в руках. Обратившись наконец к доктору и сделав анализы, он узнал, что у него рак легких. Гостиная стала его спальней, и Майкл слышал, как по ночам он стонет от боли. Он умер 4 января 1972 года. Когда Майкл смотрел, как гроб с телом его отца опускают в мерзлую землю, он и представить себе не мог, что может случиться что-то худшее.

Глава 4

Раскол в ИРА. Подпольная армия. «Это было потрясающее время»

Однажды в 1971 году Долорс Прайс шла пешком по Белфасту вместе со своей матерью Крисси. Завернув за угол, они увидели контрольно-пропускной пункт Британской армии. Всех пешеходов допрашивали и обыскивали. Крисси замедлила шаг и пробормотала:

– У тебя что-нибудь есть?

– Нет, – ответила Долорс.

– Есть у тебя что-нибудь? – снова спросила Крисси уже более настойчиво.

Долорс видела, как в отдалении молодых людей швыряли о бронемашины и солдаты приказывали им снять куртки.

– Дай сюда, – сказала Крисси.

Долорс достала имеющийся у нее пистолет и украдкой передала его матери, которая спрятала оружие под пальто. Когда они дошли до КПП, Долорс заставили снять куртку, а поскольку Крисси была старше, то взмахом руки ей разрешили пройти. Вернувшись домой на Сливгаллион-драйв, Крисси тщательно почистила пистолет и смазала все металлические части. Затем она завернула его в старые носки и зарыла в саду. Впоследствии, выкапывая оружие, начальник снабжения из ИРА остановился и спросил Долорс, лишь отчасти в шутку:

– А твоя мама не хотела бы к нам присоединиться? Она потрясающий спец по хранению оружия.

* * *

Фоллз-роуд и Шанкилл-роуд шли почти параллельно друг другу, так как обе улицы вели в центр Белфаста, иногда сближаясь, но никогда не сходясь. Фоллз-роуд считалась оплотом католиков, в то время как Шанкилл – протестантов; эти две артерии соединялись множеством узких улочек, которые шли между ними под прямым углом, и характерными рядами стандартных домиков ленточной застройки. В определенных местах этих улочек заканчивалась католическая территория и начиналась протестантская.

Во время волнений 1969 года микрорайоны окружали баррикадами, по которым можно было проследить религиозную географию. Затем их сменили так называемые стены мира – высокие барьеры, отделяющие одно сообщество от другого. Военизированные группы стремились соблюдать границы анклавов, а приграничные линии были укомплектованы караулами из подростков. Когда вспыхнуло восстание, ИРА уже практически не функционировала. Армия участвовала в провалившейся пограничной кампании в 1950-х годах и начале 1960-х, но ее усилия почти не нашли поддержки у сообщества. В конце 1960-х некоторые члены руководства ИРА в Дублине начали задавать вопросы о пользе оружия для ирландской политики и более открыто становиться на сторону марксистской философии, которая склонялась к мирному сопротивлению. Организация уменьшилась до такой степени, что, когда летом 1969 года начались мятежи, ИРА насчитывала в Белфасте всего сотню членов. Многие из них, как Альберт Прайс, отец Долорс, являлись опытными ветеранами прежних кампаний, но теперь были уже немолоды.

С военной точки зрения они также были и совершенно безоружными. Приняв явно несвоевременное решение, ИРА в 1968 году действительно продала по сниженным ценам все свое оставшееся оружие Армии свободного Уэльса. Пока еще говорили о некоторых навыках в производстве кустарных взрывчатых веществ, но ИРА приобрела репутацию организации, чьи подрывники имели тенденцию чаще взрывать себя, чем запланированные цели.

По традиции католическое меньшинство в Северной Ирландии обращалось к ИРА за защитой в периоды религиозных раздоров. Однако, когда в 1969 году началась Смута, организация мало что могла сделать, чтобы помешать лоялистам выкуривать католические семьи из их домов. После «зачисток» некоторые люди предлагали расшифровывать название ИРА как «Я сбежал»[8].

В Белфасте имелась группировка, которая хотела взять более агрессивный курс – вновь разжечь в ИРА настроения на проведение насильственных действий. В сентябре 1969 года командующий ИРА по имени Лиам МакМиллен провел совещание руководителей в помещении на Сайпрес-стрит. МакМиллена повсеместно обвиняли в том, что организация не сумела защитить сообщество во время беспорядков. Во время совещания в зал ворвались вооруженные люди (21 человек) под предводительством Билли МакКи, легендарного уличного бойца ИРА. Родившись в 1921 году, через несколько месяцев после разделения Ирландии, МакКи в возрасте всего лишь 15 лет вступил в молодежное отделение ИРА. И с тех пор постоянно оказывался за решеткой. Он был ревностным католиком, который каждый день посещал мессу и никогда не расставался с пистолетом, имел бледно-голубые глаза и отличался склонностью к фанатизму. «Ты дублинский коммунист, и мы переизбираем тебя, – крикнул он МакМиллену. – Ты больше нами не руководишь!»

Один из старых друзей Альберта Прайса, писатель Брендан Биэн[9], не раз отмечал, что на любом собрании республиканцев первым вопросом в повестке дня всегда является раскол. Долорс раскол в ИРА казался неизбежным. Распад организации на два крыла произошел в самом начале 1970 года. Крыло, известное как Временная Ирландская республиканская армия, недвусмысленно стремилось к вооруженному сопротивлению. Старая ИРА получила название Официальная Ирландская республиканская армия. В народе за этими разными крыльями закрепились названия «Провос» и «Стикис»[10] (официалы прикрепляли на рубашку памятные пасхальные лилии с помощью липучки – sticky, а «бунтовщики» – provos – обходились обычной булавкой). В 1971 году милитаризованные группировки убили 44 британских солдата. Но, несмотря на то что эти два крыла ИРА усилили борьбу с лоялистскими отрядами, Корпусом констеблей и Британской армией, они начали кровавую войну и друг с другом.

* * *

Пригород Андерсонстаун, где выросла Долорс Прайс, располагался над Фоллз-роуд, у подножья плосковершинной Черной горы, которая, если смотреть издалека, будто нависала над городом. Когда в 1969 году ситуация резко ухудшилась, нормальная жизнь замерла. Детям стало небезопасно посещать школу, а потому многие просто перестали это делать. Две тетки Долорс переехали в этот район, так как их собственные дома, находившиеся в других местах, были сожжены. В поисках подозреваемых в связях с ИРА или оружия военные часто устраивали рейды в Андерсонстауне. Один местный дом одновременно служил и школой подрывников: тайной фабрикой взрывчатых веществ, где рекруты из Временной ИРА обучались тому, как собирать устройства и как обращаться с зажигательными веществами. Власти ненавидели местных жителей, а присутствие вооруженных и добровольных представителей британской короны только еще более усиливало впечатление того, что Белфаст оккупирован.

Динамика развития военного осадного положения привела к тому, что весь район сплотился, а затем объединился в оппозицию. «Местные жители вдруг изменились, – позже вспоминала Долорс. – Они сделались республиканцами». Как только представители властей появлялись здесь, домохозяйки и даже дети выбегали из домов, срывали металлические крышки с мусорных баков, вставали на колени прямо на тротуар и лупили этими крышками, как тарелками, по камням мостовой, издавая при этом грохочущие и скрежещущие звуки, которые разносились по всем окрестным улочкам и сообщали повстанцам, что начался рейд. Бойкие ребятишки школьного возраста отирались на углах улиц и пронзительно свистели при первом же тревожном знаке.

Такая солидарность укрепляла дух. По мере нарастания насилия обычным делом стали грандиозные похороны, когда на краю могилы произносились речи, а гробы оборачивали трехцветными флагами. Люди стали шутить, что в Белфасте вся общественная жизнь представлена поминками. Эти церемонии с пышным великолепием смерти и национализма завораживали Долорс Прайс. После марша и событий на мосту Бернтоллет она продолжила учебу. В течение нескольких лет она мечтала о художественной школе, но, подав туда заявление, горько разочаровалась, так как ее не приняли. Тогда она поступила в Педагогический колледж Св. Марии, который находился в начале Фоллз-роуд, намереваясь получить диплом бакалавра.

В эти годы Альберт Прайс редко принимал участие в семейной жизни, потому что был вовлечен в новый виток политической борьбы. Если ИРА нуждалась в оружии, Альберт начинал его поиски. Вечерами Долорс часто приходилось видеть группы мужчин, собиравшихся в их гостиной; они о чем-то шептались с отцом. Однажды Альберт подался в бега и тайно перешел границу Республики. Долорс начала учиться в Св. Марии в 1970 году. Она от природы была сообразительной и любопытной, а кроме того, хотела получить диплом. Но после резни на мосту Бернтоллет в ней будто что-то перевернулось. Как впоследствии говорил отец, этот случай изменил и Долорс, и Мариан. Вернувшись в Белфаст, «они так никогда и не стали прежними».

Однажды – это было в 1971 году – Долорс пришла к местному командующему ИРА и заявила: «Хочу вступить в организацию». Официальная церемония состоялась в гостиной дома Прайсов на Сливгаллион-драйв. Кто-то буднично сказал ей: «Эй, заходи сюда через минуту». Она вошла, подняла правую руку и произнесла торжественную клятву верности: «Я, Долорс Прайс, обещаю, что буду служить ИРА, используя все свои знания и способности». Она поклялась подчиняться всем приказам «старших офицеров». Пока Долорс принимала участие в этом серьезном обряде, ее мать сидела в соседней комнате, заваривала чай и вела себя так, будто понятия не имеет, что происходит.

В ту минуту, когда ее взгляд встретился с глазами лоялиста, который бил ее на мосту Бернтоллет, Долорс поняла, что ее фантазии о мирном сопротивлении наивны. «Я никогда не переделаю этих людей», – сказала себе она. Никакие марши не принесут Ирландии необходимых изменений. В юности она начала поиски истины, отойдя от краеугольных убеждений своей семьи, но, вступив в ИРА, совершила своего рода возвращение домой.

Мариан тоже присоединилась к Провос. В тот день сестры еще ходили в школу. Но ночью они исчезли из дома и долго там не появлялись. Родители в Западном Белфасте обычно не задавали вопросов в таких ситуациях. Временами молодые люди исчезали, например, на неделю, и, когда они возвращались, никто не спрашивал их о том, где они находились. И тому была своя причина. Поскольку ИРА являлась запрещенной организацией и даже вступление в ее ряды было основанием для ареста, группа фанатически соблюдала секретность. Молодежь, присоединяясь к ИРА, обычно не сообщала об этом своим родителям. В некоторых ситуациях родители могли и не одобрить этого: Белфаст уже сделался достаточно опасным, и вступление в милитаризированные формирования было просто искушением судьбы. Когда юные бойцы ИРА отправлялись на задание, они порой просто сталкивались за углом с собственной матерью. А мать, не обращая внимания на то, что сын вооружен, брала его за ухо и тащила домой.

Но даже если ваши родители горячо поддерживали ИРА, все равно были причины не говорить им, что вы вступили в эту организацию. Если полиция или военные вламывались в дом и допрашивали их, то чем меньше они знали, тем лучше. У Долорс был друг – крупный парень с квадратной челюстью, которого звали Фрэнки МакГиган. Как и Прайсы, МакГиганы были привержены республиканским идеям, а поскольку родители этих семей дружили, Долорс и Фрэнки знали друг друга всю свою жизнь. Когда Фрэнки вступал в ИРА, он знал, что его отец тоже член этой организации, однако они это никогда не обсуждали. Временами ситуация приобретала некий комический оттенок: ведь эти двое жили под одной крышей. Отец Фрэнки был начальником по снабжению и отвечал за оружие и амуницию. Но когда Фрэнки нуждался в боезапасах, он не просил отца, а вместо этого обращался к своему другу Кевину: «Кевин, у моего отца есть патроны?» Кевин спрашивал отца Фрэнки, который давал патроны Кевину, а тот, в свою очередь, нес их Фрэнки. Возможно, это не самый эффективный способ ведения дел, но он давал возможность не говорить о некоторых вещах.

* * *

Начальником штаба Провос был человек по имени Шон МакСтивен[11]. Круглолицый сорокалетний мужчина не употреблял алкоголь, имел выраженный акцент кокни[12] и ямочку на подбородке. При рождении в Восточном Лондоне он получил имя Джон Стивенсон; его воспитывала мать, которая рассказывала мальчику истории о своем ирландском детстве в Белфасте. После службы в Королевских воздушных войсках он выучил ирландский язык, женился на ирландке, взял ирландскую фамилию и вступил в ИРА. Позже выяснилось, что МакСтивен вообще не был ирландцем: его мать была хорошей рассказчицей, но родилась не в Белфасте, а в Бетнал-Грин в Лондоне[13]. Однако иной раз мы верим в мифы с большей пылкостью, чем в реальность. (Некоторые из коллег МакСтивена по ИРА, желая уколоть его, «забывали» об ирландском имени и называли его Джоном Стивенсоном.)

МакСтивен, хотя и протестант по рождению, был преданным католиком, который провел некоторое время в тюрьме за участие в нападении ИРА на склад оружия в 1953 году. Он был республиканцем, выступавшим за «физическую силу», непоколебимым защитником вооруженной борьбы как единственного способа противостояния британцам; однажды он выразил свою личную военную стратегию в трех словах: «Эскалация, эскалация и еще раз эскалация». Пристрастие МакСтивена к насилию было настолько явным, что некоторые из его соратников называли его МакНайф[14].

В одной из глав своих мемуаров МакСтивен вспоминает, как он познакомился с Долорс Прайс. «Она собиралась стать учителем, – пишет он, – и хотя происходила из республиканской семьи, до определенного момента была уверена, что ненасильственный протест способен победить несправедливость на Севере». Он указывал на резню у моста Бернтоллет как на то, что изменило ее образ мыслей. Первоначально МакСтивен предложил Долорс вступить в Куманн на мБан – женское крыло ИРА. Это было то самое подразделение, в котором служили Крисси Прайс, тетя Брайди и бабушка Долан. Женщины из Куманн выполняли серьезную работу: они заботились о раненых мужчинах, а иногда забирали оружие, еще дымящееся от выстрелов, уносили его и прятали.

Но Прайс была обижена предложением МакСтивена. Ее феминизм – в сочетании, возможно, с неким осознанием своего права, характерным для отпрыска уважаемой республиканской семьи, – означал, что она не собиралась быть на вторых ролях. «Я хотела сражаться, а не заваривать чай или бинтовать, – позже вспоминала она. – Настоящая армия – или ничего». Прайс была убеждена, что может участвовать в борьбе наравне с любым мужчиной, и хотела выполнять такую же работу, как и он. Она заявила Мак Стивену, что хотела бы быть «сражающимся солдатом».

Организовали специальное совещание Совета Временной армии, на котором было решено, что впервые в истории женщины могут вступать в организацию на правах полноправных членов. В большой степени это произошло благодаря амбициям (безупречному республиканскому происхождению) Долорс Прайс. Но сама Прайс говорила, что, возможно, здесь сыграл роль другой фактор: поскольку власти массово бросали мужчин в тюрьмы, Провос, видимо, поняла, что у них нет иного выбора, как начать принимать в свои ряды женщин.

Если Прайс и полагала, что женский пол (или происхождение из республиканской королевской семьи, или наличие образования, которое отвечает стандартам ИРА) может дать ей некоторые преимущества, она быстро избавилась от этого заблуждения. После принесения присяги ее непосредственный командир приказал ей явиться в один дом в Западном Белфасте, где собирались члены ИРА. Здесь Прайс выдали гору грязных, разнокалиберных, заржавевших патронов, которые явно были выкопаны из земли – Бог знает откуда. Затем кто-то выдал ей кусок наждачки и велел: «Почисти патроны».

Прайс, фыркнув, решила, что это, конечно, самая что ни на есть интеллектуальная работа. Любой мальчишка-подросток мог ее выполнить. Действительно ли ей нужно это делать? Да и могли ли эти патроны еще служить? Неужели кто-то собирался стрелять ими? Она представила, как солдаты ИРА, сидящие в кухне, тихонько смеются над ней. Ей хотелось войти туда и сказать: «Засуньте эти патроны знаете куда?!» Но она не решилась: она же поклялась выполнять приказы. Все приказы. Возможно, это глупый обычай, но это и проверка. Поэтому Прайс взяла наждачку и начала скрести патроны.

* * *

«Всю твою жизнь тебя учили, что это славный путь», – вспоминала Прайс. Но она была не только хорошо знакома с романтикой своего нового призвания, но и осознавала риски. ИРА только что ввязалась в вооруженную борьбу с Британией, и что бы там ее товарищи, такие же новобранцы, ни говорили о шансах на успех, эти шансы казались весьма призрачными. Ход событий показывал, что ты скорее всего окажешься побежденным в любой операции и даже во всей кампании, а значит, тебе следовало ожидать судьбы Патрика Пирса и других героев Пасхального восстания: в конце концов британцы возьмут твою жизнь, а ирландцы сложат о тебе легенды. Рекрутам Провос прямо говорили о двух возможных исходах: «Вы либо окажетесь в тюрьме, либо погибнете».

Крисси Прайс тоже знала об этих рисках, и, несмотря на свою преданность делу, она беспокоилась о дочери.

– То есть ты не закончишь образование? – спрашивала она.

– А что, революция подождет, пока я получу образование? – отвечала Долорс.

Часто ночью, когда Долорс возвращалась после очередной операции, Крисси молча брала ее одежду и, не задавая никаких вопросов, клала ее в стиральную машину. Но как-то раз Долорс пришла домой поздно ночью и застала мать в слезах: та узнала, что где-то взорвалась бомба, и испугалась за дочь: вдруг погибла именно она?

Вскоре после того, как сестры Прайс присоединились к Провос, им дали задание перейти границу и посетить тренировочный лагерь ИРА в Республике. Такие лагеря были обычным делом. Рекрутов привозили туда на машине или микроавтобусе; они ехали по петляющей деревенской дороге в какое-то отдаленное место, чаще всего на ферму, там обычно появлялся местный гид – домохозяйка в фартуке или сочувствующий приходской священник – и провожал их до самого фермерского домика. Лагерные сборы длились от нескольких дней до недели и больше; они включали в себя интенсивные тренировки с револьверами, винтовками и взрывчатыми веществами. Провос все еще имела дело с ограниченным арсеналом древнего оружия, большая часть которого датировалась временами Второй мировой войны, но новобранцы учились смазывать и разбирать винтовку, заряжать и вставлять взрыватели. Они маршировали колоннами и тренировались так, будто служили в обычной армии. У них даже было что-то вроде формы. В обычные дни молодые повстанцы носили простые джинсы и шерстяные свитера. Но на похороны они надевали темные костюмы, солнечные очки и черные береты. Они стояли в карауле вдоль тротуаров как решительная, дисциплинированная уличная армия.

Во время таких событий власти имели возможность фотографировать, они часто так и делали. Однако их восприятие этих недавно образовавшихся милитаризованных формирований все еще было устаревшим, и они часто не могли соотнести лица юных новобранцев с именами или другой ценной информацией.

Имидж «человека из ИРА» в Белфасте в 1960-х годах ограничивался радикалом, любящим посидеть за барной стойкой и выпить джина; он с трудом волочил ноги и хранил в памяти множество историй о былых временах. Однако Временная Ирландская армия решила изменить это карикатурное впечатление. Ее бойцы стремились быть аккуратными, дисциплинированными, организованными, идеологически подкованными – и безжалостными. Они называли себя «добровольцами», и само это название ассоциировалось с обреченными на смерть героями Пасхального восстания; под патриотизмом они понимали образ жизни, при котором патриот был готов заплатить самую дорогую цену. Будучи добровольцем, ты должен был при необходимости пожертвовать всем – даже собственной жизнью – ради служения делу. Именно такие идеи внедрялись в среду революционеров, способствовали развитию пьянящего чувства товарищества и осознанию важности миссии, а также укрепляли связи, казавшиеся нерушимыми.

* * *

Сестры Прайс, вероятно, хотели служить на переднем крае, но первоначально они работали курьерами. Это дело считалось важным, потому что всегда была необходимость переправлять из одного места в другое деньги, снаряжение или тех же добровольцев. А переезды с места на место часто оказывались рискованными. У Долорс имелся друг, Хью Фини, у которого была машина, и девушка порой использовала ее для своих поездок. Носящий очки и являющийся сыном владельца паба, Фини принадлежал к среднему классу и, подобно Долорс, был членом «Народной демократии». Он тоже учился на педагога и сочувствовал ИРА.

Сделавшись активными добровольцами, Долорс и Мариан тем не менее не бросили колледж. Колледж служил отличным прикрытием. Они приходили домой после занятий, бросали книги и отправлялись на операцию. Будучи девушками, сестры Прайс с меньшей вероятностью, чем их товарищи-мужчины, могли привлечь внимание властей. Долорс порой переходила границу по нескольку раз в день, показывая поддельный документ на имя некой Рози. Она делала это так часто, что солдаты на контрольно-пропускных пограничных пунктах начали узнавать ее. Но они никогда ее ни в чем не подозревали, считая, что у нее, должно быть, есть какая-то скучная работа, требующая постоянных хождений туда-сюда. Долорс была общительной, располагающей к себе девушкой, к тому же она немного флиртовала. Парням она нравилась.

«Рози! – кричали солдаты, завидев ее. – Как дела?»

Сестрам Прайс порой доводилось перевозить зажигательные средства. Они научились распознавать запах нитробензола – ингредиента самодельных взрывчатых веществ: он пах марципанами. Материалы для бомб готовили в Республике, а затем контрабандой переправляли через границу на север. Однажды, когда Мариан вела машину, набитую взрывчаткой, она заметила военный КПП. Она была еще несовершеннолетней и не имела водительских прав. Взрывчатые вещества находились за панелью водительской двери. Когда солдат, подошедший досмотреть машину, потянулся к ручке двери, Мариан поняла: если он откроет ее, то сразу обратит внимание на то, что дверка слишком тяжелая.

– Я сама! – крикнула она, поспешно открывая дверь.

Она шагнула из машины, показав свои ноги. Мини-юбки считались в то время в Белфасте последним писком моды, а Мариан как раз была в такой. Солдат заметил это. «Думаю, ему было интереснее разглядывать мои ноги, чем досматривать машину», – позже говорила Мариан. Солдат махнул, чтобы она проезжала.

В более чопорной и традиционной Куманн на мБан были люди, которые считали присутствие таких женщин на операциях (женщин, способных использовать свою сексуальность как оружие) чем-то угрожающим и даже отчасти скандальным. Некоторые ветераны из Куманн называли женщин, сражающихся за ИРА на передовой, «армейскими девками» и обвиняли их в беспорядочных связях. По мере разработки тактики в конфликте, женщины из ИРА стали использовать так называемые сладкие ловушки, сначала знакомясь с доверчивыми британскими солдатами в городских барах, а затем заманивая их в засаду. Однажды после полудня (дело было в 1971 году) трое британских солдат, свободных от дежурства, пошли в центр Белфаста, намереваясь выпить чего-нибудь. К ним подошли две девицы, пригласившие их на вечеринку. Позже тела этих солдат нашли на пустынной загородной дороге. Выяснилось, что по пути на вечеринку они остановились помочиться, и кто-то убил всех троих выстрелами в голову. Сестры Прайс считали, что такие операции ниже их достоинства. Долорс утверждала, что никогда не участвовала в организации «сладких ловушек». В военное время должны действовать военные законы, и она говорила: «Солдат нужно убивать, когда они при исполнении обязанностей».

Женщины, являющиеся олицетворением радикального насилия, может, и воспринимались здесь как нечто новое, но в других частях света такие фигуры обычны в иконографии революций. В то время, когда летом 1969 года полыхало восстание в Белфасте, 25-летняя палестинская террористка по имени Лейла Халед захватила самолет авиакомпании TWA, летящий из Рима в Тель-Авив, и привлекла тем самым внимание всего мира. Халед повернула воздушное судно в Дамаск и стала первой женщиной, осуществившей захват самолета. На нее смотрели как на символ новой военной политики. Глянцевые журналы изобиловали ее фотографиями: темные глаза, точеные скулы, обрамленные куфией[15], руки, сжимающие смертоносное оружие. Несколько лет спустя известное фото запечатлело богатую американскую наследницу Пэтти Херст[16], высунувшуюся из кабины, с беретом на голове. Одна из близких подруг Долорс Прайс говорила, что в те годы образ «прекрасной мятежницы» был по меньшей мере очаровательным.

Истории о сестрах Прайс начали распространяться и среди британских солдат, расквартированных в Белфасте, они также находили отражение в материалах военных корреспондентов. Ходили преувеличенные и захватывающие слухи о том, что эти две роковые женщины расхаживают по главным улицам Белфаста с винтовкой, спрятанной «в штанине расклешенных брюк». О Мариан говорили как об опытном снайпере, а рядовые британской армии называли ее «Черной вдовой». О Долорс пресса писала, как об «одной из самых опасных девушек Ольстера».

Трудно сказать, насколько серьезно можно все это воспринимать. Что-то было просто игривыми сплетнями сексуального характера; такие время от времени возникают в периоды насильственных переворотов. Общество, где всегда царил некоторый застой и подавлялись свободолюбивые настроения, вдруг раскалывается самым что ни на есть решительным образом. Ощущающаяся угроза сексуальной свободы и близкого к военному хаоса трансформируется в мифическое привидение в виде пары длинноногих, вооруженных винтовками распутниц.

Но если даже этот образ – до некоторой степени армейская фантазия, все же сама Долорс Прайс была одной из ключевых фигур, способствующих его созданию. «Хотите быть запечатленным на фоне нашей фабрики бомб? – спросила она репортера в 1972 году и добавила: – «Пари Матч» разместил подобные фото на прошлой неделе». Имон МакКанн, активист из Дерри, подружившийся с Прайс на марше Бернтоллет, время от времени виделся с ней. Она никогда прямо не говорила ему, что вступила в ряды Провос, но МакКанн знал об этом. И его это пугало. Он отчаянно хотел перемен в Ирландии, но являлся убежденным сторонником того, что насилием их не достичь. Он говорил своим друзьям, участвующим в вооруженной борьбе: «То немногое, чего вы можете достичь в итоге, несоизмеримо с утратами, потерями и страданиями, на которые вы себя обрекаете».

Всякий раз при виде Долорс Прайс он пленялся ее неизменным очарованием. Большинство женщин-республиканок, которых он знал, казались суровыми и набожными – если не совсем Дева Мария, то Дева Мария с оружием. А сестры Прайс были другими. Долорс всегда элегантно одевалась, имела прекрасную прическу и безупречный макияж. «Они были дерзкими девчонками, – вспоминал впоследствии МакКанн. – На их лицах не было печати фанатизма или оторванности от жизни, встречающейся у теоретиков. При взгляде на них хотелось просто улыбнуться». В те дни в Белфасте существовал известный дискаунт «Крейзи Прайсиз» [17], и к сестрам Прайс прилипла такая кличка – Крейзи Прайсиз. Потому что они тоже были просто невероятными.

Однажды утром офицеры из Корпуса констеблей Ольстера ворвались в дом № 6 на Сливгаллион-драйв и заявили, что они арестовывают Долорс по подозрению в участии в нелегальной организации. «Она никуда не пойдет, пока не позавтракает», – сказала Крисси. Полицейские, столкнувшись с сопротивлением маленькой, но решительной женщины, согласились подождать, а Крисси велела дочери еще и сделать макияж. Она тянула время, чтобы дать Долорс возможность собраться с мыслями. Когда же девушка собралась, Крисси накинула меховое пальто, которое она обычно берегла для особых случаев, и объявила: «Я иду с ней».

На мгновение Долорс смутилась, думая, что она член ИРА, а ее мать идет с ней, чтобы и ее тоже арестовали. И все же они вышли вместе. В полицейском участке Каслри девушку подвергли допросу. Она знала правила и не дала полиции никакой информации, повторяя лишь одно: «Мне нечего сказать». В конце концов ее отпустили, не предъявив никаких обвинений. И действительно, было трудно завести дело против Долорс: она все еще являлась студенткой, хорошо училась и не пропускала занятий. Покидая участок, Крисси задержалась у фото дочери в профиль и анфас, которое сделали в полиции.

– Можно мне его взять? – спросила она. – Такое славное…

* * *

Чтобы собрать деньги, Провос начала грабить банки. Много банков. Летним днем 1972 года три молодые монашки вошли в помещение Объединенного Ирландского банка в Белфасте. Отделение должно было вот-вот закрыться, и монашки, скрывшись под облачением, вытащили пистолеты и приступили к ограблению. Это были сестры Прайс и еще одна девушка-доброволец. Через месяц после первой операции три женщины опять вошли в тот же самый банк и снова ограбили его. (Личности грабительниц так и не были установлены, но очень хотелось бы знать: не были ли это те же сестры?) В другой раз Долорс захватила почтовый грузовик, потому что ИРА получила информацию о том, что он везет мешки с деньгами.

Несмотря на то что над ними нависала серьезная опасность, Долорс и ее товарищи испытывали положительные эмоции от таких приключений и верили, что они нарушают законы общества, которое все равно ничего не стоит и должно быть разрушено. Когда одного из ближайших товарищей Долорс по ИРА по имени Джеймс Браун перевозили из тюрьмы в госпиталь в Антриме по причине лопнувшего аппендикса, сестры Прайс осуществили невероятно рискованную миссию, напав на больницу, разоружив полицейских и освободив Брауна. То, что военные или полиция не арестовали сестер, было маленьким чудом. Возможно, их способность в любой опасный момент входить в роль скромных школьниц-католичек помогала им отводить подозрения. Но верно и то, что власти были просто ошеломлены уровнем насилия в этот период.

В рядах Провос было множество интересных личностей. Долорс подружилась с одним человеком значительно старше нее. Его звали Джо Лински, он вырос на Кавендиш-стрит, недалеко от Фоллз-роуд, и все еще жил с родителями и сестрой, хотя вот-вот ему должно было исполниться 40 лет. В 1950-х годах Лински готовился стать монахом в аббатстве в Портгленон: дал обет молчания и каждое утро вставал еще до рассвета, чтобы помолиться. Но затем он покинул орден и вступил в ИРА. Просидев юношеские годы в монастыре, Лински немного походил на взрослого ребенка. Молодые добровольцы относились к нему как к чудаку. Они называли его «Очумелый монах». Но у него были добрые глаза и приятные манеры, Долорс он очень нравился.

Был и еще кое-кто, с кем подружилась Прайс. Высокий, угловатый молодой человек по имени Джерри Адамс. Бывший бармен из Бэллимерфи, который работал в «Герцоге Йоркском» – пабе с низким потолком, расположенном в центре города и пользующемся популярностью у лейбористских лидеров и журналистов. Как и Прайс, Адамс происходил из известной республиканской семьи: его дядя вместе с ее отцом бежал из тюрьмы в Дерри. Адамс начал свою деятельность активиста в местном комитете, который протестовал против возведения «Дайвис-Флэтс». Он никогда не посещал колледж, но отлично умел вести дебаты, был неглуп и обладал аналитическим складом ума, как и Долорс. Он вступил в ИРА на несколько лет раньше, чем она, и быстро шел к руководящим постам в Белфасте.

Прайс с детства была немного знакома с Адамсом. Еще будучи ребенком, она часто встречала его и его семью в автобусе, когда они все вместе ездили на мероприятия в Эддентуббере или Боденстауне. Но сейчас он предстал в новом качестве – как боец. Впервые она заметила его в кузове грузовика, когда он обращался к толпе. «Кто бы мог подумать! Это не Джерри ли стоит там?» – воскликнула она. Прайс находила Адамса интригующим и немного забавным. Он был, как она вспоминала, «неуклюжим парнишкой с большими очками в черной оправе», но обладал скромной и не сразу заметной харизмой. Прайс отличалась невероятной общительностью, но ей было трудно начать разговор с Адамсом. Он держался особняком, считая себя представителем руководства, обращался с ней ласково и называл ее не иначе как «детка», хотя был всего на пару лет старше. Через день после того, как Прайс вытащила Джеймса Брауна из госпиталя, Адамс выразил озабоченность относительно ее безопасности во время операций. «В газете говорится, что на женщинах не было маскировки, – пробормотал он и добавил с упреком: – Надеюсь, это неправда».

Прайс заверила его, что пресса ошибается, потому что они с сестрой надели светлые парики, ярко накрасили губы и замотались в шарфы, «как две проститутки на хоккейном матче». Прайс считала, что Адамс воспринимает все слишком серьезно. Она же была склонна все высмеивать. Адамс по соображениям безопасности не ночевал у себя дома, а вместо этого ложился спать в разных помещениях, которые подчас были вовсе не квартирами, а офисами. В последнее время он ночевал в бюро ритуальных услуг, что в Западном Белфасте. Прайс находила это смешным и говорила, что он спит в гробу.

«Это было потрясающее время, – вспоминала она впоследствии. – Мне должно быть стыдно за то, что я так веселилась». Но все было именно так. Ведь ей тогда только-только исполнился 21 год. Другая семья вряд ли одобрила бы образ жизни Долорс и Мариан, но Альберт и Крисси Прайс считали, что девочки просто продолжают семейную традицию. И если можно обвинять человека за то, что он в кого-то стреляет, то никак нельзя обвинять того, кто стреляет в ответ. В то время Альберт так объяснял ситуацию: «Временную армию создали люди, которые вышли на баррикады, чтобы сражаться с лоялистскими ордами. Сначала мы бросали в них камни, но у них были ружья. Тогда и наши взялись за оружие. Они же не идиоты, чтобы просто стоять? Сначала мы взяли в руки обрезы, а затем достали оружие получше. Потом пришли британцы, которые должны были нас защищать, а вместо этого они начали вламываться в наши дома. И что нам было делать? Мы собрались и дали отпор. Ничего другого нам не оставалось. Если бы нас не тронули, то, возможно, Временной армии сейчас и не было бы».

Когда убивали британских солдат, Альберт признавал право на жизнь каждого отдельно взятого бойца. «Но он был в форме, – добавлял он. – Он враг. А ирландцы считают, что идет война». Он утверждал, что является противником смерти, но в конце концов это ведь вопрос целей и средств. «Если у нас будет объединенная социалистическая Ирландия, – заключал Альберт Прайс, – то тогда все это недаром».

Своеобразным доказательством тщетности ненасильственного сопротивления стал морозный воскресный день в январе 1972 года, когда Имон МакКанн и огромная масса мирно настроенных протестующих собралась в Дерри, а британские войска открыли по толпе огонь, убив 13 человек и ранив еще 15. Впоследствии солдаты утверждали, что в них самих стреляли и что они целились лишь в тех, у кого было в руках оружие. Ни одно из этих заявлений не подтвердилось. Кровавое воскресенье, как потом стали называть этот день, оказало возбуждающее воздействие на ирландских республиканцев. Долорс и Мариан находились в Дандолке, где и услышали о произошедшем. Новости вызвали волну гнева. В феврале протестующие открыли огонь по британскому посольству в Дублине. В марте Лондон распустил ненавистный юнионистский парламент в Северной Ирландии и установил прямое правление из Вестминстера.

В том же месяце Долорс Прайс отправилась в Италию, чтобы сообщить миру о давлении, которому подвергаются католики в Северной Ирландии. Она рассказала о «системе гетто» и об отсутствии гражданских прав. «Если мои политические убеждения привели бы меня к участию в убийствах, то я бы сделала это без колебаний, – говорила она журналисту, намеренно используя сослагательные грамматические конструкции, которые были типичны для людей, описывающих свои действия во время Смуты. – Если бы мне приказали убить врага моего народа, я подчинилась бы приказу без малейшего страха». На фотографии, сделанной во время этой поездки, Прайс выглядит как человек вне закона: ее лицо закрывает шарф.

Глава 5

«Она – любовница британца»?

У МакКонвиллов жили две собаки, которых звали Прово и Стики. После смерти Артура его старший сын Роберт мог бы взять на себя ответственность за семью, но в марте 1972 года, когда Роберту исполнилось 17 лет, его задержали по обвинению в том, что он состоял в Официальной ИРА, то есть принадлежал к Стикис. Джин МакКонвилл, у которой и без того с нервами было не все в порядке, после смерти мужа впала в глубочайшую депрессию. «У нее руки опустились», – вспоминала впоследствии ее дочь Хелен. Джин не хотела вставать с постели и, казалось, жила только за счет сигарет и таблеток. Доктора в Белфасте часто выписывали больным «таблетки от нервов» – успокоительные или транквилизаторы. Многие из их пациентов то впадали в ступор, то вдруг начинали плакать – они не могли справиться со своими эмоциями. Транквилизаторы использовались в Северной Ирландии чаще, чем где-либо еще в Соединенном Королевстве. Позже такое состояние людей назовут посттравматическим стрессом, а в одной современной книге ему дают такое определение, как «Белфастский синдром» – заболевание, которое, как считается, возникло в результате «жизни в постоянном страхе, когда врага трудно идентифицировать, а насилию может подвергнуться любой и без всяких на то причин». Доктора считали парадоксальным тот факт, что люди, более всего склонные к такому типу тревожности, не являлись активными бойцами, сражающимися на улицах и участвовавшими в акциях; наоборот, более других страдали женщины и дети, прятавшиеся за закрытыми дверями. Дети МакКонвилл сквозь тонкие стены квартиры слышали ночью, как плачет их мать.

Джин все больше и больше становилась затворницей. Целыми неделями она сидела дома и выходила только за продуктами или чтобы навестить Роберта в тюрьме. Возможно, она просто боялась куда-то идти. В Белфасте, казалось, нигде нельзя было чувствовать себя в безопасности: вы забегали в дом, чтобы не оказаться в гуще уличного сражения, но вам снова приходилось выбегать на улицу – теперь уже из страха попадания в дом бомбы. Армия патрулировала «Дайвис», а военизированные отряды засели в самом комплексе. За все время Смуты 1972 год стал наивысшей точкой разгула насилия, его называли самым кровавым годом: в этот год погибли почти 500 человек. Дети рассказывали, что у Джин было несколько попыток суицида, когда она принимала большое количество таблеток. В конце концов, она попала в Пердисберн – местную психиатрическую больницу.

Особенно жутко было находиться в «Дайвис» ночью. Люди полностью гасили свет, поэтому вся громада сооружения погружалась во тьму. Одну такую ночь дети МакКонвилл не забудут никогда. Джин только что вернулась из больницы; снаружи шла перестрелка. Затем стрельба прекратилась, и они услышала голос: «Помогите!» Мужчина. Не местный.

«Господи, помилуй, я не хочу умирать». Солдат. Британский солдат. «Помогите!» – кричал он.

Дети видели, как Джин поднялась с пола, где они все лежали, и пошла к двери. Выглянув, она увидела солдата. Он был ранен и лежал в коридоре. Дети помнят, что мать снова зашла в квартиру, взяла подушку и отнесла ее солдату. Затем она начала успокаивать его, шепча молитву и гладя его голову, а потом тихонько ушла обратно в дом. Арчи, который оставался за старшего, пока Роберт находился в тюрьме, попросил мать не вмешиваться.

– Только создашь лишние проблемы, – сказал он.

– Он тоже был чьим-то сыном, – ответила она.

Больше МакКонвиллы никогда этого солдата не видели и до настоящего времени не знают, что с ним стало. Но, выходя на следующее утро из квартиры, они увидели свежую надпись, идущую через всю их дверь: «Любовница британца».

* * *

Это было страшное обвинение. В накаленной атмосфере военного Белфаста какое бы то ни было общение местной женщины с британским солдатом расценивалось как недостойный поступок. Некоторых женщин, уличенных в таких действиях, подвергали древнему ритуалу: им насильно брили головы, мазали их теплым и липким черным дегтем, затем высыпали им на голову грязные перья из наволочки и привязывали за шею к фонарным столбам – так чтобы все сообщество могло лицезреть их позор. «Солдатская подстилка! – выкрикивали члены группы. – Вон она, потаскушка!»

В ситуации, когда многие женатые мужчины были надолго брошены в тюрьму, а их жены остались одни, когда самоуверенные молодые британские солдаты патрулировали районы, людьми владел глубоко засевший страх измены – как супружеской, так и идеологической. Вымазать дегтем и вывалять в перьях – это стало официальной политикой Временной ИРА, необходимой мерой социального контроля. Когда в местные госпитали начали обращаться первые потерпевшие, озадаченному медицинскому персоналу пришлось консультироваться с командой технического обслуживания их зданий относительно наилучших методов удаления черного дегтя.

Майклу МакКонвиллу казалось, что он сам и его семья стали чужаками в чужой земле. Из Восточного Белфаста их изгнали за католический настрой, но и в Западном Белфасте они не стали своими: в них было слишком многое от протестантов. Когда их дом пометили с помощью граффити, те немногие местные друзья, которые у них появились, больше не хотели иметь с ними никаких дел. Куда бы они ни шли, везде их встречал враждебный прием. Арчи сильно избили молодые ребята из Провос, а за отказ вступить в ряды этой организации ему сломали руку. Хелен и ее подругу преследовали солдаты. Позже девушка предположила, что соседи, возможно, отвернулись от матери потому, что та отказалась участвовать в «цепочке» – системе передачи оружия из рук в руки во время полицейских облав в комплексе. Джин боялась, что, если у нее в доме найдут пистолет, то еще один ее ребенок окажется в тюрьме. В какой-то момент пропали собаки Прово и Стики. Кто-то затолкал животных в мусорный бак, где они и нашли свою смерть.

Майкл страдал от астмы, и Джин боялась, что газовое отопление в квартире усугубляет его болезнь. Она обратилась за помощью, и семья получила новую квартиру в другой части «Дайвис-Флэтс» под названием «Аллея Святого Джуда». Они распаковали вещи и осмотрели новое жилье. Оно было немного больше, чем прежнее, но в остальном все то же самое.

Приближалось Рождество, но едва ли в городе ощущался праздник. Многие магазины были закрыты, и двери их заколочены: в них попали бомбы.

Единственным развлечением для Джин МакКонвилл в те дни была регулярная игра в бинго в местном общественном клубе. Всякий раз, когда она что-то выигрывала, она давала детям по 20 пенсов каждому. Время от времени она приносила домой достаточно денег, чтобы купить на них новую пару туфель. Однажды вечером, уже после переезда семьи в новую квартиру, Джин ушла с подругой играть в бинго. Однако в тот вечер домой она не вернулась.

Сразу после двух часов ночи раздался стук в дверь. Это был британский солдат, сообщивший детям МакКонвилл, что их мать находится неподалеку в бараках. Хелен побежала туда и нашла Джин; та была грязной, босоногой, с растрепанными волосами. Джин рассказала, что она играла в бинго, когда вошел какой-то человек и сказал, что ее ребенка сбила машина и что ее ждут на улице, чтобы отвезти в госпиталь. Встревоженная, она выбежала из зала и прыгнула в автомобиль. Но это была ловушка: когда дверь закрылась, Джин бросили на пол и натянули ей на лицо капюшон. Ее привезли в заброшенное здание, где, по ее словам, ее привязав к стулу, избивали и допрашивали. Затем ее отпустили; какие-то армейские офицеры увидели, что она бродит по улицам, ничего не соображая. Они и привезли ее в бараки.

Джин не могла (или не хотела) сказать, кто ее похитил. Когда Хелен спросила мать, какие вопросы ей задавали, Джин отмахнулась. «Всякую ерунду спрашивали, – ответила она. – То, о чем я ничего не знаю». Той ночью Джин не спала. Она сидела на кровати. Лицо в кровоподтеках, под глазами синяки. Она курила сигарету за сигаретой. Сказала Хелен, что сильно скучает по Артуру.

Впоследствии дети вспоминали, что как раз следующим вечером Джин послала Хелен купить рыбы с картошкой на ужин. Она приняла ванну, пытаясь успокоить боль из-за того, что ее избили накануне. Когда Хелен уходила, Джин сказала ей: «Не останавливайся нигде, чтобы покурить».

* * *

Хелен пошла через лабиринты коридоров «Дайвис» в местный магазин, где она заказала ужин и подождала его. Когда еду приготовили, она заплатила за нее, взяла замасленный пакет и сразу же отправилась домой. Войдя в комплекс, Хелен заметила нечто странное. Люди сгрудились на балконах вместо того, чтобы находиться в квартирах. Обычно местные жители делали так в летнее время. В «Дайвис» имелось несколько таких мест, где дети могли играть в мяч на балконах, а родители бродили поблизости или стояли в дверных проемах, покуривая сигареты. Но не в декабре же. Когда Хелен приблизилась к новой квартире и увидела, что люди собрались на наружных верандах, она бросилась бежать.

Глава 6

Подразделение D и легендарный командир Хьюз. «Я – солдат, а не политик»

На Лисон-стрит, напротив небольшого квартала, известного как Варна-Гэп, стоял пустой дом. Такая заброшенная собственность была характерна для городского пейзажа Белфаста – сожженное, разграбленное или брошенное строение, окна и двери которого заколочены досками. Люди, некогда жившие здесь, бежали и больше уже не вернулись сюда. Брендан Хьюз и несколько его товарищей из подразделения D стояли через улицу от пустого дома. Дело было в субботу, 2 сентября 1972 года.

Подняв голову, Хьюз заметил зеленый фургон, который приближался, двигаясь по Лисон-стрит. Что-то насторожило его, он стал внимательно наблюдать за фургоном. Обычно у него был при себе пистолет, но этим утром он одолжил оружие одному товарищу, которому оно понадобилось для кражи машины. Итак, Хьюз остался безоружным. Фургон проехал совсем рядом с ним, достаточно близко, чтобы Хьюз мог бросить быстрый взгляд на водителя. За рулем сидел незнакомый мужчина. Похоже, он нервничал. Однако фургон продолжал двигаться и через МакДонелл-стрит выехал на Гросвенор-роуд. Хьюз наблюдал за фургоном, пока тот не исчез из вида. Потом он послал одного из своих бойцов за оружием – просто чтобы чувствовать себя в безопасности.

В свои 24 года Хьюз был невысокого роста, но сильным и крепким, с густыми черными бровями и копной непослушных черных волос. Он являлся командиром подразделения D Временной ИРА и отвечал за эту часть Западного Белфаста, что делало его мишенью не только для лоялистских военизированных групп, для полиции и Британской армии, но также и для Стикис (Официальной ИРА). Полтора года назад кузен Хьюза, Чарли, его предшественник на посту командира подразделения D был убит Официалами. Таким образом, Хьюз находился «в бегах», как выражались в ИРА: он вел подпольную жизнь, и на него охотилось множество вооруженных людей. В то время можно было долго бегать в сельской местности, но в Белфасте, где все знали всех, удачей считалось продержаться месяцев шесть. В конце концов ты все равно попадешься кому-нибудь на глаза.

Хьюз присоединился к Провос в начале 1970 года. Его привел туда кузен Чарльз, но вскоре он сам зарекомендовал себя как умный и осторожный солдат. Хьюз переезжал из дома в дом. Редко спал в одной и той же постели несколько ночей подряд. Территория подразделения D охватывала Гросвенор-роуд, старую зону Паунд-Лоуни и Фоллз-роуд – самый напряженный участок конфликта. Первоначально подразделение насчитывало всего лишь 12 человек, а потому его называли «Цепные псы» или «Грязная дюжина». Хьюз придерживался философии, привитой ему в юном возрасте отцом. Если ты хочешь, чтобы люди что-то сделали для тебя, делай это вместе с ними. Поэтому он не просто отправлял своих бойцов на операции, он сам участвовал во всех миссиях. Долорс впервые встретилась с Хьюзом, когда вступила в ИРА, и она была очарована им. «Казалось, он одновременно находится в сотне мест, – вспоминая, добавляла она. – Не знаю, когда он спал». Несмотря на невысокий рост, в представлении Прайс Хьюз был гигантом. И для нее, и для других много значил тот факт, что он никогда не просил добровольцев что-то сделать, если не участвовал в деле сам.

Подразделение D провело невероятное количество операций, часто бойцы выполняли по 4–5 заданий в день. Например, утром вы грабили банк, днем «плавали», то есть ездили по улицам на машине и, словно городские охотники, высматривали британского солдата, которого можно пристрелить; перед ужином ставили мины-ловушки, а затем ночью принимали участие в одной-двух перестрелках. Дни летели стремительно и быстро, и Хьюз жил от операции до операции: ограбление банков, ограбление почтовых отделений, подрыв поездов, установка бомб, стрельба по солдатам. Хьюзу все это казалось грандиозным приключением. Для него выйти на улицу и ввязаться в бой было так же обыденно, как для других людей встать утром и пойти в офис. Ему нравилась быстрота операций, их неумолимый ход, который питал вооруженную борьбу и не давал ей затухнуть, потому что каждое успешное дело привлекало новых сторонников. Как говорил один из соратников Хьюза по ИРА: «Хорошая операция – залог наилучшего набора рекрутов».

В Белфасте и вокруг него ходили легенды о Брендане Хьюзе, молодом партизанском командире, и британцы задались целью поймать его. Однако это было не так просто: они не знали, как он выглядит. Отец Хьюза уничтожил все семейные фотографии с сыном, которые, как он понимал, могли быть использованы для идентификации личности. Солдаты называли этого человека «Дарки» («Темный»), «Дарк»[18] из-за цвета его лица, и имя прилипло к нему, став боевым прозвищем. Но британцы не знали его в лицо, и Хьюз часто ходил мимо армейских постов, укрепленных мешками с песком, просто как обычный лохматый парень из Белфаста. Им не удавалось увидеть его дважды.

Солдаты врывались в дом его отца и в поисках Хьюза сдергивали мужчину с кровати. Однажды Хьюз пришел в страшную ярость, узнав, что отца увели на допрос, держали там два дня и затем заставили старика идти домой босиком. Солдаты сказали его отцу, что они ищут Брендана не для того, чтобы арестовать, а для того, чтобы убить его.

И это была не пустая угроза. В прошлом апреле лидер Официальной ИРА МакКанн, по прозвищу Большой Джо, шел безоружный, когда его остановили британские военные. Он пытался бежать, но был застрелен. МакКанн для маскировки покрасил волосы, но его все равно узнали. Сначала его ранили, и он, шатаясь, побрел прочь. Однако солдаты не вызвали «Скорую помощь», а пальнули в него еще раз, чтобы закончить дело. Обыскав его карманы, они не нашли ничего такого, что можно было бы посчитать оружием – всего лишь несколько монет и расческу для волос.

Боец, посланный Хьюзом за оружием, еще не вернулся, а фургон появился снова. Прошло пять минут, и он опять был здесь. Тот же фургон. Тот же водитель. Хьюз напрягся, но фургон проехал мимо него. Проехал еще метров 20, затем мигнули стоп-сигналы. Пока Хьюз наблюдал, задние двери распахнулись, и оттуда выскочили несколько мужчин. Они были одеты в гражданское: спортивные костюмы, кеды. Но у одного было по пистолету в каждой руке, а двое других держали винтовки. Когда Хьюз повернулся, чтобы бежать, все трое открыли огонь. Пули свистели, ударяя по фасадам одиноких домов, а Хьюз рванул вперед, и мужчины побежали за ним. Он вылетел на Сайпрес-стрит, преследователи не отставали и продолжали стрелять. Хьюз двигался по крошечным улочкам зигзагами, подобно ящерице.

Он знал эти места: незаметные проходы, изгороди, через которые можно перемахнуть. Ему были известны все пустые дома и сараи. Стоит вспомнить высказывание Мао, которое можно отчасти отнести и к Хьюзу, о том, что воин-партизан должен двигаться в людской толпе как рыба в море. Западный Белфаст и был его морем: в этом месте существовала неофициальная система, следуя которой местные жители помогали таким бойцам, как Хьюз, разрешая им использовать свои дома в качестве прохода или укрытия. Как только Хьюз перемахивал через забор, задняя дверь вдруг открывалась, пропуская его внутрь, и быстро закрывалась за ним. Некоторых людей Провос запугали, и они понимали, что у них нет иного выхода, кроме как сотрудничать с бойцами. Другие же помогали добровольно, из чувства солидарности. Если во время операций собственность повреждали, то Хьюз выплачивал семье компенсацию. Он поддерживал сообщество, понимая, что без моря рыба не выживет. На Сайпрес-стрит жил один инвалид, «сквайр» Магур, и в самый разгар безумия, когда повсюду стреляли, на улицах вспыхивали стычки, а полиция совершала рейд за рейдом, жители время от времени видели, как Брендан Хьюз тащит на своей спине Магура в находящийся неподалеку паб, дабы Магур мог выпить пинту, а затем, чуть позже, он добросовестно несет инвалида домой. Однажды британский солдат сумел поймать Хьюза на прицел своей винтовки. Он уже держал палец на спусковом крючке и был готов выстрелить, как вдруг из какой-то незаметной дверцы вышла пожилая леди и закрыла собой цель, объясняя военному, что именно сегодняшним вечером на ее улице нельзя ни в кого стрелять. Когда солдат поднял голову, Хьюз уже исчез.

С преследователями на хвосте, которые все еще пытались догнать его и отчаянно стреляли, Хьюз выскочил на Салтан-стрит. У него была определенная цель – так называемый колл-хаус на Салтан. Такие дома обычно представляли собой обычные жилые помещения, в которых жили нормальные семьи, но при этом колл-хаусы обеспечивали дополнительные возможности для Провос. За какой-либо определенной дверью, выходящей на улицу с одинаковыми кирпичными домами с одинаковыми деревянными дверями, могло скрываться тайное убежище, которое функционировало как конспиративная квартира, приемная или тайник. Семьи, проживающие в колл-хаусах, старались не вызывать у властей никаких подозрений. Ты мог прийти туда ночью, уставший от трудного дня в бегах, и они поднимали детей с постелей, чтобы дать тебе возможность отдохнуть и выспаться.

На углу Салтан стоял хлебный фургон, и, когда Хьюз пробегал мимо него, люди, преследующие его, открыли стрельбу; пули прошили фургон и выбили в нем стекла. Он же старался бежать вдоль улицы, отчаянно пытаясь добраться до нужного дома прежде, чем пуля настигнет его. Кроме своего обычного предназначения, колл-хаус мог служить и складом оружия. Хьюз знал, что Британская армия, стремясь поймать его, прочесала улицы в районе Фоллз и завладела крупнокалиберным оружием и его маленькой «сорокапяткой» времен Второй мировой войны. Военные испытывали то, что позже было описано, как «невольное выражение восхищения этим маленьким мерзавцем, который одолел элитную воинскую часть с помощью пистолета». Но Хьюз в определенный момент понял, что, если он хочет побеждать, ему нужно более серьезное оружие. Однажды знакомый моряк вернулся из плавания в Америку с каталогом, описывающим достоинства винтовки «Армалит» – легкого, меткого, мощного полуавтоматического оружия, которое можно было легко чистить, легко использовать и легко прятать. Хьюз влюбился в «Армалит». Он предложил дерзкую схему и убедил Провос начать импортировать эти винтовки. Компания «Кунард Лайнз» спустила на воду «Елизавету II» – роскошный круизный лайнер, который пересекал Атлантику, перевозя богатых пассажиров из Саутгемптона в Нью-Йорк и обратно. Экипаж корабля насчитывал тысячу человек, многие из которых были ирландцами. Некоторым довелось работать на Брендана Хьюза. Это было вполне в стиле Хьюза – использовать корабль, названный в честь британской королевы, чтобы контрабандой доставлять оружие для ИРА. Когда винтовки прибыли, на стене в Западном Белфасте появился каламбур в виде граффити: «Бог создал католиков, но «Армалит» сделала их равными».

Хьюз бежал так быстро, что чуть было не проскочил колл-хаус. Пошатнувшись от резкой остановки перед распахнувшейся дверью, он по инерции добежал до окна и вломился в дом прямо через него. Бросившись в комнату, он схватил оружие – «Армалит». Затем он вышел наружу, увидел, что его преследователи движутся к дому, навел винтовку на них и начал стрелять. Мужчины спрятались и дали несколько выстрелов в ответ. Затем откуда ни возьмись на дороге появились два бронетранспортера «Сарацин». Они резко остановились, и внезапно мужчины пропали. Хьюз стоял, тяжело дыша и пытаясь понять, что он только что видел. Стрелки были в гражданской одежде. Но они ехали на британской бронемашине. Они не были гражданскими, это были британские солдаты. В этот момент Хьюз посмотрел вниз и понял, что истекает кровью.

* * *

Хьюз рос в протестантском окружении, в протестантском анклаве Западного Белфаста. Будучи в 1950-х годах ребенком, он дружил с детьми протестантов. На одной улице с ним жила пожилая леди, которая всякий раз, когда он проходил мимо, плевала ему вслед и интересовалась, окропил ли он себя сегодня утром мочой Папы. Но в основном он сосуществовал с протестантами вполне мирно. Хьюзу не было еще и десяти лет, когда его мать умерла от рака, оставив отца, каменщика Кевина, одного с шестью детьми. Кевин не женился во второй раз. Два брата Брендана в поисках работы эмигрировали в Австралию, а он остался, помогая отцу поднимать младших братьев и сестер. Кевин уходил на работу, а Брендан заботился о малышах дома. Отец говорил о нем скупыми словами, которые у него были за высшую похвалу, что «на этого парня можно положиться».

В 1967 году Хьюз поступил на службу в Британский торговый флот и ушел в море. Он ходил на Ближний Восток и в Южную Африку, где воочию видел ужасы апартеида. Когда он через два года вернулся домой, Белфаст захлестнула волна насилия. В юности отец Брендана состоял в ИРА, хотя никогда не говорил об этом. Одним из друзей Кевина в то время был Билли МакКи – известный бескомпромиссный деятель, который помогал создавать Провос, и Брендан рос, считая МакКи легендарным патриотом и бойцом. Когда семья шла в воскресенье утром на мессу, они проходили мимо дома МакКи на МакДоннелл-стрит, и Брендану казалось, что он должен встать на колени перед этим человеком. Однажды на кухне, где готовили чай после похорон, он заметил, что МакКи разговаривает с кем-то из взрослых. Брендан, проходя мимо, специально задел его и почувствовал твердость оружия 45-го калибра под ремнем мужчины. Не сумев сдержать любопытства, Брендан попросил МакКи показать ему пистолет, и МакКи выполнил его просьбу.

Когда Брендан Хьюз уходил из дома на флот, отец наказал ему: «Никогда не делай татуировок». Многие моряки набивали тату, и Хьюз часто оказывался в различных тату-салонах Европы и Дальнего Востока, ожидая, пока игла работает над его товарищами. Но он с уважением относился к требованию отца. Кевин никогда не объяснял свой наказ, только неопределенно говорил, что татуировка – это «опознавательный знак». Однако много лет спустя Брендан, вспоминая этот момент, задумался, не предвидел ли отец, какую дорогу в конечном итоге выберет его сын.

Сейчас он быстро терял кровь у дома на Салтан-стрит. Но не из-за огнестрельного ранения. Когда он влетел в дом через окно, разбившееся стекло перерезало ему артерию на запястье. Явочная квартира была провалена; оставаться здесь опасно. А потому несколько товарищей потащили Хьюза по тротуару к другому дому, находившемуся поблизости. Ему срочно требовалась медицинская помощь, но в госпиталь дорога была заказана: армия послала людей, чтобы убрать его, и никакая врачебная клятва не могла защитить его в медицинском учреждении. Можно было бы привести к Хьюзу доктора, но и это было довольно сложной задачей. Люди, пытавшиеся убить его, исчезли, но «Сарацины» все еще патрулировали окрестности: несомненно, искали его. Хьюз угодил в ловушку, как раненое животное. Кровь вытекала из его руки с каждым ударом сердца.

Прошло полчаса. Ситуация усугублялась. И в этот момент появился Джерри Адамс, который привел доктора. Адамс, возможно, был самым лучшим другом Брендана Хьюза за всю его жизнь. Они познакомились позапрошлым летом, во время восстания 1970 года, когда Адамс руководил мятежниками. Хьюз не мог припомнить, чтобы Адамс сам бросал камни или бутылки с зажигательной смесью, но он отлично управлял другими. В этом и заключалась роль Адамса. По мнению Хьюза, он был «ключевым стратегом» для Провос, в то время как сам Хьюз специализировался на тактике. Бесстрашный и хитрый, Хьюз мог разработать любую операцию, но Адамс имел такой склад ума, который позволял ему видеть более широкий политический контекст и скрытые пружины конфликта. Словно генерал, стоящий за линией фронта, Адамс лично сам всегда избегал прямого насилия. Если прибывала колонна машин, груженных винтовками «Армалит», Адамс ехал на автомобиле-«разведчике» (там не было никакого оружия), в то время как Хьюз находился рядом с винтовками. Долорс Прайс любила шутить, что никогда не видела Хьюза без оружия, а Адамса с оружием. Адамсу казалось, что Хьюз слишком глубоко погружается в дела. Адамс говорил, что он имел «огромное количество сторонников» среди уличных парней, и добавлял, что Хьюз «компенсировал неспособность выражать политические взгляды тем, что обладал инстинктивно правильным пониманием вещей».

Если и было в этом высказывании что-то покровительственное, то оно так или иначе все равно соответствовало пониманию самим Хьюзом своей роли в конфликте. Он видел себя солдатом, а не политиком. Он считал себя социалистом, но не был силен в идеологии. Он мыслил себя также и католиком, но Адамс каждый вечер молился и читал Библию, в то время как Хьюзу приходилось заставлять себя идти на мессу. Иной раз Хьюз замечал, что его уважение по отношению к Адамсу было таким сильным, что, если бы Адамс сказал ему, что завтра будет воскресенье, хотя он сам был уверен, что завтра понедельник, он бы остановился и подумал дважды. Маленький брат Брендана, Терри, говорил, что настоящей семьей Брендана была ИРА, а его братом – Джерри Адамс.

Доктор, которого привел Адамс, оказался местным хирургом-кардиологом. Но он торопился и не взял с собой инструментов. Поэтому кто-то принес иглу, нить и пинцет. Хирург ввел пинцет в рану на руке Хьюза, вслепую захватывая концы разрезанного сосуда. Наконец, зажав их пинцетом, он расположил вену таким образом, чтобы можно было ее аккуратно зашить. Эта болезненная процедура проводилась в неподходящих условиях, без анестезии, но Хьюз не стонал, потому что военные все еще искали его, патрулируя улицы. Пока доктор работал, «Сарацин» подъехал прямо к дому и остановился. Грохотал его мощный двигатель, а люди, замерев, думали, не вломятся ли сейчас в дверь вооруженные солдаты.

* * *

Адамс лично пришел на помощь Хьюзу, хотя это было крайне рискованно. В соответствии с данными Специального отдела Корпуса королевских констеблей, Адамс являлся командиром подразделения Бэллимерфи Временной армии, а позже стал командующим Белфастской бригадой, то есть самым высокопоставленным представителем ИРА в городе. Он был значимым человеком, поймать которого власти хотели даже больше, чем Хьюза.

Но Адамс ощущал теснейшую связь с Хьюзом. Кроме истинной заинтересованности в своем деле, которую они разделяли, для Адамса имело значение и то, что Хьюз, находясь «в бегах», оставался на улицах Белфаста, а не уехал за город или за границу Республики. Он мог бы бежать в Дандолк, который был расположен сразу через границу и считался чем-то вроде Джордж-Сити[19] для республиканцев – они там скрывались: сидели в пабах, пили и играли в карты. Вместо этого Хьюз остался в городе, рядом с преданными ему солдатами подразделения D, и он никогда не прекращал операций. «Местные знали, что он здесь, – замечал Адамс, – и это было необходимым для них стимулом».

В тот день Адамс спас Хьюзу жизнь, и Хьюз этого никогда не забывал. Адамс мог бы послать кого-то, но пришел сам. Когда Хьюза зашили и доктор ушел, Адамс приказал своему другу покинуть Белфаст и ненадолго залечь на дно. Он был слишком лакомой целью для врагов – они наверняка попытаются убить его снова. Хьюз не хотел уезжать, но Адамс настаивал. Поэтому Хьюз отправился в Дандолк и снял комнату с завтраками. Но он был не из тех, кому нужен отдых; ему не терпелось вернуться в Белфаст. В конце концов та неделя, которую Хьюз неспешно там провел, показалась ему вечностью.

* * *

В пустом строении, напротив которого стоял Хьюз, когда из зеленого фургона выпрыгнули стрелки, происходило какое-то движение. Группа британских солдат провела ночь за его фасадом, частично заложенным кирпичами. Войска не только перепрофилировали местную недвижимость для своих тактических целей. Заброшенные дома, находящиеся в центре территории, подконтрольной подразделению D, использовались также и как тайные наблюдательные посты.

В секретных внутренних отчетах Британской армии сохранились короткие донесения об этих неумело проводившихся миссиях. Армейские записи, сейчас уже открытые и дешифрованные, утверждают, что солдаты в гражданской одежде участвовали в описанных ситуациях в целях составления официальной отчетности, а не для организации убийств, однако при этом «использовали любой шанс». Находясь на таких тайных наблюдательных пунктах, солдаты вели слежку за Бренданом Хьюзом и его соратниками прямо на их же собственной территории. В тот раз им не удалось его убить или поймать. Зато теперь они знали, как он выглядит.

Глава 7

Фрэнк Китсон мечтает о подвигах: специалист по подавлению мятежей

Фрэнк Китсон, как и Долорс Прайс и Джерри Адамс, следовал семейной традиции. Его отец был адмиралом Военно-морского флота. Брат тоже служил в ВМС, а дед – в Индийской армии. Китсон вступил в стрелковую бригаду Британской армии и впоследствии женился на дочери полковника. Но в тот момент, когда ему исполнилось 18 и он стал солдатом, ему казалось, что он начал военную карьеру слишком поздно: шел 1945 год, и Китсона отправили в Германию, где бои уже закончились, и ему оставалось лишь наблюдать последствия войны. Казалось, что новых военных действий не предвидится, а потому Китсон вел жизнь джентльмена-офицера: ездил в оперу, на бега, на рыбалку и пытался заглушить в себе ощущение того, что он упустил свой шанс.

В 1953 году его направили в Кению – тогда еще британскую колонию. Он должен был участвовать в подавлении восстания, возглавляемого неуловимой группой повстанцев, известной как «Мау-Мау». Упаковывая вещи, Китсон более всего боялся того, что к моменту его прибытия в Кению «чрезвычайная ситуация в колонии», как это тогда называлось, может уже прекратиться и его снова отправят домой, не дав даже посмотреть на какие-либо действия.

Однако ему не стоило волноваться. Когда Китсон приехал в Кению, он сразу же оказался свидетелем того, что называл «игрой». Китсон отличался методичностью, поэтому на небольшом листке бумаги он изложил свои амбиции: «Обеспечить Силы безопасности информацией, которая им [необходима] для уничтожения «Мау-Мау». Он положил записку в Библию, лежащую на прикроватной тумбочке.

Китсон был коренастым, невысокого роста, человеком, с пронзительными глазами и выступающим подбородком. Он держался очень прямо, словно аршин проглотил, вышагивал, как на параде. Проходя мимо солдат, он расправлял плечи и казался выше, чем был на самом деле. Он постепенно потерял волосы под армейскими головными уборами с кисточкой, и по мере течения лет все реже и реже фотографировался с непокрытой головой. Он говорил слегка в нос, употреблял профессиональный жаргон, описывая, например, людей словосочетанием «офф-нет»[20], и приправлял свою речь различными клубными выражениями. Говорили, что он не любил светских бесед. В армии ходила одна история о Китсоне (может, придуманная, но раскрывающая суть его характера). Как-то на ужине жена одного из сослуживцев Китсона сидела с ним рядом за столом и проговорилась, что поспорила со своей подругой, что Китсон скажет ей «не меньше полудюжины слов».

– Вы проиграли, – ответил Китсон и больше ничего не сказал ей за весь вечер.

В Кении он оказался в совершенно новом окружении – в лесу. Выходя на ночную операцию, он наносил черный камуфляж на руки и лицо, а в довершение маскировки прикрывал голову засохшим кустом какого-то африканского растения. Он полагал, что при таком «зачернении» на расстоянии и при слабом освещении его можно принять за местного. Словно герой Киплинга, Китсон бросался в кусты ежевики в поисках таинственных «Мау-Мау». Однажды, продираясь сквозь густые заросли, он вдруг подумал, как быстро человек привыкает к совершенно чуждым для него условиям. В своих мемуарах о Кении он писал: «Все кажется тебе странным только первые несколько месяцев, а затем уже нормальное существование воспринимается как странное».

Однажды Китсон столкнулся с группой кенийцев, с ног до головы закрытых белыми одеяниями. Их лица были совершенно не видны, так как в ткани имелись только узкие прорези для глаз, носа и рта. Когда Китсон спросил, что это за странные люди, то узнал: это «Мау-Мау», которых убедили предать своих товарищей по восстанию и работать на Британскую армию. Закутавшись в одежду, они могли рассматривать арестованных, а потом докладывать британцам, кто есть кто.

Этот случай стал для Китсона настоящим откровением, знаковым эпизодом, поскольку привел к созданию концепции, которая давала Китсону в руки высокоэффективное оружие. Занимаясь подавлением мятежа, он осознал важность хорошей разведки и понял, что одним из способов получения информации является привлечение некоторых мятежников на свою сторону. Он много думал о том, как лучше всего убедить повстанцев предать своих соотечественников. Ясно, что важнейшим элементом является доверие, потому что любой потенциальный источник, соглашаясь помогать врагу, должен передать свою жизнь в руки этого врага. А доверие – это связь, которую нужно взращивать. Если Китсон привлекал нового рекрута в качестве своего агента, он брал его с собой в дозор. Когда они удалялись вглубь зарослей, Китсон давал свой пистолет этому человеку, а сам держал лишь мачете. Это был рискованный жест, но Китсон считал, что, доверяя тайному агенту оружие, он убеждает его в том, что «он полноправный член команды».

В конечном итоге британцам удалось подавить восстание ценой многих человеческих жизней. Никто точно не знает, сколько кенийцев было убито, но их количество, вероятно, исчисляется сотнями тысяч. Полтора миллиона человек арестовали, и многие из них оказались в лагерях для интернированных. Подозреваемых «Мау-Мау» подвергали пыткам во время допросов: пускали электрический ток, жгли сигаретами и применяли извращенные формы сексуальных мучений. Эта жестокая кампания не предотвратила уход британцев из Кении в 1963 году. Однако когда военные вернулись в Лондон, операция против «Мау-Мау» праздновалась как огромный успех. В 1955 году Китсона наградили Военным крестом[21] за мужество и отвагу, за его «доблестную и выдающуюся службу в Кении». «По-моему, удача была на моей стороне из-за того, что я старался думать скорее как террорист, чем как некоторые наши командиры, – писал он впоследствии. – Интересно, сколько африканского менталитета я перенял? Стал ли я достаточно бессердечным, безжалостным и вероломным – как эти африканцы?»

Китсон нашел свое призвание. И пусть мировой войны на его долю не досталось – но колониальные конфликты возникали весьма часто. В 1957 году он отправился в Малайю, где в джунглях Джохора[22] сражался с партизанами-коммунистами, за что впоследствии получил второй Военный крест. Оттуда его перебросили в Оманскую империю, чтобы заняться восстанием в пустыне. Следующие две поездки он совершил на Кипр, где начали войну греческие и турецкие киприоты и где он принял командование батальоном.

1969 год Китсон провел спокойно, вдали от полей сражений, получив грант в Оксфордском университете. В окружении готической архитектуры и ухоженных квадратных двориков он начал новый проект: попытку систематизировать свои мысли о противодействии повстанческим движениям. Изучая работы Мао и Че Гевары, он делал заметки и о своем боевом опыте, что в конечном итоге породило манускрипт с нейтральным спокойным названием «Операции малой интенсивности». В этой книге Китсон выдвинул аргумент, который стал краеугольным камнем последующего размышления о подавлении беспорядков: важно не просто подавить восстание, а завоевать умы и сердца местного населения. В книге также большое внимание уделялось сбору информации. Суть этого труда совершенно очевидна: если хочешь победить мятеж, то тебе стоит знать мятежников в лицо. Ко времени окончания написания книги в 1970 году Китсон считался выдающимся военным интеллектуалом Британской армии. После Оксфорда он стал бригадным генералом и был отправлен на самую «свежую» на тот момент малую британскую войну – в Северную Ирландию.

* * *

Армейский штаб в Лисберне располагался в восьми милях[23] от Белфаста, укрывшись за укрепленными стенами, вдоль которых тянулись мешки с песком, а сверху шла колючая проволока. За короткий промежуток времени британский военный контингент в Северной Ирландии резко вырос: летом 1969 года он составлял 2700 человек, а летом 1972 года – больше 30 000. Солдаты часто были такими же молодыми и неопытными, как мятежники из военизированных групп, с которыми они сражались: неуклюжие, прыщавые, напуганные ребята, которые едва вышли из подросткового возраста. Их рассредоточили по всей территории – по базам, баракам и временным квартирам. Две роты солдат Черной стражи[24] были расквартированы в большом авиационном ангаре. Другая рота расположилась в автобусном парке, где военные жили в пустых автобусах. Солдат отправляли в Северную Ирландию на четыре месяца, а потом они возвращались домой.

Однако это было крайне опасное назначение: ведь ребятам приходилось сталкиваться с множественными вооруженными формированиями, тесно связанными с местным сообществом. Жизнь их была полна риска попасть под снайперскую пулю или подорваться на самодельной бомбе. А потому некоторые мыслящие солдаты были вынуждены задаваться вопросами: Что такое успех? Что можно назвать победой? Летом 1969 года их отправили в Северную Ирландию с целью подавления мятежа, но после их прибытия кровопролитие только усилилось. И чего же они могли достичь прежде, чем их всех отзовут домой? Армия, имеющая дело со Смутой, – это не та армия, которая сражалась с нацизмом. Она выросла и окрепла на малых войнах колониальных восстаний. А чем была Северная Ирландия? Частью Соединенного Королевства? Или одной из своенравных колоний?

Когда Фрэнк Китсон прибыл туда в 1970 году, он не являлся командующим всеми британскими силами. Но он был командиром 39-й пехотной бригады, отвечающей за Белфаст, и его реальное влияние намного превосходило его армейский чин. Один из подчиненных Китсона впоследствии заметил: «В пределах зоны своей ответственности он был солнцем, вокруг которого вращались планеты, и он во многом задавал тон».

Самой большой проблемой, стоявшей перед армией в момент прибытия Китсона, была недостаточно хорошо поставленная разведка. Мужчины и женщины, принимавшие участие в войне – будь они республиканцами или лоялистами, – выглядели так же, как все гражданское население. И как их опознавать? В прежние времена членство в ИРА отличалось относительным постоянством: одни и те же имена из года в год. Однако старые полицейские досье отчаянно нуждались в обновлении: новобранцы присоединялись к «делу» каждую неделю. И эта проблема лишь усугублялась бестолковым армейским подходом. «Когда я впервые оказался здесь, тактики хватало лишь на то, чтобы выстроиться в шеренгу, накачать помещение газом и позволить людям бросать в вас кирпичи, пока им не надоест, – вспоминал впоследствии Китсон. – Не очень хорошая идея, потому что газ слишком досаждал местным людям. Он злил их».

В «Операциях малой интенсивности» Китсон говорил, что цель контртеррористических кампаний должна заключаться в «окончательном уничтожении подпольного движения». Но очень трудно достичь цели, которую ты не видишь. Китсон был одержим разведкой. Он любил повторять, что первая проблема – это всегда «получать достоверную информацию».

В частности, Китсона интересовало подразделение D белфастской группировки – то формирование ИРА, которым руководил Брендан Хьюз и которое занималось самыми опасными делами. Британские солдаты называли зону действий Хьюза в Западном Белфасте «резервацией» – своего рода индейской территорией, где военным следовало ходить очень осторожно, если вообще следовало. Некоторые из солдат (а иногда и пресса) обвиняли своих врагов в недостатке гуманности, утверждая: «Это дикари, а не люди». Хьюз и его бойцы, невидимые и молчаливые, были частью сообщества. В загородных бараках, где жило много солдат, можно было слышать, как ночью в Белфасте рвутся бомбы. Оконные рамы дрожали.

Поскольку взрывы раздавались и в торговых центрах, можно было предположить, что у армии не будет особых проблем с выявлением испуганных или недовольных граждан, которые бы помогали добывать информацию. Однако солдаты жаловались, что в Западном Белфасте ИРА защищала «стена молчания». Информаторов называли «жучками», и на протяжении столетий они считались в ирландской культуре основным видом предателей. Таким образом, общество клеймило позором тех, кто сотрудничает с британцами.

Брендан Хьюз был не единственным, кто знал слова Мао о рыбе и море. Китсону они тоже нравились. Но он интерпретировал их по-своему. Рыбу можно «поймать с помощью удочки или сети, – утверждал он. – Но если удочка или сеть не работают, то, возможно, нужно что-то сделать с водой».

* * *

Одним ранним августовским утром 1971 года, незадолго до рассвета, три тысячи британских солдат появились в националистских районах всей Северной Ирландии. Военные, вышибая двери, вытаскивали мужчин из кроватей и выбрасывали их на улицу. Специальный закон о чрезвычайных полномочиях позволял военным и раньше на легальном основании задерживать людей без суда и следствия, а интернирование вообще проводилось с определенной периодичностью. Но не в таких масштабах. В тот день арестовали около 350 подозреваемых, причем ни один из них не был лоялистом – а ведь тогда многие лоялистские военизированные группировки тоже участвовали в терактах. Такое неравенство только усиливало у большинства католиков впечатление, что армия – это еще один инструмент подавления определенной части населения. Планируя акцию, военные опирались на сведения Корпуса констеблей, и, как впоследствии признался один британский командир, протестантские полицейские силы состояли большей частью из людей, которые в той или иной (а чаще всего в очень большой) степени отличались пристрастностью и предвзятостью.

Однако список подозреваемых, предоставленный Корпусом констеблей, был не только нацелен на католиков, но и еще изрядно устарел, а потому включал множество людей, вообще не вовлеченных в какую-либо вооруженную борьбу. Из-за ирландской традиции называть сыновей именами их отцов, пожилых мужчин забирали по ошибке, полагая, что это не они, а их дети. Сыновей же арестовывали, потому что власти путали их с отцами. (Иногда, когда в доме находились и отец, и сын и было неясно, кто есть кто, военные просто забирали обоих.) Почти треть из тех, кого схватили утром, выпустили через два дня. Армия арестовала большое количество людей, которых она и не разыскивала, в то время как не смогла схватить тех, кого искала. Все это довело озлобление католиков до крайней степени. В официальном исследовании британского министерства обороны делалось заключение о том, что повальные аресты (интернирование) были «серьезной ошибкой». Один из британских офицеров, принимавших участие в этом погроме, сказал: «Это был психоз какой-то».

Поскольку Фрэнк Китсон считался в Северной Ирландии выдающимся специалистом по подавлению мятежей, интернирование в первую очередь связывали с его именем. Однако впоследствии он настаивал, что не одобрял такого решения, а, наоборот, предупреждал руководство о том, что эта мера окажется вредной. И все же он в любом случае не возражал против использования такой практики в принципе, просто был не согласен с ее применением в данном случае. Китсон прибегал к повальным арестам и в Кении, и в других местах. Допуская, что это «не популярная мера в отношении людей, выросших в свободной стране», он все же заявлял, что интернирование могло способствовать стиханию конфликта «за счет удаления со сцены тех, кто в противном случае принял бы участие в вооруженной борьбе». Он поддерживал аресты местного населения без судебного разбирательства: «Это все же лучше, чем убивать их». Такая точка зрения кажется ужасной сегодня, но британская пресса тогда говорила о том же. Газета «Телеграф» утверждала, что в отношении некоторых католиков, брошенных в тюрьму без судебного разбирательства, «интернирование предпочтительнее, чем расстрел».

Главная ошибка Китсона, с точки зрения ИРА, заключалась в том, что эти повальные аресты не стали неожиданностью. Брендан Хьюз, который и сам имел представление о разведке, никогда не был жертвой таких рейдов, потому что он заранее знал о них. В конце июля армия провела что-то вроде холостого прогона, осуществив обыски и аресты, и в этой операции Хьюз увидел попытку сбора информации. Он оказался прав. Армия задумала этот подготовительный этап, чтобы убедиться, что адреса в списке все еще существуют. Другим сигналом о намерениях военных стала деятельность, начавшаяся в 12 милях[25] от Белфаста: на месте бывшей авиабазы построили новый тюремный лагерь, причем его размеры указывали на большое количество будущих заключенных. Обратите внимание, вопрос заключался не в том, будут ли массовые аресты, а в том, когда они будут. Брендан Хьюз, хорошо понимая ситуацию, просто ушел в подполье вместе со своими людьми. После зачистки ИРА провела конференцию, на которой заявила с самодовольным удовлетворением, что в ходе массовой операции едва ли в сети попал кто-то из Провос.

* * *

Долорс Прайс не арестовали. Во время рейда ее не было в городе, она ездила в Лондон. Военные пришли к ее отцу, но и его дома не оказалось. Он знал, что они придут, и подался в бега. А вот Фрэнси МакГигэна, друга детства Долорс, арестовали. И не только Фрэнси и его отца Джона, которые принимали участие в вооруженной борьбе. Арестовали всю семью. Фрэнси был самым старшим из семи детей, каждому из которых пришлось мотать срок. Во время рейда тем летом его мать, крепкая женщина по имени Мэри МакГигэн, уже почти год сидела в тюрьме «Арма» за участие в мирном протесте. Примерно в четыре часа утра, когда Фрэнси спал в своей постели, дверь вылетела, и комнату заполнили солдаты. Они вытащили его из дома в одном нижнем белье, а еще один военный выпихнул на улицу отца. Джон МакГигэн корчился на тротуаре, а Фрэнси не мог прийти ему на помощь. Его швырнули в кузов грузовика. Когда машина отъезжала от дома, Фрэнси посмотрел в небольшое окошко и поймал взгляд отца, все еще лежащего на земле.

Джону МакГигэну пришлось провести в полиции несколько дней. Когда его выпустили, он не смог найти сына. Фрэнси не вернулся домой, а потому Джон предположил, что он, возможно, еще в участке. Но, когда он позвонил в тюрьму на Крамлин-роуд, где содержались многие арестованные, ему ответили, что никакого Фрэнси МакГигэна у них нет. Тогда Джон позвонил военным, но и они сказали ему, что все арестованные во время рейда были затем переданы полиции. Людей убивали прямо на улицах, и Джон начал опасаться, что Фрэнси погиб. Он встретил одного знакомого, и тот подтвердил его худшие опасения. «В морге есть один парень, – сказал мужчина. – Думаю, что это твой Фрэнси». Подавленный, Джон отправился в морг и попросил показать тело.

Это был другой парень. Не Фрэнси. Джон вздохнул с облегчением. Но если Фрэнси не погиб и не находится в руках полиции или военных, то где же он?

Джон МакГигэн не знал, что его сына и еще 11 человек ожидала особая участь. На голову ему надели плотный капюшон, чтобы ничего не видел и не слышал. Ткань неприятно пахла и была грязной. Фрэнси вместе с другими особыми заключенными погрузили в вертолет «Уэссекс». И они летели в течение некоторого времени; трудно определить, долго ли. Никто не сказал Фрэнси, куда его везут. Затем сквозь грохот вертолетных лопастей он услышал сосущий звук, грохот усилился, и он понял, что они все еще летят, но кто-то открыл дверь вертушки. Фрэнки почувствовал, как чьи-то руки толкают его вперед. С него сняли наручники, и он смог обхватить руками колени и подтянуть их поближе к телу, складываясь в аккуратный мячик. Он все еще ничего не видел из-за капюшона и начал паниковать, почувствовав, что чьи-то руки выталкивают его в открытую дверь вертолета, и он падает.

Но другие руки удержали его. Он снова ощутил твердую поверхность. Ничего не видя, он все же понял, что это не был смертельный полет, просто вертолет, начав снижаться, опускался ближе к земле. Люди, схватившие его, втолкнули его в какое-то неизвестное сооружение. Это были дальние бараки, находившиеся в графстве Дерри, на старом летном поле времен Второй мировой войны. Но тогда Фрэнси МакГигэн этого не знал, так как на нем все еще был капюшон, да и место само по себе было тайным, специально выбранным военными из-за его отдаленности, неизвестности и неподотчетности. МакГигэна и его товарищей по заключению раздели догола, чтобы их осмотрел доктор. Затем пленников подвергли целому ряду процедур, которые на языке армейской бюрократии уклончиво называли «глубинным допросом».

В течение нескольких дней узникам почти не давали еды, воды, не разрешали спать и заставляли подолгу стоять в неудобном положении; они ничего не видели из-за капюшонов на голове. Их мучили пронзительными высокими звуками. Британцы научились этим техникам, изучая опыт пленных солдат времен войны с нацизмом, или бойцов в Северной Корее, или китайцев во время корейской войны. Энтони Фаррар-Хокли, который за месяц до этого был командующим сухопутными войсками в Северной Ирландии, сам подвергался пыткам, когда находился в тюрьме в Северной Корее. «ИРА призвала своих солдат на войну, а потому они должны быть готовы не только к сражениям, но к плену и допросам», – отмечал он.

Первоначально британские военные изучали методики, чтобы противостоять страшным пыткам и допросам в плену. Но затем эти техники плавно перетекли из разделов защиты в те, которые касаются нападения. Почти два десятилетия их использовали против мятежников на подконтрольных Британии территориях: в Палестине, Малайе, Кении, на Кипре. Однако о них никогда не упоминалось в письменных инструкциях, они передавались от одного поколения проводящих допросы к другому – устная традиция человеческой жестокости.

«Какое у тебя звание? – спрашивали следователи МакГигэна. – Какой пост ты занимаешь в Белфастской бригаде?» Им были нужны имена – имена, вроде Джерри Адамса и Брендана Хьюза, имена командиров МакГигэна и его товарищей-добровольцев. Один день сменялся другим, и МакГигэн потерял ощущение времени, его психика была нарушена из-за недостатка сна, голода и назойливого шума. Ему казалось, что он теряет разум. Когда следователь спросил его имя, он замешкался с ответом. Когда ему велели посчитать до десяти, он понял, что не может этого сделать. В течение долгого времени он сидел, прикованный к чугунной батарее, и наручники до мяса стерли ему запястья. Многие из пленников страдали от галлюцинаций. Решив, что ему не выбраться отсюда живым, МакГигэн начал биться головой о батарею, пока кровь не потекла по его лицу.

Через неделю пытки закончились, но некоторые арестованные уже были измучены до такой степени, что не могли вспомнить, как их зовут. Глаза их были безжизненными и пустыми. Там был пленник, который имел черные как уголь волосы, когда зашел в допросную, и сделался совершенно седым, когда вышел оттуда. (Он умер сразу после освобождения от сердечного приступа, ему было 45 лет.) Когда Фрэнси МакГигэна, наконец, вернули в тюрьму на Крамлин-роуд, он встретился со своим отцом, и раздавленный горем старик заплакал.

Не сохранилось никаких записей (по крайней мере, открытых для публики) о том, что думал о «глубинных допросах» Фрэнк Китсон. Однако вряд ли он переживал по этому поводу. Жестокая тактика была характерна для колониальных кампаний, на которых он специализировался. Когда был обнародован его трактат по противодействию мятежникам, в одном из обзоров говорилось, что «четыре Женевские конвенции 1949 года, многие части которых крайне важны и которые подписала Британия, не принимаются в расчет» в этом труде. Последующее расследование британского правительства выявило, что некоторые методики допросов, использовавшиеся против так называемых «людей в капюшонах»[26], являются уголовно наказуемыми преступлениями. Однако в весьма спорном решении Европейского суда по правам человека 1978 года указано, что эти методы, отличающиеся «негуманным и унижающим достоинство человека характером», все же не могут считаться пытками. (После террористической атаки 11 сентября 2001 года, когда американская администрация Джорджа Буша разрабатывала свои собственные методики «усиленных допросов», чиновники, стремясь оправдать применение пыток, опирались исключительно на это решение.)

* * *

Но, вероятно, самым конкретным применением колониальной философии Фрэнка Китсона в контексте Смуты было MRF. Это элитное подразделение считалось настолько мутным и секретным, что, кажется, никто не знал точно, как расшифровывается его аббревиатура. Возможно, Мобильная разведывательная группа (Mobile Reconnaissance Force). Или Военная разведывательная группа (Military Reconnaissance Force). Или Военная реакционная группа (Military Reaction Force). MRF состояла из тридцати, или около того, специальных операторов – как мужчин, так и женщин, которых отбирали по всей Британской армии. Они носили обычную одежду – брюки клеш и джинсовые куртки – и длинные волосы. Внутри армии их называли «Саперная команда»[27], потому что они также занимались разведкой и выслеживали, где местные отряды готовятся произвести подрывы. Особенно ценились солдаты ирландского происхождения, так как они легко сливались с местным населением.

Члены MRF колесили по республиканским анклавам и вели скрытое наблюдение. Но иной раз они, находясь в самом центре «индейских территорий», оставляли машины. Они притворялись уборщиками дорог и мусорщиками. Они сидели рядом с бродягами, пьющими метиловый спирт на обочине. Они также сооружали тайные наблюдательные пункты, пробираясь в магазины и дома, разрушенные в ходе беспорядков или пожаров. Один-единственный кирпич, вытащенный из фасадной стены, давал возможность члену MRF спрятаться внутри и следить за окрестностями. Женщина, работавшая на MRF, ходила от дома к дому, продавая косметику и собирая при этом информацию. В декабре 1971 года Китсон написал памятку под названием «Дальнейшее развертывание сил в Белфасте», в которой он объяснял, что важнейшим способом борьбы с ИРА было «создание и развертывание MRF».

Однако эта группа не ограничивалась сбором информации. Она также занималась уничтожением людей. Мужчины в обычной одежде ездили, например, на неприметном «Форде Кортина» с пистолетом-пулеметом «Стерлинг», спрятанным под сиденьем. Они не могли открыто носить оружие, как впоследствии рассказывал один из членов MRF, потому что они были так законспирированы, что при прохождении армейских постов их же британские коллеги, найдя у них пистолет, могли «открыть огонь и убить» их. Именно команда MRF выскочила из зеленого фургона в Западном Белфасте и попыталась уничтожить Брендана Хьюза. Карательный отряд специально снабжался таким оружием, которое использовали военизированные группировки, чтобы в случае убийства кого-либо последующее исследование установило, что киллерами были члены ИРА или лоялисты, а не военные.

«Нам нужно было внести путаницу в мозги», – вспоминал один из членов MRF. Если бы люди поверили, что виновны военизированные группы, это нарушило бы единство сообщества и сохранило бы имидж армии как законопослушного и нейтрального судьи. Это было особенно верно в отношении таких ситуаций, когда MRF в поисках назначенной жертвы в конечном итоге вместо нее по неосторожности убивала ни в чем не повинных гражданских людей.

Однажды летней ночью 1972 года 24-летняя женщина по имени Джин Смит-Кэмбелл сидела на пассажирском сиденье машины у автобусной остановки на Глен-роуд, когда пуля, влетев в окно, попала ей в голову. Полиция тогда заявила, что «никакие секретные силы не имели отношения» к ее смерти, и высказала предположение, что, возможно, за это несут ответственность некие «политические организации» (сокращенное название военизированных группировок) на данной территории. Семья Смит-Кэмбелл поверила, что ее убили люди из ИРА; прошло 40 лет, прежде чем они узнали, что на самом деле девушка погибла от рук военных из MRF.

Фрэнк Китсон считался мастером манипуляций с прессой. После очередного скандала с применением насилия он пригласил Саймона Уинчестера, молодого корреспондента из местного отделения газеты «Гардиан», в свою штаб-квартиру на брифинг. Китсон очень доходчиво и убедительно рассказал об обстоятельствах важного инцидента, ссылаясь на досье жертв, собранное военной разведкой. Уинчестер был польщен таким обращением и затем послушно доложил, что убитый (по поводу которого задавались вопросы) был то ли начальник снабжения, то ли боевой эксперт, то ли командир из Провос. Уинчестеру понравился Китсон, которого он называл «молодым генералом», и они стали друзьями; журналист навещал семью Китсона, приходя к ним в дом, расположенный на территории военной базы, и играл в карты с дочерью Китсона. И только потом Уинчестер осознал, как плохо британская разведка сфабриковала документы об участии Провос, и начал подозревать, что большая часть из полученной им информации была просто неверной. В конечном итоге он пришел к выводу (и признался в этом публично), что Китсон использовал его в качестве армейского «рупора».

Черты Китсона, роднящие его с Стрейнджлавом[28], сделали его навязчивой идеей для ИРА. Провос изучила книгу «Операции малой интенсивности» и разоблачала Китсона в своей пропаганде. Пылкое воображение повстанцев превращало его в страшного врага, о котором много говорили, но которого редко видели. Он получил прозвище «Китс, Мясник из Белфаста». И вот уже склонная к военным предрассудкам Провос начала относить любое странное происшествие, которое она не могла объяснить, к играм разума изобретательного британского стратега, как будто он был чем-то вроде полтергейста. Существовали планы по похищению Китсона, но ни один из них не увенчался успехом. Говорили, что у Провос имелся «список смертников» с первоочередными целями; именно Фрэнк Китсон возглавлял его.

Однако не только у Провос был список смертников. Поскольку MRF вела наблюдения и осуществляла разведку, у группы имелся собственный каталог целей, обозначенных для оперативников как подлежащие уничтожению на месте. Стены секретного помещения MRF, расположенного в самом сердце центральных бараков, были увешаны снимками крупнейших «игроков» Провос, то есть их целей. По словам одного бывшего члена MRF, к ключевым фигурам принадлежали Брендан Хьюз, Джерри Адамс, Долорс и Мариан Прайс.

Глава 8

Попытка диалога ИРА с британцами. Стрельба в «Треснувшей чашке»

Тюрьма прибыла в Белфастский залив[29]. Пятисотфутовый британский корабль «Мейдстоун» во время Второй мировой войны обслуживал субмарины Королевского флота. Когда началась Смута, судно спешно приспособили для временного размещения двух тысяч британских военных, прибывших в Белфаст, а затем последовало новое усовершенствование: Корабль Ее Величества стал Тюрьмой Ее Величества. Судно находилось в заливе, у пристани, в 20 футах[30] от берега. Тюремная часть состояла из двух помещений барачного типа, расположенных ниже палубы, где узникам приходилось спать на трехъярусных койках, ибо мест не хватало. Тусклый свет проникал через несколько маленьких иллюминаторов, духота лишала последних сил. Это место «не годилось и для свиней», – писал впоследствии один из заключенных.

Однажды в марте 1972 года вооруженная охрана доставила на «Мейдстоун» высокопоставленного узника. Им был Джерри Адамс. Он провел в бегах несколько месяцев, но был схвачен военными во время утреннего рейда в одном из домов Западного Белфаста, и теперь его грубо втолкнули в корабельный трюм. Здесь его ожидала теплая встреча: на судне содержалось немало его друзей и родственников. Однако вскоре он начал ненавидеть это место, которое называл «мерзкой консервной банкой». Может быть, Адамс и являлся закаленным революционером, но его нельзя было назвать равнодушным к еде. Он любил вкусную пищу, а на корабле кормили отвратительно.

Кроме того, Адамс страдал от боли, поскольку его избили. Когда его арестовали, он отказался признать, что он Джерри Адамс. Вместо этого он назвался псевдонимом – Джо МакГиген – и настаивал на том, что это его настоящее имя. Его отвезли в полицейские бараки на допрос, и в конце концов один из немногих офицеров Корпуса констеблей, кто действительно знал его в лицо, увидев арестованного, сказал: «Это Джерри Адамс». Адамс не обратил на это внимания. Он упрямо продолжал стоять на своем, утверждая, что арестовали не того. Позже Адамс много думал о методиках борьбы с мятежниками. «Надо мной работала целая машина, добивающаяся на допросах признания, что я Джерри Адамс, – вспоминал он потом. – Продолжая утверждать, что я Джо МакГиген, я исходил из того, что мешаю расследованию и запутываю свое дело».

Следователи били Адамса, но он молчал. Они использовали тактику «хороший коп и плохой коп»: один полицейский вел себя крайне агрессивно, тыкая в Адамса пистолетом и угрожая выстрелить, другой его останавливал. Но Адамс не сдавался. И только когда он понял, что допрос подошел к концу, он признал то, что уже давно было всем известно: он – Джерри Адамс. Из-за того, что следователи так долго спорили с ним по поводу простого вопроса – его имени, Адамс умудрился не рассказать им ничего существенного. «Конечно, к этому моменту моя стратегия свелась к бессмысленному спору, но она дала мне, как я думаю, силы противостоять инквизиции, – объяснял он потом. – Молчать – это лучшая тактика. Пусть они знали, кто я, это неважно. Я не мог отвечать на их вопросы, потому что я был не тем, кем они меня объявляли».

Когда Адамса привезли на «Мейдстоун», его навестил тюремный врач, и Адамс сказал ему, что после избиений у него плохо с ребрами.

– Больно? – спросил доктор.

– Больно дышать, – ответил Адамс.

– Не дышите, – посоветовал доктор без тени улыбки.

Персонал на борту «Мейдстоуна» отличался грубостью, а охрана серьезно относилась к своим обязанностям, и тому была причина. Пару месяцев назад, холодным январским вечером семь заключенных-республиканцев разделись до нижнего белья, смазали тела маслом и черной ваксой, чтобы защитить себя от холода, перелезли через железное ограждение, проскользнули в иллюминатор, один за другим плюхнулись в ледяную воду канала Масгрейв и проплыли 700 ярдов[31] в сторону противоположного берега. Заключенные задумали побег, когда увидели нерпу, плывущую рядом с колючей проволокой, которой было ограждено пространство вокруг корабля.

Все семеро мужчин добрались до дальнего берега и вылезли из воды. Они были мокрые, одеты в нижнее белье и измазаны ваксой. Напоминая своим видом пиратов из «Черной лагуны», они не растерялись и захватили автобус. По счастливой случайности один из беглецов до вступления в ИРА работал водителем автобуса, и он направил транспортное средство в центр Белфаста. Когда заключенные остановились в районе, где жило много людей, симпатизирующих республиканцам, местные ребятишки тут же набросились на автобус, словно стая саранчи, и начали разбирать его на части. Узники, все еще почти раздетые, забежали в ближайший паб, постоянные посетители, стоявшие у бара, были шокированы этим внезапно появившимся сюрреалистическим феноменом. Затем, ни минуты не раздумывая и не спрашивая никаких объяснений, завсегдатаи начали снимать с себя одежду и отдавать ее беглецам. Один из посетителей достал ключи от машины и бросил их мужчинам со словами: «Давайте быстрей отсюда». К тому времени, как армия направила 600 солдат для поимки беглецов, тех и след простыл. Перейдя через границу, они устроили триумфальную пресс-конференцию в Дублине, где газеты окрестили их «Великолепной семеркой».

* * *

Вскоре после появления Адамса на «Мейдстоуне» британские власти решили закрыть корабль. К тому времени уже была готова новая тюрьма – на летном поле на окраине Белфаста. Она была известна как «Лонг Кеш». Однажды Адамса приковали наручниками к другому заключенному, погрузили на военный вертолет и повезли на новое место. «Лонг Кеш» – жуткая тюрьма. Люди, побывавшие в ней, утверждали, что их держали там не как преступников, а как политических заключенных, и называли это место концлагерем. Тюрьма и выглядела как концентрационный лагерь: на продуваемой всеми ветрами пустынной равнине стояли лачуги из гофрированного железа, где жили заключенные; территория обнесена колючей проволокой, ярко освещена и снабжена караульными вышками.

Ирландские республиканцы много говорили о «Лонг Кеш». Однако Адамс там долго не задержался. Однажды в июне 1972 года, через пару месяцев после его прибытия, кто-то выкрикнул: «Адамс – на выход!» Сначала он решил, что это шутка. Или еще хуже – ловушка. Но когда Адамс собрал свои вещи и вышел из ворот тюрьмы, он увидел, что его ожидают Долорс и Мариан Прайс. И они на машине, чтобы отвезти его домой. Они доставили его в Андерсонстаун на встречу с другими членами республиканского руководства, которая проводилась по поводу крайне деликатного дела.

Пока Адамс сидел в тюрьме, между Провос и британским правительством возник секретный канал. После установления предварительных контактов стало казаться, что появилась возможность проведения переговоров о прекращении огня. Один из единомышленников Адамса в ИРА, непреклонный человек по имени Айвор Белл, настаивал на том, что для любых переговоров с британцами нужно выставить определенные условия, в частности – освобождение Джерри Адамса. Адамсу было всего 23 года, однако он сделался настолько важной фигурой в ИРА, что без него переговоры идти не могли. «Никакого, мать твою, прекращения огня, пока не освободят Адамса», – заявил Белл.

26 июня ИРА первая приостановила боевые действия, и Британская армия согласилась на уступку. Перед затишьем, не переставая, рвались бомбы и шла стрельба; некоторые даже предположили, что это, возможно, преднамеренная стратегия ИРА, призванная продемонстрировать контраст с тем моментом, когда огонь прекратится. Однако как только было объявлено перемирие, лидеры ИРА проявили к нему уважение, давая клятву, которая приобрела оттенок неумышленного каламбура, что любой, кто выстрелит, будет убит. Провос заявила, что они разработали «мирный план», который предъявят «в подходящее время».

Многие люди в Северной Ирландии принципиально протестовали против любого диалога такого рода, настаивая на том, что с террористами ИРА нельзя вести никаких переговоров. Однако в июле в обстановке строжайшей секретности Адамс вместе с небольшой группой товарищей по ИРА оказался на борту британского военного самолета. В эту группу входили Шон МакСтивен; Айвор Белл; общительный кудрявый молодой человек по имени Мартин МакГиннесс, который был командиром в Дерри; и еще два лидера ИРА – Дайти О’Конейл и Шеймус Туоми. Они приземлились на военной базе в Оксфордшире[32], где их уже ожидали два огромных лимузина.

Такая транспортировка не только казалась излишне пафосной, но и давала также почву для подозрений. Адамс был раньше барменом. Айвор Белл работал механиком. МакГиннесс учился на помощника мясника. Повстанцы не одобряли даже намека британцев на помпезность и не хотели, чтобы ими управляли. Еще до поездки Белл заявил, что, несмотря на то, что они, возможно, являются официальной делегацией на мирном саммите, лично он не наденет костюм и галстук. Если история и учит чему-то, как сказал Белл, то тому, что британцы обожают поставить ирландцев в неловкую ситуацию. Если принимающая сторона будет вести себя слишком официально, то он ответит на это чрезмерной свободой в поведении. Пусть для разнообразия они почувствуют себя неудобно. Джерри Адамс подошел к своему гардеробу сходным образом: надел на встречу пуловер с дыркой.

Лимузины доставили группу в Лондон, в огромный старый дом в Челси, окна которого выходили на Темзу. Когда они входили внутрь, то, несмотря на некоторый трепет, Адамс все же заметил табличку на фасаде, гласившую, что здесь когда-то жил художник Джеймс МакНейл Уистлер[33].

Ирландцев проводили вверх по лестнице, и они оказались в уставленной книгами гостиной. Затем туда вошел Уильям Уайтлоу[34], секретарь ее величества по делам Северной Ирландии. Он радушно поприветствовал группу. Уайтлоу был безупречно вежлив. Он продемонстрировал крайне правильное произношение ирландского имени Шона МакСтивена – такое, что и сам МакСтивен не мог бы к этому придраться. Но когда все, встав в круг, начали пожимать друг другу руки, Адамс заметил, что у Уайтлоу вспотели ладони.

Уайтлоу начал говорить о том, что, учитывая историю длительных отношений между Англией и Ирландией, он может понять, почему его гости относятся к британцам с подозрением, но он надеется, что в нем они «увидят британского министра, которому можно доверять». Наступил самый ответственный момент встречи. МакСтивен приготовил выступление, которое он должен был зачитать вслух. Оно состояло из списка требований: Провос хотела от британского правительства публичного заявления о том, что оно признает право всего ирландского народа – как на Севере, так и на Юге – на самоопределение. Провос также настаивала на том, чтобы британцы объявили о своем намерении вывести все войска с земли Ирландии к 1 января 1975 года.

Один из британских участников встречи, офицер разведки по имени Фрэнк Стил, слушал эту речь с тихим ужасом. МакСтивен излагал требования так, будто ИРА уже разбила британцев. Когда Стила впервые отправили в Северную Ирландию, британское правительство не проявляло никакой готовности к разговорам с ИРА: оно хотело лишь уничтожить эту организацию. Последствия резни в Кровавое воскресенье заставили многих британских чиновников признать, что они вряд ли выиграют войну с помощью одних лишь военных действий. Именно Стил в обстановке глубочайшей секретности, готовя эту встречу, работал с представителями ИРА. Он относился к этим людям с презрительной насмешкой, особенно его забавляло их настойчивое желание использовать профессиональный жаргон и внешние атрибуты обычной военной организации. «Все это было так смешно, – впоследствии вспоминал Стил. – Они держали себя так, будто являются представителями армии, а не кучкой террористов».

Когда ирландцы пришли на встречу с Уайтлоу и начали излагать свои требования, Стил посчитал их поведение безнадежно наивным. Требуя от британцев уйти из Северной Ирландии, они хотели, чтобы правительство взяло обратно гарантии, данные протестантскому населению на Севере; такой уступки просто не могло быть. Однако по мере продолжения встречи Уайтлоу все больше и больше расстраивался. В своих мемуарах он говорил, что «переговоры не стали собственно переговорами», поскольку были саботированы «абсурдными ультиматумами» со стороны ИРА.

Джерри Адамс на встрече почти не говорил, но Стил наблюдал за своевольным, вдумчивым молодым человеком и был впечатлен. Ему говорили, что Адамс представляет ИРА на Севере и что он старший офицер в Белфастской бригаде. Стил ожидать встретить высокомерного уличного бойца. Но когда он впервые увидел Адамса на предварительной встрече перед поездкой, он понял, что перед ним приятный, умный человек, обладающий самодисциплиной. Стил решил, что такие качества привлекательны в собеседнике, но они же делали Адамса крайне опасным врагом. Увидев, что Адамс покидает одну из подготовительных встреч, Стил отвел его в сторону.

– Вы ведь не хотите провести остаток своей жизни, бегая от нас, британцев? – спросил он. – Чем вы хотите заниматься?

– Хочу пойти в университет и получить диплом, – ответил Адамс.

– Мы не будем чинить вам препятствий, – заверил Стил. – Прекратите насилие и сможете пойти в университет.

Адамс ухмыльнулся и сказал:

– Сначала помогите мне избавиться от британцев.

* * *

Когда в июне впервые было объявлено о приостановке огня, Брендану Хьюзу казалось, что война скоро кончится. Для людей, находившихся в бегах, мгновенное прекращение военных действий означало, что они могут больше не прятаться, а вернуться домой, к своим семьям. Обычные граждане начинали робко выходить из укрытий. Это было первое мирное лето с того момента, как три года назад началось насилие. Снова открылись магазины. В воздухе повеяло оптимизмом.

Для Хьюза прекращение огня означало, что он может посвятить время своей молодой жене. В начале 1972 года, незадолго до 24-летия, он женился на местной девушке по имени Лили, которой исполнилось 19. К моменту начала перемирия Лили была беременна. Отец Брендана не одобрял этот союз, поскольку Брендан не мог быть нормальным мужем Лили. Иметь семью человеку в бегах опасно. Адамс тоже недавно женился. И именно из-за вступления в брак власти смогли схватить его и бросить в «Мейдстоун»: они заранее наметили в качестве цели дом, где жила его невеста Колетт, и совершили туда рейд в ту ночь, когда девушку навещал Адамс. Лили, жена Брендана, привыкла к зачисткам, которые проводили британские войска в надежде найти ее мужа-беглеца. А потому она тревожно спала по ночам, опасаясь, что в любой момент может вылететь дверь.

Перемирие означало, что Брендан может вернуться и повидаться с Лили. Хотя бы на некоторое время они могли сделать вид, что у них обычная семья. Но мир не продлился и двух недель. После бессмысленных переговоров в Лондоне стороны согласились встретиться еще раз, однако этой встрече не суждено было состояться. Девятого июля, после того, как военные отказались разрешить беженцам-католикам занять дома, брошенные протестантами, на Ленадун-авеню опять начались бои. Объявив об окончании перемирия, Шон МакСтивен сказал, что он уже велел своим людям возобновить военную кампанию с «особенной жестокостью». Приказ, спускаясь вниз по командной цепочке, достиг Брендана Хьюза: «Возвращайтесь к своей работе».

Хьюз планировал одну из самых амбициозных операций Провос. Важнейшим элементом стратегии ИРА являлись взрывы бомб в коммерческих районах Северной Ирландии. Поскольку большей частью бизнеса владели юнионисты или британские компании и поскольку правительство контролировало всю инфраструктуру, нападение на коммерческую собственность расценивалось как прямой удар по врагу. Такие операции могли проводиться и в гражданских районах, но Хьюз и его товарищи настаивали, что они не нацелены на гражданское население. Суть была в том, чтобы уничтожить собственность, но при этом не убить людей. Полицию и средства массовой информации заранее предупреждали о взрыве, так чтобы гражданские (в теории) покинули территорию. Конечно, эти предупреждения имели и пропагандистскую цель: новостные бюллетени, сообщая о том, что город вот-вот взлетит на воздух, сеяли панику среди встревоженных покупателей и усиливали тем самым силу взрыва каждой бомбы.

* * *

Однажды в июле, то была пятница, группа из ИРА заложила почти две дюжины бомб – беспрецедентное количество – на автобусных станциях, в железнодорожных депо и в торговых районах по всему Белфасту. Сразу после двух часов пополудни, когда город заполнился покупателями, наслаждающимися летним деньком, начали детонировать устройства, и в течение следующего часа каждые несколько минут взрывалось по бомбе. Люди кричали и бежали, но чаще всего они перемещались из одного района в другой как раз в тот момент, когда вот-вот должна была разорваться очередная бомба. Несколько автобусов разнесло в клочья. Девять человек погибли, в том числе и 14-летний подросток; 130 были ранены. Город оказался совершенно не готовым к этой кровавой бойне. Одна женщина перелазила через завал и в клубах дыма, нависшего над центром Белфаста, увидела странной формы предмет на земле. Она решила, что кусок мяса выпал из грузовика. И только потом она поняла, что это было человеческое туловище. Полицейские тоже перелезли туда и начали осторожно собирать разбросанные куски тела в пластиковые мешки.

«Город не видел столько смертей и такие разрушения со времен немецких налетов 1941 года», – писала «Дейли Телеграф», утверждая, что «бессердечие и отсутствие совести сейчас весьма характерны для Провос». Газета «Айриш таймс» указывала в передовой статье, что главными жертвами атаки стали не британские военные и даже не большой бизнес, а «простые жители Белфаста и Ирландии». И затем в статье задавались вопросы: «Верит ли кто-нибудь, что такими методами можно добиться чего-то хорошего? Кто-нибудь в этой стране сможет жить, не вспоминая о том, что случилось?»

Являясь одним из главных разработчиков операции, Брендан Хьюз надеялся, что получится «зрелищное» событие. Однако, когда начали взрываться бомбы, он сидел на Лисон-стрит, сжимая в руках «Армалит» и следя за скоростью взрывов – бум, бум, бум. «Что-то слишком много», – подумал он. Некоторые добровольцы в районе нижней части Фоллз радовались, слыша эти взрывы, но Хьюз закричал, чтобы они не высовывались на улицу. Он понял, что снарядов заложили слишком много. Переоценили способность властей справляться с таким катаклизмом в режиме реального времени. Впоследствии Хьюз в течение многих лет настойчиво повторял, что они не хотели убивать людей, им нужно было лишь уничтожить собственность. Какими бы ни были его истинные намерения, он чувствовал себя виновным в этой ситуации. В то время, однако, у него не было времени думать об этом, потому что он запутался в совершенно другой проблеме.

* * *

Однажды ночью, незадолго до прекращения огня, Хьюз находился в Белфасте, и кто-то из его людей сообщил, что стреляли в бойца Провос по имени Джо Расселл. Хьюз тут же отправился к Расселу и увидел, что тот зажимает рану. Он не обратился в госпиталь: слишком рискованно. А в животе у него была пуля. Хьюз организовал перевозку Расселла через границу, в госпиталь в Дандолке, который славился тем, что лечил раненых республиканцев и «не задавал вопросов».

Но тайна все же осталась: кто стрелял? Расселл тогда находился дома. В переднюю дверь постучал мужчина. Когда Расселл открыл, человек выстрелил в него и убежал. Расселл рассказал Хьюзу, что вроде бы узнал наемного убийцу: это был член Стикис – Официальной ИРА. Такую версию поддерживал и Джо Лински, человек с неопределенными чертами лица, офицер из службы разведки Провос, которого люди называли Очумелым Монахом.

В период Смуты во всех районах Белфаста открывались не имевшие лицензии клубы, где можно было выпить. Их называли «точками». Многие традиционные пабы сгорели или были разбомблены, и для жаждущего города такие нелегальные забегаловки были крайне привлекательны. Выйти за пределы своего этнического анклава считалось довольно рискованным предприятием, а потому точки появлялись в жилых районах – часто в брошенных домах; здесь было безопасно и удобно. К концу 1972 года в Белфасте работало две сотни таких точек. Они были открыты семь дней в неделю и не имели четкого графика работы. Спиртное порой воровали при захвате грузовиков, а выручка часто шла какой-либо военизированной группе, которая контролировала район.

Некоторое количество точек принадлежало Официальной ИРА, и бойцы Официалов любили собираться в них. Одна такая точка называлась «Горящие угольки». (Брендан Хьюз однажды поджег ее и любил шутить, что он спалил угли.) Другой точкой Официалов считалась «Треснувшая чашка»; клуб на Лисон-стрит назвали так, потому что он расположился в здании бывшего магазина, торговавшего подержанной фаянсовой и фарфоровой посудой. Само место ничем особенным не отличалось. Доски пола прогнили, лампочки давали тусклый свет, а посетители сидели на колченогих стульях и поднимали пинтовые кружки. А на стене висели картины с изображением Девы Марии и Патрика Пирса.

В поисках человека, стрелявшего в Джо Расселла, Хьюз отправил отряд бойцов в «Треснувшую чашку». Они вошли туда, достали оружие и закрыли выход. Той ночью среди завсегдатаев был и человек по имени Десмонд МакКин. Он пришел сюда вместе с женой Маргарет и своей 70-летней матерью, чтобы отпраздновать День отцов. МакКин не состоял в Официальной ИРА. Но так случилось, что он имел сына, который недавно присоединился к Провос. Тем не менее, когда бойцы Хьюза приказали МакКину стать на пол на колени и толкнули его жену и мать, он сделал ошибку – начал сопротивляться. Тусклое помещение озарилось вспышкой выстрела – пуля попала МакКину в бедро.

Стрелял молодой Прово, почти подросток. Позже выяснилось, что к тому времени, когда стрелки вломились в «Треснувшую чашку», они, скорее всего, были изрядно пьяны. Жена МакКина, склонившись над мужем, зашлась в крике. Однако Провос не разрешила вызвать «Скорую помощь», так как боялись привлечь внимание властей. Они пробыли в «Треснувшей чашке» еще 15 минут, и за это время Десмонд МакКин умер от потери крови.

Пресса охарактеризовала стрельбу той ночью как «силовое противостояние» между Официалами и Провос, и ситуация действительно выглядела именно так. Одна газета высказала предположение, что случайная искра, вспыхнувшая ночью, «развязала войну». Однако на самом деле Десмонд МакКин был просто ни в чем не повинным свидетелем, пострадавшим в ходе плохо исполненной операции. И когда Хьюз продолжил свое расследование о том, кто стрелял в Джо Расселла, он выяснил нечто тревожное. Это были вовсе не Официалы. Напротив, его пытался убить один из его же людей.

* * *

Из всех социальных проблем, всплывших из-за Смуты, одна обсуждалась крайне редко – романтические отношения. В его сочетании католической и шотландской пресвитерианской культур общество Белфаста было не в меру щепетильным. Однако, когда насилие коснулось повседневности, устоявшиеся общественные нормы начали ослабевать. Постоянная смертельная опасность толкала людей к новому образу жизни – иногда безрассудному и насыщенному событиями.

Очумелый Монах, Джо Лински, пришел в монастырь, когда ему было всего 16 лет. В 20, оставив путь священнослужителя и вернувшись в Белфаст, он нашел работу на шелково-вискозной фабрике в районе Клонард и начал говорить своим сверстникам, что он даром потратил годы на церковь и благочестивые размышления. Он, по словам одного из родственников, «очень много бегал за женщинами и делал все то, что обычно делают нормальные молодые люди». Лински получил в монастыре солидное образование. Он изучал историю и в особенности ситуации, связанные с проявлением несправедливости, от которой страдал католический рабочий класс в Ирландии. Его семья не была республиканской: отец, скромный человек, не хотел, чтобы его дети занимались такого рода деятельностью; старший брат служил в Военно-морском флоте. Но Лински в конечном итоге решил вступить в ИРА. Он взрослел рядом с Долорс Прайс, которая обожала его неуклюжие, но мягкие манеры. «Он был зрелым мужчиной, но во многих отношениях незрелым для этого мира», – подметила она. Брендан Хьюз всегда считал Лински «странным парнем», неким необычным артефактом старшего поколения. Он был умным и эрудированным, курил одну сигарету за другой и носил в кармане книгу о своем герое – ирландском революционере Майкле Коллинзе. Но иной раз он держался поодаль от других. И вот чего Хьюз не знал о Джо Лински, так это то, что у того был роман с женой Джо Расселла.

После стрельбы в «Треснувшей чашке» Провос провела внутреннее расследование и обнаружили, что Лински приказал молодому стрелку из ИРА убить своего товарища-добровольца – мужа своей любовницы, Джо Расселла. Боец согласился пойти на задание, потому что Лински сказал ему, будто Расселл доносил властям. Однако, когда Расселл подошел к двери, стрелок, потеряв самообладание, пальнул ему в живот, а затем убежал. Хьюз и его люди начали поиски стрелявшего с расспросов, говорили они и с бригадным офицером разведки Джо Лински. И вместо того, чтобы признаться в попытке убить своего соперника в любви, он переложил вину на Стикис.

Будучи организацией с тревожащей склонностью случайно убивать людей, ИРА имела сложный внутренний механизм для определения, кого нужно убивать целенаправленно. Лински предстал перед трибуналом по обвинению в покушении на убийство одного из своих товарищей-добровольцев, а также за то, что, стараясь скрыть свое преступление, он лишил жизни невиновного человека. Это был показательный процесс, призванный обеспечить необходимую форму внутренней ответственности, менее произвольной и более законной, чем просто пустить человеку пулю в затылок. Но суды ИРА не были склонны оправдывать людей. И учитывая серьезность преступлений Лински, можно было сказать, что его ожидала ужасная участь.

* * *

Внутри Временной ИРА недавно образовалась новая команда. Как и некоторые секретные группы правительства, это было подразделение, которое вроде бы и не существовало – крошечный элитный отряд под названием «Неизвестные». Командиром «Неизвестных» стал невысокий, серьезный оператор, которого звали Пэт МакКлюр; Брендан Хьюз называл его «Коротышка Пэт». МакКлюру было за 30, то есть в те времена, по меркам Провос, он был немолод. Он имел реальный военный опыт (необычайно хорошо знал врага), поскольку до начала Смуты служил в Британской армии. МакКлюр старался держаться скромно. Но его уважали те, кто знал его как исключительно способного и преданного солдата.

«Неизвестные» не подчинялись общему командованию Провос. Они отчитывались непосредственно перед Джерри Адамсом. Брендан Хьюз считал их «охотниками за головами», отборной командой, которая выполняет опасную, секретную, а иногда и неприятную работу. МакКлюр говорил мягко и загадочно. Он не общался с солдатами; у него была семья, и он испытывал чувство ответственности не только по отношению к ней, но и по отношению к людям из своей команды. Однажды зимней ночью в Боллимерфи началась большая перестрелка, и некоторые из его добровольцев схватили оружие и решили присоединиться к сражению. «Нет, вы – нет, – сказал им МакКлюр и заметил: – Британские солдаты обучены стрелять по ночам, а добровольцы – нет». Он сказал: «Вы будете стрелять в газеты, летящие по улице. Если они перестанут церемониться, что вы сможете сделать? Они вас уничтожат».

Членов группы «Неизвестные» возили на специальные тренировки в сельскую местность. Они жили на дальней ферме и учились переходить реку вброд, пока инструктор стрелял по воде вокруг них.

«Неизвестным» поручили транспортировать Джо Лински через границу на судебное разбирательство, и, вероятно, они же и привели потом приговор в исполнение. И это выпало осуществить члену команды Долорс Прайс. Она оказалась в отряде «Неизвестные» вместе со своим другом Хью Фини – очкариком, сыном владельца паба. Мариан Прайс тоже была в группе. Несмотря на то что перемирие тем летом продолжалось всего пару недель, Долорс наслаждалась отдыхом от боевых действий. Дни были праздничными, чудесными: солдаты гуляли без бронежилетов, а дети катались на их джипах. Долорс получала некое озорное удовольствие, флиртуя с военными. Однажды солдаты в беретах попросили ее сфотографироваться с ними, и она согласилась. Один британский офицер, Ян Корден-Ллойд, заходил к ней в дом в Андерсонстаун поболтать. Он, должно быть, знал или хотя бы подозревал, что она состоит в ИРА, но они дружески спорили о политике, будто были студентами, а не противниками в смертельной гражданской войне. Как-то раз Корден-Ллойд сказал, что хотел бы вернуться сюда и встретиться с ней через десять лет. «И вот тогда мы бы могли сказать друг другу всю правду», – заметил он.

По сложившейся традиции ИРА проводила показательные убийства: публичное устранение предателя было неким способом укрепления социальных норм. Но в случае с Джо Лински Провос нарушила обычай. Лински просто исчез в какой-то момент. Вердикт суда никак не обнародовался. Его тело не нашли на улице. Нигде в документах и досье Провос не было упоминаний о том, кто в действительности стрелял в Джо Расселла, не говорилось и о подоплеке истории, произошедшей в «Треснувшей чашке». Никто не сказал ни слова.

Поскольку род занятий Лински часто предполагал длительное отсутствие, когда он исчез в августе 1972 года, его семья сначала и не думала, что что-то произошло. Ходили слухи, будто Джо находится в Америке, будто он начал там новую жизнь, как делали тогда многие. Проводилась специальная дезинформирующая кампания. Потом племянник Лински, оказавшись в Нью-Йорке, встретил местного ирландского республиканца, который сказал ему: «Ты только что разминулся с Джо. Он был здесь на прошлой неделе». Когда через три года умирала мать Лински, она все еще верила, что сын наверняка жив и находится в Соединенных Штатах.

К тому времени он давно уже был мертв. В знак то ли некоторой доброты, то ли ужасной жестокости Лински принял смерть от руки друга. Долорс Прайс приехала в дом его сестры, чтобы перевезти мужчину через границу. Она не сказала Лински, что его вызывают на казнь. Она сообщила, что на территории Республики будет проходить встреча, на которой ему нужно присутствовать.

Лински спустился с лестницы, только что умывшийся и побрившийся; в руке он держал небольшой чемоданчик, как будто собрался за город на выходные. Они сели в машину и покатили на юг, в сторону Республики. Лински много не говорил, но Прайс поняла, что он точно знает, куда они едут. В машине они находились вдвоем. И он был сильнее ее; он вполне мог ее одолеть. Но вместо этого он тихо сидел, положив чемоданчик на колени. Затем он вдруг попытался объяснить ей, как все произошло, но она сказала: «Я не хочу знать, Джо. Я не хочу знать. Мне просто нужно выполнить эту трудную работу».

Он сидел на заднем сиденье, и она могла видеть его в зеркало заднего вида. «Я посажу его на паром, – думала она. – Посажу его на паром и скажу, что он бежал». Он мог бы уехать в Англию и никогда не возвращаться. Но она продолжала вести автомобиль. «Почему он не выпрыгивает из машины? – удивлялась она. – Почему не ударяет меня по голове и не убегает? Почему не пытается спастись?» Она продолжала ехать по дороге и вскоре поняла, что он не предпринимал никаких попыток к спасению по тем же причинам, по каким и она не могла отпустить его. Они оба были преданы делу. Она поклялась подчиняться приказам, а Лински, казалось, решил покориться судьбе.

Когда они прибыли в графство Монахан, сразу после пересечения границы их ждала группа молодых людей, собравшихся под фонарем. Лински поблагодарил Долорс за то, что привезла его, и попросил ее не волноваться. Он подошел к ней и пожал руку.

«Увидимся, Джо», – сказала Прайс, зная, что этого не будет. Всю дорогу домой она плакала.

Глава 9

«Где все же Джин МакКонвилл?»

Однажды в январе 1973 года съемочная группа BBC прибыла на Аллею Св. Джуда. Телевизионщики искали детей МакКонвилл. Джин отсутствовала уже больше месяца. Местная пресса заинтересовалась этой историей после публикации первой статьи в вестнике Ассоциации Северной Ирландии по гражданским правам. В статье под названием: «Где Джин МакКонвилл?» рассказывалось о том, как вдова и мать десяти детей пропала и не появлялась дома с 7 декабря после того, как «ее бесцеремонно увезли прямо из дома». Опираясь на первоначальную публикацию, 16 января газета «Белфаст телеграф» напечатала короткую статью «Похищенная мать отсутствует уже месяц», в которой сообщалось, что никто из детей не заявил в полицию. На следующий день газета призвала власти помочь разрешить загадку «таинственного исчезновения».

Команда BBC выяснила, что Хелен и младшие дети живут в квартире одни. После того как были установлены камеры, дети сгрудились на кушетке на фоне старых желтых обоев в полоску и начали рассказывать о происшествии.

– На кухню вошли четыре девушки. Они приказали всем детям пойти наверх, а сами забрали нашу маму, – тихо сказала Агнес. – Мама вышла в холл, надела пальто и ушла.

– А что твоя мама сказала, когда уходила? – спросил корреспондент.

– Она громко кричала, – ответила Агнес.

– Ты не знаешь, почему вашу маму увели?

Никто не знал. Хелен была симпатичной девочкой-тинейджером, с таким же бледным и узким лицом, как у матери. Темные волосы зачесаны набок. Она сидела, держа на коленях Билли, и нервно отводила глаза от камеры. Мальчики были светловолосыми и рыжеватыми. Такер сидел на коленях у Агнес. Он был одет в голубую водолазку и, несмотря на середину зимы, в шорты, которые не закрывали коленей. Дети ерзали, выглядели возбужденными, взгляды их блуждали. Майкл сидел рядом с Хелен и все время выпадал из кадра. Моргая, он глядел в камеру.

– Хелен, я думаю, что теперь ты заботишься о семье, – сказал репортер. – Как тебе удается справляться с этим?

– Нормально.

– Как ты думаешь, когда мама вернется?

– Не знаю.

– И никто с вами не связывался?

Агнес сказала, что они виделись с бабушкой МакКонвилл.

– Она, должно, быть уже старенькая, – предположил репортер.

– Она слепая, – ответила Агнес.

Агнес ко времени этого разговора исполнилось 13 лет. С некоторой надеждой в голосе она добавила, что, когда маму забирали, на ногах у нее были красные тапочки. Будто образ из волшебной сказки. Будто ключ к разгадке. Агнес сказала, что ее братья и сестры «держат пальцы скрещенными и все время молятся, чтобы она вернулась домой».

Бабушка МакКонвилл, возможно, и была той причиной, по которой дети не сообщили полиции об исчезновении Джин. Бабушка говорила, что боится, но при этом не объяснила, чего именно. Дети горячо верили, что мама скоро вернется домой. Но ситуация начинала приобретать мрачные очертания. Дети могли как-то существовать на пенсию Джин. Но, если вы думаете, что тесное сообщество в Белфасте заботилось о такой семье, принося горячую еду или помогая Хелен с детьми, вы ошибаетесь – никто этого не делал. Наоборот, складывалось ощущение, что весь комплекс «Дайвис» просто игнорировал квартиру в Аллее Святого Джуда, в которой жили брошенные дети. Возможно, это объяснялось кризисным временем в Белфасте, когда люди думали лишь о себе, а может быть, была и иная, тайная, причина. В любом случае все вокруг занимались другими делами.

Почти сразу после похищения Джин МакКонвиллов посетил социальный работник. Властям позвонили и сообщили о группе детей, которые живут одни. Бюрократы завели дело, в котором уклончиво отметили, что мать детей, видимо, была похищена «какой-то организацией», то есть военизированной группировкой. Социальный работник поговорил с бабушкой МакКонвилл, которая не показалась ему особенно взволнованной. Согласно записям этого разговора, свекровь Джин прежде всего заверила представителя властей, что Хелен «очень хозяйственная девочка» и, видимо, сможет позаботиться о детях. Хелен не ладила с бабушкой МакКонвилл еще больше, чем Джин. «Никакой любви и привязанности», – написал социальный работник.

Сама обстановка казалась неподходящей для маленьких детей, и социальный работник рекомендовал поместить малышей «под опеку», то есть отдать их в детский дом. Однако дети МакКонвилл категорически от этого отказались. Они объяснили, что их мать может вернуться со дня на день. Им нужно быть дома, когда она придет.

Оставаясь в квартире и будучи отрезанными от внешнего мира, они держались друг друга. Спать ложились когда попало, в раковине скопилась гора посуды. Соседи, вместо того чтобы помочь, начали жаловаться властям, что им мешают спать по ночам: дети сильно шумят, через стенку все слышно, вообще дети предоставлены самим себе. Даже католическая церковь отказалась вмешаться. В одном из отчетов социального работника говорится, что за неделю до Рождества местного приходского священника проинформировали о затруднительном положении детей, но он «не проникся сочувствием». В то время как другие дети составляли списки подарков, которые хотели получить на Рождество, у МакКонвиллов была на исходе даже обычная еда. Денег не хватало. Работу имел только Арчи: он был учеником кровельщика. Дети попадали в различные неприятности. Майкл допоздна бродил по улицам и воровал продукты в магазинах. В конце концов его поймали вместе с одним из братьев: они украли шоколадное печенье. Когда полиция спросила его, зачем он это сделал, он ответил, что его братья и сестры уже несколько дней ничего не ели. Майклу было 11 лет. Когда власти задали детям МакКонвилл вопрос о родителях, Джим сказал: «Мой папа умер, а маму забрала ИРА».

* * *

В документах Королевского корпуса констеблей Ольстера нет никаких упоминаний о проведении расследования по поводу исчезновения Джин МакКонвилл. Ее похитили в конце одного из самых тяжелых годов конфликта, и этот случай, пусть даже весьма ужасный, возможно, все же не достиг такого масштаба, чтобы им заинтересовалась полиция. Детектив из полицейского участка на Спрингфилд-роуд 17 января все-таки зашел в квартиру, но полицейские не смогли предложить никаких серьезных версий и, похоже, не особо интересовались делом. Два местных члена парламента, узнав о том, что случилось, осудили похищение людей как «бессердечный акт» и призвали оказать помощь в нахождении Джин. Но дальше этого дело не пошло.

Иногда Белфаст больше походил на захолустный городок, чем на настоящий город. Даже до начала Смуты основой информации здесь были сплетни всех сортов. И почти сразу после исчезновения Джин МакКонвилл пошли слухи о том, что ее вовсе не похитили, а, наоборот, она захотела от всего освободиться и бежала, бросив детей, с британским солдатом. Эти истории дошли и до детей. Они слышали, как люди перешептываются, и видели осуждение в глазах соседей, встречая их в магазине или на улице. Вернувшись в квартиру, некоторые из них начинали спрашивать вслух, правда ли это. Могла ли она на самом деле их бросить? Это казалось невозможным. Но как еще объяснить то, что она до сих пор не вернулась? Арчи МакКонвилл позже пришел к выводу, что все эти перешептывания имели своей целью нечто большее, чем просто сыпать соль на рану. По его мнению, это был яд, «попытка запудрить мозги» несчастным детям.

Одним из побочных продуктов Смуты стала культура молчания. Вооруженные группировки ходили по улицам, и любой невинный вопрос, например, об исчезновении дорогого человека, мог стать опасным. Однажды в феврале компания мальчишек из молодежного крыла ИРА схватила Майкла МакКонвилла. Они привели его в комнату, где связали его, а затем тыкали перочинным ножом в ноги. Они отпустили его, но предупредили: «Не спрашивай никого о том, что случилось с твоей матерью».

* * *

К февралю социальные службы начали процесс по определению детей в приюты. Однажды в квартире появились три женщины и объявили, что им дали ордер на это помещение и они готовы переехать. Такое постоянно случалось в военное время в Белфасте – жестокие издержки войны. Что-то вроде игры, где нужно быстро занять свободный стул: не успевала выехать одна переселенная семья, как другая семья переселенцев занимала их дом. Дети отказались покидать квартиру. Однако государство уже приняло решение, и дело было передано в суд.

Дело об исчезновении человека, которое Международный уголовный суд в конечном итоге определил бы как преступление против человечности, было столь губительным отчасти потому, что оно держало близких жертвы в состоянии неопределенности. Дети не переставали надеяться, что они не сироты, что их мать может вдруг вернуться домой. Может быть, она потеряла память, живет в другой стране, не понимая, что оставила в Белфасте целую жизнь.

Но даже и в этом случае было понятно, что с Джин МакКонвилл случилось нечто ужасное. Примерно через неделю после похищения к двери квартиры подошел молодой мужчина, которого дети не знали. Он отдал им материну сумочку и три кольца, которые были на ней, когда она уходила: помолвочное, обручальное и кольцо с камнями вокруг, которое ей подарил Артур. «Я ничего не знаю о вашей матери, – сказал мужчина. – Меня просто попросили передать вам это».

Несколько лет спустя Майкл МакКонвилл, вспоминая эту встречу, говорил, что именно тогда он понял, что матери, скорее всего, нет в живых.

Глава 10

Двойные агенты: последняя карта разыграна

Осенним днем 1972 года фургон прачечной въехал на территорию Твинбрук, что на окраине Белфаста. Из него вылезла Сара Джен Уорк, которая вошла в один из домов. Фургон постоянно приезжал сюда. Магазинов в районе было немного, поэтому торговцы часто ходили из дома в дом, предлагая свои товары. Компания носила название «Надежная прачечная», и раз в неделю Сара подходила к двери, забирала кипу грязного белья, а затем, через несколько дней, возвращала его, чистое и аккуратно сложенное. Люди были довольны услугами, да и скидки радовали. А еще всем нравилась Сара – красивая, умеющая расположить к себе девушка. Водителем работал Тед Стюарт – молодой мужчина из графства Тирон, который чаще всего оставался сидеть за рулем. Он был приятным парнем, и местные клиенты его тоже любили. Дети звали его Тедди. В Твинбруке жили как католики, так и протестанты, однако по меркам тогдашнего Белфаста здесь было относительно спокойно.

Сара подошла к одному из зданий. К двери вышла домохозяйка, они начали болтать, как вдруг их разговор прервал какой-то громкий треск. Обернувшись, Сара увидела двух мужчин. Один держал в руках автомат, другой – винтовку. Они стояли в клубах дыма, чуть согнувшись и повернувшись спинами к Саре, и выпускали очередь за очередью в водительскую дверцу прачечного фургона, где как раз находился Тед. Сара, замерев от ужаса, смотрела, как убивают ее напарника. Затем один из стрелков повернулся к ней.

* * *

Совершив серию рейдов с повальными арестами, Британская армия и Специальное отделение Корпуса королевских констеблей Ольстера обратили свое внимание (и даже более чем пристальное) на работу с источниками как в лоялистских, так в республиканских военизированных группах. В 1972 году у Брендана Хьюза появилось подозрение, что в подразделении D, возможно, есть информатор. Его офицер-разведчик сообщил, что молодой доброволец, бывший укладчик асфальта по имени Шеймус Райт, был однажды арестован в начале года и что с того времени он время от времени куда-то пропадал.

Райт, которому исполнилось 25 лет, недавно женился, и Хьюз навестил его жену Кэтлин. Та сказала, что британцы арестовали Шеймуса в феврале и держали у себя, но потом он позвонил в магазин неподалеку от дома и оставил для нее сообщение, в котором говорилось, что он сбежал. Кэтлин также сообщила, что сейчас Шеймус находится в Англии, в Бирмингеме. И у нее есть адрес. Хьюз предложил Кэтлин поехать туда, чтобы повидаться с Шеймусом. Он завербовал молодую жену подозреваемого шпиона, чтобы та сама поработала как шпион: она должна была посетить Шеймуса и постараться убедить его вернуться с ней домой. Затем она должна была отчитаться перед Бренданом Хьюзом.

Кэтлин улетела в Англию и встретилась с Шеймусом. Но возвращаться он отказался. Поэтому она приехала одна и встретилась с Хьюзом в доме на Лисон-стрит. Во время беседы Кэтлин подтвердила его худшие опасения. Она сказала, что Шеймуса завербовали британцы. Она видела мужа в сопровождении англичанина – видимо, куратора. Но она также сообщила, что его удерживают силой и что Шеймус хотел бы сбежать. Он планировал побег и думал, как ускользнуть от кураторов. Но ему нужны были гарантии: если он вернется в Белфаст, то ИРА не расстреляет его. Это было весьма смелое предложение со стороны того, кто не оправдал доверия Провос и имел дело с врагом; обычно такие вещи наказывались смертью. Однако, поразмыслив над возможностью узнать о том, как британцы вербуют двойных агентов, Хьюз согласился и дал гарантии.

Вскоре после этого Шеймус Райт вернулся в Западный Белфаст, где его допрашивали в течение двух дней. Он объяснил: когда британцы арестовали его, они заявили, что могут «повесить» на него взрыв, в результате которого погиб сотрудник службы безопасности. Они были так непреклонны, так убеждены в том, что располагают компроматом на него, что Шеймус начал подозревать, что на него кто-то донес, поэтому он решил сдаться властям и в свою очередь стать «стукачом», то есть платным информатором. И когда он согласился сотрудничать, ему стали задавать вопросы об оружии и взрывах. Однако на самом деле британцы хотели получить информацию о «Грязной Дюжине». Они обещали Шеймусу, что, если он назовет имена людей из подразделения D, с него снимут все обвинения в преступлениях.

Хьюз был крайне расстроен, узнав, что у него в роте завелся предатель – предатель, который дал врагу какую бы то ни было информацию о «Грязной Дюжине». Дело в том, что, претендуя на звание законной армии, Провос в начале ее существования имела структуру, схожую со структурой Британской армии – с батальонами, ротами и четкой, понятной командной цепочкой. На практике это означало, что, если враг сумел «развязать язык» кому-то одному (пусть даже такому сравнительно молодому бойцу, как Шеймус Райт), он мог понять схему устройства большой части организации.

* * *

Райт сказал, что, после того как он согласился стать информатором, его вывезли в Англию, чтобы пройти курс обучения и стать двойным агентом. Затем его отправили обратно в Северную Ирландию, предполагая, что он будет собирать разведданные на Провос. Хьюз внимательно слушал, как Райт описывает секретные зоны в центральных бараках, где военные размещали ценных информаторов. Внутри армии было тайное подразделение. Райт сказал, что его называют MRF и в него входят как лоялистские, так и республиканские шпионы. Райт объяснил, что армия жестко контролирует людей, которые были вынуждены перейти на другую сторону и сейчас работают на британцев. Члены MRF показывали им кинохронику похорон и кадры, полученные в ходе наружного наблюдения за подозреваемыми, а затем просили назвать тех людей, которых они знают. Иногда кураторы Райта сажали его в бронемашину и ехали в Фоллз. Они колесили по узким улочкам, а Райт должен был смотреть сквозь амбразуры и устанавливать личность проходящих мимо.

В MRF было и специальное обозначение для тайного круга предателей. Их называли «фредами». Никто из Провос не знал о происхождении этого прозвища, но ведь они не читали работу генерала Фрэнка Китсона и не подозревали, что фреды – это контрразведчики. Только теперь смотровые прорези у людей с белыми капюшонами, которые носили доносчики в Кении, сменили амбразуры в бронемашинах «Сарацин». Райт сказал, что место, где содержались фреды, было разделено на маленькие отсеки, поэтому он не может опознать других информаторов. Но вот об одном он все же смог рассказать. «Там был парень, которого я здесь видел, – сообщил Райт. – Он один из нас».

Человек, имя которого упомянул Райт, был молодым Прово, мальчишкой, членом команды Боллимерфи по имени Кевин МакКи. Еще подросток, красивый юноша с большими голубыми глазами, лохматыми волосами, со слегка неправильным прикусом. Люди звали его «Бики»[35]. Он вырос в Западном Белфасте и любил сидеть у себя дома, в гостиной, слушая записи старых радиограмм. Вступив в молодежное крыло ИРА, он швырял камни в британских военных и в полицейских из Корпуса констеблей. Когда лоялисты подняли «Юнион Джек»[36] на телефонном столбе, Кевин начал трясти столб, и флаг съехал вниз под ободряющие крики людей, собравшихся там. Он был харизматичным мальчишкой, увлеченным романтикой и перипетиями Смуты. В нем чувствовалась какая-то невинность. Но он также ходил на «снайпы» (так называли снайперские операции) и закладывал бомбы. Как сказал один из его товарищей по Боллимерфи, «его нельзя было упрекнуть в отсутствии яиц».

Однажды ночью Кевина МакКи арестовали и привезли в армейские бараки на Спрингфилд-роуд. Две его тетушки отправились туда, чтобы узнать, что с ним случилось, но, когда они прибыли, им сказали, что он бежал. Затем семья получала письма от Кевина из Англии и считала, что он наверняка скрывается от армии и полиции.

Правда же заключалась в том, что он стал информатором. В журнале Британской армии в ту ночь, когда схватили Кевина, отмечалось, что после пребывания в камере предварительного заключения он начал «давать информацию» о конкретном объекте. Затем в журнале перечислялся список оружия, изъятого у ИРА по определенному адресу. Согласно журналу, МакКи арестовали около 23 часов, а дом обыскали сразу после полуночи. Значит, он начал говорить практически сразу. Шеймус Райт сказал Хьюзу, что МакКи «наслаждается» принадлежностью к фредам. А члены военных подразделений MRF очень хорошо относятся к самоуверенному тинейджеру. Их забавляет его бравада.

Когда Фрэнк Китсон вербовал пленных «Мау-Мау» в Кении для работы в контрразведке, он считал, что их необходимо «приручать»; он описывал этот процесс так, будто речь шла о дрессировке лошади. Он избегал фанатиков, которых было слишком трудно перетащить на другую сторону, а вместо этого концентрировался на вербовке тех, кто присоединился к движению преимущественно по социальным причинам: из-за того, что в организацию вступили друзья. В одной из своих книг Китсон отмечал, что самыми лучшими рекрутами были люди с «жаждой приключений», те, которые думали, что «быть гангстером и носить пушку – это круто». С ними было «легче всего иметь дело, потому что их несложно удовлетворить». В Кении как раз таким завербованным Китсон давал свой собственный пистолет, разрешая им держать его в дозоре, чтобы создать у них ощущение приключения, а также заставить их испытать желание стать заслуживающей доверия частью команды. В Белфасте подразделение MRF выдало Кевину МакКи пистолет и подмышечную кобуру; и он всегда носил оружие при себе, пренебрегая всякой осторожностью и воображая себя чикагским гангстером. Будучи фредом, он имел право носить пистолет и тренироваться в стрельбе на военной базе.

Когда Провос выследила МакКи, подмышечная кобура с оружием была при нем. На допросе он признался в предательстве, как это сделал и Шеймус Райт. Однако сейчас Провос оказалась в крайне интересной ситуации. С одной стороны, они обнаружили двух шпионов, которые, согласившись работать на британцев, предали организацию. Обычно дальше следовал военный трибунал, устанавливалась вина, а затем – выстрел в голову и труп на обочине дороги. Однако британцы, похоже, не знали, что Хьюзу удалось найти брешь в безопасности ИРА, а Райт и МакКи были готовы на что угодно ради спасения своих жизней. Если верить признаниям, то Британская армия начала новую, более хитрую шпионскую операцию, нацеленную на Провос, точные размеры и детали которой оставались пока неизвестными. Поэтому Хьюзу представился счастливый случай: не казнить Райта и МакКи, а использовать их для сбора информации о британцах, то есть в качестве тройных агентов.

Для Райта и МакКи такой поворот событий мог оказаться рискованным, но это было лучше скорой расправы. Райт вернулся работать к фредам, получив на этот раз инструкцию снабжать своих британских кураторов только информацией нижнего уровня, или, еще лучше сказать, дезинформацией. Когда Райта просили опознать Прово на углу улицы, он мог вместо этого сказать британцам, что это Стики. Опасная игра. Если бы военные раскрыли обман, Райт угодил бы в тюрьму. Кроме того, люди из MRF могли бы убрать его, не мучаясь угрызениями совести о случайном убийстве без решения суда. Однако, требуя от Райта и МакКи снабжать его информацией, Хьюз предоставлял каждому из них возможность снова заработать себе право на жизнь: если они послужат ИРА, то, по обещанию Хьюза, они получат «иммунитет» относительно первоначального преступления.

И парни работали. Они рассказали Хьюзу об обширной разведывательно-информационной сети, которой британцы оплетали Белфаст. Центральным элементом операции была прачечная служба с офисом в центре города. «Надежная прачечная» осуществляла свои услуги на дому, сначала собирая одежду и белье, а затем доставляя все подрядчику – промышленной прачечной в Белфасте, где и производилась стирка. А перед этим одежду и белье изучали британские власти. Следы взрывчатых веществ, обнаруженные на одежде, могли рассказать, производились ли или хранились ли бомбы в том или ином помещении. Аналитики также сравнивали одежду, собранную в определенном доме, с количеством, возрастом и полом людей, постоянно там проживающих; несовпадения могли указывать на наличие явочной квартиры или колл-хауса. Крыша прачечного фургона имела специальную выемку, в которой мог прятаться шпион, делающий через потайное отверстие фотографии людей и зданий, находящихся снаружи.

Как только Хьюзу стало известно об операции «Прачечная», он решил сорвать ее. Однако Джерри Адамс не велел ему делать это. «Расслабься! – сказал Адамс. – Надо действовать умнее». Хьюз и его люди узнали, что, кроме прачечного сервиса и офиса в центре города, MRF работала в массажном салоне на верхнем этаже дома на Энтрим-роуд, клиенты которого иной раз, расслабляясь, ощущали такое блаженство, что начинали сообщать разговорчивой массажистке много лишнего. К началу октября Хьюз и его команда решили, что уже собрано достаточное количество информации. Пора действовать. Они не могли уничтожать известные им места по одному: как только они атаковали бы первую цель, MRF поняла бы, что вся операция провалена. Поэтому Провос организовала сразу три почти одновременных удара: фургон, офис и массажный салон. Их целью было уничтожить в одночасье весь аппарат по сбору данных.

* * *

Человек за рулем фургона «Надежная прачечная», Тед Стюарт, был работающим под прикрытием британским сапером из Королевских инженерных войск. С самого детства он мечтал быть солдатом. Ему исполнилось 20 лет, и он служил в Северной Ирландии только с июля. Когда команда Провос открыла стрельбу по фургону, он погиб практически мгновенно.

Как только стрелки повернулись к партнеру Стюарта, Саре Джейн Уорк, она проскользнула в дом местной женщины, с которой только что разговаривала. Уорк тоже была солдатом под прикрытием, членом Женского королевского военного корпуса. Она потащила за собой женщину и детей и, быстро прикинув, сказала им, что это наверняка атака лоялистов. Женщина помогла Уорк открыть заднюю дверь и сбежать.

Стрелки получили приказ не только убить молодую пару, занимающуюся прачечным сервисом, но и изрешетить пулями крышу фургона, чтобы уничтожить и того, кто скрывается внутри. Однако то ли в спешке, то ли в панике они этого не сделали, и если третий солдат находился в фургоне, то он остался живым. В других местах Белфаста команды бойцов совершили нападение на массажный салон и на офис, но больше никаких членов MRF убить не сумели.

«Надежная прачечная» была серьезной победой Провос. Хьюз гордился тем, как он все спланировал, а несколько десятилетий спустя Адамс в своих мемуарах называл эту операцию «разрушительным ударом» по британцам. Вопрос: что же стало с Райтом и МакКи?

В день нападения на «Надежную прачечную» Райт пришел домой и велел жене Кэтлин быть осторожной, потому что перед тем, как британцы освободили его, он подписал некоторые бумаги, имеющие отношение к закону о неразглашении государственной тайны. Затем той же ночью он исчез. Какая-то машина подъехала к двери дома его семьи на Бомбей-стрит. Райт обменялся парой фраз с водителем, сел на пассажирское сиденье и уехал. Он не вернулся, и Кэтлин отправилась на Лисон-стрит, чтобы узнать у Провос, что с ее мужем. Ей ответили, что ИРА не задерживала Шеймуса. Услышав это, Кэтлин решила, что, возможно, мужа схватили военные. Но армия тоже отрицала свое участие в его похищении. Военные источники высказали предположение, что Райт совершил побег самостоятельно и сейчас скрывается в Шотландии.

Примерно в то же время исчез и МакКи. Одна из его тетушек сказала ему:

– Тебя ищет ИРА.

– Я ничего такого не делал, – как всегда самоуверенно ответил МакКи.

Когда он исчез, семья решила не обращаться в полицию. Власти скорее принесли бы вред, чем пользу. Однако ходили слухи, что МакКи открыл художественную школу; кто-то видел его в Англии.

А правда заключалась в том, что обоих мужчин забрала ИРА. Их последняя карта была разыграна, когда они дали информацию о MRF и «Надежной прачечной». По завершении одновременных атак Райт и МакКи больше не представляли собой никакой ценности. Брендан Хьюз, возможно, заверял их, что они обладают иммунитетом, но на самом деле он не имел полномочий давать такие гарантии. Предав Провос, эти люди совершили непростительный грех – тот, который нельзя было искупить последующей службой в качестве тройных агентов. Вызвали «Неизвестных», и Долорс Прайс перевезла обоих мужчин через границу Республики.

Да, этих двоих везла именно Долорс. Она особенно ненавидела предателей. Она всегда поносила их бранными словами. Но, если девушка и испытывала ненависть к Райту и МакКину, то держала чувства при себе, и потому поездка на юг не обеспокоила мужчин. Они считали, что успех операции «Надежная прачечная» позволил им искупить вину. Кто-то сказал Райту и МакКи, что их отправляют за границу на недельный отдых. «Просто отдохнете и наберетесь сил», – заверила их Прайс. Ей и самой объяснили все именно так, хотя она подозревала иное. В любом случае она получила приказ. Девушка высадила предателей в Монахан, передав их местному отряду.

МакКи закончил свои дни в графстве Монахан, в доме, принадлежащем семье погибшего члена ИРА, Фергала О’Хэнлона, которого убили в 1950-х годах и который стал героем известной баллады «Патриотическая игра». Парню пришлось ждать некоторое время, пока через границу на суд прибудут высокопоставленные руководители. Люди, заботящиеся о нем, полюбили его; он был отличным поваром, веселым парнем. Однажды МакКи позвонил матери из дома жившего поблизости священника и попросил ее привезти чистую одежду. Та в компании тетушки отправилась в путь, но, когда женщины прибыли в дом, Кевина уже не было. Какой-то человек сказал им: «Заберите одежду. Он не вернется».

Когда пришло время казнить Кевина МакКи, местные добровольцы, которые охраняли его, поняли, что не смогут выстрелить в этого парня. Они слишком привязались к нему. Услышав об этом, Хьюз решил, что ситуация напоминает стокгольмский синдром, только наоборот: удерживающие заложника прониклись сочувствием к нему. И тогда из Белфаста отправили пару бесстрастных стрелков. Перед убийством вызвали священника. Это не являлось чем-то из ряда вон выходящим: в то время были священники, привыкшие к ночным вызовам подобного рода. К ним приходили мрачные люди, которые вот-вот должны были исполнить приговор и просили совершить соборование. Акт самоубийства носил ритуальный характер и являлся чем-то вроде постановочного спектакля, знакомого МакКи. На голову надевали мешок. Руки связывали сзади. Обреченного ставили на колени на мягкую траву. Затем пуля пронзала мозг, и казненный падал вперед.

Брендан Хьюз чувствовал себя предателем из-за решения убрать Райта и МакКи. Он же дал слово, что их не убьют. Эта ситуация беспокоила его всю оставшуюся жизнь.

* * *

Операция «Надежная прачечная», возможно, была успешной, однако Хьюз и Джерри Адамс не могли долго бегать от целой армии. Однажды после полудня тем же самым летом, в июле 1973 года, Адамс направился на встречу в колл-хаус на Фоллз-роуд. Как офицер из командного состава Белфаста, он ежедневно встречался с Хьюзом, с начальником своего оперативного штаба, а также с человеком по имени Том Кэхилл, который занимался финансами. Июль – не самое удачное время для того, чтобы находиться в бегах в Белфасте: поскольку это пиковый сезон проведения лоялистских маршей, большинство католиков, которые могут себе позволить уехать из города на недельку-другую, выбирают для отпуска именно это время года. Трудно незаметно передвигаться в католических районах, когда там почти нет людей. Будучи уже всего в пятидесяти ярдах[37] от колл-хауса, Адамс замешкался и бросил взгляд на здание, обозревая его на предмет каких-либо признаков подозрительной активности. Опершись на капот припаркованной рядом машины, он постоял минуту. Затем он заметил, что в машине кто-то есть: там находился бизнесмен, перебиравший бумаги на переднем сиденье. Адамс махнул ему рукой, тот махнул в ответ.

Убедившись, что явка не провалена, Адамс перешел улицу и вошел в колл-хаус. Там он встретился с Хьюзом и Кэхиллом. Но мужчинам не удалось поговорить, потому что раздался стук в дверь. Сам по себе он не был поводом для тревоги; британцы часто патрулировали республиканские районы и могли просто постучать в дверь, чтобы осмотреться или даже поболтать. Они не знали о назначении дома, к двери которого им случилось подойти. Однако было принято поспешное решение: Кэхилл пошел к входной двери, в то время как Хьюз и Адамс побежали к задней. Оказавшись во дворе, Хьюз выглянул из-за стены и буквально остолбенел, увидев море британских военных. Когда солдаты вошли в дом, Адамс спокойно достал спички и зажег трубку.

Бизнесмен в машине, на которую облокотился Адамс, вовсе не был бизнесменом. Пока Адамс наблюдал за домом, человек за рулем автомобиля следил за Адамсом. Была запланирована амбициозная операция: солдат скрытно стянули к периметру, но у них не было приказа начинать рейд, пока Адамс и Хьюз не войдут в дом. Открыв переднюю дверь, Адамс запустил операцию.

Членов Провос увезли в полицейский участок на Спрингфилд-роуд, где несколько часов их били и пытали. Адамсу нанесли такие страшные побои, что он потерял сознание. Его окатили ведром воды, чтобы он пришел в себя, и начали снова бить. Один из следователей, высокий человек в костюме в тонкую полоску, вытащил пистолет и, взведя курок, приставил оружие к голове Хьюза. Он пригрозил, что убьет Хьюза, а тело его бросит где-нибудь на Черной горе и скажет, что это дело рук лоялистов.

Британские военные были крайне довольны: проведя лишь одну зачистку, они схватили несколько самых желанных целей, в том числе и Хьюза, которого раньше никогда не удавалось арестовать. Уильям Уайтлоу, встречавшийся с Адамсом в Лондоне прошлым летом, лично приехал поздравить тех, кто принимал участие в операции, и привез с собой много шампанского. Солдаты, позируя, сделали несколько «трофейных» фотографий с двумя пленными, которые были так сильно избиты, что едва ли могли идти. Но и в этой ситуации Хьюз не сломался. «Я сбегу», – заявил он им.

Его вместе с Адамсом погрузили в «Сарацин» и доставили к вертолету, который быстро перевез их в «Лонг Кеш». Когда вертолет приземлился, они, закованные в наручники, вышли из него и направились в тюрьму. Пока они шли, вся тюрьма поднялась в едином порыве: для заключенных-республиканцев в «Лонг Кеш» Адамс и Хьюз были знаковыми фигурами, знаменитостями. Когда их ввели в хорошо укрепленное здание, их приветствовали как героев-победителей. Позже Хьюз вспоминал этот момент: их, избитых и в синяках, вносят в тюрьму на такой огромной волне энтузиазма, какой они больше никогда в жизни не видели.

Книга 2

Человеческое жертвоприношение

Глава 11

«Закрыть Англию!»

Восьмого марта 1973 года во всех парках Лондона и у каждого памятника уже цвели крокусы. Был четверг, чистое, ясное утро ранней весны. Люди, обрадовавшись окончанию дождливой английской зимы, выходили на улицу, чтобы погреться на солнышке. Королева покинула Букингемский дворец, дабы посмотреть на первые цветы, распустившиеся в ее саду. В тот день проходила забастовка транспортников, а потому поезда встали, и жителям пригородов приходилось ехать в город на машине. В результате центр Лондона был переполнен автомобилями. Чтобы как-то сдержать транспортный поток, город снял на день ограничение на парковку. Машины были повсюду – в зонах погрузки и в других местах, где обычно это запрещено, или у неработающих паркоматов.

Сразу после обеденного времени, примерно в два часа дня, в штаб-квартире «Таймс» в Лондоне раздался телефонный звонок. Молодая женщина по имени Элизабет Кертис, которая только начала работать над новостной колонкой газеты, подняла трубку. Она услышала голос мужчины, тот говорил очень быстро, с характерным ирландским акцентом. Сначала она ничего не могла разобрать, а затем поняла, что он описывает целый ряд автомобилей и перечисляет места их расположения. Он говорил немногим больше минуты, и, хотя она путалась, она все же записала все, что смогла. Перед тем, как повесить трубку, мужчина произнес: «Бомбы взорвутся через час».

Журналист Мартин Хакерби находился на дежурстве в комнате новостей. Он случайно услышал, как Кертис диктовала подробности о бомбах одному из своих коллег. Она упомянула ближайшее место – Олд Бейли – Центральный уголовный суд Лондона, который находился в нескольких минутах ходьбы от здания «Таймс». Хакерби пулей вылетел из офиса. Он искал зеленый «Форд Кортина» с номером YNS 649K, если, конечно, Кертис верно записала его. Хакерби ушел в два часа дня и прибыл к монументальному каменному зданию суда буквально через несколько минут. Построенное на рубеже веков, Олд Бейли являлось местом многих известных судебных разбирательств.

Наверху массивного сооружения располагался большой купол с бронзовой статуей богини правосудия: ее руки вытянуты, она держит меч и весы.

Вокруг здания припарковались десятки машин, и Хакерби начал искать «Кортину». В конце концов, он нашел ее: зеленая «Кортина Эстейт» с лицензионным номером YNS 649K была припаркована прямо перед зданием суда, достаточно близко, чтобы он сразу обнаружил ее, поняв, что это именно она. Заглянув через стекло внутрь автомобиля, он увидел на полу пару черных перчаток и баллончик с аэрозолем. Хакерби подождал, пока приедет полиция – как ему показалось, прошла целая вечность. Два одетых в форму офицера появились в 2:33 и осмотрели «Кортину». Затем они начали эвакуацию людей из этой зоны. Хакерби спрятался в дверном проеме в 25 ярдах[38] от «Кортины» и ждал.

* * *

План перенести кампанию по взрыву бомб в Лондон был, по крайней мере в самом его начале, идеей Долорс Прайс. ИРА подорвала сотни бомб в коммерческих центрах по всей Северной Ирландии. Если целью организации было уничтожение экономики, то эти усилия увенчались успехом. Но значительными оказались и побочные разрушения. Гражданскому населению Северной Ирландии (будь оно католическое или протестантское) привычные бомбардировки не давали нормально жить: вы вышли купить десяток яиц, а ваша жизнь оказалась под угрозой. Возможно, ИРА не имела намерения создавать проблемы для мирного населения, но проблемы были, причем много, и они касались как католиков, так и протестантов. Кровавая пятница приобрела размах катастрофы, но едва ли ее можно было считать чем-то уникальным: меньшие по масштабу, но бесчисленные подрывные операции отрывали конечности и уносили жизни, неуклонно уменьшая поддержку насильственных кампаний среди умеренных ирландских националистов.

Хуже всего то, что погребальный звон этих взрывов раздавался по всей Северной Ирландии, а главная цель – британцы – вряд ли сильно страдали. Англия, находящаяся по другую сторону Ирландского моря, похоже, смутно представляла катастрофу, охватившую Северную Ирландию. Такую ситуацию стоит изучать как безумную стратегию: ирландцы взрывают своих же людей в слепой попытке нанести удар по англичанам, а последние вряд ли что-то замечают. Создавшаяся ситуация беспокоила Прайс. «Это наполовину их война, – говорила она Коротышке Пэту МакКлюру, главе «Неизвестных», когда они беседовали в каком-нибудь колл-хаусе в перерывах между операциями. – И только наполовину наша. Вторая половина – это их война, и часть боевых действий должна вестись на их территории». Она все больше убеждалась в том, что «быстрый внезапный шок – нападение в сердце Империи – будет эффективнее, чем взрыв двадцати машин в любой части Северной Ирландии».

Поговорив с Шоном МакСтивеном, одобрившим эту идею, Прайс вместе с МакКлюром и Джерри Адамсом разработала первоначальный план по проведению взрывов в Лондоне. Взрывные устройства сделали на месте и потом контрабандой ввезли в Лондон; план заключался в том, что группа девушек отправится в столицу и заложит зажигательные бомбы в крупных магазинах на Оксфорд-стрит. Однако еще до закладки взрывных устройств обнаружилось, что в них протекает кислота, и это портит все дело. Поэтому Прайс, уже прибывшая в Лондон, отказалась от этой миссии, спустилась на берег Темзы и аккуратно утопила неисправные бомбы в реке.

Поскольку зажигательные бомбы оказались бесполезными, было решено заложить взрывчатку в автомобили. Эту идею разработала Белфастская бригада. Когда пришло время набирать команду для миссии, добровольцы из различных отрядов собрались в колл-хаусе на Ловер Фоллс. Джерри Адамс разъяснил, что работа будет опасной. Все согласившиеся на это добровольцы будут вынуждены на время уехать из дома. Пока Адамс говорил, Прайс присела на его кресло. В целях безопасности операции Адамс в присутствии большой группы говорил о миссии уклончиво, называя очень мало деталей, но он подчеркнул, что каждый участник должен быть готов встретиться лицом к лицу с полноценной государственной машиной. «Это непростая работа, – сказал он. – Если кто-то передумал, он может встать и уйти прямо сейчас». Он велел выходить через заднюю дверь, причем с десятиминутными промежутками, чтобы не привлекать внимания.

Прайс решила, что Адамс разыгрывает какую-то мелодраму. Она подумала, что идею с десятиминутными перерывами он почерпнул из книги о Майкле Коллинзе. Некоторые люди встали и потянулись к выходу. «Не торопитесь, парни, а то затопчете меня», – сухо сказала Прайс.

По завершении исхода осталось около десяти человек: среди них был также Хью Фини – друг и коллега Прайс по «Неизвестным». В свои 20 лет он отличался эрудицией и носил очки. Фини, отвечая за все деньги на операцию, стал начальником снабжения; он вооружился толстой пачкой пятифунтовых банкнот. Еще там был Джерри Келли – красивый молодой человек из Ловер Фоллс, с которым Прайс раньше не была знакома. Келли находился в бегах, так как сбежал из тюрьмы, где он оказался по обвинению в ограблении банка. Прайс решила, что он потрясающий парень. И, конечно, с ними была Мариан. Мариан всегда находилась рядом.

Они все были молоды. По существу, просто дети. Самым старшим членом команды оказался 29-летний Уильям Армстронг – парень с приглаженными черными волосами, бывший мойщик окон. Самой молодой была Ройзин МакНирни – большеглазая девчонка 18 лет. Шесть месяцев назад, до присоединения к Провос, она работала секретарем-машинисткой. И она все еще жила с родителями.

Будучи главой «Неизвестных», Коротышка Пэт хотел, чтобы операцией руководили умные люди. Поэтому на роль старшей он выбрал Долорс. По его словам, ее назначили «начальником всей группы». В непосредственное подчинение ей командировали двух лейтенантов – Хью Фини и Мариан Прайс. Ни один из добровольцев не имел какого-либо опыта работы на территории противника, поэтому Коротышка Пэт отдал приказ перейти границу и начать тренировки с взрывчатыми веществами и таймерами.

Тетя Брайди могла бы подтвердить, что производство бомб в Ирландии не имело отношения к точной науке и было крайне опасным. Брендан Хьюз рассказывал историю о своем прадеде, который во время Войны за независимость попытался бросить гранату в бронемашину; граната взорвалась у него в руках и оторвала конечность. Производство взрывчатки резко улучшилось в последние годы, потому что Провос не упускала случая попрактиковаться. Нельзя сказать, что добровольцы ИРА больше не подрывались на собственных бомбах, которые они продолжали делать. Вернее говоря, как заметил один писатель, эти несчастные случаи дошли до «отвратительной формы «естественного отбора», физически устраняя неумелых производителей взрывчатки. Те, кто выжил, относились к процессу с большой осторожностью, и в конечном итоге Провос породила несколько просто легендарных умельцев. Они создали 50-страничную иллюстрированную инструкцию, которой могли воспользоваться начинающие подрывники. В ней содержались советы относительного того, как сделать мину-ловушку из подручных домашних средств: свечного сала и прищепок для белья; для бомбы с гвоздями годилась пивная банка, а соломки для содовой использовались в качестве взрывателя.

Автомобильные бомбы, которые впервые начали применять в конфликте в начале 1972 года, представляли собой по-настоящему адские машины, потому что в то время размер большинства подрывных снарядов ограничивался чистым весом взрывчатых веществ, то есть тем, что несколько бойцов могли унести на себе. Спрятать же бомбу внутри автомобиля значило, что можно приготовить мощный заряд, затем просто отвезти устройство к цели, а самому уйти. Если чемодан или пластиковый пакет, оставленные у оживленного магазина, могли привлечь внимание, то машины служили отличной маскировкой, потому что были повсюду. «Автомобильная бомба обеспечивала эффективный контейнер и эффективную систему доставки, – писал Шон МакСтивен в 1975 году. – Она производила намного более серьезные административные, индустриальные и экономические разрушения во время операций. И не требовала много добровольцев для транспортировки к цели». Пустые брошенные машины на улицах Белфаста сами по себе были источником страха, который мог побудить людей бежать из какой-либо зоны, а власти – проверять, действительно ли в машине есть бомба.

В феврале в Белфасте похитили шесть машин, приставив водителям дуло пистолета к виску, машины затем перегнали в Республику. Когда в начале марта эти транспортные средства снова появились на улицах Дублина, их уже перекрасили и снабдили поддельными номерными знаками. В конечном итоге только четыре машины отправились в путешествие в Англию: «Форд Корсар», «Хиллман Хантер»[39], «Воксхолл Вива»[40] и зеленый «Форд Кортина». В каждый аккуратно загрузили огромный взрывной механизм – более сотни фунтов[41] пороха, спрятанного в пластиковом пакете вместе с «колбаской» гремучего студня. Заряды помещались под задним сиденьем и с помощью длинного детонационного шнура были соединены с ящиком под передним пассажирским креслом, где имелся собранный из подручных средств часовой механизм.

Примерно за месяц до операции Долорс Прайс ездила в Лондон на разведку. Ее сопровождал Мартин Брэди – мускулистый боец ее группы, человек с кустистыми бровями, который раньше работал в ресторане в Ист-Энде и знал город. «Неизвестные» сами намечали цели и только затем представляли их на одобрение руководству в Белфасте. Эти цели выбирались таким образом, чтобы «поднять определенные политические вопросы», как впоследствии объяснял Джерри Келли. Британская общественность, возможно, привыкла к страшным заголовкам статей о Северной Ирландии, но серия взрывов в центре Лондона была призвана изменить ситуацию. Время операции устанавливалось специально. Был выбран день проведения в Северной Ирландии референдума по поводу того, оставаться ли ей частью Соединенного Королевства. Келли считал, что их миссия должна принести «реалии колониализма» домой, в Англию.

* * *

Пятого марта группа разделилась на две команды. Хью Фини возглавил первую, которая перегоняла «Кортину» и «Виву» на пароме «Дублин – Ливерпуль» через Ирландское море. На следующий день вторая команда под руководством Мариан Прайс отправилась в путь на «Корсаре» и «Хиллман Хантере». Но когда паром достиг Ливерпуля и машины проходили таможню, «Хантер» задержали вроде бы из-за проблемы с лицензионным номером. Мартин Брэди был за рулем, а молоденькая Ройзин МакНирни сидела сзади. Инспекторы подозревали, что они, не заплатив налог на импорт, хотят ввезти заграничный автомобиль из Республики Ирландия в Соединенное Королевство. Когда пограничники начали расспросы, МакНирни беспокойно ерзала на заднем сиденье и все больше и больше нервничала. Она сказала, что ей нужно в туалет, и вышла из машины.

Когда несколько минут спустя она вернулась, инспектора, который опрашивал Брэди, вызвали к грузовику, мешавшему движению транспорта. Молодые члены ИРА оставались на своих местах, поскольку не знали, что велит им чиновник, когда вернется. Но теперь они и сами загораживали проезд, а потому другой таможенник нетерпеливо махнул рукой, чтобы они проезжали. По первоначальному плану две оставшиеся похищенные машины должны были перевезти на другом пароме, потому как всего планировалось шесть бомб, но после случая на таможне подрывники отправили в Ирландию сообщение, в котором убеждали своих коллег не перегонять два оставшихся автомобиля, чтобы их не задержали власти.

Будучи командиром группы, Долорс отправилась в Англию не на пароме. Используя чужое имя – Уна Девлин, – она вылетела из Дублина на самолете. К среде, 7 марта, вся группа прибыла в Лондон, оставила машины, начиненные опасным грузом, в общественных гаражах и заселилась в разные отели.

План был прост. Рано утром следующего дня команда отгонит машины к четырем зданиям в городе: Вербовочный центр Британской армии в Уайтхолле, Служба вещания Британских военных сил на Дин Стенли-стрит, Новый Скотленд-Ярд и Старый Бейли. Затем последует заблаговременное предупреждение по телефону. Помня о катастрофе для гражданского населения в Кровавую пятницу, руководители отдали группе приказ избегать случайных жертв. Предупреждение нужно сделать непосредственно перед 14 часами по местному времени, а через час таймеры запустят серию взрывов. К этому времени Прайс и другие уже будут в Ирландии – вылетят в Дублин утренним рейсом из аэропорта Хитроу.

В среду, заселившись в свои отели, члены группы предприняли разведку в районах предполагаемых целей. «Вы не знаете друг друга, – сказала им Прайс. – Вы никогда не видели друг друга до того момента, как встретились на улице». И еще она выразительно добавила, что «не должно быть никакого алкоголя». На закате солнца Прайс собрала всех в портике Национальной галереи на Трафальгарской площади, чтобы сделать окончательные распоряжения и раздать билеты на самолет, вылетающий на следующий день.

Впереди был еще целый вечер. Можно бы предположить, что накануне запланированного террористического удара по такому крупному городу участники посвятили последние часы тревожным приготовлениям. Но то ли по причине их молодости, то ли из-за почти болезненной лихорадки осознания своей правоты Прайс и ее товарищи, казалось, с каким-то пугающим спокойствием отрешились от тяжести и возможных последствий миссии, которую они вот-вот должны были исполнить. Кроме того, они находились в Лондоне – в городе намного большем и независимом, чем их собственный. Возможно, он считался сердцем империи, но, несомненно, был еще также интересным местом для посещения. Поэтому молодые террористы отправились осматривать достопримечательности. Ройзин МакНирни купила билет в Букингемский дворец. Некоторые из мужчин, наплевав на предупреждение Прайс, пошли в паб и напились так, что одного из них позже пришлось выносить из заведения.

Более возвышенная Прайс отправилась в театр вместе с Мариан. Хью Фини в конце концов присоединился к ним, но прибыл туда позже, потому что хотел еще раз проверить бомбы в машинах. И никого из них не заботила по меньшей мере странность того, что накануне взрывов они идут в театр. Напротив, Фини подумал, что пойди что-нибудь не так завтра утром и, быть может, им долго не представится шанс посетить хороший театр. Случилось так, что их поездка в Лондон совпала с постановкой «Свободы города» в Ройал-Корт[42] – новой пьесы ирландского драматурга Брайана Фрила.

Режиссер Альберт Финней поставил на сцене вымышленную историю, хотя и весьма достоверную – историю, которая перекликалась с жизнью Долорс Прайс: трое выступающих с протестом против нарушения гражданских прав пытаются спрятаться от газа и пуль в Гильдхолле в Дерри – в том самом помещении, где Ян Пейсли и Майор Бантинг собирали своих сторонников в ночь накануне засады на мосту Бернтоллет. В основе пьесы лежит фатальная ошибка. В то время как мирные протестующие прячутся в Гильдхолле, находящиеся снаружи пресса и британские военные ведут себя как настоящие террористы, участвующие в вооруженной оккупации.

Альберта Финнея отчасти вдохновили события Кровавого воскресенья, очевидцем которых он был сам. Эта пьеса об истерии, о создании мифов, о неправильном понимании – обо всем том, что превратило мирное движение за гражданские права в бушующий пожар. Три демонстранта погибают: в них стреляют британские солдаты. Отблеск Кровавого воскресенья лежит на дальнейших событиях: для расследования собирается трибунал, который приходит к выводу, что стрельба была оправданной.

Непростой материал для лондонской публики. Зал был полупустой, в людях чувствовалось напряжение. Один из трех актеров, играющих главную роль в спектакле, молодой человек по имени Стивен Ри, позже замечал, что от лондонской публики веяло «холодком неосведомленности и низкой заинтересованности». Несмотря на то что Стивен Ри являлся восходящей звездой театра Ройал-Корт, сам он родился в Белфасте и имел обманчивый вид юноши с нежными чертами лица, лукавыми глазами и копной черных волос, которые всегда выглядели так, будто он только что проснулся. Оказалось, что они с Долорс Прайс были знакомы: Ри учился в Квинс, и они не раз встречались в конце 1960-х во время различных акций в поддержку гражданских прав. Затем они потеряли друг друга из вида: она присоединилась к Провос, а он стал известным актером, работавшим в Дублине и Эдинбурге до того, как начал сотрудничество с Ройал-Корт. И вот сейчас, когда в Лондоне вот-вот должны были разорваться бомбы, Долорс смотрела, как яркий, умный, интригующий молодой актер играет роль участника марша за гражданские права, человека, которого по ошибке посчитали членом ИРА.

* * *

Подрывники проснулись еще до зари. Они встали, оделись, выписались из отелей, а затем отправились за машинами, чтобы перегнать их на нужные места, пока еще есть свободные парковки. Транспортная забастовка способствовала созданию идеальных условий для подрыва машин: поскольку парковочные правила на время приостановили, автомобили, которые в обычной ситуации могли эвакуировать, полиция пока что не трогала. Все четыре машины поехали в нужных направлениях: «Хиллман» – в Вербовочный центр армии, «Корсар» – в Новый Скотленд-Ярд, «Воксхолл» – в Службу вещания Вооруженных сил, «Кортина» – в Олд Бейли. К 7:30 утра все бомбы были на месте; таймеры поставлены на 14:50 того же дня. Сразу после десяти утра большая часть группы села в автобус, едущий с Кромвель-роуд в аэропорт Хитроу, откуда в 11:20 вылетал самолет на Дублин. (Сестры Прайс и Хью Фини имели билеты на чуть более поздний рейс.)

* * *

Офицеры полиции Лондонского метрополитена в этот день тоже встали рано. В 7 утра, как раз когда подрывники ставили свои автомобили на выбранные места, Особая патрульная группа собралась на короткое совещание в полицейском участке на Кэннон Роу, что в Вестминстере. Дело как раз касалось нависшей угрозы атаки ИРА. Офицерам дали приказ выйти и осмотреть территорию на предмет подозрительных транспортных средств. В частности, им велели проверить места возможных ударов, таких, как правительственные здания. Забастовка транспортников тоже добавляла проблем: в тот самый момент, когда нужно было иметь как можно меньше транспортных средств в центре Лондона, туда устремился огромный поток их. Тем же утром, только позже, два констебля, патрулировавших территорию около Скотленд-Ярда, заметили зеленый «Корсар» без круглой наклейки об уплате дорожного налога. Осматривая автомобиль, они обнаружили, что это модель 1968 года, а номера на нем 1971 года. Им также бросилось в глаза и другое несоответствие: обычно номерные таблички крепятся на два винта, а тут четыре. Посмотрев сквозь окна, полицейские заметили тонкий белый шнур, тянущийся от переднего сиденья к заднему; он лишь отчасти был спрятан под ковриком.

Вызвали группу саперов. Они обнаружили под задним сиденьем почти 200 фунтов[43] взрывчатых веществ. По оценкам одного из следователей, это была «чудовищная бомба огромной силы». В салоне «Корсара» пахло взрывчаткой и громко тикал часовой механизм в коробке. Специалист-подрывник, подняв голову, увидел, что окна всех зданий в округе оккупировали зеваки, которые наблюдали за происходящим внизу. «Уберите этих тупых ублюдков от окон!» – закричал он. В это время сапер из вызванной группы взял шнур, ведущий к таймеру, а его напарник осторожно перерезал его.

Взрыва не произошло. Бомбу обезвредили. Изучив положение часовой стрелки на таймере, эксперты пришли к выводу, что устройство должно было сдетонировать около трех часов дня, хотя точнее сказать трудно, поскольку минутную стрелку на часах убрали. И тут же стали понятны две вещи. Первая – если в городе где-то еще спрятаны бомбы, то их нужно найти до трех часов дня. Вторая заключалась в том, что длинный взрыватель указывал: подрывники, возможно, попытаются ускользнуть из города до взрыва. Во все порты и аэропорты офицеры Особого подразделения разослали приказ: «Закрыть Англию!» Закрыть все места выезда из страны. Опрашивать любых ирландцев, которые хотят уехать.

Пытаясь объяснить, как полиция сумела так серьезно опередить подрывников, британские власти позже уклончиво сказали, что им просто невероятно повезло. Однако пресса также предположила, что лондонская полиция могла получить информацию о предстоящей атаке и о том, что в ней будет задействована не одна бомба. Со своей стороны сестры Прайс всегда считали, что их выдал некий информатор. Хью Фини, разделяя их подозрение, впоследствии заявил: «Нас вычислили».

И они были правы: десятилетия спустя вышедший в отставку офицер из Особого подразделения признался, что их предупредили за 14 часов до взрыва бомб и что их источником был один высокопоставленный член Временной армии. Офицер заранее знал, что, скорее всего, будет не шесть бомб, а четыре. Он также знал, что в команде подрывников есть молодой Прово по имени Джерри Келли и «две сестры Прайс».

И даже в этой ситуации было трудно: полицейские метались по центру Лондона в поисках еще трех бомб, в то время как город походил на одну большую парковку, совершенно забитую стоящими автомобилями. Они лихорадочно искали подозрительные транспортные средства; но, не зная даже приблизительно их местонахождения, полиция не могла определить, где другие автомобили. На самом деле бомбы могли оказаться где угодно. Около двух часов дня в газету «Таймс» позвонили, назвали места и описали машины. Но и тогда несогласованность в работе полицейского департамента привела к проволочкам: офицеров с опозданием послали к местам нахождения трех оставшихся бомб. Мартин Хакерби, репортер из «Таймс», добравшись до «Кортины» у Олд Бейли, опередил полицейских больше чем на 20 минут; дополнительное драгоценное время также ушло на прибытие саперной команды; лишь потом офицеры побежали в окрестные здания, чтобы эвакуировать людей.

Внутри самого Олд Бейли в тот день шло несколько уголовных разбирательств: в одном зале судебных заседаний слушали дело о торговле наркотиками, в другом – судья обращался к коллегии присяжных по поводу убийства. Кто-то ворвался в комнаты и приказал всем выйти: прямо рядом со зданием вот-вот взорвется бомба. Паб «Джордж», расположенный напротив суда, был полон завсегдатаев, наслаждавшихся вечерней пинтой. Как вдруг туда тоже кто-то влетел и закричал, что на улице бомба. Некоторые посетители передвинулись в глубину паба, сгрудившись в дальнем зале. Другие же, посмотрев в окно на спокойный солнечный город и решив, что это, возможно, обман, остались на месте. Со времен войны с фашистами (30 лет назад) Лондон не переживал никаких серьезных атак. Люди даже не могли и поверить в это. Зеваки прижимались лицом к стеклам, чтобы посмотреть на работу саперов. Техники старались обезвредить бомбу, но безуспешно: таймер на переднем сиденье продолжал тикать. Приближались три часа дня, а полиция все еще пыталась очистить улицу, как тут, примерно в 50 ярдах[44] от «Кортины», остановился школьный автобус. Внутри него находились 49 человек, приехавших на экскурсию в собор Святого Павла. Когда стрелка часового механизма приблизилась к отметке «15 часов», дети начали выходить из автобуса.

* * *

Почти все подрывники уже ехали на автобусе в Хитроу, когда BBC объявила о том, что первая бомба найдена и обезврежена. Бойцы не слышали о распоряжении, а потому они прибыли в аэропорт, не зная, что на них объявлена полицейская облава. Они считали, что миссия идет по плану и что они вот-вот незаметно вернутся в Ирландию. Они прибыли в терминал 1 и направились к выходу 4, где и предъявили билеты на рейс авиакомпании British European Airways в Дублин, который, согласно расписанию, вылетал в 11:20. Несколько подрывников уже даже зашли в самолет и заняли свои места, когда в салоне появились полицейские и попросили всех покинуть салон.

Долорс, Мариан и Хью Фини должны были сесть на рейс Aer Lingus в 12:30. Предполагалось, что ко времени их прибытия в Хитроу остальные члены команды уже будут в воздухе. Но когда они вошли в здание терминала, их ждали офицеры из Особого отдела. «Вы летите в Дублин? – спросил один из них. – Пожалуйста, пройдемте со мной».

Их привели в участок, в специальное помещение для допросов. Но поскольку по предварительному плану команда выезжала из страны до обнаружения какой-либо из бомб, ни один из добровольцев не озаботился заранее хотя бы отдаленно правдоподобной историей о том, как они оказались в Лондоне. Кто-то утверждал, что приезжал в Лондон искать работу. Другие говорили, что останавливались на Белгрейв-роуд и напились в местном пабе (что в любом случае содержало элементы правды). У всех были фальшивые имена. Долорс, например, использовала документы на имя Уны Девлин. И все отрицали, что знают друг друга. На вопросы о бомбе они ответили угрюмым молчанием. (Власти только потом узнали, что один из членов группы – одиннадцатый подрывник – пропал. Он ускользнул до того, как его товарищей арестовали в аэропорту, и растворился в Лондоне. Его так никогда не нашли и не задержали.)

«Я ничего не намерена вам говорить, – заявила Мариан Прайс старшему офицеру полиции. – Вы не имеете права держать меня здесь». Она упорно молчала, отказываясь говорить о чем бы то ни было. Было уже два часа дня. И детективы знали, что время на исходе. Они давили на Мариан, требуя сказать, где находятся другие бомбы, а она продолжала молчать. Девушка носила на шее медальон, во время допроса она держала его во рту и нервно сжимала зубами. Главного инспектора, который допрашивал ее, вдруг осенило, что в медальоне, должно быть, находится яд, например, цианистый калий. Он сорвал украшение с шеи девушки, но там оказалось лишь распятие. Он огорчался все больше и больше, а потому назвал Мариан «злобной маленькой маньячкой» и сказал, что она долго не увидит теперь солнечного света.

Однако Мариан Прайс ничего не ответила. В ее поведении, как и в поведении ее товарищей-подрывников, было что-то механическое, похожее на форму транса. Детективы подумали, не следуют ли задержанные определенной инструкции, как противостоять допросу. Они выбирали какой-нибудь предмет и просто смотрели на него, как загипнотизированные, отказываясь говорить. Затем, около трех часов дня, Мариан подняла руку и посмотрела на часы.

В тихой ярости главный инспектор спросил: «Вы мне даете понять, что время на часовых механизмах других бомб только что истекло?»

Мариан только улыбнулась.

* * *

В Уайт-холле люди медленно возвращались с обеденного перерыва, наслаждаясь хорошей погодой, когда полицейские обнаружили «Хиллман Хантер», припаркованный перед армейским Вербовочным центром. Офицеры буквально влетели в здания, заставляя всех выйти. За пять минут до взрыва сапер-эксперт из Королевской артиллерийско-технической службы разбил окно, влез в машину и попытался обезвредить устройство. Но времени не оставалось, и он выбрался оттуда. С помощью крюка на длинной леске он зацепил детонационный шнур, соединяющий часовой механизм с взрывчатыми веществами, затем спрятался за угол здания и начал тянуть. Шнур не поддавался, потому он позвал на помощь сержанта. И они начали тянуть снова вдвоем, но тут стрелка таймера дошла до конца.

«Хиллман» разорвало на части, из машины вырвался столб пламени и взлетел вверх на 40 футов[45]. Раздался глухой звук, и снова тряхануло, причем так сильно, что людей, находящихся неподалеку, подбросило, и они упали. На милю вокруг дрожали стекла в окнах офисов и магазинов. Взрывом сорвало шлемы с голов полицейских, а крошечные осколки стекла и металла разлетелись во всех направлениях.

Над улицей повисло черное облако, и едкий дым пополз в здания. Разорвалась газовая труба – дыма стало еще больше, и кое-где загорелось, но тут прибыли пожарные, которые начали тянуть шланги к месту взрыва. Люди в растерянности бродили вокруг; на их коже виднелись следы царапин от осколков стекла. Десятки соседних машин лишились стекол, а некоторые скрутило, как лист скомканной бумаги.

Звук взрыва разнесся эхом по всему центру Лондона. На Дин Стенли-стрит силовые структуры только что нашли и обезвредили третью бомбу в автомобиле «Воксхолл Вива» перед зданием Службы вещания Британских военных сил. Но было уже слишком поздно, когда полицейские обнаружили машину у Олд Бейли. Офицер побежал к школьному автобусу и закричал, чтобы дети срочно уходили, спасали свои жизни. И те с визгами и криками поспешили укрыться за углом.

Полицейский фотограф делал снимки машины, когда вдруг его отбросило на другую сторону улицы. Взрыв был мощным. Фасад паба «Джордж» снесло, и теперь здание напоминало домик для кукол без передней стенки. Полицейский офицер выводил присяжных из Олд Бейли, когда взрывная волна отбросила его на 20 футов[46]. Другой полицейский ехал на велосипеде, и его швырнуло об стену. А сила взрыва оказалась настолько велика, что с него сорвало форму. У Мартина Хакерби, журналиста из «Таймс», были глубокие порезы на лице и руках, и его увезли в госпиталь Св. Варфоломея. В дыму бродили люди, у которых по лицу сбегали струйки крови; одни пытались скорее убежать из этого места, а кто-то помогал другим. Однако все ближайшие к месту взрыва районы были окутаны плотным облаком горячей пыли, что сильно затрудняло видимость. Школьники сумели добежать до безопасного места, но на тротуаре лежали раненые. В толстом слое битого стекла ноги тонули, будто в песке на пляже.

Вся картина, возможно, была привычной для Северной Ирландии, но она казалась совершенно нереальной в Лондоне. Для тех очевидцев, кто в силу своего возраста помнил войну, это напоминало немецкую бомбардировку. Взорвались две бомбы, почти 250 человек были ранены, и кареты «Скорой помощи» торопились к жертвам теракта. В городе проходила не только забастовка транспортников, но также и забастовка немедицинских работников районных госпиталей. Несмотря на это, увидев окровавленных пациентов, которых заносили в приемный покой, бастующие оставили пикеты и устремились на помощь. Фредерик Милтон, 58-летний сторож, работавший в Хилгейт-хаус, что прямо напротив Олд Бейли, был весь в крови после взрыва, но он отказывался от медицинской помощи, поскольку хотел помогать раненым. Позже, через несколько часов, у Милтона случился инфаркт, и он умер в госпитале.

При вскрытии впоследствии было обнаружено, что сердечный приступ у него начался еще до взрыва, а потому медицинские данные не позволили поддержать обвинение в убийстве. Долорс Прайс переложила вину за последствия взрыва на британские власти, так как они слишком медленно работали после телефонных звонков и не смогли вовремя обнаружить и обезвредить бомбы, а также предупредить население. Другие члены подрывной команды придерживались такого же мнения. Конечно, это была всего лишь удобная отговорка, а моральная сторона вопроса явно не принималась во внимание. Но с формальной точки зрения слова Прайс отчасти соответствовали действительности. Полиция сама признала впоследствии, что «человеческий фактор» работы центральной аппаратной привел к искажению сообщения о бомбе около Олд Бейли, что значительно замедлило принятие мер.

Потом британский обвинитель утверждал, что целью миссии ИРА было убийство людей и что неслучайно предупредительные звонки были сделаны уже после того, как банду арестовали в аэропорту. Он предположил, что предупреждения являлись не чем иным, как эгоистичной, сделанной в последнюю минуту попыткой смягчить тяжесть наказания, когда ИРА получила информацию об аресте группы. Однако, как бы ни были подрывники бессердечны и некомпетентны, вряд ли они, отправившись в Лондон, ставили перед собой цель совершить массовое кровопролитие. «Если бы мы хотели убить людей в Лондоне, то убить гражданских в Лондоне нам не составило бы труда», – говорил потом Брендан Хьюз. Как и Кровавая пятница, лондонская миссия задумывалась как символическая, в идеале бескровная атака. Но мощные заряды не оставляли места для фантазии, все пошло не по плану и привело к разрушительным результатам. Хьюз не особенно фокусировался на человеческих жертвах. Он больше сожалел о том, что не «схоронил» подрывников в Англии, то есть не позволил им спрятаться в Лондоне или где-то рядом, чтобы они могли вернуться домой, когда спадет истерия. Вместо этого ИРА попыталась вывезти их как можно быстрее, и эта ошибка привела к серьезным последствиям.

Из Хитроу членов террористической группы перевезли в ближайший полицейский участок. С них сорвали одежду, чтобы затем ее исследовать на предмет наличия на ней взрывчатых веществ. Долорс Прайс сфотографировали обнаженной. Когда ирландцам предложили надеть тюремную робу, некоторые члены группы согласились. Но сестры Прайс и еще несколько человек отказались. Сработал республиканский принцип: они считали себя не преступниками, а пленными солдатами законной армии – политическими заключенными. Придерживаясь этого убеждения, они не могли надеть то, что носят обычные преступники. Долорс и Мариан завернулись в грубые тюремные одеяла. Хью Фини отказался даже от одеяла и стоял в камере обнаженным без всякого стеснения. Всех узников разделили, но однажды пути Долорс и Мариан случайно пересеклись в допросной. Долорс прошептала сестре: «Не говори ни слова».

Глава 12

«Великолепная десятка» не сдается. Объявление голодовки

Томас Валлидей был заключенным в «Лонг Кеш», где он также работал уборщиком. Ему приходилось ездить на мусоровозе, собирая отбросы и грязь в разных уголках тюремного лагеря, и загружать их в грузовик. Жизнь в любой тюрьме сводится к рутинному ежедневному распорядку, и работа Валлидея не была исключением: ездишь кругами по территории, собираешь мусор, бросаешь его в грузовик. Иногда в дополнение к обычному мусору Валлидей находил старый матрас, который выбросили, потому что он был испачканным или поврежденным. Заключенные оставляли такие вещи вместе с мусором за «клетками», обнесенными колючей проволокой, окружающей сборно-разборные бараки «Ниссен», где они жили. Одним воскресным утром в декабре 1973 года грузовик остановился у клетки, где как раз оставили такой свернутый матрас. Когда Валлидей взял и поднял его, тот оказался тяжелее, чем обычно. Но он обхватил его руками и забросил в кузов грузовика. Если у Валлидея не возникло ни малейшего подозрения, что матрас весит как небольшой человек, то это потому, что он знал: внутри, словно сосиска в булочке, лежал Брендан Хьюз.

Хьюз предупреждал полицию после ареста, что собирается бежать из тюрьмы, и он не шутил. Уже через полтора суток, прошедших со времени его появления в «Лонг Кеш» прошлым летом, он начал вместе с товарищами разрабатывать план побега. Джерри Адамс понимал всю важность операций на данном этапе борьбы и ту определяющую роль, которую Хьюз играл в проведении каждой такой операции; а это значило, что Хьюз должен был бежать первым, даже раньше самого Адамса. Однако только двоим удалось за все время вырваться из «Лонг Кеш», ведь тюрьма была окружена колючей проволокой и военными, и напрямую прорваться сквозь заслон никто так и не смог. Первым стал друг детства Долорс Прайс – Фрэнси МакГигэн, бывший «Человек в капюшоне», которого пытали на секретной военной базе. В феврале 1972 года МакГигэн надел комплект позаимствованного черного одеяния и, смешавшись с приехавшей делегацией священников, вышел прямо через переднюю дверь. Полтора года спустя другой человек, Джон Фрэнсис Грин, сумел осуществить побег, снова используя ту же схему. (Брат Грина, который на самом деле был священником, пришел навестить его, и они поменялись одеждами.)

Разумно предположить, что любой священник, желающий выйти из «Лонг Кеш», должен был теперь подвергаться самой тщательной проверке, поэтому Хьюзу, собирающемуся бежать, следовало найти другой способ. Кто-то подбросил идею о том, что можно покинуть лагерь, спрятавшись под кузовом мусоровоза. Этот ход напоминал эпизод из «Одиссеи» Гомера, в котором Одиссей и его люди бегут из пещеры Циклопа, прицепившись к животам овец. Заключенные сделали специальную упряжь, которую Хьюз должен был надеть, чтобы прицепиться к грузовику снизу. Он тренировался на одной из двухъярусных кроватей, хватаясь за низ ее верхней части. Но Хьюз еще не оправился после побоев, полученных во время допроса, и не был уверен, что ему хватит сил висеть под грузовиком, пока машина не проедет внешний периметр. От плана в конце концов отказались. В тот момент для Хьюза это стало разочарованием, но зато впоследствии он понял, как ему повезло: когда другой заключенный, Марк Грэм, попытался бежать таким образом несколько месяцев спустя, грузовик, переезжая через пандус, раздавил ему позвоночник, оставив его парализованным на всю жизнь.

В конце октября Провос подготовила, вероятно, самый дерзкий побег. Лидер ИРА Шеймус Туоми сидел в тюрьме «Маунтджой» в Дублине, когда захваченный вертолет вдруг появился в небе, опустился прямо на тюремный двор и находился там достаточно долго, чтобы Туоми и его товарищи по заключению запрыгнули на борт. Прецедент подбодрил Хьюза и его друзей, но он также привел к введению строгого контроля в тюрьмах. Провос знали, что мусоровоз делает два круга в день, прежде чем выехать из лагеря и отправиться на свалку. Они слышали, что до этого машину останавливают и охрана прокалывает штыком каждый пакет, чтобы убедиться, что там никто не прячется. Но ИРА имела целую шпионскую сеть в тюрьме, и информанты доложили, что в последнее время охрана штыки не использует.

В день, о котором идет речь, Хьюз лег посредине старого матраса, а другие заключенные помогли ему завернуться. С помощью Томаса Валлидея он в конце концов оказался в кузове грузовика, который объезжал лагерь, а Валлидей, время от времени останавливаясь, заваливал Хьюза мусором. Ему оставалось только ждать. Но дешевый тюремный матрас был наполнен опилками, которые проникали повсюду и царапались, кололись, вызывали зуд. Хьюз взял с собой апельсин: в нем жидкость и сахар; он зажал его во рту, но опилки забирались в нос и затрудняли дыхание. Грузовик ехал по лагерю не особенно быстро. И вот он остановился, Хьюз услышал, что Валлидей что-то шепчет ему. Тот сказал, что они пока еще не могут выехать из тюремного двора. Машина остановилась, чтобы забрать очередную партию мусора. Валлидей посоветовал ему выйти и проскользнуть обратно в камеру. В четыре часа дня поверка. Если Хьюз будет отсутствовать, то охрана перекроет территорию тюрьмы и поднимет тревогу.

Хьюз остался лежать в матрасе. Валлидей ушел. Хьюз хорошо спрятался, и грузовик в какой-то момент все равно должен был покинуть тюрьму. Находясь в матрасе, он не видел, что происходит вокруг него, но вдруг услышал характерный акцент британских солдат. Машина остановилась у барака, где жили военные. Он понял, что находится не у ворот, ведущих к свободе, а рядом с самой опасной частью лагеря. Опилки набились в глаза и вызвали такое раздражение, что он не мог открыть даже один глаз. Хьюз лежал тихо, надеясь, что его не обнаружат.

После нескольких минут, показавшихся вечностью, грузовик двинулся снова, теперь уже по направлению к выходу. Хьюз точно знал, что будет сейчас: два пандуса, затем поворот направо и выезд из «Лонг Кеш». Но, не доехав до пандусов, машина снова остановилась. Хьюз замер. И тут огромный штык, пронзив мусор, воткнулся слева от него.

Все спокойствие куда-то испарилось. Хьюз лежал ни жив ни мертв. Штык прошел сквозь мешки с другой стороны от него. Он решил, что сейчас встанет и закричит, просто сдастся, потому что он не самоубийца. Еще одна проверка штыком – и его наверняка убьют. Он живо представил это: штык проходит прямо сквозь него. Какая глупая смерть: быть пригвожденным к кузову мусоровоза, лежать, покрытым опилками, с апельсином во рту. Там, в Белфасте, у Хьюза оставались двое детей. Какое-то безумие. Он хотел крикнуть мужчине, склонившемуся над ним, но тут грузовик снова начал двигаться. Он проехал один пандус. Затем следующий. Хьюз почувствовал, что машина сворачивает направо. И вот теперь он понял, что они покинули лагерь.

Когда грузовик выехал на открытую дорогу, Хьюз достал маленький перочинный нож, который прихватил с собой, и начал прорезать себе выход из матраса. Но нож не очень подходил для такого дела: лезвие просто складывалось. Он все равно пытался выбраться и в процессе этого случайно скинул какой-то мусор на дорогу. Он испугался, что водитель может что-то заметить в зеркало заднего вида, но грузовик продолжал двигаться вперед.

Они поднялись по Хилсборо-роуд, и Хьюз понял, что сейчас они должны резко взять влево, а потом свернуть так же резко вправо. Это был самый подходящий момент для того, чтобы незаметно покинуть кузов. Поэтому, как только грузовик начал поворачивать, Хьюз спрыгнул на дорогу. Он видел, что машина притормозила: водитель заметил его? Но нет, мусоровоз ехал по направлению к свалке.

Хьюз стоял у дороги, весь в опилках, один глаз заплыл. Джерри Адамс договорился, чтобы на воле его встречала машина, но грузовик колесил по тюремному двору дольше, чем ожидалось, и значит, Хьюз опоздал на встречу – машина уехала. Это была вовсе не та часть города, где Хьюз мог нырнуть в местный паб, как это сделала Великолепная Семерка, сбежавшая с «Мейдстоун», и знать, что там ему дадут чистую одежду и машину. Напротив, Хьюз очутился в самом центре лоялистского района. И это была не просто враждебная зона, а место, очень близкое к «Лонг Кеш». Как только там обнаружат, что его нет на поверке, вся прилегающая территория будет наводнена войсками. Ему нужно добраться до Республики. Его будут искать в Северной Ирландии более чем кого-либо другого, и у него нет времени.

* * *

Майкл Мэнсфилд сидел в библиотеке на верхнем этаже Олд Бейли, когда внизу взорвалась бомба. Раздался страшный звук – и Мэнсфилда осыпало осколками стекол. В свои 32 года Мэнсфилд был амбициозным, немного вульгарным английским юристом с небрежной прической и зычным голосом. Недавно он пережил первый триумф в области юриспруденции во время судебного разбирательства, длившегося месяц, в Олд Бейли, по поводу так называемой Бригады Энгри[47], группы доморощенных британских анархистов, которые пытались разжечь мировую революцию, закладывая бомбы в дома министров-консерваторов. Клиент Мэнсфилда по этому делу, молодая женщина по имени Анджела Вейр, была оправдана. В деле против нее фигурировали письменные свидетельства, и Мэнсфилду удалось с помощью экспертизы разбить правительственных экспертов по всем статьям. Во времена студенчества он сам был не чужд политического радикализма и сейчас проявлял интерес к делам, в которых поднимались непростые вопросы – вопросы о сущности авторитарной власти и сопротивлении. На деньги, полученные от дела по Бригаде Энгри, он купил машину – маленький подержанный «Триумф»[48] 2000 года.

Из-за забастовки транспортников Мэнсфилд в тот день поехал на работу на машине. Он прибыл поздно и испытывал беспокойство по поводу парковочного места. Однако адвокат обнаружил, что все ограничения на парковку сняты, а потому он может поставить автомобиль прямо у главного входа в Олд Бейли. Ему повезло: нашлось свободное место недалеко от зеленого «Форда Кортины».

При взрыве бомбы сам Мэнсфилд особо не пострадал, а вот его машину разнесло в клочья. Вскоре после этого адвоката спросили, не хочет ли он взяться за дело тех людей, которые устроили взрыв – молодых ирландских террористок Долорс и Мариан Прайс. В юридической практике существует давняя традиция брать пользующихся дурной славой клиентов хотя бы уже для того, чтобы привлечь к себе внимание. Но взрыв бомб ИРА считался таким серьезным вызовом Лондону, что многие уважаемые адвокаты принципиально не стали бы связываться с этим делом.

А Мэнсфилд стал. Юристу было крайне интересно познакомиться с сестрами. Встретившись с ними, он был поражен их красотой и стойкостью. Они сидели на пластиковых стульях, обхватив руками колени, и рассказывали ему об угнетении католиков на Севере, о повальных арестах, о Кровавом воскресенье. Они вспоминали, как оказались в ловушке лоялистской банды на мосту Бернтоллет. Мэнсфилд был ненамного старше сестер. Он гордился своей приверженностью к радикальной политике, но пошел другим путем – менее революционным и более законным. Он был потрясен, осознав, что сестры Прайс сознательно выбрали иную жизнь – жизнь «на лезвии бритвы».

* * *

Долорс и Мариан, а также восьми другим задержанным членам группы предъявили обвинение в организации «взрыва, с большой вероятностью угрожающего жизни». Обычно судебные разбирательства такого рода проходили в Олд Бейли. Но здание все еще ремонтировали после теракта, а правительство хотело быстрее начать процесс. Кроме того, если бы процесс происходил в том самом месте, которое обвиняемые пытались разрушить, он мог быть истолкован определенными лицами как предвзятый и необъективный. Поэтому суд, состоявшийся осенью 1973 года, перенесли в Большой зал Винчестерского замка – внушительного средневекового каменного здания XIII века с мраморными колоннами и витражами – в то самое помещение, где в 1603 году сэра Уолтера Рэли[49] признали виновным в заговоре против короля Джеймса (Якова) I. На одной из стен зала висела огромная дубовая копия столешницы круглого стола короля Артура; зеленые полосы расходились от нарисованной Розы Тюдоров[50].

Из тюремного автобуса, везущего сестер Прайс и их соответчиков в Винчестер, доносились повстанческие песни. Каждое утро колонна мотоциклистов и полицейских машин сопровождала их к зданию суда и обратно. Взрывы спровоцировали такую истерию, что полицией были предприняты беспрецедентные и почти театральные меры безопасности. В дневное время в целях предотвращения взрывов запрещалось парковаться на всех прилегающих территориях. Полицейские беспрестанно осматривали крыши соседних зданий. (Возможно, это и не было такой уж глупостью: позже выяснилось, что республиканцы пытались купить дом прямо через улицу от тюрьмы, где содержались подсудимые, прорыть туннель в их камеру и устроить побег. От плана пришлось отказаться, когда местная жительница, владелица дома, отказалась продавать его по неким причинам личного характера.) Когда автобус, окруженный полицией, въезжал во двор здания, Долорс и Мариан показывали толпе, собравшейся снаружи, поднятые пальцы в виде буквы V[51].

Суд превратился в масштабное событие, привлекшее широкое внимание. Актриса Ванесса Редгрейв, известная по своей роли в фильме «Фотоувеличение»[52], изъявила желание послать чек обвиняемым и предложила им свой дом в Западном Хэмпстеде, чтобы они могли остановиться там на время процесса. (Никого из подрывников из тюрьмы не выпустили, так что ее предложение они принять не смогли.) Английская публика и пресса особое внимание уделяли Долорс и Мариан. Их называли «Сестрами террора» и изображали как крайне опасных девушек. Для газеты «Таймс» Долорс с ее «стремлением к более широкой концепции революционного насилия и поддержкой разнообразных идей Че Гевары, Черных Пантер и палестинских партизан» стала некой парадигмой политического радикализма и нестабильности культуры, отвергающей традиционные ценности. Возможно, младшая сестра просто попала под ее влияние? – вопрошала газета. Однако «под тихим голосом и невинным взглядом Мариан скрывался 19-летний боец, хорошо владеющий искусством ведения партизанской войны», которого за умение обращаться с винтовкой прозвали «Вдовой «Армалит». Обнаружив в характерах сестер эту тревожную тенденцию, газета «Дейли Миррор» отмечала, что «легенда о женщинах – пассивных, миролюбивых существах, которые хотят лишь сидеть дома и присматривать за детьми – в конце концов оборвалась грохотом бомб и свистом пуль». Таблоид прослеживал прямую связь между сестрами Прайс и Лейлой Халед – палестинкой, захватившей самолет, и видел причину приверженности этих женщин к насилию в феминизме – «смертоносном освобождении» их.

Открывая в сентябре судебное заседание, генеральный прокурор сэр Питер Роулинсон, добродушного вида барристер (адвокат) со сладким голосом, которого газеты называли «Лоренс Оливье[53] среди юристов», отметил, что бомбы, заложенные в машинах, – внове для Лондона, а в Северной Ирландии они давно уже стали частью повседневной жизни. «Те, кто устанавливает бомбы в автомобилях, находятся в нескольких милях оттуда, целые и невредимые. Весьма трусливая практика», – говорил он. Излагая подробности того дня, Роулинсон указал на Долорс Прайс как на руководителя группы, как на «девушку, играющую главную роль в этой операции».

Сестры вели себя уверенно. Кроме одного члена команды, 19-летнего Уильяма МакЛарнона, который признал вину в первый же день суда, все обвиняемые настаивали на своей невиновности. Долорс сказала, что она вместе с сестрой и их другом Хью Фини прилетела в Лондон за день до взрывов, чтобы провести здесь короткий отпуск. А псевдоним Уна Девлин она использовала, так как является дочерью известного республиканца и ее все время преследуют власти, а потому она уже практически сжилась с чужим именем. В зале суда девушки выглядели дерзкими и беззаботными, даже жизнерадостными. Они хихикали, когда обвинение демонстрировало фотографию искореженного «Триумфа» Майкла Мэнсфилда. (Мэнсфилд, которого все это веселило намного меньше, заметил, что он сам мог оказаться в машине.)

В течение разбирательства, продолжавшегося в течение двух с половиной месяцев, обвиняемые стояли, что называется, насмерть. Обнаружилась, однако, косвенная улика, неопровержимо свидетельствующая об их причастности к преступлению. В своем обвинительном заключении, длившемся 12 часов и занявшем несколько дней, Роулинсон в подробностях восстановил последовательность событий, приведших к взрывам, и определил участие каждого из арестованных. Когда полицейские задержали Долорс в Хитроу, она несла черную полотняную сумку. Кроме театральной программки и того, что описали словами «большое количество косметики», полицейские обнаружили в ней две отвертки и тетрадь на спирали. На некоторых страницах находились обычные наброски и записи: на одной – теологические размышления по поводу Девы Марии, на другой – список продуктов с указанием их калорийности. Но эксперт-криминалист внимательно изучил оставшиеся чистые страницы в блокноте и представил присяжным слабый отпечаток того, что было на предыдущей странице, впоследствии вырванной. Это была схема часового механизма бомбы.

Вот это поворот для защиты, которую должен был осуществлять Мэнсфилд! Несмотря на прошлый успех в деле дискредитации заключения экспертов-графологов, на этот раз Мэнсфилд не смог противостоять силе доказательства из тетради. Но даже если бы он сумел опровергнуть это доказательство, он все равно столкнулся бы с еще большей проблемой: ведь один из обвиняемых решил сотрудничать со следствием.

* * *

Когда полиция первоначально, через несколько часов после взрывов, допрашивала Ройзин МакНирни, машинистку из Белфаста, которая была самым молодым членом группы, та упорно повторяла ту же историю, что и другие подрывники, отказываясь от принадлежности к ИРА. «Не понимаю, о чем вы говорите, – повторяла она. – Я сюда приехала просто в отпуск».

Но по мере продолжения расследования в ее «броне» начали появляться небольшие бреши. «Я верю в единую Ирландию, – заявила она следователям. – Но я не верю в насилие». С ней работали, и наконец она сдалась: «Не могу вам ничего сказать, иначе получу пулю в голову».

По ее признанию, она вступила в ИРА всего лишь полгода назад. Выйдя вечером из паба, она в воодушевлении распевала патриотические песни, когда кто-то подошел к ней и спросил, готова ли она сделать кое-что для Ирландии. Она рассказала полиции о своей роли в подрывной операции, но утверждала, что была незначительной и невлиятельной фигурой, находясь где-то на задворках группы. Несмотря на признание и сотрудничество с властями, МакНирни настаивала на невиновности. Хотя она дала подробные показания, до начала суда остальные члены группы не знали, что девушка предала их.

Хотя вероятность оправдательного приговора сестрам Прайс и их друзьям-подсудимым была крайне мала, это обстоятельство едва ли подорвало их дух. Во время суда Долорс и Мариан, сидевшие на скамье подсудимых, улыбались и приветственно махали тем, кто поддерживал их на галерее. Когда старый друг Имон МакКанн, активист из Дерри, с которым они познакомились на марше Бернтоллет, пришел поддержать их семью на галерее, они подмигивали ему и тоже махали руками. Альберт и Крисси Прайс прилетели в Лондон на судебное заседание, и МакКанн восхищался поведением старших Прайс, которые держались прямо и гордо. Однако он понимал, что за этим уверенным видом скрывались ужасные страдания: их дочерей ожидал пожизненный приговор.

Подсудимые были на суде в обычной одежде, и Долорс выбирала эффектные комплекты: комбинезоны, сарафаны, свитеры. Она всегда тщательно готовилась к выступлениям и теперь безошибочно чувствовала, что зал суда превратится в политическую арену. Пока шло разбирательство, ее рыжие волосы, очень короткие во время подготовки взрывов, начали постепенно отрастать.

Иногда казалось, что Долорс как-то легкомысленно относится к процессу, не принимая его всерьез, но она могла также демонстрировать и вспышки яростной решимости. Когда Питер Роулинсон спросил ее, поддерживает ли она «цели и принципы» ИРА, Долорс ответила «да», «если сэр Питер понимает под «целями и задачами» то же самое», что и она. Когда он попросил ее объяснить, в чем она их видит, Долорс сказала, что, по ее мнению, ИРА ставит перед собой «долговременную цель добиться воссоединения Ирландии при условии полной гражданской и религиозной свободы для всех ее граждан».

Судья Сибег Шоу, вмешавшись, осведомился, верит ли она в то, что для достижения этих целей оправдано применение насилия. «Я этого не говорила», – ответила Прайс: она рассуждала о целях, а не о средствах их достижения. В свойственной ей манере она спорила с судьей и прокурором, спокойно относясь к их парикам, придающим важность; ее не смущала ни величественная обстановка, ни личная охрана, ни тяжесть выдвинутых против нее обвинений. К концу разбирательства Прайс и ее товарищи начали перебивать судью Шоу, не ощущая давления морального авторитета суда, смеясь над свидетельствами и выражая пренебрежение ко всему процессу.

* * *

В тот ноябрьский день, когда зачитывали вердикт, Долорс Прайс надела зеленый свитер и подвязала волосы розовой лентой. Охрана в здании суда была серьезной, и каждого, кто входил в дверь, обыскивали. Обвиняемых сопровождали 15 тюремных офицеров, которые находились за спинами сидящих на скамье подсудимых. Майклу Мэнсфилду казалось, что все специально задумано так, чтобы создать «ощущение вины». В ходе всего разбирательства охранник, не привлекая особого внимания, находился сразу за местом, где сидел судья Шоу, но сегодня он не скрывался и устроился рядом с судьей. Была целая серия угроз взрыва бомб в ближайших супермаркетах, а публичную галерею временного зала суда заполнили шумные ирландцы, прибывшие поддержать подсудимых. Пока жюри присяжных, состоящее исключительно из мужчин, собиралось вынести вердикт, четыре группы детективов в штатской одежде вошли в зал и сели за ними. А в момент оглашения приговора охрана предприняла еще одну меру предосторожности: все двери в здании заперли на засов.

До вынесения приговора Прайс и другим обвиняемым судья Шоу объявил об оправдании Ройзин МакНирни. Обращаясь к МакНирни – маленькой девочке с подведенными бровями, одетой в белую шаль и розовую блузку, Шоу выразил надежду, что она извлекла из этого урок и больше не даст себя «втянуть в смертельные предприятия». О ее решении предать товарищей он сказал так: «Я не знаю, какие опасности могут угрожать вам, когда вы покинете зал суда». Когда МакНирни выводили из помещения, остальные подсудимые начали напевать мелодию – зловеще слаженно. Это был «Марш мертвых» из оратории «Саул» Генделя, та музыка, что обычно играют на похоронах. Хью Фини полез в карман и вытащил оттуда монету. Он швырнул ее в МакНирли и крикнул: «Возьми кровавую денежку, продажная шкура!» Девушка, рыдая, выбежала из зала суда.

Остальных подсудимых признали виновными. Когда дело дошло до приговора, Шоу дал максимум – так называемый пожизненный срок, который на практике для пяти подрывников означал 20 лет. Для Долорс и Мариан Прайс, а также Хью Фини, которые были признаны руководителями группы, у судьи нашлось более суровое наказание – 30 лет. Долорс четко произнесла: «Это смертный приговор».

Будто смутившись строгостью наказания, Шоу объявил, что он мог бы понизить срок для сестер Прайс и Фини до 20 лет. Подсудимые выражали недовольство, привлекая внимание зала. Тогда возбужденный судья приказал им молчать в зале суда. «Нет!» – ответили обе сестры Прайс.

Отказываясь говорить о своем членстве в ИРА на протяжении всего процесса, теперь подсудимые заговорили все сразу, произнося политические речи; с галереи им аплодировали родственники и друзья.

– Я, доброволец ИРА, стою здесь, перед вами! – заявила Мариан Прайс. – Я считаю себя военнопленной!

– Да здравствует Временная армия! – закричали с галереи. – Не сдавайтесь!

– Нельзя превращать скамью подсудимых в политическую арену, – повысил голос Шоу. – Это зал суда!

Но теперь, когда приговор был уже вынесен, его никто не слушал.

– Ирландия победит! – воскликнул Фини. – Ее не поставить на колени!

* * *

Ройзин Нирни поспешно ушла в сопровождении вооруженной охраны. Ей теперь следовало скрываться и полностью изменить личность. Ей дали другое имя, новые документы и велели никогда не возвращаться в Ирландию. Ее вещи забрали из дома в Андерсонстаун, поместили на хранение, а затем доставили ей, как только она начала другую жизнь. «Не заблуждайтесь по этому поводу, – сказал один из лидеров Временной армии прессе. – Ей не спрятаться». Однако Провос не удалось выследить Нирни. Она исчезла из здания суда, стала другим человеком, и с тех пор о ней больше не слышали.

Перед тем как Долорс и Мариан Прайс вывели из Винчестерского замка, они сделали заявление: они объявляют голодовку. Они будут отказываться от пищи, пока им не предоставят статус политических заключенных и не вернут в Ирландию, где они должны отбывать срок. Сестер отвезли в тюрьму «Брикстон». В ней сидели только мужчины, но к девушкам относились как к особо опасным преступникам, и для них сделали исключение. В письме своей матери Крисси Долорс писала из тюрьмы, что либо британское правительство удовлетворит их требования и отправит их домой на период отбывания тюремного срока, либо они умрут от голода и их тела привезут хоронить в Белфаст: «Так или иначе мы вернемся в Северную Ирландию к Новому году».

Глава 13

Недетские игры «продавца игрушек»

Артур МакАлистер был продавцом игрушек. Он арендовал апартаменты на первом этаже элегантного кирпичного здания в Миртлфилд Парк, районе на окраине Белфаста, где жили представители среднего класса. Даже в самый разгар Смуты иногда казалось, что религиозные раздоры и битвы военизированных группировок характерны для территорий, населенных рабочим классом, а не для покрытых зеленью пригородов, которые считались более стабильными и богатыми. Окна квартиры МакАлистера, увитые зарослями плюща, выходили на старые деревья и чудесную лужайку. Каждое утро он выходил из дома с коробкой образцов и каталогов игрушек. Он забирался в машину и ехал через весь Белфаст, заглядывая в магазины и осведомляясь, не заинтересует ли их его товар. Это был маленький, педантичный человек, всегда чисто выбритый и аккуратно постриженный. Его манера одеваться казалась мало подходящей для его рода занятий: МакАлистер был всего лишь коммивояжером, но, делая свои обходы, он выглядел как банкир, одетый в костюм-тройку.

Однажды утром – то была весна 1974 года – тишина городской окраины была нарушена появившейся там группой полицейских автомобилей и бронемашин, которые двигались по улице и вдруг резко затормозили прямо у дома в Миртлфилд Парк. Здание окружили британские военные. На самом деле солдат, одетый в камуфляж, провел здесь предыдущую ночь, скрываясь в зарослях рододендрона в саду. Он сидел в засаде так долго, что его товарищи-солдаты беспокоились, хватит ли ему еды. Они даже пытались помочь ему: проходивший мимо человек бросил в кусты пакет с жареной картошкой и рыбой, но случайно ошибся местом.

Целью наблюдения и этого утреннего рейда был не кто иной, как сам продавец игрушек. Когда машины затормозили у нужного места, из них высыпали солдаты и полицейские, которые ворвались в дом, нашли там МакАлистера и прижали его к стене. Он страшно негодовал, настаивал на своей невиновности и возмущенно утверждал, что власти вламываются в дома ни в чем не повинных граждан. Однако полицейские не поверили ни тому, что он на самом деле продавец игрушек, ни даже тому, что его зовут МакАлистер.

– Пойдем, Дарки, – сказал офицер. – Хватит бегать.

* * *

Совершив в мусоровозе побег из «Лонг Кеш», Брендан Хьюз в конечном итоге сумел сначала договориться с цыганами, которые подвезли его в своем фургоне, а затем с одним водителем, оказавшимся англичанином. Расположившись на пассажирском сиденье, Хьюз вдруг подумал, что англичанин, возможно, работает охранником в той самой тюрьме, из которой он только что бежал. Но если мужчина и имел отношение к «Лонг Кеш», он все равно не смог бы понять, кто его попутчик. Хьюзу удалось добраться до Ньюри, где он раздобыл немного денег, которые были припрятаны как раз на такой случай. И уже отсюда он взял такси и, переехав границу, прибыл в Дандолк.

Оказавшись в безопасности на территории Республики, Хьюз сразу же начал заниматься делами Белфаста. Потеряв месяцы за колючей проволокой в «Лонг Кеш», он жаждал снова приступить к проведению операций, но знал, что не может вернуться на свое старое место в Западном Белфасте. Там было слишком неспокойно, и его слишком хорошо знали. Если его арест вместе с Адамсом прошлым летом считался колоссальным успехом властей, то его побег стал для них еще более колоссальным провалом. Скрыться под маской инкогнито было для Хьюза единственным безопасным способом возвращения в Белфаст. И он решил полностью изменить личность. Арендовал квартиру в Миртлфилд Парк и, взяв имя Артура МакАлистера, стал другим человеком: сбрил свои знаменитые усы, постриг и покрасил волосы и приложил все усилия, чтобы выглядеть совершенно иначе, чем лохматый мужчина на снимке, сделанном в полиции после ареста его и Адамса в Фоллс. Артур МакАлистер был реальным человеком, точнее, мог бы им быть: он умер в раннем детстве, и если бы не это обстоятельство, то сейчас он был бы в возрасте Брендана. Используя это имя и выстраивая личность вокруг него, Хьюз создал то, что шпионы называют «легендой» – последовательную историю жизни. (Впоследствии он говорил, что шпионские навыки и подготовку он почерпнул из триллера «День Шакала», вышедшего в 1973 году.)

Став Артуром МакАлистером, продавцом игрушек из Миртлфилд Парк, он смог вернуться в Белфаст. Более того, перед ним открывался весь город: он пересекал границы, разделяющие религиозные группы, таская за собой портфель, полный игрушек, и был в состоянии проводить любые тайные встречи, какие только пожелает. Иногда во время таких поездок его останавливали британские военные, но они всегда верили его легенде, тем более что при себе он имел ящик с игрушками и водительские права на имя Артура МакАлистера. Провос знала, что британцы и мысли не могли допустить о том, что Хьюз свободно разгуливает по улицам, и они иной раз испытывали судьбу, публично заявляя о том, что он, переодевшись, появляется в городе. Однажды после пасхальных мероприятий на кладбище в Милтауне, за которыми пристально наблюдали власти, ИРА объявила, что Хьюз присутствовал на нем «прямо под носом у Британской армии».

«В то время передо мной стояла задача перенести войну в Британию, – говорил Хьюз впоследствии. – Я мог это сделать, и сделал». Скрываясь под именем МакАлистера, он подготовил большое количество серьезных операций. Но наиболее дерзким планом того периода стала успешная попытка прослушки штаб-квартиры армии. Не только британцы имели склонность к шпионажу. Хьюз обратился к республиканским техническим экспертам, чтобы те помогли ему найти способы проникновения в военные коммуникации. Местный специалист по телефонам посетил армейскую штаб-квартиру в Типвелских бараках в Лисберне, чтобы поставить там новый телефонный аппарат. Инженер не входил и ИРА, но поддерживал эту организацию, и потому он тайно установил жучок в телефоне, расположенном в помещении военной разведки, снабдив коммуникационную линию записывающим прибором, активирующимся голосом. Поскольку армейская разведка держала постоянную связь со Специальным подразделением, эта хитрость в теории позволяла Хьюзу знать подробности проведения внутренних операций обеих организаций.

Техник, установивший жучок, начал посещать дом на Миртлфилд Парк раз в несколько дней: он приносил туда свежие записи. Но имелась и проблема: пленки были некачественными, а потому давали плохой звук. Хьюзу казалось, что говорит Микки-Маус. Выяснилось, что и армия, предпринимая дополнительные меры предосторожности, намеренно шифровала звонки. Существовало устройство по дешифровке таких записей, но его нельзя было просто пойти и купить в ближайшем магазине электроники. В действительности таким прибором владели только сами военные. А потому Хьюз приказал технику вернуться в Лисберн и украсть дешифратор. И тот это сделал.

* * *

Теперь Хьюз получил возможность шпионить за властями, но он не сумел в определенный момент понять, что власти тоже наблюдают за ним. Они нажали на скрытые пружины и каким-то образом установили, что под маской продавца игрушек, живущего в доме, увитом плющом, на самом деле скрывается беглый командир ИРА Брендан Хьюз. Не вполне ясно, как полиция и армия умудрились добыть эту важную информацию, но пресса в то время считала, что такая возможность у них была. Как заметил один репортер после того, как Хьюза доставили в тюрьму, «Временные наверняка начали тщательную работу по выявлению крупного информатора в рядах своего руководства».

Когда полицейские обыскали дом, где жил Хьюз, они нашли четыре винтовки, пистолет-пулемет и более трех тысяч патронов, а также полдюжины кассет с записями телефонных разговоров в армейской штаб-квартире. Кроме того, они обнаружили тайник с материалами, в которых содержался некий тайный сценарий ИРА, получивший потом название «План Судного дня». Документы свидетельствовали о возможности развязывания полномасштабной гражданской войны, в ходе которой Хьюз и его товарищи вынуждены были бы защищать католические территории. Там содержались карты эвакуационных маршрутов, а также уже подготовленное для чтения заявление: «Чрезвычайные обстоятельства вынуждают нас; ИРА не имеет иного выбора, кроме как защищать людей. Возможно, для достижения успеха нам придется прибегнуть к жестким мерам». Документы явно предсказывали нечто вроде апокалипсиса. В них же отмечалось, что радиостанция ИРА будет сообщать о пунктах обеспечения питанием.

Когда Хьюза арестовали в первый раз, следователи избили его и сделали трофейные фотографии, где они позировали рядом с ним. Сейчас все было иначе. Они хотели завербовать его так же, как они проделали это с Шеймусом Райтом и Кевином МакКи. Когда Хьюз оказался в тюрьме, офицеры из Специального подразделения убеждали его, что, будучи мозговым центром организации в Белфасте, он как нельзя лучше подходит для сотрудничества с разведкой. Они просто пытаются остановить конфликт, и он мог бы сыграть главную роль в прекращении всего этого кровопролития. Хьюз ответил, что ему это неинтересно. Возможно, нужно что-то другое? Военные обещали чемоданы денег. Но он отказался. «Мне предлагали 50 тысяч фунтов в обмен на согласие стать информатором, – вспоминал Хьюз впоследствии. – Я сказал, что и за 50 миллионов им меня не купить».

Глава 14

Решающее оружие, или Кто моргнет первым

Тюрьма «Брикстон» была мрачной громадиной, окруженной высокой кирпичной стеной. В XIX веке в течение некоторого времени в ней содержались женщины-преступницы, но, когда там вскоре после приговора, вынесенного в Винчестерском замке, появились Долорс и Мариан Прайс, оказалось, что, кроме них, во всей тюрьме женщин нет. Здесь царила слишком мужская и давящая атмосфера: тюрьма была переполнена, повсюду мужчины, расхаживающие по камерам, гуляющие в зонах отдыха в нижних рубашках и коричневых тюремных штанах или идущие в душ, перекинув полотенце через плечо. Долорс и Мариан находились в одиночных камерах, но и они выходили на полчаса в день размяться во дворе. Двигаясь в сопровождении конвоя вдоль бесконечных коридоров «Брикстона», они слышали множество комментариев, отпускаемых мужчинами – их товарищами по заключению. Ходили слухи, будто заключенные продавали места у окон, выходивших в тюремный двор, на то время, когда туда выпускали сестер. Долорс казалось, что «Брикстон» пропах мужчинами. Каждый дюйм этого места напоминал о них. Камеры были украшены фотоколлажами.

«Без вертухая нельзя было никуда выйти, он всегда был рядом», – позже вспоминала Долорс. Сестры получили номера: Долорс числилась как заключенный № 286185 – новое имя, которое ей дали на 20 лет. Однако ни одна из девушек не собиралась оставаться за решеткой в этом месте или где-то поблизости так долго. Ко времени появления в «Брикстоне» они уже перестали принимать пищу, отказываясь от всего, кроме воды. Некоторые осужденные члены подрывной группы тоже объявили кратковременную голодовку, но Долорс и Мариан намеревались продолжать ее до смерти, если так будет нужно. Хью Фини и Джерри Келли, которых поместили в другие тюрьмы, присоединились к ним. Их требование было простым: вернуть их в Северную Ирландию, где они будут отбывать тюремный срок как политические заключенные.

Избирая такую форму протеста, сестры Прайс следовали давней традиции ирландского сопротивления. Заглянем, например, в Средние века, когда голодовка использовалась ирландцами для выражения инакомыслия или несогласия. Она являлась значимым оружием пассивной агрессии. В пьесе У.Б. Йейтса[54] 1903 года об ирландском поэте XVII столетия, устроившем голодовку у ворот королевского дворца, об этом говорится так:

Есть старый, но глупый обычай – иначе о нем не сказать.

Если тебе причинили зло – начинай голодать.

Если тебя лишь подумали обижать – начинай голодать.

Упрямясь, дойдешь до последней черты, а дальше лишь умирать.

Люди, давайте все громко крикнем, что хватит уже голодать.

В 1920 году ирландский республиканский поэт и политик Теренс МакСвини[55], находясь в тюрьме «Брикстон» по обвинению в подстрекательстве к мятежу, требуя освободить его, отказывался принимать пищу в течение 74 дней. Британское правительство не выпустило его, и он умер.

Смерть МакСвини вызвала широкую международную реакцию. Его похоронили в форменной одежде ИРА; десятки тысяч молодых людей прошли у его гроба, чтобы выразить погибшему уважение, а еще больше народа вышло на митинги протеста по всему миру. Он стал красноречивым примером воплощения философии самопожертвования, которая способствовала появлению традиции ирландского республиканского мученичества. «Победит не тот, кто больше всех действует, а тот, кто больше других страдает», – говорил МакСвини. Когда кто-то умирает из-за голодовки, причиненный моральный вред может быть очень серьезным. И возможно, именно МакСвини, который в самом прямом смысле слова решил пожертвовать своей жизнью и объявил, что начнет принимать пищу только в том случае, если британцы удовлетворят его требование, переложил ответственность за то, жить ему или умереть, на плечи своих тюремщиков. Его гроб украшала надпись на гэльском языке: «Убит иностранцем в Брикстонской тюрьме».

Когда сестры Прайс перестали есть, тюремные надзиратели специально оставляли поднос с едой в камере, надеясь, что девушки поддадутся соблазну. Но те не притрагивались к пище. В конце концов, охранники вообще перестали приносить еду. Лишь добрая медсестра-полячка каждое утро ставила перед девушками кувшин с апельсиновым соком.

– Только воду, сестра, – говорила ей Долорс.

– Я все равно оставлю, – отвечала ей медсестра.

При поступлении в тюрьму они были крепкими девушками с хорошим здоровьем. Начав голодать, Долорс сильно похудела. «Исчезли мои пухлые щечки, – писала она в январе своим родителям. – Наверное, я становлюсь взрослой, вот и уходит мой ‘‘щенячий жирок’’!!» Шутя, она говорила, что большие карие глаза Мариан сейчас занимают пол-лица. Долорс всегда любила прибавить немного юмора висельника, и она с самого начала понимала, что голодовка – это в конечном итоге спор характеров: характера того, кто на нее решается, и его оппонента, который упорствует и отказывается выполнить требования. Конечно, Теренс МакСвини лишился жизни, но он выиграл поединок с британцами: его смерть вызвала беспрецедентную реакцию общественности и международную поддержку борьбы ирландцев за независимость. «Кто первым моргнет, тот и проиграл, – говорила впоследствии Долорс. – Я эту игру с детских лет знаю».

* * *

Сообщение о том, что две молодые ирландки объявили голодовку и могут умереть в той самой тюрьме, где когда-то погиб МакСвини, стало частью бесценной пропаганды. Сестры и так уже привлекли внимание прессы во время судебного разбирательства, а сейчас же они стали звездами другого вида материала – многосерийной таблоидной драмы: газеты и радио ежедневно сообщали о постоянном ухудшении состояния девушек. Они были «девочками-террористками», и потому пресса старалась говорить не об их силе духа и клятве не есть, а об их молодости и хрупкой женственности. (Хью Фини и Джерри Келли, которые тоже продолжали голодать, получали намного меньше внимания, и их никогда не называли «мальчиками».)

«Суп, индейка, ветчина, картошка, рождественский пудинг с коньячным соусом, – писали в газете Временной республиканской армии на протяжении праздников. – Вы празднуете Рождество. А Долорс Прайс умирает». Противостояние между сестрами Прайс и Британией выглядело так, что ситуацию уже не просто сравнивали с тем, что произошло с МакСвини, а проводили параллели с Великим голодом XIX столетия, который унес миллион жизней, а еще миллион человек (или даже больше) вынуждены были мигрировать. Ирландия страшно голодала тогда, а корабли, груженные продуктами, покидали ее порты – экспорт в Англию. Многие в Ирландии, да и в других местах, считали, что именно британцы были виновны в этом бедствии: в своем бессердечии и равнодушии они перешли все границы и стали по сути хладнокровными убийцами. В одном из широко известных трактатов голод описывался как «последнее завоевание Ирландии».

Если тогда британцы использовали голод в качестве оружия, то сейчас ситуация повернулась на 180 градусов, и это оружие было нацелено на них самих. Долорс Прайс всегда считала, что именно в тюрьме по-настоящему проверяется преданность добровольцев ИРА. И сейчас она говорила всем, кто слышал ее, что дело здесь не просто в готовности умереть. «Добровольцы погибают на улицах Белфаста за наше дело, и наши смерти ничем не отличаются от их смертей, – заявляла она в одном из писем. – Я думаю, мы будем первыми женщинами, и очень гордимся этим. Если мы останемся умирать в «Брикстоне», то будем испытывать гордость, потому что погибли в той же тюрьме, что и Теренс МакСвини, только на 50 лет позже». Она чувствовала: подобный исход станет доказательством того, что империя никогда не учится на своих ошибках. Британцы всегда превосходили ирландцев в живой силе и технике, но у республиканцев, по мнению Долорс, было «решающее оружие» – «их собственные тела».

Сражаясь с особой формой вызова, британское правительство не имело иллюзий: если кто-то из голодающих умрет, это станет настоящей катастрофой. Если такому суждено произойти, то чиновникам предстоит встретиться с «массовым ответным насилием». Однако, не желая уступать требованиям сестер, правительство решило использовать силовое решение проблемы. Третьего декабря, когда голодовка длилась уже две с половиной недели, в камере Долорс появилась группа врачей и медсестер. Они увели девушку в другое помещение, усадили на стул, прикрученный болтами к полу, и закутали ее в простыню, чтобы она не могла двигаться. Девушка пыталась сопротивляться, но она очень ослабела, ведь она не ела больше двух недель. Когда ее связали, она с ужасом смотрела на руки, пытавшиеся разжать ей челюсти. Что-то грубо затолкнули в рот. Какая-то деревяшка с дыркой посередине. Другая пара рук держала длинный, тонкий резиновый шланг, который начали вставлять в дырку, трубка заскользила по горлу. Она не могла дышать, ей мешал посторонний предмет, она захрипела и чуть не задохнулась. Девушка попыталась укусить трубку зубами, но ей мешало деревянное приспособление. Несколько офицеров прижали ее к спинке стула, и она почувствовала, как по трубке в желудок потекла какая-то жидкость.

Вся процедура жидкого кормления заняла несколько минут, но Долорс они показались вечностью. Не успели еще убрать трубку, как ее начало рвать. «Пища», которой ее насильно накормила администрация, состояла из взбитых в блендере продуктов: сырых яиц, апельсинового сока и жидкого «Комплана» – концентрированной смеси молока, минеральных веществ и витаминов. После кормежки Долорс выпустили во двор, где она встретилась с Мариан, которую пока еще не подвергли этой пытке. Долорс сообщила сестре о процедуре и сказала, что вряд ли сможет это снова выдержать. Мариан ответила, что и не нужно, что она может прекратить голодовку.

– Нет, – заявила Долорс. – Или вместе прекращаем, или никак.

Через два дня тюремные врачи начали так же насильно кормить Мариан. Процедура превратилась в отвратительный ритуал. Каждое утро в 10 часов команда врачей и медсестер появлялась в их камерах, девушек связывали и буквально запихивали в них пищу. «Мы научились дышать с трубкой в горле», – рассказывала Долорс в письме.

Принудительное кормление было весьма спорной практикой, которая применялась в то время и к другой группе бунтовщиц – к британским суфражисткам[56]. В 1913 году в тюрьме «Холловей» насильно кормили суфражистку Сильвию Пэнхерст; она называла эту процедуру пыткой, утверждая, что «такое чувство деградации бесконечно хуже любой физической боли».

«Я не хочу, чтобы в меня насильно заталкивали еду, – признавалась Долорс в письме. – И пусть я не могу сейчас противостоять им физически, это не значит, что я не могу противостоять им умом и не принимать того, что происходит». Время от времени кого-то из сестер начинало рвать в тот момент, когда трубка находилась в горле, несколько раз девушки чуть совсем не задохнулись. Пресса публиковала некоторые из их писем, и там говорилось о бесчеловечности принудительного кормления. Министерство внутренних дел, по крайней мере, вначале реагировало на это, утверждая, что такие меры применяются в интересах самих заключенных и что британское правительство не может позволить узникам убивать себя.

В январе Бернадетт Девлин, студенческий лидер марша «Народной демократии» у моста Бернтоллет, которому удалось занять место в парламенте в Вестминстере, посетил сестер Прайс. Девлин был шокирован внешним видом Долорес. По словам мужчины, ее волосы, бывшие когда-то темно-рыжими, «потеряли цвет до такой степени, что она стала почти блондинкой, а у корней они были просто белыми». А так как девушка боролась со своими мучителями во время кормления, пытаясь вытолкнуть изо рта деревяшку, то ее зубы начали шататься и чернеть. Лица обеих сестер приобрели восковой налет. И когда они шли, их шатало из стороны в сторону.

Некоторые из представителей администрации, отвечающих за принудительное кормление, отличались особой жестокостью. Один доктор, насмехаясь над убеждениями сестер, шутил во время процедуры, утверждая, например, что «все это ради великого дела». Женщина-надзиратель отпускала комментарии о том, что ирландцы в Ольстере «плодятся, как кролики» и живут за счет Англии.

– Мы построили ваши дороги! – говорила Долорс в ответ; как ни была она слаба, но не могла не возразить. – Мы счастливо жили в своей стране, пока вы, англичане, не забрали ее у нас… Ирландцы здесь из-за вас!

Другие были добрее. Тюремный доктор Ян Блит хорошо относился к ним. Он называл их «мои девочки» и по мере продолжения голодовки предлагал им побороться на руках. Вроде бы игра, но она позволяла ему понять, насколько быстро девушки теряют силы. Министерство внутренних дел отправило к ним психиатра, чтобы тот исследовал их состояние. В своем заключении он написал, что сестры хорошо понимают, что они делают. Выслушав его диагноз, Мариан сказала: «Проблема в том, что у нас слишком здравый ум». Психиатр был знаком с Роем Дженкинсом, министром внутренних дел Британии, и Мариан спросила его, не может ли Дженкинс прийти к ним. Психиатр ответил, что Дженкинс никогда не согласится на личную встречу, потому что знает: сделай он это, и ему сразу же придется отправить девушек домой.

Правительство оказалось в тупике. Сестры Прайс худели и усыхали, в то время как их популярность разрасталась до размеров культа. «У них было все, что нужно иметь ирландским мученикам: две молоденькие, худенькие, смуглые девчонки, набожные, но посвятившие себя терроризму», – позже вспоминал Дженкинс. Он боялся, что последствия «смерти этих харизматичных девушек» будут огромными. Лично он, Дженкинс, признавал, что их требование о репатриации «в принципе не было лишено смысла». Но он понимал, что в такой ситуации правительство не должно делать каких-либо уступок. Дженкинс считал терроризм «заразой». Склониться перед голодающими – значило подтвердить действенность их методов и потворствовать тому, чтобы и другие поступали так же.

Что же касается принудительного кормления, то оно обернулось публичным фиаско. Многие представители британской общественности смотрели на такую практику как на форму пыток. Согласно записям в медицинских картах, сестры Прайс иногда во время процедуры теряли сознание. Однажды, когда девушки пытались протестовать против кормления, им затолкали в рот кляп и включили погромче радио, чтобы заглушить крики. Выступая с протестом у резиденции британского посла в Дублине, один психиатр сравнил такую практику с изнасилованием. «Здешний доктор сказал, что, когда Дотс насильно покормили пару первых раз, он думал, что она сломается, – писала Мариан родителям. – Но наших девочек так просто не сломать».

Некоторые родители, глядя на своих дочерей, которые вот-вот должны были окончить школу, предпочли бы сами умереть от голодной смерти, только бы их дети не ввязывались в борьбу. Но не Прайсы. «Так много людей приходит на землю, чтобы есть, работать и умирать, но при этом ничего не давать миру, – говорил Альберт Прайс репортеру. – Если они умрут, то хотя бы за что-то важное».

Мать сестер, Крисси, говорила в том же духе. «Я растила их, прививая чувство долга к родной стране, – заявила она. – У меня сердце разрывается при мысли об их страданиях, но я горжусь ими. Я не буду просить их прекратить голодовку. Я знаю, что в конце концов они победят».

Когда Крисси увидела своих дочерей в тюрьме, она старалась держаться бодро, оживленно болтая на протяжении всего свидания о чем угодно, только не о голодовке. Затем, собираясь уходить, она спросила:

– Что вы сейчас принимаете?

– Мы принимаем воду, мам. Мы только пьем воду, – ответила Долорс.

– Ладно, – хладнокровно сказала Крисси, – пейте побольше.

Наблюдать за тем, как идет голодовка, – нездоровое, но, несомненно, интересное развлечение. Будучи тестом на человеческую выносливость, она может стать зрелищем для зевак, почти как Тур де Франс[57], за исключением того, что здесь на кон поставлена жизнь. Это также игра «на слабо́» между голодающими и властями. Дело сестер приобрело широчайший размах. Группы типа «Даблинерз» давали благотворительные концерты в поддержку Прайс, Хью Фини и Джерри Келли. У стен Брикстонской тюрьмы регулярно собирались протестующие. 60 женщин пришли к дому Роя Дженкинса в Лондоне, скандируя лозунги в поддержку заключенных. Отец молодой девушки, серьезно раненной во время взрывов в Лондоне, выступил за то, чтобы сестер вернули в Ирландию. Даже одна из лоялистских военизированных группировок, «Ассоциация защиты Ольстера», обратилась к британскому правительству с просьбой либо отправить девушек в Северную Ирландию, либо просто дать им умереть. (Долорес «позабавило» это обращение, и она написала родителям: «Это лишь показывает, что, когда дело доходит до крайней точки, мы, ирландцы, объединяемся».)

Сестры внимательно следили за собственным положением, слушая ежедневные сводки о своем состоянии. Долорс воспринимала это отстраненно. Она относилась к историям о двух ирландских девушках, объявивших голодовку, так, будто речь шла не о ней самой, а о ком-то другом. Она не могла поверить, что говорят о ней. Тем не менее она понимала пропагандистскую ценность освещения ситуации в прессе. Она знала, что те письма, которые она пишет домой, тоже публикуются в газетах. Всю предыдущую жизнь она была одной из «дочек Альберта», а сейчас приобрела собственную славу. Она подшучивала по этому поводу над Альбертом, спрашивая Крисси в одном из писем, «нравится ли ему быть отцом «Долорс и Мариан».

* * *

С момента взрывов прошел почти год, и сестер кормили принудительно, как вдруг дело приобрело странный оборот. В феврале 1974 года из музея в Хэмпстеде похитили картину XVII века, написанную Вермеером, на которой была изображена молодая девушка, играющая на узкой гитаре[58]. В «Таймс» пришло два письма, отпечатанных на машинке, в которых содержались требования вернуть Долорс и Мариан Прайс в Северную Ирландию и угроза, что если это не будет сделано, то полотно «сожгут в ночь на Святого Патрика самым ужасным образом». В качестве доказательства в одно из писем вложили обрывок холста Вермеера. По странному совпадению Долорс, отправляясь в Лондон двумя годами раньше, посетила «Кенвуд Хаус», где висели работы Вермеера, и останавливалась именно у этой картины. Крисси Прайс обратилась к похитителю (кем бы он ни был) с просьбой вернуть произведение искусства в целости и сохранности. Она заметила, что Долорс, «являясь студенткой факультета искусствоведения», лично просит сохранить картину.

Одним майским вечером на церковном дворе около Смитфилд Маркет в Лондоне появился подозрительный пакет. Он был завернут в газету и связан веревкой. В церковь Святого Варфоломея Великого прибыла группа офицеров. В атмосфере нарастающего напряжения пакет посчитали бомбой. Но нет, это была картина, которую вернули сразу же, как об этом попросила Долорс.

В то же самое время произошла и вторая кража, связанная с искусством и именем сестер Прайс. Из дома в графстве Виклоу, что в Ирландии, похитили коллекцию старых мастеров, стоящую миллионы фунтов. Среди пропавших произведений искусства числились работы Веласкеса, Вермеера, Рубенса, Гойи и Метсю[59]. И снова появилось письмо с требованием «немедленно» вернуть голодающих сестер «отбывать срок в Ирландию». Эти картины позже тоже нашлись.

Однажды июньским вечером пожилой английский граф, возвращаясь с женой домой в Типперери после официального ужина, вдруг увидел, что на подъездной дорожке скрываются в засаде несколько незнакомых мужчин. Один из них навел на графа пистолет, а другие поволокли жену прямо по гравию, и так все вместе проследовали к автомобилю; затем обоим супругам завязали глаза, и машина тронулась с места. Похищенным сообщили, что они взяты «в заложники по поводу дела сестер Прайс». Несколько дней пожилую пару держали в темной комнате под дулом пистолета, но в конечном итоге узники начали чувствовать симпатию к своим охранникам и воспринимать всю ситуацию как некое приключение. «Похитители были к нам очень добры», – вспоминал впоследствии граф и добавлял, что их хорошо кормили сытным ирландским завтраком, а на обед приносили стейки и котлеты. Супругов даже обеспечивали сводками по итогам скачек. А затем графа с женой отпустили из-за драматического поворота в деле.

* * *

В мае британское правительство приняло решение о приостановке принудительного кормления сестер Прайс. До определенного момента девушки стойко и достойно переносили процедуру. Они не хотели показывать и тени страха. Но затем они, похоже, дошли до точки: принудительное кормление наверняка несло как психологические, так и физические травмы, однако именно оно не давало им умереть. Итак, не желая дальше страдать от принудительного кормления, сестры решили изменить стратегию. Однажды они проявили «максимальное сопротивление», как отмечала Долорс в письме, «во время привычных унизительных сцен борьбы, удерживания на стуле, стальных зажимов и» – как в ее случае – «визга и крика». «Потому что, поверьте мне, – писала она, – стальные зажимы сильно травмируют десны». Это была битва. Сестры боролись так отчаянно, что доктора едва ли могли протолкнуть им трубки в желудок и при этом не нанести серьезную травму. Девушки сказали врачам, что они предоставляют им «почетное право убить» их, если что-то пойдет не так. После нескольких попыток невероятного сопротивления доктора просто остановились и отказались продолжать процедуру, поскольку это было слишком опасно. Клиническое, а не политическое решение привело к прекращению принудительного кормления.

Рою Дженкинсу пришлось объяснять изменения в политике, и он объявил, что после «неприятной работы» по искусственному кормлению в течение 167 дней доктора в «Брикстоне» отказались от процедуры, потому что «для нее нужно хотя бы минимальное сотрудничество со стороны сестер». Дженкинс переложил часть вины на Альберта и Крисси Прайс, которые вместо того, чтобы отговорить дочерей от «медленного самоубийства», «поощряли их поведение».

Долорс и Мариан испытывали тревогу. После прекращения принудительного кормления они практически сразу начали терять по одному фунту[60] в день. Взвешиваясь при возможности и контролируя свое состояние, Долорс учитывала каждый фунт. «Сейчас мы дошли до такого момента, что уже больше не испытываем голода и желания есть», – писала она другу. Она начала относиться к своему организму как к чему-то медицинскому и механическому. «Я сейчас сама себе инструмент, – размышляла она. – Я также и ремесленник, владеющий этим инструментом. Я вырезаю сама по себе».

В «Брикстоне» говорили, что там есть место под названием «последняя палата». Для Долорс это всегда звучало зловеще, но, когда их с Мариан в конце концов перевели в это помещение, они очень обрадовались. Сестры теперь жили не в отдельных камерах, а в одной комнате. Туалет находился рядом, поэтому, когда они хотели писать (а сейчас их тела вырабатывали больше мочи), им не нужно было пользовать тюремным горшком. «Мы почти в раю!» – шутила Долорс. Здесь было зеркало, и она разглядывала себя: смотрела, как ночная рубашка болтается на скелетоподобном теле; ей казалось, что она похожа на привидение прежнего узника, бродящего в этом крыле здания.

Согласно оценке одного из врачей, наблюдающих за девушками, в этот момент сестры Прайс «жили исключительно за счет своего организма». Они стали такими слабыми, что Долорс уставала, если даже просто перемещалась из одного конца палаты в другой, а сердце ее в этот момент стучало в грудной клетке, как барабан. Девушки не могли долго ни сидеть, ни лежать в одном положении, потому что кости больно давили на кожу; чтобы облегчить ситуацию, кровати снабдили «струйчатыми матрасами», в которых были промежутки для циркуляции воздуха.

«Каждый день отнимает у нас немного жизни», – писала Долорс матери. Сестры лежали на стоящих рядом кроватях, и в палате постоянно дежурили три охранника. Долорс тревожило то, что Мариан больше ждет смерти и более готова принять ее. Иногда Долорс говорила с ней, вспоминая что-то или рассказывая шепотом о чем-то – слабое подобие их прежних живых бесед. Она поворачивала голову и видела Мариан – смертельно бледную, с закрытыми глазами, с приоткрытыми губами; от голода ее пальцы стали длинными и тонкими. Она говорила: «Мариан, проснись». «Не уходи первой, – думала Долорс. – Только не уходи первой».

«Вероятность того, что сестры умрут, сейчас очень велика», – предупреждал Дженкинс в начале июня. Он даже хотел приехать к ним в тюрьму, надеясь, что, возможно, сумет отговорить их от голодовки. Но затем решил этого не делать, полагая, что если человек решил покориться судьбе, то надо отступить и не мешать ему.

Альберт Прайс, навестив дочерей в последней палате, заявил прессе, что они готовы принять свою участь. «Они счастливы, – сказал он. – Рады умереть». Временная армия не осталась в стороне и предупредила: если сестры умрут, то «это будет иметь катастрофические последствия для британского правительства».

Газеты утверждали, что к сестрам приходил священник для совершения последних обрядов. В письме к другу Долорс писала: «Пожалуйста, не оставляй наших родителей и всех наших друзей». И далее заключала: «Мы готовы к тому, что нас ждет».

* * *

И вот тут Британия «моргнула первой»[61]. Третьего июня в тюрьме Паркхерст на острове Уайт умер Майкл Гоген – еще один ирландец, голодающий в заключении. Гоген тоже был добровольцем ИРА, но к взрывам никакого отношения не имел. Его посадили за ограбление банка в Лондоне; и Долорс Прайс ощутила досаду, когда он объявил голодовку. Она начала отказываться от пищи в ноябре, а он в апреле. Она заявила, что Гоген – просто выскочка, который «хочет примазаться» к ней. Девушка смотрела новости, когда вдруг услышала: «Один из членов ИРА, находящихся в тюрьме, умер из-за объявленной им голодовки». У нее сжалось внутри: Хью Фини или Джерри Келли? Власти заявили, что Гоген умер от пневмонии, но семья подозревала, что смерть была связана с принудительным кормлением – вполне реальный результат процедуры.

У Роя Дженкинса начало появляться то, что он впоследствии назвал «дурным предчувствием». В последнее время он много думал о Теренсе Свини и о той огромной волне протеста, которую вызвала его смерть. Что же будет, если умрут сестры Прайс? Дженкинс не хотел, чтобы у людей создавалось впечатление, будто он принимает какие-либо решения под давлением, но в то же время он боялся: если сестры Прайс добьются успеха, то он сам станет мишенью на всю оставшуюся жизнь. И дело не просто в том, что не поедешь в отпуск в Южный Арма[62]. Ирландцы есть повсюду. На земле не будет ни одного безопасного уголка: он беспокоился, что если эти чертовы девчонки доведут дело до конца, то он больше не сможет «спокойно и безопасно ходить даже по улицам Бостона, Нью-Йорка или Чикаго». Как бы ни противилась этому душа Дженкинса, но у него не оставалось иного выбора, чем капитулировать.

Восьмого июня Долорс, Мариан, Джерри Келли и Хью Фини выступили с заявлением. «Чтобы добиться статуса политических заключенных, мы продолжали голодовку 206 дней», – писали они. Далее они сообщали, что Рой Дженкинс заверил их, что их вернут в Северную Ирландию, а потому они прекращают голодовку. «Мы никогда не стремились к суициду, – объясняли они, – у нас не было задачи убить себя, мы просто хотели добиться удовлетворения минимальных требований».

Заключенные не сразу попали в Ирландию. Вместо этого Долорс и Мариан перевели в женское крыло тюрьмы Дерхэм. Но однажды в марте 1975 года, во время обеда, всем заключенным Дерхэма приказали вернуться в свои камеры. Что-то подсказывало Долорс, что наступил их день. Она прошла в камеру и начала собирать вещи. Надела куртку, кое-что сложила. Затем явился надзиратель и объявил, что они отправляются домой. «О нет, не домой. Вы едете в Арма», – сказали ей.

– Ну, меня это устроит, – ответила Долорс.

Мариан вбежала в ее камеру, и они обнялись так крепко, что было трудно дышать. Они быстро затолкали оставшиеся вещи в сумки, и надзиратели вывели девушек в коридор. Долорс от волнения была как пьяная и даже обняла начальника тюрьмы.

Сестер привезли на военную авиабазу. Самолет взлетел – Англия осталась позади. Мужчина в форме подал им кофе. Глядя в иллюминатор, Долорс видела лишь водную гладь, но вдруг внизу показалась полоска зеленой земли. Она расплакалась.

– Это еще не Ирландия, – заметила Мариан. – Остров Мэн.

Прошло еще немного времени. Долорс бросила взгляд в окно и увидела что-то зеленое вдалеке.

– Это она, Мариан? – спросила Долорс.

– Думаю, да, – ответила Мариан.

Когда сестры Прайс выходили из самолета, британские военные фотографы защелкали камерами – вспышки осветили сумеречное вечернее небо. Две девушки были счастливы вернуться домой, жаль только, что поздно. В феврале умерла их тетушка Брайди Долан. Она была чем-то вроде малой республиканской иконы, а потому ее ожидали грандиозные похороны: власти отправили фотографов сделать снимки тех, кто туда придет. Через четыре дня после этого от рака поджелудочной железы умерла Крисси Прайс. Еще совсем недавно казалось, что матери суждено пережить своих дочерей, но все вышло иначе, и Долорс с Мариан едва не потеряли рассудок от горя. Они подали прошение о том, чтобы им позволили пойти на похороны, но оно было отклонено. Они смогли лишь послать венок из белых (пасхальных) лилий. 400 человек шли в процессии от Сливгаллион-драйв к кладбищу Миллтаун. Опустив голову, Альберт шел у гроба. Торжественную процессию возглавляла молодая девушка, играющая на волынке. На ней был черный берет и темные очки, как у членов ИРА.

Глава 15

В неволе. Адамс о необходимости изменения стратегии

Прошло несколько недель после исчезновения матери, дети МакКонвилл держались вместе, стараясь не выходить из дома. Им нужно было находиться здесь на случай, если Джин вернется. Но в конце концов в дело вмешались социальные службы: в «Дайвис Флэтс» прибыли два автомобиля, чтобы забрать детей. Хелен МакКонвилл посадила младших братьев и сестер в машину, пообещав, что их привезут домой сразу же, как только «мама вернется». Пока дети устраивались на сиденьях, Хелен подняла голову и увидела, что их соседи по «Дайвис Флэтс» вышли на бетонные балконы и молча наблюдают за происходящим. «Черт бы вас всех побрал», – пробормотала она. Машины тронулись с места.

Старшая сестра Анна все еще лежала в госпитале. Роберт пока находился под арестом, а Арчи был достаточно взрослый, чтобы самому позаботиться о себе. Агнес оставалась у бабушки МакКонвилл. А вот Хелен, Майкла, Такера, Сьюзан, Билли и Джима увезли в Южный Белфаст; они ехали долго, прежде чем добрались до внушительного четырехэтажного кирпичного здания приюта, который назывался «Назарет Лодж». Атмосфера здесь была безотрадной. Многие дети жили под опекой государства и, похоже, привыкли к таким условиям. Но дети МакКонвилл росли дома. Перед тем как оказаться здесь, они пережили исчезновение матери и смерть отца, а затем полудикое существование в течение нескольких месяцев. Приютом занимался строгий монашеский орден, прославившийся садизмом. Один из бывших воспитанников описывал учреждение как «нечто сошедшее со страниц романов Диккенса», унылое, страшное место, где порка и строгие наказания считались обычным делом.

Примерно в это время Майкл МакКонвилл стал мастером по побегам. С того самого момента, как его увезли из квартиры в «Дэвис», он обдумывал, как ускользнуть и вернуться обратно в Западный Белфаст. Он был своенравным уличным мальчишкой – настоящее дитя Смуты. Его все злило. Однажды, когда работник социальной службы предположил, что мать просто «бросила» детей, он закричал: «Вы врете!»

В марте 1973 года, в то самое время, когда Долорс Прайс устраивала взрывы в Лондоне, Майкл и Такер предстали перед судом в Белфасте по обвинению в краже в магазине; суд постановил перевести их вместе из «Назарет Лодж» в дом для мальчиков «Де Ла Саль», находящийся в 20 милях[63] от Белфаста, в графстве Даун, близ деревни Керкуббин. Поездка в новый дом не заняла много времени, но Майкл переживал из-за того, что они удалились от родных мест на сотню миль[64] Учреждение располагалось в перестроенном викторианском особняке, обосновавшемся в зеленой сельской местности. Дети жили в нескольких более новых коттеджах рядом с ним. Вокруг большая территория – 250 акров[65]. Мальчикам, которые всю свою жизнь провели среди бетонных и кирпичных зданий Белфаста, она казалась огромной, первозданной и бесконечной. Здесь были школа, плавательный бассейн, теннисные корты и футбольное поле. Даже биллиардный стол!

«Керкуббин» представлял собой, по словам одного человека, жившего там в те годы, «настоящий кошмар». Впоследствии правительственная комиссия установила, что там царил «культ физической силы», а монахи и наемные работники в любых ситуациях прибегали к насилию. Детей дубасили кулаками, пороли ремнями и стегали по рукам тонким деревянным прутом, причем с такой жестокостью, будто хотели отрубить пальцы.

Майкл был упрямым и смелым, но ему только исполнилось 11 лет. А Такеру и вовсе было девять. Здесь находились также и мальчики постарше, которые уже отлично усвоили практику издевательств. Христианские братья, управлявшие приютом, закупали одежду для своих подопечных большими партиями, так что дети ходили в том, что им не подходило по размеру: плечи рубашек съезжали до локтя, широкие брюки для взрослых не падали только благодаря ремню, детские костюмы вызывали в памяти сборник рассказов о чистилище для белфастских незаконнорожденных. Взрослые в «Керкуббине» заставляли детей работать. Иногда персонал сдавал их как рабочую силу в аренду какому-нибудь соседнему фермеру – копать картошку.

По вечерам все смотрели телевизор в темной комнате, а монахи в длинных одеяниях велели определенным детям приходить и садиться к ним на колени. В доме было распространено сексуальное насилие. К самому Майклу никогда не приставали, но ночью, лежа под одеялом, он видел, как неясные фигуры взрослых входили в спальню с фонариками и вытаскивали спящих мальчишек из кровати.

Майкл и Такер убегали. Они считали, что должны вернуться в Белфаст, потому что там может появиться мама. Но всякий раз, когда они пускались в бега, их возвращали и каждый раз по возвращении избивали. Мальчики МакКонвилл сбегали так часто, что в конце концов персонал забрал у них обувь. Вдруг им удастся добраться до деревенской дороги и автостопом доехать до Белфаста, а босыми ногами далеко не уйдешь.

Конечно, власти, возможно, не знали, какие ужасные вещи творятся за стенами «Керкуббина», но они в любом случае не обращали внимания на обстановку в приюте и продолжали посылать туда детей. Близнецов Билли и Джима тоже перевели из «Назарет Додж» в «Керкуббин». Когда машина ехала из Белфаста по берегу Стренгфорд Лох в направлении приюта, мальчики, полные мрачных предчувствий, сидели на заднем сиденье. Им исполнилось по семь лет. В «Керкуббине» они были самыми маленькими, и отправить их туда – значило бросить на съедение волкам. Старшие дети физически издевались над ними, а Билли подвергался сексуальным домогательствам со стороны взрослых. Мальчики не могли ни к кому обратиться за помощью, потому что многие работники сами издевались над детьми, а те молчаливо терпели. Все христианские братья были, по словам бывшего воспитанника, «заодно». Некоторые из детей МакКонвиллов видели столько плохого от католических учреждений Северной Ирландии, что начали бояться всех священников. Даже став взрослыми, они с тревогой смотрели на мужчину в монашеском одеянии. (Позже братья из «Де Ла Саль» признали, что в этот период времени сексуальное насилие получило широкое распространение в «Керкуббине». Сестры Назарет, управлявшие «Назарет Лодж», также вынуждены были согласиться, что и у них применялось физическое насилие.)

Хелен МакКонвилл была слишком взрослой, чтобы ее держали где-то против воли, но еще слишком молодой, чтобы стать законным опекуном братьев и сестер, поэтому она пыталась существовать самостоятельно, проживая вместе с Арчи или друзьями. Она нашла работу официантки в компании, которая устраивала поминки. Еще находясь в «Назарете», она недолго встречалась с парнем ее возраста по имени Шеймус МакКендри, который работал в приюте учеником плотника. После первой физической близости они расстались, но когда через два года (Хелен все еще работала официанткой) их пути снова пересеклись, и их отношения возобновились. Молодые люди поженились, когда девушке исполнилось 18.

В то время, казалось, не было такого приюта, который мог бы удержать Майкла МакКонвилла. После множества побегов и принудительных возвращений его послали в «исправительную» школу недалеко от городка Ньютаунардз. Школу «Лизневин» незадолго до этого учредили как место «безопасного» проживания мальчиков в ответ на требования жителей близлежащих районов. Вряд ли можно было назвать это место школой. «Лизневин» являлся детской колонией для подростков, которые казались слишком буйными и своевольными для учреждений вроде «Керкуббина».

Среди новых товарищей Майкла по дому были и такие же постоянные беглецы, как он сам, а кроме того, здесь была представлена целая криминальная галерея неподходящих для этого места взрослых, которых арестовывали за кражи со взломом, нападения и участие в военизированных группировках. Основное здание представляло собой перестроенный особняк, некогда бывший центром величественной загородной резиденции. Сейчас в нем находились «изолированные комнаты» – одиночные камеры, лишенные мебели, с решетками на окнах, в которых запирали провинившихся детей. Территорию огородили по периметру высоким забором, подвели к нему электричество и установили сигнализацию, которая включалась, если кто-то пытался бежать.

Возможно, кому-то «Лизневин» мог показаться ГУЛАГом, но Майклу здесь понравилось. Позже он, шутя, с оттенком некоторой иронии замечал, что «Лизневин» был самым лучшим домом из всех, где ему довелось жить. Персонал часто говорил, что забор построен от тех людей, которые находятся снаружи, он не для тех, кто внутри. Быть может, такая уединенность «Лизневина» в трагические времена Смуты сделала его местом, в котором жертвы вроде Майкла МакКонвилла смогли в конце концов успокоиться и начать «исцеляться». Ни одна из религий здесь не доминировала, и происходили регулярные стычки между католиками и протестантами. Но Майкл старался избегать неприятностей. Он познакомился с одной доброй монахиней, сестрой Франсис, которая присматривала за ним. Она дружески относилась и к его братьям и сестрам, и несколько лет спустя, когда женщина переехала в Америку, она каждое Рождество присылала им письмо с открыткой, куда вкладывала сложенный доллар. Вроде бы ничего особенного, но для МакКонвиллов, оставшихся без родителей, это значило очень много.

Майкла иногда отпускали на выходные, словно в небольшой отпуск из тюрьмы, поэтому он мог поехать в Белфаст и остановиться у Арчи или у Хелен. Дети, когда они были вместе, никогда не говорили о том, что случилось с матерью. Слишком болезненная тема. Однако ощущение семьи как единого целого начало постепенно разрушаться. Стараясь не вспоминать о страшном прошлом, они все больше отдалялись друг от друга. Майкл покинул «Лизневин», как только ему исполнилось 16, и приступил к поискам работы и жилья – к поискам самой жизни. Он прожил в разных учреждениях почти треть ее. Но система работала так: в 16 лет двери открывались, и можно было идти на все четыре стороны. Воспитанники, выходившие из таких школ, были мало подготовлены к резким переменам. Никто не учил их, как найти работу, снять квартиру или сварить яйцо. Их просто выпускали в жизнь.

* * *

Вернувшись в «Лонг Кеш» после того, как с него сняли маску продавца игрушек, Брендан Хьюз застал там Джерри Адамса, который все еще отбывал своей срок. Адамс уже дважды пытался бежать. Но он не был так силен в тактике, как Хьюз, а потому его ловили и добавляли новый срок за попытку побега. Адамс привык к «Лонг Кеш». Сравнивая здешнюю рутину и жизнь в бегах, когда каждый день ночуешь на новом месте, боишься стука в дверь и никогда не знаешь, что будет с тобой на улице (вдруг кто-то увидит тебя и пристрелит), он находил, что тюрьма – это нечто вроде отдыха. Проволока окружала бараки «Ниссен», где узники жили в помещениях, называемых «клетками», каждая из которых имела свой номер. Хьюз и Адамс делили Клетку 11. Два революционера были близки и раньше, до тюремного заточения, но сейчас они физически находились рядом, поскольку камера не отличалась большими размерами. В бараках гуляли сквозняки, условия были спартанскими, холодные ветра продували лагерь насквозь. Зимой заключенные, чтобы согреться, надевали на руки носки, как перчатки.

Они развлекали себя бесконечными беседами. Адамс, который всегда имел склонность к обучению, советовал всем вокруг тренировать ум. Заключенные организовывали лекции и проводили дискуссии. Они встречались «у проволоки» – заборов, разделявших помещения, – и обсуждали политику, историю и последние новости с воли. Один молодой заключенный из ИРА – парень со свежим лицом и здравым умом – устраивал занятия по культуре. Он писал стихи и сделался официальным представителем республиканских заключенных по связям с прессой. Его звали Бобби Сэндз. Тюрьма превратилась, как заметил впоследствии Адамс, в «башню из слоновой кости за колючей проволокой». Адамс был остроумным, располагающим к себе собеседником, обладающим остротой мысли. Но, несмотря на всю его общительность, он имел такие личные аспекты, которые предпочитал никому не демонстрировать. В то время как Хьюз считал себя не просто нерелигиозным человеком, а атеистом, Адамс был совершенно погружен в католицизм. По ночам Хьюз читал речи Фиделя Кастро, а Адамс произносил молитвы.

К середине 1970-х годов Адамс оказался перед дилеммой. С момента появления Временной армии в 1969 году и начала открытой борьбы с юнионистскими организациями, появилось ощущение, что конец близок, еще один рывок – и британцев выбросят в море. Это стратегическое положение способствовало как бешеному темпу проведения операций в ранние годы Смуты, так и возникновению высокого морального духа, который призывал людей в ряды сопротивления и воодушевлял их. Однако на шестом году развития конфликта стало ясно, что ситуация не так проста, как кажется. После нескольких лет насилия главный удар, которого все ждали и о котором так часто заявляла ИРА, не был нанесен, и общественная поддержка Провос пошла на спад. Британцы же между тем, казалось, приготовились к затяжному конфликту. Когда Адамс и Хьюз встречались со своими подчиненными у проволоки, чтобы поговорить, они видели новые постройки на территории тюрьмы – так называемые Н-блоки, в которые по завершении можно было поместить многих участников военизированных отрядов.

Отец Адамса, Джерри-старший, тоже был членом ИРА и принимал участие в кампании 1940-х годов, которая вошла в долгую республиканскую историю под названием «почетное поражение». Подрастая, Адамс встречал ветеранов прежних конфликтов в «Фелонз-клаб» – социальном клубе, который помогал основывать его отец, куда могли прийти мужчины вроде Альберта Прайса. Они выпивали там, рассказывали о разных случаях и размышляли о том, что могло бы быть. По словам одного историка, иной раз казалось, что «поражение устраивало их больше, чем победа», поскольку «возникало ощущение, что ирландское республиканство процветало в угнетении и изолированной эксклюзивности, сопровождающих» неудачу. В начале 1970-х Провос постоянно заявляли в январе, что в этом году они выбросят британцев со своей территории раз и навсегда. Для людей поколения Адамса, которые видели падение Сайгона, внезапное свержение режимов казалось чем-то вполне достижимым. Однако после нескольких лет огромного кровопролития январские заявления республиканцев стали восприниматься как иллюзорные. В идее республиканского поражения, несомненно, присутствовала доля мрачной романтики – поэзия архетипов тщетности. Но Джерри Адамс не был романтиком.

Раньше он говорил своим людям, что борьба должна чем-то закончиться. Это поколение ирландских республиканцев не просто передавало эстафетную палочку тем, кто следует за ним: оно должно было форсировать события и добиться изменений в течение его собственной жизни. Однако, прилагая усилия в этом направлении, Адамс начал утверждать, что было бы наивным ожидать немедленных результатов. Вместо этого республиканское движение должно было перейти к тому, что получило название «долгая (затяжная) война». Перестать говорить людям о победе уже в этом году. Лучше копить силы и понимать, что борьба потребует куда больше времени.

Так изменить направленность пропаганды было нелегко. Пехотинцев Провос избивали лоялисты, по ним стреляли военные, их пытали полицейские. Бойцы оставили свои семьи, перешли на подпольное положение, оказались в неволе, в «Лонг Кеш», вместе с Адамсом и Хьюзом. Они готовы были услышать другой призыв: «Если вы еще немного поднажмете, то победа придет совсем скоро». Вместо этого им говорили: «Терпите, потому что битва не закончится после очередного большого сражения. Возможно, она займет годы. Даже десятилетия».

Адамс также пришел к переосмыслению понятия «победа». Важно приготовиться к долгой битве, но при этом понимать, что конец конфликта – это не просто военный триумф, а политические изменения. Адамс объяснял молодым бойцам ИРА, находящимся за колючей проволокой, что вооруженная борьба – это лишь средство для достижения цели. Сама же по себе цели – прекращения конфликта – она не достигнет.

– Вы должны быть политиками, – говорил он им.

– Нет-нет. Мы солдаты, – отвечали они.

– Но вы должны развиваться именно в этом направлении, – настаивал Адамс. – Политика в нашем деле – вещь первостепенная.

Адамс пользовался уважением в «Лонг Кеш», заключенные были преданы ему, но он хотел, чтобы о его мыслях знали добровольцы, сражающиеся в Белфасте и Дерри. Поэтому в 1975 году он приступил к написанию серии статей для «Республиканских новостей» (Republican News) – пропагандистской газеты движения. Поскольку ИРА находилась вне закона, то подписываться своим собственным именем было рискованно, и Адамс выбрал псевдоним – Брауни. После того как из-под его пера выходило очередное произведение, статью тайно выносили из тюрьмы. Секретные документы, или как их называли, comms[66], регулярно путешествовали как в «Лонг Кеш», так и из лагеря. Эти памятки и письма писали мелким почерком на папиросной бумаге, затем незаметно передавали их рук в руки посетителям – друзьям или супругам. Вот таким образом верхушка ИРА, даже находясь в тюрьме, поддерживала тесные контакты со своими товарищами на воле.

Редактором «Республиканских новостей» был мужчина с детским выражением лица; его звали Дэнни Моррисон. Иногда колонки Брауни оживлял беззаботный, показной суховатый юмор Адамса. В другой раз они были приторно сладкими, хотя сентиментальность их автора более строилась на расчете, нежели на искренности. Часто статьи писались с целью рассказать людям о том, как живут заключенные. Однако Адамс использовал газету и для того, чтобы продвинуть только что сформировавшуюся у него новую философию конфликта. Перед тем, как отправить статью на волю и опубликовать ее, он обычно давал черновик Брендану Хьюзу. Но Хьюз никогда не чувствовал в себе особой склонности к аналитике. Иной раз ему приходилось читать статью по три раза, чтобы понять мысль Адамса.

В 1977 году Адамс освободился. В последний день он гулял по тюремному двору вместе с Хьюзом и снова говорил о стратегии. Он пришел к мысли о том, что Шинн Фейн[67] – политическое объединение, связанное с ИРА, должно действовать в большем «тандеме» с военной организацией. Он также считал, что нужно провести перестройку в Провос. По традиции ИРА повторяла иерархическую систему Британской армии. Однако Адамс считал, что Провос должна провести внутреннюю реорганизацию, создав систему ячеек, более характерную для военизированных организаций в Латинской Америке. Так было безопаснее: если власти арестовывают бойца и начинают его допрашивать, то он знает лишь контакты одной своей ячейки, а не всей команды. Адамс задумал весьма амбициозную перестройку, которая также являлась подходящим проектом для ведения ИРА затяжной войны. В последний день в «Лонг Кеш» Адамс, взяв свои вещи, сложенные в коричневый бумажный пакет, обнял Хьюза, прежде чем выйти за ворота. Он пошутил, что из них двоих Хьюз имеет более завидную работу, поскольку в «Лонг Кеш» все под контролем. Возможно, он, Адамс – сейчас свободный человек, но перед ним стоит страшной сложности задача реорганизации ИРА.

* * *

Действительно, работа Хьюза становилась все более сложной. Ближе к концу 1975 официально закончилось интернирование. С этого момента арестованные, находившиеся в статусе политических, а также подозреваемые в участии в военизированных формированиях, считались обычными преступниками. На первый взгляд просто вопрос терминологии, что-то вроде классификации, но это различие врезалось, будто нож, в самую суть республиканской идентичности. Назвать добровольцев ИРА преступниками – значило объявить незаконным то, на основании чего они взяли в руки оружие. Даже несмотря на взрывы и кровопролитие, правительство в Лондоне упрямо отказывалось назвать Смуту войной, но если говорить об ИРА, то Хьюз и его товарищи были солдатами, и, если их захватывали в плен, они должны были содержаться как военнопленные. Интернирование (повальные аресты) само по себе представляло проблему: вас могли арестовать без предъявления обвинения и бросить в тюрьму на несколько лет без всякого суда и следствия. Но интернированным, как правило, разрешали и за решеткой носить обычную одежду, и они могли свободно общаться со своими коллегами из военизированных групп. Сейчас же, когда интернирование прекратилось, любой участник военных отрядов получал камеру-одиночку в новом здании «Лонг Кеш», в блоках Н. Тюрьма ввела одежду, и будь ты доброволец ИРА или обычный вор – всем выдавали одинаковую форму.

Осенью 1976 года восстали республиканские заключенные: они отказывались носить тюремную одежду и начали так называемый протест одеял – голые арестанты заворачивались в одеяла, как это делали сестры Прайс во время пребывания в тюрьме, сразу после ареста в Лондоне. В одной из песенок, исполняемых протестующими узниками, говорилось:

Мы не воры, чтобы робу нам носить,

Нас тюремною одеждой не смирить.

На Британии самой лежит клеймо,

Ведь крадет она Ирландию давно.

У ирландцев дома нет

Восемьсот преступных лет.

Протестующие добивались лишь одного – особого статуса, который бы выделил их в категорию военнопленных. Однако власти отказывали им в предоставлении его. Внутри «Лонг Кеш» ухудшились взаимоотношения между заключенными и надзирателями: росла взаимная ненависть. Протестующие не желали надевать одежду, но в начале конфликта выходили из камер в душ и туалет. Охранники, возмущенные таким поведением (отказом надевать одежду), иногда начинали избивать их в коридорах, а также не давали им пользоваться полотенцами, чтобы вытереться ими и прикрыться. Тогда бунтовщики вообще отказались покидать свои камеры. Вертухаям приходилось ходить от клетки к клетке, собирать горшки и выливать их. Заключенные начали так наклонять горшки, чтобы моча выливалась сквозь щель под дверью в коридор. Так протест одеял превратился сначала в протест «не моемся», а затем и в «грязный протест». Моча лилась по тюрьме рекой, а надзиратели были обязаны мыть помещения. У протестантов возникла лишь одна проблема: что делать с дерьмом, и, когда они поделились ею с Хьюзом, тот предложил: «Размазывайте его по стенам».

Хьюз и его люди сидели в камерах нагие и немытые, у них отросли длинные бороды, а волосы засалились и спутались. А теперь еще узники начали рисовать на стенах тюрьмы своими же собственными твердыми отходами рисунки и лунные пейзажи в стиле Ван Гога. Здание превратилось в филиал сумасшедшего дома. Поскольку возникла угроза распространения инфекции и заболеваний, в том числе и для них самих, команда надзирателей вошла в заросшие грязью клетки. Заключенных заставили выйти и поставили под струю воды из шлангов, в то время как другая группа тюремщиков чистила камеры с помощью воды и дезинфицирующих средств. Но эта процедура – помещение протестующего в чистое помещение – мало что дала. Один метаболический цикл – и все вернулось на круги своя. Священники и инспекторы, посещающие тюрьму, сравнивали ее обитателей с «людьми, живущими в сточных канавах трущоб в Калькутте».

Во всей ситуации было нечто комически гротесковое – авангардистская драма в театре абсурда. Более того, она кое-что напоминала – знакомую игру балансирования на грани. Требования бунтовщиков были довольно просты. Они хотели иметь право не носить тюремную робу, свободно общаться с другими заключенными и получать почту. И каждый новый виток эскалации, похоже, закалял их в борьбе с противником. Кто же моргнет первым?

* * *

Хотя Адамс уже не сидел в тюрьме, он поддерживал тесные контакты с Хьюзом через секретные послания – comms. Он преуспел в реорганизации Провос, переместив центр тяжести из Дублина и создав Северное командование. Адамс все больше говорил о том, что затяжную войну не выиграть, если не придать ей политический размах. «Мы не сможем построить республику на военных победах ИРА, – заявлял он на одном из мероприятий 1980 года. – Имея дело с империалистами, мы должны понимать, что невозможно победить лишь с помощью военных средств».

Быть может, Адамс и защищал политическое движение, идущее параллельно с военной борьбой, но он вовсе не собирался отказываться от насилия. В августе 1979 года лорд Луис Маунтбаттен, кузен королевы Елизаветы II, который являлся последним вице-королем Индии, находился на своем рыболовном судне в заливе Донегол, неподалеку от побережья графства Слайго[68], когда взорвалась управляемая по радио бомба; деревянная посудина раскололась – погиб он, два члена его семьи и местный парень из Эннискиллена.

В том же году новый премьер-министр занял резиденцию в доме 10 по Даунинг-стрит в Лондоне. Маргарет Тэтчер была лидером партии консерваторов и славилась жесткой решительностью. В детстве, когда она жила в восточной части центральных графств Англии, ее родной город Грэнтем во время Второй мировой войны разбомбили нацисты. Ее ближайшим советником по Северной Ирландии стал Эйри Нив – воинственно настроенный помощник («ястреб»), руководивший ее избирательной кампанией. Нив сам был военнопленным, ему удалось бежать из печально известного нацистского концлагеря в замке Кольдиц. Отчасти под влиянием бесед с Нивом Тэтчер вступила в должность, полагая, что Северная Ирландия – это нечто подобное Судетской области – той части Чехословакии, которая этнически была преобладающе немецкой, и потому Гитлер аннексировал ее накануне войны. Как немцы в Судетах, католики в Северной Ирландии, видимо, стали жертвами неудачного географического положения, однако, по мнению Тэтчер, это не давало им права просто так отколоться и присоединиться к соседней стране. Когда ей что-то говорили о демографических факторах, способствующих Смуте и питающих ее, Тэтчер бормотала: «О да, как в Судетах».

Итак, Тэтчер была настроена на жесткую линию в отношении ирландского вопроса и лишь укрепилась в своем мнении вследствие того, что случилось незадолго до ее вступления в должность. 30 марта 1979 года Эйри Нив погиб, выезжая на своей машине из гаража здания палаты общин: под водительским сиденьем взорвалась бомба. Ее установили не Провос, а одна из других республиканских группировок – Ирландская национальная освободительная армия, которая и взяла на себя ответственность за теракт. Узнав эту новость, потрясенная Тэтчер, спокойствие которой считалось ее отличительной чертой, сказала, что Нив был «одним из воинов свободы – смелым, стойким и честным». Убийство, произошедшее меньше чем за два месяца до того, как она стала премьер-министром, способствовало установлению ее бескомпромиссной позиции в отношении любых форм ирландского республиканизма.

К тому времени, как Тэтчер приступила к новой работе, уже несколько сотен человек в «Лонг Кеш» принимали участие в грязном протесте. Демонстранты отличались невероятной силой воли. «Мы шли против социализации в целом, против всего того, чему нас учили с детства, – вспоминал впоследствии один из участников. – Всего того, что мы усвоили о гигиене и основных правилах поведения». Провос, будто полагая недостаточным накал отношений с администрацией тюрьмы, начали кампанию по убийству тюремных служащих вне работы. Но британцев это не смягчило. Когда госсекретарь по Северной Ирландии Рой Мэнсон в 1976 году положил конец интернированию и отменил особый статус, он утверждал, что узники ИРА – это «головорезы и бандиты». Тэтчер высказывалась в том же тоне. «Не бывает политических убийц, политических бомбежек или политического насилия, – говорила она. – Мы не пойдем на компромисс. Не будет никакого политического статуса». Вскоре станет известна ее хлесткая формулировка: «Преступление есть преступление и еще раз преступление».

Осенью 1980 года Брендан Хьюз ответил дальнейшей эскалацией конфликта. Он объявил о планах относительно голодовки и обратился к добровольцам. Заключенные были столь тверды в своих убеждениях, что нашлось больше сотни желающих присоединиться. Выбрали семь человек. Их возглавил Хьюз, тоже решивший участвовать в голодовке. Он всегда гордился тем, что ничего не поручает подчиненным, кроме того, что подготовил и сделал сам. В последнюю неделю октября мужчины начали отказываться от пищи. Целыми неделями Хьюз сидел в камере, слабея и худея; у него впали щеки, а спутанная черная борода и длинные волосы делали его похожим на древнего предсказателя. Тюремного врача звали Дэвид Росс. Он по-доброму относился к Хьюзу. Каждое утро Росс входил в камеру и приносил фляжку со свежей ключевой водой, объясняя, что она лучше, чем вода из тюремного крана. Доктор садился на край кровати и говорил с Хьюзом о рыбалке, о горах, о реках и ручьях.

Брендан Хьюз пользовался репутацией бесподобного тактика, но в начале забастовки он допустил одну важную тактическую ошибку. Несмотря на то что все семь человек объявили голодовку в одно и то же время, в конце концов кто-то из них должен достичь порога смерти первым, и тогда остальные шесть были бы поставлены перед выбором – прекратить голодовку и спасти ему жизнь или настойчиво идти вперед и позволить ему умереть. Одним из молодых забастовщиков был 26-летний Шон МакКенна из Ньюри. Хьюз не хотел, чтобы он участвовал в акции, но МакКенна настоял. Как только заключенные начали голодать, парень быстро ослабел и заболел и в результате оказался в инвалидном кресле в больничном крыле тюрьмы. По мере продолжения забастовки МакКенна все больше и больше боялся смерти, и однажды он попросил Хьюза: «Дарк, не дай мне умереть». Хьюз обещал МакКенне, что не допустит этого.

Незадолго до Рождества МакКенна начал постоянно впадать на некоторое время в кому. Хьюз видел, как санитары тащат его на носилках по больничному крылу. Он видел и как два священника стояли с доктором Россом. Если бы Хьюз не вмешался, парень бы умер, и он бы нарушил обещание, как это было в случае с обещанием пощадить Симуса Райта и Кевина МакКи. Однако вмешательство Хьюза положило бы конец голодовке: заключенные моргнули бы первыми, отпустили бы рычаг. Хьюз ощущал в больничной палате запах гниющих тел. Он понимал, что так же пахнет и он сам. И, наконец, он крикнул: «Накормите его!» С этими словами голодовка окончилась.

Врач объяснил персоналу, как приготовить омлет. Начав снова есть после 53-дневной голодовки, Хьюз медленно восстанавливался и набирал вес. Но он испытывал чувство стыда за плохо организованную акцию. Почти сразу же заключенные решили объявить новую голодовку. На сей раз они сделали по-другому: начинает один, через неделю или около того к нему подключается второй, еще через неделю – третий. Так забастовка теряла коллективный характер. И в этом случае только сам бастующий решал, умирать ему или нет. Поскольку Хьюз все только еще выздоравливал, для второго этапа голодовки узники избрали нового лидера. Он должен был первым отказаться от пищи и, значит, возможно, первым умереть. Таким человеком оказался молодой доброволец Бобби Сэндз, тот самый, кто координировал программы по литературе и искусству.

Глава 16

«Неужели я здесь потому, что хочу жечь и убивать людей?» Долорс о насилии

Симпатичный городок Арма с кафедральным собором, что в часе езды от Белфаста, был расположен, подобно Риму, на семи холмах. На фоне неба торжественно выступали башни двух соборов, а рядом с ними находилась викторианская каменная тюрьма для женщин. До Смуты в тюрьме «Арма» редко содержалось более дюжины заключенных одновременно. Большая часть узниц находилась здесь по обвинению в пьянстве, проституции или мошенничестве. Но в 1970-е годы, когда туда прибыли Долорс и Мариан Прайс, в тюрьме находились уже более сотни женщин, многие из которых принимали участие в республиканском движении. Решение перевести сестер в женскую тюрьму вызвало некоторые споры из-за того, что девушки, как предполагалось, представляли огромную опасность. Один политик-юнионист утверждал, что держать сестер в этомисправительном учреждении – все равно что «питона в бумажном пакете».

Когда сестры Прайс переступили порог тюрьмы, их встретила группа женщин из ИРА, державших в руках плакат, который гласил: «Добро пожаловать домой, Долорс и Мариан!» Пройдя дальше, сестры заметили, что другие заключенные глазеют на них и нервно бегают из камеры в камеру. Послышался шепот: «Это они?» Сестры уже успели стать знаменитостями. «Мы так много слышали об этих девушках, что я ожидала увидеть два скелета», – позже вспоминала одна из тех, кому довелось сидеть вместе с Прайс. Вместо этого, встретив их, она подумала: «Две кинозвезды». Женщины-заключенные перед прибытием Прайс убрались в камере.

Сестер представили Эйлин Хики – строгому офицеру, командующему от ИРА в тюрьме. Говорили, что она пользовалась таким авторитетом, что к ней прислушивались даже надзиратели. Да и вообще, охрана в «Арма» была слабее, чем в любом из подобного рода мест, где пришлось побывать Долорс Прайс. Надзиратели не стояли над душой, а часто сидели на подоконниках, оставляя заключенным больше пространства. Одна из женщин пожарила картошки. Долорс с удовольствием поела. Она много лет не пробовала ничего более вкусного.

Местный «сброд» оказался явно более гостеприимным, чем сообщество «Брикстона». Но дело еще было в том, что после двух лет тюремного заключения и множества усилий, а также публичного характера их голодовки сестры Прайс хотели немного отдохнуть от политической активности. С возрастом им уже не так хотелось «быть в авангарде», они повзрослели. Возможно, у них осталось ощущение, что, добившись перевода в «Арма», о котором они говорили с самого начала – несмотря на то что они не раскаялись в организации взрывов и испытывали радость от того, что служили общему делу, – они одержали победу. В марте 1975 года они получили особый статус, который означал, что им не нужно работать в тюремной прачечной и ателье, в то время как их товарищи по заключению были обязаны это делать. Им позволили носить свою одежду и жить в только что построенном помещении, предназначенном для содержания заключенных особой категории. Крыло С, как его называли, было относительно удобным. Камера по размеру напоминала номер люкс в отеле, имела телевизор и кухню-столовую.

Старший надзиратель, женщина с выступающими зубами, которую заключенные окрестили «Большая Сьюзи», была не столь неприятной, как охранники в Англии. Меры безопасности не отличались строгостью, и женщин не заставляли оставаться в камерах надолго. Днем Долорс рисовала и писала письма. Вместе с Мариан они записались на заочные курсы. Они занимались рукоделием, затем сделанные ими вещи продавались за стенами тюрьмы, а вырученные деньги шли на общее дело. Долорс делала изделия из кожи, хотя особого удовольствия от этого не получала. В письме Феннеру Броквею, британскому члену палаты лордов, который поддерживал сестер во время их пребывания в «Брикстоне», она описывала бумажник, сделанный ею на его 92-й день рождения, и шутила, что если пошлет его по почте, то ему не следует волноваться при получении извещения о «маленьком пакете из Северной Ирландии» – это не бомба. Вечером, после поверки, женщины общались друг с другом, даже находясь в отдельных камерах. Кто-то молился по-ирландски. Иногда рассказывали истории о привидениях. Долорс «Арма» казалась чем-то вроде школы-интерната, только без учителей. На одном из снимков того времени сестры позируют, стоя среди улыбающихся заключенных, и, несмотря на окружающую обстановку, ухитряются выглядеть вполне гламурно.

Хотя эта новая жизнь была лучше старой, она все равно была жизнью в тюрьме и скоро наскучила. Дни мало отличались один от другого, и Долорс подолгу с тоской смотрела на кусочек неба, видный сквозь тюремное окошко – маленький голубой квадратик. Некоторые из женщин в «Арма» начали «грязный протест». Но сестры Прайс не приняли в нем участия. Они начинали пока еще незаметно отходить от движения. «Все видится немного иначе, когда начинаешь задавать себе вопросы», – замечала потом Долорс. В феврале 1978 года ИРА напала на отель «Ла Мон Хаус» в пригороде Белфаста в то время, когда там находилось много гражданских лиц. Бомба унесла жизни 12 человек и нанесла серьезные ожоги еще десятку. «Когда такое случается, ты должен спросить себя: «Что происходит?» – признавалась впоследствии Долорс. – Неужели я здесь потому, что хочу жечь и убивать людей? Неужели я здесь, потому что хочу превратить их в пепел?» Когда ИРА приказала Долорс не общаться с другими женщинами-республиканками, не присоединившимися к протесту, она вышла из организации, потому что не могла подчиниться такому приказу. Вместе с Мариан они достигли легендарного уровня в ИРА за те жертвы, которые принесли, но теперь, по ее собственным словам, Долорс стала «внештатной республиканкой».

В письмах к Феннеру Броквею Долорс отмечала, что она также начала подвергать сомнению эффективность насилия. «Долорс, как и ее сестра Мариан, постепенно убеждалась, что насилие ИРА – совершенно неверный путь, – писал Броквей Хэмфри Аткинсу, на тот момент министру по делам Северной Ирландии. – Я говорил Долорс, как и Мариан, что, если они выйдут из тюрьмы, переосмыслив свою прежнюю деятельность, ИРА может убрать их; следовательно, им безопаснее находиться в тюрьме». Однако к этому времени сестры Прайс боролись с проблемой более неотложной и экстренной, чем политика.

* * *

«У нас давно не было нормального отношения к еде или процессу приема пищи», – вспоминала Долорс впоследствии. Месяцы голодания и принудительное питание в Англии еще более усугубили и усложнили проблему. Во время голодовки, как отмечала Долорс, «твой организм говорит тебе, что хочет есть, а ты ему отвечаешь: «Нет, нельзя… Мы не победим, если я дам тебе пищу». Так формируется очень тяжелый образ мышления, который должен быть твердым, как скала, иначе ты начнешь есть. Потому что ты знаешь, что организм требует. Мы так устроены. Мы едим пищу и поэтому живем». После опыта самоотречения, продолжала Долорс, принудительное питание лишь усилило травму, потому что «оно создало еще большее отчуждение от еды, от всего процесса поступления пищи в организм». В результате она заключала: «Мы обе пришли к очень, очень, очень искаженной концепции функции пищи, и мы обе находили это крайне трудным – восстановить нормальные отношения с процессом приема пищи».

Возможно, здесь имело место своего рода «социальное заражение» – психическое взаимовлияние членов одной группы. Несколько других женщин в этой тюрьме недавно стали жертвами анорексии. Сестры Прайс не объявляли голодовку, но они тоже перестали есть. Мариан начала резко терять вес. Секретная правительственная комиссия пришла к заключению, что «оставить ее тюрьме – значит оставить умирать (за преступления, за которые никого не подвергли смертной казни)».

30 апреля 1980 года Мариан выпустили из тюрьмы, и она под вымышленным именем добровольно отправилась в Королевский госпиталь Виктории в Белфасте. Пресс-секретарь правительства заявил, что она получала «интенсивное медицинское лечение в течение последних трех лет», но больше ее нельзя лечить в «Арма». Первого мая ее обследовали в госпитале. Эта новость вызвала сильный резонанс. Английские таблоиды намекали, что девушку просто аккуратно вывели из тюрьмы, что анорексия лишь новая умная уловка ИРА.

Долорс обрадовалась, когда сестру выпустили. Мариан практически умирала, а сейчас у нее появился шанс выжить. Но в глубине души Долорс зрел конфликт с самой собой. «Все время небольшая часть меня надеялась, что, раз мы вместе прошли через столько испытаний, мы так и будем вместе», – признавалась она впоследствии. Сестры всегда воспринимались как единое целое: как дочери Альберта, как студентки, участвующие в протесте, как члены «Неизвестных», как узницы и как объявившие голодовку. Сейчас же их впервые разлучили. Долорс ощущала это как «разделение сиамских близнецов».

* * *

Подобно Брендану Хьюзу, Бобби Сэндз вырос как католик в протестантском окружении. Но когда Сэндзу исполнилось семь лет, то в микрорайоне узнали, что они католическая семья, и их вышвырнули из дома. В конечном итоге Сэндз вступил в ИРА. Первого марта 1981 года он перестал есть. Его последней пищей стал апельсин из тюремного рациона. Немного горький на вкус. «Я стою на пороге очередного потрясения мира, – писал Сэндз на куске туалетной бумаги, начиная голодовку. – Может быть, бог сжалится над моей душой». Две недели спустя второй заключенный объявил голодовку, еще через неделю – третий, и вот уже в «Лонг Кеш» голодали десять мужчин. Ничто не давало повода думать, будто Маргарет Тэтчер на сей раз проявит больше сочувствия. «Оказавшись перед лицом провала своего дискредитированного дела, эти жестокие люди недавно решили разыграть карту, которая может оказаться для них последней», – сказала Тэтчер.

Однако через четыре дня после объявления Сэндзом голодовки умер политик по имени Фрэнк Магуайр, и его смерть запустила цепь драматических событий. Магуайр являлся националистом, заседавшим в британской палате общин; он представлял графство Фермана и округ Южный Тирон. Его внезапная смерть привела к необходимости проведения дополнительных выборов. Первоначально это место хотел занять брат Магуайра, но с ним поговорил кое-кто из республиканцев – его убедили отказаться. Возник маловероятный, но довольно изобретательный план: за это место поборется Бобби Сэндз – прямо из-за решетки. Рекламный трюк, но какой резонанс он имел! Что может быть лучше для привлечения внимания и поддержки голодовки, чем тот факт, что один из голодающих вступил в борьбу за должность? Если бы Сэндз победил, это придало бы голодовке невероятную динамику: британское правительство может позволить умереть в тюрьме какому-то неадекватному участнику какой-то дурацкой голодовки… но ведь не члену парламента?

Этот гамбит – уступка для получения преимуществ в дальнейшем – стал важнейшей отправной точкой для Провос. История знала случаи, когда республиканцы выдвигали кандидатов на выборные места, но движение всегда с подозрением относилось к парламентскому процессу. В течение многих поколений республиканцы придерживались традиции «абсентеизма» – отстранения от политики такого рода. Существовало убеждение, что систему можно легко разрушить одним лишь революционным воодушевлением. Одной из причин раскола между Официальной ИРА и Временной армией в 1969 году и было ощущение того, что Официалы начали слишком увлекаться политикой и что политика неизбежно ведет к приспособленчеству.

«В течение десятилетий республиканцы – по крайней мере на Севере – придерживались традиции «не участвовать в голосовании», – говорил Джерри Адамс. Но он начал утверждать, что для ИРА и Шинн Фейн впервые, по его мнению, представился случай попробовать новую модель республиканской политики. «Настанет тот час, – провозглашал он, – когда Шинн Фейн станет силой на этой земле».

Для Адамса, обдумавшего пути перевода борьбы в политическую сферу, выборы Сэндза давали экстраординарную возможность. Многие люди в Северной Ирландии не поддерживали насилие ИРА, но они были бы рады проголосовать за республиканца, участвующего в голодной забастовке. Работая вместе с Дэнни Моррисоном, редактором газеты «Республиканские новости», Адамс начал формировать новую философию, которая на первый взгляд казалась противоречивой: Шинн Фейн выдвигает кандидатов на официальный пост, в то время как ИРА продолжает процесс переноса кровавой войны в Британию. Моррисон в конце концов понял стратегию и облек ее в известный афоризм, задав на собрании Шинн Фейн провокационный вопрос: «Будет ли кто-то здесь возражать, если, держа в одной руке избирательный бюллетень, а в другой – «Армалит», мы возьмем власть в Ирландии?»

10 апреля 1981 года Бобби Сэндз был избран в парламент. Он не ел 41день. Но, несмотря на это, его требования не были удовлетворены. Состояние Сэндза продолжало ухудшаться, и теперь Маргарет Тэтчер столкнулась лицом к лицу с кризисом. 25 апреля она говорила с Хэмфри Аткинсом, своим министром по делам Северной Ирландии.

– Сэндз явно не отступит, – сказал Аткинс.

– У него есть лишь несколько дней, – заметила Тэтчер.

– Говорят, дня два-три, – произнес он. – Но буду с вами честен, Маргарет, этого точно никто не знает.

– Да, – сказала Тэтчер с заметным раздражением. – Потому что это не та ситуация, в которой хоть кто-то имеет значительный опыт.

Аткинс заметил, что голодающие применили метод разбивки: даже если Сэндз умрет и они сумеют подавить неблагоприятную реакцию и отрицательное общественное мнение, то через несколько недель с большой долей вероятности умрет следующий заключенный.

– Некоторые слишком надеются, что мы сможем предотвратить то, что будет происходить неделя за неделей, – произнес он. – Но мне кажется, это крайне ненадежно.

Тэтчер предположила, что, возможно, руководство ИРА не позволит забастовщикам продолжать:

– Если один умрет, затем второй, потом третий, и ничего не случится…

– Весьма сомнительно, – возразил Аткинс.

– Да, – согласилась Тэтчер. – Сомнительно.

* * *

Долорс Прайс внимательно следила за сообщениями о голодовке. Но с тех пор как Мариан покинула «Арма», ее сестра начала падать духом. «Я погибала без Мариан», – вспоминала она впоследствии. Вес ее стремительно падал, и она казалась все более и более замкнутой и нервной. Однажды в мае 1980 года она проглотила десяток снотворных таблеток. Неясно, была ли это настоящая попытка самоубийства или просто крик о помощи, но ей сделали промывание желудка в тюремном госпитале.

«Я двигаюсь, словно заводная кукла», – писала она Феннеру Броквею, рассказывая о своих унылых, пустых днях, в течение которых единственным спасением становился сон. Ей исполнилось 30 лет, и она вдруг поняла, что почти десяток последних лет она «бездарно потратила» на тюрьму. Ей захотелось иметь ребенка, она осознала, что «природный инстинкт», возможно, никогда так и не будет реализован. «Эта мысль глубоко ранила меня, – признавалась она, – и оставила шрам на всю дальнейшую жизнь».

Выйдя из тюрьмы, Мариан Прайс навестила Долорс всего несколько раз. Когда она собиралась уходить, Долорс цеплялась за нее и не давала идти. Она была готова пожертвовать молодостью и, не жалуясь, отбывать срок в тюрьме при условии, что это будет происходить в Северной Ирландии, но сейчас девушка испытывала возмущение. «Это нечестно, – писала она Броквею. – В марте будет восемь лет, как я сижу, даже убийцам столько не дают. А у меня за взрыв забрали всю жизнь». Будучи членом «Неизвестных», Прайс участвовала и в других операциях, которые приводили к смерти. Но за эти акции ее не судили, и она сейчас не брала их в расчет. Вместо этого она говорила, что уже не проявляет любви к ИРА и «чувствует себя отверженной, предателем, потому что заявила, что больше не с ними». И даже в этой ситуации она выражала симпатии к бастующим в «Лонг Кеш». «Я буду есть (насколько это возможно для анорексички!), но мыслями я буду каждый день жить и голодать вместе с ними», – писала она.

Броквея так тронули эти письма, что он напрямую обратился к Маргарет Тэтчер, утверждая, что сестры «оказались заложницами юношеских эмоций», когда занимались организацией взрывов в Лондоне, и что они сказали ему: они принимали участие в операции только при условии, что «ни один человек не пострадает». Броквей назвал себя «почти духовным наставником» девушек и сказал, что обе сестры «пришли к заключению, что насилие – неверный путь». Он заверял Тэтчер, что если Долорс отпустят, то она посвятит себя, «несмотря на опасность», «работе по убеждению своих друзей-католиков в необходимости отказаться от насилия».

Но не так-то легко было склонить Тэтчер на свою сторону. «Я вижу, что вы убеждены: Долорс отказалась от насилия», – писала она, тактично предполагая, что Броквей, вероятно, немного более чем следует, готов поверить сестрам Прайс на слово. Тэтчер говорила, что она запросила сведения о текущем состоянии здоровья Долорс и «доктора считают, что она намного крепче своей сестры». Тэтчер кое-чем была озадачена. На полях одного из писем Броквея она написала: «Я удивлена, что Мариан так редко приходит на свидания с сестрой. Это само по себе, должно быть, очень угнетает двойняшку». О близости сестер говорилось так много, что Тэтчер ошибочно решила, будто они близнецы. Но даже при этом Тэтчер указывала, что Долорс, кажется, отстранилась от республиканских «симпатий» и в случае ее освобождения она «сомневается, отпустят ли ее старые друзья».

Пока Бобби Сэндз участвовал в выборной кампании, Долорс быстро угасала. Писатель Тим Пэт Куган, навестивший ее в крыле С тюрьмы «Арма», был поражен ее умом, но решил, что девушка «походит на лемура». Куган отмечал, что она «маскировала признаки болезни, одеваясь со вкусом и уделяя много внимания прическе и маникюру», но выглядела слишком измученной, чтобы заниматься хоть какой-то деятельностью.

3 апреля 1981 года ирландский кардинал Томас О’Фии написал Тэтчер о своем посещении Прайс и о том, что та в течение последнего месяца содержится в изоляторе; она «апатичная и вялая, едва способна ходить и не может подняться по лестнице без посторонней помощи». Кардинал и раньше, до ухудшения состояния девушки, навещал Долорс, и он помнил, что она отличалась живостью. Теперь же она превратилась, по его мнению, в «изможденное привидение, преждевременно состарившееся и утратившее всякое желание жить дальше». Он просил Тэтчер признать «тот факт, что девушка умирает», и говорил, что ее смерть вызовет новый взрыв революционного насилия. Кардинал умолял Тэтчер быстрее освободить Прайс, утверждая, что «на следующей неделе – это может оказаться слишком поздно».

Однако Тэтчер была непреклонна. В письме к О’Фии она ответила, что понимает его «тревогу» относительно семьи Прайс, но не имеет намерения освобождать Долорс. «За состоянием мисс Прайс будут по-прежнему внимательно следить», – заверила она. В середине апреля Прайс спешно вывезли из «Арма» и поместили в охраняемую палату Масгрейв Парк госпиталя в Белфасте. К тому времени она, по ее признанию, весила 66 фунтов[69].

Северная Ирландия за стенами госпиталя снова начала мятеж. В Белфасте и Дерри бушевали уличные бои. Каждый день люди в госпитале говорили, что скоро здесь появится Бобби Сэндз и, возможно, Прайс оживится, если сюда, в охраняемое крыло, привезут молодого заключенного, с которым у нее так много общего. Даже пребывая в тяжелом состоянии, девушка ждала этого события. Она надеялась, что именно Сэндз примет ее прощальный салют.

* * *

Но он не появился. 5 мая 1981 года Бобби Сэндз умер. На 66-й день голодовки. И так же, как это было с Теренсом МакСвини, ушедшим из жизни на 60 лет раньше, его история облетела мир. Джерри Адамс назвал смерть Сэндза «самым крупным международным потрясением за всю его жизнь». Сто тысяч человек вышли на улицы Белфаста, чтобы сопровождать гроб с его телом на кладбище. Республиканцев горячо поддерживали по обе стороны границы Ирландии. Тэтчер не проявляла угрызений совести и придерживалась твердой линии. «Мистер Сэндз был осужденным преступником, – заявила она после его смерти. – Он сам распорядился своей жизнью. А его организация не должна была допускать таких жертв».

Однако, пока мир обсуждал фатальный контекст трагедии Боба Сэндза, Тэтчер осторожно дала понять, что она способна на милосердие по отношению к Долорс Прайс. За две недели до смерти Сэндза Прайс освободили «по медицинским показаниям», простив ей 22 года, которые ей следовало отбыть в тюрьме. Официальное объяснение этого решения заключалось в том, что Прайс находилась перед лицом «высокой степени опасности наступления внезапного коллапса и смерти».

В течение многих последующих лет Прайс начинала плакать, вспоминая это: Бобби Сэндз погиб, а ее освободили. Сестры Прайс смутили британскую корону двумя случаями, и в обоих из них вред, который они причинили своим организмам, оказался достаточно сильным, чтобы они одержали победу. Наверное, Сэндзу повезло меньше в том отношении, что он умер, но он был более счастлив в том смысле, что сделался мучеником, чего вряд ли бы достиг, если бы выжил. И Хэмфри Аткинс, и Тэтчер неверно полагали, что между смертями десяти голодающих должна проходить по меньшей мере неделя. После того как умер Сэндз, за ним последовали девять остальных: на протяжении лета они умирали один за другим.

Связь, которую Долорс ощущала с Бобби Сэндзом, становилась глубже. «Нас кормили насильно, и потому мы не умерли, – писала она через год. – Когда Британский медицинский совет отказался от «принудительного кормления» заключенных, парламент быстро протащил билль… который запретил поддерживать жизнь узников, проталкивая трубку им в горло!» Вскоре после того, как сестры Прайс закончили голодовку, Всемирная медицинская ассоциация выпустила знаковую декларацию, объявившую принудительное кормление неэтичным. Как только было принято решение о прекращении насильственного кормления Долорс и Мариан, политика в Соединенном Королевстве изменилась: Рой Дженкинс объявил, что в британских тюрьмах голодающих заключенных больше не будут кормить принудительно. Добившись триумфа в 1974 году, Долорс Прайс невольно способствовала ситуации, которая через семь лет привела к смерти десяти ее товарищей. В последующие годы она задавалась вопросом, нет ли в этом доли ее вины.

Глава 17

Стивен Ри и Долорс Прайс: много театра, куда меньше политики

Когда новость об освобождении Долорс Прайс дошла до публики, раздались громкие протесты. Ян Пейсли, фанатик-лоялист и политик, объявил помилование девушки «огромным скандалом», утверждая, что Прайс продолжает представлять весьма реальную угрозу для общества, потому что она «убийца до мозга костей». Некоторые обозреватели высказали предположение, что сестры Прайс «развели» Хэмфри Аткинса «как простофилю», что Долорс и Мариан – неисправимые террористки, которые намеренно использовали проблемы с едой, чтобы добиться освобождения. Анорексия, о которой в то время знали немного, считалась «болезнью сидящих на диете» и воспринималась в этом случае как следствие тщеславия, а не голодовки или принудительного кормления. Пейсли и другие намекали, что освобождение Долорс есть часть тайной сделки, связанной с Бобби Сэндзом и другими забастовщиками в «Лонг Кеш».

Годы спустя Долорс говорила, что ей, как человеку, «который просидел много лет в тюрьме и оказался в новом мире, в другом мире», приходилось заново учиться жить. После более чем восьми лет, проведенных за решеткой, она воссоединилась с семьей и начала приходить в себя. Понемногу она набирала вес. Официально девушку освободили «условно», то есть ее свобода была ограничена определенными условиями, и, если она нарушит эти условия, ее в любой момент могут вернуть в тюрьму. Одним из таких требований было запрещение покидать Северную Ирландию. Но через несколько месяцев после освобождения она обратилась с просьбой разрешить ей поехать летом на один месяц в Республику – на отдых. Маргарет Тэтчер лично рассматривала ее заявление, и, в конце концов, разрешение было дано.

Однако Прайс хотелось бы задержаться на Юге дольше. Она мечтала переселиться в Дублин. Там свободнее дышалось, людей ущемляли меньше, а атмосфера отличалась большей культурной насыщенностью, чем в Белфасте. Кафе и каналы казались такими далекими от конфликта на Севере, а само место соответствовало новым амбициям Прайс – стать писателем. Она практически сразу нашла работу: в качестве внештатного корреспондента писала статьи для газет. В некотором отношении это можно рассматривать как ее истинное призвание: в ней всегда были черты возмутителя спокойствия. Такая работа позволяла ей принимать косвенное участие в обсуждении политических проблем, оставаясь при этом в стороне от передовых линий сражений военизированных формирований. В декабре 1982, через полтора года после ее освобождения, она опубликовала в газете «Айриш пресс» (Irish Press) статью об анорексии, в которой отметила, что проблемой еще только начинают заниматься как заболеванием, между тем как от анорексии страдали такие известные женщины, как принцесса Диана и Джейн Фонда. Она ошибочно предположила, что эта болезнь связана с наличием «IQ[70] выше среднего».

И до отъезда в Республику, и после него британская разведка не упускала Прайс из виду. В отчетах наружного наблюдения говорилось: нет никаких доказательств того, что она связана «с какой-либо нелегальной организацией или с каким-либо видом террористической деятельности». В одном из таких донесений даже отмечалось, что вскоре после освобождения ее навестили старые товарищи по ИРА; они попросили ее принять участие в одной миссии, но она наотрез отказалась.

Прайс всегда интересовалась искусством, и сейчас она целые дни посвящала книге о своей жизни в «Брикстоне». Она собиралась издать такую книгу. Согласно маленькой заметке в газете «Айриш таймс» (Irish Times) в 1982 году, книга должна была показать «ход развития мыслей Долорс, начиная с ее вступления в ИРА и до того момента, как она пришла к принятию пацифизма (и в конечном итоге вышла из движения, еще находясь в тюрьме «Арма»)». Быть может, Прайс действительно приняла ненасилие как личную философию. Но есть причина, заставляющая скептически относиться к любым предположениям о том, что она отказалась от республиканской традиции вооруженного сопротивления. Такие статьи, время от времени публиковавшиеся в прессе, скорее всего, имели своей целью расположить к себе британских чиновников, которые выносили решения относительно того, насколько суровой будет жизнь Прайс после выхода из тюрьмы. Долорс показала свой брикстонский опус Имону МакКанну, и тот нашел его скучным – описание ее жизни за решеткой день за днем. Но девушке удалось опубликовать отрывок из книги в литературном журнале города Голуэй; там были некоторые лирические моменты, например, описание того, как летнее солнце нагревало пол камеры для умирающих и как она чувствовала своими босыми ногами «тепло воспоминаний о тех, кто когда-то был там».

Сразу после освобождения из тюрьмы Долорс восстановила контакты со Стивеном Ри – актером из Белфаста, с которым она познакомилась еще во времена студенчества и которого видела на сцене лондонского театра в ночь перед взрывами. Ри был на пять лет старше Прайс, он был по-своему красив и имел хорошие манеры. Обычно немногословный, с Прайс он делился своими колкими и остроумными мыслями. У него была привычка отводить глаза, когда он говорил что-то не слишком важное, а затем, в кульминационный момент, вдруг бросать пристальный взгляд на собеседника.

Ри рос в доме, полном женщин – с матерью, отцом, бабушкой и тремя сестрами. Но если Прайс воспитывалась в республиканской семье в Андерсонстауне, то Ри был протестантом, который достиг совершеннолетия немного раньше – в 1950-е, на тех перекрестках Белфаста, где тогда еще была смесь разных культур. «Я вырос в смешанном районе со смешанными соседями и смешанными друзьями, с пьяным (довольно часто) отцом; в моей жизни присутствовали обе стороны, потому что такое уж это было место», – как-то признался он. В детской постановке сказки «Красная шапочка» Ри играл Волка, и именно там и тогда он решил, что хочет стать актером.

Сначала он собирался уехать из Белфаста. Он любил этот город, но чувствовал, что здесь нет простора, размаха для роста. Будучи протестантом, он все же испытывал симпатию к ирландским борцам за независимость. Он понимал, что после полувековых репрессий католическое сообщество не могло не выработать ту или иную форму сопротивления. Ри оказался в Западном Белфасте, и, когда он вышел на сцену во время местного фестиваля, его друзья-протестанты расценили это как предательство.

В 1960-е годы он посещал Университет Квинс и впервые встретился с Прайс во время студенческих протестов. Однако в то время, когда Смута усилилась и Долорс втянулась в революционную деятельность, Ри находился в Дублине и был актером в известном Театре Аббатства[71]. Но там он тоже не находил удовлетворения. И, придя к заключению, что «Ирландия способна загубить талант», он снова переехал – на сей раз в Лондон. Пока Прайс, находясь в «Брикстоне», объявляла голодовку, а затем, пребывая в «Арма», приводила в замешательство Маргарет Тэтчер, Ри завоевывал актерскую популярность в Лондоне: сыграл целый ряд резонансных ролей в «Ройал Корт», в «Олд Вик»[72], в Национальном театре[73], а также работал на Британском телевидении.

В течение этих лет Ри, будучи ирландским актером на английской сцене, не раз задавался вопросом: до какой степени ему следует смягчить резкий ольстерский акцент и приобрести черты англичанина? Будучи от природы одаренным искусством мимики, он, без сомнения, смог бы «сыграть» англичанина, и люди советовали ему именно так и делать, чтобы продвинуться на сцене. Но, как и Прайс, Ри был своевольным и решил, что лучше останется безработным ирландским актером, чем будет говорить так, будто он вырос в Сюррее[74]. Кроме того, одним из величайших достижений ирландской цивилизации была ее адаптация английского языка, позволившая создать совершенно иную музыку звучания. Возможно, ирландцы, по мысли Ри, и склонны проигрывать британцам в политическом конфликте, но «они явно победили в том, что касается языка».

Осенью 1983 года, в субботу, Прайс и Ри поженились. Для проведения церемонии они выбрали собор Святого Патрика в «Арма», что в нескольких минутах ходьбы вверх по холму от бывшего дома Долорс в крыле С. Церемонию провел отец Раймонд Мюррей – тюремный священник, который приложил немало усилий для освобождения Долорс. Видимо, не желая делать спектакль из союза подрывника Олд Бейли и известного лондонского актера, они решили пожениться тайно, пригласив только двух свидетелей. Впоследствии, когда один английский таблоид «добрался» до отца Мюррея, он оказался скуп на детали. «Пара попросила меня не обсуждать венчание, – сказал он. – Я поклялся держать все в тайне».

* * *

В это время Ри снова начал работать с драматургом Брайаном Фрилом, в пьесе которого он играл в ночь перед взрывами в Лондоне. В 1980 они вместе основали новую театральную компанию – «Филд Дэй». Первый выход труппы на сцену был ознаменован мировой премьерой пьесы «Переводы», претендующей на то, чтобы стать шедевром Фрила. Действие происходит в провинции Донегал, куда прибывает Британская армия; военные должны идентифицировать все ирландские названия местности, а затем перевести каждое из них на английский язык или заменить английским же фонетическим эквивалентом. Пьеса начинается в Дерри, в Гильдхолле. Само здание мыслилось как оплот юнионизма и потому часто подвергалось атакам со стороны ИРА. В день премьеры некоторые части фасада еще были в строительных лесах, так как рабочие не закончили ремонт повреждений, полученных в ходе нападений. А потому в самом выборе здания содержался некий намек, но было в этом и что-то обнадеживающее.

Фрил и Ри решили, что их новая театральная группа будет выпускать по одной пьесе в год и ездить с гастролями по Ирландии. Компания собрала великолепный ансамбль участников и горячих сторонников, среди которых были поэты Шеймас Дин[75] и Шеймас Хини[76]. Политика стала щекотливой темой для «Филд Дэй». Фрил вырос в католической семье, и некоторые обозреватели считали его компанию националистской; один критик называл «Филд Дэй» «культурным крылом Провос». Но, несмотря на то что в пьесах, которые ставил театр, часто содержалось немало политических моментов, политика в них присутствовала лишь косвенно, а Ри упрямо отказывался склоняться к какой-либо определенной идеологии. «Работа «Филд Дэй» являлась политическим актом в самом широком смысле этого слова», – говорил он. По словам Ри, часть замысла компании состояла в следующем: если все в Ирландии услышат одну и ту же историю по обеим сторонам границы разделенной страны, то это может способствовать возникновению связующего эффекта. Правление состояло из трех католиков и трех протестантов («все бывшие», как заметил кто-то из них). Но юнионистов среди них не было.

На практике дело выглядело так: Ри ежегодно проводил пять месяцев в дороге, на гастролях. И Долорс Прайс, будучи его женой, часто ездила с ним. Прайс помогала с книгами, с корреспонденцией для компании, рассчитывала маршруты, платила за газ, отгоняла машину в гараж (она называла ее «госпиталь на колесах»). Они колесили по острову – то на север, то на юг, посещая те уголки Ирландии, которые уже 30 лет не видели профессиональных театров. В некоторых сельских районах вдруг останавливались тракторы, из кабины выпрыгивали фермеры и бежали к сцене, чтобы посмотреть спектакль.

И все же карьера влекла Ри в Лондон, что создавало явные проблемы в отношениях: с формальной точки зрения Прайс, даже живя в Дублине и путешествуя с «Филд Дэй» по Ирландии, нарушала условия своего освобождения. Сразу после свадьбы Ри и Долорс в Англии начали ходить слухи, будто она собирается поехать с ним в Лондон на премьеру нового фильма. Британские таблоиды забили тревогу: проявит ли печально известная террористка безрассудство и посетит ли тот самый город, где устраивала взрывы? В результате Прайс не отважилась на это путешествие; она снова обратилась к британскому правительству с просьбой отменить требование проживания в одном месте или хотя бы позволить ей посещать мужа в Англии.

Она была осторожна и отправляла эти письменные просьбы из семейного дома Прайсов в Белфасте. Но власти узнали о нарушении ею условий освобождения и о ее постоянном проживании в Дублине. Когда письма попали к Тэтчер, которая всегда считала Прайс опытным манипулятором, она написала своим подчиненным: «Я думаю, с нами все время играют. Нам следует проявить твердость».

Прайс уже имела опыт противостояния Тэтчер и одолела ее, а потому она снова попыталась пойти на уловку. В мае 1985 года полицейский в Фолкстоуне, городке на юго-востоке Англии, отделенном от Франции Ла-Маншем, остановил машину. Внутри сидели Стивен Ри и Долорс Прайс. Он спросил их, где они проживают, и они назвали лондонский адрес. Пара расположилась в квартире на Мейда Вейл, за углом от студии BBC, всего лишь в нескольких милях от Олд Бейли.

Для Тэтчер возвращение Прайс в Лондон являлось прямым нарушением условий освобождения; Долорс словно дразнила ее. После случая в Фолкстоуне министр по делам Северной Ирландии рекомендовал правительству изменить условия освобождения Прайс, признать тот факт, что она уже в Англии, и просто позволить ей остаться здесь. Но Тэтчер это не устраивало. В ноябре ее помощник доложил, что Прайс, «все еще живет с мужем на Мэйда Вейл». Он отмечал, что если ее снова лишить свободы, то это вызовет «немедленную реакцию протеста» среди католиков в Северной Ирландии. Кроме того, он высказывал предположение, что если они все же бросят Прайс опять в тюрьму, то та, возможно, прекратит есть, и они вернутся к тому, с чего начали. Помощник понимал: хотя теоретически пара может жить в Северной Ирландии, «известному актеру трудно заниматься там своей профессией». Казалась, существовал лишь один вариант – изменить Долорс условия освобождения. В отчете Особой службы подчеркивалось, что «в настоящее время нет никаких реальных оснований полагать, что она представляет угрозу для Британии». Но Тэтчер не могла изменить условия. На самом деле ей было бы легче позволить Прайс презирать правила и просто сделать вид, что правительству ничего не известно. Премьер-министру почти буквально выкручивали руки.

Некоторые чиновники высказывали беспокойство относительно того, что «ненормальная ситуация» с супругами «может привести к критике со стороны публики, как только той станет известен сей факт». Но Тэтчер стояла на своем. «Я не думаю, что мы должны позволять миссис Ри жить здесь, – писала она. – Ее следует перевезти в Северную Ирландию – согласно условиям; а если она и ее муж имеют на то желание, то пусть вместе живут в Северной Ирландии». В приступе буйно разросшейся несговорчивости она добавила: «Если бы она все еще жила в Англии, то уже была бы в тюрьме».

Британские газеты, всегда проявлявшие к Прайс особый интерес, вскоре разузнали, что Долорс в Лондоне и ведет светскую жизнь жены известного актера. Статьи радостно описывали, как организатор взрыва Олд Бейли «потягивает шампанское вместе со звездами Национального театра». Разразился короткий скандал. Стивен Ри должен был играть в мюзикле «Высшее общество» в Виктория-Палас театре[77], в то время как, следуя своему расписанию, на шоу собралась королева-мать. Будет ли на представлении осужденная террористка ИРА? Пожмет ли она руку королеве-матери? «Долорес не собирается посещать какие-либо королевские гала-представления, – заявил агент Ри прессе. – Это весьма щекотливый вопрос, ответ на который зависит исключительно от нее самой. Но она сказала, что останется дома». Чтобы придать делу законный оборот, агент пояснил, что под «домом» он имеет в виду Белфаст.

Ри впоследствии отмечал, что его решение жениться на печально известной участнице ИРА не нанесло никакого ущерба его карьере. «Люди моей профессии были весьма великодушны по отношению к этому вопросу», – сказал он. Его часто спрашивали о прошлом жены, и всякий раз, когда это происходило, он напрягался. Ри хотел, чтобы пресса интересовалась исключительно его работой, а не копалась в его биографии или в политических пристрастиях его супруги.

Тем не менее ему приходилось давать интервью перед выходом каждого нового спектакля, и вскоре он приобрел репутацию человека, который резко прерывает беседу с журналистами, как только речь заходит о женщине, на которой он женился. Журналисты, берущие у него интервью, шутливо предостерегали друг друга: «Не вздумай спросить что-нибудь о его супруге!»

Но сам Ри не проявлял особых предпочтений в выборе ролей. Он нередко играл вооруженного преступника с тонкой душевной организацией, как правило солдата ИРА. «Мне удалось показать, как обычные, вполне приличные люди попадают в криминал, – говорил он, – и как ситуация выходит из-под контроля». В один из тех редких моментов, когда он говорил об участии жены в подготовке взрывов в Лондоне, он подчеркнул, что в тот день погиб только один человек, да и то от сердечного приступа.

Однажды во время интервью по поводу документального фильма 1988 года Ри спросили, насколько он сам готов служить делу, связанному с политикой. «Я никогда не смог бы быть солдатом, – ответил Ри. – У меня бы не получилось. Я так понял, что вы спрашиваете меня о готовности к насилию и всему такому. – Он помолчал. Потом продолжил: —Лично я не смог бы. Но я думаю, что насилие – это не только моральный вопрос. Это не только моральный выбор на какой-то стадии. Это нечто вроде рефлекса. В том числе и со стороны правящих кругов».

Журналист спросил его, можно ли добиться политических изменений без насилия.

– Не знаю, – сказал Ри. – А разве такое когда-нибудь было?

* * *

Власти верно поняли, что Долорс Прайс больше не представляла угрозы. Она отказалась от насилия как от средства борьбы за объединенную Ирландию – по крайней мере в отношении себя самой. Но это не значило, что она отрицала республиканские идеи. Она агитировала за кандидата от Шинн Фейн на выборы в Городской совет Белфаста. Будучи выходцем с линии фронта, она все же сумела адаптироваться к выборной кампании и сменить «Армалит» на избирательный бюллетень. В 1983 году ее старый друг и командир Джерри Адамс сам занялся политикой. Прошло десять лет с тех пор, как Адамс дал Прайс задание подготовить лондонские взрывы, а сейчас он добивался парламентского кресла в Вестминстере, чтобы представлять Западный Белфаст. Адамс сделал хорошую прическу и постепенно заменил повседневные джинсы времен партизанской войны на вельветовые и твидовые костюмы. Серебристый галстук и аналитический ум делали его похожим на профессора, он и выглядел как профессор. Он даже курил трубку. Решение Адамса заняться выборами крепло – отчасти благодаря успеху Бобби Сэндза, несмотря на то что молодой человек умер, так и не успев занять завоеванное им место. Делая жест в сторону традиционного абсентеизма ИРА, Адамс заявил, что в случае избрания бойкотирует Вестминстер и не станет посещать парламент. Прайс поддержала его и участвовала в его избирательной кампании. «Голосуйте за Шинн Фейн! – кричала она. – Голосуйте за Джерри Адамса!» В день выборов она на машине подвозила выборщиков на избирательные пункты. И Адамс победил.

Глава 18

Конверт, запачканный кровью

Весна 1988 года стала временем похорон в Белфасте. Шестого марта на улицах Гибралтара застрелили Мейред Фаррелл и двух ее товарищей. Тоненькая темноволосая женщина, которой исполнился 31 год, сидела в тюрьме «Арма» вместе с Долорс и Мариан Прайс. Но, освободившись, она в отличие от сестер Прайс вернулась к активной деятельности. Фаррелл отправилась в Гибралтар в составе отряда ИРА. Бойцы поехали в сторону британской территории, к югу от самой Испании, с намерением приступить к организации взрывов. Но перед тем, как начать атаку, они решили погулять. Они шли безоружные, когда к ним приблизились британские коммандос в штатской одежде и устранили их, что в какой-то степени явилось проявлением тайной военной политики под названием «выстрели и убей». Тела трех добровольцев увезли назад, в Северную Ирландию, что называется, под фанфары, и огромная похоронная процессия, насчитывавшая тысячи людей, прошла с их гробами через весь Белфаст.

Отец Алек Рейд помогал совершать богослужение у могилы. Это был человек 56 лет с длинным морщинистым лицом и маленькими глазами с нависающими над ними веками. Он вырос в Типперери и еще в подростковом возрасте стал редемптористом[78] – вступил в орден католических священников, посвятивших себя спасению бедных и обиженных. Рейд переехал в Белфаст до Смуты, в начале 1960-х, и обосновался в монастыре Клонард – большом старом готическом здании, возведенном в конце XIX века, которое стоит на границе между республиканской Фоллз-роуд и лоялистской улицей Шанкилл. Основатель монастыря пожалел о таком местоположении и, как говорят, признавался: «Сомневаюсь, можно ли было выбрать более проблемный кусок земли». Однако это давало отцу Рейду преимущество наблюдать Смуту, находясь в непосредственной близости от того места, где что-то происходило.

Он не просто наблюдал. Он говорил, что некоторые служители церкви имели обыкновение прятаться за Библией. Но он, как сам любил повторять, был «уличным» священником, всегда в гуще событий – дипломат трущоб, тихо улаживающий споры. Иногда он оказывался в самом центре схватки. Это бывало опасно, но, как сказал Рейд одному своему приятелю-священнику, который спросил, стоит ли подвергать себя такому риску: «Взялся за гуж – не говори, что не дюж». Рейд свято верил в силу диалога: он считал, что, если дать людям возможность поговорить, большинство самых непримиримых противников найдут друг в друге нечто общее.

Регулярно посещая «Лонг Кеш» в 1970-е годы, отец Рейд сблизился с Бренданом Хьюзом и Джерри Адамсом. Адамс, который жил близ Клонарда, вырос с привычкой раз в неделю ходить в монастырь за наставлениями. Когда Адамс освободился из тюрьмы, Рейд наладил сообщение (носил записки) между молодым лидером и его товарищами, такими, как Хьюз, которые пока еще оставались за решеткой. Рейд так часто оказывался замешанным в ту или иную интригу, что Хьюз дал ему прозвище Закулисный Деятель.

Возможно, Рейд помогал Провос с записками, но это не значит, что он одобрял их деятельность. Напротив, он всеми фибрами своей души был против насилия, которое буквально раздирало сообщество. Рейд отличался спокойствием, и другие священники часто видели, как он ходит по монастырскому саду, зажав во рту сигарету и погрузившись в глубокие раздумья. Он считал, что должен заступаться за жертвы – за каждого человека, которого могли убить во время конфликта. Он не принадлежал к какой-либо определенной партии; он лишь был верен тем, кого могли сразить и (сражали). Рейд верил, что возможности для милосердия есть всегда, даже в самые темные времена; что в самых ужасных ситуациях можно следовать примеру Иисуса; что война, быть может, обнажает самые худшие стороны человеческой души, но она же раскрывает и самые лучшие. «Посреди Смуты вы встречаетесь с Господом», – говорил он.

Присутствие британской разведки было одним из источников постоянного напряжения на похоронах, проводимых ИРА. На улицы выходило очень много членов организации, а потому Корпус королевских констеблей и армия редко упускали возможность снять события на пленку и собрать информацию. Присутствующие вели себя по отношению к непрошеным гостям невежливо, а иногда и дерзко, особенно если люди, которых зарывали в землю, пострадали из-за британских пуль. Однако, когда гробы с телом Мейред Фаррелл и двух ее товарищей несли по улицам Западного Белфаста, ни полицейских, ни солдат видно не было. Властям был дан приказ отойти в сторону. В Кельтском лесу, на кладбище «Миллтаун», что в Западном Белфасте, вокруг только что выкопанной могилы, собрались Джерри Адамс и другие известные республиканцы, окруженные тысячами скорбящих. Первый гроб опустили в землю. Победив на выборах в Вестминстере пять лет назад, Адамс теперь был членом парламента. Он часто присутствовал на республиканских похоронах.

Отец Рейд начал молитву. Читая ее, он поднял голову вверх и заметил движение на краю стоящей толпы. Какой-то человек вдалеке. Крупный мужчина в темной куртке. Он шел по направлению к присутствующим с определенной и потому тревожащей целью. Засунув руку в карман, он вытащил предмет, напоминающий большое черное яйцо. Рейд тут же подумал, что это камень – люди в Белфасте часто бросали камни. Похоже, человек хочет, метнув булыжник, нарушить священный обряд похорон. Мужчина совершенно уверенно приблизился к людям и швырнул предмет. Затем Рейд услышал резкий звук взрыва. Это был не камень, а ручная граната.

Люди в панике разбежались кто куда, прячась за надгробиями, соскальзывая в грязь свежевырытых могил. Чувствуя необходимость навести порядок, Адамс схватил мегафон и закричал: «Спокойно, пожалуйста, успокойтесь!» Бум! Взорвалась вторая граната. Несколько человек побежали к мужчине, чтобы сбить его с ног. Но прежде, чем они это сделали, он достал пистолет и открыл стрельбу.

Будто в замедленной киносъемке стрелок начал отступать назад, продолжая стрелять и выдергивая чеку из гранаты. Он спускался вниз по холму, к трассе М1, а его преследовали несколько десятков человек. Он же лавировал между могильными памятниками, укрываясь за ними и осторожно продвигаясь вперед. Добравшись до М1, где со свистом мчались машины, стрелок израсходовал свои боезапасы. Преследователи накинулись на мужчину и начали избивать его. Впоследствии его арестовали и выяснили, что это Майкл Стоун, лоялист из Восточного Белфаста, член Ассоциации обороны Ольстера[79]. Он явился на похороны в этот день, чтобы уничтожить Джерри Адамса и других представителей верхушки республиканцев. Стоуну не удалось добраться до Адамса, но он убил трех человек и ранил более 60.

В итоге пришлось организовывать очередные грандиозные похороны, теперь уже для того, чтобы похоронить жертв этого нападения. Едва ли можно было представить больший накал напряжения. Размышляя о кладбищенском убийце, Адамс мрачно предположил, что власти не случайно решили не выходить на улицы города в день похорон: возможно, они, зная о намерении стрелка-лоялиста, специально «расчистили» ему место.

В следующую субботу отец Рейд отправился в церковь Святой Агнес на заупокойную мессу по Кевину Брейди – одному из убитых. Выйдя из церкви, он увидел огромную похоронную процессию, движущуюся по Андерсонстаун-роуд к кладбищу. Брейди работал водителем кеба, поэтому к обычным скорбящим в качестве торжественного кортежа присоединилась небольшая группа черных такси. Было решено похоронить жертвы на той же земле, где несколькими днями ранее они встретили свою смерть. Люди, рассерженные и обозленные, высыпали на улицы. Джерри Адамс тоже шел в похоронной процессии. Отец Рейд вышел из церкви и двинулся вперед по дороге вместе со всеми. Он искал членов семьи Брейди, которые должны были идти сразу за гробом.

Рейд почти приблизился к ним, как вдруг началась суматоха. На дороге у края толпы появилась какая-то машина – приземистый серебристый «Фольксваген». Автомобиль вынырнул из ниоткуда, затем резко остановился, перекрыв дорогу группе черных такси, возглавлявших процессию. Толпа заволновалась. Снова нападение? «Фольксваген» так же резко и быстро сдал назад в опасной близости от идущих в процессии, но затем остановился, и его сразу же окружили люди. Внутри автомобиля находились двое. Кто-то крикнул: «У него оружие!» «Ищейки!» (то есть копы) – раздался новый возглас. Один из мужчин на самом деле размахивал пистолетом и в панике палил в воздух. Но даже когда толпа заблокировала машину, а несколько человек залезли на крышу, кто-то начал стучать по окну, в то время как другие вытаскивали предполагаемых полицейских из автомобиля, никто не стрелял по людям.

Они и не были полицейскими. Два солдата – британские капралы Дерек Вуд и Дэвид Хаус – заехали сюда, свернув не на ту дорогу, и допустили фатальную ошибку. Сообразив, что они оказались на пути похоронной процессии, Хаус и Вуд запаниковали и попытались уехать. Но в этот момент их «подперли» черные такси и окружила толпа.

Откуда-то появился человек с булыжником, явно намереваясь разбить лобовое стекло. Отец Рейд видел, как мужчин вытаскивают из машины и волокут в расположенный поблизости парк. Там толпа сорвала с военных одежду – капралы остались в носках и нижнем белье. Затем мужчин повалили на землю и начали избивать. В воздухе витало безумие – оно ощущалось как нечто совершенно реальное, – и, приблизившись к месту расправы, Рейд понял, что этих людей вот-вот убьют. Протиснувшись по земле между двумя солдатами, он закрыл их руками и лег рядом, надеясь, что люди не станут стрелять.

– Кто-нибудь вызовите «Скорую»! – крикнул он.

Но кто-то прорычал над ним:

– Вставай или я, мать твою, и тебя пристрелю.

С этими словами чьи-то грубые руки подняли Рейда с земли.

Солдат погрузили в одно из черных такси и повезли к свободной парковке около Пенни-лейн – примерно в 200 ярдах[80] от парка. Рейд побежал за автомобилем и вдруг услышал треск выстрелов. Дэвиду Хаусу было 23 года, он только что прибыл в Северную Ирландию, чтобы приступить к службе. Дерек Вуд, которому исполнилось 24, должен был вот-вот отправиться домой. Эти двое лежали здесь, распластавшись на булыжниках, с раскинутыми руками, бессильные, словно киты, выброшенные на берег. В небе над ними кружил вертолет. Никто не вмешивался.

Отец Рейд подбежал к мужчинам. Один из них явно был мертв, а другой еще шевелился. Когда Рейд наклонился к нему, то услышал, что парень дышит. Рейд поднял голову, с яростью в глазах посмотрел на людей, собравшихся вокруг, и спросил, не знает ли кто-нибудь, как реанимировать человека. Никто не ответил. Все просто стояли и смотрели. Рейд склонился над телом, прижался губами ко рту солдата и попытался вдохнуть в него жизнь. Но вскоре парень перестал дышать, и кто-то сказал: «Отец, этот человек мертв».

Рейд поднял голову, и в этот момент находившийся в отдалении фотограф сделал снимок, запечатлев, наверное, самый точный и вместе с тем леденящий душу образ Смуты: священник в черных одеждах стоит на коленях перед только что умершим человеком; тот лежит на земле перед ним, с руками, раскинутыми, как у Христа. Рейд смотрит прямо в камеру, он в ужасе, его губы измазаны в крови умершего. Рейд не знал, были ли эти солдаты католиками, но он освятил их так же, как несколько дней назад освящал тела несчастных погибших на кладбище «Миллтаун», и совершил последний обряд.

Прошло два десятка лет с момента начала насилия в 1960-х годах, и Рейд ощущал на своих плечах тяжелый груз продолжающегося кровопролития. «У людей всего достаточно, – сказал он журналисту через несколько часов после расстрела солдат. – Им просто нужно слышать друг друга. Нельзя так поступать, – и добавил: —Физическая сила – признак безрассудства бедных духом». Однако после того, как в тот день Рейд безнадежно пытался остановить толпу и оживить убитого солдата, он будто поднялся над событиями. Он вынашивал план – тайный и дерзкий план прекращения конфликта.

****

До того, как тем утром выйти из церкви Святой Агнес после заупокойной мессы, отец Рейд завладел одним секретным документом. В течение многих лет он пытался удержать военных и простых людей по обе стороны баррикад от насилия. Он пришел к мысли о том, что самый надежный способ прекращения конфликта – убедить ИРА больше не воевать. Рейд прощупал почву относительно этого вопроса в разговоре с Джерри Адамсом и решил, что тот готов поработать с его идеей. Возможно, Адамс по-другому смотрел на будущее; возможно, он понял, что бюллетень и пуля не противоречат друг другу, а на самом деле могут пересекаться в своих целях; а возможно, он просто устал. Как бы то ни было, но Рейд, осуществив разведку, обнаружил, что он «тянет ручку открытой двери». Позже Рейду вроде бы удалось перетащить Адамса на путь мира. Но Брендан Хьюз, который близко знал обоих, никогда не думал, что священник управляет Адамсом. Напротив, Хьюз вспоминал: «Я думаю, что Джерри с самого начала управлял им».

Адамс видел в священнике безупречного человека, способного подготовить почву. «Единственная организация, которая может делать, что угодно, – это церковь», – сказал он Рейду. Только церковь обладала всем необходимым для достижения мира: статусом, доверием и связями с разными партиями. Одним из возможных сценариев, при котором ИРА могла бы добровольно сложить оружие, была разработка совместной мирной стратегии, объединившей республиканцев и националистов – противников насилия из Социал-демократической и лейбористской партии (СДЛП – SDLP), а также правительство Республики Ирландия.

Возможно, в теории это звучит весьма привлекательно, но на практике задача была не из легких. Во главе СДЛП тогда стоял Джон Хьюм – потрепанный жизнью и умный политик из Дерри, на 11 лет старше Адамса. В глазах умеренных католиков Хьюм был героем, и он часто осуждал насилие ИРА. «Они взрывают фабрики, но кричат о безработице, – говорил он в 1985 году. – Они стреляют в классного учителя, убивают водителей школьных автобусов, уничтожают людей в кампусах, а затем читают нам лекции об образовании. Они убивают, калечат и ранят, они нападают на госпитали, а затем рассуждают о защите Национального медицинского обслуживания. Они грабят почту, оставляют людей без поступления социальных выплат, а потом убеждают нас в необходимости заботы о бедных». Хьюм насквозь видел лицемерие республиканского движения, считая его циничным мошенничеством с бюллетенями и пулями. «Реальная стратегия и цели ясны, – говорил он. – Пусть военное крыло создает как можно больше недовольства и лишений; чем больше безработицы, тем лучше. А затем в дело вступает политическое крыло, которое питается неудовлетворенностью людей. И однажды внутренние противоречия, раздирающие Шинн Фейн, исчезнут».

Через полгода после того, как Хьюм озвучил свои замечания, отец Рейд сел и написал ему длинное письмо. «Моя единственная цель – помочь тем, кто в случае продолжения этой ситуации будет убит», – начал он. Далее он говорил, что, благодаря спокойной работе с ИРА в течение многих лет, он пользуется доверием этой организации. «Я уверен, что если к вопросу подойти должным образом, то можно убедить ИРА закончить эту кампанию», – писал он.

Когда Рейд отправил это письмо, Хьюм как раз публично заявил, что никакой диалог с Шинн Фейн неприемлем, пока продолжается военная кампания ИРА. Хьюм всегда говорил, что готов к переговорам с любым, если только это касается мира. Однако ИРА практически ничего не делала, чтобы пробудить такое великодушие со стороны Хьюма. Осенью 1987 года ИРА взорвала мощную бомбу на мероприятиях в городе Эннискиллене в День памяти погибших в Первую и Вторую мировые войны – пять гражданских и один британский солдат погибли, еще больше 60 человек было ранено. Позже ИРА объявила, что взрыв являлся ошибкой: на самом деле целью акции были участники церемонии – британские солдаты, находившиеся поблизости. Адамс принес официальные извинения, но дистанцировался от самого нападения. Однако о взрывах говорили повсюду, и это подчеркивало, что репутация Провос переживает сейчас не лучшие времена. Хьюм раскритиковал атаку, назвав ее «актом полнейшей дикости». Выступать против Провос в такой манере было опасно – несколькими месяцами раньше ИРА организовала взрыв дома Хьюма. Его самого не было там в это время, но жене и младшим дочерям едва удалось спастись.

Тем не менее 11 января 1988 года Хьюм встретился с Джерри Адамсом в монастыре Клонард. Они и раньше разговаривали, но тайно. Для Хьюма было бы нежелательно с политической точки зрения быть замеченным в совместных делах с Адамсом. Но и для последнего было опасно открыто встречаться с такими умеренными, как Хьюм. Адамс всегда балансировал на тонкой грани принадлежности к Провос, стараясь быть более стратегом, чем тем, кто проводит операции. Если люди заподозрили бы его в проявлении инициативы любого сорта переговоров о прекращении огня, то у них могло бы возникнуть ощущение, будто он продался, предал вооруженную борьбу. В 1988 году такое восприятие было возможным, и оно могло привести к катастрофическим последствиям.

Однако отец Рейд продолжал свято верить в диалог. Два противника встретились. Хьюм испытал то же ощущение диссонанса, что и британские переговорщики в далеком 1972 году: они слышали много страшилок о Джерри Адамсе, и когда он на самом деле вошел в комнату, то оказался вспыльчивым, но умным человеком. Он был привлекательным, непритязательным и откровенным, с ним можно было иметь дело. Настоящий политик. Первоначально Адамс и Хьюм договорились обменяться документами, в которых они изложили представления своих организаций относительно параметров возможной мирной сделки. В замкнутом пространстве Белфаста потребовалось применить некоторые шпионские приемы, чтобы сохранить эти контакты в секрете. В тот день, когда убили британских капралов, отцу Рейду велели посетить заупокойную мессу по Кевину Брейди: именно там некто должен был тайно передать ему документ. Сам же Рейд, отправившись на службу, имел при себе коричневый конверт – в нем изложенные на бумаге предложения Шинн Фейн. Когда он выходил из церкви, документ находился при нем; он лежал в его кармане и в тот момент, когда он пытался помочь двум убитым солдатам. Касаясь умирающего, он испачкал руки в только что пролитой крови, и эта кровь попала потом и на конверт. Отойдя от тел, Рейд вернулся в монастырь Клонард, где он переложил документы в чистый конверт. Затем, бережно храня это хрупкое, драгоценное зернышко мира, он отправился в Дерри и доставил его лично в руки Джона Хьюма.

* * *

Когда Адамса впервые избрали в парламент в 1983 году, британское правительство отменило запрет, не разрешавший ему въезд на Большую землю, так чтобы он смог занять свое место в Вестминстере. Но Адамс в любом случае не собирался реально заседать в парламенте. На протяжении 1980-х годов он разыгрывал весьма осторожную партию. В 1983 году его избрали президентом Шинн Фейн. Однако он уже пришел к выводу о необходимости мира: одним лишь вооруженным сопротивлением объединения Ирландии не добиться.

Он не мог просто выдвинуть новые тезисы бойцам ИРА, потому что, узнай добровольцы о его намерениях, они могли бы не только выбросить его из партии, но и просто убить. Начав проявлять больший интерес к политической стороне борьбы, Адамс столкнулся с конкретной проблемой: ИРА оставалась нелегальной организацией. Если добровольцам задавали вопрос об их принадлежности к ИРА, они по традиции отказывались отвечать, потому что могли оказаться в тюрьме только из-за того, что являются членами этой организации. Однако, превратив себя из партизанского лидера в государственного чиновника, Адамс разыграл гамбит на шаг вперед: он начал говорить людям, что всегда был чисто политической фигурой, ревностным республиканцем и лидером Шинн Фейн, но не добровольцем, не бойцом, так или иначе, прямо или косвенно, вовлеченным в вооруженную борьбу. «Я не член ИРА и никогда им не был», – повторял он.

Конечно, для внимательного человека это – забавное утверждение. Все знали, что Адамс был не просто членом организации, но одним из главных лидеров ИРА. В свою бытность молодым человеком он не раз оказывался на фотографиях с похорон – внимательно слушает, на голове черный берет ИРА. В 1972 году его выпустили из «Лонг Кеш», и он в составе делегации ИРА отправился на переговоры с британским правительством в Лондон. (Когда много лет спустя Шона МакСтивена спросили, представляли ли они ИРА или Шинн Фейн, он ответил, что все они тогда были из ИРА. Его еще раз переспросили по поводу Адамса, и МакСтивен проворчал: «Все мы».) Если обратиться к материалам средств массовой информации тех дней, то они характеризуют Адамса как члена ИРА. Британская служба безопасности и разведка также считали его главной фигурой в ИРА.

В 16-ю годовщину Пасхального восстания, в 1976 году, Адамс опубликовал статью в «Республиканских новостях» (Republican News). Скрывшись под псевдонимом «Брауни», он описал встречу со священником, навестившим его в тюрьме. Адамс оправдывал необходимость насилия, утверждая, что члены ИРА не ищут войны, скорее к ней стремятся те, кто толкает организацию к войне. «Правильно это или нет, но я доброволец ИРА, – писал Адамс. – Взятый мною курс предполагает использование физической силы, но лишь в том случае, если я дохожу до ситуации, когда мои люди могут действительно выиграть от таких действий; и по мне – это справедливо».

Через несколько лет после написания этих строк Адамс начал утверждать, что никогда не состоял в ИРА. Несмотря на то что все знали его как значимую личность в вооруженной борьбе Северной Ирландии, он отрицал само свое участие в этой борьбе. Штаб-квартира Шинн Фейн располагалась в ветхом здании на Фоллз-роуд. Место это служило политическим офисом: именно там Адамс давал большие интервью прессе и встречался с избирателями. Оппоненты шутили, что вновь появившаяся политическая партия имеет счета во всех банках страны, с которых она регулярно снимает деньги с помощью оружия. Когда Адамса спрашивали о чем-то таком, он заявлял, что деятельность Шинн Фейн и ее избирательные кампании не финансируются с помощью военных операций; организация существует на пожертвования, взносы и благотворительные ярмарки. Однако стены здания снаружи были украшены яркими плакатами с изображениями бойцов ИРА в масках и с оружием в руках. Этот парадокс стал визитной карточкой противоречивой личности Адамса: доморощенная эксцентричность, смешанная с вооруженным мятежом, благотворительные ярмарки и реки льющейся крови.

Быть может, эти противоречия были просто выгодны. Корпус констеблей Ольстера, который давно точил зуб на человека, считавшегося архитектором насилия ИРА, без колебаний арестовал бы Адамса, если бы тот признал свое членство в организации. В действительности британские власти, основываясь на фразах самого Адамса о его роли в ИРА, попытались обвинить Адамса в ходе так называемого дела о членстве в 1978 году. Однако он опроверг все обвинения, и дело было прекращено. «В обществе, где легальны организации вроде Временной ИРА, политические деятели, подобные Адамсу, играют таинственную роль», – писала по поводу личности Адамса в 1982 году «Айриш Пипл» («Ирландцы» – Irish People) – газета, которая издавалась в Нью-Йорке теми, кто симпатизировал республиканцам. Дальше говорилось, что Адамс «исполняет свою партию очень искусно». На фотографии Адамс одет в свитер с высоким, плотно облегающим шею воротником. Лицо его во время интервью выражает страшное негодование: он говорит об отношении к нему прессы. Ему часто задавали провокационные вопросы о том, «продолжает» ли он смотреть на насилие сквозь пальцы, на что он заявлял: «Начинаю пресыщаться им». «Айриш Пипл» спросила у него, оправдывает ли он Кровавую пятницу – операцию, которую провел Брендан Хьюз, когда бомбы взорвались в мирных частях Белфаста. Адамс ответил так: «Безусловно, я не буду пытаться оправдывать никакие действия, в ходе которых погибают обычные жители. Я, правда, очень и очень сожалею о таких смертях». Но затем он продолжил: «Поскольку политика ИРА не нацелена на уничтожение мирных людей, я не могу по тем же соображениям обвинять эту организацию в случайных убийствах».

Такая умная и дозированная софистика стала еще одним фирменным знаком Адамса; он подавал ее с непоколебимой уверенностью, со свойственным ему резким акцентом. Многие критики Адамса питали отвращение к его скользким выражениям «сожаления». Однако Адамс настаивал, что, когда дело доходит до морального аспекта насилия, ИРА следует придерживаться тех же стандартов, по которым живет британское государство. «В любом военном конфликте, к несчастью, умирают и страдают обычные граждане, – указывал он. – Не только ирландцы несут ответственность за присутствие оружия в ирландской политике. Британцы виноваты в том, что они первыми применили его и, чтобы остаться в Ирландии, продолжают стрелять. – И он добавил: —Одними избирательными бюллетенями их не выгнать».

Адамс всегда имел тесные связи с сообществом и, будучи членом парламента от Западного Белфаста, демонстрировал удивительную способность ежедневно заниматься местной политикой. Он ходил по маленьким улочкам в окружении ватаги любопытных ребятишек и преданных помощников, стучался в двери домов, сочувственно отзываясь на жалобы его собеседников по поводу мусора или стычек с домоуправлением: «Брайан позвонит им утром и затем заглянет сюда, чтобы проверить, что сделано, хорошо, Брайан?» И Брайан или какой-нибудь другой помощник послушно записывал подробности дела в блокнот.

Адамс носил отличные пиджаки, имел аккуратно подстриженную бородку и не выпускал из рук трубку. Он выглядел классным, чуточку высокопарным интеллектуалом. Он опубликовал книгу тонких воспоминаний о своем детстве в Фоллз. Он поглаживал бородку. И назначил себе помощника по связям с прессой.

Шинн Фейн начала открывать «центры советов», которые могли проконсультировать по самым обычным вопросам, например, по получению пособия. Было нечто слегка комичное в этой метаморфозе от революционного подполья к мелким политическим делам: в этот момент Шинн Фейн, что называется, под фанфары заявила, что больше не мирится с «выстрелом в колено» как средством наказания молодых людей за антисоциальное поведение. Бывший боец из Дерри Мартин МакГиннесс, выигравший выборы в Ассамблею Северной Ирландии[81] в 1982 году, торжественно объявил, что «после ряда дискуссий ИРА решила, что стрелять молодому парню по ногам, оставляя его на всю жизнь калекой, – это нечестное и несправедливое наказание». МакГиннесс, напротив, был за «более социально значимый, профилактический подход». Некоторые националисты из SDLP сравнили столь резкий «ребрендинг» Шинн Фейн с попыткой рассказать о непорочном зачатии бандитствующих активистов сообщества.

Адамс теперь настойчиво утверждал, что он сам лично никогда не отдавал приказы о военных действиях и не участвовал в какой-либо насильственной операции, однако он не отказывался от военных методов. В своей первой речи после того, как его избрали президентом Шинн Фейн, он ясно дал понять, что насилие должно продолжаться – в тандеме с политической деятельностью. Вместо этого, несмотря на заявления Адамса о том, что это не положит конец конфликту, ИРА провела еще более жестокие операции. Незадолго до Рождества 1983 года Провос взорвала бомбу в лондонском универмаге «Харродс», уничтожив пять человек и ранив еще 90. (Адамс сказал, что «бомба неправильно сработала».) В следующем октябре доброволец заложил бомбу в отеле «Гранд Брайтон», где на время проведения конференции останавливалась Маргарет Тэтчер и члены ее кабинета. Бомба взорвалась, убив пять человек, но не Тэтчер. ИРА выпустила заявление, красноречиво объясняя стратегические преимущества терроризма: «Сегодня нам не повезло, но помните – должно повезти в следующий раз. Нам всегда должно везти».

Адамс защищал взрыв в «Брайтоне», не просто оправдывая его, а называя необходимым. Фатальные случаи, как он говорил, – «это печальные симптомы британского присутствия в стране». Взрыв не был аргументом против демократии, как некоторые тогда утверждали. В действительности он стал «аргументом за демократию». Тэтчер удалось пережить атаку, но ее уверенность поколебалась. В частных беседах она признавалась, что верит: Провос в конце концов добьется успеха. «Возможно, она в конечном итоге одолеет меня, – говорила она. – Но я не хочу, чтобы она получила меня на блюдечке с голубой каемочкой».

Адамс не раз делился соображениями о том, что конфликт когда-нибудь убьет его. В 1983 году его арестовали, когда Королевские констебли пытались не дать автомобильному кортежу Шинн Фейн развернуть трехцветные флаги. Весной 1984 года Адамс предстал перед судом в Белфасте. Член парламента от Западного Белфаста был обвинен в нарушении порядка и обструктивной политике. Однажды во время перерыва на обед он вышел из здания Магистратского суда и сел в машину, чтобы вместе с товарищами совершить короткую прогулку по Западному Белфасту. Ему приходилось несколько лет находиться в подполье, и его действия тогда трудно было предсказать. Но разбирательство стало главной новостью дня, и все отлично знали, что сегодня он будет в суде в центре Белфаста. Он вдруг стал настолько бояться за собственную безопасность, что даже подал заявление с просьбой разрешить носить оружие для самообороны. Ему отказали, и никого не удивило, что это сделал Корпус королевских констеблей. Адамс предсказал свою смерть, сказав: «Уверен на девяносто процентов, что меня убьют».

Машина отъехала от здания суда и в медленном транспортном потоке двигалась по Ховард-стрит, как вдруг с ней поравнялся откуда-то появившийся коричневый автомобиль. Два стрелка открыли огонь, выпустив дюжину пуль по Адамсу и его товарищам. В Адамса попали трижды: в шею, в плечо и в руку – но не убили. (Еще трое находившихся в машине тоже были ранены, и ни один из них не погиб.) «Христос сказал, что те, кто придет с мечом, от меча и погибнут, – заявил преподобный Ян Пейсли, услышав о стрельбе. – Я следовал слишком за многими гробами, которые радовали Джерри Адамса, чтобы испытывать хоть какую-либо боль и печаль от произошедшего сегодня».

Стрелков быстро вычислили: ими оказались члены организации «Борцы за свободу Ольстера». Но, пребывая в палате Королевского госпиталя Виктория, Адамс заявил властям, что знал о нападении заранее и надеялся, что оно увенчается успехом. Это был очередной намек Адамса на его положение политической парии, на то, что никто из его коллег в британском парламенте не выразил никакой симпатии либо сожаления по поводу попытки убийства. Они встретили известие о стрельбе с ледяным молчанием.

Глава 19

Голубые ленты

Когда Брендана Хьюза наконец выпустили из «Лонг Кеш» в 1986 году после 13 лет заключения, он сначала пришел жить в дом Джерри Адамса и его семьи в Западном Белфасте. Брак Хьюза развалился, пока он сидел за решеткой. От товарища по заключению он узнал, что Лили уже встречается с другим мужчиной. «Я вызвал ее в тюрьму и сказал, что нет никаких проблем, – впоследствии вспоминал он. – Она была молода и заслуживала свою капельку счастья. Она всегда говорила, что война у меня на первом месте, и была права. Я вел себя как эгоист. Пренебрегал собственной семьей». Выйдя из тюрьмы, Хьюз отправился в дом к Лили и пожал руку ее новому партнеру.

После многих лет, проведенных за решеткой, он удивился городу, в который вернулся. Все казалось другим. Иногда Хьюз гулял, ощущая себя словно во сне: старые улицы, которые он помнил, исчезли, а на их месте появились совершенно другие, новые. Однажды он заблудился в собственном районе, и какой-то незнакомец проводил его домой. Жизнь в тюрьме была в каком-то смысле комфортной – пусть монотонной, но предсказуемой. По сравнению с ней Белфаст казался шумным, резким и небезопасным. Хьюз вдруг понял, что ему неуютно среди больших скоплений людей. Он выходил в паб только после полудня, когда там было тихо.

Хьюз чувствовал, что Адамс занимается политическими маневрами, хотя он и не подозревал о зарождающемся мирном процессе. Хьюз все еще видел себя солдатом, Адамс же и всегда чувствовал себя политиком, а теперь стал им на деле. В Белфасте были места, где собирались суровые мужчины, и Хьюз мог прийти туда и посидеть как свой. А вот Адамс не мог, потому что и до того, как он начал отрицать свое членство в ИРА, его никогда не воспринимали как солдата. Но, несмотря на это, они всегда составляли единую команду, и Хьюз был предан своему товарищу. Возможно, Адамсу не хватало боевого духа, но Хьюз надеялся, что его собственная репутация помогает другу и он служит Адамсу «как физическая вооруженная сила движения». Если Адамса можно было сравнить с чертежником, то Хьюз являлся его инструментом. Быть может, он не вполне осознавал, насколько полезным это было для Адамса, но этих двоих всегда видели вместе: он сопровождал Адамса в поездках по стране, помогая создавать электоральную базу для Шинн Фейн. Адамс мог сколько угодно повторять, что не является членом ИРА, но для каждого имеющего глаза робость и нерешительность этого человека компенсировалась тем, что локоть к локтю с ним находился свирепый усатый Брендан Хьюз.

Хьюз отлично понимал, что его роль республиканской иконы – Дарки Хьюз, способный на яростный протест и голодовку, – может быть использована в политических целях. Освободившись из тюрьмы, Хьюз согласился совершить поездку в Америку, чтобы получить моральную и финансовую поддержку военной кампании. В Америке проживало больше ирландцев, чем в самой Ирландии. Эта демографическая аномалия была свидетельством осуществляющейся столетиями миграции, вызванной бедностью, голодом и дискриминацией. Американские ирландцы оказывали серьезную поддержку делу независимости Ирландии. Иной раз могло показаться, что в Бостоне или Чикаго вооруженная борьба находит больше горячих сторонников, нежели в Белфасте или Дерри. Романтическая идиллия революционного движения выглядит привлекательнее, если членам вашей семьи не грозит опасность быть разорванными на куски просто потому, что они вышли в магазин. Некоторые люди в Ирландии косо смотрели на «пластиковых пэдди»[82], которые выступали за кровавую войну в Ольстере, находясь при этом на безопасном расстоянии – в Америке. Но ИРА давным-давно использовала в качестве поддержки источники в Соединенных Штатах. Достаточно вспомнить, что несколькими годами ранее именно из Америки Брендан Хьюз возил винтовки «Армалит».

Хьюз отправился в Нью-Йорк Сити и встретился там с представителями Комитета помощи Северной Ирландии, иначе «Норэйд» (Irish Northern Aid Committee, или Noraid) – группой, собиравшей денежные средства. На этой встрече самоуверенный благотворитель, американец ирландского происхождения, сообщил Хьюзу, что Провос неправильно ведет войну. По мнению мужчины, нужно расширять спектр целей. Начать отстреливать всех тех, кто хоть как-то сотрудничает с британским режимом – любого, кто носит корону на своей форме.

– И почтальонов? – поинтересовался Хьюз. – Почтальонов тоже убивать?

И мужчина ответил, что, конечно, и почтальонов.

– Хорошо, – сказал Хьюз, – я через пару недель собираюсь обратно в Белфаст… Мы и вам билетик купим, поедете со мной, там вы сами будете отстреливать этих гребаных почтальонов.

Мужчина вручил Хьюзу чемоданчик, полный денег, – на «дело». Но чем больше они беседовали, тем больше не нравилась Хьюзу его политика. Хьюз все еще считал себя революционером-социалистом, но он обнаружил, что среди консервативных ирландских американцев, поддерживавших ИРА в 1980-е годы, социализм был не в моде. В конце концов, дойдя до точки, Хьюз пробормотал: «Не нужны мне ваши гребаные бабки!» Мужчина удалился, не забыв прихватить с собой чемоданчик.

Выйдя из тюрьмы, Хьюз снова приступил к активной работе в ИРА. Планируя операции, он колесил по обеим сторонам границы. Однако, общаясь во время этих миссий с добровольцами, он начал испытывать некоторое беспокойство и пока еще неясное ощущение того, что ИРА, возможно, следует больше заниматься политикой. Временами Хьюз спрашивал себя, а так ли, как раньше, он, солдат до мозга костей, нужен движению? Приехав в Дублин, он зашел в штаб-квартиру Шинн Фейн на Парнелл-стрит. Политическая активность била там через край. Хьюз огляделся, и его не покидало чувство, что в этой новой игре ему нет места: на самом деле он уже не является ее частью. Он посетил Симуса Твоми – бывшего начальника штаба ИРА, которого в 1973 году освободили из тюрьмы, использовав вертолет. Твоми был на три десятка лет старше Хьюза. Джерри Адамс и его люди оттеснили командира в сторону, выдавили из Военного совета ИРА. Теперь он одиноко жил в маленькой квартирке в Дублине. Увидев, в каких стесненных обстоятельствах Твоми проводит свои последние годы, Хьюз задал себе вопрос, почему движение не думает о пенсии. Когда несколько лет спустя Твоми умер, Хьюз вез его гроб обратно из Дублина в Белфаст. И, когда он прибыл туда, кроме жены Твоми, никто не пришел проводить старика в последний путь.

* * *

Через несколько дней после новогодних праздников 1989 года в семье Долорс Прайс и Стивена Ри родился малыш – мальчик по имени Финтэн Даниэль Шуга (просто Дэнни, как объявили на его первом дне рождения). Через год появился на свет и второй сын – Оскар, названный в честь Оскара Уайльда[83]. «Бедный парень похож на меня (я так думаю), но, возможно, он еще израстется, – писала Прайс подруге и спрашивала: – У тебя нет на примете няни?» Она была совершенно опьянена детьми, как говорил Ри, «кудахтала над ними». Симус Хини посвятил мальчикам стихотворение. Он написал его на японском веере, висевшем на стене в доме Ри. (Оно никогда не публиковалось.) Находясь в тюрьме, Прайс боялась, что у нее не будет ребенка, а сейчас она получила шанс на что-то похожее на нормальную жизнь. Семья обосновалась в Лондоне, но держали и дом в Белфасте. «Хочу, чтобы у них было ирландское детство и ирландский акцент, – говорил Стивен Ри о своих сыновьях. – На мой взгляд, нечестно было бы растить их английскими детьми».

Прайс продолжала работать над автобиографией и время от времени вела переговоры с различными издателями. Но как Ри объяснил в одном из интервью: «Никогда не было подходящего времени для публикации». Прайс отошла от политики. Однако ее муж, как ни странно, поддерживал связь с ее старым командиром Джерри Адамсом. Выйдя на международную арену, Адамс снова сделался ненавистной фигурой для Англии. Он, обладая невозмутимым спокойствием, эрудицией и приятным баритоном, был, что называется, осязаемо опасен: благочестивый, харизматичный и красноречивый апологет терроризма. Возможно, боясь силы его идеологического обаяния, правительство Тэтчер наложило специальное ограничение – «запрет» ИРА и Шинн Фейн на радио- и телевещание. На практике это означало, что, когда Адамс появлялся на телеэкране, британские телеканалы должны были отключать звук его голоса. Изображение при этом транслировалось и содержание речи излагалось. Но вот голос слышать не полагалось. Телевещательные компании нашли практическое, правда слегка нелепое, решение: Адамс появлялся на экране, а его голос дублировал актер. И лицо было Адамса, и слова его, но вот голос, которым он говорил, принадлежал кому-то другому.

Председателя партии Шинн Фейн озвучивали всего несколько актеров; Адамс встречался с прессой достаточно часто, а потому у них было много работы. Одним из актеров стал Стивен Ри. «Ничто не могло нам помешать найти самого лучшего исполнителя, – заявил один новостной продюсер в 1990 году, когда его спросили о Ри, и добавил: —Нам неважно, на ком он женат. Он в любом случае, как мне кажется, протестант». Ри, со своей стороны, объяснил свое решение быть дублером Адамса не как выражение какого-либо идеологического пристрастия, а как реакцию на цензуру. Что бы там люди ни думали об Адамсе, они должны хотя бы послушать, что он говорит. Ри утверждал: «Мы никогда не решим проблемы, если нам не позволят знать, из каких элементов она состоит».

Несмотря на то что карьера Ри продолжала идти в гору, он все еще избегал вопросов о Прайс и ее прошлом. Но в своей работе он вовсе не чурался тем, связанных со Смутой. В 1992 году Ри достиг нового уровня мирового признания, когда сыграл роль в фильме «Жестокая игра» (Crying Game), который снял его друг и соавтор, режиссер Нил Джордан. Ри играет в фильме ирландского бойца из ИРА Фергюса, которому поручили охранять в тюрьме осужденного узника – британского солдата (его роль исполнил Форест Уитакер). По прошествии нескольких дней надзиратель и заключенный подружились, но наступает момент, когда Фергюс должен нажать на курок. Он понимает, что не может этого сделать. Сценарий пугающе напоминал ту грязную работу, которую Долорс выполняла для «Неизвестных» двадцатью годами ранее: она плакала, сидя за рулем автомобиля и сопровождая своего друга Джо Лински на смерть; плакала и когда везла Кевина МакКина в графство Монаган, где охранники так прониклись к нему сочувствием, что отказались стрелять в него – пришлось вызывать из Белфаста другую команду палачей.

Миранда Ричардсон сыграла в фильме рыжеволосую ирландку из ИРА. «Я провела несколько дней в Белфасте, чтобы проникнуться его атмосферой, – рассказывала Ричардсон о своей роли несколько лет спустя. – Стивен представил меня своей жене Долорс Прайс, которая была членом Временной ИРА и объявляла голодовку, которую там считали настоящей героиней. Мы сходили в паб, это было что-то потрясающее. С ней обращались, как с кинозвездой».

Ри настаивал на том, что роль Фергюса никоим образом не должна определяться его женитьбой на Прайс. Но он допускал, что супруга, возможно, оказала влияние на его игру. «Я могу только одно сказать: я плохо отношусь к вовлечению любого человека в конфликт как в потенциальное зло, в которое нас призывают верить, – говорил он. – Ситуация с Долорс, быть может, вызвала сочувствие, но… сознательно я об этом никогда не думал». Обсуждая проблемы, затронутые в фильме, Ри добавил, что Долорс, вероятно, шла в русле семейных традиций и убеждений: «Искупление через страдание. Это моя любимая песня».

Идеология самого Ри весьма туманна. «Не нужно думать, что у меня с женой одни и те же политические взгляды. И не нужно думать, что у нее такие же политические взгляды, какие были 20 лет назад», – говорил он «Таймс» в 1993 году в Лондоне. Это был заготовленный для публики ответ. Ри часто им пользовался. Но иногда мог и случайно «оступиться». Повторив несколько раз привычные фразы в разговоре с журналом «Энтертейнмент Уикли»[84], он добавил: «Мне совершенно не стыдно за политическое прошлое моей жены. Думаю, и ей тоже не следует этого стыдиться. Я считаю, что стыдно должно быть тем, кто управляет Северной Ирландией последние 20 лет». Осознав, что отошел от написанной речи, Ри добродушно пошутил: «Вот так. Такое вот политическое заявление».

В декабре 1992 года Ри и Прайс отправились вместе с детьми в Нью-Йорк, чтобы пожить там пару месяцев, пока Ри играет в пьесе на Бродвее. Город понравился Прайс. Возможно, сложись жизнь по-другому, она могла бы работать в театре. Острый язычок, пламенеющие рыжие волосы и яркая личность. Она вполне могла стать представителем эксцентричной богемы. «Она бы отлично подошла на роль чьей-либо сумасшедшей тетушки, которая приехала в Нью-Йорк и сидит в театре, замотанная шарфом, – заметил один из ее друзей. – Такого человека, который не имел бы никакого отношения к Смуте».

В «Жестокой игре» Фергюс в конце концов отказывается от вооруженной борьбы. Для Ри это была история о человеке, который «переделывает» себя, пройдя через ужасную ситуацию, и, выйдя из нее, становится лучше». Множество обычных, нормальных людей оказались в республиканском движении случайно, а конфликт перешел в нечто такое, что они не могли контролировать. Для некоторых из этих людей, как считал Ри, наступил момент сказать себе: «С меня хватит».

* * *

В августе 1994 года ИРА объявила о прекращении вооруженного сопротивления. Видимо, секретные переговоры при посредничестве отца Алека Рейда дали свои плоды. Долорс Прайс и других республиканцев собрали в общественном клубе в Западном Белфасте, чтобы рассказать им о решении. Три представителя сели за стол и озвучили план. Прекращение вооруженного сопротивления представили как положительный шаг – конечно, не как победу, но и не как поражение. Некоторые люди пытались понять, почему ИРА сложила оружие без каких-либо обещаний со стороны британского правительства по поводу того, что в обмен на это британцы покинут ирландскую землю. Все вспоминали об огромном количестве погибших. Прайс подняла руку и спросила: «Нам сейчас говорят, что в прошлом не стоило и начинать вооруженное сопротивление?»

Принципиальная линия ирландского республиканизм никогда не подвергалась сомнениям. «Какими бы ни были душевные искания среди ирландских политических партий теперь или в будущем, мы твердо уверены в необходимости делать ясные и понятные вещи, – заявил когда-то Патрик Пирс – обреченный герой Пасхального восстания. – У нас есть сила и спокойствие духа тех, кто никогда не идет на компромиссы». Однако прекращение огня и мирный процесс по своей природе есть серьезные переговоры, душевные искания и компромисс. За более чем четверть столетия много крови пролилось во имя неизменного и безусловного требования: британцы, вон! Но требование это не было выполнено, что изрядно смущало членов движения. Руководство заверило бывших и нынешних солдат, что они не сложат оружие, что прекращение огня – это тактический ход, что его можно отменить в любое время. Но все это выглядело как кость, брошенная войску с целью избежать очередного раскола в рядах, как это уже было в 1969 году, когда армия разделилась на Временную и Официальную. Главной уступкой, полученной ИРА от переговоров о прекращении огня, было практически полное принятие Британией партии Шинн Фейн. Один из бывших добровольцев ИРА отметил: «В обмен на окончание вооруженного сопротивления Шинн Фейн дали возможность стать законной политической партией и, что, вероятно, даже более важно, партией, которая может помочь положить конец долгим годам конфликта в Северной Ирландии».

Тем же летом в центре Белфаста, в Библиотеке Линен Холл, занимающей красивое старое здание на площади Донегол, проходила пресс-конференция. Была создана новая организация, занимающаяся судьбой «исчезнувших» – людей, которых похитили и убили во время Смуты и чьи тела так и не нашли. Участники организации носили небесно-голубые ленты на лацканах. Среди выступающих была и Хелен – дочь Джин МакКонвилл. «Четыре женщины и восемь мужчин вошли в наш дом в 1972 году и забрали мою мать, – сказала она. – Больше мы ее не видели. И я хочу сейчас спросить прежде всего тех женщин, как они смотрят на своих собственных детей и не чувствуют себя виноватыми за то, что сделали с моей мамой?»

Хелен исполнилось 37 лет – почти столько же, сколько Джин, когда та исчезла. У Хелен был крепкий брак с Шеймусом МакКендри и собственные дети. Но МакКонвиллы никогда больше не стали нормальной семьей с тех пор, как похитили их мать. Однажды Хелен представилась возможность уехать в Австралию вместе с Шеймусом и детьми. Однако она чувствовала, что не может этого сделать, потому что, как объяснил Шеймус, «она всегда верила в то, что мама еще может вернуться».

Детство для детей МакКонвилл было очень тяжелым, однако и юношеские годы оказались не легче. У одних были проблемы с работой. Другие употребляли наркотики и злоупотребляли алкоголем. Джим МакКонвилл, который вместе с братом-близнецом Билли был самым младшим в семье, в 1980-х годах попал в центр для малолетних преступников и получил в Англии срок за вооруженное ограбление. Из всех детей более или менее стабильной была жизнь Майкла. Покинув «Лизневин» – дом за высоким забором – в 16 лет, он некоторое время жил вместе с Арчи, а затем с Хелен. Но Майкл и Хелен не ладили, а потому парень оказался на улице. Он скитался по друзьям – ночь здесь, другую там. Потом он нашел работу. Вечером на танцах, когда ему исполнилось 17, он познакомился с девушкой по имени Анджела. Они стали встречаться и вскоре поженились. Майкл сменил много рабочих мест. В течение некоторого времени он работал на заводе ДеЛорен в Белфасте, где с конвейера сходили футуристические машины с дверью – крылом чайки.

В 1992 году старший ребенок МакКонвиллов, Анна, которая всю свою жизнь болела, умерла в возрасте 39 лет. Хелен заглянула в гроб сестры и была потрясена ее разительным сходством с Джин. Она поклялась сделать все возможное, чтобы узнать, что стало с их мамой. Симус начал расспросы в Белфасте. Однажды он зашел в бар на Фоллз-роуд – известное место обитания бойцов ИРА. Но как только он упомянул имя своей тещи, люди сразу замолчали. Старый приятель МакКендри, букмекер, предложил ему сделать ставку в соседней комнате. Как только они вошли туда, он написал ему на листке бумаги: «Уходи».

В этом районе были и другие люди, у которых исчезли близкие. Например, внушительная женщина по имени Маргарет МакКинни, сына которой – Брайана – похитили в 1978 году. «Я поехал, мама», – сказал он, садясь в машину сестры и трогаясь с места. Ему было 22 года. Больше мать его не видела. Какое-то время ходили слухи, что он эмигрировал то ли в Англию, то ли в Мексику. МакКинни жила в состоянии изводящей ее неопределенности, тупой и непроходящей боли. В конце концов она собрала вокруг себя группу семей, тоже желающих узнать о своих родственниках. После нескольких лет пугающего молчания наступило облегчение, если не катарсис: можно говорить открыто с другими об этой никогда не заживающей ране. В большинстве своем семьи уже потеряли надежду найти близких живыми, но они хотели хотя бы увидеть их тела. «Сейчас я смирилась с тем, что Брайан мертв, – говорила МакКинни. – Но я не могу смириться с тем, что не знаю, где его могила». Она долго отказывалась убирать белье с детской кроватки сына. «Я ложилась в его постель, заворачивалась в его одежду, чтобы увидеть его во сне. Я засыпала, и мне казалось, что я вижу его», – вспоминала она. Но всякий раз, просыпаясь, она понимала, что его нет.

Когда семьи пропавших встретились, они обнаружили, что мучаются одними и теми же непрекращающимися, леденящими душу вопросами: «Когда убили их близких? Мучился ли он перед смертью? Пытали ли ее? Был ли он уже мертв, когда его закапывали?» Время от времени появлялись люди с какой-то информацией. Отец Алек Рейд иногда что-то слышал и передавал обрывочные сведения. Вдруг прошел слух, что какие-то тела зарыты на Черной горе, которая нависает над городом. Однако поиски ничего не дали. После прекращения огня семьи почувствовали себя в относительной безопасности и в конечном итоге начали выступать публично. В надежде найти понимание они носили голубые ленты как символ того, что они помнят о пропавших, а кроме того, такие ленты посылали выдающимся политическим деятелям вроде Билла Клинтона или Нельсона Манделы.

Когда МакКонвиллы и другие семьи наконец начали обнародовать свои откровения, шокированная пресса пришла к заключению, что тактика, более знакомая по вызывающим ужас конфликтам в таких местах, как Чили или Аргентина, видимо, применялась и в отношении граждан Британии. Семьи совершенно не возражали против такого сравнения: основанное ими сообщество чувствовало связь с матерями пропавших, которые собирались на Плацца де Майо в Буэнос-Айресе. За время Смуты исчезли около 20 человек. Страна была маленькой, и каждое исчезновение задевало все общество. Колумба МакВейн – тинейджер, похищенный ИРА в 1975 году, которого больше никто никогда не видел. Роберт Найрак – бравый британский офицер, работавший под прикрытием, – исчез на юге Арма в 1977 году. Шеймус Рудди – 32-летний житель Ньюри, работавший учителем в Париже, – исчез в 1985-м.

Стремление семей получить ответы совпало с мирным процессом и в связи с прекращением огня со стороны ИРА могло создавать неудобства для Джерри Адамса. Он как раз позиционировал себя как провидец, заглядывающий за горизонты конфликта, а семьи пропавших заявляли о себе все громче и обращались непосредственно к нему. «У нас есть простое послание Джерри Адамсу и ИРА: наши семьи уже достаточно настрадались. Пожалуйста, положите конец нашим ночным кошмарам», – говорил Шеймус МакКендри в 1996 году. И добавлял уже более конкретно: «Мы чувствуем лицемерие Шинн Фейн, которая претендует на статус совершенно демократической партии, в то время как этот вопрос остается нерешенным».

МакКендри посетил руководство Шинн Фейн и попросил его провести что-то вроде внутреннего расследования, которое бы выяснило, что случилось с Джинн. Однажды в супермаркете он наткнулся на Адамса и, глядя ему прямо в лицо, спросил: «Джерри, вы пытаетесь сделать дуру из моей жены?» В конце лета 1995 года Адамс выпустил аккуратно составленное заявление, в котором он умолял местных жителей помочь найти тела. «Я прошу любого, у кого есть хоть какая-то информация о пропавших людях, связаться с их семьями», – говорил он.

Книга 3

Пусть рассудят потомки

Глава 20

Секретный архив

Однажды холодным ноябрьским днем 1995 года Билл Клинтон прибыл в Дерри, чтобы произнести там речь. Вступив в должность три года назад, он с тех пор проявлял интерес к мирному процессу в Северной Ирландии. Он выдал Джерри Адамсу визу для посещения США – важнейший шаг для прекращения изоляции Шинн Фейн и придания Джерри Адамсу законного статуса переговорщика. Он также несколько раз встретился с Джоном Хьюмом. Именно Хьюм представлял Клинтона в Дерри, а также говорил, что у американского президента есть мечта, «чтобы в следующем столетии [у ирландцев] появилась такая земля, где впервые в истории на улицах не будут убивать, а люди прекратят эмигрировать в другие земли».

Клинтон стоял на трибуне у Гильдхолла, под экраном с мигающими рождественскими огнями. Одетый в темное пальто, он казался молодым, энергичным и оптимистичным. Люди были повсюду, они наводнили узкие улочки Дерри, сгрудились под арками стен древнего города. «Этот город совершенно не похож на тот, который гость вроде меня мог увидеть всего полтора года назад, до прекращения огня, – сказал Клинтон. – Солдат на улицах нет. Городские ворота открыты для гражданского населения». Он говорил о «примиряющем рукопожатии» и процитировал отрывок из стихотворения Хини:

История уже не раз твердила,

Что, стоя на краю могилы,

Теряем мы и веру, и надежду.

И вдруг волна морей, как прежде,

На гребне справедливость принесет

И пульс, и ход истории вернет,

И вновь надежда наша оживет.

Прохладный воздух усиливал бодрящее чувство того, что все возможно. Однако перемирие в конце концов закончилось в 1996 году, когда ИРА взорвала бомбу в лондонских доках, и более 100 человек получили ранения. Организация выступила с заявлением, в котором обвиняла британское правительство в отказе вести переговоры с Шинн Фейн до тех пор, пока ИРА не уничтожит свое оружие. В прессе появились предположения о том, что Адамс, возможно, заранее не знал о взрывах и, поглощенный мирным процессом, отошел от вооруженного крыла ИРА. Однако в 1997 году было инициировано новое перемирие, и таковое состоялось. В 1998 году, в апреле, переговорщики, обсуждая детали мирного соглашения, провели неделю в замке Хиллсборо – георгианском особняке близ Белфаста. Новый британский премьер-министр Тони Блэр лично прибыл на переговоры и, перебиваясь сэндвичами и батончиками «Марс», вышел из здания лишь один раз за три дня. Переговоры возглавлял американец, бывший сенатор от штата Мэн, Джордж Митчелл. Это был спокойный человек, обладающий невероятным терпением. Однако его приверженность заключению мирного соглашения была сравнима с бескомпромиссной ортодоксальностью террориста; один из обозревателей назвал такое поведение «упорством фанатика».

Различные участники переговоров стояли каждый на своем, спорили, продираясь сквозь бюрократические вопросы, касающиеся структуры новой национальной ассамблеи Северной Ирландии, разоружения военизированных формирований, статуса заключенных и будущих отношений между шестью графствами Севера и правительствами Ирландии и Британии. Снаружи моросил дождь вперемешку с мокрым снегом; школьники – протестанты и католики – собрались у ворот, распевая песни и требуя мира. Джерри Адамс вышел к ним и вынес поднос с напитками.

В конце концов, в Великую пятницу партии объявили, что они пришли к договору, с которым согласны все стороны, и выработали механизм завершения конфликта, длящегося 30 лет. Северная Ирландия останется частью Соединенного Королевства, но со своей собственной ассамблеей и тесными связями с Ирландской Республикой. В соглашении указывалось, что большинство населения острова хочет объединения Ирландии, но при этом большинство проживающих в шести графствах предпочли бы продолжать быть частью Соединенного Королевства. Ключевым принципом стала «уступка»: если в какой-то момент большинство населения на Севере захочет объединиться с Ирландией, то правительства Британии и Ирландии «берут на себя обязательство» уважать этот выбор. Но до этого времени Северная Ирландия остается частью Соединенного Королевства, и Шинн Фейн согласилась отступить от принципа абсентеизма и позволить своим представителям работать в только что образованной ассамблее.

Через несколько месяцев после заключения договора в речи, произнесенной на могиле Вольфа Тона[85], Адамс заявил: «Мы положим конец британскому правлению в нашей стране, и пока мы это не сделаем, борьба будет продолжаться». Адамс играл важную роль в достижении соглашения, и потому двусмысленность и неоднозначность, культивируемые им вокруг собственной личности, как раз и позволяли иметь с ним дело различным переговорщикам. Даже уже после принятия соглашения Билл Клинтон не переставал удивляться Адамсу. «Я не знаю, каковы в действительности отношения между ним и ИРА», – говорил Клинтон в телефонном разговоре с Тони Блэром в 1999 году. Однако то повторяющееся утверждение, что Адамс никогда не участвовал в военизированных формированиях, создавало политическое пространство, в рамках которого переговорщики, не желавшие быть замеченными в контактах с террористами, могли вести обсуждения с этим человеком.

В этой своей речи Адамс не мог объявить о победе. Но он оптимистично заявил: «Договор, заключенный в Великую пятницу, отмечает завершение одной стадии и начало следующей стадии борьбы». Он сказал, что хотел бы видеть «новую Ирландию» – «Ирландию, где пушки молчат. Все время. Ирландию, в которой все жители острова живут в мире друг с другом и со своими соседями в Британии. Ирландию, объединенную процессом затягивания ран и национального примирения».

* * *

Два года спустя в Бостонский колледж прибыл в качестве приглашенного консультанта профессор Пол Бью. Он был специалистом по истории Ирландии, обычно работавшим в Королевском университете. Бью также являлся советником Дэвида Тримбла[86] – лидера Ольстерской юнионистской партии (сыгравшей важную роль на переговорах Великой пятницы) и тогдашнего первого министра Северной Ирландии. Бостонский колледж был признанным научным бастионом по изучению ирландской истории и литературы. Весной 2000 года администрация колледжа готовилась отметить окончание 30-летнего конфликта в Северной Ирландии, и Бью упомянул – в присутствии Боба О’Нейлла, руководителя Библиотеки Джона Дж. Бернса, – что колледж мог бы рассмотреть некоторые способы документирования Смуты. Например, собрать кое-какие свидетельства участников этих событий, чтобы создать историческую летопись конфликта.

«Это будет полезно для студентов, начиная с сегодняшнего поколения», – сказал Бью. О’Нейллу эта идея понравилась. Но новому проекту нужен был руководитель. Бью предложил известного белфастского журналиста по имени Эд Молони, который был уважаемым репортером и редактором «Айриш таймс» и «Санди Трибьюн» (Sunday Tribune).

Молони был смелым выбором: обладающий острым умом и не менее острыми локтями хроникер Смуты. В 1960-х он учился в «Квинс» и сам видел, как на заре беспорядков зарождалось движение за гражданские права. Он лично принимал участие в демонстрациях и знал Долорс Прайс, Имона МакКанна, Бернадетт Девлин и других радикалов того времени. Будучи газетным репортером, Молони подробно описывал конфликт, вставляя в газетные статьи потрясающие фотографии. Чисто физически его вряд ли можно было назвать привлекательным: в детстве он переболел полиомиелитом, а потому всю жизнь имел «деревянную» походку из-за металлических скобок на ногах. Однако он славился бесстрашием и нежеланием уходить с поля сражения. Инвалидность вызывала к нему симпатию как к жертве несправедливости. Когда его волосы сделались седыми, брови остались густыми и темными, что придавало ему вид упитанного барсука. Однажды в 1999 году правительство использовало судебное решение, чтобы попытаться принудить Молони не печатать заметки о встрече с лоялистской военизированной группировкой. Рискуя попасть в тюрьму, он отказался. Затем обратился в суд с иском на правительство и выиграл дело.

Молони написал критическую биографию Яна Пейсли и имел обширные источники информации как в республиканском, так и в лоялистском сообществах. Было время, когда он дружил с Джерри Адамсом. Как-то раз, когда Адамс находился в бегах, они болтали в номере отеля; уйти было нельзя по конспиративным причинам, и Молони лег спать на полу. Когда Адамс в 1980-х наращивал политическое влияние, Молони раз в несколько месяцев приходил в офис Шинн Фейн на Фоллз-роуд, чтобы повидаться с ним. Адамс заваривал чай, они уходили в дальнюю комнату и разговаривали. Однако в конечном итоге эти отношения испортились. Молони все больше убеждался в том, что Адамс намеренно вводил в заблуждение рядовых бойцов ИРА. Он подозревал, что Адамс давно решил сложить оружие в интересах мирного процесса, но при этом он сам и его ближайшее окружение тщательно скрывали это от всей организации. Молони начал работать над новой книгой «Тайная история ИРА» (A Secret History of the IRA), которая опиралась на его журналистские репортажи и рассказывала обо всем, что происходило в последние 30 лет. Однако, начав излагать то, что входило в противоречие с партийной линией Шинн Фейн, он столкнулся с враждебностью. Мартин МакГиннесс назвал его «Эд Балони»[87]. Ночью кто-то проколол шины его автомобиля. В 2001 году он переехал из Белфаста в Бронкс, чтобы быть ближе к семье жены, но еще и из-за того, что в Северной Ирландии он начал ощущать некий дискомфорт. Кроме того, он считал, что карьеру он сделал, описывая указанные беспорядки, которые были самыми важными новостями для Европы того времени. А теперь эта история закончена.

Молони выслушал общую идею Бью о документировании хода Смуты и предложил нечто более интересное: Бостонский колледж напишет устную историю, то есть такую, где противоборствующие стороны смогут откровенно рассказать о том, что им довелось пережить. Однако это было непросто. Из-за традиционного запрета обсуждать военные действия детали многих важнейших событий периода Смуты тонули в тумане молчания. Мирный процесс так или иначе легализовал Шинн Фейн как политическую партию, но ИРА оставалась нелегальной организацией. Один лишь факт признания принадлежности к ней вел к открытию уголовного дела. И если военизированные группировки боялись властей, то еще больше они боялись друг друга. Любой, кто нарушал кодекс молчания, считался «стукачом», как называли информаторов. А стукачей убивали. Военные склонны сбиваться в группы и весьма подозрительно относятся к чужакам. Но, может быть, полагал Молони, разговорить людей удастся, пообещав им, что их свидетельские показания не обнародуют до самой смерти. Таким образом можно добраться и до тех, кто находился в гуще конфликта, кто еще жив и чья память свежа, только нужно гарантировать им конфиденциальность и защиту. Архивы должны быть запечатаны (как те капсулы, что посылают потомкам) до тех пор, пока правительство и бывшие соратники не прекратят разбирательства по таким делам. Пол Бью с энтузиазмом воспринял эту идею. Он добавил, что записи нужно убрать подальше и хранить, как хранят бутылки старого вина.

Ученые круги Бостонского колледжа, скорее всего, действительно были готовы дать гарантии использовать такие интервью только для истории, но кто им доверится? Действительно, трудно представить, что группа вузовских теоретиков с ноутбуками в руках сумеет убедить закаленных в боях бойцов открыться им. Поэтому Молони нашел нестандартное, но, вероятно, разумное решение: бывшие участники военных действий не расскажут своих секретов ученым, но они, возможно, поделятся ими с другими бывшими бойцами.

* * *

И вот летним вечером 2000 года Молони и библиотекарь из Бостонского колледжа Боб О’Нейлл отправились на обед в «Динз» – высококлассный ресторан морепродуктов в центре Белфаста. Основанный местным шеф-поваром, который в свое время работал в отеле «Клэридж» в Лондоне, а в 1990-х вернулся домой, «Динз» представлял собой один из символов нового Белфаста, образ того космополитического будущего, которое мог бы принести мир. Мужчины предполагали встретиться здесь с Энтони МакИнтайром – неуклюжим человеком с нечесаной бородой и густо покрытыми татуировкой предплечьями. Все звали МакИнтайра просто Мэкерз. Он вырос в Южном Белфасте. Будучи шестнадцатилетним, приписал себе год и вступил в Провос, затем отсидел 17 лет в тюрьме за убийство бойца-лоялиста. Мэкерз не успел окончить школу до заключения, но в тюрьме он устал от чтения Библии и начал интересоваться образованием. Отчасти он сделал это из-за матери, поскольку та всегда расстраивалась, что он бросил учебу. А кроме того, это был неплохой способ проводить вечера. Мэкерз даже полюбил эти тихие ночные часы, когда другие заключенные уходили спать, а он оставался один и читал в тишине.

Освободившись к 1992 году из тюрьмы, Мэкерз закончил «Квинс», а затем поступил в докторантуру, где Пол Бью оказался его руководителем. Написав диссертацию о республиканском движении, он получил степень доктора. Но ученая степень не обеспечивала ему постоянной работы. И когда он только вышел из тюрьмы, то опустился на некоторое время до краж в магазинах. В 2000-м он познакомился с молодой американкой Кэрри Туоми – веснушчатой брюнеткой с большими голубыми глазами, учившейся в Белфасте. Они «нашли друг друга», поженились, у них родилось двое детей.

Эд Молони впервые увидел Мэкерза на республиканских похоронах в 1993 году, и бывший боец ИРА стал впоследствии одним из его источников. Мэкерз владел одновременно как языком науки, так и уличным наречием. И Молони решил, что он идеальный интервьюируемый для проекта Бостонского колледжа. Бью одобрил идею включения в список своего бывшего докторанта и решил, что университет вполне может и что-то ему заплатить. В 2001 году Бостонский колледж получил грант в сумме 200 000 долларов от богатого бизнесмена – американца ирландского происхождения, который хотел тем самым поддержать инициативу. План заключался в том, чтобы взять интервью у бывших бойцов – как у республиканцев, так и у лоялистов. (Первоначально Молони намеревался также включить в проект свидетельские показания представителей полиции, но потом от этого отказались.) Для работы с лоялистами Молони нанял человека по имени Уилсон МакАртур из Восточного Белфаста, который имел крепкие связи с лоялистскими кругами и тоже получил диплом в «Квинс». Еще до обеда в «Динз» Молони, О’Нейлл и Мэкерз договорились о том, чтобы держать все в большом секрете, поскольку предмет беседы был крайне щекотливым.

* * *

Белфастский проект, как его стали называть, явно был направлен на очевидные недостатки Соглашения Великой пятницы. Пытаясь достичь мира, переговорщики сосредоточились больше на будущем, чем на прошлом. Акцент делался на освобождении заключенных, принимавших участие в военных действиях, а ведь многие из этих людей совершили страшные преступления. Но договор не предусматривал создания какого-либо механизма выяснения правды и примирения, который мог бы дать жителям Северной Ирландии возможность обратиться к темной и часто болезненной истории того, что разрушало страну на протяжении трех десятилетий. В Южной Африке после окончания апартеида шел процесс, в ходе которого люди честно рассказывали свои истории. В этом случае происходило нечто вроде обмена: если ты сказал правду, то можешь получить легальный иммунитет. Модель Южной Африки имела свои изъяны: критики утверждали, что система учета была несовершенной, а признания часто носили политический характер. Но была хотя бы сама попытка подвести итог.

Одной из причин успешности такого процесса в Южной Африке было наличие очевидного победителя в борьбе с апартеидом. Смута же, напротив, окончилась тупиком. Соглашение в Великую пятницу стало договором о «разделении власти». При этом создавалось ощущение, что ни одна сторона не наслаждается триумфом. Так, некоторые косметические изменения: Корпус королевских констеблей преобразовали в Полицейскую службу северной Ирландии; структурная дискриминация, против которой более всего протестовали борцы за гражданские права, в основных чертах своих ушла в прошлое. Северная Ирландия всегда была склонна к театру исторических поминок и величественных празднований. Но не существовало никаких формальных правил относительно того, как быть с периодом Смуты, даже просто – как понимать его.

Смутное ощущение того, что ничто не решено, было лишь усилено нежеланием Джерри Адамса признать свое прошлое членство в ИРА. Если люди в Северной Ирландии задавались вопросом, безопасно ли это – пойти и открыто рассказать о своей роли в конфликте, – то отказ Адамса явно говорил, что нет, конечно, небезопасно. «О земля паролей, рукопожатий, подмигиваний и кивков», – писал Шеймус Хини в поэме о Смуте, которую он назвал «Что бы ты ни говорил, ничего не говори». Даже те люди, которые с большим энтузиазмом восприняли новую реальность, продолжали молчать о загадках прошлого.

В 2001 году Мартин МакГиннесс нарушил кодекс молчания ИРА, когда признал, что был членом Провос и в начале 1970-х являлся заместителем командира в Дерри. Но МакГиннесс сделал это в рамках расследования событий Кровавого воскресенья, то есть в такой ситуации, когда он получил иммунитет от преследования. Как политическая партия, Шинн Фейн находилась на взлете и была сильнее, чем когда-либо. ИРА как бы уступила мирному процессу и дошла до согласия разоружиться. Но и тогда было понятно, что, играя важную роль в ирландской жизни в течение такого долгого времени, военизированные формирования вряд ли просто так исчезнут из нее. Однажды летом 1995 года Адамс произносил речь в Белфасте. В своем отглаженном легком костюме он походил на политика, следующего подготовленным записям. Но во время паузы, когда он смотрел в блокнот, кто-то в толпе крикнул: «Вернем ИРА!»

Аудитория ответила бодрыми возгласами, Адамс хохотнул и улыбнулся. Он наклонился к микрофону и сказал: «А она никуда и не уходила, вы же знаете».

* * *

У небольшой группы тех, кто знал о Белфастском проекте, полумрак молчания и косвенных намеков, все еще висевших над Северной Ирландией, только стимулировал желание действовать быстрее и создать пространство, в котором люди могли бы откровенно говорить о том, что знают. Профессор Бостонского колледжа Том Хэчи, специалист по изучению Ирландии (его тоже привлекли к проекту), говорил, что целью архива было не традиционное собрание научных текстов, а попытка сформировать материал, который стал бы предметом размышлений для будущих поколений; своего рода «феноменологией межконфессиональных столкновений».

Однако для решения столь серьезной задачи нужно было прежде всего создать условия абсолютной секретности. Люди, которые согласятся рассказать свои истории, должны получить гарантии, что их свидетельства не будут рассекречены без их согласия или до тех пор, пока они не умрут. Дело было не просто в том, что полученные свидетельства останутся, что называется, под сукном, а в том, чтобы не разглашать само существование проекта. Ведь участники будут описывать преступления, к которым они сами имели отношение. Если власти получат информацию о существовании таких признаний, то, скорее всего, попытаются арестовать этих людей. Эд Молони считал, что в этом отношении Бостонский колледж является весьма привлекательным хранилищем для устных исторических документов: будучи расположенным на другом берегу Атлантического океана, он обеспечивает удаление – как чисто физическое, так и в отношении законодательства – от полиции Британии и Ирландии. Соединенные Штаты – нейтральная территория. Даже если власти каким-то образом узнают о существовании проекта, то Первая поправка к Конституции и связи Бостонского колледжа пресекут любые попытки заполучить эти интервью.

Весной 2001 года Мэкерс приступил к работе. У него было много друзей в республиканских кругах. Но и в этом случае следовало проявлять осторожность. Являясь нелегальной структурой, ИРА была крайне чувствительна к слухам. По правде, нельзя сказать, что никто ни о чем не говорил. Все говорили обо всем. Просто они были склонны обсуждать такие дела между собой. Исполнителя какого-либо известного преступления хорошо знали в Белфасте, но попробуй хоть слово сказать об этом чужаку – журналисту или британцу, – и все: ты стукач. Интервьюеры из Бостонского колледжа были чужаками, какие бы гарантии они ни предоставляли. Если пройдет слух, что бывший боец говорил с кем-то и это записали на пленку, то такого человека убьют.

Мэкерз тоже был чужаком, но в другом, не менее важном, отношении. Как и многие солдаты пехоты из Провос, он после Соглашения Великой пятницы окончательно потерял иллюзии. Патрик Пирс когда-то писал, что «человек, который во имя Ирландии принимает в качестве «окончательного решения» что-то, хоть на йоту меньшее, чем отделение от Англии, так же безмерно виновен в предательстве, как и тот, кто совершил преступление против ирландского народа… Такому лучше было бы не рождаться на свет». Такая непримиримость сформировала сущность республиканской мифологии: убеждение в том, что любое признание пошаговых изменений является дорогой к предательству. С точки зрения Мэкерза, Шинн Фейн, принимая сценарий, предполагающий дальнейшее доминирование Британии над Ирландией, удовольствовалась слишком малым. Мэкерз считал, что Адамс продался, отказавшись от вооруженной борьбы.

Руководство Шинн Фейн хорошо понимало силу такого мнения и начало ответную борьбу с критиками вроде Мэкерза, называя их республиканцами-«диссидентами» и «противниками мирного процесса». ИРА всегда отличалась внутренней дисциплиной, и новая политическая партия Шинн Фейн, отпочковавшаяся от нее, придерживалась определенной линии в отношении рассказов о беспорядках и мирном процессе. Похоже, ни один чиновник Шинн Фейн никогда не нарушал этого правила. Именно так партия сохраняла, как сказал один ученый, «монополию на воспоминания о республиканской вооруженной борьбе».

Приобретенный Мэкерзом статус критика Шинн Фейн на практике означал, что ни Джерри Адамс, ни кто-либо другой, связанный с ним, не согласится сесть у микрофона и записать устную историю. В действительности Мэкерз не хотел даже и просить их, потому что если бы руководство узнало хоть что-то о существовании проекта, оно наверняка бы поспособствовало его краху, объявив, что любой, кто станет участвовать в нем, будет наказан.

Итак, в течение следующих нескольких лет Мэкерз разыскивал республиканцев, которые по тем или иным причинам больше не входили в близкий круг Адамса. Делая это, он прилагал все усилия, чтобы не обнаружить себя. Он использовал зашифрованные электронные сообщения для общения с Молони и старался минимизировать количество документов, связанных с проектом. Он носил цифровое устройство для записи мини-дисков в рюкзаке и, колеся по Белфасту и другим местам, проводил интервью. Он по многу раз встречался с одними и теми же людьми, проводя десять и более часов с каждым, причем за несколько сеансов. Когда интервью с каким-либо человеком было закончено, Мэкерз печатал его с помощью доверенной машинистки. Затем он отправлял по почте запись и распечатку в Бостонский колледж, где Боб О’Нейлл помещал документацию на хранение в самую секретную часть Библиотеки Бернса – в Хранилище. О’Нейлл был экспертом по «секретным архивам». Он даже опубликовал книгу на эту тему. «Чтобы быть ответственными хранителями сокровищ, которые им доверили, все библиотекари и архивариусы должны особенно внимательно относиться к безопасности», – утверждал он.

В качестве дополнительной меры предосторожности Мэкерз, отправляя интервью в Бостонский колледж, не указывал имена тех, кто поделился с ним воспоминаниями, а заменял их буквами алфавита. И только отдельный набор документов содержал настоящие контракты, подписанные каждым интервьюируемым; там им гарантировали полную конфиденциальность информации; здесь же был и буквенный код каждого участника, и его настоящее имя.

Однажды Мэкерз отправился на встречу с одним бывшим членом ИРА – человеком, с которым был знаком много лет, с которым впервые встретился в тюрьме в 1974 году. Эти двое были хорошими друзьями, поэтому интервью шли легко и отличались хорошим качеством. Как и Мэкерз, человек был глубоко разочарован мирным процессом и оборвал связи с Джерри Адамсом и Шинн Фейн. У него было что рассказать. В материалах, которые Мэкерз в конце концов отправил в Бостонский колледж, мужчина значился под кодом «С». А его настоящее имя было Брендан Хьюз.

Глава 21

«Больше не могудержать это в себе»

В то время, когда Энтони МакИнтайр начал в 2001 году проводить с ним интервью, Брендан Хьюз жил в том, что осталось от «Дайвис Флэтс». В 1993 году многоквартирный дом, из которого когда-то насильно увезли Джин МакКонвилл, был снесен вместе со всеми другими малоэтажками после того, как активисты подняли шум по поводу отвратительных условий проживания в комплексе. В 1980-х был образован так называемый комитет по сносу, представляющий собой группу агитаторов, чьей задачей было выселить жильцов. Каждый раз, когда освобождалась какая-либо квартира, эта команда, самостоятельно присвоившая себе такую миссию, вламывалась туда с кувалдами прежде, чем въезжала другая семья, и громила ванные, раковины, унитазы, рвала электропроводку, портила оконные ставни и срывала хорошо держащиеся двери с петель. В конце концов, правительству пришлось пустить под бульдозер всю территорию, освобождая площадку под новое строительство – аккуратные красные кирпичные дома, окруженные крошечными садиками. Двадцатиэтажная башня – это все, что осталось от «Дайвис Флэт». Британская армия продолжала занимать ее крышу и два верхних этажа. А под военными, на десятом этаже, жил Брендан Хьюз.

Резиденция подходила Хьюзу: из квартиры просматривались улицы Западного Белфаста, где его считали героем войны. Даже после прекращения терактов и принятия Соглашения Великой пятницы, которое принесло Северной Ирландии мир, стены городских домов все еще пестрели яркими портретами героев вооруженной борьбы; среди них и молодой Брендан Хьюз – темные глаза, улыбка на лице. Однако в последние годы настроение Хьюза становилось все более и более унылым. «Добро пожаловать в мою камеру», – говорил он случайным гостям. Случалось, он по целым дням не выходил из квартиры, предпочитая сидеть дома, выпивать и курить в одиночестве. Теперь ему было далеко за 40, темные волосы поседели и стали тоньше. Он жил на пособие по нетрудоспособности. В течение некоторого времени был разнорабочим на стройках, но, кроме матросской службы на торговом судне в юности, он никогда не имел обычной работы, и потому ему приходилось в буквальном смысле бороться за то, чтобы получить постоянное место. «Из тюрьмы никогда не выйдешь», – повторял он.

Квартиру украшало множество фотографий кумира Хьюза – Че Гевары: снимки, где Че смеется, курит, пьет кофе. Эти культовые изображения вызывали у Хьюза теплое чувство, однако они воспринимались еще и как насмешка. Че, если можно так сказать, повезло стать мучеником в весьма молодом возрасте. Ему не было и 40, когда в 1967 году боливийские военные казнили его: еще гладкая кожа, борода не тронута сединой. Хьюза также не покидало ощущение, что если революция на Кубе привела к успеху, то их с Джерри Адамсом революция в Северной Ирландии провалилась.

Великая пятница для Хьюза сделалась символом поражения: республиканское движение официально признало, что британцы остаются в Ирландии. Хьюз убивал людей. Он делал это с верой в то, что борется за объединенную Ирландию. Но сейчас ему стало ясно, что руководство движения, вероятно, заранее готовилось довольствоваться меньшим, чем полная победа, решив (он был абсолютно в этом уверен) не информировать об этом солдат вроде него. Для Хьюза ситуация приобретала еще и очень личный характер: он возлагал вину за случившееся на своего дорогого товарища – Джерри Адамса. Вместе со снимками Че на стене висела фотография в рамочке, сделанная в «Лонг Кеш» в 1970-е годы: Хьюз и Адамс стоят обнявшись. Адамс одет в широкую рубашку с расстегнутым воротником, лохматые волосы свисают до плеч; на Хьюзе плотно сидящая футболка с надписью: «Мельбурнский ирландский клуб». Оба улыбаются, а за их спинами колючая проволока. Хьюз больше не испытывал любви к Адамсу, но не снимал фото со стены в память о том, что было в его жизни. В течение десятилетий он имел тесные связи с Адамсом, но их отношения никогда не были на равных. Позже он мрачно шутил, что его, как оружие ИРА, использовали и выбросили – «списали».

Хьюз становился все более беспокойным. Человек, который устроил Кровавую пятницу, теперь избегал посещений центра Белфаста с его скоплением людей. Ему нравилась башня «Дайвис», потому что в ней было комфортно; она, как тюремная камера, представляла собой замкнутое пространство, которое он мог контролировать. Алкоголь давал ему временное облегчение. Доктор велел бросить пить, но это было выше сил Хьюза.

Мэкерз до сих пор помнил, как он впервые встретился с Хьюзом. В тот момент Мэкерзу было 16. Хьюз прибыл в «Лонг Кеш» как важная фигура. Будучи на десять лет старше Мэкерза, он тем не менее почувствовал расположение к молодому человеку, и вскоре они стали близкими друзьями. Во время проведения интервью Мэкерз обнаружил, что для бывших бойцов возможность говорить после многих лет молчания часто оказывалась неким глубоким катарсисом, очищением. Иногда трудно было начать. Но начав говорить, они не могли остановиться. Из их уст буквально вылетали военные истории и ужасные ситуации, истерические шутки и личные обиды. Мэкерз умел слушать: иногда подбадривающе бормотал что-то, на юмор откликался искренним хриплым смехом, а иной раз и сам рассказывал в ответ анекдот. Какие-то вопросы он выделял и потому спрашивал: «А Вы могли бы рассказать это для будущих студентов Бостона с теми же деталями, которые Вы сообщаете мне?»

Как и предсказывал Эд Молони, тот факт, что Мэкерз знал очень многих участников событий (он жил рядом с ними, проводил операции вместе с ними, угодил в тюрьму – тоже вместе с ними), вызывал к нему особое доверие. После нескольких интервью Хьюз и Мэкерз просто сидели в квартире, курили и разговаривали. Как-то раз Хьюз пошутил, что хотел бы, чтобы Бостонский колледж платил за его сигареты до конца жизни. А затем, когда у него разовьется рак, он подаст на университет в суд. Они говорили о детстве Хьюза и о том, как трудно приходилось его отцу после смерти матери, о его путешествиях на торговом судне, о том, как он стал социалистом, о сотнях выполненных им операций, о долгих годах, проведенных в тюрьме. Вспоминали они и Кровавую пятницу. «Мы не хотели убивать людей в тот день, – настойчиво повторял Хьюз, добавляя: – Я очень сильно сожалею об этом».

Но более всего Хьюз говорил о Джерри Адамсе. Мэкерз пересекался с Адамсом в «Лонг Кеш», и он знал, что Адамс и Хьюз были очень близкими друзьями. Но сейчас Хьюза переполнял гнев по отношению к бывшему товарищу. Хьюз ненавидел Соглашение Великой пятницы. Он шутил, что GFA – аббревиатура имени всем известного человека – расшифровывается как «Пошли все на…»[88]. «А кого он посылал на…?» – спрашивал Хьюз. Тех, чьи жизни он взял, молодых добровольцев посылал на смерть: все эти жертвы он понимал как необходимые, оправданные требованием объединения Ирландии. А Адамс стал обеспеченным государственным служащим, тем, кто принес мир; он позиционировал себя как выдающегося человека в Северной Ирландии периода прекращения конфликта. Сторонники Адамса считали его исторической фигурой, провидцем, возможным кандидатом на получение Нобелевской премии. Но Хьюз полагал, что Джерри Адамс попал под власть собственных амбиций или – еще хуже – им манипулируют британцы. В тюрьме, когда Провос проводила уроки по стратегии, они говорили и о краеугольном камне подхода Британии в отношении действий против партизан – «разлагать руководство, с которым имеешь дело». Хьюз верил, что после подписания соглашения Адамс бездумно позволил себя разложить, если пользоваться этой терминологией.

Ответственность командования в любом военном конфликте заключается в том, что старший офицер обязан делать выбор, который может привести к смерти его подчиненных. Хьюза мучило то, что он отдавал приказы, отправляющие молодых добровольцев – и невинных граждан – на смерть. Он постоянно прокручивал эти события в голове. Он говорил Мэкерзу, что в Кровавую пятницу он был исполнителем. Но приказ отдавал Адамс. «Решение принимал Джерри», – вспоминал Хьюз.

Отрицая свою роль в конфликте, Адамс в действительности снял с себя какую-либо моральную ответственность за катастрофы вроде Кровавой пятницы, а значит, дистанцировался и от своих подчиненных того времени – таких, как Брендан Хьюз. «Это просто отвратительно, – говорил Хьюз. – То есть такие люди, как я, должны нести ответственность за все эти смерти». Если бы кровавая бойня привела к изгнанию британцев из Ирландии, то тогда Хьюз мог бы себя оправдать за то, что он совершил. Но сейчас он чувствовал себя лишенным любого такого основания для отпущения грехов. «Ни одна смерть не стоила того, как все обернулось», – говорил он.

Хьюза мучили демоны, и он был потрясен тем, что Адамс, видимо, совершенно избавился от всяких болезненных воспоминаний. Вместо этого он фотографировался то здесь, то там, как человек, который совершенно не задумывается о своем собственном прошлом. Это бесило Хьюза. Конечно, он был в ИРА! «Все это знают, – говорил он Мэкерзу. – И британцы знают. И люди на улицах знают. Каждая собака на улице знает. А он стоит и отрицает все».

* * *

Хьюз пользовался доверием как ветеран вооруженной борьбы и имел безупречную репутацию в республиканских кругах. Но когда он отказался принимать мирный процесс и отошел от Адамса, Шинн Фейн с ее пристрастием к конформизму начала избегать его. Хьюза унижало то, что он живет на социальное пособие, в то время как он видел, что те люди, «которые никогда не стреляли», те люди, которые «никогда на самом деле не принимали участия в революции, а прятались за спинами погибших добровольцев», заняли прочное финансовое и общественное положение в послевоенном Белфасте. Он ворчал, что Адамс и его приспешники наслаждаются изобилием, которое противоречит их революционным социалистическим убеждениям. Он называл их «бригада в костюмчиках от Армани».

Хьюза также беспокоило, что ныне вооруженная борьба, подвергшись «санитарной обработке» и выхолащиванию, превратилась в никчемный лозунг на бампере автомобиля. Республиканское движение всегда почитало мучеников, но Хьюз полагал, что некоторые из этих мучеников, все еще живые и борющиеся с последствиями своего участия в войне, сейчас отодвинуты в сторону и могут лишь лицезреть свои портреты в граффити. «Портреты, нарисованные на стенах, славят мужчин в шерстяных одеялах, умирающих медленной смертью от одиночества и чрезмерного употребления алкоголя. Они никому не нужны, – говорил Хьюз. – Ненавижу, когда молодежи преподносится романтическая версия событий того времени. – И добавлял: —Все это очень далеко от действительности, и я – тому живое доказательство».

Потребовалось не так много времени, чтобы слухи о нелояльности старого товарища дошли до Адамса. В 2000 году эти двое встретились, и Адамс с вызовом спросил Хьюза, почему тот решил выступить с публичной критикой; он интересовался, с какими людьми Хьюз был связан и с кем общался. Хьюз же вспоминал о прошлом так: «Я попал в плохую компанию и хотел бы выйти из нее». Хьюз чувствовал, что его хотят снова прибрать к рукам. И это еще больше злило его. В какой-то момент Хьюз обнаружил в своей квартире подслушивающее устройство – маленький черный микрофон. Было время, когда такие приборы использовали только британские военные. Но сейчас, по его убеждению, его установила ИРА.

* * *

Ощущение утраты иллюзий возникало и в других интервью, проводимых Мэкерзом. Одним из его собеседников был Рики О’Роу – плотный мужчина в возрасте около 50 лет, который когда-то делил тюремную камеру с Хьюзом и был близким другом Бобби Сэндза. Во время голодовки 1981 года О’Роу выполнял функции главного специалиста по связям с общественностью. Когда Мэкерзу удалось связаться с О’Роу и рассказать ему о Белфастском проекте, тот поначалу не очень хотел участвовать. Как оказалось, он 20 лет хранил страшную тайну и беспокоился о том, что стоит заговорить о членстве в ИРА, как секрет выплывет наружу. Но в конце концов Мэкерз уломал О’Роу на интервью и начал вечерами приходить к нему домой с диктофоном. Первые беседы носили отвлеченный характер. О’Роу рассказывал семейную историю о том, как его отец служил в ИРА в 1940-х годах, как он сам рос, распевая повстанческие песни, а затем, будучи еще подростком, присоединился к Провос. О’Роу говорил, как он попал на корабль «Мейдстоун» вместе с Джерри Адамсом и о том, как однажды выступил как грабитель, чтобы достать денег на попойку. Начальники из ИРА наказали его за это – прострелили ноги; такой вот штраф, который ему казался совершенно справедливым. Мэкерз и О’Роу как раз записывали интервью, когда пришла новость о том, что два самолета врезались в здания Всемирного торгового центра в Нью-Йорке. Оба мужчины пришли в ужас. Если кто-то из них и увидел некое сходство между ирландской традицией политического насилия и массовым убийством, выполненным «Аль-Каидой», то не стал говорить об этом.

«Я не собираюсь рассказывать о голодовке», – много раз повторял О’Роу Мэкерзу. И в первые восемь встреч он ничего о ней не говорил. Но вечером, во время последнего интервью, эта тема вдруг снова выплыла, и О’Роу начал делиться одной историей из тех, относительно которых он обещал себе молчать.

Летом 1981 года, после смерти Бобби Сэндза и еще трех забастовщиков, О’Роу помогал вести переговоры из тюрьмы. По словам О’Роу, заключенные получили тайное предложение от Маргарет Тэтчер, согласно которому им обещали удовлетворить почти все их требования. Это была не полная капитуляция, а гарантии того, что можно носить свою одежду (одно из главных требований), а также что будут сделаны другие важные уступки. О’Роу вместе с еще одним переговорщиком передал тайную записку руководству Провос, находившемуся на воле, указав в ней, что заключенные склонны принять предложение Британии и прекратить голодовку. Но последовал ответ (конкретно от Джерри Адамса), что Тэтчер обещает мало, а поэтому голодная забастовка должна продолжаться.

Шестеро мужчин умерли, прежде чем было объявлено о прекращении голодовки. Общественности всегда говорили, что это сами заключенные настаивали на продолжении акции, и О’Роу никогда не рассказывал о своей версии событий, считая, что его знание из серии так называемых тщательно спрятанных мифов, окутывающих эти драматические события. Но в глубине души он ощущал огромную вину за то, что в то время не был более решительным и настойчивым. Он удивлялся, почему Адамс и его окружение настаивали на голодовке и не приняли предложение, которое сами заключенные считали приемлемым.

За многие годы бесконечных раздумий О’Роу пришел к ужасному заключению. Когда Бобби Сэндз начал борьбу за парламентское кресло, республиканизм в лице мирного протестанта, желающего получить место в парламенте, получил такую огромную общественную поддержку, которой ИРА никогда не добивалась посредством насилия. После смерти Сэндза 5 мая 1981 года сотни тысяч человек вышли на улицы. О’Роу не был участником обсуждений этого вопроса в Армейском совете, который этим занимался, но он понял, что Адамс намеренно затянул голодовку, чтобы использовать широкомасштабный протест и огромную поддержку. О’Роу понял, что для республиканской политики голодная забастовка была неким моментом «расщепления атома». Адамс впервые осознал потенциал электоральной политики. В продолжении забастовки он увидел беспрецедентную возможность серьезно расширить базу поддержки республиканского движения. Правда, это стоило шести жизней.

Начав как-то рассказывать Мэкерзу эту историю, О’Роу понял, что не может остановиться. Сначала он говорил сквозь слезы, задыхаясь, а затем раскричался, перестав себя контролировать, как ребенок. Двадцать лет он носил в себе груз мыслей о шести погибших забастовщиках, а после двух десятилетий молчания вдруг эмоционально очистился и начал говорить об этом. «Я больше не могу, мать вашу, держать все в себе, – признавался он Мэкерзу. – Парни умерли, мать вашу, ни за что!»

Однако, размышляя о циничном решении Адамса постоянно увеличивать число мучеников (это было необходимо для жизнеспособности Шинн Фейн как политической партии), О’Роу споткнулся о весьма неприятную вещь: ведь если бы не такое вот решение, то война, пожалуй, никогда бы не кончилась! Эд Молони впоследствии писал: «Голодная забастовка сделала возможным для Шинн Фейн успешное участие в электоральной политике; последующее напряжение между вооруженной борьбой ИРА и политикой Шинн Фейн привело к мирному процессу и в конечном итоге к концу конфликта. Если бы предложения Тэтчер, сделанные в июле 1981 года[89], были приняты, то, возможно, даже наверняка, ничего бы этого не случилось. Найдутся те, кто скажет, что цель оправдывает средства, что достижение мира было той самой желанной целью, за которую стоило так дорого заплатить». Однако О’Роу продолжал утверждать, что человек, способный вести долгую, просчитанную на много шагов вперед игру, обрекая при этом шестерых мужчин на смерть, которой можно было избежать – такой человек, может быть, и является гением политической стратегии… но все равно он человек, лишенный совести и попросту преступник.

* * *

Когда начинался разговор о голодовке заключенных, Брендан Хьюз обвинял себя как командира, и он говорил это Мэкерзу во время интервью. Хьюз часто вспоминал первую голодовку, которую он прекратил, потому что Шон МакКенна впал в кому. Играя в ту же игру с предположениями и противоречивыми высказываниями, Хьюз думал о том, что могло бы случиться, если бы он позволил МакКенне умереть.

Можно ли было предотвратить вторую голодовку? Можно ли было спасти жизни десяти человек? Он все время прокручивал цифры в голове. Он не мог примириться со случившимся. В какой-то момент, много времени спустя, Хьюз столкнулся в Дандолке с МакКенной. У того были диагностированы поражение головного мозга и большие проблемы со зрением – последствия упомянутой голодовки. «Иди к черту, Дарк, – сказал МакКенна Хьюзу. – Лучше бы ты дал мне умереть».

В то время Хьюз и сам всерьез думал о самоубийстве. Как и МакКенна, он физически пострадал от голодовки. Зрение у него тоже начало падать. Пришлось носить на одном глазу повязку, что делало его похожим на пирата. Сидя в квартире, он часами смотрел в окно, курил сигарету за сигаретой и не мог оторвать взгляд от неровных очертаний города. Школьные дворы и церковные крыши; вдалеке – корабельные верфи, откуда 100 лет назад сошел «Титаник». Кэрри Туоми, жене Мэкерза, казалось, что Хьюз буквально застрял у себя дома. «У меня всегда создавалось впечатление, что он большую часть жизни проводит на подоконнике, – вспоминала она. – Он не мог ни спрыгнуть вниз и покончить наконец со всем этим, ни начать жить реальной жизнью».

«Я сейчас будто наяву представляю тюремный госпиталь, – сказал однажды Хьюз Мэкерзу. – Я даже чувствую тот запах – запах, когда ты умираешь, запах смерти; он висел в госпитале все время, пока шла голодовка. И я постоянно об этом думаю. Иногда я даже принюхиваюсь к нему – этому затхлому запаху смерти. Многие годы не мог, я имею в виду, что несколько лет назад я бы об этом не рассказал. Не мог. Просто не был на это способен. У меня и в мыслях не было делиться этим».

Хьюз вспоминал доктора Росса – доброго терапевта, который поддерживал его во время голодовки и приносил ему свежей воды из горного ручья. Бобби Сэндз никогда не доверял Россу. Называл его «манипулятором». Но для Хьюза доброта Росса много значила. Позже он узнал, что наблюдение за десятью умирающими забастовщиками привело доктора Росса к смерти: в 1986 году он застрелился.

Хьюз признался Мэкерзу, что он дошел до такого уровня откровенности в беседах, потому что знал: до его смерти интервью не обнародуют. Он сказал Мэкерзу, что Джерри Адамс отдал приказ о взрывах в Лондоне в 1973 году – инициировал миссию, которая привела Долорс Прайс и ее товарищей за решетку. «Я имею в виду, что есть то, что ты можешь сказать и что не можешь, – размышлял он. – Я не собираюсь стоять тут и заявлять, что причастен к смерти солдата или к планированию операций в Англии, но я, конечно же, не собираюсь и отрицать это. И слушать, как люди, за которых я был готов умереть, а в некоторых ситуациях едва не умер, стоят и отрицают ту роль, которую они играли в истории? Например, ту роль, которую он играл в войне, в той войне, которой он руководил. Это отрицание просто отвратительно по отношению к тем, кого больше нет в живых».

Хьюз вспомнил Пэта МакКлюра по прозвищу Коротышка Пэт и его тайную команду «Неизвестные», куда входила и Долорс Прайс. МакКлюр исчез в 1980-х годах. В какой-то момент он оставил активную деятельность и пошел работать водителем черного такси. Кто-то спрашивал его, не хочет ли он вернуться обратно и продолжить эту затянувшуюся битву. Но МакКлюр ответил отказом. С него хватит. Хьюз слышал, будто он эмигрировал в Канаду и там умер. «Если МакКлюр осуществлял ежедневное руководство командой «Неизвестных», то кто, – поинтересовался Мэкерз, – был главным для этой группы? Кто отдавал приказы?»

– «Неизвестные» всегда были командой Джерри, – ответил Хьюз.

Когда Мэкерз спросил об исчезновении Джин МакКонвилл, Хьюз сказал ему, что эту операцию одобрил сам Адамс. С точки зрения Хьюза, убийство это справедливое.

– Она была осведомителем, – сказал он.

Глава 22

«За что мы убивали? И за что мы умирали?»

Завербовать можно любого. «Осведомитель» (Informer) – это название ирландского романа, написанного Лайамом О’Флаэрти[90] и опубликованного в 1925 году; в нем рассказывается история Джипо Нолана – полицейского осведомителя. Джипо – республиканец из Дублина, которого разыскивают за убийство. Впоследствии он гибнет от рук полицейских. Как только Джипо начинает поставлять информацию властям, он остро осознает себя «отверженным» в этом сплоченном городе. У него начинается паранойя, он чувствует свою обреченность, боится разоблачения: «простой звук шагов человека каким-то непонятным образом превращается в угрозу». Значение стукача в ирландском сознании непомерно увеличивается: он подобен фольклорному дьяволу – образцовому предателю. Джерри Адамс однажды заметил, что информаторов «презирают все слои общества острова». Но правда состоит в том, что англичане работали со шпионами и взращивали двойных агентов в Ирландии в течение сотен лет. Концепция Фрэнка Китсона (если оглянуться назад, на начало Смуты) в конечном итоге из рудиментарной «антиповстанческой борьбы» MRF превратилась в невероятно широкую и сложную работу Британской армии и разведки, а также Корпуса королевских констеблей Ольстера по внедрению в военизированные круги.

Тревор Кэмпбелл был дородным и внушительным копом из Белфаста, который работал в Специальном отделении Корпуса констеблей. После двух лет службы в Дерри (Кэмпбелл всегда называл этот город Лондондерри и никак иначе) его в 1975 году перевели в Белфаст, где он и провел ближайшие 27 лет, принимая участие в перипетиях конфликта. Кэмпбелл специализировался на работе с осведомителями.

Вначале никаких правил не существовало. И никаких законов. «Лови, кого сможешь», – вспоминал он. Власти не давали определенных указаний, кого выбирать в качестве осведомителей и как вести себя с ними. Однако постепенно начали появляться и развиваться научные основы этой работы. Самой большой проблемой в ведении дел со стукачами в Северной Ирландии были, что называется, размеры чашки Петри для этого места. Нельзя было с белфастским источником встречаться в Белфасте: город слишком мал. Поэтому приходилось ехать в пригороды или за город. Сами информаторы порой отличались ограниченностью в вопросах передвижения: они выросли в каком-то определенном районе города и никогда не выходили за его пределы. Так много поездов и автобусов – можно потеряться. Кэмпбелл назначал информаторам встречу в какой-нибудь деревеньке на пляже, и они стояли там, дрожа от ужаса, будто этот несчастный автобус завез их на край земли. Кэмпбеллу нравилось встречаться со своими контактами в сельской местности, но не слишком далеко, не в таких районах, как Южный Арма, где местные знали каждую машину. Присутствие одного-единственного незнакомого автомобиля было достаточным для того, чтобы насторожить соседей.

Задача изыскания безопасного места для встреч все же чаще всего вторична по отношению к проблеме связи и договоренности относительно самой первой встречи. В начале периода Смуты многие дома вообще не имели телефона. А если такой и был, то обычно он подключался по параллельной линии с соседским, а значит, легко прослушивался другими – не лучшее средство для связи с тайным осведомителем. В теории стукач мог использовать уличный телефон-автомат. Но в действительности все они в военном Белфасте пострадали от действий вандалов; но даже если бы осведомителю удалось все же найти исправный, какие-нибудь случайные знакомые, как назло оказавшиеся неподалеку, заметили бы его в телефонной будке и настоятельно попросили бы ответить, с кем это он говорит.

Поэтому Кэмпбелл отчаянно нуждался в каких-либо нестандартных способах общения со своими информаторами. Сначала он использовал некоторые примитивные штучки из сборника пьес о шпионаже времен холодной войны, вроде меловых пометок на кирпичной стене. Но вскоре он обратился к другим, более творческим методам. Иногда Кэмпбелл устраивал внезапный и шумный рейд на какой-нибудь белфастский дом – не на тот дом, где обитал его источник, а на жилище вполне добропорядочных граждан, которым просто не повезло жить через улицу. Кэмпбелл допускал, что для ни в чем не повинной семьи, в чей дом приходили, это могло быть весьма неприятно. Но зато связь работала безошибочно: нам нужно встретиться.

Белфаст – это вам не Берлин и даже не Восточный Берлин: такие шпионские игры в маленьком провинциальном городе могут привести к сюрреалистичным ситуациям. Однажды Кэмпбелл допрашивал одного крепкого человеком из ИРА. Дело происходило в Восточном Белфасте, в Каслро – похожем на крепость допросном центре, печально известном пытками и мучениями.

Мужчину арестовали случайно, и Кэмпбелл безуспешно пытался завербовать его. Полиция могла продержать его три дня, а затем должна была либо предъявить обвинение, либо отпустить. В течение этих трех дней Кэмпбелл сидел с ним лицом к лицу в душной допросной без окон и говорил. На таких встречах некоторые арестованные из ИРА хранили каменное молчание, только смотрели с ненавистью и не произносили ни слова. Другие говорили и говорили, но это уже они работали с ним, стараясь выведать информацию. Где он вырос? За какой регби-клуб болеет? Есть ли семья? Где живет? Кэмпбелл и хотел бы навести мосты в беседе с арестованными, но знал, что любая случайно сказанная деталь может стоить ему жизни. А потому он старался поддерживать разговор, ничего не говоря при этом о себе. В этот раз человек из ИРА оказался разговорчивым. Но он был так же осторожен, как и Кэмпбелл: не рассказал ни о чем из того, что интересовало Кэмпбелла, и уж, конечно, никак не позволял себя завербовать. Просто толок воду в ступе и отпускал шутливые угрозы, что даже вызывало уважение у Кэмпбелла. Тянул время. Через три дня оно вышло, и Кэмпбеллу ничего не оставалось, как отпустить его.

Последние 72 часа Кэмпбелл почти не видел жену, и она ворчала, что он даже ночью дома не бывает. Поэтому, отпустив задержанного, Кэмпбелл отправился домой, чтобы помыться и вывести куда-нибудь жену. Они поехали в симпатичный рыбный ресторанчик на побережье. Место было оживленное, популярное у туристов, Кэмпбелл с женой взяли столик с видом на воду и сделали заказ. Они почти уже доедали первое блюдо, когда Кэмпбелл поднял голову и увидел человека, находившегося у бара. Он стоял спиной, но напротив висело большое зеркало, и вот в отражении над бутылками встретились глаза двух мужчин. Именно этого человека Кэмпбелл допрашивал последние три дня.

– Мы на второе не остаемся, – объявил Кэмпбелл жене, не сводя глаз с мужчины. По пути сюда он внимательно следил за дорогой и не думал, что привел хвост в ресторан. Нет. Это просто ужасное совпадение. Но он чувствовал, что весьма опасное. Кэмпбелл не стал объяснять жене всю деликатность происходящего, извинился, подошел к бару и поздоровался с человеком из ИРА так, будто они видятся каждый день.

Мужчина тоже поприветствовал его в ответ. И затем как бы невзначай спросил:

– Ваша жена?

– Ну да, чья-то жена… – ответил Кэмпбелл.

– Зная вас, конечно, предположу, что чья-то жена, – отозвался мужчина с ухмылкой.

Кэмпбелл среагировал на шутку слабой улыбкой. Затем, тщательно подбирая слова, спросил:

– Вы всю ночь в баре будете сидеть? Или сейчас пойдете кому-то звонить?

Выдержав паузу, мужчина пробормотал:

– Возвращайтесь к милой женщине. Спокойно кушайте. А затем валите отсюда.

– Кто это? – спросила жена Кэмпбелла, когда муж снова подошел к ней.

– Да так, один парень, по работе, – ответил Кэмпбелл и замолчал.

* * *

Кэмпбелл жил по принципу: завербовать можно любого. Иногда просто нужно найти правильную кнопку. Можно 15 раз арестовывать одного и того же человека, и он не сломается; а затем, на 16-й вдруг что-то случается. Обстоятельства меняются. Человек вдруг оказывается вне своей команды. Или у него проблемы, и нужны деньги. Осведомители из этнических гетто, взращивающих бойцов белфастских формирований, часто не имели работы и существовали лишь на социальные пособия. Если правильно выбрать время, то можно предложить вознаграждение именно тогда, когда в нем отчаянно нуждаются.

Если вы действительно нацелились на кого-то, а его обстоятельства не меняются, вы можете попробовать изменить эти обстоятельства самостоятельно. «Например, делаешь так, чтобы он потерял работу, – вспоминал Кэмпбелл. – Или жилье». Для мужчины или женщины, которым нужно кормить семью, нет ничего хуже, чем перспектива остаться без жилья. Если потенциальный вербуемый ездил на работу на автомобиле и рассчитывал на него, то Кэмпбелл устраивал так, чтобы у машины начались проблемы, требующие дорогостоящего ремонта. «Он в твоих руках, если ты знаешь о нем все», – бывало, повторял Кэмпбелл.

Деньги, гарантированные осведомителю, могли стать отличным крючком для него, но иногда давать гарантии было опасно. Некоторых информаторов называли «пятифунтовыми стукачами»: мелкая рыбешка, местные жители, готовые сообщать о незначительных вещах за минимальное вознаграждение. Однако работая с более интересными людьми, поставляющими ценную информацию и выполняющими функции агента британского государства, нужно было платить серьезные деньги, покрывающие их расходы. Большинство таких людей жили в захудалых районах, где ни у кого не было избытка денег. Как в таком месте платить кому-то сотни или даже тысячи фунтов и надеяться, что это останется незамеченным? Можно состряпать историю о непредвиденном доходе. Повезло на скачках. Один раз прокатит. А что делать со следующей выплатой?

Хорошие осведомители годами, а часто десятилетиями работали на власти. Вести двойную жизнь на земле, где наказанием за донос становилась пуля в голову и позор для всей семью на всю жизнь, было опасно. А еще и одиночество. Информаторам Кэмпбелла часто приходилось эмоционально полагаться лишь на себя самих. Он мог эксплуатировать их готовность идти на смертельный риск. Он мог шантажировать их, что они останутся осведомителями, даже если хотят прекратить работу. Однако обычно он был единственным, кто знал их тайну. А раз так, то он являлся и доктором, и социальным работником, и священником. Проблемы стукача становились его проблемами: ремонт дома, рождественские подарки детям.

Бытует расхожее мнение, будто каждый работник спецслужб мечтает о высокопоставленном источнике. Однако Кэмпбелл на опыте убедился, что лучшими осведомителями становятся «агенты в контакте» – не те, которые сами по себе являются целями разведслужб, а люди, находящие в непосредственной близости от них. Завербуй парня, который возит Джерри Адамса, и ты получишь более ценный источник информации, чем если бы завербовал самого Адамса. (Роя МакШейна, работавшего личным водителем Адамса в 1990-х годах, выгнали в 2008 году за связи с британской разведкой.)

ИРА вряд ли не думала об опасности проникновения в нее британцев. Когда Брендан Хьюз и его люди в 1970-х годах впервые допрашивали Шеймуса Райта и Кевина МакКина, они узнали о «фредах» и о схеме Китсона, нацеленной на подрыв республиканского движения изнутри. Через десять лет Провос учредила специальное подразделение внутренней безопасности, которое занималось проверками новобранцев и вело допросы тех, кого подозревали в стукачестве. Этот инквизиторский отдел называли «расстрельной командой», потому что, когда стукач признавался, его сотрудники могли «шлепнуть» его, то есть пустить ему пулю в голову.

В течение десятилетий самым грозным охотником за шпионами в команде был Альфредо («Фредди») Скаппатиччи. Он был каменщиком с грудью, как бочка, и усами, похожими на руль велосипеда. Скаппатиччи вырос в Южном Белфасте, в семье итальянских иммигрантов. Его отец владел популярным киоском-грузовиком, продававшим мороженое; бизнес носил фамилию семьи; люди называли Фредди «Итальянец» или, еще чаще, просто Скап. Он присоединился к республиканскому движению в начале Смуты и затем попал в «Лонг Кеш».

Вместе с человеком по имени Джон Джо МакГи Скап мог допрашивать любого члена ИРА, которого подозревали в сотрудничестве с британцами. Его методы обычно не отличались разнообразием: подозреваемого привозили в надежный дом, завязывали ему глаза и усаживали на стул напротив стены. Затем Скап задавал ему вопросы в течение нескольких часов, а порой и дней, угрожая ему, унижая его, а потом начинал избивать и мучить до тех пор, пока тот не скажет, что нужно. «Все армии пользуются услугами психопатов», – любил повторять Брендан Хьюз. Но Скап был особенным. Он часто обещал подозреваемому, что если тот признается, то ему сохранят жизнь. Когда же человек, купившись на эти посулы, начинал говорить правду – или лгать, чтобы избежать мучений, – Скап тут же записывал признания. Но что бы ни говорили несчастные жертвы, пока он пытал их, наказание за предательство в ИРА всегда одно – смерть. Вещественные свидетельства работы Скапа вдруг появлялись где-нибудь на краю города или вдоль изрезанных колеями дорог в сельской местности: трупы со связанными конечностями, следами пыток, с глазами, заклеенными кусками изоленты.

После того как тела обнаруживали, Скап любил навестить семью умершего и дать им послушать запись признания, объясняя, за что именно казнили близкого им человека. Случалось, что он подробно рассказывал им о смерти. Тревор Кэмпбелл знал о существовании Скаппатиччи. Он, как и все, тоже боялся стать жертвой судьбы и «расстрельной команды». Однажды командир Провос по имени Фрэнк Хегарти сообщил британской разведке о месте хранения оружия, которое ИРА получила из Ливии. Хегарти бежал в Англию и скрывался там на явочной квартире М15. Возможно, он бы выжил, если бы оставался там. Но он скучал по дому и позвонил своей матери в Дерри. Она сказала ему, что к ней заходил Мартин МакГиннесс и лично ее заверил в том, что если Хегарти вернется в Дерри и объяснит все ИРА, ему сохранят жизнь. Хегарти приехал домой, «расстрельная команда» допросила его, а затем его тело нашли на обочине дороги, идущей вдоль границы. (В 2011 году МакГиннесс настойчиво утверждал, что он «никакого отношения» к казни не имеет. Однако через два года после убийства Хегарти МакГиннесс отмечал в одном из интервью, что республиканские активисты знали о последствиях «перехода на другую сторону». Когда же его попросили прояснить, какие это последствия, МакГиннесс, ответил: «Смерть, конечно».) Когда Тревор Кэмпбелл работал с информаторами, он всегда говорил им: «Что бы ни случилось, никогда не признавайтесь. Признаешься – и ты мертвец».

* * *

Во время беседы с Энтони МакИнтайром Брендан Хьюз с уверенностью заявил, что Джин МакКонвилл казнили, потому что она была стукачом. По словам Хьюза, у МакКонвилл имелся в доме «передатчик» – радио, которое ей предположительно дали британцы. МакКонвилл, как сказал Хьюз, «заставляла собственных детей собирать информацию, и они наблюдали за перемещениями добровольцев ИРА в районе «Дайвис Флэтс».

Хьюз сообщил Мэкерзу, что МакКонвилл впервые привлекла внимание Провос, когда местный пехотинец столкнулся с одним из ее детей – мальчиком, упомянувшим, что у его мамы есть кое-что в доме. «Я послал к ним группу, чтобы проверить», – вспоминал Хьюз. И там, по его словам, обнаружили радио. ИРА арестовала МакКонвилл, как рассказывал Хьюз, и увела ее на допрос. Он уверял, что она призналась, будто передает информацию британским военным по радио. Хьюз объяснил Мэкерзу, что сам он в то время «был вне игры», а потому его воспоминания, что называется, из вторых рук – информация, полученная от подчиненных. Но он сказал, что после признания его люди конфисковали передатчик и позволили МакКонвилл вернуться к детям, предварительно предупредив ее.

Несколько недель спустя, по словам Хьюза, в квартире МакКонвилл обнаружили второй передатчик. «На первый раз я ее предупредил, – сказал Хьюз, – но теперь я понимал, что ее казнят». Если даже принять за правду слова Хьюза о том, что МакКонвилл была осведомителем, трудно представить себе, что она могла доносить о чем-то, кроме как о самых обычных сплетнях. Но для Хьюза и его товарищей это не имело значения. Каким бы малым ни было реальное воздействие информации, для ИРА стукач оставался стукачом, и наказание за это предусматривалось лишь одно – смерть.

Хьюз настаивал, что лично он не знал, что МакКонвилл собираются тайно похоронить, или, как сейчас говорят, «сделать ее исчезнувшей». Он всегда считал себя свободным бойцом левых взглядов, однако эта тактика казалась весьма близкой тирании. С точки зрения Мэкерза, «исчезновение людей – это визитная карточка военного преступника, неважно, где происходит дело – в Чили или Кампучии». Хьюз же в ответ утверждал, что даже во время хаоса 1972 года Провос не убивала и не похищала людей просто так. А такое варварство, как сокрытие в неизвестной могиле тела убитой матери десяти детей, стало предметом жарких споров.

По словам Хьюза, один местный лидер ИРА, а именно Айвор Белл, требовал не хоронить МакКонвилл. Белл являлся противником компромиссов, ветераном кампании 1950-х годов и человеком, ездившим вместе с Джерри Адамсом на неудачные мирные переговоры летом 1972 года в Лондон. Хьюз рассказал, что менее чем через полгода после Лондонского саммита Белл и руководство «Временных» в Белфасте пришло к согласию относительно того, что делать с Джин МакКонвилл. «Если вы собираетесь ее убить, то бросьте ее тело на какой-нибудь гребаной улочке, – вспоминал Хьюз слова Белла. – Какой смысл убивать ее и потом хоронить, если никто не узнает, за что?» Лучше преподать урок на будущее другим людям, чтобы понимали, как опасно быть стукачом. Белл считал, что если не зарывать тело, то убийство будет «чистым возмездием».

Однако, как объяснил Хьюз, решение принял кое-кто повыше – Джерри Адамс.

– И Адамс отверг эту логику? – спросил Мэкерз.

– Да, отверг, – ответил Хьюз.

– И приказал сделать так, чтобы она исчезла?

– Чтобы ее похоронили, – сказал Хьюз.

Хьюз предположил, что, возможно, так поступили потому, что МакКонвилл была женщиной, вдовой, и ее убийство могло повредить репутации ИРА. Однако для Провос она являлась осведомителем, а значит, необходимы крайние меры. Вот так приняли решение тайно убить МакКонвилл и замести следы. По мнению Хьюза, иерархическая структура ИРА не оставляла сомнений в том, кто в конечном итоге утвердил это решение. «Был только один человек, который мог дать приказ казнить женщину, – поделился Хьюз своими соображениями с Мэкерзом. – Гребаный командир, который сейчас глава Шинн Фейн».

«Расстрельной команды» в 1972 году еще не было. Поэтому, как объяснил Хьюз, выполнение столь деликатной работы, как перевоз Джин МакКонвилл через границу, Адамс поручил секретной группе, возглавляемой Коротышкой Пэтом МакКлюром. Именно «Неизвестные» отвечали за сопровождение МакКонвилл до места казни, а в частности один из членов команды – Долорс Прайс.

* * *

Так случилось, что Прайс была ближайшим другом Мэкерза. Они встретились уже после Соглашения Великой пятницы и обнаружили, что оба испытывают глубокую неудовлетворенность происходящим. Она жила в Дублине, куда ее семья переехала в середине 1990-х годов. Ей нравился этот город, хотя она надеялась, что сыновья не утратят белфастский акцент. Ее брак со Стефаном Ри, продолжавшийся долгие годы, в 2001 году распался. Прайс жила в большом семейном доме в Мэлахайд – престижном пригороде Дублина на северном побережье. Там она окружила себя памятными вещами дней ее славы: вырезки из газет в рамочках, выцветшие фотографии и патриотические плакаты на стенах. Ее отношение к пище так и не пришло в норму. Она, к примеру, приглашала гостя на чай и нарезала свежий кофейный торт, смотрела, как его едят, но сама не могла проглотить ни кусочка. «Пища не дает мне особенного наслаждения», – повторяла она.

Стремление Прайс сделать карьеру писателя не дало существенных плодов. Она так и не опубликовала свои мемуары. Но на некоторое время она вернулась к учебе: записалась на юридический курс в Тринити-колледж в Дублине. Для молодых студентов Прайс представляла собой странную фигуру, чудачку в возрасте, которая носит шляпы ярких цветов и сидит на лекциях, склонив голову на одну сторону, будто спрашивает чего. Она не поднимала руку, не участвовала в обсуждениях, а просто получала удовольствие, прерывая лекторов вполне дружелюбными выкриками.

Однажды Прайс, войдя в женский туалет, обнаружила там длинную очередь, состоящую из студенток. Помещение ремонтировали, и некоторые кабинки не работали.

– Чего ждем? – спросила Прайс.

– Так вон те кабинки без дверей, – объяснила одна из женщин, стоящих в очереди.

– Видно, что вы никогда в тюрьме не сидели! – воскликнула Прайс, пошла прямо к кабинке без двери и сделала там свои дела.

Прайс была известна своим язвительным остроумием. Временами она могла блистать им. Однако было видно, что она обеспокоена. Она чувствовала себя так, будто большую часть времени роется в голове, собирая мозаику из кусков и частей своего прошлого. Ей не давала покоя ее молодость – то, что она делала для других и себя самой. Многие из ее старых товарищей страдали от ПТСР (посттравматического стрессового расстройства), погружаясь в кошмарные события прошлого десятилетия, просыпаясь ночами в холодном поту. Временами, когда Прайс была за рулем, а ее сыновья сидели на заднем сиденье, она бросала на них взгляд в зеркало заднего вида, и оттуда на нее смотрел не Дэнни и не Оскар, а покойный товарищ по борьбе Джо Лински. Однажды в Тринити во время лекции о политических заключенных Прайс в ярости встала и начала перечислять имена республиканцев, участников голодных забастовок, а затем вылетела из аудитории. И больше никогда туда не вернулась.

Прайс воспринимала Соглашение Великой пятницы как обман исключительно ее личных надежд. «То окружение, в котором она родилась, было предано, – вспоминал ее друг Имон МакКанн. – И это оказало на Долорс более сильное и глубокое воздействие, чем на многих других людей». Она закладывала бомбы и грабила банки, она видела, как умирают ее друзья, и сама была на волосок от гибели, и все это в надежде на то, что насилие в конечном итоге приведет к национальному освобождению, за которое сражались поколения ее семьи. В интервью ирландскому радио она говорила: «Ради того, чего Шинн Фейн сегодня добилась, мне было бы жаль и хороший завтрак пропустить. Добровольцы не только умирали, – заметила она, – им еще также приходилось и убивать, понимаете?»

В психологии существует понятие «моральной травмы» – термин, который отличается от просто «травмы» и связан с тем, что испытывали бывшие солдаты в отношении тех страшных вещей, которые они делали во время войны. Прайс страдала от острой моральной травмы: она полагала, что ее ограбили, отняли всякое этическое оправдание ее поведению. Чувство обиды усиливалось тем фактом, что человек, руководивший республиканским движением на пути к миру, был ее дорогим другом и старшим офицером Джерри Адамсом. Адамс отдавал приказы – приказы, которым она, веря в общее дело, подчинялась. А теперь оказалось, что не нужны вооруженная борьба вообще и сама Долорс в частности. Это наполняло ее бессильной яростью.

На республиканских мероприятиях в графстве Мейо в 2001 году она встала и заявила, что «сыта по горло» россказнями тех, кто говорит, будто не состоял в ИРА. «Джерри был моим командиром», – воскликнула она. Высказывания такого рода не приветствовались Шинн Фейн, и потому несколько раз бравые ребята подходили к Прайс, приказывая ей замолчать. Но явное стремление Шинн Фейн все контролировать лишь разжигало ее гнев. Когда ИРА в 1990-х годах выступила с мирной стратегией, образовались разрозненные вооруженные группы, некоторые из них продолжали дальнейшие насильственные действия. Прайс порой посещала собрания таких организаций, но не присоединялась к ним. «Вы хотите снова вернуться к войне?» – спрашивала она у них.

Но при всем том она не могла позволить прошлому захлестнуть ее. Ее мальчики, Дэнни и Оскар, не имели к политике никакого отношения. Прайс шутила, что, когда она говорит о бурных событиях своей молодости, им кажется что это было очень давно – в «каменном веке». После целой серии убийств на национально-религиозной почве в 1998 году Стефан Ри замечал: «Все так привыкли к состоянию войны, что не могут уже представить ничего иного». Прайс пыталась примирить себя с мирным процессом. Мэкерз основал журнал под названием «Бланкет» (The Blanket), в котором печатались недовольные республиканцы, и Прайс стала регулярно писать туда статьи. В ее колонку часто помещали ядовитые письма, адресованные непосредственно Адамсу, или рассуждения о нем. «Джерри Адамс так мягко стелет, утверждая, что нет оснований для паники: «Все пройдет, вы же знаете», – писала она в 2004 году, снова ссылаясь на слова Адамса. – ИРА распустят… оружие замуруют в бетон… Некоторые получат должности в сфере политики, другие – иную, но хорошую работу (типа работы в сообществе), кто-то пойдет управлять магазинами, таксисты – водить, будут и бандиты, и мошенники. Так устроен мир».

Как и Брендан Хьюз, Прайс размышляла о республиканских мучениках. Она набрасывалась с критикой на предположения Адамса о том, что если бы Бобби Сэндз был жив, то он бы стал политиком. «Бобби говорил нам, что он совершенно не думает о мирном процессе, – писала Прайс. – Я часто спрашиваю себя, что бы сейчас говорили от моего имени, если бы тогда в Брикстонской тюрьме голодовка дошла до ее логического завершения? Под какими фразами в Соглашении Великой пятницы я бы могла подписаться?» (Так случилось, что семья Сэндза с негодованием обратилась к Шинн Фейн, протестуя против использования его имени и фотографий в кампании по сбору средств, и потребовала прекратить это.) Прайс с горечью отмечала, что в прежние времена Адамс, выступая перед республиканской аудиторией, упоминал имя ее святой тетушки Брайди. Сама она часто думала о Смуте. «За что мы убивали? – спрашивала она себя. – И за что мы умирали? Что это на самом деле было?» Часто она видела Адамса во сне.

И при всем том она страшно гордилась своей бурной жизнью. Когда в 2003 году ее посетила американская студентка Тара Кинен, Прайс сказала: «Мне хочется думать, что я являюсь наглядным примером того, как глубокая вера способна вывести любого обычного человека за пределы и ограничения – как физические, так и умственные». Она говорила так, будто была каким-то выносливым спортсменом, а не бойцом. «Обычный человек способен реагировать необычно, – продолжала она. – Это как женщина, которая может поднять автомобиль, чтобы спасти своих детей. Никто из нас не знает пределов своих возможностей».

Когда Мэкерз рассказал Прайс о Белфастском проекте, она согласилась принять в нем участие. Они встречались в ее доме и беседовали часами. Мэкерз включал запись, и женщина с гордостью говорила о своем республиканском происхождении, о радикализме в подростковом возрасте во время движения за гражданские права, о террористической миссии в Лондоне, о годах, проведенных в тюрьме, о голодной забастовке.

До начала одного из интервью Прайс сказала, что хочет рассказать о своей роли в исчезновении Джин МакКонвилл. То, что в Бостонском колледже для проведения интервью выбрали именно Мэкерза, определялось не чем иным, как его объективностью. Он сам был из того же сообщества, что и люди, с которыми он беседовал. Прайс давно стала его хорошим другом. Она была на его свадьбе с Кэрри. Одетая в сверкающий золотистый наряд, она, обняв Брендана Хьюза, позировала для фотографа. Когда у Мэкерза родился сын, Прайс согласилась стать крестной. А сейчас, когда Прайс объявила о своей готовности раскрыть один из самых ужасных секретов времен Смуты, Мэкерз понял, что колеблется, стоит ли включать диктофон. «Как историк, я в этом заинтересован, – признался он Прайс. – Но как друг, Долорс, я хочу предупредить тебя. У тебя дети. Если ты замешана в исчезновении МакКонвилл, на твоих сыновей падет каинова печать».

Когда Мэкерз нажал кнопку «Запись», Прайс решила все же ничего не говорить об этой истории. Посылая записи и листы с текстами Долорс Прайс в Бостонский колледж, он пометил их буквой «Н». Никаких упоминаний о Джин Конвилл они не содержали.

– Я огорчен, – признавался Мэкерз позже. – Она последовала моему совету.

Глава 23

Судьба исчезнувших. Поиск останков

Джефф Напфер обследовал болота. Напфер, английский детектив в отставке, имел проницательные голубые глаза и подстриженные усики. Приехав в Ирландию в поисках тел, он надел заметное издалека пальто бодрого оранжевого цвета. А потому на фоне болотного вереска и мха он выделялся, будто маяк. Он три десятка лет работал детективом в Манчестере. Занимался ограблениями, убийствами и в конце концов дослужился до должности начальника отдела. За время работы он развил в себе нездоровый талант в деле обнаружения человеческих останков.

Одним из печально известных преступлений в истории Манчестера стало дело так называемых болотных убийц: пара сумасшедших любовников – Майра Хайндли и Ян Брейди – более двух лет (начиная с 1963 года) убивали местных ребятишек, а затем зарывали их за пределами города. Сначала нашли только два тела. Но в 1998 году, через 20 лет после убийств, Джеффу Напферу довелось встретиться с Майрой Хайндли. Она отбывала пожизненный срок в тюрьме, но согласилась помочь в поисках тела еще одной жертвы и полететь на болота в полицейском вертолете. Будучи очень тучной и больной, Хайндли с трудом перемещалась по неровной местности. Но Напфер взял ее за руку и повел по продуваемой ветром трясине, и его подчиненные в конце концов обнаружили безымянную могилу Полин Рид. Ей было 16 лет, Хайндли и Брейди убили ее, когда она шла на танцы. Пролежавшее много лет в плотном торфе, ее тело очень хорошо сохранилось. Однако Напфер вспоминал, что, как только труп девушки вытащили, «он начал разлагаться буквально на наших глазах».

Имеющий большой опыт в этом мрачном деле, Напферт был в конце концов привлечен к поискам исчезнувших в Ирландии. В апреле 1999 года правительства Соединенного Королевства и Ирландии образовали в рамках мирного процесса новую двухнациональную организацию – Независимую комиссию по обнаружению останков жертв. Обратившись к «Илиаде», Древнему Египту и вообще к древности, можно заметить, что похоронные обряды имели огромное значение в большей части человеческих обществ. Кремируя своих близких или предавая земле их кости, люди следуют глубоко засевшему в них инстинкту провести особую церемонию, отмечающую смерть. Возможно, самая большая жестокость похищения как инструмента войны заключается в том, что оно лишает близких возможности похоронить их и постоянно держит родственников в состоянии неопределенности.

«Нельзя оплакивать того, кто не умер», – однажды заметил аргентинский и чилийский писатель Ариель Дорфман. В Чили во время диктатуры Аугусто Пиночета исчезло более трех тысяч человек. В Аргентине их количество, вероятно, составляет 30 тысяч. В крошечной Северной Ирландии цифры намного меньше. Комиссия в результате идентифицировала 16 человек, которые исчезли за весь период Смуты. Конечно, очень мало; в других странах невероятное количество людей похоронено в безымянных могилах. В Северной Ирландии список жертв может уместиться на обратной стороне конверта: Джо Лински, Шеймус Райт, Кевин МакКи, Джин МакКонвилл, Питер Уилсон, Имон Молли, Колумба МакВей, Роберт Нейрак, Брендан Мегроу, Джон МакКлори, Брайен МакКинни, Юджин Симонс, Джерард Иванз, Дэнни МакИлхоун, Чарли Армстронг, Шеймус Радди. Но одно дело назвать их. А другое дело – найти.

Следователи изъездили маленькую страну вдоль и поперек, встречались с местными людьми. Бывшие солдаты. Бармены. Фермеры. Священники. Они умоляли всех лишь об одном: «Расскажите, что вы слышали, расскажите, что вы помните, помогите нам найти тела». Законодательство, определяющее деятельность комиссии, устанавливало, что любой, кто сообщит информацию, получит гарантии иммунитета от преследования.

Одним весенним утром 1999 года, примерно через месяц после вступления закона о комиссии в силу, два католических священника проводили полицейских к средневековому месту захоронения близ Дандолка. Под кустом рододендрона, в тихом уголке кладбища офицеры обнаружили новый гроб, второпях поставленный туда. Он содержал останки человека по имени Имон Молли, который в возрасте 21 года был в 1975 году убит ИРА как информатор. Видимо, останки Имона выкопали и поместили в гроб, а затем оставили на ночь на кладбище.

Когда семья Молли получила тело, она устроила похороны и перезахоронила его. Некоторое время спустя к родственникам обратился один священник, который услышал о находке в новостях и сообщил, что ему есть что рассказать. Его звали Юджин МакКой, и он вспомнил, что однажды ночью, лет 25 назад, раздался стук в его дверь. Группа мужчин потребовала проехать с ними в автофургон в отдаленной части графства Лаут. Там он увидел молодого человека, привязанного к кровати. Это и был Имон Молли. Той ночью мужчины собирались казнить его, но Молли захотел сделать признание священнику прежде, чем умрет. Отец МакКой покидал дом в такой спешке, что не захватил молитвенные четки. Мужчина, руководивший процессом казни, достал свои и, протянув их священнику, произнес: «Возьмите мои».

Парень был напуган. Он знал, что вот-вот умрет. Он попросил отца МакКоя передать последнее сообщение его семье: «Скажите им, что я не осведомитель». Это было неправдой. Впоследствии установили, что Молли действительно являлся информатором. Но перед смертью он хотел заверить семью в обратном. Во время Смуты духовенство часто оказывалось в трудных моральных ситуациях и не всегда поступало правильно. Отец МакКой, выйдя той ночью из фургона, не направился к семье парня, чтобы передать его последние слова. Он также не сообщил об этом и полиции.

* * *

Через месяц после обнаружения тела Молли комиссия эксгумировала еще два трупа из болота в графстве Монахан: Брайена МакКинни, сына Маргарет МакКинни, которая выступала в защиту семей исчезнувших, и его друга Джона МакКлори. Оба были убиты за кражу оружия со склада Провос и использование его при ограблении бара. Поиск тел начал набирать обороты, и однажды летом дети Джин МакКонвилл собрались на пляже, что на самом кончике полуострова Кули, в графстве Лаут. Место было открытым и пустынным, скалы и камни, обдуваемые ветром, милях в пятидесяти или около того от Белфаста. От ИРА поступила информация, что их мать похоронена здесь, на побережье. Мощные экскаваторы окружили место, будто доисторические чудовища, их вытянутые конечности вгрызались в почву и песок. Полицейские во флуоресцентных куртках работали пневматическими дрелями, кирками, лопатами и граблями, а дети МакКонвилл стояли и ждали.

Это событие вновь соединило братьев и сестер, хотя все было не так просто. Будучи детьми, они отчаянно сопротивлялись любым попыткам государства разделить их, будто знали заранее, что им не быть вместе, что, возможно, им больше никогда не доведется встретиться. Каждый пошел своим путем, лишь время от времени пересекаясь с другими. Собравшись сейчас в надежде наконец найти мать, некоторые из них не знали, как вести себя с братьями и сестрами. А между тем их физическое сходство оставалось потрясающим. Большинство детей Джин унаследовали ее узкое лицо, резко очерченные скулы и маленький рот с поджатыми губами. Но братья и сестры, которым сейчас было по 40–50 лет, выглядели старше своего возраста: лица измождены, а руки и плечи мужчин покрыты чернильными сине-черными татуировками. Между ними ощущалось напряжение. Когда они говорили о Джин, каждый старался использовать единственное число вместо множественного – «моя мама», – будто он был единственным ребенком.

Джим МакКонвилл, которому исполнилось шесть лет, когда увезли мать, мотался по тюрьмам. Арчи, как некоторые из детей, боролся с алкоголем и со своим характером. «Если кто-то говорит мне неправильные вещи, я взрываюсь, – признавался он. – Если сказанное тобой слово бьет по больному месту, то его уже не возьмешь назад». С детьми никто не проводил бесед, никто не успокаивал их, а потому их горе и гнев были все еще свежи. Они были возмущены решением ИРА увезти их мать, но также и (а возможно, даже больше) предположением о том, что Джинн МакКонвилл могла быть осведомителем. Шепотки вокруг Джин начались сразу после ее смерти: говорили, что ее, возможно, казнили как стукача. Будто бы мало им беды, мало того, что они осиротели в юном возрасте и болтались по ужасным приютам, теперь еще эти дети должны были нести на себе клеймо предательства.

Годом раньше представители ИРА сказали Хелен, что вина за исчезновение Джин лежит на Провос. А в заявлении, сделанном весной 1999 года, организация объявила, что МакКонвилл «призналась, что передавала сведения британской армии». Дети удовлетворились тем, что ИРА в конце концов хотя бы признала убийство их матери и, возможно, теперь будет помогать в обнаружении ее останков, но они резко пресекали любые разговоры о том, что она была стукачом. Они утверждали, что Джин стала жертвой фанатичных побуждений – вдова-протестантка в националистском католическом районе в самый разгар религиозного напряжения. Они снова и снова рассказывали историю о том, как незадолго до смерти Джин проявила сочувствие к раненому британскому солдату, оказавшемуся в «Дайвис Флэтс», и как на их двери кто-то выцарапал слова «любовница британца», словно угрожающее послание. «Как часто мне приходилось сражаться с теми, кто называл мою маму стукачом, – вспоминал Джим свою жизнь, полную безжалостного остракизма. – Люди отворачивались от нас. Когда мы входили в бар, они нам тут же освобождали место. И мы сидели одни».

Сейчас дети очень хотели обелить имя Джин. Арчи задавался вопросом, не было ли убийство ошибкой: ИРА искала в «Дайвис» женщину, которая могла быть двойным агентом, и просто по ошибке взяла не того человека. Майкл отметал любое предположение о том, что мать была шпионкой. Без работы, в депрессии, психологически раздавленная мать десяти детей, которая потеряла мужа, умершего от рака. Она целыми днями сидела в квартире, курила сигареты, ухаживала за детьми и стирала вручную. Какую информацию она могла поставлять? На заявление о признании Джин Хелен сказала: «Они пытали ее, тут в чем угодно признаешься».

Каждый день экскаваторы рыли и рыли, а признаков Джин МакКонвилл не было. В какой-то момент возникло мимолетное беспокойство, когда извлекли несколько костей. Но потом оказалось, что это скелет собаки. Нервы на пределе. Сочувствующие местные жители приходили к месту поисков и приносили детям горячую еду. Кто-то отдал огромную пачку сигарет.

– Где будем ее хоронить? – однажды спросил Майкл.

– В Западном Белфасте, – ответила Хелен. – Это они убили ее. Это они отняли у нас маму.

Хелен хотела похоронить Джин на кладбище «Миллтаун» среди республиканских могил, а на камне высечь надпись: «Джин МакКонвилл. Похищена и убита ИРА». Ее братья и сестры, вероятно, разделяли ее гнев, но не хотели вступать в конфликт с Провос.

– Это и так всем известно, – сказал Джим. – Мы живем в республиканских районах и не хотим связываться с ними. – Затем он продолжил: «Те парни, что это сделали, будут страдать до конца своих дней. Пора простить их».

– Не знаю, как ты, а я никогда не прощу, – прервал его Билли. – Я не прощу этих ублюдков за то, что они сделали.

Майклу МакКонвиллу было больно видеть, как братья и сестры ссорятся, и он сам вступил в спор.

– Надеюсь, мы обсудим это позже, – сказал он. – Это нас еще больше разделяет.

* * *

В ИРА исчезнувшие, о которых становилось известно, воспринимались как некое политическое обязательство и как источник позора. В 1995 году Билл Клинтон оказал серьезное давление на Джерри Адамса и Шинн Фейн в этом вопросе. «Есть семьи, которые до сих пор не имеют возможности оплакивать близких, прийти на их могилы, обрести их после долгих лет безвестности, – сказал Клинтон. – Пора дать шанс семьям воссоединиться». В 1998 году давний член ИРА по имени Бобби Стори, который являлся доверенным лицом Джерри Адамса, начал вдруг стучаться в двери Провос, требуя вспомнить, что случилось с Джин МакКонвилл. Он побеседовал с Айвором Беллом, который заявил, что МакКонвилл наверняка была убита и выброшена на улицу. Он также связался и с Долорс Прайс, и та резко ответила, что Адамсу не стоит посылать кого-то, чтобы спросить ее, что стало с Джин МакКонвилл. Она посоветовала Стори (если он хочет узнать правду) «пойти и узнать у Джерри».

Адамсу довелось встретиться с детьми МакКонвилл. Сначала в 1995 году он навестил Хелен и ее мужа Симуса, прибыв в их дом в сопровождении телохранителей. «Будто звезда», – подумала Хелен. Как и МакКонвиллы, Адамс вырос в семье, где было десять детей, – отметил он, выражая свое соболезнование. Но Хелен заметила, что он не смотрит ей в глаза. На встрече с МакКонвиллами Адамс сказал: «Каким бы образом все это ни произошло, я приношу извинения за то, что республиканское движение сделало с вашей матерью». Адамсу особенно давалось именно такое притворство. И лично на себя он никакой ответственности не возлагал. Кроме того, он никогда не состоял в ИРА. «Эти убийства произошли 25 лет назад, когда война была в самом разгаре, – заявил Адамс одной из газет, – а во время войны случаются страшные вещи».

На одной из первых встреч с МакКонвиллами Адамс сразу дал понять, что он имел алиби. «Слава богу, что в момент ее исчезновения я находился в тюрьме», – сказал он. Неправда. Его освободили из «Лонг Кеш» в июне 1972 года, чтобы он мог полететь на мирные переговоры в Лондон. Джин похитили в декабре, и Адамс был на свободе до следующего июля. («Не надо вырывать слова из контекста, – позже сказал Адамс. – Я просто перепутал даты».)

Брендан Хьюз испытывал отвращение при мысли о том, что Адамс ходил к детям МакКонвилл и обещал им узнать, что случилось с их матерью, будто это была для него большая тайна. «Он пришел к семье в дом и обещал расследовать исчезновение женщины, – сказал Хьюз Мэкерзу в одной из бесед для Бостонского колледжа. – И это тот человек, который сам отдал приказ казнить ее! Скажите, где здесь мораль». По мнению Хьюза, только «чудовище Макиавелли» мог так поступать.

Вначале казалось, что поиск тел займет больше времени, чем ожидалось. «ИРА доставила тело в гробу в пятницу, – сказал Симус, муж Хелен, после того, как обнаружили Имона Молли. – Им следует подъехать сюда и сделать то же самое для нас». Однако какие-то захоронения удавалось обнаружить быстро, а с другими пришлось нелегко. У могил не было точного обозначения, а потому они сливались с окрестным ландшафтом. Люди стали старше, воспоминания потускнели. К тому ж и топография изменилась. Кто-то мог припомнить определенное место с привязкой к сараю, но сарай снесли уже лет 20 назад. То, что в 1970-х годах было молодыми побегами у могилы, теперь превратилось в мощные деревья. «Руководство ИРА подходит к этому вопросу добросовестно», – заявила Провос, стараясь защитить себя. Она утверждала, что все это дело времени.

МакКонвиллы находили некоторое утешение в общении с другими семьями, чьи близкие пропали. Несколько таких семей создали общий центр под названием «Вейв» (Wave), который стал источником поддержки для родственников исчезнувших. Многие из них испытывали острейшую тоску. После исчезновения Кевина МакКи его мать Мария отчасти утратила рассудок. Иногда она поднимала детей с кроватей ночью, надевала на них верхнюю одежду и требовала, чтобы они шли в город и искали там брата. Она тревожила соседей: барабанила им в дверь и кричала: «Где мой сын? Что вы сделали с Кевином?» А в другой раз она готовила что-то и говорила детям: «Поставьте тарелку в сушку, Кевин придет и теплого поест». Будто он только вышел на минутку и сейчас вернется.

После того как во время полицейского рейда в доме МакКи обнаружили пистолет, Марию арестовали, и она провела несколько месяцев в тюрьме «Арма», где ей довелось пересекаться с сестрами Прайс. Она позволяла Долорс причесывать ее, не понимая, что та перевозила ее сына через границу, где его должны были убить. Когда нашли тело Имона Молли, Мария МакКи посетила похороны и испытала иллюзию облегчения: ей казалось, что она хоронит собственного сына. Однако к моменту ее смерти тело Кевина все еще не нашли. Большая семья Марии сохранила о нем память, называя детей именем Кевин. Сыновья. Двоюродные братья. Племянники. Похоже, что всякий раз, когда рождается мальчик, они называют его Кевином.

* * *

В ирландском пейзаже доминируют торфяные болота, а потому кислая анаэробная[91] среда, создающаяся в плотной земле, означает, что иногда можно «воскресить» мрачные страницы прошлого Ирландии. Торфорезы порой поднимают на поверхность чьи-то древние нижние челюсти, ключицы или цельные трупы, пролежавшие здесь тысячелетия. Некоторые из них датируются периодом до бронзового века и часто несут на себе следы ритуальных обрядов и насильственной смерти. Эти жертвы, выброшенные из сообществ и захороненные, кажутся почти нетронутыми тленом, иногда сохраняются даже волосы и кожа. В разгар Смуты, в 1970-е годы, Шеймус Хини начал вести учет «болотных людей» после того, как ему на глаза попалась книга 1969 года о сохранившихся телах мужчин и женщин, найденных в болотах Ютландии; они были ритуальными жертвами. Фотографии искореженных тел – обнаженные, у некоторых перерезано горло – напомнили Хини о «варварских обрядах» прошлого и настоящего в Ирландии. Хини написал серию стихов о таких находках, включая «Королеву болота», в котором лирический герой слышит голос давно похороненной женщины, когда ее выкапывают, «стригут / и сдирают кожу / лезвием ножа торфореза».

Хини с детских лет занимался торфом на семейной ферме. Однажды он назвал болота Ирландии «пейзажем, который помнит все, что случилось в нем и по дороге к нему». Хотя болота оказались замешанными в истории исчезновения людей, сама ситуация была не нова для Ирландии. В действительности еще старая ИРА похищала людей во время войны за независимость, в 1920-х годах. Никто точно не знал, сколько исчезнувших тайно похоронили, но люди время от времени наталкивались на их тела; торф так сильно окрашивал кости в темно-коричневый цвет, что они больше походили на корни деревьев, чем на человеческие останки.

На пляже полуострова Кули экскаваторы работали уже 50 дней, вырыв котлован, сопоставимый размерами с олимпийским плавательным бассейном. И каждый день МакКонвиллы собирались на берегу, продолжая надеяться, что, может быть, земля даст какую-нибудь подсказку: пуговицу, кость, тапок, булавку, которую всегда носила мать. Иногда вечерами дети сидели в теплой машине, вглядываясь в темнеющее Ирландское море, волны которого бились о берег. Но в конце концов поиски прекратили. Видимо, ИРА ошиблась в координатах могилы. У Агнес тушь текла по щекам, и она сказала, что над ними «посмеялись» сначала, когда похитили Джин, и вот теперь еще раз.

Братья и сестры покинули берег и вернулись в свои дома. Но им все напоминало о матери. Возможно, они не знали, кто приказал убить Джин или кто увез ее, но они все еще помнили молодых соседских ребят, которые вломились в их квартиру тем декабрьским вечером и выволокли их мать за дверь. Похитители выросли, женились и сами завели семьи. С некоторыми из детей память сыграла жестокую шутку: они не помнили, как выглядела их мать (разве что по уцелевшим фотографиям), но все еще помнили лица тех, кто уводил ее. Однажды Хелен пошла с детьми в «Макдоналдс» и вдруг поняла, что смотрит на женщину, которая – она это знала – увела ее мать. Женщина была там со своей собственной семьей. И она закричала, чтобы Хелен оставила ее в покое.

В другой раз Майкл уселся на заднее сиденье черного такси на Фоллз-роуд и, лишь подняв голову, сразу понял, что водитель был одним из похитителей Джейн. Машина отъехала от обочины, и двое мужчин молчали всю дорогу. Майкл не вымолвил ни слова. А что он мог сказать? Он просто сидел, не разговаривая, пока не доехали до места, а затем расплатился с водителем.

Глава 24

Хитросплетения лжи и предательства. «Он был двойным агентом на протяжении четверти века»

На них были костюмы, будто они пришли на деловую встречу. Их было трое в машине, тихо подъехавшей к воротам комплекса «Каслри» сразу после десяти вечера в воскресенье. Это был День святого Патрика, год 2002-й, Восточный Белфаст затих. Всего человек 20 дежурили на территории хорошо укрепленного полицейского объекта. Тревор Кэмпбелл не был там той ночью. Посвятив десятки лет допросам и вербовке бойцов вооруженных формирований, он теперь собирался на пенсию. На самом деле четыре месяца назад Корпус королевских констеблей как таковой прекратил свое существование в соответствии с требованиями Соглашения Великой пятницы; его переименовали в более нейтральную для слуха Полицейскую службу Северной Ирландии; его новые задачи были менее тесно связаны с протестантским сообществом.

Несмотря на это, «Каслри» все еще выглядел как передовая оперативная база в военной зоне – окружен высокими стенами с колючей проволокой. Говорили, что это одно из самых защищенных зданий во всей Европе. У ворот воры небрежно сверкнули документами (это оказались армейские идентификационные жетоны), и охранник махнул им рукой в сторону комплекса. Кроме полиции в «Каслри» обитали британские военные, а также безликие, безымянные люди, которые работали на разведку. Место было весьма оживленным, не похожим на какой-нибудь районный полицейский участок, где охрана, скорее всего, знает всех в лицо, а кроме того, даже самый смелый преступник не будет так глуп, чтобы ломиться в тщательно охраняемый комплекс, где то и дело снуют солдаты и копы. С теми, кого закрывали в «Каслри», ничего хорошего не случалось. Бойцы военизированных формирований обычно ломали голову, как выйти оттуда, а не как туда войти. Мужчины во второй раз предъявили документы уже у стойки, и равнодушный ночной дежурный махнул рукой, разрешая им проходить в здание.

Воры уверенно двигались по многочисленным коридорам, что давало возможность сделать предположение о тщательной подготовке операции. Они направлялись к определенному кабинету. Случилось так, что помещение, обычно занятое под офис, сейчас находилось на ремонте, поэтому всю работу на время переместили в другое помещение здания. Но мужчины знали об этом заранее. Они прошли вглубь комплекса прямо к временному кабинету номер 220 – секретному круглосуточному руководящему центру контроля за работой шпионской сети в Белфасте, куда на горячую линию могли позвонить сотни осведомителей со всего города. При необходимости они связывались со своими руководителями из полицейской службы, армии и М15.

В ту ночь на телефонах в комнате дежурил одинокий констебль из Специального подразделения. У него и мысли не было, что кто-то может постучать в дверь с плохими намерениями, а потому он открыл ее и сразу же получил мощный удар по челюсти. Констебль отключился. Ловкими движениями, почти ничего не говоря, мужчины заклеили ему рот скотчем, набросили на голову капюшон и усадили на стул. Затем они воткнули ему в уши наушники и включили плеер – пусть слушает громкую музыку. Взяв ключи, лежащие на столе в свободном доступе, мужчины начали открывать ящики и шкафы с папками, вытаскивая оттуда документы. Время от времени один из них подходил к связанному полицейскому констеблю. Проверял у него пульс и дыхание. Но затем он оставил это занятие. Глаза констебля заклеены, в ушах наушники – он понятия не имеет, что они еще в комнате. В конце концов он начал пытаться развязать себя, и ему никто в этом не препятствовал. К тому времени, как полицейский снял повязку с глаз, воры были уже далеко, а шкафы пусты. Мужчины улизнули с ценнейшей информацией высокой степени секретности – блокнотами и папками, содержащими детали и кодовые имена осведомителей, работающих внутри ИРА и других военизированных групп. Никто не видел, как они покинули здание. Они оставили лишь одну зацепку – значок, который был на одном из мужчин. Будучи то ли элементом хорошей маскировки, то ли самодовольной шутки, значок имел надпись: «Спаси, Господи. Корпус констеблей».

Потрясающая дерзость: трое мужчин вошли без масок и без оружия внутрь святая святых – центра по контртеррористическим операциям в Белфасте – и затем вышли оттуда с секретной информацией. Полиция тут же впала в панику, связываясь с осведомителями и сообщая им, что их могут раскрыть. Им нужно было переселить более трехсот человек. Подозрение пало на ИРА. Один тайный источник сообщил BBC, что грабеж направлен против мирного процесса и является «военным действием». ИРА ответила, что это, наоборот, дело рук властей. Большинство обозревателей пришли к заключению, что операцию на самом деле осуществила Провос. Однако ворам определенно помогал кто-то в здании. На допрос вызвали мужчину, работающего в «Каслри» поваром. Оказалось, что он был знаком с Денисом Дональдсоном – бывшим руководителем ИРА, который сейчас служил в Стормонте в качестве чиновника Шинн Фейн. Один репортер заявлял, что ограбление могло быть совершено с целью раскрыть «личность конкретного информатора», который считался «легендарным осведомителем внутри «Временных», работающим на полицию». В статье утверждалось, что предполагаемый шпион носил кодовое имя «Стейк Найф»[92].

В течение многих лет ходили слухи о работе осведомителей в самых высших эшелонах республиканского движения. И вдруг всплыло кодовое имя: иногда его писали «Стейкнайф», в другой раз – «Стейк Найф». Но вне зависимости от начертания суть была одна и та же: смертельное оружие, кинжал в сердце ИРА. В одном из отчетов 1999 года Стейкнайф был назван «жемчужиной короны» британской разведки в Ольстере.

Долорс Прайс слышала об этом. «Вы знаете, что это за Стейкнайф, о котором все говорят? Самый крутой осведомитель из всех осведомителей, – сказала она посетителю ее дублинского дома в марте 2003 года. – Это очень и очень высокопоставленный человек в республиканской иерархии. Я, конечно, не знаю, кто он». Прайс признала, что в минуты гнева она иногда шутила, что это мог быть сам Джерри Адамс. «Но я не думаю, что это он «Стейкнайф», – сказала она.

Сама мысль о Стейкнайфе так нервировала республиканцев, что возникло предположение: не могли ли британцы просто специально распустить слух с явной целью деморализации противника. Во время холодной войны один из руководителей ЦРУ Джеймс Джизес Энглтон начал подозревать, что в его ведомстве завелся русский крот. Пытаясь вычислить двойного агента, он парализовал работу службы на несколько лет, но сейчас уже признали, что он гонялся за тенью. Охота на крота превратилась в саморазрушающее безумие, стала параноидальным состоянием, незаметно охватившим самого Энглтона, который называл разведку «королевством множества зеркал». Многие годы Фредди Скаппатиччи и его коллеги по «расстрельной команде» допрашивали и убивали тех, кого считали осведомителями. С 1980 по 1994 г. ИРА казнила по подозрению в стукачестве не менее 40 человек, бесцеремонно выбрасывая их тела. Многие среди убитых действительно так или иначе сотрудничали с властями. Но не все. Как потом выяснила ИРА, некоторые жертвы «расстрельной команды» вообще никакого отношения к информаторам не имели. Все эти трупы, выложенные в сельской местности вдоль границы, похоже, не помогли ИРА покончить с проблемой. Источник утечки не обнаружили. Ищейки все время сбивались со следа. Вне зависимости от количества человек, убитых Скаппатиччи и его командой, в рядах ИРА все время оставался по меньшей мере еще один предатель.

Когда Брендан Хьюз вышел из тюрьмы, коллега по ИРА Джо Фентон предложил ему квартиру. Фентон действительно работал риелтором на Фоллз-роуд. А кроме того, он тайно служил британцам, обеспечивая «безопасные дома» для ИРА, которые на самом деле отлично прослушивались. Фентон говорил своим друзьям в ИРА, что имеет связи, с помощью которых может достать краденые цветные телевизоры. Эти телевизоры были тоже снабжены жучками. В конце концов предательство Фентона раскрыли. Скаппатиччи допросил его и получил признание. Перед казнью Фентон вырвался и попытался бежать, но «расстрельная команда» выстрелила ему в спину, затем в лицо и оставила его лежать на аллее в пригороде Белфаста.

Беспокойство Хьюза возрастало. «Я понял, что здесь что-то нечисто, причем на самом верху, – рассказывал он Мэкерзу. – Я не доверял Белфасту». Ему казалось, что шпионы повсюду. Он говорил об этом с Адамсом, но тот велел ему не волноваться и сказал, что это паранойя. А между тем Хьюз был прав. Джеймс Джизес Энглтон, возможно, искал там, где ничего не было, а в ИРА на самом деле проникли двойные агенты. Впоследствии на трибунале в Дублине один человек, работавший в Британской военной разведке, заявил, что к концу периода Смуты один из четырех человек так или иначе сотрудничал с властями. Он предположил, что на самом высоком уровне это уже был один из двух. Конечно, цифры могли быть сфабрикованы в рамках психологической операции, призванной подорвать доверие к республиканскому руководству, а потому Адамс и другие чиновники из Шинн Фейн утверждали, что статистика британцев сильно завышена и вообще недостоверна.

Однако всего через год после ограбления «Каслри» несколько английских и ирландских газет опубликовали сенсационную новость. Стейкнайф был вовсе не вымыслом, рожденным чьей-то воспаленной фантазией. Такой шпион существовал, и он в течение десятилетий поставлял платную информацию Британской военной разведке. Его сведения были столь ценны, что британские министры регулярно составляли по ним отчеты, а сам он сделал карьеру непревзойденного шпиона. Стейкнайф, по словам командующего Британской армией в Северной Ирландии, являлся их «самым важным секретом», «курочкой, несущей золотые яйца». И это был вовсе не Джерри Адамс… а Фредди Скаппатиччи.

* * *

«Я тут ни при чем», – заявил Скаппатиччи. Будучи разоблаченным в прессе, он явился в белфастский офис со своим адвокатом. Маленького роста, с двойным подбородком и мешками под глазами, он, казалось, отлично подходит на роль человека, чья голова сейчас ничего не стоила. Но Скаппатиччи знал пару вещей относительно того, как вести себя, когда кто-то обвиняет тебя в шпионаже. Никогда не признаваться. Тревор Кэмпбелл говорил своим информаторам: «Признаешься – и ты мертв». Прежде чем кто-то попытался расколоть Скаппатиччи, он исчез из Белфаста и скрылся, предположительно с помощью своих хозяев. Он был двойным агентом на протяжении четверти века, с тех пор как с 1978 году впервые предложил свои услуги властям. Говорили, что на самом деле Скаппатиччи – перебежчик. Видимо, в какой-то момент им двигала жажда мести, поскольку его избили другие члены ИРА. Быть может, мы никогда точно не узнаем, что заставило его стать самым важным двойным агентом Смуты.

ИРА оказалась перед лицом разрушительного парадокса: человек, которому организация доверила искать кротов, сам являлся кротом. Для британцев же наличие осведомителя в сердце ИРА – в службе собственной безопасности – исключительная удача. Чтобы помешать проникновению шпионов, Провос в конце 1970-х годов преобразовалась в структуру, состоящую из ячеек, при которой каждое оперативное подразделение имеет ограниченное представление о деятельности (или даже существовании) других.

Однако «расстрельная команда», будучи всеармейским отделом по внутренним делам с мандатом на решение неотложных дел, имела доступ ко всему: люди, поставки оружия, планы атак. Как сказал один бывший Провос, секретное подразделение – это распределительная коробка всей организации, а на протяжении почти всего периода Смуты британцы имели своего человека прямо внутри нее. Если ИРА ограбила «Каслри» в надежде раскрыть личность Стейкнайфа, то она потерпела неудачу: имя Скаппатиччи наверняка было так засекречено, что о нем вообще не упоминалось ни в каких документах. И действительно, когда пресса раскрыла Скаппатиччи, шок в республиканских кругах был настолько сильным, что некоторые лидеры Шинн Фейн начали сомневаться в том, что Скап действительно был Стейкнайфом, и говорить, что стоит скептически относиться к «необоснованным обвинениям» против него.

– Никак не могу поверить, – говорил американскому журналисту Дэннис Дональдсон, один из чиновников Шинн Фейн, ближайший доверенный аппаратчик Джерри Адамса, после разоблачения Скапа. – Боже мой, – повторял он, качая головой.

А потом выяснилось, что и сам Дональдсон был шпионом. В декабре 2005 года на спешно созванной пресс-конференции Адамс объявил, что Дональдсон сознался, что в течение более 20 лет являлся платным осведомителем британских спецслужб. Почти через восемь лет после Соглашения Великой пятницы Адамс сказал, что некоторые сегменты военных и разведывательных структур до сих пор отказываются признать, что «британская война в Ирландии окончена». Желая предупредить тех, кто, быть может, думает о предательстве в будущем, Адамс заметил, что британских агентов «шантажируют, запугивают, принуждают, покупают, ломают, используют, оскорбляют и затем выбрасывают за ненадобностью».

Дональдсон спрятался в уединенном коттедже в Донегал, построенном во время голода в XIX веке. Будучи похожим на портал в жалкое деревенское прошлое Ирландии, это строение не было оборудовано ни водоснабжением, ни электричеством. Однако над дверью висела подкова на счастье. Дональдсон отпустил «покаянную» бороду и рубил дрова, чтобы отапливать помещение. Затем в коттедж прибыл некто, кто и убил его. (Так никогда и не выяснилось, кто именно застрелил Дональдсона или отдал приказ о его убийстве. Но и Адамс, и Временная ИРА отрицали свою роль в этом деле.)

* * *

Как могли информаторы столь высокого уровня так долго оставаться нераскрытыми? В случае со Скаппатиччи объяснение очевидно: он был убийцей. Никто в ИРА не пребывал в иллюзии относительно желания государства прибегать к сомнительной тактике в этой необъявленной грязной войне. Но даже с учетом этого очевидная жестокость людей вроде Скапа может показаться, по крайней мере в теории, основанием для дисквалификации их как агентов короны. «В ИРА бытовало странное убеждение: если ты запачкан, то есть если ты убивал, то ты не можешь быть агентом», – однажды заметил Ян Херст, служащий в Британской военной разведке. Что же касается Скаппатиччи, то для него, по мнению Херста, лучшей защитой служило то, что он «продолжал убивать».

Если агент – убийца и его хозяева знают, что он убивает людей, то разве это не делает их (и само государство) соучастниками? Источники в Британской армии постоянно утверждали, что, усилия Скаппатиччи спасли 180 жизней. Но они допускали, что эта цифра дана «навскидку» и что такого рода рассуждения могут довольно быстро скатиться в предположительные математические расчеты целей и средств. В конечном итоге выяснилось, что Скаппатиччи имеет отношение по меньшей мере к 50 убийствам. Если шпион забирает 50 жизней и спасает больше людей, то его действия можно оправдать? Такая логика привлекательна, но опасна. Вы начинаете прокручивать цифры в голове и довольно скоро оправдаете массовые убийства.

В течение многих лет Провос делала заявления относительно связи Корпуса королевских констеблей или армии и лоялистских военизированных формирований, но это расценивалось как пропаганда. Кроме того, десятилетиями скрупулезно культивировался образ британского государства как вынужденного, но непредвзятого судьи, ввязавшегося в то, от чего все отстранились, дабы рассудить два воюющих племени. Но правда заключалась в том, что с самого начала власти воспринимали Провос в качестве главного врага, на которого и направляли все усилия, в то время как лоялистские террористические банды оставались в стороне, а скорее всего, были неофициальными структурами властей.

Еще в 1975 году офицер армии в Белфасте написал письмо своему начальнику, в котором он предупреждал о связях между лоялистскими военизированными группами и членами британской разведки и Специального подразделения, которые, видимо, сформировали «что-то вроде псевдобанд в попытке столкнуть военные группировки, чтобы те перебили друг друга». В другом письме, написанном в следующем месяце, этот офицер выражал мнение о том, что взрыв насилия во время Смуты может быть в значительной степени отнесен к деятельности агентов британских спецслужб, «постоянно подливающих масло в огонь конфликта».

Лоялистские банды, часто действующие с молчаливого одобрения или прямой помощи британского государства, во время бесконечной череды террористических атак убили сотни граждан. Жертвы являлись британскими подданными. Однако они были дегуманизированы в ходе конфликта до такой степени, что британское государство часто прекращало дела по обвинению в таких убийствах, не доводя их до публики или до внутренних разбирательств спецслужб. Все те «светлые границы», отделяющие цивилизацию от варварства, с помощью которых бюрократия и юристы якобы ограничивали государственную монополию на законное применение силы, нарушались. «Мы действовали там не как военное соединение, – признавался впоследствии один из офицеров MRF, – а как какая-то террористическая группа».

Однажды в конце 1980-х годов Раймонд Уайт, старший офицер Специального подразделения, который контролировал работу с осведомителями, встретился с Маргарет Тэтчер и определенно поднял вопрос об опасности военных столкновений. «Я нахожусь здесь, агенты и их руководители работают там, и я чувствую себя весьма неудобно, – сказал Уайт премьер-министру, – потому что я приказываю им делать то, что технически можно расценить как криминальные действия». Подразделение Уайта прощало преступников, чтобы вербовать источники внутри военизированных группировок. Но члены этих группировок воровали оружие. Они собирали взрывные устройства. Они убивали людей. «Быть бойцом военизированной группы – уже само по себе преступление», – сказал Уайт. Как он объяснил Тэтчер, он хотел бы иметь набор понятных законных установок, которые бы определяли, что государство может позволить делать своим узаконенным информаторам, а что нет. Он считал, что продолжать функционировать в серой зоне опасно. В конечном итоге она предложила ему обойтись без всяких границ. По мнению Уайта, посыл был ясен: «Делайте то, что делаете. Но не посвящайте нас в детали».

Едва ли только Стейкнайф являлся единственным платным агентом, которому доводилось убивать. Одним из высокопоставленных информаторов британцев был Брайн Нельсон – бывший армейский офицер, который стал членом военизированной организации Ассоциация защиты Ольстера (Ulster Defence Association). Побывав в 1970-х годах в тюрьме за похищение инвалида-католика и издевательства над ним с помощью электропогонялки для скота, Нельсон сделался осведомителем Исследовательского подразделения (Force Research Unit – FRU) – теневой армейской разведки, преемника MRF (именно FRU завербовало Скаппатиччи.)

В повседневные обязанности Нельсона как лоялистского бойца входил сбор информации, в частности, формирование досье на республиканцев, могущих представлять собой ценные мишени для киллеров. Когда дело доходило до совершения убийств, Нельсон оказывался ничем не лучше Скаппатиччи. Его имя тоже связывали с 50 смертельными схемами. Когда в 1984 году в Джерри Адамса стреляли лоялистские бойцы и ранили его, он предположил, что власти заранее знали об этом нападении. В то же время такое обвинение может показаться нелепым: если бы правительству заранее стало известно о плане по убийству члена парламента во время его прогулки на автомобиле в обеденное время в центре многолюдного Белфаста, то оно бы предотвратило его. Однако в действительности оно все же знало о заговоре, потому что Нельсон сообщил о нем своим хозяевам. И правительство дало разрешение на операцию.

Однажды февральской ночью 1989 года 39-летний адвокат Пэт Финукейн, находясь дома, обедал с женой Джеральдин и их двумя детьми. Дело было в респектабельной части Северного Белфаста. Вдруг в переднюю дверь, выломив ее кувалдами, ворвались бойцы и убили Финукейна, выстрелив в него дюжину раз. Жену задело рикошетом. И все это на глазах у маленьких детей. Будучи адвокатом, Финукейн консультировал многих республиканцев. Однако сам членом ИРА никогда не был. Тем не менее власти решили, что он слишком близок к организации. Члены Корпуса королевских констеблей жаловались на юристов, который «ловко пользовались карманами террористов». До стрельбы именно Нельсон заранее собрал информацию о Финукейне и предоставил ее команде палачей. Оружие, задействованное в нападении, доставлял другой человек, который тоже был полицейским осведомителем. Последующее расследование, которое вскоре прекратилось, установило наличие «сверхсекретных сведений о существовании государственного заговора по убийству Патрика Финукейна», а также подчеркнуло, что его не убили бы без «какого-либо государственного участия». (Семья Финукейна, убежденная, что это действительно был «сверхсекретный заговор», отказалась принимать выводы следствия как маскировочные и «позорные».)

В 1987 году Брайан Нельсон случайно спас жизнь Фредди Скаппатиччи. Лоялистский босс снабдил Нельсона списком членов Временной ИРА, которые являлись целями возможных убийств. Нельсон с большим трудом передал его своим хозяевам в FRU. Там же числилось и имя Скаппатиччи. В тот момент Стейкнайф уже на протяжении десяти лет являлся ценным осведомителем и явно не собирался разрывать связи с разведкой в будущем. Он считался молодым, но ценным вложением, поэтому присутствие его имени среди лоялистских целей привело британских хозяев в панику. Сам Нельсон не знал, что Скаппатиччи тоже информатор. Обычно крот не располагал сведениями о других. Поэтому FRU разработало схему, как попытаться спасти его от намерений лоялистских товарищей Нельсона. По словам одного из членов подразделения в то время, «целью было переключить внимание на кого-либо еще».

Британские хозяева снабдили Нельсона именем другой потенциальной цели – Франциско Нотарантонио. Белфастский итальянец, как и Скаппатиччи, Нотарантонио раньше работал водителем такси. 66 лет, пенсионер, отец 11 детей и дедушка. Что за член ИРА? Но хозяева Нельсона представили его важной фигурой, крестным отцом Провос, которого было легко обменять на Скаппатиччи. Однажды утром Нотарантонио находился дома в своей спальне с женой 39 лет, когда по лестнице поднялись бойцы и убили его выстрелом прямо в кровати. Когда через несколько дней его хоронили, в похоронной процессии шло огромное количество оплакивавших его. А одним из идущих был Фредди Скаппатиччи, который понятия не имел, что этот невинный человек оказался в гробу, пожертвовав своей жизнью ради того, чтобы он мог жить.

«За почти 30 лет службы в полиции я никогда не оказывался в таких хитросплетениях лжи и предательства», – сказал лорд Джон Стивенс, высший офицер полиции. Стивенса направили проводить расследование в FRU и связях между лоялистскими военизированными формированиями и государством, но его усилия постоянно наталкивались на препятствия. В 1990 году пожар уничтожил офис, в котором работали Стивенс и его команда. Последовавшее полицейское расследование пришло к заключению, что возгорание началось случайно. Однако Стивенс был уверен, что это саботаж – намеренный поджог, направленный на уничтожение улик, компрометирующих государство.

В 2012 году британский премьер-министр Дэвид Кэмерон признал существование «откровенно шокирующей доли государственного участия». Соглашение Великой пятницы содержало несколько специфических пунктов относительно уголовной юстиции. Там было обещание освободить заключенных, участвовавших в военизированных формированиях, которые находились во время заключения соглашения в тюрьме, и в рамках договора, любые приговоры, вынесенные в будущем за связанные со Смутой преступления, должны ограничиваться двумя годами. Однако в мирном договоре не указывалось, как обращаться с преступниками прошлого. Не существовало механизма, по которому можно было предоставить амнистию в обмен на свидетельские показания. Такие убийцы, как Скаппатиччи и Нельсон (нанятые государством и одобряемые в своих действиях), не преследовались как военные преступники, потому что Смута никогда не объявлялась войной. А следовательно, многие нераскрытые убийства во время Смуты оставались висящими криминальными делами, в которых могли принимать участие бывшие члены и солдаты военизированных группировок. Было лишь одно примечательное исключение: разработанное в 1999 году законодательство, призванное помочь в розыске тел исчезнувших, и ограниченная амнистия, предоставляемая тем, кому известны подробности этих случаев, если они приходят поделиться ими с властями.

* * *

Одним поздним летним вечером 2003 года, через восемь месяцев после налета на «Каслри», человек по имени Джон Гарланд шел по пляжу Шеллинг-Хилл, около Калингфорда, что в Республике. Гарланд взял сына и дочь и отправился с ними на могилу своей матери на расположенном поблизости кладбище. И вот сейчас они вместе двигались по пляжу. Было время отлива, и дети захотели половить крабов. Когда они пошли по мокрому берегу, взгляд Гарланда упал на что-то вроде куска ткани, торчащей из песка. Приблизившись к нему, он поднял обломок дерева и попытался с его помощью вытащить тряпку из песка. Она не поддавалась. От любопытства Гарланд потянул сильнее. Затем вдруг остановился, поскольку под тканью он увидел человеческие кости.

«Это расчлененные останки взрослого человека» – позже сделал заключение патологоанатом. – На костях нет никаких мягких тканей, а сами кости раздроблены. Имеются признаки того, что на костях росли растения». Это был женский скелет. Пересчитав ребра и пронумеровав все неповрежденные кости, составитель отчета написал: «Убита одним выстрелом в затылок, который и привел к ее смерти». Расплющенная свинцовая пуля была обнаружена недалеко от черепа.

Через четыре года после длительного дежурства летом 1999 года дети МакКонвилл снова собрались на пляже, в нескольких сотнях ярдов[93] от того места, где уже раньше работали экскаваторы. Целая серия недавних штормов привела к значительной эрозии берега, и могила, скрытая в течение десятков лет, начала постепенно обнажаться. От скелета отделили левое бедро и отправили на генетическую экспертизу, взяв образцы ДНК у Арчи и Агнес МакКонвилл. Кроме того, многие годы безымянную могилу прикрывали какая-то ткань и что-то из обрывков одежды. Дети МакКонвилл один за другим входили в одну из комнат ближайшего морга, чтобы осмотреть одежду, разложенную на столе. Колготки, нижняя одежда, остатки юбки и розовой шерстяной кофты, каблук одной туфли. Арчи зашел первым, но не смог заставить себя взглянуть на стол.

Вместо этого он спросил:

– А есть булавка для подгузников?

Полицейский посмотрел на разложенную одежду и сказал, что нет. Но потом отвернул угол ткани, и она оказалась там. Тело Джин МакКонвилл нашли через 31 год после ее исчезновения.

– Моя мама была самой лучшей для всех нас, – заявил Арчи на одном последующих разбирательств. – Без нее наши жизни превратились в ад.

Джин перезахоронили в ноябре. Гроб украсили россыпью цветов, и дети шли за ним по улицам Белфаста, остановившись и замолчав на минуту, когда проходили мимо «Дайвис Флэтс», где все еще жил Брендан Хьюз. Отец Алек Рейд, послуживший инструментом мирного процесса в чужих руках, тоже пришел на похороны. Некоторые из тех, кто сопровождал гроб, почувствовали, что Западный Белфаст странным образом затих, как будто местным жителям велели держаться подальше и снова избегать встреч с семьей МакКонвилл.

Когда обнаружили останки других исчезнувших людей, главным делом стало перезахоронение их тел в освященной земле. Но коронер (следователь) по делу МакКонвилл решил, что ее случай не попадает под соглашение об ограниченной амнистии по розыску пропавших, потому что ее нашли не с помощью ИРА, а при содействии случайного человека, который гулял по пляжу. Это серьезно осложняло ситуацию, а потому коронер объявил: «Преступление остается нераскрытым».

Глава 25

Последнее оружие. «Голоса из могил»

Отец Рейд смотрел на стрелка. Он вместе со служителем общины методистов Харольдом Гудом согласился стать свидетелем по делу о списании оружия ИРА. Процесс шел по этапам, и конкретные методы, которые ИРА применяла для того, чтобы ее оружие «нельзя было использовать», держались в большом секрете, но говорили, что вроде как автоматы и пистолеты замуровывали в бетон. Сейчас, в 2005 году, два представителя церкви были вызваны для наблюдения за уничтожением последней партии. Наблюдая за процессом, Рейд заметил одного из официальных представителей Провос, который, стоя поблизости, держал «АК-47». «Этот Калашников все время был там, где мы ходили, причем заряженный», – сказал позже отец Рейд. Он пришел к выводу, что автомат держали наготове, но не из страха перед священниками, а потому, что Провос нуждалась в охране на случай засады со стороны неразоруженных бойцов, не готовых прекратить борьбу и, возможно, имеющих планы захватить арсенал.

Уничтожение прошло без происшествий, однако после того, как ликвидировали грохочущую кучу снайперских винтовок, огнеметов, минометов и ручных гранатометов, единственным оставшимся оружием был «калашников» в руках бойца. Отец Рейд смотрел, как мужчина торжественно передает его, и вдруг заметил, что солдата переполняют эмоции. Рейд подумал: мужчина понимает, что это «последнее оружие».

Пока ИРА занималась списанием оружия, Брендан Хьюз осуществлял мечту своей жизни. Вместе со своим братом Терри он полетел на Кубу. Два седоволосых ирландца посетили мемориал Че Гевары в Санта-Кларе и отдали дань уважения мавзолею. Они встретили состарившихся ветеранов кубинской революции и познакомились с ними. Они позировали для фотографий в местах сражений Че. Брендан был счастлив.

Вернувшись домой в Белфаст, Брендан начал болеть, борясь с целым букетом заболеваний, развившихся у него во время голодовки 20 лет назад. Однажды в 2008 году он впал в кому. Семья отвезла его в госпиталь, куда начали приходить ветераны подразделения D, зная, что их бывший командир на грани смерти – спешили засвидетельствовать свое уважение. Однажды ночью в больницу проскользнул Джерри Адамс. Это доставило некоторое беспокойство братьям и сестрам Брендана, которые знали, что если бы он был в сознании, то не стал бы приглашать Адамса. Хьюз относился к тем, кто говорил: «Было время, когда я подставлял грудь под пули, закрывая собой Джерри Адамса, так вот теперь я приберег одну для него». Но семья предпочла не вмешиваться, и Адамс прошел в палату один и молча посидел у постели Брендана. На следующий день Хьюз умер. Ему было 59 лет.

Похороны в серый февральский день превратились в огромное событие. Пришла Долорс Прайс, был и Мэкерз со своей женой Кэрри. В какой-то момент Прайс огляделась и заметила знакомую фигуру, пробирающуюся сквозь толпу. Адамс. Лидеру Шинн Фейн вообще-то было неловко появляться здесь. Адамс теперь переместился в другой мир, стал избранным. Он правительственный министр, борец за мир. Люди встали бы в очередь, чтобы просто пожать ему руку. Пытались бы прикоснуться к его рукаву. Но не здесь. Его окружали мужчины и женщины, которые когда-то исполняли его приказы; на похоронах человека, который некогда являлся одним из его ближайших друзей, Адамс был отверженным. По мнению Терри Хьюза, брата Брендана, Адамс просто не имел иного выбора, кроме как прийти сюда. Брендан был республиканской иконой. В символическом исчислении политики ИРА, в котором каждые похороны – это этап, Адамс мог не общаться с Хьюзом при жизни, но не в смерти.

Наблюдая за Адамсом, Прайс ощутила нечто неожиданное – мгновенный прилив симпатии. Она подумала, что он выглядит таким неуклюжим в этой толпе. Одиноким. Однако он не стал бы тем, кем стал, если бы не обладал решительностью. Адамс втиснулся в процессию, пробравшись через толпу. Затем он плечами проложил себе путь в группу мужчин, несущих гроб. «Мы собрались горевать, а не пользоваться случаем сделать снимок», – позже жаловалась Прайс. Но было немного поздновато обвинять Адамса в зацикленности на одном – на политике. После похорон Адамс сказал газете Шинн Фейн под названием «Республика» (An Problacht[94]), что, хотя Хьюз «в последние годы был не согласен» с их «линией», «заслуги его огромны», по мнению всех, кто знал его. «Он был моим другом, – заметил Адамс, прежде чем завершить речь гэльским афоризмом, который приблизительно можно перевести так: – Он сейчас на пути к истине». Эта сентиментальная фраза скоро подтвердится. Да так, что вряд ли Адамс мог себе это вообразить.

* * *

На момент смерти Хьюза существование Белфастского проекта было еще тщательно охраняемым секретом. Но уже проявлялись признаки того, что полный контроль Шинн Фейн над устной историей ИРА во время Смуты начинает подходить к концу. Когда Рики О’Роу записывал с Мэкерзом свою устную историю, он дождался последнего сеанса, чтобы раскрыть главный и так долго хранимый им секрет о том, как руководство Адамса с презрением отвергало предложения британского правительства об окончании голодной забастовки 1981 года, пока не умерли последние шесть человек. Однако для О’Роу ноша оказалась столь тяжела, что, окончив интервью, он разрешил не ждать его собственной смерти, чтобы обнародовать его. У О’Роу было большое круглое лицо, коротко стриженные седые волосы и умение живо общаться с людьми. Он был еще сравнительно молод и в добром здравии. До его смерти могло пройти немало десятилетий. Кроме того, он не хотел ограничивать круг читателей своей истории только будущими студентами Бостонского колледжа. Он хотел рассказать ее всему миру.

А еще О’Роу мечтал написать книгу. Идея слегка странная и потенциально опасная. Когда Эд Молони, директор Белфастского проекта, узнал о плане О’Роу, он попытался предостеречь его. Те признания, которые О’Роу хотел предать гласности (о том, что Джерри Адамс сознательно пожертвовал жизнями шести голодающих забастовщиков, чтобы улучить электоральные перспективы Шинн Фейн), были настоящей бомбой. «Если это опубликовать, вас пригвоздят к кресту», – сказал Молони.

Но О’Роу стоял на своем. «Если я умру до того, как это выйдет на свет, все старые козлы соскользнут с крючка», – заявил он. В 2005 году он опубликовал книгу. Она называлась «Люди в одеялах» (Blanketmen) и изображала Адамса мечтателем с холодной головой, который был еще и скользким манипулятором. «Не важно, как история будет судить об Адамсе» в отношении самой забастовки, – писал О’Роу, – но без него и без голодающих забастовщиков в Ирландии сегодня не было бы и намека на мир».

Эта фраза никак не помогла умиротворить всех тех, кто воспринял публикацию «Людей в одеялах» как личную историю – оружие, направленное на Джерри Адамса. Президент Шинн Фейн не ответил О’Роу прямо и предпочел оставить все, как есть. Но, как и предполагал О’Роу, он «натравил на него своих доберманов»: всякого рода доверенные лица и союзники взялись громить книгу. Бик МакФарлейн, работавший рука об руку с О’Роу во время голодовки, назвал ее «совершенным вымыслом», утверждая, что британцы никогда не делали такого предложения, а потому Адамс не мог послать приказ заключенным не принимать его. (Несколько лет спустя МакФарлейн изменит свою версию и подтвердит, что предложение было сделано, но будет настаивать, что именно сами голодающие, а не руководство решили его отвергнуть и продолжать забастовку.)

Если нападки на «Людей в одеялах» имели своей целью заставить О’Роу замолчать, то они привели к противоположному эффекту. Он никогда не упускал случая публично подискутировать с любым, кто сомневался в этой истории, и решил написать вторую книгу о голодовке и ее последствиях. Он также обнаружил, что его желание рассказать историю, входящее в конфликт с республиканской ортодоксальностью, помогло ему приобрести сторонников. В обзоре, посвященном книге «Мужчины в одеялах», Долорс Прайс поблагодарила О’Роу за то, что он обеспечил «доступ к жизненно важным кусочкам головоломки».

Брендан Хьюз тоже с восторгом воспринял «Мужчин в одеялах» и, пока был жив, бросался на защиту книги. «Я бывший заключенный, с которым О’Роу много раз говорил о том, что волнует его и что в конце концов появилось на страницах книги», – писал Хьюз в газету «Ирландские новости» (Irish News). В последние годы жизни Хьюз время от времени общался с О’Роу, делясь воспоминаниями о годах, проведенных в тюрьме.

– Дарк, тебе все это нужно записать, – говорил ему О’Роу.

– Не беспокойся, – отвечал Хьюз. – Все есть на пленке.

* * *

Однажды в 2009 году Долорс Прайс арестовали и обвинили в попытке украсть бутылку водки из супермаркета «Сэйнсбери». Прайс утверждала, что она и не собиралась красть бутылку. В магазине имелись кассы самообслуживания с электронными сканерами, и она просто запуталась в устройстве. Прайс говорила, что это вовсе не соответствует «ее характеру и воспитанию – уходить из магазина, не заплатив». Впоследствии она призналась в краже, но правда заключалась в том, что в течение некоторого времени Прайс боролась с пристрастием к алкоголю и наркотикам, а также с посттравматическим стрессом. В 2001 году ее поймали на краже фармацевтических рецептов и обвинили в воровстве. Еще через несколько лет ее выбросили из тюрьмы «Магаберри», куда она приезжала навестить одного заключенного – республиканца-диссидента. Служащие тюрьмы сказали, что она была пьяна, хотя она сама это отрицала. Друзья волновались. Раз в неделю Прайс разговаривала с Имоном МакКанном, старым другом из Дерри. Она часто начинала разговор о прошлом, но МакКанн переключал ее внимание на другие темы. «Не надо, – прерывал ее он, – не хочу знать». Как и Рики О’Роу, Прайс мечтала написать о своей жизни в ИРА. Но МакКанн предостерегал ее. «Напиши о детстве, – просил он. – Не пиши об ИРА».

На высказывания все еще существовала строжайшая цензура. В 2009 году ветеран ИРА, Джерри Брэдли, написал мемуары. Как и Прайс, Брэдли презирал «шиннеров», как часто называли членов Шинн Фейн. Многие из них, по его мнению, «паразитировали на достижениях ИРА». Брэдли сказал своему соавтору Брайну Фини, уважаемому ученому, занимающемуся Смутой: «Единственное, в чем я уверен, – это в том, что я не осведомитель». Однако как только книгу опубликовали, в Северном Белфасте, в районе, где жил Брэдли, все стены изрисовали граффити, изображавшие его стукачом. «Я просто рассказываю свою историю», – протестовал он, настаивая на том, что он лишь хотел «написать правду о жизни в ИРА». В результате Брэдли вынудили бежать из Белфаста и искать убежища в Дублине. Преданный остракизму и имеющий слабое здоровье, он однажды заехал на стоянку у замка Норман на Белфаст-лох и свел счеты с жизнью.

– Только им одним позволено писать книги? – негодующе спросил Рики О’Роу после смерти Брэдли. – Историю нельзя изложить верно?

Когда это произошло, Брендан Хьюз делал некоторые приготовления на случай своей смерти. Он попросил Мэкерза и Эда Молони дать ему обещание, что его воспоминания опубликуют в виде книги. Когда пришло время, Молони изъявил желание написать эту книгу. Используя записи воспоминаний Хьюза для Бостонского колледжа, а также тексты другого участника проекта, бойца-лоялиста из организации «Ольстерские добровольческие силы» (Ulster Volunteer Force) по имени Дэвид Эрвин, который тоже недавно умер, Молони написал книгу «Голоса из могилы» (Voices from the Grave). Ее опубликовали в 2010 году. В предисловии Боб О’Нейлл и Том Хэки из Бостонского колледжа назвали ее «томом, открывающим серию плановых публикаций из Устной истории Смуты, собранных в архиве Бостонского колледжа».

Секретный архив был официально открыт. Книга начиналась с цитаты Хьюза, не только удостоверяющей, что Джерри Адамс был командиром ИРА, но и описывающей, как Адамс лично отдавал приказы на убийства. И здесь был Хьюз, который говорил, что именно Адамс посылал его в Америку закупать винтовки «Армалит». И именно Адамс отправлял Долорс Прайс взрывать Лондон. И именно Адамс приказал убить Джин МакКонвилл. Издатель Faber & Faber обещал, что «Голоса из могилы» «не дадут отрицать определенные факты истории, как это пока еще делается в общественной жизни».

Выход книги привлек огромное внимание и – быструю, резко негативную реакцию. «Я хорошо знал Брендана Хьюза, – ответил Адамс, когда его спросили о книге. – Он был нездоров уже очень долгое время, в том числе и в тот момент, когда давал интервью. Брендан также выступал противником прекращения войны и начала мирного процесса». Адамс, который скоро должен был избираться на место в Дойл Эрен[95] – законодательный орган Республики Ирландия, «абсолютно» отвергал любые предположения о том, что он играл хоть какую-то роль в деле Джин МакКонвилл или «в любых иных домыслах, выдвигаемых Эдом Молони». Шинн Фейн выпустила листовки, гласившие, что все, участвовавшие в Белфастском проекте, преследуют «клеветнические цели».

Скоро обратили внимание на Энтони МакИнтайра, о котором в книге говорилось как о человеке, бравшем у Хьюза интервью. Мэкерз давно уже не поддерживал связи с людьми из окружения Адамса, но сейчас начал получать угрозы. Однажды ночью кто-то испачкал соседский дом экскрементами – явно ошиблись адресом; сочетание мстительности и неуклюжести указывало на ИРА. В одной газетной заметке аноним-республиканец заявил, что Мэкерз «идет по тому же пути, что и Имон Коллинз» – человек из Ньюри, который в 1999 году заколол себя ножом вскоре после публикации мемуаров о своей жизни в ИРА.

Однако книга «Голоса из могилы» собрала множество серьезных откликов, и Эд Молони отправился в тур. Он планировал выпустить на ирландском телевидении документальный фильм, включив туда аудиозаписи интервью с Хьюзом. Затем, однажды летом 2010 года Дэнни Моррисон, давний друг и союзник Джерри Адамса, связавшись с Бостонским колледжем, потребовал дать ему доступ к записям Хьюза.

Во время Смуты Моррисон был главным пропагандистом в ИРА, человеком, которому приписывали краткую фразу: «Армалит» и избирательная урна». Если Хьюз записывал устную историю для Бостонского колледжа с пониманием того, что она не будет опубликована до его смерти, а Хьюз сейчас мертв, тогда почему публике нельзя получить доступ не только к книге Эда Молони, но и к самим оригинальным записям?

Когда колледж перенаправил этот запрос Молони и Мэкерзу, они запаниковали. Молони считал, что Моррисону нельзя было давать доступ ни при каких обстоятельствах. «Моррисон играл ключевую роль в подразделении ИРА, которое занималось выявлением шпионов, – писал Мэкерз по электронной почте Тому Хэки в Бостонский колледж. – Дэнни Моррисон интересуется пленками не из научного интереса. Он не ученый и не исследователь, а пропагандист».

Возможно, первоначальная задумка Бостонского проекта была чем-то вроде вспышки эйфории, наступившей после Соглашения Великой пятницы, но никто не предполагал такого развития сценария. На самом деле в проекте с самого начала содержалась значительная доля неопределенности. Например, Уилсон МакАртур, коллега и напарник МакИнтайра, который проводил все интервью с представителями лоялистского сообщества, собирая устные истории, был уверен, что ни одна из них не будет опубликована до смерти всех участников. Новость о том, что Молони собирается издать книгу «Голоса из могилы» всего через несколько лет после проведения последнего интервью, застала его врасплох: получается, что после смерти первых участников проекта произошло раскрытие тайны существования архива, и никто не ждал десятилетий, пока умрут последние.

Также изначально не было решено, кто получит доступ к интервью. Разговор всегда шел о «будущих студентах Бостонского колледжа». Но исторический факультет колледжа до публикации книги Молони вообще ничего не знал о существовании проекта. В действительности архивы были так засекречены, что в Бостонском колледже никто не имел о них представления, кроме Хэки и О’Нейлла. Один профессор истории, услышав о проекте, отправил своего докторанта в Библиотеку Бернса, дабы перед защитой тот сверил свои выводы с интервью Хьюза и Эрвина. Но Эд Молони, узнав о начале согласований по этому вопросу, начал возражать. «Я категорически прошу сейчас закрыть архивы для этого и любого дальнейшего доступа», – писал Молони Хэки. Он полагал, что должен быть строгий протокол. Подавать на ознакомление с архивами мог любой человек, но список нужно было посылать Молони на «просмотр».

В письме Мэкерзу Хэки выразил свое возмущение. Если бы с самого начала проекта не считалось, что он «законсервирован на длительное время», то, по его мнению, Бостонский колледж мог бы и не оказать ему столь серьезной поддержки. «Таких негативных последствий мы не ожидали», – жаловался он. Университет не собирался закрывать архивы от «всего научного мира и/или журналистского сообщества, предоставляя право пользования ими только Эду Молони».

С самого начала два ирландца и два американца – Молони, МакИнтайр, Хэки и О’Нейлл – окутали Белфастский проект завесой секретности, потому что понимали, насколько чувствительным и потенциально опасным является его содержание. Именно из соображений оперативной безопасности они до крайней степени сузили круг людей, знавших о нем; и бо́льшую часть десятилетия, пока не вышла книга Молони, они свято соблюдали принцип отсутствия доступа к особо секретной информации. Но эта же узость их круга, видимо, привела к тому, что они начали воспринимать проект как нечто само собой разумеющееся и не подумали, как управлять процессом, если все раскроется, а самый безумный и худший из всех сценариев вдруг окажется правдой.

* * *

В феврале 2010 года, непосредственно перед публикацией книги «Голоса из могилы», Джерри Адамс дал длинное интервью «Айриш Ньюс», и его спросили о Джо Лински – «Очумелом монахе» из ИРА, который оказался первым человеком, исчезнувшим в период Смуты после того, как он отдал приказ об убийстве соперника – мужа своей возлюбленной, что в свою очередь привело к стрельбе в «Треснувшей чашке». Когда в 1999 году ИРА признала факт пропажи людей и обнародовала список имен, включая осведомителей Шеймуса Райта и Кевина МакКи, а также Джин МакКонвилл, Лински в этом списке отсутствовал. Именно Эд Молони первым проинформировал семью Лински еще до публикации его истории в книге «Голоса из могилы», что Джо похитила ИРА. Когда репортер из «Айриш ньюс» спросил Адамса о Лински, тот случайно сказал: «Он был моим соседом». На вопрос, дружили ли они с Лински, Адамс ответил: «О да. Я знал его, а потом он исчез». Он добавил, что будет рад, если кто-то расскажет ему, что случилось с Лински.

Долорс Прайс, находившаяся в загородном доме близ Дублина, прочитав интервью, пришла в ярость. Она много лет не разговаривала с Адамсом, но поддерживала с ним своего рода беседу через статьи в «Бланкет». «Я знаю, когда ты повернул назад», – напомнила она Адамсу в одном из таких обращений. Она задавала вопрос: не был ли к этому «причастен священник», направивший Адамса в сторону от общего дела? (Возможно, она имела в виду отца Алека Рейда.) Или «лесть американцев» сыграла роль? «Это пришло в твою голову? – спрашивала она его. – Это твое эго воспарило, и ты наконец увидел возможность стать кем-то?» Снова и снова она возвращалась к тому, что ощущала как личное и политическое предательство. «Ты ведь сделал это не за пару новых домов и хороший костюмчик, правда? – интересовалась она. – Я вся дрожу от любопытства».

Адамс никогда не реагировал на эти провокации, и презрительно отвергнутая Прайс время от времени начинала угрожать. «Я предвкушаю, какую почувствую свободу, когда расскажу чистую правду о себе, – писала она в 2005 году, добавляя: – Только эта свобода мне и осталась».

В последнее время Прайс начала звонить журналистам, когда чувствовала потребность поговорить. Она сидела дома, иногда налив что-то в бокал, и уходила в скорбные грезы о прошлом. И дело было не только в ее одиночестве. В эти моменты ее охватывало желание рассказать обо всем начистоту. Свидетельствовать. «Долорс, черт возьми, что ты творишь?» – ругал ее Имон МакКанн, указывая на то, как опасно звонить репортеру и обещать ему рассказать свою историю. Однако МакКанн видел, что Долорс переполняет «страшная ярость», которую она уже почти не способна сдерживать. Прочитав в феврале 2010 года интервью Адамса о Лински, она решительно протянула руку к телефону.

На следующее утро белфастская журналистка Эллисон Моррис, приехав на работу в «Айриш ньюс», обнаружила, что ее ожидает гора сообщений. Похоже, что Прайс всю ночь названивала дежурному газеты. Так получилось, что Моррис, как и Прайс, выросла в Андерсонстауне. Агрессивный репортер, блондинка с легкой рыжиной, она обладала безупречными республиканскими источниками информации. Она поехала в Дублин, где ее ожидала Прайс. Моррис уже интервьюировала большое количество бывших бойцов и была знакома с их проблемами: получив психологическую травму, такие мужчины и женщины часто проводили свои дни в алкогольном тумане или употребляли прописанные им наркотики. Она несколько раз брала интервью у Брендана Хьюза, пока тот был жив, и иногда ей хотелось прервать беседу, потому что тот был пьян. Однако Прайс сама открыла дверь и поздоровалась с Моррис и ее фотографом. Она выглядела трезвой и говорила связно. Короткие волосы, окрашенные в цвет «платиновый блондин». На ней кардиган, а шея замотана красным шарфом. Моррис удивила эта уравновешенная и красивая женщина. Прайс показалась ей, как это часто бывало, человеком театра, представителем богемы.

Прайс хотела говорить об исчезнувших. Ее подвигла на это беспечность, с которой Адамс обсуждал исчезновение ее старого друга Джо Лински, будто это был некий акт господа, а не жестокость приказа, отданного самим Адамсом. Прайс сказала Моррис, что Лински был «джентльменом». Ей не следовало везти его на смерть. Она должна была помочь ему бежать из страны. «Эта боль осталась во мне, она и сейчас разрушает меня, – сказала она. – Я должна была сделать больше».

– Вы понимаете, что впутываете себя в эту историю? – спросила Моррис.

– Мне уже все равно, – ответила Прайс. – Этот человек – лжец.

Женщины поговорили еще немного, а когда Моррис собралась уходить, она с удивлением увидела, что на нее смотрит мальчик, маячивший где-то в дверном проеме. У него была бледная кожа и темные, спутанные волосы. Моррис подумала, что он напоминает Стефана Ри. Это был Дэнни, сын Долорс. Он держал в руке телефон.

– Моя тетя Мариан хочет поговорить с вами, – сказал он Моррис.

Когда Моррис взяла трубку, Мариан рвала и метала из-за того, что журналистка берет интервью. Она объяснила, что Долорс лечится в клинике Святого Патрика – в больнице для душевнобольных в Дублине. «Она не здорова, – заявила Мариан. – Ей не следует говорить с людьми».

– Ваша сестра – взрослая женщина, – протестовала Моррис. Но Мариан настаивала на своем.

Выйдя из дома, Моррис поговорила со своим боссом и начала думать, как ей подать интервью. В конце концов она решила написать слегка облегченную версию истории и сказать, что Долорс Прайс намерена дать признание Независимой комиссии по поиску останков жертв, потому что каждый, кто предоставляет комиссии информацию, теоретически получает иммунитет от преследования. Статья вышла через несколько дней под заголовком: «Травма Долорс Прайс: исчезнувшие и ИРА». В ней говорилось, что у Прайс есть «жизненно важная информация» о пропаже Джо Лински, Симуса Райта и Кевина МакКи. Но детали не разглашались. Моррис также заметила, что Прайс располагает сведениями о «последних днях матери десятерых детей Джин МакКонвилл». До публикации статьи Моррис позвонила Прайс и спросила, связалась ли та с комиссией. Прайс, солгав, ответила утвердительно.

* * *

Через три дня после выхода статьи Моррис белфастский таблоид «Санди лайф» опубликовал собственную статью. Она называлась «Джерри Адамс и исчезнувшие» и давала в точности те детали, которые Моррис вырезала из своей работы. Причем указывалось, что подробности сообщила «террористка в мини-юбке, которая вышла замуж за кинозвезду», а именно – Долорс Прайс. По словам «Санди лайф», Долорс конкретно ткнула пальцем в Адамса, сказав, что он «играл главную роль в исчезновении жертв». Когда Прайс забирала Джо Лински, чтобы отвести его к месту казни, она делала это «по приказу Джерри Адамса». Прайс заявила, что она же перевозила за границу, к месту смерти, и Джин МакКонвилл. Некоторые члены ИРА «хотели бросить тело Джин посреди Альберт-стрит». Однако, как утверждала Прайс, Джерри Адамс «выступил против этого», заявив, что это плохо для имиджа Провос.

Эти обвинения были ужасны, но они довольно точно совпадали с теми, которые сделал Брендан Хьюз. Однако было нечто особенное в том, что касалось статьи в «Санди лайф». Начнем с того, что ее автор Киаран Барнез сам лично не разговаривал с Долорс. Он цитировал «записанные на пленку признания» Прайс, услышанные «Санди лайф». Но что это за признания? Барнез прямо указал в статье, что Прайс «записала на пленку признания относительно своей роли в похищениях и сделала это для ученых в Бостонском университете». Кроме ошибочного названия (Бостонский университет и Бостонский колледж – это разные учреждения), все остальное выглядело верным: похоже, что Киаран Барнез, журналист из белфастского таблоида, каким-то образом прослушал записи Долорс Прайс для Бостонского колледжа, причем сделал это до ее смерти.

Когда Эд Молони узнал об истории в «Санди лайф», он забил тревогу. В статье ясно говорилось о том, что Барнез имел доступ к архиву Бостонского колледжа. Но Молони знал, что это невозможно. Записи хранились под замком в Хранилище Библиотеки Бернса. Более того, Молони знал и другую причину, по которой Барнез не мог слушать записи из архива: в интервью с Мэкерзом Долорс Прайс никогда не упоминала Джин МакКонвилл, потому что Мэкерз предостерег ее от этого. «Долорс Прайс ни разу не упомянула имени МакКонвилл», – утверждал Молони в письменных показаниях под присягой.

Если Барнез не слышал бостонские записи, то на какие признания он ссылается? Рассуждая о том, что произошло, Молони и Мэкерз пришли к следующему предположению. Эллисон Моррис и Киаран Барнез были друзьями и бывшими коллегами, которые в прошлом работали вместе в «Андерсонстаун ньюс» (Andersonstown News). Молони и Мэкерз знали о том, как Мариан Прайс вмешалась в интервью «Айриш ньюс». Они решили, что после публикации урезанной версии истории Прайс Моррис, должно быть, поделилась записью своего интервью с другом Барнезом. Тот писал в статье, что слышал «записанное на пленку признание» и также сказал, что Долорс Прайс сделала «запись признания» для Белфастского проекта. В статье подразумевалось наличие только одного записанного интервью. На самом же деле их было два.

Эллисон Моррис отрицала, что делилась интервью с Барнезом; тот же лишь сказал, что «было бы нечестным» говорить о своих источниках. Между тем Джерри Адамс со злобой опроверг заявления Прайс, заметив, что она «давний противник Шинн Фейн и мирного процесса». Адамс также указал, что Прайс страдает от травмы, добавив при этом: «Проблемы заключаются в ней самой». Точно так же Адамс критиковал и Хьюза, говоря, что у того «собственные проблемы и собственные трудности».

Если Адамс действительно был командиром как Прайс, так и Хьюза, то эти его слова стали выражением крайней степени бессердечия. Оба они негодовали именно потому, что Адамс приказывал им совершать жестокие вещи, а затем отстранился от всего, заявив, что моральная ответственность лежит на них самих, потому что лично он в ИРА никогда не состоял. Наконец, заговорив, Адамс утверждал, что они лгут, и, чтобы дискредитировать их, сослался на полученную ими психологическую травму. Сам Адамс, казалось, совершенно не боялся прошлого. Очень многие люди мучились из-за пережитого ими во время Смуты. Однако он выглядел так, будто всегда спал спокойно. «Брендан сказал то, что сказал, – заявил он одному газетчику. – А Брендан умер. И бог с ним».

Глава 26

Таинственный радиоприемник, или Множество несостыковок

Для семьи МакКонвилл почти одновременный выход книги Эда Молони о Брендане Хьюзе и газетных историй о Долорс Прайс был крайне болезнен. И Хьюз, и Прайс настаивали на том, что Джин являлась осведомителем, а Хьюз подробно описывал, как у нее обнаружили радио. Новая информация послужила поводом для возобновления дела, которое МакКонвиллам казалось завершенным. В 2006 году полицейский омбудсмен по Северной Ирландии Нуала О’Лоун предоставила информацию о смерти Джин МакКонвилл. О’Лоун обнаружила, что власти никогда не проводили должного расследования о похищении. Однако она нашла файлы местных спецслужб того времени, в которых указывалось на слухи о том, что «МакКонвилл похитила Провос, поскольку она являлась осведомителем». Тем не менее, просматривая старые документы военных и полиции, О’Лоун так и не сумела обнаружить никаких упоминаний о МакКонвилл до ее исчезновения, равно как и сведений о том, что она могла работать в «Дайвис Флэтс» как агент. В своем отчете О’Лоун указала, что политика Соединенного Королевства не позволяет ни подтверждать, ни отрицать, являлся ли тот или иной человек тайным агентом государства. И все же она написала, что для этой ситуации следует сделать исключение. «Семья достаточно настрадалась от обвинений их матери в том, что та якобы была информатором», – заметила она. А поскольку Джин уже давно мертва, то ей ничто повредить уже не может. «Нигде нет записей о том, что она когда-либо была агентом», написала О’Лоан, а затем решительно подвела итог: «Она ни в чем не повинная женщина, которую похитили и убили».

Это выразительное заявление стало оправданием для детей Джин, которые на протяжении десятилетий утверждали, что их мать несправедливо обвинили в предательстве только потому, что она пришла на помощь раненому британскому солдату. «Я рад, что имя моей матери обелили, – сказал Майкл МакКонвилл после появления указанной информации. – Мы всегда знали, что это ложь».

Однако не все были готовы принять сообщение О’Лоун в качестве заключительного слова по этому вопросу. Даже после того, как были обнародованы выводы омбудсмена, Провос продолжала придерживаться первоначальной версии, утверждая в своем новом заявлении, что ИРА провела собственное «тщательное расследование» обстоятельств, связанных с убийством МакКонвилл, и подтверждает, что она «являлась осведомителем британской армии». В заявлении называлось имя Майкла МакКонвилла и говорилось, что он может оспорить выводы Провос, а затем следовала саркастическая фраза: «ИРА не удивлена тем, что он отвергает это заключение».

Эд Молони и Энтони МакИнтайр также продолжали считать МакКонвилл информатором. Они целиком и полностью доверяли устной истории Брендана Хьюза. Молони казалось, что Нуала О’Лоун, движимая очевидной симпатией к детям МакКонвилл, просто решила сделать категоричное заявление ради их большего спокойствия. Будучи упрямым репортером, Молони полагал, что ситуация обстоит вообще по-другому. По его мнению, О’Лоун едва ли могла поднять какие-либо архивы, указывающие на то, что МакКонвилл являлась шпионкой. Сколько секретных архивов Британской армии она просмотрела? Она не говорит. Быть может, были и такие записи, которые она не обнаружила. Действительно ли не осталось ни одного неперевернутого камня? Мэкерз считал, что армия или полиция могли намеренно скрыть участие Джин. Если она была стукачом и ИРА предупредила ее о необходимости прекратить свою деятельность, то со стороны властей было просто преступлением снова давать ей радио и отправлять ее на работу при наличии столь высокой вероятности того, что ее убьют.

Было нечто таинственное и в самом радио. Некоторые бывшие офицеры полиции вроде Тревора Кэмпбелла утверждали, что ни армия, ни полиция тогда не использовали для связи радио, а особенно для связи с осведомителями. Однако Эд Молони, работавший с исследователем, который служил в Британской армии, докопался до старых британских досье и нашел доказательства того, что маленькие радио (передатчики) использовались военными в Белфасте в 1972 году. Они даже разыскали фотографию британского солдата, стоящего в полном снаряжении у стены и держащего такое ручное радио (передатчик). И это в «Дайвис Флэтс».

Однако если такой радиопередатчик даже и существовал, было бы глупостью давать это устройство осведомителю низшего уровня, живущему с кучей детей в населенном республиканцами районе. А как насчет тонких стен в «Дайвис Флэтс»? Там и за чашкой чаю нельзя было побеседовать так, чтобы не услышали соседи из рядом расположенной квартиры. А значит, передавать сообщения по тайному передатчику было крайне рискованно. Когда Майкл МакКонвилл изучил воспоминания Брендана Хьюза, он вдруг понял, что тот никогда не говорил, будто лично видел радио. Возможно, это был просто слух, который бродил по Белфасту так долго, что стал восприниматься как факт. Быть может, люди, убившие Джин МакКонвилл, говорили об этом другим (или разговаривали между собой), чтобы как-то оправдать ту ужасную вещь, которую они совершили. Майкл также назвал нелепыми и оскорбительными предположения Хьюза о том, что дети МакКонвилл могли как-то помогать матери шпионить за соседями.

Но была и еще одна загадка, связанная с опубликованными воспоминаниями Брендана Хьюза. Она касалась времени исчезновения Джин МакКонвилл. Занимаясь расследованием, Нуала О’Лоун не смогла найти документы с точной датой того дня, когда исчезла Джин МакКонвилл. Дети всегда говорили, что это случилось однажды вечером в начале декабря. Джин ходила поиграть в бинго, а затем ее схватили, допросили и избили, прежде чем военные нашли ее, когда она бродила по улицам, и привезли в «Дайвис Флэтс». А на следующий вечер ее увели. Дети помнили, что она мазала синяки, оставшиеся после побоев. Хотя дети не были абсолютно уверены насчет даты, но говорили, что Джейн похитили 7 декабря 1972 года.

Эти временные рамки, похоже, противоречили тому, что рассказал Брендан Хьюз, который вспомнил, что МакКонвилл допросили, у нее забрали радио, она снова начала работать осведомителем, а некоторое время спустя ее схватили уже со вторым передатчиком. История, рассказанная Хьюзом, подтвержденная Долорс Прайс и официальным заявлением ИРА, гласила, что Джин МакКонвилл являлась не просто информатором, но и рецидивистом: ей велели прекратить помогать британцам и убили только после того, как она пренебрегла предупреждением. Но если МакКонвилл допрашивали и предупредили в ночь на 6 декабря, а затем похитили следующим вечером, то даты, указанные Хьюзом, неверны. Даже если представить себе, что мнимые хозяева МакКонвилл были настолько бессердечны, чтобы опять призвать ее к работе после предупреждения ИРА (хотя маловероятно, чтобы они так сделали), то они должны были снабдить ее новым передатчиком в течение 24 часов.

Дети МакКонвилл восприняли заключение О’Лоун как полное оправдание матери, наступившее по проишествии десятилетий подтверждение того, о чем они сами говорили все эти годы. Однако в нескольких значительных моментах заключение в действительности противоречило семейной версии событий. Работая с исторической документацией, Нуала О’Лоун обнаружила официальный отчет, в котором, вероятно, описывался тот вечер, когда бойцы ИРА забрали Джин из зала для игры в бинго на допрос. Согласно записям в старом полицейском журнале, бродящая по улицам женщина была найдена в Западном Белфасте в 11 часов вечера. Ее до этого явно били. В журнале указано имя – Мэри МакКонвилл, но ясно, что это была Джин, так как адрес совпадает: Аллея Святого Джуда в «Дайвис Флэтс». Также говорится, что к женщине «подходили много мужчин и женщин, которые требовали от нее перестать снабжать информацией военных».

Если даже оставить вопрос о том, правильно или нет ИРА посчитала Джин стукачом, этот документ тоже указывает на предупреждение, сделанное МакКонвилл. Но есть в полицейском журнале и еще один значимый для сомнений момент: согласно записям, МакКонвилл была найдена на улице после того, как ее избили и предупредили, не в ночь на 6 декабря, как предполагали дети, а на семь дней раньше – 29 ноября.

Майкл МакКонвилл и его братья и сестры в 1972 году были еще детьми. Они жили в военной зоне, их мать забрали, они были вынуждены воровать и лазать по помойкам, чтобы найти пропитание. В такой трагической ситуации никто и не смотрел на календарь. Память – странная вещь. Хелен помнит, что в тот день, когда Джин вывели из зала бинго, младшие дети пошли в школу; Майкл помнит, что они остались дома. Наверное, дети МакКонвилл просто перепутали даты прошлых событий, а Джин в действительности допрашивали 29 ноября и увели 30 ноября. Но в первых интервью прессе и в сообщениях социальным службам в начале января 1973 года дети настаивали, что мать увели в начале декабря, а не в конце ноября. Если дата похищения верна, а на полицейский отчет, найденный О’Лоун, можно положиться, то, видимо, между первоначальным допросом с предупреждением и тем моментом, когда Джин МакКонвилл увели, прошло больше одной ночи. Если эта хронология была бы верной, то она бы больше совпадала с временными рамками, озвученными Хьюзом.

* * *

В заключении О’Лоун есть и еще одна деталь, приводящая в замешательство. На протяжении десятилетий дети МакКонвилл рассказывали о той ночи, когда их мать пришла на помощь британскому солдату, раненному в «Дайвис Флэтс». Не один, а сразу несколько из них хорошо помнили подробности того вечера: семья сгрудилась в темноте квартиры; выстрелы стучали по бетонным коридорам; из-за двери слышались жалобные стоны солдата. Однако, сверившись с военными рапортами, О’Лоун не нашла никаких доказательств того, что в «Дайвис Флэтс» был ранен британский солдат. Возможно, рапорты содержат пробелы? Или, быть может, есть ошибка, связанная с характером ранения военного, или тем периодом в жизни МакКонвиллов, когда произошел этот эпизод. Невольно возникает сомнение, а не поступили ли дети МакКонвилл так же, как те, кто похитил их мать, не создали ли они легенду вокруг пропавшей женщины.

К тому времени, когда выяснилось, что Брендан Хьюз точно знал об исчезновении МакКонвилл, он сам уже умер. Но Долорс Прайс еще была жива. Когда в 2010 году газета «Санди лайф» опубликовала статью, МакКонвиллов потрясло, насколько свободно Прайс говорит о своем участии в операции, которая так много лет считалась тщательно охраняемым секретом. Майкл, жаждущий информации, через посредников передал Прайс, что хотел бы с ней встретиться. Но ответа от нее он не дождался. Хелен, услышав эту историю, бросила злой вызов властям: «Арестуйте эту парочку – Адамса и Прайс, – сказала она. – Как отвратительно, что люди, причастные к убийству моей матери, все еще ходят по улицам». Хелен понимала, что резидент Шинн Фейн и его оппонент, сделавший чистосердечное признание, возможно, сами «не нажимали на курок». Но они виноваты «точно так же, как те, кто это сделал».

Следующей весной, одним прохладным ясным утром, Эд Молони находился у себя дома в Ривердейл – районе Бронкса, когда вдруг раздался тревожный звонок. Бостонский колледж только что вызвали повесткой в суд. Министерство юстиции США, согласно договору с Соединенным Королевством о взаимопомощи, получило официальный запрос от Полицейской службы Северной Ирландии. В повестке содержалось требование оказать помощь властям «в отношении предполагаемого нарушения законов Соединенного Королевства, а именно убийства». В частности нужно было выдать «оригиналы пленок всех интервью Брендана Хьюза и Долорс Прайс».

Глава 27

Пленки из Бостона

«Если говорить о правовом статусе и конфиденциальности, то я всегда склонялся к полной конфиденциальности и полной защите, – сказал Мэкерз. – Именно это и стало единственной причиной помещения их в американский университет!» Создатели Бостонского проекта собрали срочное телефонное совещание, чтобы обсудить ситуацию с повесткой. К Мэкерзу и его жене Кэрри (в пригороде Дублина) присоединились Эд Молони (в Нью-Йорке), Уилсон МакАртур, который проводил интервью с лоялистами (в Белфасте), а также Том Хэки и Боб О’Нейлл в Бостонском колледже. Хэки объявил, что говорил с президентом колледжа Уильямом Лихи, и тот заверил его: «Мы не позволим давить на своих интервьюеров и не дадим интервью».

Мэкерз и Молони находились в состоянии паники. В течение многих лет они занимались архивом устной истории и представить себе не могли, что британские власти могут серьезно настаивать на выдаче записей. Сама мысль об этом казалась нелепой: еще несколько месяцев назад британское правительство вместе с правительством Ирландии вверили массу важной документации, связанной с процессом разоружения в период после Смуты, Бостонскому колледжу, понимая, что она будет опечатана на 30 лет. Могли ли чиновники из того же самого правительства сейчас реально требовать применить санкции к тому же самому университету?

Администрация Бостонского колледжа консультировалась с юристами, однако до сих пор университету было не ясно, как реагировать. Во время совещания Хэки и О’Нейлл вели себя спокойно и уверяли остальных в безопасности. Однако Мэкерз выразил опасение, что Бостонский колледж может в результате подчиниться требованию и выдать пленки, и тогда интервьюеров и бывших бойцов, поделившихся своими тайными историями, могут просто «подвесить за ноги».

Молони разделял его опасения, и в качестве определенной страховки от негласной передачи материалов он решил обратиться к общественности. Он связался с «Нью-Йорк таймс» (The New York Times), и там вышла передовая статья под названием «Суд требует секретные архивы ольстерских беспорядков». Он также поговорил с газетой «Бостонский глобус» (The Boston Globe), заявив в интервью, что у Бостонского колледжа может не остаться иного выбора, как «испортить» пленки, прежде чем передать их властям. Молони и Мэкерз считали, что на карте стоит ничуть не меньше, чем принципы свободы слова и научных исследований и что чем больше публика узнает о деле, тем с большей долей вероятности Бостонский колледж поступит правильно. Однако Хэки отругал Молони за то, что тот обратился к прессе, предварительно не проконсультировавшись с администрацией. И он говорил, что угроза уничтожения архива – это «чересчур».

Никто в группе не знал, что привело к такому внезапному требованию о выдаче интервью, но у Молони было подозрение на этот счет. Полицейская служба Северной Ирландии на бумаге стала новым учреждением, но копы, в которых превратились констебли, были все теми же. На протяжении десятилетий люди из Корпуса королевских констеблей воспринимали Джерри Адамса как своего главного антагониста, главу военизированных формирований, которые убили почти три сотни полицейских за время Смуты. Многие старые работники новой полиции потеряли близких – коллег-копов, друзей детства, отцов и знали, что это дело рук ИРА. Сейчас они понимали, что за океаном, в Бостонском колледже, существует архив, состоящий из свидетельств бывших подчиненных Джерри Адамса, и что эти секретные интервью могут обеспечить доказательства, десятилетиями скрытые от британских властей: доказательства, которые помогут упечь Адамса в тюрьму не только за членство в ИРА, но и за убийства.

«Сейчас начнется вендетта, – сказал, соглашаясь с Молони, Томас Хэки на телефонной конференции. – Они наизнанку вывернутся, чтобы найти, как прижать к ногтю человека вроде Джерри. – И он добавил: – Будь я проклят, если они не собираются использовать архивы для предъявления ему обвинения. Это совсем не то, ради чего мы все затевали». Голос Хэки звучал твердо. Но когда он и Боб О’Нейлл начали расспрашивать о деталях проекта, Молони в этих вопросах увидел намек на то, что Бостонский колледж, возможно, настроен не так решительно, как Хэки пытается это показать. Они также интересовались конкретными гарантиями, которые МакИнтайр и Уилсон МакАртур давали во время проведения интервью. Что именно обещали интервьюированным относительно конфиденциальности? Перед беседами с лоялистами МакАртур говорил, что он дает им «железобетонные» гарантии соблюдения секретности. Их свидетельства не покажут никому, никто даже не узнает, что они участвовали в проекте, до самой их смерти. МакАртур напомнил Хэки и О’Нейллу, что сами использовали это слово – железобетонные, – когда начался первый разговор об архиве, то есть десять лет назад. Встречаясь с конкретными участниками, МакАртур уверял их, что всей организацией занимается «Официальный совет Бостонского колледжа».

Оказалось, что это не совсем правда. Когда в начале 2001 года Эд Молони готовил контракты для подписания с участниками, он отправил несколько предварительных документов Бобу О’Нейллу, заметив при этом: «Возможно, вы захотите сначала показать их вашим юристам». На следующий день О’Нейлл ответил ему, что он работает над формулировками контрактов и всем занимаются университетские юристы. А затем оказалось, что он ничего такого не делал. Адвокат, вероятно, сказал ему, что контракты нужно уточнить, так как никакие гарантии конфиденциальности не могут защитить архивы от судебного постановления. Договор, который в итоге был подписан с каждым участником, не содержал таких разъяснений, и ни один юрист Бостонского колледжа никогда не читал окончательные соглашения.

Хэки закончил телефонную конференцию на оптимистической ноте, будто мужчины стали плечом к плечу и единой командой ринулись в бой. Они еще обменивались электронными сообщениями, но это был последний раз, когда Хэки или О’Нейлл говорили с кем-либо из участников Белфастского проекта. К концу мая Бостонский колледж выдал интервью Брендана Хьюза на основании того, что Хьюз мертв, и многое из его устной истории уже было опубликовано в книге Молони. Однако если «Голоса из могилы» были тщательно отредактированы, так чтобы скрыть определенные моменты из соображений безопасности или законности, то сами записи и пленки Хьюза такой редактуре не подвергались. Узнав, что полицейская служба Северной Ирландии завладела материалами, Молони пришел в ярость. «Сейчас у властей есть информация, позволяющая им действовать, – написал он в электронном сообщении Хэки. – Держу пари, что команды юристов уже работают в здании Британского правительства, чтобы найти способы заставить Бостонский колледж раскрыть имена других возможных участников».

Во избежание «огромного бедствия» Молони предложил Хэки и О’Нейллу немедленно упаковать весь архив в конверты почтовой службы FedEx и отправить их вечером Мэкерзу в Ирландию. Бостонский колледж, возможно, не стал бы класть все силы на битву с законом, а Мэкерз был готов на все. Молони сказал, что Мэкерз «с радостью пойдет в тюрьму». Что касается ученых, то отправку ими почтой материалов из страны в такой момент могли расценить как создание помех правосудию. Однако Мэкерз согласился с Молони, что Бостонский колледж имеет моральные обязательства по обеспечению конфиденциальности, которые выше каких-либо тонкостей закона. Доверяя свои истории Белфастскому проекту, люди шли на риск; Бостонский колледж, защищая их, может проявить хотя бы некоторое гражданское неповиновение. Молони считал, что сейчас, когда власти получили материалы Брендана Хьюза, возникает «серьезная вероятность» того, что они отправят новую повестку и, основываясь на информации Хьюза, начнут искать других интервьюируемых.

В немногословном электронном сообщении Хэки сказал, что «ни при каких обстоятельствах» университет не отправит документы из страны. Более того, он с иронией указывал на прошлые обещания, данные участникам, и утверждал, что тогда именно Бостонский колледж был признан самым безопасным местом для хранения. Университет согласился бороться с повесткой в отношении Прайс, утверждая в федеральном суде, что открытие ее материалов нарушило бы соглашения, заключенные с участниками, подорвало бы принципы научной свободы и создало бы угрозу мирному процессу в Северной Ирландии, а также подвергло бы опасности жизни людей, связанных с проектом. «ИРА ввела кодекс молчания, подобный понятию «круговой поруки» в мафии», – гласило резюме. Такие люди, как Долорс Прайс, изъявили желание принять участие в записи устной истории исключительно по причине уверенности в том, что «интервью увезут и закроют на замок». Принося письменную присягу, Молони отмечал, что для членов ИРА, раскрывших детали своей военной деятельности чужакам, «есть лишь одно наказание – смерть».

Однако правительство США довольно агрессивно ответило на его возражения относительно выдачи интервью Прайс, заявив, что Молони, МакИнтайр и Бостонский колледж «дали обещания, которые не могли сдержать: скрывать улики убийств и других преступлений до тех пор, пока виновные в них не окажутся в могилах». Бостонский проект не имеет отношения к журналистике и, являясь легальным мероприятием, не может получить «научную привилегию», разрешающую ему не выдавать интервью суду. Что касается аргументов Молони об опасности раскрытия архива, правительство разбило их веским возражением о том, что Молони сам лично широко разрекламировал проект. Он опубликовал книгу о нем! Никто не убил Мэкерза, когда выяснилось, что он в рамках проекта брал интервью у Хьюза и других людей. Тогда насколько это все опасно?

Правительство ошибочно предположило, что интервью с Прайс уже было рассекречено и что его видел репортер Киарин Барнез, написавший статью в «Санди лайф». Юристы из Бостонского колледжа указали в обращении к суду, что это фальшивка, что чиновников из США явно хитро провели, когда сказали, что Барнез слушал бостонские пленки, притом не уточнили, что именно он получил в свое распоряжение. Однако к августу самые худшие предсказания Молони сбылись, и в Бостонский колледж прибыла вторая повестка, требующая выдать все записи, имеющие отношение к «похищению и смерти Джин МакКонвилл». В декабре федеральный судья вынес постановление против университета и обязал Бостонский колледж представить все пленки и стенограммы на обозрение суда. Университет не стал подавать апелляцию – Молони и Мэкерз восприняли эту капитуляцию с раздражением, но без удивления. Два ирландца сами наняли адвокатов и оспорили решение.

* * *

К несчастью для ирландцев, судебный прецедент был вполне стандартен: они могли взывать к очень малому количеству законных и конституционных обоснований. Но Молони, Мэкерз и Кэрри Твоми обращались не только к суду; они, используя политическую стратегию, начали взывать ко всем, кто мог бы оказать им поддержку. Джон Керри, сенатор от Массачусетса, имел тесные связи как с Бостонским колледжем (именно там он получил диплом юриста), так и с Ирландией. Керри написал государственному секретарю Хиллари Клинтон, убеждая ее поработать с британскими властями по этому вопросу, чтобы судебные требования не нарушили мирный процесс. Массачусетское отделение Американского союза гражданских свобод[96] подало в суд встречный иск.

Делая упор на противоречие, ведущее к кризису научной свободы, Молони, Мэкерз и сам университет могли обратиться за поддержкой к соответствующему факультету Бостонского колледжа. Однако к моменту появления повестки большинство членов факультета выработали негативное отношение к Бостонскому проекту. Из-за тайны, окружавшей архив, никто из научного сообщества не знал о нем до выхода в свет книги Молони. Первоначально предполагалось, что проект будет контролировать совет наблюдателей от университета, следящий за его соответствием научным целям, но, как и идея с внимательным прочтением контрактов адвокатами, это намерение тоже не было выполнено. Когда же детали затеи стали известны, некоторым членам факультета многое не понравилось: возможно, Энтони МакИнтайр и имеет степень доктора наук, но едва ли он практический специалист по устной истории. Уже не говоря об Уилсоне МакАртуре. Оба этих человека были идеологическими коллегами – а в некоторых случаях и близкими друзьями – тех, у кого они брали интервью. Вряд ли это можно назвать примером научной объективности. А еще Мэкерз сам почти 20 лет отсидел в тюрьме за убийство.

На Тома Хэки стали смотреть с подозрением. Он был старым другом президента Лихи и, видимо, мог себе много позволить. То же самое говорили и о Бобе О’Нейлле, возглавлявшем Библиотеку Бернса. Никто из них не имел реальной научной поддержки в кампусе, которой они пытались заручиться. В электронном сообщении Молони Хэки отметил, что «от обиженных ученых нет никакой реальной помощи». Делая проект, Молони никак не прояснил ситуацию с доступом студентов к архиву. И когда в 2014 году исторический факультет Бостонского колледжа наконец выпустил заявление относительно Белфастского проекта, он не стал защищать научную свободу, а, напротив, подчеркнул, что проект «не связан и никогда не был связан» с факультетом. «Никто не доверился нам», – объяснил один из работников факультета. Он заметил, что профессора учреждения чтут принципы свободы научных исследований, и добавил: «Но это неподходящий случай для отстаивания наших принципов».

Молони и Мэкерз подали апелляции в Окружной апелляционный суд первой инстанции и проиграли. Они добились постановления о приостановке, запрещающего университету выдавать интервью до подачи апелляции в Верховный суд. Но весной 2013 года Верховный суд отказался слушать дело. Во второй повестке, содержащей требование выдать любые материалы по похищению и убийству Джин МакКонвилл, судья Уильям Янг настойчиво просил Мэкерза о помощи. Все интервью, хранившиеся в Бостонском колледже, по соображениям безопасности не были подписаны именами участников, а содержали только алфавитные коды. Но Мэкерз знал тех, кого записывал, и мог вспомнить, кто говорил о Джин МакКонвилл. Однако он отказался помогать, заявив, что такое содействие суду «заставит» его «перейти границу, которая отделяет научное исследование от полицейского расследования». Судья Янг попросил помощи у Боба О’Нейлла, но тот тоже колебался, заявив, что лично он не читал интервью. Поэтому за период рождественских праздников судья сам просмотрел стенограммы всех республиканских записей. Он обнаружил шесть участников, упоминающих Джин МакКонвилл, хотя один из них сделал это вскользь. В результате Янг дал указание выдать записи, касающиеся пяти участников.

Одним из них была Долорс Прайс. Мэкерз и Молони твердо стояли на том, что Долорс Прайс в своей устной истории никогда не говорила о МакКонвилл. «Долорс Прайс не упоминала о Джин МакКонвилл и не рассказывала в рамках Белфастского проекта о том, что случилось с этой женщиной», – заявил Молони в пресс-релизе в сентябре 2012 года. «Тема исчезновения несчастной матери никогда нами не затрагивалась, даже случайно», – утверждал он в письменных показаниях под присягой в том же месяце. Эта уверенность имела важный юридический смысл, по мнению Молони: «Правда состоит в том, что интервью, которое Энтони МакИнтайр провел с Долорс Прайс, примечательно именно тем, что в нем отсутствуют какие-либо материалы, запрашиваемые повестками».

Формально это было чистой правдой. Долорс Прайс и Мэкерз потратили около 15 часов на интервью, но она ни разу не говорила о МакКонвилл на пленку. Однако в архиве существовала и еще одна серия записей, где Прайс все же обсуждала в подробностях исчезновение МакКонвилл. Но эти интервью проводил не Энтони МакИнтайр. Это делал Эд Молони.

* * *

Когда репортер Эллисон Моррис из «Айриш ньюс» брала интервью у Долорс Прайс в ее доме в Малахайде в феврале 2010 года, Белфастский проект уже давным-давно завершился. Мэкерз и Уилсон Макартур закончили проведение последних интервью к 2006 году, и архив, полностью укомплектованный, находился в Хранилище Библиотеки Бернса. Но вскоре после разговора Прайс с Моррис Молони навестил Долорс в Дублине и лично взял у нее интервью. Он не хотел публиковать собственную версию ее истории, а потому расспросил ее о прошлом и о деталях, не вошедших в интервью с Мэкерзом. Затем он предпринял те же меры безопасности, как к другим интервью, и присоединил запись к Белфастскому проекту, не предполагая открывать эти материалы до смерти Долорс.

Прайс дала согласие. В то время она находилась в госпитале Святого Патрика, где проходила лечение от депрессии и посттравматического синдрома. Однажды утром Молони навестил ее там, и они проговорили в ее палате несколько часов. Молони записал беседу на цифровой носитель. Через несколько дней они встретились уже за пределами госпиталя, в арендованной квартире. На сей раз Молони сопровождала небольшая операторская группа, которая сняла фильм. Во время обеих бесед Прайс была в трезвом состоянии и отдавала отчет в своих словах; платиновые волосы аккуратно причесаны, глаза накрашены тушью. Она рассказала Молони о своей тетушке Брайди, о том, как бабушка Долан оглашала дом рыданиями, когда слепая и искалеченная Брайди вернулась после несчастного случая во время службы в ИРА. Прайс заметила, что сестрам Брайди не разрешали ходить танцевать: «Это было похоже на бдение у полуживого тела». Она подчеркнула, что именно страдания Брайди отчасти способствовали ее собственному вовлечению в борьбу, потому что нужно было «поддержать ее жертву». Она вспоминала об избиении на мосту Бернтоллет, после которого она вступила в ИРА. Говорила и о том, как затем вошла в группу «Неизвестные».

Когда Молони спросил ее о практике похищения людей, Прайс ответила, что она ее никогда не поддерживала. «И я сама, и Пэт МакКлюр, и другие добровольцы говорили об этом между собой, и я никогда не думала, что это хорошая идея, – сказала она. – Но тогда нам приказывали: «Так нужно».

– Ты считаешь это военным преступлением? – спросил ее Молони.

– Думаю, да, это военное преступление. Я считаю это военным преступлением, – ответила она. – Меня убеждали в том, что… их тела нужно выбрасывать на улицу. Чтобы сеять страх наказания и чтобы о его неотвратимости знали все те в республиканском движении, кто встал на этот путь».

Прайс в течение некоторого времени принимала участие в похищении людей, и, по ее признанию, она получила приказ перевезти МакКонвилл через границу. До этого момента она ее не знала, как и та не знала Прайс. Но Долорс настаивала, что МакКонвилл призналась в предательстве. И в ее квартире нашли передатчик. Выяснилась также еще одна подробность: Прайс сказала, что бойцы из ИРА видели Джин МакКонвилл в казармах на Гастингс-стрит. «Ее завернули в одеяло, оставив только маленькую щелочку, через которую она могла смотреть», – заметила Прайс.

Как Мау-Мау, завернутые в одежду с прорезями для глаз, чтобы они могли назвать Фрэнку Китсону своих земляков, так и Джин МакКонвилл в рассказе Прайс скрывалась под одеялом, чтобы опознать людей ИРА, поставленных перед ней в строй. По словам Прайс, женщина была полностью скрыта одеялом, и один из бойцов «узнал ее только по тапочкам».

Прайс сообщила, что когда МакКонвилл спросили о «причине предательства», то ответила, что стала информатором «из-за денег».

Прайс уверенно заявила Молони: «Мы верили, что осведомительство – это низшая форма человеческой жизни. Стукачи не считались людьми. Смерть была слишком хороша для них».

Вместе с Коротышкой Пэтом МакКлюром и другими добровольцами Прайс забрала МакКонвилл из дома в Западном Белфасте, где ту удерживали, и повезла ее по направлению к границе. Друг Прайс Джо Лински, вероятно, с того момента, как сел в машину Долорс, знал, что едет на смерть, а вот МакКонвилл об этом и не подозревала. Прайс сказала ей, что они едут в «Легион Марии» – католическую благотворительную организацию, которая в свою очередь поместит женщину в безопасное место.

– А детей туда привезут? – спросила МакКонвилл.

Прайс до этого момента вообще не знала, что у женщины есть дети.

– Да, я уверена в этом, – солгала она.

– И мне дадут денег? – спросила МакКонвилл. – И дом дадут?

По словам Прайс, МакКонвилл, во всем уже признавшись ИРА, теперь не ощущала страха. По дороге они останавливались, и Прайс купила женщине рыбу с картошкой и сигареты. Прайс сказала Молони, что МакКонвилл ей не понравилась. «Она вдруг произнесла: «Я знаю, что эти ублюдки Прово не будут в меня стрелять». А один из этих «ублюдков Прово» вез ее и думал: «О, неужели не будут?» – рассказывала Прайс. Затем она добавила: – Она слишком много говорила. Она своим собственным ртом приговор себе подписала».

Так ли все было? Такое вот воспоминание. Оно значительно противоречило тому, что помнили о своей матери дети МакКонвилл. Они утверждали, что мать не употребляла грубых слов, не отличалась остротой языка, а, напротив, была застенчивой и молчаливой. Могла ли МакКонвилл так бездумно себя вести, когда уже сама встреча с Прайс должна была наполнять ее ужасом? Сознательно ли лгала Прайс о женщине? Или она просто пыталась компенсировать свое чувство вины, вспоминая Джин МакКонвилл как нечто меньшее, чем человеческое существо? Большую часть беседы с Молони она держалась решительно и твердо. Но иной раз вдруг становилось понятно, что это просто поза, форма защиты. И голос порой дрожал.

«Я не знаю подробностей того, что она делала и чего не делала», – сказала Прайс сразу же после осуждения МакКонвилл. Сама она не могла обвинять МакКонвилл в преступлениях; все, что ей было известно – так только то, что организация пришла к неопровержимому выводу: мать десяти детей являлась осведомителем. Даже если это обвинение было правдой (а Прайс считала, что это правда), она сомневалась, пусть и в глубине души, что наказание было справедливым. «Что гарантирует смерть? – сказала она Молони. – Я спрашиваю себя. Что гарантирует смерть?» Она продолжала: «Я, конечно, ничего не знала о существовании детей и их количестве. Я не знала об этом. И если бы я оказалась в ситуации, когда обсуждали случившееся, я, наверное, просила бы меньшего наказания». Она предположила, что, возможно, МакКонвилл нужно было вывезти из страны, но не убивать.

Вместо этого, по утверждению Прайс, они пересекли границу, и она оставила Джин МакКонвилл в Дандолке в местном подразделении ИРА.

* * *

– И что там случилось? – спросил Молони.

– Она оставалось некоторое время там, – ответила Прайс. Затем начала колебаться. – А вот здесь уже становится опасно для меня.

Если бы Прайс продолжила ругать характер МакКонвилл, то, возможно, она делала бы это не только для того, чтобы хоть как-то оправдать свое собственное участие в этой истории, но и потому, что она не просто отвезла вдову к границе.

– Мне нужны факты, – произнес Молони.

– О’кей, ну, нам велели возвращаться, – ответила Прайс. – Она пробыла там еще дня четыре или пять. А мы отправились обратно в Дандолк. – Бойцы местного подразделения выкопали яму в земле. Им нужно было лишь перетащить МакКонвилл через поле, прямо к свежевырытой могиле, и застрелить ее. Но они этого не сделали. – Они не хотели этого делать, – сказала Прайс. Как она думала, видимо из-за того, что МакКонвилл была женщиной.

– То есть это сделали вы с парнями, – констатировал Молони.

Прайс ничего не ответила. Только что-то пробормотала.

– Так? – настаивал Молони.

Она снова что-то пробормотала. Затем вымолвила:

– Да.

– Ты хочешь рассказать об этом или нет? – спросил Молони.

Прайс сказала, что в момент смерти МакКонвилл с ней рядом находились трое «Неизвестных»: Коротышка Пэт МакКлюр, еще один доброволец и сама Прайс. У них был только один пистолет, а совесть все же тревожила. Потому они решили, что каждый сделает по выстрелу, чтобы никогда нельзя было определенно сказать, кто конкретно убил ее. Это старый трюк, его часто используют расстрельные команды – одна из винтовок стрелков заряжается холостым патроном, чтобы впоследствии каждый мог убеждать себя, что, возможно, это не он лишил человека жизни. Некая утешительная сказочка, хотя в этом случае пистолет был один, так что особых сомнений в том, кто убил, не оставалось.

– Мы все сделали по выстрелу, – сказала Прайс.

Когда стреляла она сама, то она якобы намеренно промахнулась. Затем кто-то другой спустил курок, и МакКонвилл забилась в конвульсиях.

– Мы оставили ее в яме, – закончила Прайс.

А затем местные из Дандолка закопали могилу.

* * *

– И после вы вернулись в Белфаст? – спросил Молони.

– И после мы вернулись в Белфаст.

– И что потом было?

– Ну, – ответила Прайс, – нам было очень неловко. Пэт пошел и доложил.

– Джерри? – спросил Молони.

– Да, – ответила Прайс.

Внезапно изменив тон с терпеливого исповедника на жесткого экзаменатора, Молони сказал:

– Ты, конечно, и не сомневаешься, что, будучи частью всей операции, ты являлась лишь звеном цепочки, команды которой отдавал Джерри Адамс…

– Да, – сказала Прайс.

– И отчеты о проделанном шли снова Джерри Адамсу? Ты уверена?

– Я уверена, – произнесла она. – И он еще пытался утверждать, что был в «Лонг Кеш», когда это случилось. Он не был. И, да, это все так тяжело, это очень тяжело, – расстроенно продолжала она. – То, через что я прошла, я имею в виду… – Она умолкла. – Эти люди приходят ко мне, в мои мысли, – заговорила она. Лински, Райт, МакКи, МакКонвилл. – Я думаю о них, – продолжала она. – Не буду врать: я не сильна в молитвах. Но я время от времени говорю с кем-то из них среди ночи. Я иногда прошу: «Господи, благослови их. Я надеюсь, они сейчас в лучшем месте».

Прайс сказала, что была добровольцем и потому часто «выполняла то, что противно» ее «природе». Иногда она подчинялась приказам, которым нелегко было подчиняться. В то время она всегда делала так, как ей велели. Но позже она начала задавать себе «все те сложные вопросы, о которых сначала» не думала. И она добавила: «Я много говорила об этом с врачами».

Через несколько часов Молони и Прайс закончили беседу. Они попрощались, и он заверил ее, что сохранит в тайне все, что она сказала ему. Он отвез пленку в Америку и положил ее в самое надежное из известных ему мест – в архив Белфастского проекта, который находился в Хранилище Бостонского колледжа.

Через три года они пришли сюда – два детектива из Полицейской службы Северной Ирландии; в июле 2013 года они прилетели в аэропорт Логан и отправились в Честнат Хилл, чтобы забрать материалы, указанные судьей Янгом. Интервью, которое Молони провел с Прайс, формально вообще не являлось частью Бостонского проекта. Но, пытаясь сохранить его в тайне, он на самом деле поставил всех под удар. Молони умолял Боба О’Нейла не включать этот материал в список передаваемых университетом документов. Однако повестка трактовала требование довольно широко, и университет, никогда и не собиравшийся начинать борьбу, решил отдать интервью Молони вместе с остальными. Следующей весной Полицейская служба Северной Ирландии арестовала Джерри Адамса в связи с делом о похищении и убийстве Джин МакКонвилл, которое произошло 41 год назад.

Глава 28

«Я очень сильно хотела поставить Адамса на место»

В казармах Массерин субботними вечерами молодые британские солдаты любили заказывать пиццу. Прямо с армейской базы они звонили в ближайшую пиццерию «Домино’с» (Domino’s). Иногда за вечер субботы «Домино’с» приходилось доставлять в казармы по 20 разных заказов. Солдаты были хорошими клиентами. 7 марта 2009 года, за несколько минут до десяти часов вечера, два молодых солдата вышли из кирпичной сторожки у ворот при входе на базу. Одетые в камуфляж для пустыни, они должны были через несколько часов, уже глубокой ночью, лететь на транспортном самолете в Афганистан, чтобы заступить там на шестимесячное дежурство. Но сначала решили подкрепиться пиццей. Подъехала одна машина доставки, за ней вторая – два заказа из одной и той же пиццерии «Домино’с», два разных курьера, вытаскивающих квадратные коробки из плотно закрытых сумок. Затем появилась третья машина – зеленый седан, и вдруг посыпался град автоматных очередей. Два стрелка, одетых в темное, с балаклавами на лицах. После продолжительной очереди из автоматов они приблизились к солдатам, которые лежали на земле, встали над ними и еще раз выстрелили, уже с близкого расстояния. Выпустив более 60 выстрелов за минуту, бойцы отступили назад, сели в зеленый седан и исчезли. Два солдата были убиты. Патрик Азимкар, 21 год, из Северного Лондона. Марк Квинси, 23 года, из Бирмингема. Ранили еще двух солдат и двух курьеров из «Домино’с». Один из них был местным ребенком, а второй – иммигрантом из Польши.

Прошло 12 лет с тех пор, как в Северной Ирландии убивали солдат. В редакции дублинской газеты раздался телефонный звонок: ответственность за акцию взяла на себя вооруженная диссидентская группа, так называемая Подлинная ИРА. Даже доставщики пиццы оказались их целями, как подтвердил представитель группировки, поскольку они «сотрудничали с британцами и обслуживали их».

Главный констебль Полицейской службы Северной Ирландии Хью Орд в своем заявлении сказал: «Этот акт провела небольшая группа отчаявшихся людей, которые пытаются заставить 99 процентов сообщества идти туда, куда те не хотят».

Началось масштабное расследование, произвели несколько арестов. Затем, через восемь месяцев после стрельбы, отряд хорошо вооруженных полицейских ворвался в дом в Андерсонстауне. Власти отследили телефон, которым пользовалась Подлинная ИРА, когда сообщала о своей причастности к нападению. Это был платный автомат в супермаркете «Теско» в Ньютаунэбби, который использовали через день после стрельбы. Просмотрев записи с камер наблюдения в магазине, полиция обнаружила бледную женщину старше среднего возраста, кутающуюся в плотное темное пальто. Стоя у кассы самообслуживания, она потянулась за кошельком, чтобы оплатить телефон – взгляд женщины скользнул вверх, и вдруг она посмотрела прямо в камеру. Это была Мариан Прайс.

Долорс, наверное, испытывала отвращение к Соглашению Великой пятницы, но она, мучимая призраками прошлого, не вошла ни в какую республиканскую группу, которая после раскола движения решила посвятить себя продолжению военных действий. А у ее сестры такие угрызения совести отсутствовали. «Вооруженная борьба все равно имеет место в настоящем и будет продолжаться в будущем», – часто повторяла Мариан. Ей было далеко за 50, у нее имелись взрослые дочери и артрит, но она все еще не была готова отложить в сторону пистолет. Через два дня допросов о стрельбе у казарм ее выпустили без предъявления обвинений. Но полтора года спустя власти опять задержали ее, и на сей раз так легко она не отделалась. В конце концов Мариан предъявили обвинение в «использовании принадлежащей ей собственности в террористических целях». Затем было и еще одно обвинение, связанное с диссидентским собранием в Дерри, во время которого мужчина из Подлинной ИРА, в маске, зачитал заявление с угрозами в адрес офицеров полиции; в нем говорилось, что они, будучи оккупационными войсками, «подлежат казни». Он читал эти слова, а Мариан Прайс, без маски, стояла рядом и держала листок с текстом.

Два последующих года Мариан провела в тюрьме, в том числе находясь много времени в одиночной камере. У нее обострился псориаз, и она начала терять вес. Мысленно она возвращалась в те времена, когда сидела в тюрьме в Англии; ей казалось, что все это наяву, будто и не прошло 30 лет, будто она еще не выходила замуж, не рожала детей, не наслаждалась жизнью за пределами тюремных стен. Долорс, беспокоясь за сестру, сходила с ума. Она приняла участие в кампании «Свободу Мариан Прайс!». Сторонники женщины писали горячие письма и проводили немногочисленные собрания. Они называли Мариан «жертвой психологических пыток и осужденной без суда и следствия». Все это было явной реминисценцией движения за свободу сестер Прайс в 1970-х годах.

Но кампания не получила той популярности у ирландских республиканцев, какая была несколько десятилетий назад. Возможно, Мариан осталась прежней, но мир изменился; он изменился основательно и безвозвратно. Война отзвенела погребальным звоном, и в воздухе витал дух компромисса и согласия. В тот самый месяц, когда Мариан оказалась в камере, королева Елизавета II совершила официальный визит в Ирландию – первое посещение монарха с 1911 года, когда столетие назад весь остров все еще был частью Соединенного Королевства. Бывшая одноклассница Долорс, Мэри МакЭлис, выросла и стала президентом Ирландии. Она приветствовала визит королевы, считая его историческим событием, и говорила, что это «совершенно исключительный момент для народа встречать на ирландской земле ее величество королеву». Мариан пребывала в тюрьме и на следующий год, когда Мартин МакГиннесс, бывший стрелок из Дерри, а ныне заместитель первого министра Северной Ирландии, встретился с королевой и пожал ее руку. МакГиннесс и Джерри Адамс, похоже, могли найти общие интересы с кем угодно. Они примирились даже с едким Яном Пейсли, с которым МакГиннесс работал бок о бок в правительстве. «В политике, как и в жизни, общеизвестная истина гласит, что никто не получает все сто процентов желаемого, – говорил Пейсли, появившись вместе с МакГиннессом в Стормонте[97]. – Нужно выполнить разворот, когда знаешь, что достиг уже достаточно».

Но если кто-то был сейчас готов прекратить борьбу, то Мариан – нет. Она, не споря, признавала, что ее упорство в этом вопросе было абсолютно антидемократическим: лишь горстка людей в Северной Ирландии поддерживала дальнейшее кровопролитие во имя изгнания британцев. «Но быть республиканцем не значит искать популярности, – говорила она. – И никогда не значило». Еще в 2001 году она заявляла, что «следующее поколение возьмет факел республиканизма и продолжит битву». Но, несмотря на то что она взяла факел у своих родителей, как те взяли у своих, собственные дочери Мариан, как и сыновья ее сестры, проявляли мало интереса к тому, чтобы посвятить себя вооруженной борьбе.

Мариан вырастила двух обычных молодых женщин, которые уже были детьми не XX столетия с его беспорядками и волнениями, а XXI века и глобализации. Одна из дочерей стала журналисткой и работала на BBC.

Некоторые из друзей Мариан беспокоились, что молодые друзья-диссиденты, возможно, просто используют ее, что эти поклонники-революционеры потакают ей, поскольку она одна из сестер Прайс, потому что ее воспринимают как девушку с плаката времен по-настоящему жестокой борьбы – немного в стиле «ретро», но такой, которой доверяют. В 2013 году, проведя два года за решеткой, Мариан признала себя виновной по обоим обвинениям и получила приговор – 12 месяцев тюрьмы, хотя по причине ухудшающегося здоровья и учитывая тот срок, что она уже отбыла, судья разрешил отбывать наказание условно. На слушаниях Мариан выглядела слабой и шла к скамье подсудимых, опираясь на палочку.

В тюрьме Мариан поддерживала себя с помощью культурного времяпрепровождения, что казалось менее характерным для радикального агитатора, чем для обывателя или пенсионера, не интересующегося политикой. Она разгадывала кроссворды в «Дейли Мейл» (Daily Mail). Она читала романы Стига Ларссона[98]. А еще она часами смотрела любимое ТВ-шоу – роскошную английскую патоку о ностальгии по домам-усадьбам – «Аббатство Даунтон» (Downton Abby)[99].

* * *

Прошло примерно около года после освобождения Мариан Прайс, когда ее старый товарищ Джерри Адамс тоже оказался под арестом. Вооружившись интервью из Бостонского колледжа, Полицейская служба Северной Ирландии к тому моменту уже арестовала некоторое количество человек и допросила их по делу о похищении и убийстве Джин МакКонвилл. Кое-кто из них проживал в те далекие времена на территории «Дайвис». Но в 1972 году многие из этих людей были еще подростками, поэтому если они и играли какую-либо роль в деле, то, скорее всего, самую незначительную – они могли просто находиться в той толпе, которая выволокла МакКонвилл из квартиры тем вечером. После допроса в полиции их всех отпустили. Обвинение предъявили лишь одному человеку – Айвору Беллу, ветерану-республиканцу, который, по словам Брендана Хьюза, утверждал, что Джин МакКонвилл не следует прятать, напротив, надо убить ее и оставить на улице, но, как утверждалось в рассказе Хьюза, это сумел оспорить Джерри Адамс. Беллу же пришлось столкнуться с обвинением в пособничестве убийству и в подстрекательстве к нему, а также с обвинением в том, что он состоял в ИРА, потому что даже после Смуты тебя все еще могли судить за то, что в прошлом ты был членом военизированной группировки.

Адамс много раз отмечал, что власти хотят бросить его в тюрьму. С 2011 года он являлся членом законодательного органа Республики Ирландия, а потому располагал определенными привилегиями. Полиция заранее связалась с ним через адвокатов и попросила его приехать в отделение Полицейской службы Северной Ирландии в Антриме. Адамс сразу же начал действовать и заручился обещанием арестовать его внутри участка. В то время он был, что называется, заслуженным профессором нужного руководству политического курса и хотел исключить любую возможность задержания его за пределами полиции, на парковке под хихиканье заранее собравшихся фотографов, которые не упустят случая сделать его фото в наручниках. В среду вечером, 30 апреля, сразу после восьми часов, Адамс проскользнул в здание полиции. У него забрали ремень, часы и галстук и сопроводили в кабинет, где два офицера, мужчина и женщина, начали задавать ему вопросы.

Понимая, что Адамса и раньше часто спрашивали о судьбе исчезнувших, можно предположить, что он был готов к ответам и отточил тактику защиты. Однако в прежних ситуациях ему не приходилось отвечать по принуждению. Если его спрашивали об устных историях Брендана Хьюза и Долорс Прайс, он обычно уверенно повторял, что они обиженные противники мирного процесса и их заявления не стоит принимать всерьез. Говоря об обидах Хьюза и Прайс, он едва ли был неправ. Прайс сама как-то раз признавалась, что дала интервью Бостонскому колледжу, «чтобы свести счеты». Но Адамс, казалось, никогда не думал о том, что Хьюз и Прайс независимо друг о друга выступят со своими историями о нем, причем такими сходными и совпадающими в деталях.

Да, они обижались на Адамса, и да, их мучили демоны, и да, им было горько, и да, возможно, они именно поэтому записали свои обвинения на пленку. Так писал Имон МакКанн в газете «Айриш таймс». Он продолжал: «Но он явно не предполагал, что эти чувства приведут их к страшной лжи, направленной на его дискредитацию. Похоже, что они нарушили кодекс тайны ИРА, потому что хотели отплатить Адамсу и его близким соратникам за принятую теми стратегию». Далее МакКанн заключал, что «их действиями управляло не желание солгать, а стремление рассказать правду». Сама Прайс говорила: «Я очень сильно хотела поставить Адамса на место и напомнить ему, где он был».

На конкретный вопрос об исчезнувших Адамс имел склонность не отвечать, притворяясь, что ничего не знает. Это весьма плохо согласовывалось с той ролью, которую он играл в Белфасте на заре Смуты. Адамс признавал: «Джо Лински был моим соседом. Жил через улицу». Однако память сразу же отказывала ему, как только он слышал вопросы о внезапном исчезновении Лински. Адамс говорил «Айриш ньюс», что «за последние 40 лет ходило множество слухов», будто Лински видели в Бирмингеме, в Манчестере, в Австралии. Откуда Адамсу знать, не убила ли его ИРА и не закопала ли в неизвестной могиле?

Когда занимающийся расследованием белфастский журналист Дарра МакИнтайр задал ему вопрос о Шеймусе Райте и Кевине МакКи – осведомителях, исчезнувших после операции с прачечной, – Адамс настаивал, что тоже ничего не знал о решении ИРА убить их. Однако МакИнтайр указывал, что в своих собственных воспоминаниях Адамс с восторгом писал о раскрытии ИРА тайны «Надежной прачечной». А как, интересно, он мог знать об этом, не ведая, что Провос начала операцию, только когда Райт и МакКи признались в том, что они двойные агенты? Адамс не мог дать убедительного ответа. МакИнтайр давил:

– И вам никогда не была интересна судьба этих двух людей?

– Я понял много лет назад, – ответил Адамс, – что если ты не спрашиваешь, то никто тебе и не скажет.

И в давнем прошлом, возможно, даже в детстве Адамс отлично владел искусством упрямого отрицания. В 2009 году женщина по имени Айне Тиррелл, которая была племянницей Адамса и дочерью его брата Лиама, услышала в новостной программе, что отец изнасиловал ее в детстве и продолжал это делать еще почти десять лет, начиная с того момента, когда ей исполнилось четыре года. В интервью этой программе Джерри Адамс признал, что знал об обвинениях Айне (и верил им) в течение 22 лет. Однако он никогда не обращался в полицию. В действительности Лиам Адамс был активным членом Шинн Фейн, одним из специалистов по работе с молодыми людьми. Он в конечном итоге получил работу консультанта местных подростков в молодежном центре в избирательном округе Джерри в Белфасте. Джерри впоследствии утверждал, что пытался убедить Лиама, что это, возможно, не самое лучшее место для него. К тому времени, как ему удалось это сделать, Лиам проработал в центре уже больше года.

Пытаясь ускользнуть от обвинений в том, что он долгое время знал о том, какое чудовище его брат, Адамс предложил собственную версию случившегося: их отец Джерри-старший был тоже монстром, который «эмоционально, физически и сексуально» издевался над членами семьи. Адамс сказал, что сам он насилию не подвергался и точно не знает, кто из девяти его братьев и сестер являлся жертвой. Кроме того, он настаивал, что не знал о насилии до того, как стал взрослым. Адамс заявил, что в ирландской жизни существовала «культура укрывательства» последствий сексуальных домогательств. И, по его словам, он сейчас признается в этом, чтобы помочь «другим семьям, оказавшимся в такой ситуации».

С одной стороны, это был потрясающий поворот в деле, позволяющий понять, как Адамс стал таким: это был человек, который рос в мире секретов и который развил в себе быстрые, лишенные сантиментов рефлексы, направленные на выживание. В то же время некоторые обозреватели обнаружили в этом дисгармоничном заявлении ловкую руку специалистов по связям с общественностью. Айне Тиррелл позже под присягой говорила, что ее дядя, которого она называла «Борода»[100], убедил ее не обнародовать этот факт и сделал все, что было в его силах, чтобы удержать Лиама от признания. Выступив с рассказом о своем детстве и юношестве в доме, где царило насилие, Адамс запоздало нарушил кодекс молчания, который и позволял процветать этому насилию. Но к чему сейчас было говорить об отце, через некоторое время после разоблачения брата? Один политический журналист в Белфасте заметил: «Он, должно быть, знал, куда могут потянуться ниточки от истории Лиама, и послушался своих советчиков по связям с прессой». Адамс обладал непревзойденной хваткой в отношении средств массовой информации. Новая история «обеспечивала интерес, придавала новый виток новостной кампании», возможно даже, «привлекала симпатию к Адамсу».

Когда Адамса спрашивали об исчезнувших людях, он всегда равнодушно отрицал, что знает что-то о принятии решений в рамках этой вызывающей споры тактики. Но решение все же было: даже в давние кровавые времена конца 1972 года Провос являлась четко организованной иерархической организацией, в которой отдельный человек не мог заниматься казнями людей, а еще менее вероятно, похищать их без одобрения со стороны руководства. Тела не случайно хоронили в безымянных могилах. Это была политика. Долорс рассказывала Эду Молони, что решение о похищении кого-либо принималось Белфастской бригадой. Руководство бригады садилось за стол и долго обсуждало такие вопросы. А Джерри Адамс был бригадным генералом.

В полицейском участке Антрима копы спрашивали Адамса об интервью Бостонского колледжа. Вероятно, они просмотрели заявления Прайс, Хьюза и некоторых других и составили представление о структуре Белфастской бригады. Однако у Адамса имелся простой, но неизменный ответ на все это. В их теории была лишь одна проблема: он никак не мог быть высшим офицером Белфастской бригады в 1972 году, прежде всего потому, что он никогда не состоял в ИРА. Описывая собственную тактику наилучшего поведения во время допроса, Адамс однажды вспомнил те времена, когда его, еще молодого человека, арестовали и подвергли допросу, прежде чем бросить в «Мэйдстоун». Тогда он упорно настаивал, что его имя не Джерри Адамс. Позже он говорил, что все его притворство было совершенно очевидным, но оно «помогало противостоять инквизиции». Сохранение молчания он расценивал как лучшую политику и потому с уверенностью молодого человека решил: «Пусть они даже знают, кто я, неважно. Я не могу отвечать на их вопросы, поскольку я не тот, за кого меня принимают».

* * *

В какой-нибудь другой политической партии, в другом месте арест политика по «глухарю» – нераскрытому делу печально известного убийства и тайных похорон вдовы и матери десяти детей – скорее всего, означал бы быстрый конец политической карьеры. Но тут было особое дело. Несмотря на то что Шинн Фейн росла и ширилась как политическая партия не только в Северной Ирландии, но и в Республике и достигла положения и влияния, далеко превосходивших самые амбициозные мечты руководства, ее успех, казалось, все еще был связан с ее харизматичным председателем. У Шинн Фейн было немало молодых достойных представителей, которые сформировались уже после того, как прошли самые худшие времена Смуты, и не запятнали себя вооруженным насилием. Эта новая когорта не испытывала недостатка в амбициях. Но они не хотели или не могли столкнуть старых членов ИРА со сцены. Когда вскрылось, что Адамс успешно покрывал своего брата-педофила, никто в партии и слова не сказал об этом на публике, и это была самая малая поддержка. Шинн Фейн все еще обладала непревзойденной способностью выступать единым фронтом, и руководство соглашалось, что арест Джерри Адамса является не чем иным, как атакой на саму партию.

Ночью группа художников нарисовала на Фоллз-роуд новую картину: улыбающийся Джерри Адамс и надпись, которая преподносит его как борца за мир, лидера и провидца. Когда с изображения, что называется, «снимали покрывало», Мартин МакГиннесс объявил, что в аресте такого человека явно сквозит «политическая предвзятость». Напомнив о выборах в местное правительство и предстоящих в ближайшие недели выборах в Европейский парламент, Мартин предположил, что унижение Адамса именно в это время было задумано ради того, чтобы разрушить электоральные перспективы Шинн Фейн. МакГиннесс обвинял «озлобленный огрызок Корпуса королевских констеблей» в том, что он определяет политику в новом департаменте и «сводит старые политические счеты». На расстоянии виднелась башня «Дайвис», а вокруг собрались сотни сторонников, державих плакаты с надписями: «Защитим мирный процесс: Свободу Джерри Адамсу». Все это помещалось над фотографией Джерри Адамса вместе с Нельсоном Манделой.

Пока МакГиннесс произносил речь, рядом стоял мощный мужчина, похожий на большого медведя. У него были коротко стриженные седые волосы, высокий лоб и нахмуренные брови. Он жевал жвачку, держа перед МакГиннессом листок с текстом. Это был Бобби Стори, давний инфорсер[101] ИРА, которого в республиканских кругах нежно называли Большим Бобби. Если принимать во внимание всю риторику о том, сколько врагов противостоит миротворцу, то присутствие на этом мероприятии Большого Бобби выглядело не вполне уместным. Он вступил в ИРА в начале 1970-х годов и в общей сложности 20 лет отсидел в тюрьме. После начала мирного процесса он стал председателем Шинн Фейн в Белфасте, но чаще всего о нем говорили как о руководителе шпионской сети ИРА. Более того, это именно ему приписывали замысел проникновения в «Каслри» в 2002 году. Также повсеместно говорили о причастности Стори еще к одному дерзкому преступлению – ограблению Северного банка, во время которого преступникам удалось вынести 26 миллионов фунтов. Самое крупное ограбление банка в истории Соединенного Королевства на тот момент. И время для совершения преступления тоже весьма важно: банк ограбили в декабре 2004 года, через несколько лет после Соглашения Великой пятницы. ИРА вроде бы уже не нуждалась в деньгах для закупки оружия. На момент преступления организация избавлялась от оружия, и процесс его списания, который шел под наблюдением отца Рейда, был практически завершен. Критики Шинн Фейн лишь укрепили свою уверенность в том, что ИРА трансформировалась в мафиозную структуру. «Назовите меня старомодной, живущей по старым понятиям, – писала Долорс Прайс сразу после ограбления. – Но нам говорят, что война окончилась… так зачем же нужны деньги?»

Большой Бобби был доверенным лицом Адамса, а выглядел как настоящий убийца. Стоя перед картиной, он взял микрофон и проревел о высокомерии властей по отношению к «смелости нашего партийного лидера». Его негодование росло, и вот Стори уже кричит: «Мы хотим сказать британскому правительству и ирландскому правительству, что их интриги не пройдут!» Затем он добавил: «Мы не уйдем, вы знаете».

Любому в Белфасте, кто слышал эти слова, все было ясно. Стори обращался, причем намеренно, к одному из самых известных моментов периода окончания Смуты: 19 лет назад на выкрик своего сторонника: «Верните ИРА!» – Адамс ответил: «А она никуда и не уходила, вы знаете». Услышав эту фразу от Большого Бобби, Майкл МакКонвилл ощутил холодок. Дети МакКонвилл выступали за доступ к пленкам в Бостонском колледже и были рады аресту Адамса. Однако прозвучавшее на митинге очень походило на угрозу.

Мэкерз тоже услышал в этих словах чистой воды угрозу. «Он не имел в виду, что Шинн Фейн не уходила, – сказал он. – Он имел в виду ИРА». Для участников Белфастского проекта послание было понятно. «Мне нет дела до Шинн Фейн и политического процесса. И черт с ними, с мошенниками, – сказал Рики О’Роу. – Меня волнует только правда». Однако Стори дал понять тем, кто осмелился рассказать свои истории, что они перешли дорогу не только Джерри Адамсу, но и ИРА. О’Роу почувствовал, что ему небезопасно оставаться в городе. Самой ИРА и не придется применять против него санкции. Риторика Стори воздействовала на парней, припрятавших оружие и ищущих случая угодить своему лидеру.

В граффити на зданиях в Белфасте все чаще использовалось новое словосочетание: «Стукачи Бостонского колледжа». В статье «Бостонская бомба замедленного действия», напечатанной в «Санди уорлд» (Sunday World)[102], говорилось о «состоянии паники» в республиканских кругах из-за Белфастского проекта и называлось предположительное количество тех, кто давал интервью Энтони МакИнтайру.

«Мэкерз сумел сделать то, на что оказались неспособны бесчисленные члены Корпуса констеблей: он превратил добропорядочных людей в стукачей», – говорил один из бывших лидеров ИРА газете. Мэкерз велел своим детям не открывать никому дверь, а сам начал каждый раз проверять машину на предмет взрывного устройства под ней.

«Уже давно идет постоянная, злобная, нечестная и подлая кампания, цель которой – обвинить меня в убийстве Джин МакКонвилл, – заявил Адамс, когда его отпустили после четырех дней допросов. – Я не причастен к похищению, убийству и захоронению миссис МакКонвилл». На пресс-конференции он назвал все обвинения против него «постыдными» и потребовал от Эда Молони объяснить, зачем он записал интервью с Долорс Прайс в 2010 году. Адамс сказал, что «именно то интервью» вместе с записями Брендана Хьюза и Айвора Белла «более всего виновно» в его «аресте». Он подчеркнул, что сейчас надо концентрироваться не на прошлом, а на будущем. «ИРА больше нет, – настаивал Адамс (менее чем убедительно в свете комментариев Стори). – С ней покончено».

* * *

После освобождения Адамса Полицейская служба передала досье на него в прокуратуру, которая должна была определить, достаточно ли доказательств для выдвижения против него обвинения в убийстве. Видимо, для Адамса существовал реальный риск понести уголовную ответственность – и Долорс Прайс могла бы радоваться такому развитию событий.

Однако к тому времени Прайс уже умерла. Она была хорошо осведомлена о судебной битве Соединенных Штатов за получение интервью из Бостонского колледжа, хотя и утверждала, что ее это не беспокоит. «Я выбросила все это из головы, – говорила она летом 2012-го. – Я не перестану из-за этого спать ночами». Однако ее алкоголизм, равно как и депрессия, усиливались. В следующем январе ее ненадолго госпитализировали после того, как она, пьяная, свалилась с лестницы. Выписавшись из больницы, она вернулась в свой дом в Малахайде, где продолжила пить и принимать валиум. В день смерти ее сын Дэнни, уходя из дома, решил проведать мать и нашел ее спящей в постели. Когда тем же вечером он вернулся, она была бездвижна. «Она не дышала, – рассказывал он позже. – Я сразу понял, что она мертва». Вскрытие показало наличие в крови токсической комбинации антидепрессантов, седативных препаратов и нейролептиков. (В момент смерти никакого алкоголя она не принимала.) Ей исполнилось 62 года.

В 1975 году, когда сестры Прайс подавали прошение о том, чтобы их отпустили из тюрьмы на похороны матери, им отказали. Но в 2013 году власти позволили Мариан на несколько часов покинуть камеру, чтобы она попрощалась с умершей сестрой в семейном доме на Сливгаллион-драйв. На следующий день на фонарных столбах вдоль Андерсонстаун-роуд висели черные флаги. Стефан Ри и его сыновья несли гроб, двигаясь сквозь холодный дождь к церкви Святой Агнес; за ними тянулась длинная процессия.

Священник в очках, с завитками белых волос, начал заупокойную мессу. Это был монсеньор Раймонд Мюррей, капеллан из тюрьмы «Арма», где отбывали срок Долорс и Мариан; он же венчал Долорс и Стефана на тайной церемонии в соборе городка Арма в 1983 году. Мюррей сказал, что «жизнь странным образом соответствовала ее имени. При крещении ей дали имя, несомненно, в честь Матери Скорбящей». Он вспомнил ранние годы ее жизни, когда она была протестующим студентом, и то, как она держалась во время голодной забастовки. Ее старый друг и товарищ Хью Фини тоже был на мессе. Он рассказал, как 40 лет назад он и Джерри Келли объявили голодовку вместе с Долорс Прайс и Мариан. Сейчас, когда хоронят Долорс, Фини присутствует здесь, Мариан снова в тюрьме, а Джерри Келли нашел себя в политике. Келли, который стал политиком в Шинн Фейн и давно поссорился с Прайс, на похороны не пришел. Не почтил их своим присутствием и старый командир Прайс – Джерри Адамс.

А снаружи шел дождь. Унылый ветреный зимний день в Белфасте. Когда люди вышли из церкви и потянулись в сторону кладбища Миллтаун, раскрылись сотни черных зонтиков. Гроб был обернут ярким флагом-триколором, и иногда казалось, что он плывет на волнах темного прилива, как плот в неспокойном море.

«Мы не можем притворяться, что 40 лет жестокой войны, потерь, жертв, тюрем и бесчеловечности не оказали на нас влияния – на сердце, душу и дух каждого из нас, – сказал на могиле старый друг Прайс, Бернадетт Девлин, возглавлявший студенческие протесты в 1960-х годах. – Война разбила наши сердца и разрушила наши тела. Она изменила наши мечты о будущем и принесла в наши жизни тяжелые испытания».

Затем слово взял Имон МакКанн. Он говорил о противоречиях Прайс и признался, что 40 лет любил ее. «Если Долорс и совершила большую ошибку, то это потому, что она была слишком предана идеалам, о преданности которым многие лишь заявляют, – сказал МакКанн. – Она боролась за свободу, но сама не сумела освободиться от этих идей». Люди стояли под зонтиками, а дождь стучал по сырой земле. «Иногда, – произнес МакКак, – мы являемся узниками собственных идеалов».

Когда коронер спросил Дэнни Ри, не говорила ли мать о самоубийстве, он ответил, что прямого намерения та не выражала, но говорила о «саморазрушительной природе условий ее жизни». Коронер исключил суицид. Она не оставила ни письма, ни записки. Но Кэрри Туоми, которая в последние годы была близка с Прайс, считала, что та намеренно уничтожала себя. «Как и Брендан, – сказала Туоми, говоря о Хьюзе. – Они растянули суицид на несколько лет».

«Тело – фантастический механизм, – говорил Хьюз Мэкерзу в одном из Бостонских интервью, вспоминая тяжелые последствия голодовки. – Он сначала съест все жировые ткани, затем начнет уничтожать мышцы, но мозг оставляет живым». Через много лет после того, как Хьюз и Прайс объявили конец забастовкам и попытались заново войти в общество, они взращивали давнее недовольство и бесконечное количество раз прокручивали в голове самые худшие ситуации времен войны. В этом смысле они не переставали изнурять себя. Официальное заключение коронера о смерти Долорс Прайс гласило: «Смерть в результате несчастного случая».

Когда траурные речи были окончены, все замолчали, и только дождь продолжал стучать да где-то вдали слышался звук полицейского вертолета, патрулирующего серое небо над головой. Перед тем, как опустить гроб в могилу, кто-то снял с него флаг Ирландии, сложил яркую, намоченную дождем ткань и отдал сыновьям Прайс.

Глава 29

Это действительно прошлое?

Осенью 2015 года Тереза Вильерс, министр по делам Северной Ирландии, обнародовала отчет о вооруженной деятельности, который был подготовлен Полицейской службой Северной Ирландии и Британской разведкой. «Все основные военизированные группировки, действовавшие в период Смуты, продолжают существовать и поныне», – гласил отчет, в котором отмечалось, что это справедливо и для Временной ИРА. Провос не прекращает функционировать, правда, в «значительно ослабленном виде», однако все еще имея доступ к оружию. Большой Бобби Стори оказался прав: они не ушли.

Джерри Адамс назвал отчет «полной ерундой». Однако документ вызвал внезапное обострение разногласий в обществе. Как заявляла Вильерс, согласно представлениям рядовых членов Провос, Военный совет ИРА (верховный орган из семи человек, который десятилетиями направлял вооруженную борьбу) продолжает контролировать не только ИРА, но и Шинн Фейн посредством «общей стратегии». Так что армия, находясь в тени, все еще держит оружие наготове. В отчете осторожно отмечалось, что существующая ныне организация больше не вовлечена в насилие и «полностью нацелена на политику». Но даже в этом случае, как предположил один из обозревателей «Айриш таймс», подобные заявления не только создают, но и усиливают «представление о мужчинах и женщинах в балаклавах, ведущих политическое шоу».

Почти два десятилетия прошло с подписания Соглашения Великой пятницы, и Северная Ирландия ныне живет в мире, если не считать единичных вылазок инакомыслящих. Однако общество разделено, как и прежде. Границы между католическими и протестантскими районами все еще существуют в виде проволочной спирали по так называемым «стенам мира», которые пронизывают город, как трещины мраморную глыбу. В действительности сейчас больше «стен мира», чем их было на пике Смуты. Эти возвышающиеся сооружения, физически разделяя население города, как животных в зоопарке, до некоторой степени поддерживают спокойствие. Но стены все так же испещрены надписями вроде «K.A.T.», то есть «убей всех католиков»[103] – оскорбление для католиков на одной стороне, и «K.A.H.», то есть «убей всех протестантов»[104] – это уже для протестантского населения – на другой.

Центр Белфаста кажется оживленным, почти космополитическим. Здесь преобладают те же сетевые магазины – Waterstones, Caffè Nero, Kiehl’s, – которые вы найдете в любом небольшом европейском городе. Местная киностудия «Титаник» (Titanic Studios) стала известной, так как здесь снималась «Игра престолов». Популярной туристической экскурсией является тур «По местам Смуты» (Troubles Tour), в рамках которого бывшие бойцы (а ныне водители такси) возят туристов к горячим точкам тяжелых лет, расшифровывая повсеместно встречающиеся граффити об известных сражениях, мучениках и стрелках. Все это заставляет нас воспринимать Смуту как далекую историю.

Но правда заключается в том, что большая часть жителей до сих пор живет в районах с той или иной религией, и более 90 процентов детей в Северной Ирландии продолжают посещать раздельные школы. Автобусные остановки в некоторых частях Белфаста негласно предназначены для католиков или протестантов, и людям приходится проходить дополнительных два или три квартала, чтобы ждать транспорт там, где для них будет безопаснее. Сотни «Юнион Джеков»[105] по-прежнему развеваются в протестантских районах, в то время как в католических зонах можно часто увидеть триколор или палестинские флаги – знак солидарности, а также символ того, что сейчас многие республиканцы на Севере считают себя оккупированными.

Некоторое время назад американский дипломат Ричард Хаасс провел серию межпартийных переговоров о нерешенных проблемах мирного процесса. Но эти переговоры долго и безрезультатно перепевали тему флагов. Фракционность и ее ловушки остались настолько сильными в Белфасте, что различные стороны не могут договориться об использовании символов. Когда Белфастский городской совет в 2012 году проголосовал за ограничение количества дней, в которые над городской ратушей поднимают «Юнион Джек», протестанты попытались взять здание штурмом, и по всему городу начали вспыхивать мятежи – юнионистские демонстранты бросали кирпичи и бутылки с зажигательной смесью.

В свете этих продолжающихся разногласий в докладе Вильерс можно было усмотреть одну весьма примечательную вещь. «Существование и связь между собой военизированных группировок после прекращения огня играют важную роль в переходе от крайних форм насилия к политическому процессу», – говорилось в нем. Это вроде бы нелогичное утверждение, на самом деле уловившее очень важную вещь, почему-то ускользнуло от прессы, с восторгом приветствовавшей публикацию доклада. Дело в том, что продолжающееся существование республиканской и лоялистской символики не вредило мирному процессу, а помогало ему. «Власть», присвоенная этими не уходящими со сцены иерархическими структурами (то есть группировками), «влияла» на их членов, «ограничивала их и управляла ими». В докладе также говорилось, что «ситуации неповиновения были редкими», и вопросы с ними быстро решало «руководство».

Для Брендана Хьюза, Долорс Прайс, Мариан Прайс или Энтони МакИнтайра тенденция Шинн Фейн к непризнанию какой бы то ни было оппозиции казалась эгоистичной, не либеральной и жестокой. Но, возможно, как это и предполагалось в докладе Вильерс, так проявлялось стремление к жесткой дисциплине внутри ирландского республиканизма, с помощью которой Адамс и его сторонники сумели удержать крышку кипящего котла и предотвратить возобновление войны.

* * *

Примерно в это же время прокуратура Белфаста объявила, что она намерена в связи с убийством Джин МакКонвилл вызвать в суд Айвора Белла. «Прокуратурой было принято решение поддержать обвинение этого человека», – сообщил государственный обвинитель. Беллу было почти 80 лет. Сутулый человек, одетый в кардиган, с белыми как снег усами и дымчатыми бровями стареющего волшебника, он с трудом поднялся по ступенькам здания суда. Такой поворот событий можно было расценить как сигнал опасности для Джерри Адамса, которого арестовали и выпустили, не предъявив обвинения. Если Белла судили за «содействие и подстрекательство» к убийству МакКонвилл, то его показания должны были предположительно касаться и того, кто отдал приказ об убийстве, и тех, кто привел его в исполнение. Некоторые другие преданные Шинн Фейн функционеры вроде Бобби Стори, возможно, хотели бы пойти в тюрьму вместо своего босса, но Белл испытывал к Адамсу несколько иные чувства, чем преданность.

В ранний период Смуты Белл и Адамс были союзниками. Они бок о бок действовали в Белфастской бригаде и провели вместе немало времени в «Лонг Кеш». И именно Белл в 1972 году настаивал на том, что мирные переговоры могут состояться лишь в том случае, если Адамса выпустят из тюрьмы. И именно Белл полетел с ним в Лондон. Белл являлся убежденным сторонником физической силы и служил «послом» ИРА для связи с ливийским лидером Муаммаром Каддафи, доставляя огромные партии серьезного оружия из отверженного государства. В середине 1980-х годов Белл поднялся до должности начальника штаба ИРА. Но после того, как Шинн Фейн начала работать с электоратом во время голодной забастовки Бобби Сэндза и стала выдвигать кандидатов на государственные посты, Белл выразил озабоченность тем, что ресурсы и внимание перемещаются с вооруженной борьбы на проведение избирательных кампаний. Слишком много бюллетеней – и недостаточно винтовок «Армалит». В результате Белл и некоторые другие начали с таким подозрением относиться к новой стратегии, что устроили заговор с целью свержения Джерри Адамса. Однако слух об этом дошел до Адамса, тот действовал быстро и обвинил Белла в предательстве, а это могло привести к смертному приговору. Белла признали виновным, но, когда дело дошло до наказания, вмешался Адамс: возможно, в знак прежней дружбы, а быть может, из соображений небезопасности такого шага. Он сохранил старому товарищу жизнь. Белла тогда отправили в отставку, и с тех пор он вел уединенную жизнь в Западном Белфасте, однако смертельный приговор все еще продолжал висеть над ним. Он отказывался говорить с журналистами о своей работе в ИРА. Когда Большой Бобби Стори в 1990-х годах обращался к бывшим Провос с вопросами о деле Джин МакКонвилл, Белл ничем не помог ему. «Иди к Джерри и спроси его, – ответил он, предлагая Стори сделать то же самое, что ему советовала сделать Долорс Прайс. – Он знает».

Фактически был только один контекст, в котором Белл был готов согласиться на запись и рассказать историю своей карьеры в IRA: устная история для Белфастского проекта с Энтони Макинтайром. В суде прокурор предположил, что человек, участвующий в проекте под кодом Z, указанным на бостонских пленках, сыграл свою роль в убийстве МакКонвилл. (Обвинение против Белла в конце концов изменили с «содействия и подстрекательства» к убийству на «склонение» к убийству.)

Однако адвокат Белла, выдающийся белфастский юрист по имени Питер Корриган, требовал от суда отнестись к пленкам из Бостона как «к не подлежащим рассмотрению в качестве доказательства». Архив устной истории, по мнению Корригана, является «культурным и научным проектом, а потому полон неточностей», он «ненадежен и субъективен», он не соответствует жестким стандартам, предъявляемым к доказательствам по делу об уголовном преступлении. В любом случае, как заявил Корриган, его клиент не был в Белфасте в 1972 году, когда похитили МакКонвилл, и у него есть алиби.

Но эти аргументы носили вторичный характер по отношению к главному пункту защиты Белла: он не является Z. Когда Мэкерз проводил интервью для Белфастского проекта, он никогда не указывал настоящее имя своих собеседников ни на письменных текстах, ни на пленках – только алфавитный код. Личность участников расшифровывалась в отдельных формах. И эти формы были единственным документом, по которому можно было установить соответствие имени и кода. Из-за особенной щекотливости ситуации формы не посылали по электронной почте, их доставлял лично Боб О’Нейлл, директор Библиотеки Бернса. По прошествии лет выяснилось, что Бостонским колледжем утеряны некоторые формы, включая и ту, где расшифровывался код Z. У прокуроров в руках не было ни одной бумаги, которая бы доказывала, что интервьюируемый по имени Z – это на самом деле Айвор Белл. Конечно, Эд Молони и Энтони МакИнтайр точно знали, кто такой Z. Но было понятно, что у них отсутствуют какие бы то ни было намерения сотрудничать с судом. «Начиная это дело, нужно иметь ответ «на единственный вопрос», – заметил Корриган. – А именно: является ли голос человека на пленке голосом Айвора Белла? И это невозможно доказать».

Прокуроры, видимо, озадаченные таким дерзким гамбитом, объявили, что намереваются вызвать в суд специалиста по анализу голосов. Эксперты по «аналитической фонетике» время от времени выступали в суде, и они сравнивали не только тон и частоту голосов, но и лексику, синтаксис, а также использование характерных словечек типа «мм» и «а». Заявление Белла о том, что он не Z, весьма напоминало слова Адамса о том, что он никогда не состоял в ИРА – ложь, переходящая в фарс. Большинство участников Белфастского проекта вели с Мэкерзом многочасовые беседы в дружеской манере. Поэтому более чем вероятно, что Мэкерз часто забывался и обращался к ним просто по имени. Таким образом, в записях с пометкой Z, скорее всего, были места, где слышно, что Мэкерз называет Z Айвором. Кроме того, контекст остальных интервью не позволял отрицать, что он был Z: сколько еще людей из ИРА ездили с Адамсом на мирные переговоры 1972 года, поддерживали официальные связи с Ливией, затем стали начальником штаба, а потом предстали перед товарищеским судом по обвинению в предательстве?

Голосовой аналитик пришел к заключению, что Z – это, «вероятно», Айвор Белл. Но Корриган сказал, что даже если правительство сможет доказать, что его клиент – это Z, Белл все равно будет невиновен. Адвокат заметил, что если внимательно послушать записи, то «Z ясно дает понять, что он не имел отношения к убийству Джин МакКонвилл». Детектив из Полицейской службы Северной Ирландии, тоже слушавший интервью, был с ним не согласен, утверждая, что Z признает «свою решающую роль в содействии убийству, подстрекательству к нему и в обеспечении совершения этого убийства».

Если дело сфокусировалось на подстрекательстве, то возникает вопрос: подстрекательстве кого? Брендан Хьюз и Долорс Прайс твердо стояли на том, что именно Адамс отдавал приказ об убийстве. Но Адамс, похоже, освободился от прокурорского преследования. После допроса Полицейской службой Северной Ирландии в 2014 году его досье передали в прокуратуру. Но прокурор, человек по имени Барра МакГрори, объявил о самоотводе, поскольку его отец, тоже юрист, раньше представлял Адамса в суде. Такого рода потенциальный конфликт интересов наблюдался в Северной Ирландии везде и всюду. Чиновником из Полицейской службы, подписавшим ордер на арест Адамса, был некий Дрю Хэррис. Его отца убили люди из ИРА. Однако, прослушав пленки из Бостона, прокуроры пришли к заключению, что обвинения против Адамса строятся на неподтвержденных словах, которые не могут послужить базой для прокурорского преследования. Если Адамс действительно отдал бы приказ о казни Джин МакКонвилл, то и тогда он официально остался бы безнаказанным. Ведь устная история, в которой кто-то сам в чем-то признается, могла бы рассматриваться прокуратурой, в то время как устная история, обвиняющая других – нет. Айвору Беллу лучше всего было придерживаться принципа, за который Адамс упорно цеплялся с юных лет: «Ничего не говори». Это могло бы спасти его.

* * *

Кого следовало бы привлечь к ответственности за разглашение истории о насилии? Этот вопрос беспокоил всю Северную Ирландию. «Мой клиент имеет равные с другими права перед законом», – сказал Питер Корриган об Айворе Белле. Корриган задался вопросом: а не должны ли предстать перед тем же самым судом британские солдаты, стрелявшие в безоружных людей в Кровавое воскресенье? «Почему к двум сторонам конфликта такое разное отношение?» – поинтересовался он. Поскольку никогда не существовало никакого отработанного механизма, позволявшего иметь дело с прошлым, официальный подход к преступлениям, совершенным несколько десятилетий назад, был исключительно ситуативным и произвольным, в итоге недовольными оставались все. То и дело случались запросы на доследование и установление истины, в том числе со стороны правительства. Прошлое было значительной частью работы уголовной юстиции. Каждый день белфастские газеты печатали репортажи об очередном пересмотренном старом деле. Полицейская служба Северной Ирландии имела особое подразделение «наследие прошлого», которое занималось исключительно расследованиями преступлений, связанных со Смутой. В журнале записей числилась почти тысяча дел.

Даже если предположить, что полиция руководствовалась добрыми намерениями (а, как правило, этого не было), не существовало способа осуществить такое расследование, избежав обвинений в предвзятости. Власти располагали ограниченными ресурсами, бюджеты то и дело урезались. Полиция должна была и в настоящее время поддерживать порядок в Северной Ирландии. Детективам из отделения «наследия прошлого» временами казалось, что они проживают сценарий из фильма «Сумеречная зона» (Twilight Zone): в реальной жизни, вне работы – у тебя 2018 год, а на работе у тебя всегда 1973-й, или 1989-й, или еще какой-нибудь кровавый период давнего прошлого. Главой команды был полицейский-католик по имени Марк Гамильтон, сын одного из офицеров-католиков из старого Корпуса королевских констеблей. К тому времени как Гамильтон начал в 1994 году работать в этом департаменте, мирный процесс уже шел полным ходом. Он коп «времен прекращения огня», как он сам любил говорить. Он просто хотел быть обычным офицером полиции, не желая тратить свою карьеру на разбирательство с ушедшей в прошлое Смутой.

Иногда Гамильтон посещал публичные слушания по поводу то одной, то другой давней кровавой бойни и, будучи представителем полиции, частенько исполнял роль мальчика для битья. Горюющие семьи говорили о своем отчаянии, о том, как десятилетиями страдали, не находя ответа. Они не доверяли властям, полагая, что для этого нет оснований. Иногда они начинали выкрикивать оскорбления в его адрес. Обычно Гамильтон просто слушал. Это было частью его работы, и он испытывал огромное сочувствие к жертвам, чьи жизни разрушила война. Но порой он протестовал: «Во время совершения этого преступления я был ребенком. Я лежал в пеленках, – говорил он. – Я вам не враг».

Иногда исторические расследования были столь обширны и столь щекотливы, что они требовали совместной работы всех сотрудников департамента. В 2016 году началось новое расследование по делу Стейкнайфа. Возглавляемое Джоном Бутчером, главным констеблем Бедфордшира в Англии, оно потребовало усилий 50 детективов в течение пяти лет, а его бюджет превысил 30 млн фунтов. Бутчер признавал: «Правду непросто отыскать и из-за давности, и из-за самого характера этих преступлений».

Была причина считать, что ни Фредди Скаппатиччи, ни его британских хозяев никогда не привлекут за дюжины преступлений, которые они, по-видимому, совершали в сговоре. Скаппатиччи все еще скрывался, предположительно проживая под вымышленным именем в рамках программы по защите свидетелей, организованной тем самым правительством, которое сейчас начало против него расследование. Однако в январе 2018 года британская полиция нашла его. «Арестован 72-летний мужчина, – отчитался Бутчер, тщательно подбирая слова. – Сейчас он находится в тюрьме, местонахождение которой не объявляется». После допросов, длившихся в течение нескольких дней, Скаппатиччи освободили без предъявления обвинения. Вряд ли британские власти когда-либо раскроют тайны Скаппатиччи, потому что сделать это – значит признать, что в деле замешано британское государство.

Кроме того, Скаппатиччи был опасным человеком для прокурорского преследования: он знал о том, в какой степени мясники из «расстрельной команды» действовали с согласия или хотя бы при попустительстве правительства ее королевского величества. Для государства было крайне рискованно ставить Скаппатиччи в такое положение, оказавшись в котором, он был бы вынужден начать говорить. Как и его бывшие товарищи в ИРА, Скаппатиччи пользовался все тем же иммунитетом. Он слишком много знал о слишком многих людях. Возможно, у него где-то в сейфе было припрятано тайное досье, которое должно было бы появиться, если бы что-нибудь произошло с ним. Когда весной 2017 года умер его отец, в Белфасте ходили слухи, что Фредди тайно проскользнул в город, чтобы присутствовать на похоронах. Процессию возглавлял семейный фургон «Мороженое». Отличная возможность для ИРА свести счеты со стукачом. Но если он и был на похоронах, то никто его не тронул.

Если Скаппатиччи нельзя было преследовать за уголовные преступления, то ему можно было предъявить иск. В вакууме ответственности, созданном системой уголовного правосудия, частные адвокаты подписывали договоры с клиентами и вели гражданские дела. Семьи многочисленных жертв открыли судебные дела против Скаппатиччи. Люди в капюшонах, которых пытали во время интернирования, также начали легальные действия против своих бывших мучителей. В 2015 году в суд вызвали гуру контрразведки генерала Фрэнка Китсона. Теперь он уже был стариком, давно вышедшим на пенсию. В 2002 году он появился на мгновенье, дабы дать показания о событиях Кровавого воскресенья, превознося десантников-парашютистов (хотя те расстреляли 13 безоружных граждан) как «очень хорошее» подразделение, которое «было готово приземлиться на пятачок размером со шляпу». Но в остальном он вел тихую жизнь. Позже он помогал своей жене леди Элизабет Китсон с вдохновенной книгой, которую та писала о передвижном цирке, которым она владела в юности.

Женщина по имени Мэри Хинен вызвала Китсона в суд. Ее мужа в 1973 году убили лоялисты. «Никому нет дела, – сказала она. – Нас бросили. Мы ничего не знаем». В судебном иске Хинен потребовала, чтобы Китсон, как создатель стратегии контрразведки в ранние годы Смуты, ответил за то, что «безрассудно вовлек государственных служащих в убийство». Обосновывая уместность предъявления такого иска старику, Хинен, которой уже было 88 лет, сказала, что Китсон «на год младше» ее самой.

«Маленький генерал» отрицал все обвинения, указывая, что к 1973 году он уже покинул Ирландию. Он утверждал, что был просто войсковым командиром, не определял политический курс и не виноват в жесткой британской стратегии времен Смуты. И, запинаясь, добавил: «Мы никогда не поощряли использование военизированных структур».

* * *

Когда полиция и прокуратура возбуждали дела против бывших британских солдат, их обвиняли в «охоте на ведьм», в преследовании молодых людей, которые просто выполняли свою работу в трудной ситуации. Что касается обвинений в предвзятости, то генеральный прокурор Барра МакГрори говорил, что нет никакого «нарушения равновесия в подходе» и что расследования террористических злодеяний встречаются куда чаще, чем дела, возбуждаемые против государства. Но разве сам этот факт не говорит о предвзятости? Можно ли сравнить количество расследований убийств, совершенных республиканцами, с теми, которые совершены лоялистами? Даст ли такое сопоставление что-то, кроме однозначного ответа? Люди в Северной Ирландии часто говорили об опасности «иерархии жертв». Степень нарушения закона определялась не только характером самого преступления, но и вероисповеданием жертвы и преступника. Следует ли к государству относиться более снисходительно, потому что с юридической точки зрения оно имеет монополию на легитимное использование силы? Или, напротив, к солдатам и полицейским должны предъявляться более высокие стандарты, чем к бойцам незаконных вооруженных формирований?

По словам одного ученого, «идеальной жертвой» в период Смуты оказывался тот, кто сам не принимал участия в столкновениях, то есть обычный гражданин. Для многих «идеальной жертвой» являлась Джин МакКонвилл: вдова, мать десяти детей. Для некоторых других она вообще была не жертвой, а «опосредованным» бойцом, который сам определяет собственную судьбу. Однако, даже если допустить, что МакКонвилл была осведомителем, все равно не существует такой моральной системы, которая оправдывала бы ее похищение и убийство. Может ли степень восприятия трагедии зависеть от положения человека в обществе? Французский антрополог Клод Леви-Стросс однажды заметил, что «для большинства представителей человеческого вида на протяжении десятков тысяч лет понятие гуманности, включающее каждое человеческое существо на Земле, не существовало вообще. Отнесение к определенной категории заканчивается на границе определенного племени или лингвистической группы, а иногда даже и на краю деревни». Говоря о Смуте, нужно вспомнить о таком явлении, как засыпание оппонента встречными вопросами. Стоит лишь произнести имя Джин МакКонвилл, как кто-то спросит: «А как насчет Кровавого воскресенья?» Вы ответите ему, вас снова спросят: «А как насчет Пэта Финьюкейна? А как насчет взрывов в Ла Мон? А как насчет резни в Боллимерфи? А как насчет города Эннискиллен? А как насчет бара МакГерка? А как насчет…? А как насчет…? А как насчет…?»

Когда выяснилось, что Полицейская служба Северной Ирландии ищет бостонские пленки, относящиеся к убийству Джин МакКонвилл, то некоторые обвинили эту организацию в предвзятости. Озлобленная кучка людей, оставшаяся от старого Корпуса королевских констеблей, воспринимает акт правосудия как последнюю возможность отомстить своему заклятому врагу – Джерри Адамсу. Если полиции интересны исторические преступления, то почему она не запрашивает интервью лоялистов? Лоялисты тоже совершили за время Смуты много убийств. Бостонский колледж в своем заявлении отмечал, что, «игнорируя записи членов UVF [Ольстерских добровольческих сил]», полиция поддерживает политически мотивированные обвинения. Реакция британского правительства на эту критику была такова: не отзывать ордер на выдачу республиканских интервью, но запросить и лоялистские пленки – тем более, что Бостонский колледж практически сам это и предложил.

Полиция добилась нового судебного требования – на выдачу пленок бывшего бойца Уинстона Черчилля Ри, некогда члена группы под названием «Коммандо Красной Руки»[106]. Ри, чье безобидное прозвище Уинки[107] вводило в заблуждение, не имел никакого отношения к Стивену Ри (а тем более к Уинстону Черчиллю). Он послал Бостонскому колледжу официальную форму, запрещающую выдавать его пленки. Но он не добился большего успеха, чем Молони и Мэкерз, и его записи передали полиции. Уинстону Ри в конечном итоге предъявили обвинение, в том числе и в сговоре на убийство двух католиков в 1991 году. Явившись в суд, чтобы опровергнуть эти обвинения, он въехал в зал на инвалидной коляске. Неуклюжий человек со щетиной и белесыми глазами. В своем заявлении Эд Молони осудил «циничную попытку Полицейской службы продемонстрировать беспристрастность в стремлении заполучить бостонские пленки». По мнению Молони, Уинки Ри был «сугубо символическим протестантом».

Энтони МакИнтайр тоже жестко раскритиковал попытку преследовать Ри. Как можно узнать правду о том, что происходило в период Смуты, – интересовался он, – если власти предъявили обвинение тому, кто имел мужество об этом рассказать? «Я бы назвал позицию Полицейской службы правдой преследования, а не настоящей правдой», – говорил он в интервью.

Полицейская служба хорошо понимала суть критики Мэкерза. Работники департамента внимательно следили за его публичными комментариями. Он был словоохотливым человеком: любил общаться с журналистами, а тем нравилось беседовать с ним. Придерживаясь идеи о необходимости говорить властям правду, он не держал язык за зубами, когда дело шло о вероломстве властей. Но Полицейская служба начала проявлять особый интерес к некоторым фразам, которые Мэкерз обронил в телевизионном интервью 2014 года. На вопрос о щекотливости и конфиденциальности Бостонского архива он ответил: «Не буду вдаваться в подробности, но я подвергался такому же риску, как и все остальные».

Мэкерз не просто собирал устные истории республиканцев как интервьюер. Он записал и собственную устную историю. В письме в Государственную прокурорскую службу детектив из Полицейской службы Северной Ирландии процитировал телеинтервью, заметив, что «он не только обсуждал свою собственную террористическую деятельность… но также препятствовал Полицейской службе в получении материалов. Значит, он боится, что подвергнется судебному преследованию, если следователи начнут работу с пленками».

В апреле 2016 года Мэкерз находился в своем доме в городе Дроэда, когда, открыв электронную почту, обнаружил там сообщение от адвоката из Бостона. В нем говорилось: «Я должен проинформировать вас, что Бостонский колледж получил прикрепленную к письму повестку о выдаче вашего интервью в рамках Белфастского проекта». Власти подозревали, что Мэкерз имеет отношение к целому ряду преступлений – от членства в военизированной организации и хранения самодельного огнестрельного оружия во время пребывания в тюрьме в 1978 году до причастности к операции по взрыву самодельной бомбы в Белфасте. Мэкерз пришел в ужас: вся устная история – это хроника его жизни в запрещенной организации. Его записи, как и записи других бывших бойцов, были полны историй о том, как он нарушал закон. Если правительственные чиновники набросятся на него (а он считал, что они так и сделают) и если по этим преступлениям не будет ограничений в преследовании, то государство спокойно выудит все, что нужно, из его устной истории и легко подтасует обвинения.

С точки зрения Мэкерза, наилучшим указанием на нечестные намерения правительства являлась продуманная база голословных обвинений против него. Если полиция действительно проверяла свои данные, то она бы знала, что Мэкерз не имеет отношения к указанному взрыву самодельной бомбы, потому что в тот момент он находился в полицейском участке. Трудно было поверить, что власти на самом деле начнут официально преследовать его, но вот проблемы они ему создадут. И Мэкерз, и его жена Кэрри в течение некоторого времени являлись безработными. У них были дети, которых нужно кормить, а они должны были провести многие годы, тратя все время на разбирательства с последствиями Белфастского проекта. Они продолжали бояться возмездия со стороны ИРА, а теперь им приходилось бороться с правительством, чьи усилия, по убеждению Мэкерза, определялись исключительно жаждой реванша – реванша за публичную критику Полицейской службы, а также мести за то, что он отказался сотрудничать с властями по вопросу с установлением личности Z. Он понял, что почти каждый день испытывает желание забыть об устной истории и никогда больше не думать о Белфастском проекте.

* * *

Между тем продолжались раскопки в сельской местности. В 2010 году нашли тело Питера Уилсона, молодого человека с проблемами в обучении, которого убила ИРА. Его останки были обнаружены на живописном пляже в графстве Антрим. На протяжении многих десятилетий, прошедших со дня исчезновения парня, его семья часто приходило на пляж, вот только не знала, что он здесь.

Скандал с бостонскими пленками был крайне неприятен для Независимой комиссии по обнаружению останков жертв. Ее представители чувствовали себя обязанными заверить публику в том, что, несмотря на фиаско Бостонского колледжа, любому, кто предоставит информацию об исчезнувших, комиссия гарантируют «полную конфиденциальность». Осенью 2014 года они получили сообщение о том, что останки Джо Лински находятся в определенном районе графства Мит. Группа под началом вышедшего в отставку детектива Джеффа Напфера приступила к работе. Они взяли с собой поисковую собаку и судебно-медицинского антрополога, а также использовали георадар, чтобы найти аномалии под поверхностью земли. В декабре сестра Лински Мария была настроена оптимистично. «Мы надеемся и молимся о том, чтобы нашли останки Джо и чтобы его можно было достойно похоронить», – сказала она. Работы продолжались многие месяцы, но тело так и не нашли.

Однажды следующим летом, примерно в полдень, послышался возглас: «Здесь что-то есть!» Экскаваторы прекратили работу, и люди, копаясь в грязи, начали аккуратно убирать землю совками. Показались кости. Напфер был очень взволнован, хотя это трудно было заметить: он, как всегда, держался спокойно. Такие моменты неизбежно были окрашены не только радостью, но и грустью. Кто-то позвонил Марии Лински, и она поехала к месту.

Вечером команда все еще работала, когда, примерно в половине девятого, со стороны могилы раздался внезапный крик. Люди обнаружили под костями еще кое-что – еще одни человеческие останки. И тут следователи поняли, что случилось. Здесь похоронили два тела – одно над другим. Все это время они искали Джо Лински. Но обнаружили тройных агентов, которых привезла на смерть Долорс Прайс: Шеймуса Райта и Кевина МакКи. Мария Лински была подавлена, но рада за семьи Райта и МакКи. Во время мессы по Шеймусу Райту его сестра Брейдж молилась о том, чтобы появилась хоть какая-то информация о Лински и тех жертвах, которых еще не нашли.

* * *

В 2016 году в Театре Аббатства в Дублине состоялась премьера новой пьесы под названием «Сайпрес-авеню», созданной драматургом из Западного Белфаста Дэвидом Айрлендом. Это была скабрезная комедия, насыщенная «черным юмором» – история белфастского лоялиста по имени Эрик Миллер. Его дочь недавно родила девочку, но Эрика охватила мания безумия: ему кажется, что малышка похожа на Джерри Адамса. Сначала он говорит об этом в шутку. Эрик спрашивает свою дочь, не является ли президент Шинн Фейн настоящим отцом ее ребенка. Оставшись один с маленькой девочкой, он берет большой маркер и рисует черную бороду на щеках ребенка. «Борода Джерри Адамса» – это часть и сущность личности Джерри Адамса, – говорит Эрик. – Она символизирует его революционный дух, его страсть к конституционным изменениям. И сейчас, поседев, она укрепляет его статус éminence grise[108], стареющего короля-философа.

Эрика играл Стефан Ри. С тех пор как умерла его бывшая жена, он постоянно работал в кино и в театре и все так же не говорил ничего существенного о жизни или наследстве Долорс Прайс. Однако сейчас он играл человека, который одержим Джерри Адамсом. Маниакальное состояние Эрика усиливается, ему кажется, что он видит перед собой Адамса, угрожающего его личности – личности как белфастского протестанта, так и лоялиста. Он приходит к мысли о том, что ребенок и есть Джерри Адамс. Столкнувшись в местном парке с лоялистским бойцом по имени Слим, Эрик доверительно сообщает ему: «Я думаю, что Адамс вселился в новорожденную и успешно проник в мой дом».

Слим, не сомневаясь ни секунды, отвечает:

– Да именно так он всегда и делает!

Пьеса казалась веселой и абсурдной, однако конец заставлял задуматься. Это ведь некое исследование психического расстройства, описание Северной Ирландии как страны, охваченной какой-то чудовищной патологией, которая состоит в невозможности освободиться от прошлого.

– Это уже прошлое, – говорит Эрик Слиму.

– Нет, это настоящее, – настаивает Слим.

– Да нет же… Это прошлое!

* * *

Летом 2017 года дети МакКонвилл снова собрались вместе по поводу смерти от рака одного из двух младших братьев – Билли. Незадолго до смерти Билл и несколько его братьев и сестер свидетельствовали о детском насилии в учреждениях Северной Ирландии. «Через некоторое время я стал – как бы это сказать? – стал похожим на робота; вы понимаете, что я имею в виду? Потому что меня поместили в специальное учреждение», – сказал он. Умирая от рака, Билли просил свою семью выполнить его последнюю волю: внести его в церковь вперед ногами. Это был его последний жест демонстративного неповиновения.

«Ты был таким сильным и храбрым… самым храбрым из всех, кого я знаю», – сказала дочь Билли на его похоронах. Когда Джин увели, ему было всего шесть лет. А умер он в 50. «Весь мир знает имя простой матери из Белфаста, которая любила своих детей и которую жестоким образом похитили, убили и тайно захоронили в декабре 1972 года», – произнес священник. Ее исчезновение стало «актом невероятной жестокости», которая «ввергла Билли и его братьев и сестер в кошмар длиною в жизнь».

Осталось неясным, исполнилось ли желание детей привлечь к ответственности виновных во всем происшедшем. Майкл и его братья и сестры посетили слушания по делу Айвора Белла. Они молча сидели в галерее для публики, и само их присутствие являлось своеобразным моральным свидетельством. Однако на заседании в декабре 2016 года адвокат, представляющий Белла, объявил, что тот не может далее участвовать в разбирательстве, потому что страдает сосудистой деменцией и не в состоянии «должным образом следить за ходом суда». Правительство объявило, что ему нужно проверить медицинскую карту Белла и показать его самого специалистам. Становилось все более и более маловероятным, что кого-то когда-то все же будут судить за совершенное убийство.

После того как прокуратура заявила, что не станет выдвигать обвинения против Джерри Адамса, Хелен проконсультировалась с лондонской адвокатской компанией, которая выиграла нашумевшее многомиллионное дело, открытое против четырех членов Подлинной ИРА из-за взрывов машин в городе Ома в 1998 году. Фирма заявила, что Хелен просила их исследовать возможности подачи гражданского иска против Адамса. «Семья МакКонвилл собирается идти до конца, – сказал Майкл. – Мы боремся за справедливость уже 40 лет и не собираемся останавливаться».

Глава 30

Неизвестные

Согласно переписи, примерно 33 миллиона американцев – около 10 % всего населения – имеют ирландские корни. И я один из них. Мои предки со стороны отца эмигрировали из Корка и Донегала в XIX веке. Я на самом деле больше австралиец, чем ирландец – моя мать из Мельбурна, – но я вырос в Бостоне, где ирландские американцы, которые никогда не были на своей исторической родине, все еще ощущают крепкую эмоциональную связь с этим местом. По моему ирландскому имени вы можете догадаться, что это касается и меня.

Однако, когда я рос, это было не так. Если юнионисты Ольстера казались «больше британцами, чем британцы», ирландские американцы иногда больше похожи на ирландцев, чем сами ирландцы, то мне кажется, что я не всегда был приверженцем лепестков клевера (символ Северной Ирландии), темного пива и сентиментального ощущения племенной солидарности. В Бостоне, где я рос, в 1980-х годах была атмосфера довольно серьезной поддержки ИРА, даже в отношении совершения организацией ужасных террористических актов. Я помню, как отец говорил мне, что в местном ирландском пабе, находившемся на той же улице, что и наш дом, один человек ходит от столика к столику с кружкой, полной денег, собирая средства «для парней». Над заведением повесили черный венок в знак смерти ИРА. Однако я никогда не испытывал особого интереса к конфликту в Северной Ирландии. Несмотря на свои корни, я читал о нем как об истории любой войны в другой стране.

Будучи журналистом, я никогда не писал о Смуте и не чувствовал особой необходимости делать это до января 2013 года, когда умерла Долорс Прайс, и я прочитал в газете «Нью-Йорк таймс» ее некролог. В статье ее биография была расцвечена яркими красками, а также упоминалась битва, которая все еще шла за секретный архив в Бостонском колледже. И меня как журналиста заинтересовали тема коллективного отрицания, нежелания признавать факты и все эти истории, которые члены сообщества рассказывали сами себе, чтобы справиться с последствиями трагических событий. Я был заинтригован самой мыслью о том, что архив с личными воспоминаниями бывших бойцов может быть так «огнеопасен»: что такого в этих историях прошлого, что они угрожают настоящему? В переплетении жизней Джин МакКонвилл, Долорс Прайс, Брендана Хьюза и Джерри Адамса я увидел возможность рассказать историю о том, как люди становились радикалами из-за своей бескомпромиссной преданности делу, и о том, как отдельные личности (и все общество в целом), пройдя через страшные вещи, начали задумываться о политическом насилии и, наконец, нашли время для осмысления произошедшего.

Осталось немало тайн, несмотря на то что я занимался расследованием и работал над этой книгой четыре года. Я пришел к выводу о том, что вся правда этой темной саги, возможно, никогда не будет известна, потому что горстка людей, все еще знающих истину, унесет ее с собой в могилу. И вот, заканчивая сей манускрипт, я сделал потрясающее открытие.

Когда Долорс Прайс, пытаясь облегчить душу, рассказывала Эду Молони о последних минутах жизни Джин МакКонвилл, она призналась, что вместе с еще двумя членами «Неизвестных» сопровождала МакКонвилл к только что вырытой могиле. Одним из двух ее коллег был Коротышка Пэт МакКлюр, глава группы «Неизвестные».

На протяжении долгого времени мне не удавалось узнать, что случилось с МакКлюром. Я знал, что он исчез в 1980-х. Я говорил с человеком, который видел МакКлюра сразу после печально известного взрыва в ресторане «Ла Мон» – ужасного инцидента в Белфасте в 1978 году, когда устройство, содержащее напалм, убило дюжину человек и нанесло тяжелые ранения еще 30. МакКлюра арестовали после взрыва и продержали неделю в полиции. Он был потрясен ситуацией, его тревожила та информация, которая появилась в этой связи о Провос. «Я выхожу из игры», – сказал МакКлюр этому человеку. Люди, знавшие МакКлюра в Белфасте, рассказывали мне, что он уехал из страны, обосновался в Канаде и в 1980-х годах умер.

В Канаде много МакКлюров, и, когда я попытался найти семью Пэта МакКлюра, мне не удалось этого сделать. И вот однажды я узнал от друга, почему у меня не получилось обнаружить семью Коротышки Пэта в Канаде. Он просто там и не жил. Покинув Белфаст вместе с женой и детьми сразу после взрыва в «Ла Мон», МакКлюр переехал в Соединенные Штаты. На самом деле они все это время обитали в Коннектикуте, а я жил недалеко от них – в Нью-Йорке.

МакКлюр умер в 1986 году. Перед смертью, в течение пяти лет, он работал охранником в Чеширском исправительном учреждении – строго охраняемой тюрьме. Когда я встретился с Хью Фини, товарищем сестер Прайс по «Неизвестным», который вместе с ними участвовал во взрывах в Лондоне и объявлении голодовки, он ужаснулся, узнав, что МакКлюр, человек, которого он уважал, мог так измениться и стать «вертухаем». Я ездил к вдове МакКлюра – Брайди – и к его детям, чтобы узнать, не захотят ли они поговорить со мной. Как бы то ни было, но Долорс Прайс рассказала о том, что вместе с МакКлюром стояла у могилы Джин МакКонвилл, и описала его участие в других печально известных операциях периода Смуты. Однако семья не проявила интереса к возможной беседе, и я вдруг понял, что, возможно, они и не знали, что их муж и отец, которого они горячо любили, был военным преступником. В некрологе МакКлюру говорилось, что он являлся прихожанином местной католической церкви. Интересно, исповедовался ли он накануне смерти.

В течение нескольких лет я время от времени ездил в Бронкс – встречался с Эдом Молони. В конце концов он поделился со мной неопубликованной записью одного из двух длинных интервью с Долорс Прайс. Документ состоял из 30 плотных листов, напечатанных через один интервал. Перед тем как доверить их мне, Молони сделал лишь одну, но важную редактуру: он убрал все, что могло бы помочь идентификации третьего палача у могилы МакКонвилл. Его поступок был понятен: Прайс и МакКлюр мертвы, а третий участник еще жив. За несколько десятилетий существования проекта с записью фактов Смуты Молони создал немало проблем для некоторого количества людей, а потому, возможно, не хотел больше этого делать.

Однако я смог собрать кое-какие сведения об этом таинственном лице. В какой-то момент за ужином в городе Дроэда Энтони МакИнтайр сказал мне, что Долорс Прайс никогда не говорила о судьбе Джин МакКонвилл в интервью для Бостонского колледжа, но «не под запись» она рассказала о том, как это было. Молони услышал ту же историю, что и Мэкерз, о трех людях из похоронной команды и неизвестной могиле. Как и Молони, Мэкерз говорил, что Коротышка Пэт МакКлюр был вместе с Прайс. Как и Молони, Мэкерз отказался назвать третьего человека. Он сказал только, что выстрел именного этого, третьего, и стал смертельным для Джин МакКонвилл. Он же дал мне и дальнейший ключ к разгадке. Мэкерз проговорился, что Джерри Адамс взял потом этого бойца к себе личным водителем.

Казалась, ситуация проясняется. Я не думал, что будет трудно вычислить всех тех, кто когда-то возил Адамса. Но затем Мэкерз сказал мне, что киллер никогда не соглашался на эту работу, а отклонил предложение Адамса. Провозившись некоторое время с этими запутанными фактами, я снова оказался там, откуда начал. В конце концов я пришел к выводу, что никогда не установлю личность настоящего убийцы. Он в буквальном смысле слова остался Неизвестным.

Когда Молони отдал мне письменную запись своего интервью с Прайс, я жадно набросился на документ и быстро прочитал его, а затем все время возвращался к нему, день за днем изучая одну часть за другой, выискивая детали, важные для событий, которые я описываю в этой книге. Перед тем как закончить ее, я решил перечитать все интервью с начала до конца на случай, если вдруг я упустил какие-то важные подробности. Прочитав 12 страниц документа, я натолкнулся на кое-что упущенное раньше и насторожился.

В интервью Молони спрашивает о должностях, которые Джерри Адамс занимал в различных бригадах и батальонах ИРА в начале 1970-х годов. И вдруг Прайс говорит: «На самом деле в этот момент он переехал в Белфаст, потому что просил мою сестру быть его водителем».

Она сказала это случайно, оговорилась, а Молони не стал расспрашивать и развивать эту тему. А затем она продолжила: «Знаешь, ему всегда был нужен водитель. А она отказалась из-за того, что работа такая скучная».

* * *

В рамках работы над книгой я не говорил с Мариан Прайс. Ее адвокат в Белфасте решительно пресек все мои попытки. Когда я связался с одной из ее дочерей, та вежливо потребовала никогда больше ее не беспокоить. В представлении общественности Долорс Прайс была так тесно связана с исчезновением Джин МакКонвилл, что мне никогда и в голову не приходило, что в убийстве могла быть замешана ее сестра.

Конечно, остается крошечный шанс, что это просто невероятное совпадение и что мозаика из собранных мною деталей не самом деле не имеет отношения к Мариан Прайс. Возможно, на протяжении многих лет были и другие люди, отклонившие предложение стать водителем Джерри Адамса. Представители самого Адамса (обращаться к ним не имело смысла) сказали мне, что любые предположения о том, что Адамс мог сделать такое предложение убийце МакКонвилл, «подобно многим другим заявлениям, связанным с этим делом, от начала до конца являются клеветой».

Важно заметить, что, пока Молони вымарывал имя стрелка из записи интервью, которое он дал мне, Полицейская служба Северной Ирландии тоже владела оригиналом записи, которую выдал Бостонский колледж, и вторая версия не редактировалась. Если Долорс Прайс называла свою сестру среди убийц Джин МакКонвилл, и полиция Белфаста знала об этом, то почему не предъявили обвинения Мариан Прайс?

Не было необходимости. Долорс Прайс говорила и о Джерри Адамсе, а устная история Брендана Хьюза совпадала с ее рассказом, однако Адамса за это никогда не судили. Итог правовых действий против Айвора Белла и Энтони МакИнтайра указывал на то, что если человек рассказывает в рамках Белфастского проекта о себе, то его информацию можно использовать в суде, но если он говорит о ком-то еще, то это просто слова, а не доказательства, принимаемые к рассмотрению.

Чем больше я думал об участии Мариан Прайс в убийстве МакКонвилл в качестве третьего члена «Неизвестных» и о том, что, возможно, именно ее выстрел лишил женщину жизни, тем более верным мне это казалось. Как бы то ни было, обе сестры являлись бойцами этой команды. Они обе подчинялись МакКлюру. И, как любила говорить Долорс, все делали вместе. Хотя Долорс осуждающе, в самых неприятных выражениях, говорила Эду Молони о Джин МакКонвилл и временами настаивала, что убийство было справедливым, возможно, она все же испытывала сомнения и хотела оправдать неким благовидным моральным предлогом не только свое собственное поведение у могилы, но и поведение своей сестры.

Весной 2018 года я прибыл в Белфаст в последний раз и поехал на поезде в Дроэду. Я сказал Мэкерзу и Кэрри, что мне нужно поговорить с ними о чем-то очень важном, и мы встретились вечером в ресторане на берегу реки Бойн. Когда за окном садилось солнце, я изложил свои соображения насчет того, что именно Мариан Прайс убила Джин МакКонвилл. Мэкерз заказал виски и смотрел в стакан, пока я говорил. Он признал, что упоминал при мне о предложении Джерри Адамса, но сказал, что никогда не подтвердит, была или нет Мариан тем стрелком. Кэрри напомнила мне, что, когда, они с Мэкерзом поженились, Мариан была у них свидетелем. Они указали на слабое здоровье Мариан и на то, что публикации таких голословных утверждений могут иметь серьезные последствия для ее взрослых детей. Но когда мы, закончив ужинать, расстались, никто из них не сказал мне, что я не прав.

Был еще один человек, с которым я хотел бы поговорить – тот, кого знала Долорс и кому она открылась перед смертью. Я объяснил, что хотел выяснить, и спросил, упоминала ли когда-нибудь Долорс о роли Мариан в убийстве МакКонвилл. Человек подтвердил мне, что о казни МакКонвилл Долорс говорила как «о деле, в котором сестры участвовали вместе».

И наконец я написал адвокату Мариан в Белфасте, сообщая ему, что я узнал и что собираюсь опубликовать, спросив при этом, не будет ли Мариан против. Мне не ответили.

* * *

В конце 2017 года Джерри Адамс объявил, что уходит с поста председателя Шинн Фейн и передает полномочия своему давнему заместителю в партии – Мэри Лу МакДональд. 48-летняя МакДональд начала профессионально работать в период Соглашения Великой пятницы, так что она не была связана с историей незаконных вооруженных формирований. Некоторые обозреватели интересовались, будет ли Адамс продолжать руководить всеми делами, но он сказал, что не имеет намерения играть роль «кукловода», а действительно хочет уйти на пенсию. Адамсу вот-вот исполнится 70. Он был еще бодр, но иногда слегка медлителен в движениях, а его голос, который всегда звучал громко и уверенно, уже не был столь грозным. Знаменитая борода стала снежно-белой. Прошлой весной Мартин МакГиннесс, давний товарищ Адамса в периоды как войны, так и мира, умер от редкого генетического заболевания. «МакГиннесс не был террористом, – подчеркнул Адамс под аплодисменты в своей речи на могиле МакГиннесса. – Он был борцом за свободу».

Конечно, как для своих сторонников, так и для своих хулителей, Адамс сам по себе представлял некую опасность. Согласно опросам, электорат Шинн Фейн не верил его заявлениям о том, что он никогда не был членом ИРА и, как часто говорили в Северной Ирландии, на нем все еще были «следы пороха». Но Адамс без своей тайны был бы ничем, и, приготовившись уйти из политики, он снова добился привлечения внимания к своей персоне. Он часто теперь играл роль подмигивающего знаменитого дедушки – иконы, но при этом доступного для народа вельможи. Этот образ достиг сюрреалистической кульминации в «Твиттере», где Адамс на своей популярной страничке любил размещать прилежные и скучные твиты о незначительных политических вопросах, сопровождая текст множеством фотографий кошек и хвалебными отзывами о пене для ванн, резиновых уточках и плюшевых мишках. («Я ведь очень люблю плюшевых мишек, – сообщил он BBC. – У меня большая коллекция плюшевых мишек».) Один ирландский писатель связывал эту особенность с «Чарльзом Мэнсоном, который показывал свою коллекцию чехлов на чайник», и временами казалось, что эти странные причуды являются формой расчетливого цинизма. Журналист из Западного Белфаста Малачи О’Доэрти предполагал в биографии Адамса, что лидер Шинн Фейн склонен «пропагандировать свою человечность».

Если говорить в целом, то в своих твитах Адамс предстает непростым человеком, с которым что только не случалось. В него стреляли и чуть не убили лоялистские киллеры, его бросало в тюрьму и пытало британское государство. Просто невероятно, как он выжил в вооруженном конфликте, сумев положить конец войне и создав весьма успешную политическую партию, которая являлась признанной силой не только в Северной Ирландии, но и в Республике. Историк Элвин Джексон утверждал, что для Адамса демократическая деятельность «была способом выплаты (иным образом невозвратного) политического капитала, накопленного бойцами».

В одной из бесед с Энтони МакИнтайром Брендан Хьюз высказал нечто подобное в форме метафоры. Представляя вооруженную борьбу чем-то вроде спуска на воду корабля, Хьюз так выразил свое мнение: «Сотни людей толкали судно. Оно застряло в песке, но стоило вытолкнуть корабль – он поплыл и оставил сотни людей на берегу. Вот как я это понимаю. Корабль отчалил, он плавает где-то там, в открытом море, красивый и роскошный, а бедные люди, которые спускали его на воду, остались сидеть в глине и грязи, в песке и дерьме».

С точки зрения эмоций трудно не симпатизировать Хьюзу. Но с политической точки зрения было бы недомыслием не симпатизировать Адамсу. Возможно, у него имелся социопатический инстинкт самосохранения, и есть нечто отталкивающее в том, что Адамс занял свое место на корабле, оставив на берегу своих старых товарищей вроде Хьюза. Но ведь в действительности «оставила Хьюза в забвении» сама история. Северная Ирландия достаточно страдала. Какие бы мотивы ни двигали Адамсом и какие бы махинации он ни совершал, чтобы оставаться у власти, он вывел ИРА из кровавого и бесконечного конфликта и привел к хрупкому, но продолжительному миру.

Даже после Соглашения Великой пятницы Адамс всегда утверждал, что никогда не оставлял исконные надежды республиканцев на воссоединение Ирландии; просто он пошел к этому другими путями. В продолжительной гонке можно было выиграть войну демографическими средствами. По некоторым оценкам, католики уже в 2021 году, вероятно, численно превзойдут протестантов в Северной Ирландии. Это не значит, что остров вот-вот проголосует за отделение от Британии. После финансового кризиса 2008 года и последовавшей за ним рецессии в Дублине некоторые опросы показывают, что большинство католиков на Севере предпочитают оставаться частью Соединенного Королевства. «Находящиеся за пределами нашего круга юнионисты могут доставить приятное времяпрепровождение тем, у кого есть на это энергия, – однажды заметил Адамс, – но едва ли стоит считать это политической стратегией».

Летом 2016 года британский народ незначительным большинством проголосовал за выход из Европейского союза. Только после проведенного референдума Британия полностью осознала трудности такого шага. С момента заключения Соглашения Великой пятницы граница между Северной Ирландией и Республикой является условной, то есть на самом деле ее нет. Солдаты и пограничные посты давно ушли в прошлое, множество людей и бесчисленные грузовики с товарами пересекают национальную границу то в одном, то в другом направлении. Северная Ирландия пользуется привилегией быть частью Соединенного Королевства и в то же время – частью Евросоюза. Однако Брекзит неизбежно осложнит эту разделенную целостность, и в зависимости от того, как именно он будет осуществлен, он, возможно, заставит Северную Ирландию сделать выбор.

Адамс подстраивается к такой возможности. «Те из нас, кто хочет Объединенной Ирландии, должны вести себя осторожно, чтобы потом нас не обвинили в том, что мы воспользовались Брекзитом, – заметил он. – Но я думаю, что концепция единства Ирландии, судя по общественным дебатам, сейчас значительно превалирует». Он объявил, что хотел бы в рамках пятилетнего периода провести новый референдум по вопросу о том, желает ли Северная Ирландия оставаться частью Соединенного Королевства.

Вот уж будет воистину «ирония судьбы», если неизбежным следствием референдума по Брекзиту станет объединение Ирландии, то есть будет получен тот результат, которого люди не могли достичь, пролив за три десятилетия море крови и отдав три с половиной тысячи жизней. Это в известном смысле заставляет задуматься о наследии Джерри Адамса. Будучи молодым человеком, он оправдывал применение политического насилия с одной оговоркой: «Если только я увижу, что мой народ действительно процветает, то тогда мои действия, как я думаю, будут оправданы».

Адамс, возможно, не доживет до объединения Ирландии, но, похоже, этот день неизбежен. Вопрос заключается в том, могло ли бы это случиться без насильственного вмешательства ИРА. Это не давало покоя Долорс Прайс и Брендану Хьюзу, но Адамс в последние годы, кажется, освободился от всяких мучительных воспоминаний. Когда в 2010 году журналист спросил его, если ли кровь на его руках, он ответил: «Нет. Я совершенно спокоен на этот счет. Абсолютно».

* * *

Современный дом на возвышенности, который Майкл МакКонвилл построил для своей семьи, стоит неподалеку от Белфаста, а перед ним – ярко-зеленая лужайка, окруженная деревянными сооружениями. Это маленькие домики, разделенные на сотни небольших «комнаток», в которых дюжины голубей курлычут, скребутся и топчутся лапками. Еще ребенком Майкл разыскивал голубей в руинах Белфаста времен войны, а теперь он вырос, держит множество птиц и тренирует их для голубиных гонок. «За весь период Смуты не было никаких стычек между протестантами и католиками, выращивающими голубей», – сказал он и осторожно взял одного питомца в руки. Тот нервно взглянул на него и начал крутить шеей так, что его грифельно-серое оперение сверкнуло лиловым и сине-зеленым, а затем внезапно расцвело радугой, как у павлина.

Голуби были одними из первых птиц, одомашненных человеком более пяти тысяч лет назад. Они моногамны и яростно защищают свое потомство. Голубь развивает выносливость так же, как это делает спортсмен: он способен каждый раз летать на все более дальние расстояния. Ирландские голубиные гонщики едут в Англию или Францию и выпускают своих птиц, а те летят домой через море в любую погоду, преодолевая сотни миль, чтобы вернуться к родным гнездам. Иногда, прилетев домой после долгой гонки, они теряют половину веса из-за большой физической нагрузки. Но стоит начать хорошо кормить их зернами и ухаживать за ними, как они быстро набирают силу и снова готовы к полету.

В дни соревнований Майкл выпускает своих птиц, и они исчезают за горизонтом. Затем они обязательно вернутся домой. Ему всегда нравилось это в голубях. Они странники. Но природный инстинкт ведет их назад, туда, где они родились.

Об источниках

В основе книги «Ничего не говори!» лежат четырехлетнее исследование, несколько путешествий в Северную Ирландию и интервью с более чем сотней человек. Но, как следует из самого названия книги, многие люди отказались говорить со мной, а некоторые начинали, а затем передумали. Может показаться странным, что события, которые произошли чуть ли не полвека назад, все еще вызывают такой страх и ужас. Однако я надеюсь, что эта книга прояснит то в белфастской истории, что еще остается живым и опасным.

Память – непрочная вещь, поэтому я везде, где возможно, сопоставлял личные воспоминания людей. Там, где их мнения резко расходились, я давал самую гибкую версию событий в основной части книги и ссылался на альтернативные мнения в примечаниях.

Это не историческая книга, это произведение документального повествования. Здесь нет вымышленных диалогов или деталей. Поскольку я хотел рассказать о конкретной истории, я не обращался к другим аспектам периода Смуты. В книге практически не говорится о лоялистском терроризме, дан лишь один пример. Если вам хочется спросить: «А как насчет…», то я советую вам прочитать одну из многих отличных книг, указанных в примечаниях; эти книги рассказывают о Смуте более широко или в них говорится о том, что именно вас интересует. Так как история Смуты мучительна и часто искажена сторонниками воевавших, некоторые эпизоды, описанные в этой книге, являются предметом споров и самых разных интерпретаций; мне не хотелось часто отступать от основной линии, а потому к дебатам можно обратиться опять-таки в примечаниях.

Кроме интервью книга также основана на широких архивных и архивного типа исследованиях, включая многие современные газетные источники, неопубликованные письма и электронную переписку, недавно рассекреченные правительственные документы, опубликованные и неопубликованные мемуары, современную пропаганду, голословные утверждения, предположения, запросы, отчеты коронеров, свидетельства очевидцев, дневники, архивные фильмы и фотографии, записи телефонных разговоров. Что касается изложенной истории семьи Прайс, то здесь я более всего опирался на два неопубликованных интервью с Долорс Прайс – одно, проведенное Тарой Кинан-Томпсон в 2003 году, а другое – Эдом Молони в 2010 году.

Хотя эта книга в основном базируется на моих собственных рукописях, она включает значительную часть материалов хроник времен Смуты, основными среди которых были записи Сюзан МакКи, Дэвида МакКиттрика, Эда Молони, Питера Тейлора, Марка Урбана, Мартина Диллона, Ричарда Инглига, Тима Пэта Кугана, Малачи О’Доэрти, Сьюзанн Брин, Элисон Моррис и Генри МакДоналда. В первых главах я также использовал потрясающие депеши Саймона Уинчестера и Макса Гастингса. Я долго работал с многими важными документальными фильмами, в особенности с «Исчезнувшими» (Disappeared, 1999 г.), «Исчезнувшими» (The Disappeared, 2013 г.) и фильмом Эда Молони «Долорс» (2018 г.).

Джерри Адамс часто дает интервью. Но, узнав о теме моего исследования, он отказался говорить со мной. Через своего представителя он послал мне заявление, в котором говорилось, что Проект устной истории Бостонского колледжа – это «крайне ущербная, дешевая попытка, служащая их собственным целям» и что Эд Молони и Энтони МакИнтайр – «известные противники руководства Шинн Фейн и мирной стратегии партии». В заключение Адамс отрицал, что давал приказ убить Джин МакКонвилл и что он когда-либо был членом ИРА.

Но обратной стороной отрицания чего-либо, что всем известно как правда, является постепенное обесценивание этого отрицания. При создании портрета Адамса я опирался на воспоминания многих людей, которые служили с ним в ИРА, на другие интервью, которые давал сам Адамс, и на его собственные биографические заметки.

Когда в 2014 году я приступил к проекту, Эд Молони дал мне полную, неотредактированную письменную запись интервью Брендана Хьюза для Бостонского колледжа, которое стало неоценимым источником. Но, кроме этой устной истории, никто из участников Бостонского проекта не дал мне интервью. Я никогда не имел доступа к устным историям Долорс Прайс, Айвора Белла или каких-либо других участников, упомянутых в книге, хотя мне удалось реконструировать некоторые беседы из интервью Энтони МакИнтайра. Предполагалось, что бостонские пленки будут лежать нетронутыми, как бутылки в винном погребе, до определенных будущих дат, когда участники проекта умрут и ученые начнут изучать то, что действительно происходило в период Смуты. Вместо этого пленки стали криминальными уликами – и политическим оружием. Их можно использовать для возбуждения дел по старым преступлениям. И сейчас ясно, что, видимо, они никогда не станут доступны для исследователей.

Несколько лет назад Бостонский колледж начал информировать людей, участвовавших в проекте, что они могут забрать свои интервью. Университет, пострадавший из-за собственного беспечного отношения к таким опасным материалам, решил переложить ответственность хранения пленок на другие плечи. И многие участники забрали интервью. Одним из низ был Рик О’Роу. Однажды он получил посылку из Бостонского колледжа, содержащую пленки и письменные записи бесед с Мэкерзом, сделанные десять лет назад. Сначала О’Роу не знал, что с ними делать. А затем ему пришла в голову мысль. Он принес диски и записи в кабинет в своем доме и разжег огонь в камине. Затем он открыл бутылочку доброго бордо и налил себе бокал вина. Огонь освещал фотографии в рамках, висевших на стенах – снимки старых друзей и товарищей времен Смуты. Многих уже нет. А еще здесь была копия заявления Патрика Пирса о провозглашении независимости Ирландии. И фотография Брендана Хьюза. О’Роу бросил свои свидетельства и документы в огонь. Он пил вино и смотрел, как они горят.

Выражение благодарности

Прежде всего я хотел бы выразить благодарность детям Джин МакКонвилл, которые говорили со мной. Это были трудные беседы. МакКонвиллы пережили невероятные страдания с большим достоинством. Я надеюсь, что сумел изложить историю того, что случилось с их семьей, настолько правдиво и понятно, насколько это возможно.

Я должен поблагодарить работников многих библиотек и архивов, особенно Линен Холл в Белфасте, Национальной библиотеки Ирландии в Дублине, Национального архива Соединенного Королевства в Кью, архива Черчилль-центра в Кембридже, Нью-Йоркской публичной библиотеки, Библиотеки Тайминент и архива Роберта Ф. Вагнера в Нью-Йоркском университете. Бесценным ресурсом был архив периода конфликта в сети интернет (CAIN) Ольстерского университета.

Эда Молони благодарю за огромное терпение в отношении его собственной истории и за обширные знания о периоде Смуты. Он также делился со мной важными материалами, которые собирал на протяжении десятилетий исследовательской работы, и я очень ценю тот коллегиальный дух, с которым он это делал.

Энтони МакИнтайр, Кэрри Туоми, Рики О’Роу и Хью Фини щедро подарили мне свое время и свои воспоминания. Очень помогли мне Сондра Пик из Травмацентра, Денис Годфри из Независимой комиссии по обнаружению останков жертв и Лиз Янг из Полицейской службы Северной Ирландии.

Я в долгу за гостеприимство, дружбу и поддержку в Белфасте перед Джерри и Шело Мориарти, Элисон Миллар и Полом Ховарду (и их сыном Сэмом), Робертом Хупером, Дарой МакИнтайром и моим добрым старым Стивом Уорби. С Оорлой Джордж мы встретились в Лос-Анджелесе, а затем еще раз – в Белфасте. Она все время делилась со мной наблюдениями относительно периода Смуты, которые каким-то образом приходили ей в голову с тех пор, как она узнала о книге. В Дублине обо мне заботились дорогие друзья Джон Лейси, Шон О’Нейлл и Клога Данн. Особая благодарность Адаму Голдмену из «Нью-Йорк таймс», который нашел Пэта МакКлюра. Тара Кинан-Томпсон милостиво поделилась со мной письменными записями интервью 2003 года с Долорс Прайс. Джеймс Кинчин-Уайт, опытный исследователь-архивист, особенно интересующийся периодом Смуты, открыл для меня несколько правительственных документов, цитируемых здесь.

Книги пишутся в одиночестве, но мне посчастливилось работать с целым рядом талантливых помощников. Некоторые помогали отыскивать те или иные свидетельства, другие выполняли работу, которая требовала многих лет, и все они участвовали в создании этой книги. Глубокая благодарность Руби Меллен, Линде Кинстер, Джулии Рикко, Кэти Уинбрандт, Колсону Лии, Джейку МакОли, Ричарду Любану и особенно Виктории Бил. Эмили Гоголак и Рут Маргалит занимались сверкой со статьей-оригиналом. Аккуратный и неутомимый Фергус МакИнтош сверял книгу. Не стоит и говорить, что любые оставшиеся ошибки целиком на моей совести.

В 2016–2017 гг. Я провел год как друг Эрика и Венди Шмидт в Фонде Новой Америки. Моя благодарность Шмидтам за поддержку этого проекта, а также Анне-Марии Слотер, Питеру Бергену, Константину Какэсу и Ависте Оубу за предоставленные возможности. Эта книга началась с желания написать книгу в апреле 2016 года, когда я провел несколько важных недель в Белладжио-центре Фонда Рокфеллера на озере Комо, где у меня было время и возможность начать писать слова на бумаге. Спасибо Клоди Джуч, Елене Онганиа и Пилар Палпциа за этот необычный опыт. Я крайне благодарен секциям книг в Новой Америке и Белладжио, а также в Нью-Йоркском институте человечества, и я крайне признателен моим друзьям в этих учреждениях за конструктивную критику.

Я с детства читаю «Нью-йоркер» (New Yorker), и я все еще слегка ошеломлен тем, что издание, которое я так люблю, стало для меня профессиональным домом. Моя благодарность Дэвиду Ремнику, Пэм МакКарти, Дороти Уикенден и Хенри Файндеру за все, что они делают для журнала, и за помощь мне в работе. Отдельная благодарность Даниелю Залевски, опытному редактору и верному другу, который делает намного лучше все, к чему прикасается. Я благодарен всем моим коллегам, но более всего Фабио Бертони, Андрю Маранцу, Тайлеру Фоггатту, Раффи Хачадуряну, Рейчел Авив, Дэвиду Гранну, Филиппу Гуревичу, Джорджу Паркеру, Шиле Колхаткар, Джонатану Блицеру и Шиобхану Бонакеру. Без Брюса Дайониза я, возможно, все бы еще сидел дома.

Билл Томас в Даублдей увидел многообещающую историю еще во время нашей первой беседы о ней и отредактировал произведение, используя острый глаз и твердую руку. Огромная благодарность Биллу и также марго Шикмантер, <353> Майклу Голдсмиту, Тодду Дотти, Даниэлю Новаку, Лейле Гордон, Уиллу Палмеру, Мари Масси и всем-всем в Даублдей. Я также очень благодарен Арабелле Пайк за то, что ободряла меня и направляла в написании книги, всем ее коллегам в Уильям Коллинз в Лондоне. Спасибо, как всегда, моему агенту – великолепной Тине Беннетт, а также Анне ДеРой, Трейси Фишер и Светлане Кац в WME. Теа Трафф с ее внимательным взглядом помогла мне найти фотографии. Я в долгу перед моим другом и коллегой, невероятно одаренным человеком – Филиппом Монтгомери, который сделал авторские фотографии, и Оливером Манди, который создал великолепную обложку.

По многим поводам благодарю Майкла Штендера-Аэрбаха, Сай Скискандарайа, Майкла Уахида Ханна, Сару Маргон, Дана Курц-Фелана, Эда Цезаря, Линка Каплана, Уильяма Чана, Алекса Гибнея, Джейсона Бернса, Дэвида Парка, Энди Колкера, Ната Лейви, Джин Строус, Мелани Рехак, Эрика Бэнкса, Майю Джазанофф, Саймона Карсвелла, Тревора Берни, Нуалу Каннингэм, Гидеона Льюис-Крауз и Меттью Тига.

Невозможно выразить мою благодарность родителям – Френку Кифу и Дженифер Радден. Они все еще читают каждое написанное мною слово. И когда я думаю о том, каким человеком (и каким родителем) я бы хотел быть, то я равняюсь на них. Особая благодарность Беатрис Радден Киф и Грегу де Соуза, а также Тристраму Раддену Кифу и Карлоте Мело. И обнимаю малыша Е.

Мне очень повезло с родней со стороны жены; я не написал бы эту книгу без их помощи.

Но моя самая большая благодарность прекрасной и умной Джустине – моей дочери. Прошло 20 лет с нашей первой встречи, и я не помню дня, когда бы не был счастлив делить с ней свою жизнь. (На самом деле она похожа на меня.) Что касается наших сыновей Люсьена и Феликса, то Люсьен только что сказал мне: «Напиши, что мы сделали всю основную работу». Не могу сказать, что они на самом деле ускорили выполнение проекта, но они каждый день поддерживали меня своими шутками, так что книга посвящена им.

Примечания

1

Эшер Мауриц – нидерландский художник-график, исследовавший особенности психологического восприятия сложных трехмерных объектов. – Прим. ред.

2

окрестности Белфаста. – Примеч. ред.

3

Куманн на мБан – ирландская республиканская женская организация, основанная 2 апреля 1914 года в Дублине. (Здесь и далее примечания переводчика, если не указано иное.)

4

Оранжевый орден – ирландская протестантская политическая организация; его членов называют оранжистами.

5

«Подмстерья» – организация ремесленников-протестантов, активно защищающая город Дерри от католиков.

6

Pigs (англ.) – свиньи.

7

То есть тех, кто незаконно вселился в дом.

8

I Run Away (англ.) – Я сбежал.

9

Брендан Биэн (1923–1964) – ирландский писатель и журналист, писал на ирландском и английском языках; происходил из семьи ярых ирландских республиканцев: отец был членом ИРА, а мать – известной активисткой республиканского движения, дядя Педар Керни написал музыку к ирландскому национальному гимну. Биэн – автор пьес, прозы и песен.

10

Provo (англ.) – бунтовщик, зачинщик беспорядков; sticky (англ.) – липучка; возможно, сюда вкладывался также смысл «приверженец прежних ценностей».

11

Шон МакСтивен (1928–2001) – ирландский националист, первый главнокомандующий Временной Ирландской республиканской армией.

12

Кокни – один из самых известных типов лондонского просторечия.

13

Бетнал-Грин – район в лондонском Ист-Энде, когда-то считался не самым благополучным, имел плохую репутацию, сейчас здесь много отелей, бутиков, клубов и т. д.

14

Mac the Knife (англ.) – Мак Нож.

15

Куфия – головной платок бедуина.

16

Патрисия Херст (род. в 1954 г.) – внучка Уильяма Херста, американского миллиардера и газетного магната, была жертвой похищения, а также террористкой, которую судили за ограбление банка. Впоследствии девушка заявила, что ее принудили стать членом террористической организации.

17

Crazy Prices (англ.) – сумасшедшие (невероятно низкие) цены; вообще «что-то невероятное».

18

Darky, Dark (англ.) – темный.

19

Джордж-Сити – административный центр округа Форд штата Канзас, США. Является одним из символов эпохи Дикого Запада, так называемая ковбойская столица мира.

20

Off net (англ.) – не работать на прием.

21

Военный крест – военная награда третьего уровня для офицеров Британской армии и армий стран содружества, дается за личные заслуги и проявление храбрости во время активных военных действий против врага на суше.

22

Джохор – султанат в Малайзии, малайзийский штат.

23

8 миль – 12,9 км.

24

Черная стража (Black Watch) – шотландские стрелки Британской армии.

25

12 миль – 19,3 км.

26

Термин Hooded Man (человек в капюшоне) использовался для обозначения бандитов и мятежников, скрывавших свои лица; исторически явно восходит к Робин Гуду.

27

Или группа по обнаружению и обезвреживанию взрывных устройств.

28

Доктор Стрейнджлав – герой фантастического триллера 1963 года «Доктор Стрейнджлав, или Как я научился не волноваться и полюбил атомную бомбу»; прикованный к инвалидной коляске бывший нацистский ученый; советник генерала Дж. Риппера, который послал эскадрилью бомбардировщиков с ядерным оружием бомбить СССР.

29

Белфаст-Лох, или Белфастский залив.

30

20 футов – 6,1 м.

31

700 ярдов – 640 м.

32

Оксфордшир – графство на юге Англии, столица и самый крупный город которого – Оксфорд.

33

Джеймс МакНейл Уистлер (1834–1903) – американский и английский художник, признанный мастер портрета, офорта и литографии; офицер ордена Почетного Легиона; учился в России и США, но большую часть жизни провел в Англии.

34

Уильям Уайтлоу (1918–1999) – британский государственный деятель, член Консервативной партии, член Тайного совета Великобритании, заместитель премьер-министра и министр внутренних дел Великобритании.

35

Beaky (англ.) – с клювом.

36

Юнион Джек – британский флаг, символ объединенной Британии.

37

50 ярдов – 45,7 м.

38

25 ярдов – 22,8 м.

39

«Хиллман Хантер» – британская марка автомобилей, производившихся компанией Hillman Motor Company, начиная с 1923 года.

40

«ВоксхоллВива» – британский легковой автомобиль.

41

100 фунтов – 45,3 кг.

42

Ройал-Корт – театр на Слоан-сквер в лондонском Вест-Энде.

43

200 фунтов – 91 кг.

44

50 ярдов – 45,7 м.

45

40 футов – 12,2 м.

46

20 футов – 6,1 м.

47

Angree – разгневанный, яростный (англ). – Примеч. ред.

48

Автомобиль «Триумф» выпускался британской компанией Triumph Motor, основанной в 1885 году Зигфридом Беттманом и Морисом Шульцем. Впоследствии компания была куплена концерном BMW; сейчас автомобили этой марки не производятся.

49

Уолтер Рэйли (1552–1618) – английский придворный, государственный деятель, поэт, писатель, философ, моряк и пират; рыцарство получил в 1585 году за нападения на испанский флот; после смерти королевы Елизаветы не поладил с новым королем – сыном казненной Марии Стюарт. Допустив ряд тактических ошибок, оказался в Тауэре по обвинению в государственной измене – заговоре, призванном возвести на престол кузину короля леди Анабеллу Стюарт. Ему вынесли смертный приговор, но общественность взбунтовалась, и сэр Рэйли был самым знаменитым узником башни Бошан, что в Тауэре, в течение 13 лет.

50

Роза Тюдоров – традиционная геральдическая эмблема Англии и Гэмпшира, первоначально появилась в гербе короля Генриха VII как символ объединения враждовавших династий Ланкастеров и Йорков. Роза имеет белую середину с желтым кругом в центре, пять красных лепестков и пять зеленых листьев-полосок между ними.

51

Victory – победа.

52

В оригинале Blow-Up; фильм 1966 года, снятый М. Антониони.

53

Лоренс Оливье (1907–1989) – британский продюсер и режиссер, один из известнейших актеров ХХ века.

54

Уильям Батлер Йейтс (1865–1939) – ирландский англоязычный поэт и драматург; лауреат Нобелевской премии по литературе 1923 года.

55

Теренс МакСвини (1879–1920) – ирландский поэт, драматург и политический деятель.

56

Суфражистки – женщины, активно выступавшие за предоставление им права голосовать. Кроме того, они боролись против дискриминации женщин в целом.

57

Имеется в виду знаменитая велогонка.

58

Картина голландского художника Я. Вермеера (1632–1675) носит название «Гитаристка» и, действительно, была украдена в 1974 году повстанцами ИРА, а позже возвращена.

59

Габриель Метсю (1629–1667) – голландский художник, признанный мастер портретной, жанровой и исторической живописи.

60

1 фунт – 0,45 кг.

61

Отсылка к детской игре в «гляделки».

62

Южный Арма – южное графство в Ирландии, славящееся снайперами ИРА; входит в состав провинции Ольстер.

63

20 миль – 32,1 км.

64

100 миль – 160,9 км.

65

250 акров – 101,1 гектара.

66

communications – средства связи (англ.). – Примеч. ред.

67

Шинн Фейн – в переводе с ирландского языка «мы сами»; название ряда организаций, ведущих свое происхождение от одноименной левой националистической партии, которая была создана Артуром Гриффитом в 1905 году.

68

Графство в Ирландии.

69

66 фунтов – 30 кг.

70

Известный тест на интеллект.

71

Театр Аббатства – национальный ирландский театр в Дублине; основан в 1904 году.

72

«Олд Вик» – театр в Лондоне; был построен в 1818 году и открыт как Кобург-театр, но в 1980 году Эмма Конс изменила его название на Королевский Виктория-холл; «Олд Вик» – также название театральной труппы.

73

Национальный театр – точнее: Королевский национальный театр; основан в 1963 году. Титул «королевский» был пожалован театру в 1988 году, но полное название используется редко.

74

Сюррей – графство в Англии.

75

Шеймас Дин (р. 1940) – ирландский поэт, писатель и критик; родился в Северной Ирландии, Дерри.

76

Шеймас Хини (1939–2013) – ирландский поэт, драматург и переводчик; в 1995 г. получил Нобелевскую премию по литературе.

77

Виктория-Паас театр был открыт в середине XIX века, но достроен только в 1910 году; здание примечательно выдвижной крышей. В основном здесь ставятся музыкальные спектакли и мюзиклы.

78

Орден Конгрегации Святейшего Искупителя – мужской монашеский орден, основанный святым Альфонсо Лигуории в 1732 году.

79

Ассоциация обороны Ольстера, или Борцы за свободу Ольстера – запрещенная протестантская военизированная группировка Северной Ирландии, основанная в сентябре 1971 года; считалась террористической, но в 2010 году заявила о разоружении.

80

200 ярдов – 182,8 м.

81

Ассамблея Северной Ирландии – одномандатный законодательный орган Северной Ирландии.

82

«Пластиковые пэдди» («игрушечные ирландцы») – прозвище ирландцев, которые не родились в Ирландии, но при этом судят о событиях в этой стране.

83

Оскар Уайльд (1854–1900) – знаменитый британский писатель, поэт и драматург ирландского происхождения (родился в Дублине).

84

«Энтертейнмент Уикли» (Entertainment Weekly или EW) – еженедельный американский журнал, рассказывает в основном о сериалах, мюзиклах и других культурных событиях.

85

Теобальд Вольф (или Уолф) Т о н (1763–1798) – ирландский политический деятель, основатель Общества объединенных ирландцев, один из лидеров восстания 1798 года. При крещении получил двойное имя в честь крестного отца.

86

Дэвид Тримбл (родился 15 октября 1944 г.) – североирландский политик.

87

Baloney (англ.) – выдумка, газетная утка.

88

В английском варианте аббревиатура GFA расшифровывается Хьюзом как Got Fuck All.

89

О прекращении голодовки. – Примеч. ред.

90

Лайам О’Флаэрти (1896–1984) – англо-ирландский писатель, один из представителей «кельтского возрождения».

91

Без кислорода.

92

По-английски Steak Knife – столовый нож.

93

1 ярд – 0,9 м.

94

An Problacht (ирланд.) – республика.

95

Dail Eireann (ирланд.) – Собрание Ирландии.

96

The American Civil Liberties Union (ACLU) – некоммерческая и неправительственная организация, цель которой – защищать частные права и свободы граждан, гарантированные каждому Конституцией США.

97

Стормонт – автономный парламент Северной Ирландии в 1920–1972 гг.; теперь это название пригорода Белфаста, где с 1932 года располагаются главные законодательные и исполнительные органы Северной Ирландии.

98

Стиг Ларссон (1954–2004) – шведский левый общественный деятель, журналист и писатель, известен трилогией «Миллениум» о детективе-журналисте и девушке-хакере.

99

Знаменитый английский сериал, погружающий зрителей в обстановку старой Англии 1912 года.

100

Beard (англ.) – борода.

101

Инфорсер – член преступной группировки, принуждающий к выполнению воли главаря банды или приводящий в исполнение приговоры; своеобразный контроллер.

102

Дублинская газета.

103

По-английски: Kill All Taigs.

104

По-английски: Kill All Huns.

105

«Юнион Джек» – название британского флага.

106

Комяандо Красной Руки (Red Hand Commando) – незаконное вооруженное формирование лоялистов, близкое к Ольстерским добровольческим силам; считается, что в ее рядах не было двойных агентов и шпионов ИРА.

107

Winkie (англ., сленг) – пенис, половой член.

108

Е́minence grise – серый кардинал.

Content

Патрик Радден Киф
Ничего не говори. Северная Ирландия: Смута, закулисье, «голоса из могил»

Пролог Хранилище

Книга 1 Они пойдут до конца

Глава 1 Похищение многодетной матери

Глава 2 Семейная традиция, или «Почему вы не дали сдачи?»

Глава 3 Беспорядки в Ольстере. Изгнанники

Глава 4 Раскол в ИРА. Подпольная армия. «Это было потрясающее время»

Глава 5 «Она – любовница британца»?

Глава 6 Подразделение D и легендарный командир Хьюз. «Я – солдат, а не политик»

Глава 7 Фрэнк Китсон мечтает о подвигах: специалист по подавлению мятежей

Глава 8 Попытка диалога ИРА с британцами. Стрельба в «Треснувшей чашке»

Глава 9 «Где все же Джин МакКонвилл?»

Глава 10 Двойные агенты: последняя карта разыграна

Книга 2 Человеческое жертвоприношение

Глава 11 «Закрыть Англию!»

Глава 12 «Великолепная десятка» не сдается. Объявление голодовки

Глава 13 Недетские игры «продавца игрушек»

Глава 14 Решающее оружие, или Кто моргнет первым

Глава 15 В неволе. Адамс о необходимости изменения стратегии

Глава 16 «Неужели я здесь потому, что хочу жечь и убивать людей?» Долорс о насилии

Глава 17 Стивен Ри и Долорс Прайс: много театра, куда меньше политики

Глава 18 Конверт, запачканный кровью

Глава 19 Голубые ленты

Книга 3 Пусть рассудят потомки

Глава 20 Секретный архив

Глава 21 «Больше не могудержать это в себе»

Глава 22 «За что мы убивали? И за что мы умирали?»

Глава 23 Судьба исчезнувших. Поиск останков

Глава 24 Хитросплетения лжи и предательства. «Он был двойным агентом на протяжении четверти века»

Глава 25 Последнее оружие. «Голоса из могил»

Глава 26 Таинственный радиоприемник, или Множество несостыковок

Глава 27 Пленки из Бостона

Глава 28 «Я очень сильно хотела поставить Адамса на место»

Глава 29 Это действительно прошлое?

Глава 30 Неизвестные

Об источниках

Выражение благодарности

Примечания